Лерони Роман Николаевич

Не говорите с луной

Роман Лерони

Не говорите с луной

— Теперь ты точно попал, лейтенант!

Маленький, какой–то неестественно круглый и лоснящийся майор стоял перед ним, заложив руки за спину и перекачивая довольство своего овального тела с носка на пятку и обратно. Он смотрел на лейтенанта с той торжествующей победой, какая только возможна, если смотреть снизу вверх. Так, наверное, смотрели лилипуты на пленённого Гулливера. Вот только старший лейтенант не был связан. В буквальном смысле. А торжество лилипута под помятыми майорскими погонами было самым натуральным. Не сказочным.

— Извините, товарищ майор, но старший лейтенант.

— Что?! — перекачивание майорского довольства прекратилось как раз на том моменте, когда центр тяжести был на пятках. И чтобы не упасть, майор сделал шаг назад. Получилось, что он отшатнулся. Неожиданно удачная мизансцена!

— Не понял, лейтенант! Ты по борзости своей что–то вякаешь, или по глупости идиотской?

— Никак нет, товарищ майор. По правде.

— Что?! — Колобок–майор взвился на носки своих замызганных ботинок. — Повтори, урод!

— По правде вякаю, товарищ майор. Я старший лейтенант. Могу присесть, чтобы Вы увидели мои погоны.

— Это ты мне, сучонок?!

Против ожидания, как и против известного сюжета с лилипутами и великаном, майор обладал весьма громким голосом. Его крик, не был писком или лепетом. Ор майора имел объём и силу. Он рокотом, металлическим эхом метался между казармой, будкой КПП и зданием штаба, привлекая внимание случайных прохожих из числа личного состава части.

— Простите, товарищ майор, но это Вам.

В эту фразу старший лейтенант вложил всю свою нерастраченную любовь к старшим чинам. Вышло весьма неплохо. Наверное, даже лучше, чем на первом свидании с девушкой. Переиграл малость. Но и продешевить не хотелось. Майор всё–таки.

С этого момента произошёл обвал майорского недовольства, усиленного децибелами превосходства по званию и, наверняка, по должности. Уши старшего лейтенанта заложило на десятой секунде, и взирая сверху, он видел под собой разверзающийся зев рта и вибрирование блестящих майорских щёк. Пару лет суворовского училища, годы в училище и полтора года «кадровой», позволяли некоторые связующие части речи майора, читать буквально по губам. Нецензурщина. Похабщина. У майора она была не оригинальной. Это расстроило старлея. Можно было хотя бы этим развлечься. А так придётся просто ждать. Пока же майор не проявлял никаких признаков усталости. Интересно, что вот такие майоры, «полканы» или «подполы», могли без бумажки шпарить любой разнос, но были не в состоянии и двух слов связать на торжествах или в письмах.

Старший лейтенант, не стесняясь, глубоко вздохнул и отдал своему телу команду «вольно».

Это самовольство не ускользнуло от внимания майора. Он продолжал орать, но в этот раз его глаза так выперли из орбит, что жиденькие реснички готовы были стрелами плюнуть в стороны от растянутых до блеска век, и рот уже не демонстрировал артикуляцию связанной речи, а хватал пустой воздух. Лицо майора потекло потом, изо рта полетела слюна. Скоро должна была наступить развязка. Всё когда–нибудь заканчивается, как хорошее, так и плохое.

Майор судорожно опирался безволосыми руками о воздух, словно хотел таким образом подняться до уровня глаз молодого офицера.

Старлей же смотрел вдаль, над и мимо майора, которого он видел впервые. Смотрел на далёкие горы, ломаной грядой выпирающие на горизонте. Он не любил горы, но смирился с ними, как и со своей судьбой, которая наверняка уже просыпалась там, в горах, сладко потягиваясь, как злобный горный тролль в предвкушении мстительного приключения.

Он всё видел. Тёмные, немилые горы, впереди уже надоевший майор–лилипут, позади воинскую часть, которую старший лейтенант Левченко никогда ранее не видел, но в которую прибыл несколько минут назад для прохождения дальнейшей службы — интересной и насыщенной, если всё так замечательно началось и сразу с целого майора. Ну, может, не целого, но круглого — точно.

Чёрт бы всё побрал! Мама, роди меня обратно, а перед этим выбери себе другого мужа. И исчезли бы этот майор, и эта часть, и этот мир, и эта, неумолимо засасывающая в неприятности, судьба–трясина.

«Ой, сынок–сынок, ждёт тебя дальняя дорога».

Все гадалки одинаковы в своей неправде, правдой накрывая её — свою профессиональную ложь. Где Марина нашла эту пожилую старуху–белоруску? Не иначе, как в вездесущих болотах Беларуси. И где теперь эта Марина, и где эта гадалка? На другой странице судьбы, уже переложенной в стопку для прочтённых листов, или прожитых, растраченных.

Неправа была гадалка. Очень не права, говоря «сынок–сынок». Надо было говорить, удваивая не обращение, а расстояние — «дальняя-дальняя», упоминая дорогу. И не права, и не правдива в остальном… Марина плакала потом всю дорогу: «Ой, тебя убьют! Я знаю, и она так сказала!» Она ревела, и висла на руке, и ему хотелось плакать, но только по другому случаю, или обстоятельству, уже утерянному, притом безвозвратно. Его воинскую часть выводили в Россию, домой. А ему, с такой фамилией, с такой судьбой не было места среди широкого берёзового простора. И белорусам он не нужен, и украинцам. Никому. Только армии, а она, как неродная тётка, снова толкает в глушь — с глаз долой!

Сразу после училища в знаменитый на пропащие офицерские души ЗабВО, Забайкальский военный округ, расшифровываемый злыми, но точными языками не иначе, как «Забудь Вернуться Обратно». Год среди пологих и бесконечных сопок Бурятии. Среди плоских, как доски, лиц аборигенов, да тупой безнадёжности забытых родиной офицеров, завидовавших «срочникам», которым светило лишь пару лет этой Тмутаракани. И вдруг неожиданная замена.

— Эй, как тебя там, лейтенант?

Пропитое лицо командира полка самоотверженно пялится на подчинённого, но пористая память, выражаясь математически, не хочет возвращать требуемое значение с именем офицера на язык комполка. Он в погружении. То есть пьян. Как всегда. Горько и «по–чёрному». От него несёт мочой и застарелым калом. Говорят, что он живёт прямо здесь, в своём кабинете. И, похоже, что нужду справляет тут же, а может это несёт от близкой солдатской столовой, или выгребной ямы, которую не чистили очень давно.

— Левченко, товарищ командир. Лейтенант Левченко.

Компол вытягивает губы на небритом и немытом лице, словно хочет таким образом продавить, пробить невидимый купол безвыходности, накрывший вместе с алкоголизмом его разум. Лейтенант смотрит на подполковника и, вдруг, понимает, что командира на долго не хватит. Отравится водкой. Насмерть. Года не протянет. Вместе с этим он понимает, что через лет пять–семь и ему «светит» беспробудная ночь пьяной стремительной карьеры и глупой, неосознанной, пропитой смерти на должности командира этого, забытого всеми армейскими богами, полка. Он ужасается этой мысли, столь яркой, столь естественной и столь же неотвратимой.

— Пить будешь?

Та же немилосердная неотвратимость в сути вопроса. Отказываться нельзя. Не болен, не идиот, службу знаешь — значит пить надо. Откажешься от командирской щедрости, растворишься в спирту на дальних высылках почти заброшенного полигона, бессменным дежурным и раньше судьбоносного срока.

На столе два стакана, ловко и быстро налитые «беглым» разливом из запылённой бутылки. Батя хлещет чистую водку или спиртягу. Это привилегия старших чинов. Остальные глотают терпкий бурятский самогон или чёрт знает что ещё…

После пахнущего резиной авиационного спирта «Столичная» имеет вкус. Она ароматна, сладка и пьётся без желудочных судорог. Полный стакан уходит в нутро, приятно его согревая, лаская.

Командир, пошарив где–то под своим столом, достаёт из заскорузлого бумажного шороха горсть ломанного овсяного печенья. Медленно расправляя грязные пальцы, высыпает шершавые осколки на стол.

— Закуси, лейтенант.

Нет, это не похоже на отеческую заботу. Отец бы отвесил щедрую на мудрость оплеуху, увидев с какой невозмутимостью, сын впитал в себя стакан водяры. Этот же размяк на благодушие от очередной дозы алкоголя.

Печенье отвратительное. Лейтенант об этом знает, так как получил на паёк четыре такие коробки. Оно просрочено и горчит. Потом будут понос и температура. Вместо этого он достаёт зелёную пачку сигарет с бумажным фильтром «Новость». Тоже из недельного довольствия, пайка. Командир долго складывает щепотью три пальца на руке, затем медленно, как стыковочный блок шаттла, тянет её в сторону лейтенанта через стол. Он просит сигарету. Закуривает и, выдыхая дым, протяжно и долго мычит. Его глаза закрыты. Лицо обволакивает кислый дым. В этом мычании тянется невыносимая мука какой–то боли.

Лейтенант тоже закуривает и морщится. Кислота дыма неприятна, но всё–таки не так противна и опасна, как овсяное печенье на столе. Водка самое вкусное событие за всё это время.

Командир в угарном дурмане, наверное, тоже приходит к такому выводу, сгребает стаканы и вновь разливает водку, а пустую бутылку сталкивает со стола локтём. Она не разбивается, а гулко катится где–то внизу и звякает о такие же пустые ёмкости. В кабинете уже не так сильно воняет дерьмом.

Второй стакан лейтенант пьёт смакуя, маленькими глотками. Пьёт и думает, что неплохо бы сейчас на войну, чтобы обрести утерянную значимость себя, как офицера. Воевать по–настоящему, зло и отвязно веря, что ты нужен Родине, а не добрить залежавшуюся душу и потерянные мечты вот этим вкусным пойлом.

Выпив, он замечает, что командир свой стакан не пил, держал в качающейся руке, и наблюдал за подчинённым, одним глазом, внимательно и брезгливо.

— Пошло? — наконец, спросил он и рывком хлопнул в рот свой стакан. Немного промахнулся. Часть водки расплескалась по лицу, попала в глаза. Командир полка зарычал, оттянул ворот кителя и стал тереть ним по лицу.

— А, …ть, злая, сука, если не в рот её …ть! Триплексы пробила, …ть!

Ещё жмурясь и кряхтя, он снова шарит рукой под столом, шелестит бумагами, скребёт нестрижеными ногтями, затем достаёт ещё одну бутылочку «Столичной», тут же зубами срывая с горла «бескозырку».

— По третей, летёха. Не чокаясь.

Компол афганец. С орденами. Но поставленная задача выглядит нелепой, так как не чокались и первые два стакана. Лейтенанту уже всё равно. Ему хорошо и он улыбается.

Выпили снова, закурили.

— Ты мне танки сделал?

Командир наконец–то вспомнил… Не имя, а то, как ставил перед новоприбывшим лейтенантом задачу «поставить на ход» вышедшую из строя технику. Знал, кого просить. Молодого, рьяного до службы, ещё не обрушенного бесперспективностью и отчаянием, верящего в светлое будущее и справедливое начальство, офицера. Танки были восстановлены за четыре месяца, в режиме постоянных скандалов с нищими рембатами, в дурмане беспрестанных магарычей, выскуливания запчастей, а порой и отчаянного воровства.

— Сделал, командир.

— Во–от! — поднял вверх палец комполка. — Ты толковый офицер. Поэтому ты идёшь на. й отсюда.

Левченко встал, удивляясь, что после трёх стаканов ноги его слушаются и не шатает. Или привык пить, или пойло качественное. За этими мыслями он решил не обращать внимание на уязвлённое самолюбие, когда его послали на «три буквы». Укол был тупым. Так себе — едва чувствительный тычок.

— Разрешите идти?

— Пиз…й на …й!

Разворот через левое плечо, три чеканных шага, снова не без удивления на твёрдость и покорность ног, и затем к дверям. Спиной к командиру, улыбаясь самому себе, на ходу радуясь, что повезло: хорошей водочки покушал, а там можно и на «три буквы», и дальше.

— Стоять! Кругом!

Рефлекс развернул тело, вытянул его в «смирно».

— Эй, лейтенант, ну тебя на. й, как тебя там?

— Лейтенант Левченко, товарищ командир.

— Ко мне, лейтенант! На …й ты выпендриваешься?

— Никак нет, товарищ командир. Старший офицер брезгливо поморщился, словно его мутило. Снова грязная рука командира шарит под столом. Одна за другой на стол выставляются пять бутылок «столичной». Затем неожиданно выбрасываются связанные бинтом погоны.

— Это тебе за танки, сынок…

Нечувствительная, бессознательная рука лейтенанта сгребает погоны в руку. Три звезды. Вслед за осознанием значимости события звучат слова подполковника:

— Я твой командир, и я тебя сделал. Откручивай, Александр Николаевич…

От того, что командир назвал его по имени–отчеству, Левченко вздрагивает. Что это такое: проблеск сознания? Вспышка угасающей памяти? Или он попросту отвык, почти за год, к тому, что его не называют по ИО?

Почему–то хочется достать из кармана давно написанный рапорт о том, что он уже несколько месяцев исполняет обязанности командира роты, а тот, который должен был это делать, однажды, во время очередной офицерской попойки, просто сгрёб за ворот пьяного лейтенанта и, обдавая горячим перегарным духом, прошептал с яростью: «Всё, валю на хрен отсюда!» На следующий день он не явился на построение, и на все последующие. Пропал. Пропал и командир батальона. Собрали скудные пожитки и уехали, как студенты с надоевшей «картошки».

Вместо этого пальцы выжимают усики на звёздочках и выдавливают их из погон на ладонь. Командир протягивает свою немытую ладонь, и звёздочки, зелёные, полевые, скатываются на неё и становятся почти невидимы на грязной коже. Маскируются. Комполка уже откусил «бескозырку» на одной из бутылок. Осторожно, словно дохлых мух за лапки, он одну за другой бросает звёзды в пустой стакан, затем заливает их водкой. Водка ложится на стакан «горочкой», не пролито ни капли. Так и выпить надо: не уронив и не оставив ни одной капли. Неосознанно лейтенант облизывается. То ли подарку судьбы — за год службы стать старлеем, то ли потому, что просто хочется хорошей водки.

Она обжигает рот, он на пару секунд немеет, и старший лейтенант слегка паникует от мысли, что не чувствует во рту свои «обмытые» звёзды. Вдруг, глотнул по случайности и нетрезвости. Он прижимает язык к нёбу, сильно, с остервенением елозит ним. К водочному вкусу тотчас добавляется вкус крови и слабая боль. Раскрыв рот, он высыпает звёзды на ладонь. Они в слюне и красноватых жилках.

— Злой ты, лейтенант, — почему–то говорит командир и придвигает к молодому офицеру остальные четыре нераспечатанные бутылки с водкой. К бутылкам выбрасывает на стол два блока с сигаретами «Космос».

— Забирай и вали на хрен! Если с кем будешь ещё «мыть звёзды» — увижу, пойдёшь под трибунал. Под суд отдам, …ть! За пьянку, …ть! Ты меня понял, тоннеля? За всё ответишь, сука!

В это «всё» вложен такой ёмкий смысл, что нет желания сомневаться в действительности угрозы.

— Дтак дкочна, — отвечает старлей, понимая, что уже не может нормально говорить. Опьянение растворило речь.

— Всё, офицер, ну тебя на …й, как тебя там… Отслужил ты у меня. Есть приказ. Едешь, б…ть на Большую землю. Замена, е…ть–копать!

Иди к начальнику штаба. У него все бумаги. Два часа тебе на сборы, и я тебя больше не вижу, мудак! Никому ни слова. Никому ни капли. Ты понял?

Ответить по уставу не получается. Немота, словно липким тестом, склеила губы. Вместо этого лейтенант по–дурацки щёлкает каблуками.

— Ты ах…ел, мать твою …ть! Цирк мне тут топчешь, гондон! Я тебя живьём на х. й посажу, выбл…ок!

Под аккомпанемент этой тирады старлей распихивает по карманам и рукавам комбеза водку и сигареты. Он смотрит на часы над головой командира. Начало одиннадцатого ночи. Транспорта в такое время на Читу или Даурию не найти и не встретить, но он всё равно не будет оставаться, а уйдёт тотчас, пешком, ни с кем не прощаясь. Просто уйдёт в ночь. Вполне возможно, что новым местом назначения может оказаться какой–нибудь таёжный ломоть под Уссурийском или шмат сырой тундры под Ленском. Но это уже не важно.

Под часами отрывной календарь. Чёрные циферки безучастно свидетельствуют, что заканчивается 1992 год.

В кабинете начштаба из–под стола видны ноги в тёплых, подбитых овчиной сапогах. Короткий пинок по ним не приносит никакого результата. Офицер мертвецки пьян и валяется на полу. На столе лежит конверт, подписанный ФИО старшего лейтенанта. Запустив в него руку, офицер извлекает стопку бумаг, среди которых находит деньги и воинское требование, где указан пункт назначения. «Бобруйск. БССР». Денег мало, но большего никто не даст, и, более того, можно быть уверенным, что начфин не потребует подписи в расходной ведомости, хотя подпись там наверняка уже стоит, как и за каждое, ранее полученное жалованье. Спасибо уже за то, что не надо мучиться, сдавая должность. Спасибо и прощайте.

Через час на трассе его подбирает пустая «теплушка». Она едет в Читу. Одну бутылку он даёт водителю, добавив пару пачек дефицитных сигарет, остальное выпивает сам. Потом выныривает время от времени из липкого и тяжёлого алкогольного дурмана, чтобы блевать в форточку на мелькающую рядом обочину. Утром ему хорошо, не смотря на то, что терзают жажда и головная боль.

Белоруссия легла мягкой повязкой на раненую отчаянием душу. После раскалённых пустынь Узбекистана, острых гор, после лысых ветреных сопок Забайкалья, лесистый простор Беларуси, с её аккуратно вычерченными городами да пряными хуторками, приятно напитывал сознание. Женская приветность согревала сердце, и хлипкая европейская зима была не в состоянии лишить молодого человека этой благодати. Теперь эта повязка слетела, содранная лишениями дальней дороги, да навалившейся отчаянной несуразицей новых обстоятельств.

Круглый майор уже начал уставать. Он перестал качаться на каблуках и подпрыгивать в своих стараниях быть убедительным. Старший лейтенант, как и прежде, его не слушал, про себя досадуя, что ему не удалось надышаться белорусской весной. Здесь же она была жиденькой, вжатой меж гор, выдавленной на редкую, забитую среди камней, растительность. Была середина марта, но листва уже набиралась сока, шелестела на сильном ветру, перемешивая пыль. К столь ранней весне лейтенант был более привычен. Цветущие абрикосовые сады в феврале он хорошо помнил из своих лет учёбы в Узбекистане. А о том, как переступал через размокшие сугробы на майские праздники в Забайкалье, вспоминал не без содрогания. Он тяжело вздохнул. Слишком много географии на такую короткую жизнь. Не приходился ли он родственником Миклухо — Маклаю? Узнай он об этом — не удивился б.

Из уединённых размышлений его вывела тишина. Майор стоял напротив, сверля его пытливым взглядом. Левченко укорил себя за оплошность, что слишком увлёкся сетованием на горькую судьбу, пропустив какой–то вопрос офицера.

— И долго мне ждать, лейтенант?

— Виноват, товарищ майор. Задумался.

— Задумался?! О чём?

— О выводах, товарищ майор.

Это был штамп. Старый добрый штамп, обычно успокаивающий всех желающих «построить» зазевавшуюся жертву.

— Интересно–интересно, — пробубнил майор. — Выводы, значит, делаешь?

— Так точно!

— Правильные?

— Так точно, товарищ майор.

— И откуда к нам такой думающий прибыл?

Новых размышлений о незавидной собственной судьбе у старшего лейтенанта уже не было, чтобы отвлечься во время следующего майорского «разгона», поэтому благоразумно решил более не умничать. Себе дороже.

Он назвал прежнее место службы.

— А–а–а! — не без злорадства протянул майор. — Из тёплых краёв, значит… И за что тебя так?

— Не русский. — Что же ещё можно было сказать?

— Еврей?

Сложно было ответить на этот вопрос. Во–первых, он никогда не видел в армии евреев, хотя провёл в ней едва ли не всю жизнь, начиная с младенческого возраста, родившись в семье военнослужащего. Вовторых же, вряд ли какой еврей был бы, окажись по нелепой неосмотрительности в армии, дважды дураком, чтобы позволить упечь себя в такую даль, как этот гарнизон, находящийся если не на краю земли, так на краю когда–то необъятной страны мира.

— Нет, товарищ майор. Советский я…

Глаза старшего офицера потеплели.

— У нас все такие, — сказал он, и в его голосе более не было прежнего недовольства. — Сложно, но служим. — И зачем–то с ударением добавил: — Родине!..

Он взял молодого офицера за локоть и повёл за собой в открытые ворота части.

— Сначала представься дежурному. Я тебя возле плаца подожду. Проведу в штаб. Тут недалеко, ну, чтобы не блудил. Вдруг, передумаешь. Были и такие.

Вряд ли он говорил серьёзно. Куда было бежать? Бежать — это раз и в сторону, сто метров, пусть пять километров, но не тысячи. Да, и куда бежать, если тебя нигде не ждут? Ждали тут. Лучше быть там, где нужен, чем натирать бока, пытаясь устроиться там, где всем на тебя плевать.

— Татаров! — громко позвал майор.

Из здания КПП тут же выскочил капитан. Он был одет в форму, теперь уже устаревшего, советского образца. Китель, галифе, сапоги до колен и фуражка. И на всём этом играли нескромным золотом советские звёзды. На форме майора ни кокарды, ни петлиц не было. Только погоны.

— Не Татаров, а Саттаров, — недовольно пробурчал капитан. — Саттаров. Пора бы уже запомнить, Иван Денисыч.

— Так татарин же! — возразил майор. — Или вот, как лейтенант — советским будешь?

— Когда надо будет — буду советским, — пресно выдал капитан, поправляя на плече красную повязку с надписью «ДЕЖУРНЫЙ по части». — Чего звали? Политинформацию прослушать?

— Хамоватый ты, Саттаров, — покачал головой майор.

— Мы татары такие.

— Явно тебе в «дежурных» сидеть нравится, — нахмурился майор.

— Ну, да! Посидишь здесь с вами — как же! Поседеешь скорее.

— Тут к нам старший лейтенант. «Для прохождения дальнейшей». Из новой Беларуси. Проверь документы и журнал заполни. Журнал — обязательно!

Майор заложил руки за спину и засеменил куда–то вглубь части. Левченко, как положено по Уставу, отчеканив три шага и приставив руку к козырьку форменной кепки, доложил капитану, затем передал документы. Вяло ответив на приветствие, капитан поздоровался с новоприбывшим за руку.

— Капитан Саттаров. Румаз Алларович. Можно просто Румата. Будем знакомы.

Уже просматривая документы, не глядя на старшего лейтенанта, сказал:

— Саш, ты бы тут без всяких этих гусарских штучек… Ну, там строевая, тянуть ножку, Устав показывать, да козырять. Ладно? Ты меня понял?

Левченко дёрнул плечами. Вряд ли он решится ещё раз проигнорировать нормы Устава. Несколько минут назад он, устав с дальней дороги, и разыскивая битый час нужный адрес в незнакомом городе, просмотрел майора и не «козырнул» вовремя. Вот, всё и началось. Слава Богу, неплохо закончилось.

— Я тоже по началу ножку тянул, да топал, как караул у мавзолея. Теперь из дежурных не вылажу.

— Давно здесь?

— Да с годик будет.

— Ну как?

— Когда «каком», когда раком… Так ты из Белоруссии? Как поживает бывшая союзная республика? Наши «друзья» через бруствер, «натовцы», уже обживают её?

— Там ещё должно быть холодно.

— Я не о том. Жить–то там как сейчас?.. Давай зайдём в «дежурку» — журнал надо заполнить, иначе майор не слезет. Ещё тот гад, хотя и мужик. Наш мужик.

В помещении «дежурки», старательно, каллиграфически выводя каждую букву, капитан начал заполнять журнал дежурства.

— Так как там, в Белоруссии?

— Не в Белоруссии, а в Беларуси. Теперь так называется страна.

Саттаров оторвал взгляд от писанины и с изумлением посмотрел на Левченко.

— Беларусь? — переспросил он. — Без «б»?

— Точно! — подтвердил Саша. — Никаких «б». Как есть — Беларусь. Он не выдержал и засмеялся.

— Чё ржёшь–то? — смущённо улыбнулся капитан.

— У вас, что тут — ни прессы нет, ни телевидения?

— Что–то есть… Прессу я не читаю. Местного языка не знаю. И телик не смотрю. Местные программки нудноватые. И без знания языка тоже не разгонишься при просмотре.

Александр полез в дорожную сумку и достал ворох прессы, которую прикупил в Минске и Москве. Журналы, газеты. Саттаров, словно не веря, смотрел на всё это добро широко раскрытыми глазами. Он даже не мигал. Затем трепетно провёл рукой по бумаге.

— Ну, так уважил, друг!

— Читай на здоровье. Просвещайся. Я уже почти всё наизусть знаю.

— Спасибо, кореш! С меня причитается! Вот, держи, — он вернул документы, ещё раз пожал руку. — Тебе теперь вверх по дороге триста метров. Там будет плац. А за плацем штаб. Увидишь. До вечера. Ты пока разбирайся с представлением, а там увидимся в общаге. Лады?

— Годится!

Саттаров проводил Александра на улицу.

— Вечером расскажешь ещё о Беларуси-и. Правильно я сказал?

— Нет. Бе–ла–ру-си. Одна «и». И через «а». Теперь так у них. Слушай, Румата?..

— Да?

— Майор–то кто будет?

— Мужик он. Я тебе говорил. Но вредный гад. Один из замов начштаба бригады. Толковый, но любит Устав перед сном почитать.

— Я заметил.

Ещё раз обменявшись рукопожатием они расстались. Саттаров торопливо нырнул в «дежурку». Через мгновение из приоткрытых дверей донёсся его крик:

— Рюмин, мать твою!.. Я тебе разрешал брать? Вообще нюх потерял, солдат! Положи всё на место! Всё — я сказал!.. Вместо весны у тебя дембель будет под Новый год! Не веришь мне?.. Не веришь — проверишь!

И плац, и штаб, и своего нового знакомого майора Самойлова старший лейтенант Левченко нашёл сразу. Двухэтажное здание штаба было сложено из железобетонных плит, по непонятной советской традиции облицованных керамической плиткой, кое–где обвалившейся от давности и ветхости. Всё равно оно выглядело представительно, как и должно быть для места, где решались судьбы всего личного состава бригады, а также немалой части государственной границы, когда–то принадлежащей СССР. Парадный вход штаба серыми ступенями крыльца спускался на плац, широкую площадь, украшенную по периметру стендами с различной патриотической тематикой.

На ступенях стоял майор Самойлов с неизвестными Александру полковником и подполковником. Как только Левченко появился и их поле зрения, майор поднял руку и сделал зовущий жест. В нарушение всех норм, когда младший по званию должен представиться старшим, его представил Самойлов.

— Донец, Виталий Евгеньевич, — продолжил майор. — Наш командир бригады. И подполковник Степанов, Андрей Иванович — начальник штаба бригады.

— Разрешите? — спросил Александр полковника. Тот ответил утвердительным кивком.

Старший лейтенант развернулся через левое плечо, отошёл на семь шагов, снова развернулся «кругом», и строевым шагом подошёл к офицерам.

— Разрешите представиться, товарищ полковник?

— Разрешаю, товарищ старший лейтенант.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Левченко направлен для прохождения дальнейшей службы в вэ–чэ двадцать один ноль одиннадцать. Для прохождения дальнейшей службы прибыл!

Он протянул пакет с документами. Донец принял пакет, отдал честь и пожал руку старшему лейтенанту, затем передал пакет начальнику штаба.

— Вольно, старший лейтенант.

— Есть «вольно», товарищ полковник.

— Правда, бравый офицер? — спросил Донец Степанова.

–

Как на открытке! — улыбнулся начальник штаба.

— Вы знакомы с майором Самойловым, старший лейтенант?

— Да, познакомились несколько минут назад, товарищ полковник. Донец удивлённо поднял брови.

— Странно, но Самойлов хлопочет о тебе, как о родственнике.

— Никак нет. Мы не родственники.

–

Я знаю, старший лейтенант. Наш Самойлов особый офицер. Честный. Всех кого он еб…т — считает родственниками. — Старшие офицеры переглянулись и усмехнулись. — Мне кажется, что это правильный подход. Сколько времени после окончания училища? Что закончил?

Левченко назвал.

— Да, почти земляк, — сделал вывод полковник. — Танкист. Для старшего лейтенанта слишком молод. За что звезду получил?

— За танки, товарищ полковник. Восстановил боеспособность техники в полку, в Забайкалье.

— ЗабВО? Вот так–так!.. А Самойлов сказал, что ты из Белоруссии.

— Так точно, Виталий Евгеньевич! Из Белоруссии. Но там я был всего полгода. До этого служил в Забайкальском военном округе.

— Как же ты оттуда выбрался?

В этом вопросе было искреннее любопытство.

— За танки.

–

Хорошо работу сделал, раз так оценили. Прежняя должность?

— Официально командир взвода, неофициально — роты. В Белоруссии — тоже рота.

— Так и быть, старший лейтенант Левченко, пойдёшь на роту, раз такой молодой да ранний.

— Есть на роту, товарищ полковник!

— Вот и отлично, старший лейтенант. У нас, кстати, звёзды с куста не снять. Кустов мало. На всех не хватает.

— Я понял.

— Что ты понял, Левченко? Что ты понял, дорогой? — Полковник вздохнул и потёр руки. — Опыт боевых действий есть?

— Никак нет.

— Во–от!.. А наши звёзды только в бою добываются. Теперь можешь понимать. Свободен, товарищ старший лейтенант. — Он повернулся к Степанову. — Оформишь офицера и сразу отправляй. Как и планировали — на роту Кадаева.

Подполковник «козырнул» и стал подниматься по ступеням в штаб.

— Давай, старлей, топай за мной. Вертолёт через пару часов.

Левченко, отдав честь оставшимся офицерам, побежал за начальником штаба. До того, как за ними закрылась дверь, и они оказались в гулком холле помещения, он услышал, о чём говорили майор Самойлов и комбриг:

— Зря Вы так, Виталий Евгеньевич. Мне бы хорошие люди не помешали. Видно же сразу, что не болван и толковый офицер.

— Что ты меня всё, как девку уговариваешь. Хохол он. Тебе это понятно? Пойдёт вместо Кадаева. Или ты кого из своих лейтенантов–писарей на рубеж кинешь? — не без раздражения отвечал ему командир бригады.

— Нет, не кину. Не могу и некого.

— Вот, дорогой мой! Тебя Москва за это сразу турнёт на почётную бедную пенсию. Не думаю, что ты готов к этому…

— Шире шаг, Александр Николаевич, — поторопил Сашу начальник штаба. — Времени мало. Тебя надо оформить, переодеть и вооружить. В этой белорусской «жабе» тебя за километр видно. Топай–топай, не отставай, служивый.

Под «жабой» он, скорее всего, подразумевал истрёпанный дрогой внешний вид, чем пятнистый камуфляж униформы, в который был одет Левченко. Для вступления в должность на новом месте необходимо было выглядеть подобающим образом.

Уже в кабинете начштаба, оформляя необходимые документы и аттестаты, Александр спросил:

— Товарищ подполковник, а что с Кадаевым?

— Кадаевым? — переспросил Степанов и задумался на мгновение. — Хороший офицер Кадаев. Капитан Кадаев. Был. Теперь зачислен в списки личного состава бригады навечно. Снял его снайпер на границе. Тебе по месту всё подробно расскажут.

Он добавил ещё бланков к тем, что лежали перед Сашей.

— Поторопись. Особый отдел отправляет на ту сторону свой спецназ. Они ребята суровые. Не любят опозданий. Вертушка ждать не будет. Подскочишь к пункту снабжения по воздуху, а там тебя подберёт броня с заставы. Твоя рота обеспечивает усиление на участках N1 и N2 застав. — Он подошёл к стене и раздвинул шторки, закрывающие большую карту. — Ты пиши и смотри сюда: я тебе буду рассказывать, а ты запоминай. Подробности по месту. Командиры застав введут тебя в курс дела детально.

— Стань там, — высунувшись из люка, указал куда–то бортовой техник в выгоревшем почти добела комбинезоне. — Не маячь тут, как толстый член на кривой плющихе.

Левченко осмотрелся. Кроме вертолёта, техника в нём и самого Левченко на площадке, никого не было. Он пришёл сюда к означенному времени, но ни спецназа, ни лётчиков, ни кого–либо ещё здесь не было.

«Жаба» (арм. сленг) — форма из ткани разукрашенная камуфляжными пятнами зелёных оттенков.

— Боец? Ты меня не понял? — начал злиться техник. — Сейчас лопасть винта башка попадёт, а мне твои мозги смывать. Пошёл на…й отсюда! Сдрыснул, солдат!

— Это ты мне?

— Нет, б…ь, сам себе! Я так к себе по праздниками обращаюсь.

–

Переходи на будние дни, мудила.

Глаза техника расширились. Он отёр пот с лица и нырнул в темень вертолётного салона.

— Ну, б…ть, мудак!.. Я сейчас тебе выломаю борзоту!..

С грохотом из люка вылетел трапик, и вслед за ним по металлическим ступеням скатился техник. Теперь было видно, что этот человек был солидного роста и широк в плечах. Он решительно двинулся в сторону лейтенанта, поднимая кулаки, размер которых мог и впечатлить, и впечатать в глубину бессознательного состояния. Сделав несколько быстрых шагов в сторону неожиданного противника, Александр, ловко перехватив автомат за шейку приклада, воткнул ствол меж колен техника и, вывернувшись в сторону от захвата, надавил на автомат, как на рычаг. Великан рухнул навзничь, хорошо припечатавшись затылком о металлические ленты покрытия площадки. Он охнул, но тут же попытался вскочить. По всему видно было, что такого огромного человека, как техник, таким пустяком, как приземление на затылок, не остудить. Удар носком ботинка по бедру ноги, когда на ней был весь вес техника, снова сбросил великана на площадку. Человек, охватив руками скрученные судорогой мышцы, стал кататься на спине, матерясь и разбрызгивая слюну.

— Б…ть! Сказал бы, что спецназовец! — прошипел он через боль.

— Танкист.

— Что?!

— Танкист — говорю. Или в ухо дать?

— Да, пошёл ты на …й, танкист! Сейчас офицеры придут. Они, б… ть, тебе зададут.

— Уже пришли.

Левченко присел возле техника и достал из нагрудного кармана погоны и продемонстрировал их технику. Погоны он снял по совету подполковника Степанова, который объяснил это просто, мол, не стоит дразнить драконов, то есть, снайперов.

— А чего ж молчал, старлей?!

— Слушал. Пытался разобраться в ситуации.

— Ты нормальный? Я тебя за духа принял!

Авиатехник помассировал ушибленное место и попытался встать. Он немного попрыгал на одной ноге, затем осторожно стал на ушибленную. Его лицо исказила гримаса боли.

— Нет, ты скажи: ты нормальный? Ты же человека искалечил? Как же я теперь летать буду?

— Маши руками и лети, — засмеялся Саша. — Всё в твоих руках!

— Умный, да? Шутки шутишь?

— Да, сегодня твоя очередь плакать.

Громила улыбнулся и хмыкнул.

— Ловко же ты меня! Я тебя хотел уже размазывать по всей площадке. Уважаю. Он протянул руку.

— Лейтенант Иванец. — Он оглянулся на стоящий за его спиной вертолёт. — Бортпроводник вот этой пташки. Саша Иванец.

— Старший лейтенант Левченко. Александр Левченко.

— О! Тёзка! Пить хочешь?

Солнце, укорачивая тени, упорно лезло на полдень. Небо стало жёлтым, а воздух над землёй стал дрожать, раскаляясь. Навьюченный различным добром: магазинами, подсумками, шлемом, биноклем, разгрузкой, полевым ранцем, патронами, гранатами, пистолетом и автоматом, придавленный бронежилетом, упакованный в новую, дурно пахнущую нафталином униформу, не способную «дышать», Саша безнадёжно исходил потом. Он чувствовал, как горячие струйки стекают по рёбрам, по хребту, липнут в ногах и растекаются в промежности. Небольшое короткое физическое упражнение по успокоению случайного «доброжелателя» выдавило из тела, как казалось, все остатки влаги. Саша облизнулся и отёр локтём лицо.

— Пивка бы… Холодненького.

— Как скажешь, Саня!

Техник захромал к зеву люка вертолёта, и уже на трапе обернулся.

— Слушай, друг, а ты приёмчиком–то не поделишься? Ловко ты меня сделал!

— Жарко, Саня. Я уже весь поплыл. В другой раз. Обязательно.

Солнце безжалостно обпекало кожу через ткань униформы. Стало звенеть в ушах, и этот предупредительный зуммер неприятно нарастал в сознании. Надо было срочно искать воду и тень. Иначе до теплового удара оставалось не больше пары минут.

Через минуту техник вылез наружу. Он уже не хромал и держал в своих могучих руках четыре запотевших бутылки с полосатыми этикетками. «Жигулёвское». Александр, как осёл за морковкой пошёл за техником, который направился на другую сторону вертолёта, в тень. Он сел на баллон, Саша пристроился рядом, прямо на металл площадки. Жар, поднимающийся с раскалённой части площадки копошился в тени, десятками горячих невидимых змей набрасываясь на тела людей. От вертолёта в такую жару остро несло раскалённым маслом, керосином и гарью. Но пара глотков пива, и однообразное раскалённое пространство вокруг снова расцвело весенними красками.

— Недавно? — спросил техник.

— Сегодня.

— Куда?

— На роту Кадаева.

— А–а–а… Знал я его. Хороший мужик.

Каждый из них допил свою бутылку. Пора было приниматься за вторую. В такую жару достаточно было пяти минут, чтобы пиво стало противно–тёплым. Таджикско–узбекская весна была щедра на жару. Но её скоро сменит лето, и тогда будут повсеместно властвовать засуха и нестерпимый зной.

— А где пассажиры? Должны были уже вылетать.

Техник глянул на часы, одновременно зубами срывая крышку с пивной бутылки.

— Да, должны. Но, что должено, на то положено — знаешь?

— Знаком.

Они сразу отпили по половине содержимого бутылок. Оба почти одновременно отрыгнули газ из желудков. Засмеялись.

— Обедают, наверное. Кстати, ты жрать хочешь?

— Хочу! — обрадовался Саша. Накатывающийся тепловой удар отступил. Предупреждающий зуммер под черепом совсем стих. Предложение трапезы напомнило, что он не ел почти сутки. Прошлым утром он что–то перекусил в придорожной чайхане, когда обшарпанный слишком долгой жизнью и горными дорогами автобус сделал короткую остановку.

— Тогда ты раздевайся, Санёк. Иначе испаришься в собственные штаны. Я тут изображу обед для нас. Ты из жестяной посуды ножами ешь?

— Ем. Я всё ем. Ты меня извини.

— За что? — добродушно удивился великан.

— Да, за это… На площадке. Я боялся тебя.

— А я тебя нет. Вот и нарвался. Но ты молодец.

Потом они ели тушёнку, свежие помидоры, огурцы, грызли сочный лук и плохо мытый редис, запивая пивом и хрустя почти сухими хлебными лепёшками. Всё было из запасов бортового техника, который не захотел принимать на стол ничего из сидра новоприбывшего старшего лейтенанта. Столом для них была расстеленная газетка, исчерченная, словно исцарапанная, витой вязью арабского письма.

Во время трапезы, техник вдруг поднял указательный палец.

— Народная мудрость: дружи с авиацией! Ты правильно начал, друг мой!

Саша ел и нисколько не сомневался, что эта дружба надолго и прочно.

Немного ниже вертолётной площадки, возле заброшенной метеорологической будки, таращившейся в колышущийся зной чернотой отсутствующих дверей и окон, был низкорослый, чахлый и заброшенный вишнёвый сад. Даже не сад, а вишнёвая чащоба, жиденькая на листву и густая на обвисшие ветви. Неизвестно, плодоносили ли эти старые деревья или нет, возможно, что по весне они ещё радовали взгляд белым цветом, но больше по старой памяти, нежели для урожая. Сад был старым, заброшенным, но его не спешили корчевать, и берегли, наверняка, по той простой причине, что в жаркие или знойные дни, он кое–как, но всё–таки давал тень. Деревца, как высушенные осьминоги, ломкими щупальцами–ветвями опирались о землю, стойко выдерживая удары немилосердных ветров. Листвы почти не было, но солнце терялось в сетчатом сплетении ветвей, сеточкой нарезая скупые тени. Деревья лишь немного выше человеческого роста, и с них когда–то было удобно собирать обильные урожаи.

Из этой небольшой рощицы быстрым шагом вышла группа людей. Один, из первой пары идущих, сразу вскинул руку и сделал нею пару кругов в воздухе, что можно было истолковать однозначно: «Заводи!» или «Запускай!».

— Ну, вот, земеля, — немного разочарованно вздохнул Саша–авиатехник. — Небо зовёт. Надо запускаться. Собери весь мусор, чтобы какой кусок не засосало в турбину, и отнеси подальше, выкинь. А я пойду «шмеля» седлать… Ты, это… всё–таки, когда будем запускаться, отойди подальше — мало ли.

— Спасибо за угощение. Уберу и отойду. Не беспокойся, землячок.

Они бегло обменялись дружескими похлопываниями по плечу друг друга, и Иванец, тяжело стуча своими ботинками, никак не меньше пятидесятого размера, побежал на другую сторону вертолёта, к люку. Но через пару секунд он выглянул из–за кабины.

— Ты мне нравишься, Санёк! — подмигнул он и улыбнулся.

— Шура! — ответил Александр и показал большой палец. Иванец ему тоже нравился, как и все люди, кто умел вовремя остановиться и не помнить зла. Он не мог припомнить в своей жизни ни одного великана, который бы не отличался добродушием. Чем больше и сильнее был человек, тем проще он был в общении. Но только при условии, что богатырское телосложение дано от природы. На «качков» это не распространялось. Для них были другие отличительные признаки: маленькие яички и агрессивный нрав. Последнее, конечно, по причине первого.

Наконец авиатехник убежал, и, собирая остатки их импровизированной трапезы, Саша слышал, как щёлкают тумблеры в раскалённом от солнца нутре вертолёта, и как в машине начинает звенеть насосами и моторами механическо–электрическая жизнь. «Шмель»13 просыпался.

Александр собрал и завернул в газету весь мусор. Затем присел и ещё раз внимательно и придирчиво осмотрел площадку на тот случай,

«Шмель» — прозвище вертолётов Ми‑8.

если порывом ветра снесло в сторону кусок газеты или откатило банку из–под консервы. Но сразу относить свёрток не стал, а за несколько приёмов отнёс к краю площадки, за границу вертолётных винтов, свои пожитки. Он делал это неторопясь, одновременно наблюдая за приближающейся группой людей. Некоторые его настораживали.

Первыми в паре шли лётчики. Они, как и Иванец, были одеты в линялые, почти белые лётные комбинезоны. На головах были фуражки советского образца, с голубым кантом, разлапистой кокардой и огромной, невероятным образом выгнутой, тульей. Такие фуражки когда–то шили у мастеров «под заказ», отваливая немалые деньги, и называли «генеральскими». Было ещё одно прозвище для таких головных уборов, и оно, как нельзя кстати, подходило для лётчиков — «аэропорт». Острословы, или просто наблюдательные люди, иногда добавляли: «для мух». В такую жару, когда голова потела нещадно и мухи не брезговали отведать человеческого пота, такое примечание было весьма точным. У летунов на груди, на перекинутых через шею засаленных ремнях, болтались короткие «калашниковы» — АКСУ.

Вслед за ними, почти впритык, едва не наступая на пятки, семенил человек с непокрытой головой. Сразу в глаза бросались его маленький рост, ладно подогнанная, гладкая, словно выглаженная, чистая мабута, и висящий через плечо израильский пистолет–пулемёт «узи». Штаны на коротышке были аккуратно закатаны до высоты берц, сами же ботинки бросали блики со старательно начищенной кожи, и играли на солнце парными, никелированными пряжками на берцах. Обувь на этом человеке была явно не армейского образца, по крайней мере, не советского. На нём не было головного убора, но по всему видно было, что он привычен к солнцепёку. Это подтверждал прочный бронзовый загар на лице и руках, да контрастирующие с ними, выгорелые до соломенного цвета, волосы на голове и руках. На глазах были плоские, спортивного стиля солнцезащитные очки. Хотя они и скрывали глаза идущего, но не трудно было угадать, что они внимательно оскабливали все предметы окрест. Короткие, торопливые, но точные движения этого человека выдавали в нём искушённого войной бойца и спортсмена. В свободной от оружия руке он легко, без напряжения нёс большую парашютную сумку. Она не была полна, но по той прочности, с которой она не реагировала на инерции, можно было угадать, что ноша не так легка, как казалось со стороны. Малыш запросто справлялся и с жарой, и с тяжёлой поклажей, нисколько не отставая от уверенно шагающих лётчиков.

Вслед за ним, бесцветным ручейком шли шестеро гигантов в длинных одеждах. Платья, почти до пят, свободно свисали с их широких плеч, скульптурно обрисовывая каждый шаг идущих; на головах выцветшие афганские шапочки; на шеях мотки двухцветных арабских шарфов, а на бородатых лицах ослепительно бликовали зеркальной надменностью очки. Каждый из шестерых нёс на левом плече раздувшуюся парашютную сумку, а в правой руке — американская винтовка М 16, известная плохим отношением к грязи и пыли, но выдающейся точностью.

Эти несуразно, непривычно рослые арабы насторожили Александра, и он не заметил, как рука легла на новенький автомат и сняла его с предохранителя. Он поднял с земли разгрузку и кинул её на плечо, когда отправился относить мусор подальше от вертолётной площадки, чтобы иметь под рукой уверенность полных автоматных рожков и гранат. Спускаясь с холмика, он то и дело оглядывался на приближающуюся группу людей, чувствуя с их стороны угрозу. Интуиция теребила сознание колючим холодом, предупреждая об опасности. Они, несомненно, были опасны, притом смертельно.

Процессию замыкало отделение солдат. Худые измождённые фигуры срочников ломались под тяжестью ящиков, термосов и каких–то мешков. Униформа на них висела, словно шторы в заброшенном доме; пятна пота расползались на спинах и под руками. Короткие, кривые и стоптанные ботинки натужно скребли пыльный каменистый склон холма. Солдатики, скорее всего, несли боезапас и продовольствие. Панамы на их головах больше напоминали комки просаленной бумаги, чем головные уборы защитников родины. Александр понял, что это были его подчинённые — новое пополнение в роту, но он пока решил не наваливаться на них со службой. Пусть передохнут немного. Для настоящей службы скоро будет и время, и место.

На краю площадки люди остановились. Скинув сумки, арабы присели на корточки, подперев головы руками и положив винтовки на сгибы локтей. Солдаты, с натужными стонами, слышимыми даже через громкий звон силовой установки вертолёта, сложили свою ношу и тут же повалились наземь, застыв в своём отрешённом безразличии ко всему. Во весь свой небольшой рост остался стоять лишь коротышка. Он скинул сумку, и, уперев руки в бока, стал осматриваться. Лётчики влезли в вертолёт, и тот, натужно звеня и свистя, начал раскручивать лопасти несущего винта.

Под холмом, возле неглубокого оврага, промытого редкими дождями и вешними водами, стояла покосившаяся коробка клозета. Овраг был засыпан различным мусором, из которого торчали сухие останки собачьих тел. Они были так сухи, что на них не было даже мух. От оврага и туалета остро несло фекалиями и хлоркой. Александр выбросил в овраг свой свёрток с мусором и вспомнил, что неплохо было бы облегчить перед дальней дорогой мочевой пузырь и кишечник. Деревянное строение было сухим и источенным червями, оно угрожающе трещало и шаталось. В туалете своими делами можно было заниматься с определённой долей опасения, что хлипкое строение в любое мгновение могло опрокинуться в овраг, увлекая за собой и неосторожного обитателя в самый неподходящий момент. Но искать лучшее место было некогда. Жара и едкий запах забивали дыхание, выедали глаза, и чтобы как–то с этим справиться, сидя на корточках над выпиленной в досках пола дырой, чувствую оголённым задом дуновение горячего воздуха, Александр уткнул нос в сгиб локтя и зажмурился.

Застегнуться и поправить одежду он решил вне туалета. Несколько минут в нём дались непросто. То и дело накатывали волны тошноты. Придерживая штаны одной рукой, другой вытирая слёзы с лица, он вышел наружу, но едва не вскрикнул, когда сразу перед собой увидел наглаженного коротыша. Его появление было неожиданным. Звон вертолётных турбин не позволил расслышать его шагов, и ходил он, наверняка, тихо и осторожно.

— Будешь крайним, товарищ старший лейтенант? — спросил бронзовый истукан. Улыбка расплылась по его лицу. Ровные ряды белых здоровых зубов блеснули неискренностью. Так скалится хищник, предвкушая сочную на кровь добычу.

— Нет, — ответил Александр, застёгивая ширинку. — Теперь крайним будешь ты.

— Да? — с наигранным изумлением переспросил коротышка, обходя Левченко и открывая дверь в туалет. — А я думал — занято.

Он постоял пару секунд, заглядывая внутрь клозета, затем отшатнулся, отмахиваясь руками от зловония, как от мушиного роя. Мух же на самом деле не было. В такой ядовитой атмосфере они бы не смогли выжить.

— В хороших домах в такие места ставят слив и вентиляцию.

Хмыкнув, Саша, стал подниматься на холм, поправляя одежду, разгрузку и проверяя по привычке оружие.

— Постой, лейтенант! — окликнул его коротышка. Левченко сделал вид, что не расслышал и продолжал идти дальше.

— Товарищ старший лейтенант! Левченко! Саша остановился и обернулся. Малыш стоял на краю оврага и справлял малую нужду. Струя ме

талась из стороны в сторону, рассыпаясь на солнце искристым веером.

— Мне надо с тобой поговорить, товарищ старший лейтенант. По службе. Ты на место Кадаева?

— Вместо Кадаева, — поправил Левченко.

— Пусть будет «вместо», — согласился коротышка. Он говорил, повернув голову набок, при этом не без удовольствия, как было видно, управлял струёй мочи. — Подойди. Не хочу кричать.

Вертолётные турбины выходили на номинальную мощность, и во время разговора приходилось повышать голос. Левченко сделал пару шагов к незнакомцу, удивляясь, как может в таком маленьком человеке уместиться столько влаги.

Не отрываясь от «дела», малыш протянул на руке в сторону Александра расстёгнутый бумажник. Бумажник был на длинной цепочке, одним концов уходивший в карман. На одной половине бумажника красовалась неведомая красивая бляха из белого металла, украшенная незамысловатым эмалевым рельефом, какими–то цифрами и буквами. На другой стороне, под прозрачной плёнкой кармашка, лежало раскрытое удостоверение с фотографией владельца. Александр успел прочитать «майор Супрун Владимир…» и странную аббревиатуру из трёх прописных литер, прежде чем диковинный документ отправился обратно в карман владельцу.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Супрун попрыгал, застегнул ширинку и, развернувшись, протянул руку, чтобы поздороваться. Саша поднял свои руки, показывая, что можно обойтись без рукопожатия.

— Гигиена? — улыбнулся майор. — Уважаю. Но я не брезгливый.

— После триппера или дизентерии это обычно проходит.

–

Да? — с демонстративной простодушностью спросил новый знакомый. — Как–то не подумал. Были случаи? Реально?

— Если есть инфекции — значит реально.

— Ты в этом смысле! — улыбнулся майор. — Пусть будет так. Мы, фээсбэшники, люди не гордые.

— «Фээсбэшники»? Мне это ни о чём не говорит.

— Александр лишь сдвинул плечами.

— КГБ? — добавил Супрун.

— Припоминаю. Но…

— Да, теперь так.

— И что от меня ФСБ надо?

— Да, в общем–то, ничего нового: послужить отечеству.

Александр улыбнулся, перекинул автомат в другую руку, развернулся и пошёл к площадке.

— Я этим уже занимаюсь, — бросил он на ходу.

— Да, конечно, лейтенант! — майор быстро его догнал и засеменил рядом. Саша поймал себя на мысли, что хочется протянуть руку и потеребить коротышку по выгоревшим коротким волосам на голове, как любимого пса. Приручить зверя. Он мысленно засмеялся.

— Тебя что–то забавляет? — Малый оказался очень наблюдательным.

— Да, товарищ майор. Однообразие.

— Понимаю, лейтенант. Хорошо понимаю. А можно поподробнее?

На последнем слове он взял Александра за плечо и сжал его. Хватка у коротыша была, как говориться, воистину железной. Он остановил Левченко и заставил развернуться к себе, после чего посмотрел на площадку.

— Там у нас не будет возможности поговорить. А у меня серьёзное дело к тебе, Александр Николаевич. Кстати, я видел, как ты ловко справился с Гектором.

— Гектором?.. Не знаю, о чём ты говоришь, майор. Да, кстати, я старший лейтенант.

— Да, конечно, извини. До капитана я тоже был ревнив к своим звёздам. Гектор — это авиатехник на этом «шмеле». Прозвище у него такое.

— Так о чём разговор, майор? Нас ждут.

— Подождут. Без нас не погрузятся и не взлетят. Может, отойдём всё–таки? Шум мешает. Пойдём к садику. Там тенёчек и никто не будет мешать.

Выбора не было. Майор пошёл впереди, Александр следом. И снова он поймал себя на мысли, что непременно хочется наступить на этого коротышку, но остудил свой задор, вспомнив о железной хватке этого человека. В рукопашную с ним лучше не сходиться, а стрелять и сразу, без малейших сомнений.

До садика шли споро и молча. Зашли вглубь. Между деревьев Александру приходилось идти наклонившись. Коротыш же передвигался ловко и быстро, словно шарик для пинг–понга. Иногда лицо Александра оказывалось близко от головы майора, и он слышал тонкий запах одеколона «О ‘Жён», с огорчением осознавая, что от него самого несло за версту потом и лежалым запахом от нового обмундирования.

Майор вывел их к поваленной и высохшей вишенке. Жестом пригласил присесть на кривой ствол.

— Так я вернусь к нашему разговору о службе отечеству.

— Твоя воля, майор.

— Ты не прост.

— Это вопрос или утверждение?

— Пожалуй, утверждение.

— Я уже служу отечеству…

— …которого нет, — быстро ввернул майор, картинным жестом снимая очки. У него были небесно–голубого цвета глаза, казавшиеся на сильно загоревшем лице почти бесцветными, и от этого безжизненными. Собеседника буравили две чёрные точечки зрачков.

— Значит, служу Присяге.

— Или просто служишь?

— Или просто служу.

— Послужи России. Великой России.

— Хм… Майор, у меня даже гражданства нет!

— Это формальность, которую надо заслужить.

— Кому–то формальность, а кому–то заслужить. Не думаю, что это относилось к моим сослуживцам из Беларуси, когда часть выводили в Россию. Значение имела отметка о национальной принадлежности в «Личном деле». И то, что я оказался здесь, также выросло из той же графы.

Эта фраза заметно озадачила майора. Он внимательно посмотрел на собеседника и с силой провёл рукой по своей голове, шурша обесцвеченными жёсткими волосами.

— Насчёт тебя были другие соображения.

Саша засмеялся.

— Вот только не надо вкладывать во всё особый смысл, майор! До сегодняшнего дня ты обо мне не знал и не ведал. И вылет задержали по той простой причине, что ты знакомился с моим «Личным делом», между тем придумывая для меня новую службу. Да, кривую козу ты выбрал, чтобы подъехать ко мне. С меня будет довольно роты Кадаева. Приму должность, влезу в ярмо, а там буду думать над новым содержанием особого понятия «отечество».

— Не сомневаюсь. Но я могу и приказать.

— Во–от! Коза становится ровнее. Продолжай, майор…

Дальше Александр слушал «фээсбешника», отчасти завидуя тому, что у последнего, несомненно, имелся драгоценный и жизненно важный боевой опыт. При всей свой демонстративной «франтовости», Супрун излагал дело с толком, как офицер, досконально знающий своё дело. По всему было видно, что такими делами он занимался не впервые, и не только в качестве того, кто планировал боевые действия. Из своей недолгой кадровой службы Александр вынес только промасленные танковые боксы, ледяной холод брони, круглые сутки у столов с развороченными танковыми агрегатами и силовыми установками, да дежурства в режиме «через день на ремень». В училище вождений на полигоне, тактический занятий и стрельб было в разы больше, чем за те пару лет кадровой службы. Со своей ротой он лишь однажды выезжал на стрельбище, чтобы солдаты сделали выстрелов по рожку на автомат. И то это было в Беларуси.

«Дело» Супруна состояло в том, чтобы силами отделения сделать зачистку затёртого меж гор посёлка. Имелись оперативные данные, что сегодня ночью туда прибыл через границу нелегальный караван с сырцом героина и оружием. Необходимо было ночью, под прикрытием темноты зайти в селение, обойти двор за двором, обыскать жилища и подворья, вытащить на божий свет наркоту, оружие и «всё, что выпадает из взгляда» — так выразился майор. Это следовало понимать, что вытаскивать следовало и то, что выпадало из общей логики списка вещей и предметов, которые могли быть у местных горцев. По карте, которую достал из–за пазухи Супрун, было видно, что кишлак имел лишь два входа, которые можно было запереть очень быстро, отрезав пути отхода противнику.

— Что делать с грузом? — поинтересовался Александр.

— Хватаешь любую вьючную скотину, что будет на месте, заставляешь паджаба нагрузить на неё всё, что найдёшь, и ведёшь в расположение. А там разберёмся.

Майор сложил карту и протянул её старшему лейтенанту. Саша принял её, намереваясь затем сложить в планшетку.

— Может по месту уничтожить? — предположил он. — Если местное сообщество решит, что наши действия были несправедливыми, мне с этими, — он кивнул на площадку, где валялись измождённые новобранцы, — духами не справиться с их негодованием.

— А насрать! Всё, что нароешь — тянешь на базу.

— Я посмотрел по карте, что до кишлака топать не меньше десяти километров. Это по прямой. Местности я не знаю, но думаю, что по дороге и по тропкам мы отмашем добрую двадцатку. Духи сдохнут на пяти. В одиночку я, даже под угрозой расстрела, не смогу сделать дела.

— Что ты ухватился за своих духов?! — не без отвращения возмутился майор. — Я не последний болван, чтобы вешать тебе на «дело» такой якорь. На базе нас должны ждать мои бойцы. Они опытные. Не первый раз в деле. Сверхсрочники. Они заодно познакомят тебя с особенностями местного цирка. А твои духи дрожат ещё от учебки.

— Что моё — то моё… Перевоспитаю.

— А никто и не спорит! Ещё вопросы?

— А как получилось, майор, что такой караван прошёл границу? Супрун встал и сунул руки в карманы штанов.

— Местные особенности, старший лейтенант. Ещё вопросы?

— Как бы нет, вопросов, товарищ майор. Но всё равно не понятен тогда смысл всего этого. Заставы, усиление их мотопехотой и так далее.

— Слишком глубоко копаешь, Левченко. Мне эти вопросы задавать можно. О том, что я их слышал — знают только эти деревья. — Майор нацепил очки и осмотрелся. — Не ищи смыслов, старлей, и, как говориться, будешь крепче спать и по утрам просыпаться.

— Я понял, майор.

— Раз понял — по рукам?

Ладонь Супруна выглядела маленькой, гладкой и ухоженной, но вспомнив недавнюю сцену возле клозета, Александр встал, взяв в правую руку автомат, до этого приставленный к ноге.

— В другой раз поручкаемся, майор. Как руки помоем.

— Как скажешь, старлей, — снова нехорошо улыбнулся Супрун. — Смотрю на тебя, общаюсь, и не могу решить: нравишься ты мне или нет?

— Как разберёшься — сообщи. А я тебе сообщу, когда разберусь с твоим дерьмом.

Не ожидая и не пропуская старшего по званию офицера вперёд, Александр трусцой побежал к площадке. Ему было неловко от того, что они заставили ждать вертолёт. Он слышал, как дробно топал по каменистой земле майор, где–то позади. Всё–таки лучше иметь нормальный рост, чем катиться горошком, думал Саша.

На границе площадки он остановился и придержал за плечо, пытавшегося проскочить дальше майора. Вертолётные лопасти гоняли раскалённый воздух. Натужный звон турбин пробивал вибрацией всё вокруг.

— Постой, майор. Одна просьба!

Он наклонился к самому уху Супруна и снова, несмотря на керосиновую гарь, слышал тонкий аромат одеколона.

— Валяй!

— Твои арабы?

— Мои, — не без гордости ответил Супрун. — Три года выращивал для особых случаев.

— Я понял, что без селекции не обошлось.

Майор осклабился. Видимо, ему понравился комплимент.

— Сильны, как боги!

— И я о том же, майор. Пусть твои «мусульмане» загрузят вертушку. И свои манатки, и шмотьё роты, и моих бойцов. А то духи сдохнут напрочь от такой физкультуры. Не довезу и до заставы.

Майор улыбнулся шире. Если бы не вой вертолётных двигателей, Александр услышал, как Супрун смеётся сквозь зубы. Согласно кивнув, он подбежал к арабам и что–то сказал одному из них. Великаны заиграли зеркалами своих очков, переглядываясь, затем, хватая ящики, термоса, сумки, ошалелых бойцов, бегом метались по площадке, забрасывая всё подряд в чёрный зев вертолётного люка. Александр тем временем не спеша сходил за своими вещами, оставленными на краю площадке, но в другой стороне. Когда он вернулся, погрузка была завершена. Он в два шага заскочил в отсек машины, и борттехник выбрал трап. Иван указал на откинутый стульчик у прохода в кабину пилотов. Саша сел на указанно место. Теперь он мог видеть в остекление кабины, как земля уходит вниз, и чувствовать, как проваливается что–то внутри тела, оставляя на этом месте никому ненужные теперь мирные хлопоты и дела. Вертолёт взлетел и быстро стал на курс. Гектор откинул притороченную у борта, рядом с люком пулемётную станину и установил на неё пулемёт, сам же уселся на второй стульчик, рядом с Сашей. Иванец дружелюбно улыбнулся и показал большой палец. Всё было ладно подогнано на этом большом человеке, и линялый комбинезон, и обувь, и имя, и прозвище Гектор. Его уверенность и степенная сноровка, с какой он занимался своими делами, позволяли чувствоваться себя рядом с ним спокойно и в безопасности.

От резкого контраста выжженного солнцем пространства за вертолётом невозможно было рассмотреть пассажиров внутри салона. Лишь иногда из глубокого, трясущегося сумрака, скупо прочерченного густо–пыльными солнечными лучами, выпирающими из иллюминаторов, выбивались тусклые «зайчики» зеркальных очков. Тонкие же полоски спортивных очков постоянно смотрели в сторону Александра, и порой ему казалось, что на него из темноты смотрит голодный питон — не мигая, жадно и с хладнокровным терпением.

Полёт продолжался около пятидесяти минут. За это время солнечные лучи облизывали вертолёт то с одной, то с другой стороны, не оставляя пассажирам ни одного шанса на надежду о прохладном воздухе высокогорья. С воем врывающийся в открытый люк воздух был горяч и пропитан керосиновой гарью. Он высушивал пот на лице и оголённых руках и облеплял кожу вязкой пыльной коркой, не принося и мгновения облегчения. Вертолёт постоянно маневрировал, меняя курс, втискивая своё дутое «шмелиное» тело в узкие горные ущелья. Близкие горы и скаты беспрестанно то удалялись от машины, то наваливались на неё, топя в каменных пиках, осыпях выцветший полуденный горизонт. Нередко близость отвесных гор была такова, что, казалось, вот–вот лопасти несущего винта ударятся о валуны и каменные срезы скал, чтобы разлететься на хрупкие осколки, как виниловые пластинки, и смятый дюраль корпуса вертолёта покатится дальше вниз, раздираемый о камни и охваченный пламенем, размалывая меж своих складок шестнадцать уже никчёмных жизней. В такие моменты хотелось зажмурить глаза и не дышать, но рядом, на соседнем стульчике, поводя в пространстве пулемётным стволом, громоздилось безразличное спокойствия Гектора. Он пару раз куда–то наклонялся и доставал яблоки. Битые пятнышками гнили, сморщенные и мятые, в жёсткой кожице, они горчили во рту прошлогодним ароматом, были неприятно–тёплыми, но отвлекали от сложностей полёта. Достав их полные пригоршни, Иванец придирчиво осматривал каждое, и, выбрав самое лучшее, натирал его о свой комбинезон, и, подмигнув, протягивал Александру. Одно оставлял себе, а остальные, по одному, не смотря куда и кому, кидал в сумрак салона. Через пару минут оттуда, с удивительной точностью, прямо в открытый люк вылетали старательно выскобленные зубами огрызки.

В какой–то момент зеркальные отблески в ревущем сумраке вертолётного салона нервно задёргались. И через мгновение до Александра долетел кислый запах содержания чьего–то желудка. Нахмурив брови, Гектор внимательно посмотрел на пассажиров и покачал головой. Узкие блики спортивных очков по прежнему неподвижно сторожили Александра терпением своего неутолённого голода.

Машина то проваливалась вниз, то теряла скорость, натужно, но упрямо подтягивая себя ввысь, чтобы преодолеть острый горный кряж, преградивший путь, и когда острый, ломанный каменный срез уходил под вертолёт, снова все внутренности с неприятным холодком в нутре, с замиранием сердца и дыхания, вывешивались невесомостью стремительного падения.

Иногда они летели над короткими долинами. Очень низко, пугая редких осликов, которые начинали брыкаться и метаться в рыжих лабиринтах дувалов. Долинки были уложены аккуратными квадратиками куцых полей, насыщенных свежей зеленью какой–то огородины или зерновых ростков. Редко, едким до боли в глазах, бликом проскальзывал канал арыка, украшенный по ровным бережкам жиденькими камышовыми зарослями. Эта свежая зелень давала отдохновение взгляду, уставшему от ломаного однообразия горной местности.

Они снова перескочили горный срез, вывалившись из бесцветного неба на большую долину, разлившуюся плоским плато на многие километры, и вертолёт снова стремительно провалился вниз, одновременно густо отстреливая тепловые ловушки. Их жирное шипение было хорошо слышимым даже на фоне гула ветра, рокота винтов и воя турбин. Несколько очень рискованных манёвров, когда с одной стороны вертолёта вдруг оказывалось отвалившееся от земли небо, а с другой эта же земля, утратившая привычное соседство неба, и машина, плавно покачиваясь, стала на подготовленную площадку, долго разгоняя винтами густую пыль. Гектор, споро убрав пулемёт, вытолкнув трап, сам выскочил в люк, в навьюченное пылью пространство, жестами торопя пассажиров покинуть салон. Александр выскочил вслед за ним, охватив руками своё имущество, пригнувшись, он бежал прочь от ревущего геликоптера, толкаемый в спину упругим пыльным воздухом. Чьи–то руки упёрлись в него и остановили это беспорядочное, неуправляемое бегство. Сбросив манатки, он оглянулся, и увидел, как «арабы», быстро передавая из рук в руки друг другу всё, что находилось в салоне, тут же оттаскивая в сторону, включая обалдевших от перелёта бойцов. Один из них, когда его поставили на землю, запрыгал дальше в сторону на одной ноге. С другой у него был снят ботинок, который он держал в руках. Метров через десять он остановился и что–то вытряхнул из этого ботинка. Содержимое, блеснув густым веером, разлетелось во все стороны. Часть его попала в близкий окоп, и оттуда, размахивая кулаками, выскочила пара разъярённых таджиков, оголённых по пояс. Они подскочили к незадачливому духу, и парой секунд позже он уже лежал на земле, скрутившись калачом от пары сильных ударов в лицо и живот.

В облаках пыли Саша успел рассмотреть броню, которая стояла немного в стороне от площадки. Это были две БМП и БТР. Наверняка, это принадлежало теперь ему, как преемнику Кадаева. Возле техники, в тени от неё, сгрудившись, чтобы хоть как–то укрыться от несущейся пыли, сидело около десятка человек. Один же стоял в стороне на широко расставленных ногах. На человеке была зелёная майка, облизавшая худое загорелое и жилистое тело под напором воздуха, прыжковые, десантные, штаны, облегающие мощные, тренированные постоянным хождением по горам, ноги. Жёсткий «ёжик» бесцветных волос прочно топорщился вверх, не обращая ни малейшего внимания на разгул воздушной стихии вокруг. По тому, как твёрдо и упрямо стоял этот человек на одном месте, как по–особенному держал оружие, — на опущенных руках, как штангист штангу перед решительным толчком, — было видно, что это важная персона в местных краях. Начальник одной из пограничных застав — решил Александр, и, подхватив свои пожитки, пошёл к этому человеку. Он видел, как Гектор вытянул из салона туго набитый вещмешок и бегом отнёс его к этому же человеку. Приблизившись головами вплотную друг к другу, они о чём–то быстро переговорили, пожали друг другу руки и Гектор, в три прыжка подскочил к Александру, охватил его за плечи, приблизил к себе.

— Это наш мужик. Можешь доверять ему полностью. Вы подружитесь. Давай, друг, Санёк, живи, воюй и береги себя! Я поскакал дальше. Держись подальше от лунатика. Как тебя величать по коду?

— Поручик.

— Держи краба, Поручик. Свидимся, даст Бог, через пару недель.

Они пожали друг другу руки, сухо, сильно и со смыслом, который не передать словами или другим способом, мол, держись, старик.

Едва Гектор вскочил в вертолёт, тот, избавленный от груза, подскочил ужаленным гигантом в выжженную высь, и, отплёвываясь тепловыми ловушками, быстро скрылся за ближайшим хребтом. Лёгкий ветер из долины был пропитан речной свежестью. Он легонько обдувал людей, сносил к горам, вслед за вертолётом неспокойную пыль, вой турбин. На долину навалилась тяжёлая непривычная тишина.

Эта было та самая база снабжения, которую Александр видел на карте в кабинете начальника штаба бригады, подполковника Степанова. На его карте этот пункт не был обозначен, как и многое из того, что существовало на самом деле, но на карты не наносилось из соображений безопасности. База находилась на равном удалении от двух пограничных застав, N1 и N2, и была постоянно обитаемой. Солдаты таджикской армии обслуживали её и несли постоянный боевой пост. Она стояла практически в центре широкой долины, на самом высоком, но пологом холме. Со стороны Таджикистана долину подпирали горные кряжи, а со стороны границы её подмывала река Пяндж. Отсюда, сквозь развалы меж холмов и сопок проглядывали далёкие серебряные лоскуты этой реки, сейчас бурной и разлившейся, по причине весеннего таяния льда и снега в горах. Где–то в стороне, далеко у реки, как знал Александр, по правому берегу проходила узкая трасса на Хорог. Но для снабжения двух застав, через эту базу, использовали авиацию, вертолёты. Степанов сказал, что вертолётчики предпочитают не летать на заставы, близко расположенные к государственной границе. В этом году два Ми‑8 были атакованы переносными зенитно–ракетными комплексами с сопредельной стороны. Мастерство пилотов позволило избежать трагедий, но не всегда так везло. Были и потери.

Очень редко, съезжая с трассы и двигаясь по плохой, разбитой и часто размытой дороге, сюда добирались автомобильные караваны, доставляющие оборудование, запчасти и драгоценное топливо для бронетехники и генераторов. Но это было так редко, что было скорее исключением, чем правилом. Снабжением по земле занималась дружественная таджикская армия, но по причине частых нападений на конвои, грабежей, добровольных поставщиков среди служащих таджиков не было. Все хлопоты по обеспечению пограничных застав на себя взяла авиация. Был специальный вертолёт–заправщик, доставлявший сразу большое количество горючего и смазочных материалов. Штурмовая авиация, те же «шмели» с блоками НАР на подвесах, а также Ми‑24, обеспечивали огневое прикрытие застав с воздуха. Немного дальше от этой широкой и большой долины, находилась ещё одна, поменьше. С неё осуществлялось артиллерийское огневое прикрытие. Там, в постоянной боевой готовности, находился артдивизион самоходных артиллерийских установок. Его расположение позволяло обеспечивать огнём сразу четыре заставы. Сами же погранзаставы были усилены мотопехотными подразделениями, такими вот ротами, одной из которых прибыл командовать Александр. Его предупредили, что на границе редко какая ночь бывает спокойной. Ранее он никогда не был в настоящем бою, если не брать в расчёт один случай, когда будучи курсантом на четвёртом курсе училища, он участвовал в поиске и задержании солдат, самовольно покинувших расположение части с оружием в руках. Беглецов блокировали в горах под Чарваком. В перестрелке были ранены офицер комендатуры и милиционер, один из дезертиров был убит взрывом гранаты, второй — контужен. Тот случай вряд ли можно было назвать сколь–нибудь значимым боевым столкновением, несмотря на жертвы. Солдаты были неопытными первогодками. Здесь же через границу, с грузом наркотиков, оружия и контрабанды шли опытные люди, душманы, отточившие своё мастерство за годы войны в Афганистане. Это был серьёзный и очень опасный противник, не знающий пощады, не ведающий о милосердии и плевавший на законы любых держав в собственном стремлении к наживе.

Сама база представляла собой врытый в землю оборонный комплекс. Змейка окопов опоясывала большой периметр, внутри которого, и за ним, были вырыты капониры, где крытые, где нет, в которых, собственно и находилось всё необходимое для снабжения баз. Александр, проходя по краю окопов, видел, два некрытых капонира, где плотными рядами стояли бочки с горючим и машинным маслом. Немного дальше от окопов, внутри периметра базы он заметил две миномётные позиции.

Также от его взгляда не ускользнули четыре пулемётные точки. Самих пулемётов не было видно, но в одном из окопов он приметил станину с АГС, а рядом с ним «бачки» с гранатами. Огневые точки были большей частью перекрыты и обставлены ящиками из–под артиллерийских снарядов, наполненных грунтом и камнями. Кое–где из земли торчали закопчённые жестяные трубы. Там наверняка были оборудованы жилые землянки. Возле одной из них, вытянувшись вверх на добрых полтора десятка метров, торчала телескопическая штанга антенны радиосвязи. Все окопы были связаны между собой ходами сообщений и вырыты в полный профиль. На дне были оборудованы гранатоулавливающие ямки. По всему было видно, что к организации базы подошли с умом и по всем правилам военного дела. Окинув взглядом округу, Александр пытался определить признаки былых боев. Но вокруг была лишь степь, поросшая малорослой и жиденькой травой, кое–где пробитой какими-то миниатюрными белыми и жёлтыми цветами. Местами, ярко–жёлтым цветом горели полянки одуванчиков. Несмотря на немилосердное солнце, здесь было не так жарко, как на базе бригады. От далёкой реки дул свежий бриз. После полёта постепенно восстановился слух, и в шепчущей тиши, Александр расслышал птичьи трели. В нос лез приятный запах из смеси жареного мяса и дыма. Немного поодаль несколько таджиков копошились у дымящегося, большого самодельного мангала. От одной мысли о шашлыке рот Александра наполнился слюной.

Новобранцы сгрудились возле своих термосов и ящиков, словно бараны перед убоем. Солдат, которому досталось кулаков сразу по прибытию, скрючившись стоял на коленях, охватив руками живот. Проходя мимо них, Александр сделал вид, что не замечает солдат, но увидел, что у пострадавшего разнесло левую скулу, и отёк вот–вот должен был закрыть глаз. Судя по всему, этому несчастному выбили зуб, но по тому, как он держался за живот, стоило полагать, что эта часть тела могла пострадать серьёзнее.

«Арабы» Супруна держались также обособленно. Они отошли в сторонку, присели на корточки, снова уложив винтовки на сгибы локтей, и медленно сканировали своими зеркальными очками всё вокруг происходящее. Несколько таджиков вылезли из окопов в том месте, где их собратья избили «духа» и что–то возбуждённо обсуждали на своём родном языке. Можно было не сомневаться, что этот случай их немало развлёк, и они чувствовали себя героями.

К командиру погранзаставы Александр подошёл вместе с майором Супруном, который за несколько шагов стал протягивать руку и растягивать влажные губы в своей хищной улыбке.

— А–а–а, Виталий Семёнович! Рад видеть вас с добром здравии!

В его голосе можно было отметить разительную перемену. Не было той повелительной надменности, с которой он общался с Александром. Зато очень заметно звучало заискивание.

— Как дела на границе? Начальник заставы даже не повёл головой в сторону майора.

— Здравия желаю, товарищ майор. Все рапорты по службе я отсылаю дважды в сутки в отряд. Можете ознакомиться там.

— Да, конечно! — воскликнул Супрун. — Обязательно ознакомлюсь. Вот, могу рекомендовать, — начал он, указывая рукой на Александра, но начальник заставы остановил его жестом руки. При этом он проигнорировал предложение рукопожатия от майора. Александр мысленно отметил этот факт. Супруна здесь явно недолюбливали.

— Погоди, майор. Я жду нового командира на роту поддержки. Александр сделал шаг вперёд.

— Разрешите представиться?

— Разрешаю.

— Старший лейтенант Левченко. Прибыл на должность командира NN1‑й роты усиления на участок N1-N2 застав. Со мной прибыло пополнение. Духи.

На последнем слове заиграли желваки на лице начальника заставы.

— Старший лейтенант Сазонов, Виталий Семёнович. Начальник N2‑й заставы N4‑го погранотряда. Милости просим, товарищ старший лейтенант. Давно ждём.

— Александр Николаевич, — добавил Саша. — Можно просто Саша, но не при личном составе.

— Добро. Меня также можно не при личном составе величать Веталем. Переходим на «ты»?

— Без проблем!

— Саня, пока никого не было на роте, я взял на себя смелость распоряжаться бойцами и техникой. Кстати, — он повернулся в сторону бронетехники, — это твоё хозяйство. Занял по случаю.

— Добро. Через минуту осмотрю. А пока вы будете общаться с майором, я отлучусь на минутку. Присмотришь за моим скарбом? — Он указал на свои вещи, сложенные у ног.

— Не беспокойся. Только не тяни. Мы тут засветло торчим. Пора на заставу. Служба. Сам понимаешь.

— Только минутку.

— У меня к тебе есть пару дел, — начал Супрун, придерживая Сазонова за локоть и отводя того в сторону.

— Какие у тебя со мной могут быть дела, майор? — не скрывая недовольства в голосе, спросил начальник заставы. — Все свои дела мы решили ещё год назад, а ты снова… Как говорят в Одессе: купи селёдку и морочь ей голову.

— Погоди ты так…

Дальнейший разговор Александр не расслышал. Он подошёл к таджикам, гомонящим у окопов и время от времени кидающих хищные взгляды на сгрудившихся новобранцев. В окопе, поливая друг другу водой из фляг, мылись два солдата. Теперь стала ясной причина скоротечного конфликта. Молодого бойца стошнило в вертолёте. Малый оказался сознательным и сообразил, что следует снять ботинок и блевать в него. Но после высадки решил освободить обувь от неприятного содержимого, но не учёл поток воздуха от винтов. Блевотину снесло на таджиков.

— Ей, бойцы! — позвал их Александр.

Таджики переглянулись с заметным недоумением.

— Ты мине, командир? — спросил один из них, отличавшийся развитой мускулатурой.

— Тибе–тибе… И тибе тоже, — Александр указал на второго. — Ко мне.

Быстро! Таджики снова переглянулись и стали улыбаться.

— Не надо так, командир, — протянул один. — Мы не твой солдат, чтобы бегать быстро.

— Я сказал быстро!

Таджики вылезли, и, сунув руки в карманы, надменно покачиваясь, выпятили лысые животы. Они уставились на Левченко. Быстрые левый и правый хуки в челюсть левого таджика, и он, не вынимая рук из карманов, рухнул навзничь, обратно в окоп. Другой попытался вытянуть руки, но они застряли в карманах, когда удар ногой в пах переломил его наполовину. Боец упал, уткнувшись лицом в землю и захрипел. Второй удар ногой по почкам опрокинул его навзничь. Стоящие невдалеке таджики, секунду находились в замешательстве, затем сделали попытку кинуться на Левченко, но предупредительный выстрел, прозвучавший в стороне, заставил их остановиться. Стрелял один из бородачей–арабов Супруна. Держа винтовку стволом вверх в одной руке, он отрицательно покачал пальцем свободной руки, предупреждая. Таджики отступили и занялись своими товарищами, пытаясь привести их в чувство.

— Кто командир? — спросил Александр у таджиков.

Поднялся один из них, но вместо того, чтобы засовывать руки в карманы, стал в стойку, готовый к бою. Он, как и все остальные был только в штанах, поэтому определить его звание было невозможно.

— Не прыгай! Я не буду тебя трогать. Когда придут в себя, передай, что они обидели моего бойца. Понял?

— Канешна понял, командир, — сказал таджик, уничтожая взглядом офицер. — Но зачема ты так? Можна била поговорить.

— Твои бойцы тоже оказались несговорчивыми. Бывай, как тебя там… Честь имею!

Когда он подошёл к своим бойцам, они приосанились, вытянулись. Видно было, что поступок нового командира впечатлил их.

— Я командир нашей роты, старший лейтенант Левченко. Послужим вместе, поедим одного хлебала и можно будет переходить на имя–отчество. Если будем служить, да дружить, бойцы. Кто командир отделения?

Один из бойцов указал пальцем на того, кто мучился от боли в животе.

— Давай, вставай, боец! Тебе помочь?

Помогать–таки пришлось.

— Ты как? В строю? — спросил он, осматривая лицо бойца. Зуб всётаки был выбит. Наверняка. По тонкой ссадине и косому кровоподтёку было видно, что били кастетом.

— Ефрейтор Залобов, товарищ старший лейтенант.

— Для тебя товарищ командир, Залобов. Понял?

— Так точно!

— Ты до заставы дотерпеть сможешь? А там придумаем, как тебе помочь.

— Так точно!

— Тогда собирай бойцов и п…йте во–он к той бэхе. Без поклажи.

Залобов только посмотрел на своих бойцов, как они один за другим побежали в указанное место.

— Залобов! Не было команды «бегом»! — крикнул им вдогонку Левченко. — Нечего попусту яйца трясти.

Солдаты перешли на шаг. Саша пошёл вслед за ними, немного в стороне. Необходимо было познакомиться с экипажами и осмотреть технику. Он помнил, что ехать до заставы по плохой дороге предстояло больше двадцати километров. Дорога могла занять не меньше часа, если не больше.

На его пути неожиданно появилась маленькая фигурка Супруна.

— Молоток, старший лейтенант!

Александр предпочёл не обратить внимание на эту похвалу.

Начальник заставы просто одобрительно пожал плечо, провожая к

бронетехнике, где ожидал взвод.

— С ними мало кто хочет связываться. — Несомненно, Сазонов говорил о таджиках. — Но, сам понимаешь, дружба народов обязывает терпеть от них всякое дерьмо. Спасибо уже за то, что сидят здесь в ямках, как суслики, и стерегут наше добро. Правда, не за «спасибо». У меня перерасход топлива. Приходится расписываться за одно, а заливать в баки и бочки другое.

— Разберусь, Виталий Семёнович. Обязательно разберусь.

— Только без мордобоя.

Они подошли к солдатам.

— Хорошо, буду ориентироваться по ситуации.

— Добро.

— Где твои, где мои? — спросил Александр, имея ввиду какие люди принадлежали роте усиления, а какие — заставе. Он смотрел на солдат, стоящих возле БМП с бортовым номером «402».

— Владышев! — Позвал Сазонов. — Давай со своими к тем ящикам, и погрузите их на «сто семьдесят третий». Продукты наверх. Остальное внутрь. Только закрепите, как положено! Проверю.

Из группы солдат вышли четверо человек, самые рослые из всех. Один нёс в руках длинную СВД. Кроме роста, они ничем не отличались от остальных. Такая же заношенная, линялая форма, если то, что было на них одето вообще можно было назвать формой. Кто–то, как и начальник заставы, красовался в штанах и одной майке; кто–то нацепил на голое тело бронежилет, или просто разгрузку; были и те, кто «прохлаждался» в камуфляжных комбинезонах разведчиков. Все были обуты также — кто во что смог. Правда, все были в чистом. Это уже хорошо. Снабжение бригады и погранотрядов работало из рук вон плохо. Ничто не ново под луной. Ничто не меняется. Спасибо уже за то, что снабжают оружием и боеприпасами. Если в самой бригаде офицеры рядились, кто во что, то что можно было требовать от солдат на передовой? Только службу иработу. Внешний вид же… должен быть чистым и опрятным. На том пока и стоять будет.

Пограничники не торопясь стали носить ящики к БТР, складывать их там и грузить на бронетранспортёр.

Сазонов остался с Левченко, но стоял немного поодаль. Супрун ушёл к своим «арабам». Александр видел, как к нему подошёл командир таджикского отряда и стал что–то доказывать майору, для убедительности, или плохого знания русского языка, использовал невероятно разнообразную жестикуляцию. Безусловно, что они были давно знакомы, и о предмете оживлённого разговора можно было и не гадать. Офицер таджикской армии явно пытался доказать, что Левченко был не прав.

— Старается, — с досадой вздохнул Виталий. — Будь осторожен, тебе это просто так не спустят. Они умеют на мозг капать. Завтра и Отряд и бригада будут поставлены на уши.

— Завтра и будем думать.

— Я к тому, что будь осторожен. Они могут и по месту крепко достать. У них, что не родственник, так на той стороне, а если брат, так душман.

— Виталий Семёнович, если ты хороший командир, ты бы тоже не

дал в обиду своих солдат? Сазонов улыбнулся.

— А ты думаешь, почему я здесь уже год торчу и отпуск только в редких снах вижу? Я и в отряде, и в бригаде был–то последний раз одиннадцать месяцев назад.

— Ссыльный значит. Тоже подпортил физиономию кому–то из дружественной армии.

— Нет. Моих не трогали. Ну, чтобы так в открытую и нагло… Нет, такого не случалось. Я написал рапорт на имя командира отряда, что меня на этой базе постоянно хмурят, как могут: мяса не довесят, сухих пайков не досчитаюсь, патронов, мин, топлива не дольют.

— И как решилось?

— Налетели на трёх вертушках. В одной комплект таджикских братанов, в двух наши. Комиссия. День проверяли документацию, ведомости и так далее. Зае…ли — одним словом! Через неделю сообщили выводы комиссии: халатное отношение к государственному имуществу, нарушение правил и условий хранения… Ну, в общем, известная чушь! Мне взыскание, Кадаеву тоже. Мы потом с ним поцапались из–за этого. — Сазонов вздохнул. — Вот, только помириться не успели.

— И много тебе таджики должны?

— Если брать в расчёт топливо — за год около шести тонн.

Саша не выдержал и присвистнул.

— Ах…ть! Сейчас тоже заправлялся?

–

А как же! Если бы вы не прилетели, я не имел права здесь оставаться. Надо возвращаться на базу. Заправил броню.

— Харчи?

— Макарон взял. Сушёной картошки. Яичный порошок. Блинную муку и сухое молоко. Консервы пока есть в запасе. Обещали две тушки баранины, но говорят, что не доставили. Я думал, что ты привезёшь. Да, и в том, что взял, тоже все целки на мешках сбиты. Они что делают: вскрывают мешки, отсыпают себе сколь хотят, а потом заклеивают тестом. Ни одного мешка целого! И довезти не можешь — рвутся и высыпаются.

— Мне дали только рыбные консервы, селёдку, муку, сухофрукты. Свежих продуктов нет. Сказали, что здесь на базе обеспечат всем необходимым.

— За деньги эти абреки обеспечат тебя не только бараниной, но и медвежьим мясом!

–

Не едал.

— Зря. У нас за Уралом неплохо умеют готовить.

— Хм… Сколько нам в баки не долил дружественный таджикский народ?

— У них бакшиш постоянный: пятую часть они «списывают» на ведение личного сельского хозяйства.

–

Понял. — Он кивнул в сторону бойцов: — Здесь какой взвод: Первый или Второй?

— Первый, — ответил кто–то из солдат.

— Кто командир взвода?

Вышел плотный, сбитый малый в маскировочном халате и с «отточенной» панамой на голове. Он особо ничем не отличался от других солдат по форме, кроме того, что на его панаме красовалась офицерская полевая кокарда.

— Я! Старшина Костюк, товарищ…

— Старший лейтенант. Ты командир взвода?

— Так точно, командир.

Саша вопросительно посмотрел на Сазонова.

–

Из кадровиков только мы с тобой. Костюк второй год на сверхсрочной. Он наш сапёр. Знает дело на зубок, и обучил пару ребят.

— Понял. Спасибо. Костюк?

— Я, командир.

— Стать в строй, — сказал Александр и осёкся. Вряд ли это было похоже на строй. Бойцы стояли просто группкой, настороженно наблюдая за своими командирами.

— Есть!

— Слушай, Костюк. Ты скажи бойцам, чтобы они привели себя немного в порядок. Прибыл ваш новый командир, а вы, как цыгане в таборе! Я всё прекрасно понимаю, и парада от вас не требую. Но подтянуть штаны, отряхнуть пыль с обуви, заправить майки же можно! Ну, что мне тебе, опытному бойцу, это рассказывать?

— Не надо, командир. Я понял.

— Минута времени, Костюк!

— Есть минута, командир!

Пока солдаты приводили себя в порядок, Левченко подошёл к Сазонову.

–

Слушай, Виталий Семёнович… Я смотрел списки личного состава роты. Там числятся командирами взводов два лейтенанта. Один Томин, второй Тихомиров. Костюк должен быть замком. Я так понял, что лейтенанты забили на службу.

— Я в глаза их не видел. Сначала думал, что они в бригаде ошиваются, но оказалось, что это «пузыри».

— Не понял, что за «пузыри»?

— Думаю, что это генеральские сыночки. Сидят под погонами своих папочек где–нибудь в Москве или Ленинграде, носят гражданку, занимаются бизнесом, портят девок–малолеток. А здесь им тянутся надбавки за полевые, фронтовые и по замене. Как–то прискакал тут один полкан из бригады, приказал подписать рекомендации к наградным листам. Наверняка, наши Томин и Тихомиров, уже ввинтили «красные звёздочки». Не вздумай соваться в эти дела — мой тебе совет. Найдут на той стороне со вскрытым брюхом. Тонны топлива можешь тырить, бакшиш тянуть за проходы караванов, морды таджикам бить, но к папенькиным сыночкам не суйся. Я серьёзно. Думаю, что и Кадаев именно за это накопал себе пулю в лоб. Справедливости искал.

— Снайпер? — задал вопрос Александр.

— Ты где–нибудь видел «плётку» на девять миллиметров?

— Нет.

— Вот и я о том. Нашли мы его с Костюком, когда Мурат не вернулся с дозора. Череп ему «макаровым» разнесли. Мы этими пукалками, сам понимаешь, не пользуемся. А у наших узкоглазых братьев у каждого по такой волыне. Сначала отцы–командиры хотели на самоубийство списать, но Мурат был не из таких людей. Мало бы кто поверил в эту чушь. Ну, и «нашли» снайпера… Хотя мы передали им и пулю, которая расплющилась о камни. Он лежал, когда в него стреляли. В затылок… Словно казнили.

— Понятно, Виталий Семёнович…

Осторожно и неуверенно подошёл старшина Костюк. Он остановился в двух шагах и переминался с ноги на ногу.

— Что, Костюк? Сватать меня пришёл?

— Никак нет, товарищ командир. Мы готовы. Взвод к построению готов.

— Неужели ты так взводом командуешь? Вот, старший лейтенант

тебя рекомендует, как знающего дело фронтовика. Сазонов утвердительно кивнул.

— Виноват, товарищ командир, — опустил глаза старшина.

— Виноват, Костюк. Виноват–виноват. Но не так уж, чтобы… Сам понимаешь.

— Понимаю, товарищ командир.

— Тогда пошли смотреть наше войско.

Они подошли к взводу. Бойцы стали быстро строиться, поправлять оружие.

— Чего это вы тут мне «Утро стрелецкой казни» устраиваете? — воз

мутился Левченко. Солдаты недоумённо переглянулись. Саша решил пояснить:

— Есть такая картина, где художник изобразил, как один мужик за одно утро кучу стрельцов положил.

— В натуре? — выдохнул кто–то с изумлением.

— Как есть натурально, боец. Мужика звали Петей Первым. Поэтому вы тут за бронёй сядьте, и я с вами.

Солдаты сначала неуверенно, но потом друг за другом расселись возле катков БМП, чтобы быть прикрытыми бронёй от пуль и осколков хотя бы с одной стороны, когда, вдруг, начнётся обстрел. Только новобранцы остались стоять, сгрудившись далеко от пыльной машины.

— А вы в очередь стали? — обратился к ним Левченко. — Всех по очереди обслуживать будут в универмаге. Залобов, давай сюда своих бойцов. Костюк, это наше пополнение. Ни один волос мне!.. Как понял? Принимай пополнение.

— У нас этого нет, — нахмурил брови Костюк.

— Чего «этого», Костюк?

— Сами знаете.

— Знаю теперь, раз сказал. Но раз сказал — будешь отвечать. У меня с этим просто.

— Видел, — пробурчал старшина, затем вытянув шею, прокричал: — Залобов, мать твою! Давай сюда. Мне ждать вас? Всё, бойцы, вы в деле, поэтому дышите так, как скажу. Живо сюда!

Пока рассаживались новобранцы, Левченко наблюдал за своим старшиной. По всему было видно, что боец был далеко не прост, как могло показаться сразу. Весьма непрост. Это выдавали его глаза. Костюк подмечал всё. Сколько не оглядывайся на него, всегда увидишь его внимательный взгляд на себе. Александр знал таких людей. Они были самыми надёжными и ответственными. Для себя он определил, что Костюка надо выделять, поощрять и при любом случае особо отмечать его успехи и полезную инициативу, ну, а «раздачи слонов» проводить в интимной обстановке. Такой подход позволял воспитывать очень надёжных заместителей.

— И как же дышать у тебя надо, Костюк? — тихо поинтересовался Александр, внимательно всматриваясь в командира взвода.

Взводник медленно повернул голову и открыто вперился глазами в командира. Его взгляд был острым и уверенным. Его глаза не искали деталей в предмете, они сразу выхватывали суть, и нещадно обыскивали её, определяя надёжность формы и содержание. В «гляделки» с таким лучше не играть: подчинит своей воле сразу и так, что не заметишь.

Отводить первому взгляд не годилось. Молодые пацаны несомненно придадут этому особое значение, и новый ротный командир сражу же получит своей первый «минус».

— Ты решил телепатически передать мне ответ? — спросил Александр, сразу замечая, как растерялся старшина, как задрожал его взгляд. У парня–то образования было не больше средней школы или пары курсов техникума. На это и делалась ставка.

— Никак нет.

— Чего же щупаешь меня зенками, как бабу? Ни титек у меня, ни

жопы, ноги волосатые, да морда не бритая. Солдаты тихонько засмеялись.

— Так как дышать у тебя должны бойцы, а, Костюк? Я твой командир, и должен это знать. Вдруг это толковый подход и я возьму его себе на заметку. Буду использовать, если разрешишь, конечно. И у меня есть чем поделиться. Отдам — не обеднею.

— Строем у меня дышать надо, товарищ командир. Строем, — наконец сдалася старшина.

— Годиться, Костюк. Принято. Итак… Товарищи бойцы, я ваш новый командир роты. Среди этих гор, на ближайшие триста километров я и папа ваша, и мама вам. Я старший лейтенант. Мне двадцать два года. Как и Костюку, например. Но, кто ответит мне, какая между мной и Костюком для вас разница? — Левченко указал на одного бойца, отличавшегося от других более узкими глазами и широким плоским лицом.

— Вот ты скажешь мне?

— Я думаю, товарищ командир…

— Нет, боец, это я для Костюка, товарищ командир. А для тебя, товарищ старший лейтенант.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Пока ты думаешь, передай мне своё оружие к осмотру и назови себя.

Солдат, отстегнул рожок, передёрнул затвор, выбрасывая из ствола боевой патрон. Сначала он подобрал патрон, затем «всадил» его в рожок, поставил автомат на предохранитель и лишь после этого передал оружие. От автомата остро и сладко пахло горелым порохом и были видны следы нагара на пламегасителе.

— Рядовой Кайбаев. Первый взвод, первое отделение.

— Звать–то тебя как, рядовой Кайбаев?

–

Руслан, товарищ старший лейтенант.

— Кайбаев Руслан Азаланович, семьдесят четвёртого года рождения, призван Столанским райвоенкоматом Башкирской республики два года назад. Весенний призыв. Четвёртый сын в семье. Кроме братьев есть ещё три сестры. Младшей скоро исполнится три года.

— Четыре, — пролепетал боец. Его глаза непривычно округлились.

— Да, четыре, Кабаев. Извини, своего старшего лейтенанта. Я ошибся.

— Да, что Вы, товарищ старший лейтенант… Вы так хорошо знаете меня.

— И тебя, Кайбаев, и твоего отца, и мать твою, и старшего брата, Силана.

— Вы у Силана были командиром?

Александр не выдержал и рассмеялся. Вслед за ним загрохотал дружный смех солдат.

— Нет, Кайбаев, не мог я быть командиром у твоего брата. Когда он дембелем был, я только в суворовское училище поступил.

На смех стали подходить таджики, подтянулись и «арабы» со своим майором. Оглянувшись, Александр попросил:

— Моя рота не против зрителей, товарищи, но не забывайте о боевом охранении.

— Сичаз правэрю! — воскликнул один из таджиков, и забавно шоркая по пыльной земле своими «вьетнамками» куда побежал.

— Итак, Кайбаев, я как бы неплохо тебя знаю, но вот держу твоё оружие и понимаю, что знаю не всё… А не знаю я твоего ответа на мой вопрос, и почему у тебя не чищенное оружие, Кайбаев?

— Ты офицер, товарищ старший лейтенант. Ты многа и долга учился. Стал умный и командир.

— А Костюк, значит, командир, но глупый.

— Нет, товарищ старший лейтенант, Кабаев такого не говорил и не скажет! — загорелое лицо солдата обросло обильным бисером пота. — Я очень уважаю старшину. Честное слово! Он мой учитель.

— Это хорошо Кабаев. Раз он твой учитель, пусть при всех ответит мне: почему у тебя грязное оружие?

— Виноват, товарищ командир, — начал было Костюк. Александр поднял руку, останавливая его.

— Когда ты будешь виноват, старшина — я тебе об этом лично скажу. Сейчас я просто спрашиваю: почему у рядового Кабаева, которого я так хорошо знаю, грязное оружие? Возможно, что я ведать не ведаю о том, что по пути сюда вы успешно отразили атаку злых душманов. Может же быть так, старшина?

— Никак нет. Кабаев по дороге зайцев стрелял.

— Зайцев?

— Так точно, зайцев, товарищ командир.

–

Сколько зайцев?

— Семь.

— Из автомата?

— Так точно.

— А смысл? Ты разрешил?

— Позвольте, Александр Николаевич, — это был начальник заставы.

— Слушаю Вас, Виталий Семёнович.

— Открыть огонь по зайцам разрешил я Кабаеву. У нас давно не было свежего мяса, ну, и я решил, что жаркое из зайчатины на ужин будет кстати.

— Что же от зайцев–то осталось?! — изумился Александр.

— Всё осталось, товарищ старший лейтенант, — ответил рядовой. — Я бил его в нос. Голова отлетала, а тушка падала. Я уже их освежевал.

— Сколько же ты патронов извёл, Кабаев.

— Мало. Семь.

— Молодец, Кабаев. Молодец, но без восклицательного знака. Стрелок ты знатный, опытный. Но почему не почистил оружие? Вы здесь с утра, так? А вдруг на базу напали бы бандиты, и у тебя заклинил автомат? Что бы ты тогда делал, Кабаев? Погибал, как герой?

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Да, Кабаев, теперь ты виноват. Костюк, старшина?

— Я, товарищ командир.

— Кабаеву нужен наряд вне очереди.

— Будет, товарищ командир.

— Есть «наряд вне очереди», товарищ старший лейтенант. Можно сегодня, на кухню? Я помогу Крошке зайцев приготовить…

— Разрешаю решить этот вопрос со старшиной, Кабаев, а он мне потом доложит.

Рядом с Кабаевым сидел боец в маскировочных штанах, одной майке и в разгрузке. Когда глаза Левченко остановились на нём, тот поспешил укрыть лицо за полями своей панамы и подсунул глубже под себя стопы, обутые в сбитые до дыр на подошвах полусапоги. В дыры проглядывали грязные набитые мозоли.

— Рядовой Арсуфьев? Я ошибся, боец? — обратился Левченко к нему.

— Откуда знаете меня, товарищ старший лейтенант? — испуганно возмутился рядовой. — У меня оружие чистое. Я не стрелял!

— А как давно ты стрелял вообще?

— Ночью. Сегодня ночью.

— Подъём по тревоге был, — пояснил Сазонов. — Нас сегодня обстреляли неизвестные из автоматического оружия.

— И как успехи, Арсуфьев?

— Не знаю. Они стреляли. Я стрелял. Потом они пропали, а мы пошли спать. Обычное дело, товарищ старший лейтенант!

Рядовой окинул взглядом своих товарищей, ища поддержки. Солдаты согласно закивали. Александр поймал себя на мысли, что не может ещё осознать этой обыденности и естественности, с которой говорили о боях его подчинённые. Для них это стало жизнью, некими вешками, которые ежедневно размеряли их настоящее существование. Почти каждую ночь к ним, пулями о камни, стучалась смерть, и, отпугнув её слепыми, наугад, навскидку очередями, они отправлялись спать. Для них это было обычным делом в столь молодые годы. Он был не многим старше их, более образован, тренирован, но слаб и беззащитен перед этими злыми, простреленными ночами, которые ждали его уже сегодня. И завтра, и послезавтра… И во всём этом была одна вопиющая несправедливость! Он не имел права бояться, выказывать страх, и, тем более, паниковать, так как был их командиром, который так удачно и правильно завоевал их авторитет. Не слишком ли рано он это сделал, хотя и поступил так, как учили его опытные, грамотные преподаватели в военном училище. Его долго учили воевать, встречать войну, жить в ней, но со всем этим багажом он был сейчас каким–то недоношенным, недоразвитым. Не солдаты зависели от него, а он от них. И отступать было некуда.

Минут за пятнадцать он познакомился с большей частью личного состава Первого взвода своей роты. Здесь были только те, кто выехал из заставы, чтобы пополнить запасы на базе и встретить своего нового командира. Остальные были заняты на службе, неся боевое дежурство на позициях или выполняя работы в нарядах.

— Товарищи, бойцы, — сказал он в завершении, — мы обязательно познакомимся ближе. Я посмотрю на то, что вы умеете делать, вы узнаете, что собой представляю я. Не считайте это признанием — мне нечего скрывать. Говорю, как есть: у меня нет боевого опыта, и обретать его буду у вас. Сомневаюсь, что я смогу чему–либо научить вас, особенно тех, кто отслужил здесь весь срок. Могу обещать лишь одно: всё, чему вы научите меня, я передам следующим, кто придёт после вас. Выживали и побеждали вы — выживать и побеждать будут они. Я хороший ученик — можете не сомневаться, но обучение во многом зависит и от преподавателей. От качества несения вами службы, выполнения вами своих обязанностей будет зависеть и моё обучение. Я не гордый, и матюг в мою сторону, хороший пинок, принимаю как положено, если это сделано по делу или за дело. В иных случаях на пощаду и снисходительность не рассчитывайте.

Солдаты молчали, переглядываясь. Тишина слоилась над ними, придавливаемая сверху знойным полднем. Стало слишком жарко. Перестали петь птицы. Молчание затянулось. Он терпеливо и неподвижно ждал их слова.

— Пора за дело, товарищ старший лейтенант, — сказал Зинатулин, крепкий, широкоплечий татарин, на коротких кривоватых ногах. — Мы за вами будем смотреть, как за родным отцом. Не переживайте.

Александр облегчённо вздохнул.

— Спасибо. Раз за дело — значит за дело. Пять минут перекура, затем экипажи к машинам — я осмотрю их вместе с вами. Остальным проверить оружие, снаряжение. Выступаем через двадцать минут. — Он посмотрел на часы. — Ровно в тринадцать ноль–ноль. Свободны!

Он подошёл к сидящему на прежнем месте Сазонову, предлагая тому руку, чтобы помочь подняться.

— Толково ты их! — сказал Виталий, поднимаясь. — Я заслушался. Этому тебя учили?

— Да, Виталий Семёнович. А тебя?

— Вроде нет, — задумался он. — Или я плохо учился.

— Как–нибудь на досуге расскажу пару нужных вещей.

— С меня пирожок!

— Два!

— По рукам!

— Товарищ командир! — Это был старшина Костюк.

— Слушаю тебя, Костюк.

— Я насчёт перекура. У нас курева уже месяц нет.

— Извини меня, старшина. Я не знал. Позови ко мне Залобова.

Пришёл Залобов. По всему было видно, что ему стало хуже. Отёк на лице залепил правый глаз, надул щеку и пошёл на горло.

— Товарищ старший лейтенант, ефрейтор Залобов…

— Не надо, Залобов. Ты как?

— Терпимо.

— Молодец, потерпи ещё немного.

— Да…

По всему было видно, что солдат терпел сильную боль. Единственный открытый глаз пялился на свет кровавой мукой.

— Ты получал на складе бригады сигареты?

— Да, «Полёт».

— Выдай нашим бойцам по две пачки…

— По пачке, — поспешил вставить начальник заставы. — По пачке. Надо экономить. Потом ходят и мучаются. Едва кизяк не курят.

— Пусть будет по пачке, Залобов. Всем выдай: и курящим, и не курящим.

— Понял.

— И сам это не делай. У тебя есть отделение! Командуй.

— Есть!

Солдат ушёл. Смотря ему вслед, Александр произнёс:

— Плохо дело с нашим Залобовым. У нас на заставе есть кто–нибудь, кто сможет ему помочь?

— Санитар, — пожал плечами Сазонов. — Но он максимум, что может сделать, так банки поставить, горчичники налепить или компресс на горло.

— А у дружественных таджиков?

— Никого.

— Думаю, что если запросить помощь по радио, и оставить ефрейтора здесь…

— И пары дней не протянет.

— Вот и я о том, Виталик.

— Б…ть!

Левченко посмотрел на бронетехнику.

— Слушай, начальник. Какая из этих консервных банок самая мягкая на ход?

— Командирская бэха. Четыреста вторая.

— Промедол есть?

Командир заставы поднял бровь.

— Ты думаешь, что так серьёзно?

— Ты сам не видишь?

— Да, вижу, — тяжело вздохнул Сазонов. — У меня два тюбика.

— У меня четыре. Есть ещё эритромицин. Дам ему пару таблеток и вколем тюбик. Кинем его на «четыреста вторую» и повезём. Я буду рядом с механиком — вдруг чего, подменю. А ты сядешь с Залобовым. Если вырубится — будешь смотреть, чтобы не сбросило с брони. Ехать будем на максимуме. Если не вырубится — вколешь ещё одну.

— Выдержит ли? Заморыш он какой–то.

— Надеюсь, что да. Колоть будешь лишь в крайнем случае. Надо, чтобы у нас был запас тюбиков на заставе. Думаю, что зуб надо будет выковырять своими силами.

— Ты это делал?

— Нет, но видел, что происходит, если ничего не делать.

Александр с досады сплюнул.

— Б…ть, но почему так везёт?

Он пошёл к технике. Солдаты ещё курили, а он уже проверял работоспособность «бэх» и «бэтэра». С проблемами оказалась именно «четыреста вторая». Невозможно было запустить двигатель. Давление воздуха в пусковой системе было нулевым, поэтому «прикуривали» от «гитары» (воздушнаяя система) «сто семьдесят второго». Механиком на «четыреста второй» был как раз рядовой Зинатулин.

— Чего ж ты так за машиной смотришь плохо, боец Зинатулин? — сокрушался Левченко, после того, как завели броню. — Почему не определил и не устранил неисправность?

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Виноват, ё… твою мать! Давно она так?

— Я сливал воду из воздушной системы. Накопилось много. Продувал, потом собрал, а воздуха нет. Пока едем — есть, а заглушил — через пять минут пусто.

— Ну и, Зинатулин? Сложно пройти по всему воздухопроводу, посмотреть? Герметизации нет, и ты выводишь неисправную машину в боевой выход.

— Так приказ, товарищ старший лейтенант!

— Правильно, солдат, приказ, но ты начал выполнять приказ, но по сути его не выполнил. Если бы сейчас, б…ть, начался бой, как бы мы прикурились от другой брони? Спалили бы нас, солдат Зинатулин. Спалили бы за не х…! Понимаешь ли ты это, солдат Зинатулин?

— Понимаю, товарищ старший лейтенант, — едва не плакал механик-водитель. — Я неделю не вылажу из «бэхи», но не могу найти, где травит! Она же без воздуха стоит!

— Не хлюпай, Зинатулин. Давай сейчас будем смотреть. Думаю, что не всё так сложно.

Неисправность была найдена сразу. Как и предполагал Левченко, проблема была в штуцере распределителя на втором резервном контуре воздуховода. Он был закреплён сразу за «стопкой» баллонов–накопителей со сжатым воздухом, и чтобы правильно и точно его закрутить, надо было протиснуться между бронёй и самими баллонами. По правилам замены распределителя надо было сначала снять верхний бронелист, отсоединить и вытянуть баллоны, и лишь затем приступать к работам с клапаном–распределителем. Но это было очень сложно и долго. Зачастую старались просто протиснуться в узкое пространство и наощупь закрутить соединительный штуцер. Зинатулин правильно сделал, когда скрутил злополучный штуцер, чтобы слить накопившийся конденсат из клапана, но когда вкручивал его вслепую, перекосил и «зарезал» резьбу. Без герметической смазки, она просто стравливала весь воздух из системы.

Теперь пришлось самому лезть и протискиваться между баллонами. В качестве герметика он использовал расплавленный на раскалённом штык–ноже полиэтилен. Через полминуты после того, как штуцер был поставлен на место, сработал предохранительный клапан на ресиверах, спуская излишек воздуха. Система была исправна и держала воздух.

Выбравшись из нутра БМП и сокрушённо качая головой, Левченко смотрел на своего механика–водителя.

— Зинатулин, это не вся работа. Сегодня за ночь, ты снимаешь всё, как положено и заменяешь клапан и штуцер полностью. Экипаж тебе помогает. Если не будете филонить — работы на четыре часа. Это означает, что в полпервого ночи вы уже погружены в «отбой». Передай мой приказ своему командиру.

— Есть, передать приказ командиру…

Настроение солдата заметно упало.

— Товарищ старший лейтенант, я не знал, как делать это правильно.

— Понимаю. Когда не знаешь — есть книжки.

— Так я и делал по книжкам! — воскликнул Зинатулин.

— Тоже понимаю, солдат. Но ты сделал две ошибки. Ты не принял во внимание то, что описание плановых работ по обслуживанию имеет сноски на нормативные документы, которые есть в конце книжки. Там указано, какие работы следует проводить самостоятельно механику–водителю, а когда — всем экипажем. Если бы вы делали всё это вместе, проблемы б не было.

— Но вы–то сделали один!

— То, что я сделал, Зинатулин, называется, мать твою, мастыркой! И её хватит, максимум, на пару выходов. Мощная боевая техника, солдат, сейчас по твоей халатности и невнимательности, держится на пластиковой сопле!

–

Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Виноват. Конечно, виноват. Докладывай командиру. Бегом!

— Есть! Но…

— Что ещё, Зинатулин?

— Какая моя вторая ошибка.

— А–а–а, — улыбнулся Левченко. — Это хорошо, что ты не забыл. Будет из тебя толк! Вторая ошибка, солдат, в том, что ты не перекрывал краны на ресиверах. Ты же знал, что система у тебя травит. Просто взял и перекрыл краны. Перед запуском открыл, дал воздух, запустился. Трудно было сообразить?

Солдат чертыхнулся и почесал затылок.

— Я не додумался, товарищ старший лейтенант.

— А это уже та ошибка, которую буду исправлять я, Зинатулин. Я буду учить тебя, солдат, когда надо думать, и как надо думать. Теперь бегом к командиру и докладывай!

— Есть!

Они шли возле окопов базы снабжения, провожаемые настороженными взглядами бойцов дружественной таджикской армии. Сазонов шёл рядом и всё время нервно поправлял на плече ремень с автоматом.

— Это глупая затея, Саша, — в который раз он повторял он.

— У нас есть ещё время, Виталий. — Александр посмотрел на часы. До намеченного времени отправления было больше десяти минут. — Почему бы и не попробовать договориться? Люди же!..

— Чурки они здесь, а не люди! Я по всякому пробовал с ними договориться. Мне проще договориться со своими бойцами об уменьшении пайка, чем с этими толстозадыми!

— Так не годиться. Солдат должен быть обут и накормлен, и только после этого можно с него требовать службу.

— Ты меньше часа здесь, Санёк, но уже достал своими нотациями!

— Извини, товарищ старший лейтенант, но пока у меня есть возможность выгодно использовать ситуацию — я не упущу этого шанса.

— Ты о Супруне?

— О нём, родимом, — вздохнул Левченко. Не смотря на жару, по спине пробежал противный холодок. Словно от предчувствия скорых неприятностей, засосало под ложечкой.

— Какие у тебя дела с Лунатиком?

— Лунатиком? — переспросил с удивлением Александр. — А я всё время морочусь: кого это всё время называют Лунатиком. Мог бы и сам догадаться. Глаза у него, действительно, как у лунатика.

— Неприятный тип, — скривился Сазонов. — У тебя с ним дела?

— Да, есть кое–что. Потом поговорим. На базе. Без тебя не обойтись.

— Подписался?

Саша не торопился с ответом. Он покачал головой.

— У меня выбора не было.

— Плевать, Саня! Шли его на х… по ближайшему вектору! Проблем нахватаешься — и только. Ладно, сядем, помозгуем потом.

— Да… Ты слышишь, шашлычком тянет.

Они остановились. У мангала таджиков царило оживление. Дурманящий дым стелился над окопами, дразнил обоняние, заставлял зло ворчать желудки. Рядом, в окопе, сидя на корточках два таджика играли в карты и щёлкали семечки. Шелуха устилала дно окопа, налипла гроздями на оголённые тела солдат. По всему было видно, что игре в карты они посвятили не один час.

— Эй, бойцы! Если кто из вас разыщет и позовёт вашего командира, тому ничего не будет.

Таджики переглянулись, затем стали о чём–то оживлённо спорить на своём родном языке, время от времени указывая на подошедших офицеров. Левченко и Сазонов с нетерпением переминались с ноги на ногу.

— Это надолго, — вздохнул Виталий.

Александр спрыгнул в окоп, прямо на засаленные карты. Таджики вскочили и отошли на пару шагов от офицера.

— Мне повторить, или сразу приступить к вашим проблемам?

— Счазе, — бросил один из солдат, и медленно пошёл по окопу, загребая босыми грязными ногами пыль. Он шёл вразвалочку, плюясь шелухой, и постоянно ныряя руками в карманы своих закатанных до колен штанов за новой порцией семечек. Семенами он снабжал рот в две руки. Это получалось у него весьма ловко. Едва одна семечка проваливалась в ротовое отверстие, как вслед ей уже летела другая. И в короткий промежуток между подачами, изо рта успевала вылететь пустая кожура. Это было мастерство, по скорострельности которому запросто «василёк». Всем своим видом он демонстрировал, что весьма неохотно выполняет неожиданное поручение, и вовсе не торопится угодить шурави, который так оскорбительно поступил с его земляками.

Второй таджик так и сидел на дне окопа, задрав голову, и смотрел на офицера, затем с силой толкнул того в колени.

— Атади, да?

— А! — наигранно спохватился Александр, и отступил на пару шагов, сходя с замызганных игральных карт. — Прости, дорогой, что прервал ваш досуг.

— Иди, да? — таджик пренебрежительно махнул куда–то в сторону, давая понять, что аудиенция закончена.

— Как скажешь, — наступив на плечо таджику, используя того, в качестве ступеньки, Александр легко выскочил из глубокого окопа. Таджик встал на ноги и что–то начал кричать, возмущённо размахивая руками. Его собратья, как суслики повысовывались из нор, уставившись на офицеров и причитающего солдата. Холёное загорелое тело бойца дребезжало запасами жира на животе, плечах и спине.

Саша извинительно развёл руками, мол, извините, я здесь ни при чём, и о чём кричит этот человек — понятия не имею.

— О чём это он? — спросил он своего спутника.

— А х… его знает, — отмахнулся Сазонов. — У меня от их тарабарщины голова болит. Аллергия, наверное.

— Как гиены, — сказал Александр, осматриваясь. Таджики медленно вылезали из своих окопов. Медленно, не торопясь они приближались к офицерам, оттопыривая дутые животы и держа руки в карманах. — Видел когда–то в «Мире животных» у Дроздова.

Он услышал, как щёлкнул предохранитель на автомате Виталия.

— Ну–ну, Веталь, тихо… Успокойся. Ничего нам не будет. Мы же никого не обидели. — Александр говорил тихо, положив руку на автомат товарища.

— А ну их, ссук! Сейчас они нам шурави, а ночами стреляют по заставе, да прощупывают минные поля, ища проходы.

— Вот, ночью и отводи душу. Кстати, и главная гиена бежит. Как у них просто разворошить рой!

— Очень просто.

Таджикский офицер бежал буквально. Он, как и большинство его подчинённых, был обут во «вьетнамки», что мешало ему бегать нормально. Он загребал ногами, поднимая облачка пыли. В этот раз он накинул на голый торс китель, который ничем не отличался от известного советского, солдатского парадно–выходного кителя. Разница была в странных значках на груди, каких–то вышивках на петлицах, странных узелках на погонах, и ярко–белого аксельбанта, сплетённого из парашютных строп, как это обычно делали дембеля.

— Э-э! — ещё не добежав к офицерам, заблеял таджик. — Зачем, дарагой, так? Спокойна нада. Тиха нада, да?

— Да? — в тон переспросил его Александр. — А я что — да?

Таджик остановился и ошалело переводил взгляд с одного офицера на другого.

— Ви опять обижаите маих салдат. Да? Зачем, дарагой?

— Кто тебе это сказал, капитан? — По четырём узелкам на каждом погоне, можно было судить, что офицер был в звании капитана, или как так у них это было на самом деле…

Таджик обвёл руками вокруг.

— Все кричат об этом, да? Ти не слишишь, да?

— Нет.

— Нет?! — изумление таджика было искренним.

— Я вообще не понимаю, о чём они кричат. Попросил позвать тебя. Есть разговор, как у старых друзей. А они начали галдеть.

— Капитан, — обратился к нему Сазонов. — Успокой своих героев. Никто никого не трогал. Всё было, как сказал старший лейтенант.

Блеск секундного сомнения сверкнул в глаза таджика. Он обернулся и стал что–то кричать, размахивая руками. Солдаты ему что–то отвечали. Это было похоже на утреннюю массовую зарядку. Все размахивали руками, крутили ними, тыкали, упирали в бока. Саша едва себя сдерживал, чтобы не рассмеяться. Это было бы уже слишком.

Он дотронулся до плеча капитана.

— Слушай, капитан: может вы в другой раз устроите разборки посемейному, но у нас действительно нет времени — пора двигать на заставу. А у нас есть пара серьёзных, нерешённых вопросов.

Два коротких взмаха руками и галдёж смолк. Солдаты почти одновременно попрыгали в свои окопы, землянки. И снова над долиной плыла плавленая зноем тишина. Таджик развернулся.

— Да, что за вопросы?

— Как звать тебя, величать?

— Чта? — капитан явно не понял вопроса.

— Звать тебя как? Имя твоё? — пояснил Сазонов. Он быстро терял терпение.

— А, — улыбнулся таджик. — Азул. Я Азул.

— Хорошо, Азул. Я старший лейтенант Левченко. Новый ротный. На место Кадаева. Саша я. Александр.

— Да, Саша. Хороший был Кадаев. Тоже такой строгий, как ты. И

нет Кадаева. Он неуклюже смастерил печаль на сильно загорелом лице.

— Да, хароший был капитан Кадаев.

— Да, хороший. Мне рассказали. Будем знакомы, Азул? Он протянул руку. Капитан без раздумий ответил на рукопожатие.

— Ты где учился, Азул?

Капитан улыбнулся. И таджикам, и узбекам, и бурятам очень нравилось, когда гость интересовался достижениями хозяина.

— А–а–а! Самарканд. Автомобильное!

— О! Азул! А я учился в Чирчике. Знаешь?

— Канешна!

— Вот, видишь, капитан, мы земляки, можно сказать. Друзья?

Он ещё раз протянул руку, и задержал руку капитана в своей, другой шаря в кармане, нащупывая тяжёлую коробку, приготовленную заранее.

— Я твой друг, Азул, и я твой гость. Ты прости меня за то недоразумение. Ты знаешь о чём я?

Капитан поднял голову и пристально всмотрелся в Сашины глаза. Свои глаза он сузил до такого состояния, что впору было сомневаться, а видит ли он вообще что–нибудь. Таджик был настороже, справедливо ожидая подвоха.

— Почему ты молчишь, Азул?

Капитан попытался вывернуть из руки старшего лейтенанта свою руку, но тот только усилил хватку.

— Я не панимаю, что ти хочешь, руський?

— Я не русский, Азул. Хохол я. Мы любим друзей и гостей. А вы, таджики? Снова в ответ холодный прищур.

— У нас, хохлов, Азул принято, приходить в гости к друзьям с небольшим подарком. Надеюсь, что ты простишь мне, что в твои обычаи я принёс традиции своего народа?

Достав из кармана коробочку, он протянул её капитану, который осторожно принял подношение.

— Открой, Азул. Это не мина! — Александр попытался улыбнуться, как можно искреннее, думая о том, что было бы сейчас неплохо попить студёной воды. Жара измотала. Достали и таджики.

В прочной, тяжёлой коробочке, на бархатном ложе, в выемке лежала большая никелированная зажигалка. Сувенир смотрелся эффектно и дорого. Глаза капитана расширились от изумления, и он ласково провёл по полированному покрытию зажигалки, ослепительно бликующему на солнце. Он широко улыбнулся и, вдруг, обнял Александра.

— Хароший хахол! — выдохнул он от восхищения и прищёлкнул языком. — Хароший обычай у твой народ! Да, ти мой друг. Проси, что кочешь!

— О, друг мой! Пусть щедрость аллаха напитает твои годы!

Краем глаза Александр видел Сазонова. Старший лейтенант стоял едва дыша, забыв, что у него отвисла челюсть.

— Пусть и твои годы, Саша, будут богатыми и долгими, — вежливо ответил Азул, слегка кланяясь.

— Спасибо тебе, друг мой Азул. Тут такое дело…

Оставив Виталия наедине с растерянностью, обняв низенького таджика за плечи, Александр повёл его в сторону копошащихся у мангала таджиков. Запах пропитанного жареным мясом дыма едва не сводил с ума.

— Сазонов утром забыл тебе сказать, что ему должны были доставить пять бараньих тушек. Солдатам кушать мясо надо. Он очень волновался, когда меня ждал, поэтому не спросил тебя об этом. И технику заправил не полностью. Я буду с ним очень серьёзно говорить по этому поводу. Ты меня знаешь. И ещё он забыл взять топливо для нашего генератора. Ты не мог бы услужить своему другу и простить забывчивость старшего лейтенанта Сазонова?

Таджик капитан усмехнулся и покрутил указательным пальцем в воздухе.

— Я тебя люблю, друг мой Саша. Ты говоришь, как поэт!

— С друзьями я всегда так говорю. Ты пригласишь меня в гости, и весь вечер, и всю ночь могу тебе рассказывать, какой ты хороший друг.

Но мне надо что–то хорошее знать о своих друзьях, чтобы мои слова были искренними. Ты меня понимаешь?

— Да, Саша, — таджик широко улыбался. Надо признать, что это выглядело обнадеживающе.

— Я скоро буду делать небольшой праздник на заставе. Сам понимаешь, принимаю должность. Мне бы хотелось, чтобы на нашем бедном столе тоже был шашлык, сладости и хорошие воспоминания о щедрых друзьях.

— Ай! — не выдержал и воскликнул капитан.

— И чтобы нам не мешали, когда мы будем веселить свои сердца во время праздника. Ты мой друг, Азул, и я знаю, с кем надо заводить дружбу — с влиятельными друзьями, такими, как ты Азул.

Таджик вежливо поклонился.

— Мой друг Александр говорит так, словно угощает свежим мёдом. Это дар аллаха! Но, мой друг, ты слишком преувеличиваешь мои возможности.

— Нисколько! — поспешил сказать Александр. — И мне не жалко хороших подарков для своих друзей.

С этими словами он достал из нагрудного кармана металлическую ручку с вмонтированным экраном электронных часов, и протянул её Азулу. Тот с поклоном принял ещё один подарок.

— Мой друг, ты можешь не беспокоиться. Я постараюсь исполнить твою просьбу. Я понимаю, что ты сейчас не можешь быть моим гостем. Мы оба военные люди и вокруг неспокойно. Но ты должен обещать быть моим гостем, в моём доме.

— Обещаю, — с улыбкой сказал Александр. — Обязательно буду гостем в твоём доме.

— Спасибо, друг мой. А теперь не беспокойся, иди к своим бойцам. Я всё сделаю.

Они ещё пожали друг другу руки, и Саша вернулся к Виталию, который уже пришёл в себя.

— Что ты ему дал? Зачем?

Александр обнял его за плечи и повёл к броне, где уже завершалась погрузка.

— Народная дипломатия, Веталь. Ты где учился?

— Недалеко от Ленинграда.

— А я, считай, здесь. Немного разбираюсь в их обычаях. Вот и сделал нашему Азулу подарок.

— Денег дал? Они любят это! — Виталий зло сплюнул.

— Нет, товарищ мой, они любят внимание. Подарил ему по случаю ручку и зажигалку. Купил в столице пару десятков сувениров. Искал, конечно, стеклянные бусы и зеркала, но были только ручки и зажигалки.

— Только зря выбросил хорошие вещи. Мог бы дембелям сделать памятные подарки.

— Дембеля меня поймут, когда не будут голодными.

— Хочу это видеть.

— А ты смотри…

Четыре таджика солдата, сложив вчетверо чистые простыни, используя их, как подносы, шли к бронетехнике, неся на вытянутых руках ещё горячий шашлык. Ещё пятеро тащили свежёванные бараньи туши. Солдаты мгновенно расхватали предложенное угощение. Также были принесены какие–то бумажные мешки.

— И на это посмотри…

Десяток таджиков катили по бочке с топливом.

— Все долги не обещаю вернуть, Веталь, но, как видишь, натуральный обмен работает. Сазонов засмеялся, хлопнув себя по коленям.

— Если я кому об этом расскажу — не поверят же!

— А ты и не рассказывай. Нам больше достанется. — Он подмигнул начальнику заставы. — Давай поторопимся, может по куску шашлыка достанется.

Когда они подошли, сидящие на броне бойцы, блестящими от жира руками, наперебой предлагали жаркие куски ароматного мяса. Старлеи выбрали два и стали есть. Пару солдат спрыгнули с брони и помогли таджикам затолкать бочки в десантные отсеки машин. Приятность момента испортил лихо закрученный мат. Матерился один из солдат, участвовавший в погрузке.

Когда подошли старшие лейтенанты, солдат, продолжая материться, указал на распахнутый люк. Из него, на землю била струя топлива. Была пробита бочка.

— Я даже не успел заметить, как он это сделал, товарищ старший лейтенант! — возмущался боец. — Отвернулся на секунду и услышал удар. Туда, а там вот… течёт.

— Кто это сделал, Сакуров?

— Да, как кто? Чурка этот! Который бочки помогал поставить! Ударил топором и пошёл себе, урод таджикский!

— Не стой, Сакуров. Давай вёдра, и сливайте всё в баки. Быстро! Помогите ему кто–нибудь.

С брони спрыгнули два бойца.

Александр посмотрел вслед уходящим таджикам. Сакуров ошиб

ся. Один из солдат дружественной армии шёл, играясь, или намеренно демонстрировал, подбрасывая в воздух ледоруб на короткой ручке. Навстречу ним спешил Азул. Александр заметил, как солдат с ледорубом и капитан обменялись едва заметными кивками.

— Я так и знал, б…ть! — выругался Сазонов, с силой отдирая мясо крепкими зубами от своего куска. — Этим чуркам нельзя доверять.

— А я и не доверяю. Принимайте это, Виталий Семёнович, как ложку дёгтя в бочке мёда. Тебе баранины сколько должны были? Две тушки? Мы получили пять. Плюс вот, шашлык. И капитан что–то тянет ещё. Великий аллах пробил его на щедрость.

Подошёл капитан и протянул десятилитровую капроновую канистру.

— Друг мой, Александр, ты сказал, что у тебя скоро на заставе будет праздник.

— Я приглашаю тебя, Азул.

–

Спасибо, Саша. Я принимаю приглашение.

— Я сообщу, когда будем готовы.

— Да, ожидаю с нетерпением!

— Отлично! Это будет скоро.

Азул протянул канистру и приблизился к Александру.

— Здесь настоящее топливо для мужчин. Я не буду против, если вы немного выпьете сегодня без меня, но только если один из тостов будет за моё здоровье.

Они в который раз обменялись рукопожатием.

— Ты заметил? — спросил Александр Виталия, когда таджикский капитан ушёл.

— Что заметил?

— Что он удивительным образом стал говорить без акцента? Вместо ответа Сазонов толкнул его в бок, привлекая внимание.

— Лунатик идёт. Почуял добычу, гад.

— Не достанется ему сегодня. По крайней мере здесь. Давай на броню. Живо! К Залобову.

Ухватив недоеденное мясо зубами, старший лейтенант быстро влез на броню.

— По машинам!!! — скомандовал Александр, смотря прямо на приближающегося майора. Супрун застыл на полушаге, затем быстро развернулся и побежал к бронетранспортёру, который оседлали его бородачи.

Александру оставалось только протянуть руки, чтобы их подхватили бойцы и втянули своего командира на раскалённую броню БМП.

— Давай, Зинатулин! Жми на всю катушку, боец! Иначе следом побежишь! По–йе–хали!!!

К пограничной заставе добрались за полтора часа. Дорога была тяжёлой. Ранняя весна быстро растопила огромное количество снега, и он тяжёлыми, скрученными в грязные жгуты талой воды, ручьями и потоками скатился в Пяндж, размывая и смывая всё на своём пути. Сейчас земля немного подсохла, и по дорогам можно было бы передвигаться и на автомобилях, если бы не рваные и глубокие рвы от промоин. Боевые машины пехоты преодолевали эти препятствия на полном ходу, где по краю, а где форсируя, как противотанковый ров. С бронетранспортёром было хуже. Один раз машина едва не скатилась в глубокий овраг, когда подмытая дорога сползла под правыми колёсами. Бородачи Супруна, и сам майор, горохом посыпались на склон, чтобы не быть раздавленными бронёй, если бы БТР пошёл кубарем. Водителю удалось повернуть машину по скольжению, но самостоятельно выехать тяжёлая машина не смогла. Она загребала всеми восьмью колёсами, но рассыпчатый гравий перемешанный с влажной глиной усадил БТР на днище. Пришлось разгружать всю броню и в два троса вытягивать засевший броневик.

Когда выехали на участок, где разбитая непогодой и тяжёлой бронетехникой, дорога выходила почти к самой реке Пяндж, и она катила свои грязные, рокочущие и бурные воды в каких–то ста метрах от дороги, путь преградила глубокая промоина. Утром, когда ехали на базу снабжения, эту промоину преодолели в самом широком месте, просто «прыгнув» «четыреста второй» на противоположный скат оврага. «Бэха», забуксовав, прогрызла траками себе и другой технике выезд. Но на обратном пути этот приём было сложно повторить, даже при условии, что снова придётся разгрузить всю технику и снять десант. Берега Пянджа здесь были из нестойкого грунта, грязи и гравия, вынесенного

к реке дождевыми потоками и талыми водами с близких горных склонов. И пока он был хотя бы немного влажным, осыпался даже под человеческим весом, не говоря уже о тоннах боевой техники… Пару недель хорошего зноя и покрытие дороги не будет уступать по прочности железобетону.

Сазонова пришлось вытаскивать из промоины, когда он решил разведать ситуацию самостоятельно, пройдясь по самому краю оврага. От выбитого утром проезда не осталось и следа, и само препятствие стало шире.

Отплевавшись песком, старший лейтенант улыбнулся:

— Рвать надо! Не впервой. Дашь старшину?

— Костюк!

Старшина примчал сразу.

— Костюк, поступаешь в полное распоряжение старшего лейтенанта Сазонова.

— Есть, товарищ командир.

— Серёга, программа следующая, — обращаясь к солдату, начал начальник заставы, — аккуратно, тихонько разносишь к еб…ям эту яму, чтобы мы могли проехать. С тобой пойдут два моих бойца, Лазаренко и Талаведин. Они подстрахуют тебя, если вдруг засыплет. Действуй! А мы пока задком за сопочку двинем, чтобы каким булыжником не получить по черепу.

Сухой, бездымный взрыв расплющил овраг. Резкий треск, отразившись от каменистого склона близкого холма, расплескался по бурной поверхности реки, утонув в рокоте воды.

— Чем это ты так? — спросил Костюка Александр, когда солдат сматывал катушку с проводами от детонатора.

— За зиму с той стороны по нам мин накидали. Соточки (имеется ввиду диаметр мин, близкий к 100 мм). Я насобирал неразорвавшиеся — завязли в глубоком снегу. Вот и использую в качестве подрывных средств. Свои мины курочить не хочется.

Взяв хороший разгон, по тому месту где только–что был глубокий овраг, первым прошла «четыреста вторая», правда, без десанта и Залобова. Ефрейтор провалился в беспамятство сразу после того, как ему вкатили тюбик промедола. Его бережно переносили в плащ–палатке бойцы отделения под присмотром Сазонова. Проезжая по сырому пятну рыхлого грунта. БМП стала проседать. Зинатулин же не стал ускоряться, а, наоборот, замедлил ход — этот механик–водитель всё больше и больше нравился Левченко. Когда оседание прекратилось, машина ещё пару раз дала взад–вперёд, утрамбовывая колею. Остальная броня, уже груженная скарбом и людьми, прошла без каких–либо проблем.

Под конец пути «Четыреста вторая» долго взбиралась по дороге на довольно крутой глинистый холм, натужно рыча мощным двигателем, и обдавая сидящих на броне бойцов густым сизым дымом выхлопа. Когда утиный, тяжёлый нос БМП вывесился и покачался на вершине, проваливаясь затем на не менее крутой спуск, в небольшой низине открылась взгляду, запертая с трёх сторон такими же крутыми холмами, база N2‑й пограничной заставы. С пяток глиняных строений с покатыми стенами, окружённых по периметру низенькими, почти размытыми дождями, дувалами, окопами и капонирами, в которых стояли один БРДМ и БМП. КПП заставы состоял из шлагбаума — выкрашенной красными и зелёными полосками кривой жерди, и поста, «грибка», под которым, укрываясь от палящего солнца, стоял боец при оружии, в маскировочном комбинезоне разведчика и фуражке с зелёной тульей на голове.

— Открывай, Соткин! — крикнул Сазонов, едва они подкатили к шлагбауму. Жердь тотчас взлетела вверх, освобождённая от привязи, и подброшенная привязанным в качестве противовеса негодным катком от БМП. — Позови Ванькина. У нас «сотый».

Офицеры соскочили с брони у КПП, и машины поехали дальше, вглубь территории заставы, где остановились, и солдаты тут же начали разгрузку, не дожидаясь команды.

— Вот мы и дома, Саня, — обведя рукой вокруг, сказал Сазонов. — Ни цветущих садиков, ни плаца, ни беленных бордюрчиков и стен. Всё как есть натуральное. Принимай. Теперь это и твоё, и моё хозяйство.

Стоящий на КПП солдат, коротко переговорив с кем–то по портативной рации, подошёл к офицерам.

— Командир, Санькин и Андреев будут минут через двадцать. Уже вышли с «Четвёртого».

— Хорошо, Соткин. Иди на пост. Когда сменяешься?

— В двадцать ноль–ноль.

— Не торопись с отбоем. Ты будешь нужен сегодня вечером. Коротко кивнув, солдат вернулся в тень под «грибок». Офицеры прошли немного дальше по территории. Из группы солдат, занимающихся разгрузкой техники, неся в одной руке свою тяжёлую парашютную сумку, а другой непрерывно отряхиваясь, выкатился горошком миниатюрный и гладкий майор Супрун, сразу направляясь к Сазонову и Левченко.

— Из всех достопримечательностей могу отметить вот эти две шелковицы, — проводил экскурсию Виталий, указывая на два огромных старых дерева, раскинувших свои густые и невероятно широкие кроны сразу над двумя небольшими строениями. — Справа от них наши апартаменты, слева склад с имуществом. Не знаю, сколько лет этим деревьям, но плодоносят они щедро! Собираем ягоды, делаем компоты и джем. Наш Крошка умеет так, что можно съесть не только с пальцами, но и по локоть. Уверяю тебя. Одно неудобство: когда ягоды поспевают от ос и шершней спасу нет! Бьют жалом при любом удобно случае! Меня раз тридцать прошлым летом ужалили… Напротив казарма. Рядом с ней ледник. Потихоньку за зиму натаскиваем лёд, потом храним там скоропортящиеся продукты. В жаркие ночи можно затянуть в казарму глыбу. Тает, вода высыхает, но немного прохладно. Иначе бойцы не высыпаются.

— А кухня, столовая?

— Ну, о таком комфорте мы и не мечтаем. Едим в казарме. Там столы стоят и скамьи. Кухня немного дальше, за шелковицами. Две полевых

тазика (армейская полевая кухня на одноосном автомобильном прицепе) я приказал вкопать, а сверху натянуть брезент. Крошке нравится. Тени от деревьев хватает и там.

— Вкопал–то зачем? Неудобно же повару.

— Ничего, не жалуется. Да, понимаешь ли, какое дело: как не обстреляют нас — обязательно какой–то гад поцелит в кухню. Пока был у нас Артемьев, так он лудил дыры. А когда дембельнулся, я решил не рисковать.

–

Понятно.

Наконец подошёл Супрун.

— Ну как, осваиваетесь, Александр Николаевич? Ничего здесь, уютно. Правда, Виталий Семёнович? Вместо ответа, насупившись, Сазонов задал вопрос:

— Чего тебе надо, майор?

— Не ласковый ты, Сазонов, — снова, как и прежде неприятно и хищно, улыбнулся Супрун.

— Не баба, чтобы тебя ласкать.

— Я, собственно, решил отвлечь вас по какому делу. — Он бросил к ногам офицеров сумку. — Это подарки от комбрига и Управления.

— Надеюсь, что там, — указывая взглядом на сумку в пыли, сказал начальник заставы, — есть хоть что–то из того, что я прошу уже больше года.

— Не знаю, — небрежно отмахнулся майор. — Мне сказано передать лично в руки — я передал. Накладные в сумке. Распишитесь — мне отдадите.

— Хорошо, — пресно произнёс Сазонов, и, присев, открыл сумку. Он немного покопошился, и достал портативную рацию и чехол с ПНВ (прибор ночного видения). — И так: десяток раций «моторола», семь запасных аккумуляторов к ним, и только пять зарядных устройств. Пять ПНВ, с одной лишь зарядкой. Не кажется ли тебе, майор, что чего–то не хватает?

— Чего? — спросил Супрун. Александр, заметил, как сжался майор, напрягся, как пружина, готовый в любой момент дать отпор.

— Должно быть двенадцать раций, в коробках, с запасными аккумуляторами и зарядными устройствами каждая. Я не вижу ни одного целого комплекта. И ПНВ должно быть семь, и, заметь, майор, каждая с аккумуляторами и зарядками.

— Ты на что намекаешь, ох…ий старлей?

— Ни на что стороннее, майор, а говорю, что всё, что ты привёз — фуфель!

— Да пошёл ты на…й, сраный летёха! — не выдержал майор.

— Я, майор, даже не буду заглядывать в накладные, так как знаю, что там вписаны полные комплекты. Мы уже с тобой обсуждали, что я не буду подписывать твои подъё…ки! Забыл?

— Это ты забылся, гондон! — сделал шаг к Сазонову Супрун. — Сидел здесь безвылазно, выб…док, год, и ещё года два будешь торчать. Ума не наберёшься — за Кадаевым пойдёшь!..

Сазонов побледнел и заскрежетал зубами. Александр успел его схватить и удержать в каких–то сантиметрах от коротыша–майора.

— Тихо, Веталь! Тихо!.. Ты чего? Бойцы же смотрят!

— Во–во! Успокой этого зарвавшегося старлея, товарищ Левченко, пока я его тут не пристрелил, — шипел под руку Супрун.

Сазонов ещё пару раз дёрнулся, стараясь освободиться от объятий Александра, но тот не мог позволить того, что могло произойти. Рядом плотной стенкой, словно неоткуда, выросли высокие фигуры «арабов».

— Проблемы, Лунатик? — тихо спросил один из них.

— Нет. Всё нормально. У старлея сегодня приступ забывчивости. С тяжёлыми последствиями. Можешь не подписывать, стукач, но ПНВ нужны сегодня будут Левченко. И если всё пойдёт говном по горке, старлей, обещаю: трибунал тебе будет лучшим подарком.

— Я подпишу, — сказал Александр.

— Не понял, — сказал майор. — Не расслышал я что–то…

— Я подпишу, товарищ майор, — повторил Александр.

— Сразу видно, что умный человек — жизнью ученный. Мне насрать, кто подпишет — главное, чтобы было подписано.

— Подпишу при условии.

Майор от неожиданности даже застыл. Затем стянул очки с лица, оголяя свои выбеленные глаза.

— Условии?

— Я не внятно сказал? — спросил Александр, освобождая из своих объятий начальника заставы и отодвигая того за свою спину. — Да, условии, товарищ майор.

— Снова на руках носить духов? Скажи куда.

Бородачи осклабились широкими хищными улыбками. Александр наклонился и достал из сумки листки с накладными, затем протянул руку и выхватил из нагрудного кармана майора ручку.

— Нет, без цирка майор.

— Цирка? — переспросил Супрун, подступая на шаг ближе к Левченко.

— У тебя что–то со слухом, товарищ майор?

— Ты не гунди, Александр Николаевич, а давай свои условия, б…ть! А то я смотрю, что вам насрать, что перед вами майор.

— Нисколько! — улыбнулся Александр. — Условие простое: на базе хозяин и бог начальник заставы. Вы со своими душманами делаете лишь то, что разрешает начальник заставы. И убери своих небритых арабов с глаз — солдаты волнуются.

— Хм! — весело ухмыльнулся Супрун. — Не так всё и сложно. Ты врождённый дипломат, Александр Николаевич. Тебе это никто не говорил?

— Бывало. Спину, майор!

Супрун развернулся, подставляя спину. Положив на неё листки с накладными, Александр без старания, бегло поставил свои подписи под десятком граф.

— Точку будем ставить, товарищ майор? Чтобы кровью скрепить наш договор, а? — Александр занёс руку с ручкой, но майор испуганно выскользнул, резко оборачиваясь на офицеров.

— Ну, тебя нахрен, Александр Николаевич! Тебе хочется устроить тут побоище. Мои бойцы в пять минут положат…

— Не прыгай, майор… Ты получил то, что хотел. Выполняй уговор.

— Я за этим и пришёл. — Супрун сменил гнев на ласку. — Виталий Семёнович, вы не будете против, если я до ночи займу твои палаты?

— Я уже там не один. Занимай «ленинскую» в казарме. Тесно, но поместитесь.

— А покормить моих людей можно?

— Приму готовку у повара и скажу, чтобы вам принесли.

— Отлично! — Майор был доволен. — А вы, Александр Николаевич, когда освободитесь, зайдите ко мне. Надо обговорить детали. На том и разошлись.

— Зря ты ему уступаешь, Саня. Лунатику надо давать отпор сразу! Эта сволочь подведёт тебя под плаху в любом случае, подписываешься ты под его делишки или нет.

— Я не думаю, Веталь, что то, как это решаешь ты — помогает делу. Видел его бугаёв? Поставят раком, вые…т, а затем пристрелят в затылок.

— Не, эти уроды руки таким пачкать не будут. Будь уверен, что все они офицеры. Спецназ. Ночью уйдут говно сеять на ту сторону. Для грязной работы у него другие трутни есть. Две недели назад притащил их сюда. Жрут, срут, пьянствуют и занимают койки бойцов. Пацаны спят в броне, в боксах.

— А это уже херня…

Прежде, чем зайти в «ленинскую» комнату, находящуюся сразу напротив от входа в казарму, Александр прошёл в спальное помещение для личного состава. Перемещаясь, он наклонял голову вбок, чтобы не биться о низкий потолок, а в дверные проёмы ему приходилось протискиваться, низко наклоняясь. В спальне, сидя прямо на полу, солдаты принимали пищу. Стук ложек по котелкам, торопливое чавканье и довольное сопение нескольких человек — вот и все звуки, что наполняли небольшую комнату.

При виде входящего человека, солдаты торопливо встали на ноги.

— Сидите–сидите, — остановил им Александр. — Продолжайте приём пищи.

Лавки и столы, о которых говорил Сазонов, имелись, но они стояли, аккуратно разобранные, у стен. Также не было коек. Постель, матрасы, старательно застеленные чистыми одеялами, двумя рядами лежали на дощатом, чисто вымытом полу. Едкие для глаз солнечные лучи рассыпались ослепительными ореолами на белых, чистых наволочках. Возле каждого спального места стояла прикроватная тумбочка. С торца помещения было два высоких, узких окна, между которыми в картонной рамочке, оттопыриваясь довольством, сияло лицо Президента России. В противоположных углах, между горшков с ухоженными комнатными цветами, были прибиты книжные полки, сплошь забитые затасканными книгами. Одна из широких стен также была с тремя высокими и узкими окнами. По разности цвета побелки было видно, что раньше окна были гораздо шире. К аппетитному запаху плова примешивался густой, вязкий дух свежей побелки.

— Кто старший, бойцы?

Встал высокий чернявый солдат, вытирая руки о висящие полы полевой куртки.

— Я, товарищ старший лейтенант! Сержант Колыба.

— Зовут–то тебя как, Колыба?

— Панасом кличут. Ребята называют Паном.

— Спасибо, Пан. Я ваш новый ротный, старший лейтенант Левченко Александр Николаевич.

— Есть будете, Александр Николаевич? — спросил один из сидящих бойцов, протягивая котелок, с торчащей в нём ложкой и положенным сверху ломтем лепёшки.

— Спасибо, боец. Я поем вместе с начальником заставы. Он раньше вас меня пригласил. Неудобно отказывать.

— Жаль, — вздохнул боец. — Рассказали бы, как вам удалось обрулить хачиков на базе.

— В другой раз, солдат. Обязательно. Пан, я зашёл к вам, чтобы по

смотреть, как живёте здесь. Колыба довольно улыбнулся, блестящими от жира губами.

— Да хорошо живём, товарищ командир!

— Кормят как?

— Да, как? — окинув светлым взглядом товарищей, ответил сержант.

— Неплохо, товарищ командир! Не жалуемся. А благодаря вам и лучше.

Солдаты засмеялись. Несомненно, что они уже передали друг другу историю, которая произошла на базе снабжения.

— А чего же на полу едите?

— Так безопаснее, товарищ командир. Мы и спим на полу. Если обстреляют — стенка прикроет нас, — сержант указал на стену с окнами.

— У нас, товарищ командир, развитая половая жизнь! Солдаты засмеялись снова.

— Не «развитая», сержант, а «полноценная».

— Пусть будет «полноценная», товарищ командир.

— Проветрить бы не мешало.

— Это ночью, товарищ командир. Сейчас в открытые окна жар влезет. А душно от побелки. Вот, — Колыба указал на стену, слева от стоящего Левченко. — Сегодня замазывал и белил. Этой ночью две пули ударили. Пробили стенку и выпали на нас.

Повернув голову, Александр увидел два больших и сырых тёмных пятна на беленной стене.

— Ты откуда будешь, сержант? Фамилия у тебя не русская.

— Да русский я! — широко улыбнулся Колыба. — Из донских. Тут нас целое землячество. Больше половины взвода. А вы?..

— Родители у меня из Украины. Хохол я.

— О! — довольно воскликнул солдат. — В нашем землячестве прибыло! Левченко раскрыл сумку, с которой зашёл в казарму.

— Я тут по случаю своего прибытия кое–что прихватил для вас. Только, Пан, уговор: за всё отвечаешь ты лично!

— Не проблема, товарищ командир.

Александр достал несколько стопок газет и журналов.

— Что–то прикупил в Ашгабаде, что–то в Москве. В Ашгабаде позавчера — они посвежее. Из столицы — всё недельной давности.

Нервно и с силой вытерев руки ещё раз о куртку, Сержант бережно и с трепетом принял прессу.

— Извините, товарищи бойцы. Было больше, но пришлось в бригаде делиться.

— Ничего, — сказал кто–то, провожая голодными глазами сержанта, который поспешил к своей тумбочке, чтобы там сложить подарки. — Чай тоже люди русские, за словом родным соскучились. Спасибо, товарищ старший лейтенант.

Бойцы дружно поднялись со своих мест, также хором протягивая руки.

— Это не всё! — остановил их Левченко, доставая коробку из плотного и прочного картона, на которой было написано «Маяк». — Это приёмник. Искал самый мощный. Вот, посоветовали этот.

Он приоткрыл коробку и передал солдатам. Они, медленно, словно снаряжённую мину, передавали друг другу транзисторный приёмник, едва дыша. Никто ничего не говорил. Саша достал пакет с батарейками.

— Прихватил в Москве, на всякий случай, два комплекта перезаряжаемых аккумуляторов к нему.

— Ну, млин! Заживём мужики, — выдохнул кто–то с восхищением. — А то я уже думал, что пора бараном мычать!

— Если не хватит мощности, можно будет прикрутить свою антенку и выкинуть её на мачту радиосвязи, — посоветовал Александр.

— Не беспокойтесь, товарищ старший лейтенант, приладим!

— Ещё прикупил шесть банок сельди. Тихоокеанской. Но, я передам её повару. Завтра поужинаем.

— А чего ж завтра? — едва не захлёбываясь слюной, пролепетал один из солдат, вперившись в офицера широкими от изумления глазами.

— У меня сегодня вечером выход, — ответил Александр.

— С крокодилами этого Лунатика? — не стесняясь спросил Колыба.

— С кем, сержант?

— Да, с этими… архаровцами 42, что притащил с сбой две недели назад майор…

— Вот, что, сержант Колыба, обещаю, что со своими делами разберусь сам. Это раз…

— Виноват, товарищ командир, — подтянулся сержант, все остальные опустили глаза.

— Он мне также неприятен, как и вам. Это два. А на третье — он не Лунатик, а товарищ майор. Майор, Колыба, а не х… собачий. Это ему позволяет нас всех нанизать на х… и крутить, и жарить, там, как шашлык. Ты этого хочешь?

— Никак нет, товарищ командир!..

— Ещё раз услышу, — предупредил Александр, — узнаете теневую сторону моей доброты.

— Всё понятно, товарищ командир.

— Ладно. Продолжайте приём пищи. Поговорим позже.

Он уже протискивался в низенький дверной проём, когда услышал вопрос, заданный чьим–то неуверенным голосом:

— Товарищ старший лейтенант, вы бы хоть баночку показали…

Архаровец — беспутный, отчаянный человек, хулиган, разбойник, бандит, головорез (когда–то были сексоты (секретные сотрудники, агенты) Московского жандармского управления при обер–полицмейстере Н. П. Архарове, начало XX в).

Речь шла о той самой тихоокеанской сельди пряного посола, что оттягивала плечо, тяжёлыми жестяными банками лёжа в уже практически пустой сумке.

— Колыба!

— Да, товарищ командир! — голова солдата протиснулась в проём. Александр протянул ему сумку.

— Держи. Сам передашь повару. Пусть на лёд кинет. Ещё вздуются банки в такую жару. Сумку отнесёшь в мою комнату.

— Будет сделано, товарищ командир.

И уже держась за ручку дверей «ленинской» комнаты, спросил, не глядя на сержанта.

— Скажи мне, Колыба, Панас: а почему нет дневального?

Солдат вскинул брови и неопределённо пожал плечами.

— Так, это… У нас отродясь его не было… Как бы…

— Я не знаю, Колыба, в какой ты армии служил до меня. Но с сегодняшнего дня, ты служишь в российской армии, по Уставу Советской армии. И если через пять минут не будет дневального при оружии на тумбочке на этом месте… Колыба, будем все учить Устав хором. Вместо радио. Чур, я дирижирую. Ты меня понял. Кстати, радио разрешаю сегодня на всю ночь. Затем… до нуля часов ежедневно.

Что ответил растерянный сержант для Александра было уже не важно. Он плотно закрыл за собой дверь, войдя в «ленинскую» комнату.

Помещение было совсем маленьким. Когда–то оно действительно называлось «Ленинской комнатой», обязательной в казармах каждой роты в частях советской армии. СА 43 не стало, а помещения остались. Теперь они именовались «комнатами проведения воспитательных занятий». КПВЗ — если сокращённо, у личного состава было ещё короче

— КПЗ 44. Но в большинстве частей их называли, как и прежде, «ленинскими». На N2‑й заставе она занимала лоскут площади чуть больше десяти квадратных метров, примерно, три на четыре метра. Одно окно, такое же узкое, почти как бойница, разрезало душное пространство по

СА (аббр. сокращение) — советская армия.

КПЗ (аббр. сокращение) — идентично камере предварительного заключения.

лосатым лучом света, напитанного шевелящейся взвешенной пылью и вьющимися клубами табачного дыма. Остро пахло заношенной кожей, человеческим потом, ружейной смазкой и едким табачным дымом.

Короткий стол стоял в середине, окружённый по периметру, ладно пригнанными друг к другу скамьями, установленными прямо в стены. На них сидели в разных позах девять человек в помятых мабутах, «афганках». Куртки были распахнуты и торсы людей военных пестрили десантными тельниками. Десятым, примостился майор Супрун. Вся «десятка» молча и увлечённо занималась всего двумя делами: курили и лузгали семечки, заплевав кожурой и стол, и пол, и самих себя. В другой части комнаты, спокойно и неподвижно, плотно прижавшись друг к другу, на расстеленном брезенте, вповалку спали «арабы». Свои карабины они не выпускали из рук.

На стенах комнаты, кроме стенда для стенгазет, с какими–то выгоревшими лоскутами старой бумаги, плотно были развешены шинели, бушлаты и ватники. На приделанной почти к самому потолку, полке были сложены противогазы в сумках и ещё какие–то свёртки с имуществом роты.

— Товарищ майор, старший лейтенант Левченко по вашему приказу прибыл, — доложил Александр, как только зашёл в «ленинку». — Разрешите присесть?

— Службу тянет, сука, — процедил сквозь зубы один из бойцов, сидевший рядом с Супруном.

— Рот закрой, Шевалье! — гаркнул во всё горло майор, не глядя на сказавшего, и нисколько не смущаясь от того, что своим криком может разбудить спящих. — Заходи, старший лейтенант, присаживайся. Надеюсь, что тебе понятно, что сказанное — что к тебе не относится?

— Зачем звали?

— Да, я, Александр Николаевич, по поводу нашего общего дела. Мы говорили об этом на базе бригады…

— Я помню, о чём мы говорили.

— Да, конечно. Я ни на что не намекаю. — Майор снова неприятно улыбнулся, и встал на ноги, потягиваясь. — Вот, решил тебя познакомить с моими ребятами, с которыми пойдёшь сегодня в поиск.

Никто из сидящих на лавках даже ухом не повёл в сторону Александра, словно всё происходящее их не касалось. Они, как и прежде, молча курили и плевались шелухой от семечек.

— Кто есть кто? — сухо спросил он. Его раздражала не сколько наглая надменность бойцов, их демонстративная развязность, сколько причёски. Все были нестрижены и нечёсаны. У того, кого назвали Шевалье, копна кучерявых немытых волос выглядела, как видавшая виды мочалка. И у остальных сальные локоны спадали на уши. Подворотнички были неприятного чёрного цвета от старой грязи. Неизвестно когда они вообще подшивались, и как давно мылись.

— Толковые ребята, — отрекомендовал своих людей Супрун. — Дело своё знают тонко.

— Я спросил имена и звания, — уточнил Александр.

— Обойдёмся без подробностей, Александр Николаевич, — поморщился Супрун. — Они относятся к моему ведомству. Сам понимаешь, что… Надо без имён, короче. Все сверхсрочники. Кто по второму разу подписал контракт, кто по третьему. Эти края знают, как свою жизнь. Не подведут.

— Когда они поступают в моё распоряжение?

Майор осмотрел своих бойцов и неопределённо фыркнул.

— Да, хоть сейчас!

— Сейчас?

— Да!

— И они мне подчиняются полностью, без каких–либо оговорок?

— Кроме того, что ты не должен выпытывать их имена и звания.

— Я понял, товарищ майор. Могу приступать? Супрун ещё раз посмотрел на своих людей и ехидно улыбнулся.

–

Можете, товарищ старший лейтенант.

Александр поднялся со своего места.

— Дневальный!

На его крик открылась дверь и вошёл рядовой Зинатулин. Он был с автоматом, с примкнутым штыком, и стальным шлемом, притороченном к поясному ремню. Всё дополняла набитая патронными рожками и гранатами разгрузка.

— Дневальный рядовой Зинатулин, товарищ старший лейтенант, прибыл по вашему приказанию.

— Заступил в наряд, Зинатулин?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — вытянулся по стойке «смирно» солдат.

— Хорошо, рядовой Зинатулин. Приём пищи личный состав роты закончил?

— Да, уже поели. Занимаются уборкой. Происшествий нет.

— Вот, что Зинатулин. Передай дежурному по роте, чтобы отставили уборку. Глаза рядового округлились.

— Так, товарищ старший лейтенант… У нас нет дежурного по роте.

— Как это так, Зинатулин: дневальный по роте есть, а дежурного нет? Давай–ка, боец, быстро и расторопно организуешь мне дежурного по роте. Это будет для тебя первым шагом на пути к сержантским лычкам.

Лицо солдата вытянулось от изумления и растерянности. Он развёл руками и так остался стоять, не зная, как поступить дальше.

— В чём дело, Зинатулин? Тебе не ясна поставленная командиром боевая задача?

— Есть! — словно очнувшись. — То есть… Ясна задача, товарищ старший лейтенант.

— Вот и действуй, дневальный…

Развернувшись «кругом», боец проскользнул в двери, и все услышали его громкий, протяжный крик:

— Дежурного по роте к командиру роты!!!

Такая находчивость солдата заставила Александра улыбнуться. Из Зинатулина должен получиться хороший сержант. Несмотря на свою необразованность этот малый быстро сообразил, что такое делегирование полномочий. Саша также успел заметить, как улыбнулись майор Супрун, и якобы спящие «арабы». Сверхсрочники, с прежним безразличием ко всему происходящему, продолжали отплёвываться шелухой от семечек.

Через минуту грохота беготни за дверьми «ленинки», чьего–то торопливого и испуганного перешёптывания, в дверях возник старшина Костюк, поправляя грязную и помятую, красную повязку на руке. Сквозь грязь можно было прочитать «ДЕЖ. РОТЫ».

— Товарищ командир, дежурный по роте старшина Костюк…

— Слушай сюда, Костюк…

— Я, товарищ командир!..

— Провести тщательную уборку всех помещений роты. Это раз, Костюк. Для выполнения этой задачи передаю тебе, — Александр повернулся в сторону сидящих на скамье «архаровцев», — вот этих бойцов.

У патлатых сверхсрочников замерли челюсти. Пару человек даже встали со свих мест, с возмущением глядя на Супруна.

— Что за херня, Лунатик?! Это быдло нас в посудомойки решило, б…, впихнуть?!

— Сидеть, Леший! — рявкнул майор. — Слушать старшего лейтенанта! Я сказал…

— Да, вы тут все, поцы, ох…ли!

— Леший, — Супрун медленно встал с места и сунул солдату под нос свой аккуратный кулак. — Ещё раз, что–нибудь вякнешь, дам тебе этот микрофон! Ты меня понял?

Солдаты, возмущённо, недовольно бурча сели на скамьи и стали перешёптываться, бросая взгляды, полные гнева, на Левченко.

— Затем, — продолжил Александр, — выдашь этим членам всё необходимое для приведения себя и своего внешнего вида в порядок. Подворотнички, подшивочку, мыло, организуешь стрижку и так далее. Но прежде почистить оружие и снаряжение, если таковое имеется. Всё это закончить лёгкой физкультурой с уборкой прилегающей к помещению роты территории. На всё про всё даю два часа. Потом зовёшь меня, я принимаю службу, и разрешаю программу по релаксации: плотный обед и отдых. Организуешь спальные места здесь, в этой комнате. Всё понял, дежурный по роте, старшина Костюк?

— Я‑то понял, товарищ командир, но, — неуверенно пролепетал старшина. — Я даже…

— Не беспокойся, Костюк. Я всё сейчас улажу. Кто старший? — спросил Александр, обращаясь к прикомандированным. В ответ ему было долгое молчание.

— Сотка! — вдруг гаркнул Супрун, едва не топнув ногой. — Уши отморозил?

Солдат, которого назвали Соткой, нехотя встал с места. Он был более широк в плечах, чем его товарищи. Его движения были вялыми, вязкими, словно он двигался в воде.

— Чего сразу Сотка, Лунатик? Нахер нужен этот цирк! Я своё оттоптал на плацу на «срочной».

— Тебя въе…ть? — гадом шипя, спросил майор.

— Командир отделения, старший сержант, — солдат сделал паузу, обливая презрением своих вялых глаз, майора, — Сотка…

— Не-е, тебя точно надо въе…ть, — снова прошипел Супрун, подступая к солдату.

— Командир отделения разведки, старший сержант Сотка, товарищ старший лейтенант.

— Вот и отлично, товарищ старший сержант, — сказал Александр. — Ты со своим отделением поступаешь в полное… Повторяю: полное, сержант! В полное распоряжение дежурного по роте, старшины Костюка. И если что — обойдусь без вашего майора! Ты меня понял?

— Это он кому? — возмутился тот, которого звали Шевалье. — Нам?! Мы же его, как вафли захрустим! Не выпендривайся, старлей!

— Не терпится размяться? — спросил его Александр. — Задача поставлена, бойцы. Жду от вас радости и воодушевления! Старшина?

— За мной по одному! — скомандовал Костюк.

Сверхсрочники, пиная и толкая стол, стали выходить, каждый по очереди заглядывая в глаза Левченко, когда проходили мимо. Ничего, кроме ненависти и презрения в их глазах он не мог увидеть. Стало холодно и неприятно в сердце.

Шевалье задержался дольше других. После поедания глазами старшего лейтенанта, дыхания прямо в лицо, цыканья сквозь зубы, солдат угрожающе пробасил прямо в лицо офицеру:

— У нас сегодня прогулочка совместная, старлей. Наслаждайся и молись. Она у тебя сегодня последняя, гондон ты штопаный! На х… тебя буду видеть и кишки твои через жопу на кулак наматывать. Так будет. Я тебе говорю.

Встал один из «арабов».

— Савченко! Отставить!

Шевалье с изумлением посмотрел на него. Майор также едва не подпрыгнул.

— Гнус!

— Отвали, Лунатик. Не тебе нас строить. Вы вот, что: оставьте–ка нас с Савченко наедине, на минутку. Выйдите все. И вы, товарищ старший лейтенант. У нас тут будет короткий разговор с братом по крови.

Шевалье вышел через минуту. Всё это время за дверью не было слышно ни голосов, ни шума, ни возни. Тишина. И вдруг, из неё, в дверной скрип, согнувшись пополам, едва переступая ногами, охватив плечи руками, вывалился Шевалье. Шатаясь, оббивая плечами дверные косяки, солдат вышел на улицу. Его вырвало. Остальные смотрели на него с заметным страхом и сочувствием.

— Кажется, теперь всё нормально, товарищ старший лейтенант, — произнёс стоящий рядом с Александром Супрун, и похлопал того по спине.

— Тебе лучше знать, майор, — ответил Саша, и добавил, зычным голосом: — Не стой, Костюк! Время пошло!

— Не знаю, Саня, такие у них воспитательные меры, — сказал Сазонов, идя впереди Левченко. — За год я видел их здесь раз шесть. И иного в их обращении друг с другом не видел. Наверное, так и надо с этими толстокожими уродами: двинул по сопатке — пошла служба!

Они шли под гнетущим и звенящим зноем, наполнявшим всё видимое пространство. Натоптанная тропинка вилась впереди, плавными петлями взбираясь на холм, на котором была установлена наблюдательная вышка. Начальник заставы, чтобы не откладывать дело в дальний карман, предложил пройтись на НП, где он сможет ознакомить Левченко с позициями его роты, с порядком и особенностями действий пограничником, и другими существенными вещами, которые касались их, теперь совместной, службы. Заодно, они должны были обговорить детали скорого ночного выхода Левченко с отрядом «архаровцев» Супруна.

— Не сходи с тропинки, — посоветовал Виталий. — Здесь минные поля. Стараемся менять «рисунок» сразу после непогоды. Польёт дождь, и на следующий день встаёт свежая трава, а там, где мины, остаётся жухлая. Та сторона быстро срисовывает проходы. Вот, мы и тасуем колоду. Ночами, по–тихому.

— Подрывались?

— Мы? Нет! — усмехнулся Сазонов. — Да, и «гости» тоже. Пока не лезут. По началу было, что постоянно совались. А теперь год, как тихо. Но я не расслабляюсь. Мне вообще не нравится тишина.

— А сейчас тихо, — согласился Александр. Пот липкой плёнкой обволок его тело. Влага, не могла испариться с кожи, закрытая новой, не пропускающей воздух, одеждой. Она стекала с торса, струилась по ногам и уже хлюпала в берцах. Всё усложнялось бронежилетом и разгрузкой, таскать которые на себе было трудно с непривычки. Взбираясь на холм, вслед за торопливым и тренированным Сазоновым, Александр пару раз едва не останавливался, чтобы дать передышку своему взбесившемуся от нагрузки сердцу. Снова стало звенеть в ушах.

— Тихо, — недовольно согласился начальник заставы.

Наконец, они забрались на холм. Вышка была из металла и стояла на самом пике холма, опираясь на фермы и тросы растяжек. Высота вышки была где–то около десяти метров. Подле неё, ломаясь вытоптанным зигзагом, пробегала линия окопов в полный профиль. Стрелковые ячейки были плотно и аккуратно перекрыты мешками с грунтом. В окопе находились два бойца, которые вылезли из укрытий, когда подошли офицеры.

–

Как тут у вас, Миленин? — спросил одного из них Сазонов, который неторопливо протирал грязной тряпицей снаряжённую пулемётную ленту.

— Тихо, — ответил солдат. Он был раздет по пояс. Загорелую кожу покрывала сизая пыль.

— Вот и я говорю, что тихо, — покачал головой начальник заставы, затем ударил ногой по металлической вышке. — Вереникин! Спускайся! Смена пришла.

— НП у нас особенный. Вышка стоит на честном слове, — пояснял Виталий, пока, грохоча по металлу лестницы, на землю спускался солдат, с которого часто капал пот. — Первой распутице она упала. Когда грунт раскис и осел под опорами. Два дня поднимали. Цемента нет, а камни фундамента разъезжаются на раскисшей глине. Вот, Вереникин, у нас и стал космонавтом. Слава Всевышнему, остался цел. Вышка мо

жет выдержать больше, чем три человека, но мы не рискуем — максимум по два. Что там, Вереникин? — спросил он, когда солдат спустился.

— Сегодня у них, прям, парад какой–то! — выдохнул пограничник, отирая с лица обильный пот, прямо руками, затем стряхивая его. — Я записал всё в журнале.

— Ладно, почитаю твои каракули, Вереникин. Ты, вообще, в школе учился?

— Ну, тава–арищ старший лейтенант, — смутился солдат.

— Наверное, когда было чистописание — ты пропустил занятия… После тебя записи надо на дешифровку отправлять. Ладно, Вереникин, побудь тут, на позициях. Потом проводишь нашего нового ротного, старшего лейтенанта Левченко обратно на заставу.

— С прибытием, товарищ старший лейтенант, — широко улыбнулся солдат, и протянул руку, чтобы поздороваться.

— Спасибо, боец Вереникин, — ответил на рукопожатие Александр.

На смотровой площадке вышки было не просто жарко. Разогретый на солнце металл, казалось, гудел от жара. К дощатому настилу были намертво прикручены небольшой стол и пару табуретов. Стены по всему периметру, кроме лаза, были выложены мешками с грунтом. Кроме стола и табуретов, на зафиксированной треноге стоял большой телескоп.

— Вот, полюбуйся, — указывая на оптический прибор, сказал Сазонов. — Махнул не глядя на Двенадцатой заставе. Пришлось отдать всю рыбу за эту штуку. С такого расстояния простым полевиком 49 ничего не разглядеть. А здесь, аж восемьдесят крат! Марцаев перед Новым годом остановил караван с разным добром. А там три таких прибора. Мы решили не вносить их в опись. Но рыбку–то Марцаев всё–таки забрал…

— Что за рыбка? — спросил Александр, любивший отобедать рыбными блюдами.

— Из отряда передали две бочки трески. Солёная зараза! Но мы её в талую воду кидали. Вода соль вытянет, а мы ушицу какую–никакую заварим, да пожарим по куску на бойца. Пришлось отдать. Но ничего, — Сазонов положил руку на телескоп, — этот гиперболоид 50 отрабатывает по полной! Видно даже размеры головок на членах духов, когда они отливаю в Пяндж. Присев на табурет, Сазонов прильнул к видоискателю прибора.

— Та–ак, — время от времени мямлил он, иногда отрываясь от телескопа, чтобы прочитать записи в журнале наблюдений.

— Ты бы, Санёк, присел и не маячил, а то, вдруг не ровен час, пришибёт по случаю первого дня наш Чингачгук — Меткий глаз… Александра дважды просить не надо было. Он присел на свободный табурет. Его глаза оказались вровень с бортиком смотровой площадки.

Оторвавшись от телескопа, Сазонов отвалил пару мешков с землёй, демонстрируя огромную рваную дыру в металле внешней обшивки вышки.

— На той стороне есть пацанчик. Лет пятнадцати не больше. Иногда бродит по бережку, овец, баранов гоняет, а иной раз притаскивает «дуру» и постреливает. Два года назад этот пацанюра и в сопку попасть не мог. А в феврале, когда я был здесь, как ввалил, сука! Я сначала подумал, что меня ракетой достали. Расхерачило лист металла в два миллиметра, разорвало мешки здесь и на противоположной стене, пробило её и улетело нахрен! Вышка, как видишь, скручена болтами — где нам, нафиг, сварку взять! Так этими болтами мне так досталось через бушлат, что неделю ходил–кряхтел, как дед старый. Вот те крест на пузе — думал, что гранатой достали! Никак не меньше двенадцати миллиметров у него «дура».

При виде такой огромной дыры, у Александра, несмотря на гулкий духовочный жар, наполнявший смотровую площадку, по спине и рукам пробежал неприятный озноб.

— Чего ж не отвечаете?

— А как его выцепить? У нас две «плётки» (СВД), и с ними надо идти к самому Пянджу, там хорониться в секрете на сутки или больше, и ждать сосунка. А когда появится — снова ждать, когда он со своей «дурой» будет, и откроет огонь. А у меня людей на пальцах пересчитать и то без сдачи будет. Не могу я их на охоту отправлять, когда и без того полно дел. Он то на одной заставе появится, то на другой, и так «обслуживает» сразу четыре–пять застав, весь отряд — короче. Пока никого не положил, но, как видишь, практикуется.

— Мне было бы по херу, — сделал свой вывод Александр. — Привалил бы сосунка, а там — не горюй!

— Не всё так просто. На N1‑й заставе нервы твоего стрелка на «бэхе» не выдержали… Пацанюра по этой «бэхе» больше всего тренировался. Даже отхватил кусок от башни! Ну, Когарча, — сержант, командир Третьего взвода — и кинул на ту сторону с два десятка «слив»53… Так скандал был! На следующий день та сторона, да с «дружественными» нам таджиками, привезли с пяток собачьих трупов, две дохлые протухшие овцы и гнилую козу, мол, смотрите, шурави, что наделали; разве так можно? Собак они сами постреляли, а овцы и козы сами подохли, но всё–таки — доказательство!

Сазонов присел на табурет, когда поставил мешки на место.

— Понимаю, что когда–нибудь, эта падла кого–то из нас на куски разнесёт, но ничего придумать не могу. — Старший лейтенант достал сигарету и закурил. — Устроить снайперский поединок — самоубийство! У его «дуры» дальность никак не меньше двух километров. А лучший стрелок в отряде может коробок сбить с пенька лишь с восьмисот метров. Не тот коленкор, как видишь. Но всё равно что–то придумать надо.

Он снова вернулся к наблюдению. Минут через пять, ещё раз сверившись с записями в журнале наблюдения, он снял с плеча, закреплённую портативную рацию.

«Двадцать третий Семисотке: выставите швабры на четвёртую отметку и не сводите глаз. Как понял, Семисотка?» «Семисотка тебя отлично понял, Двадцать третий. Уже выставили. Давно наблюдаем свадьбу».

«Отбой, Семисотка. Конец связи».

«Конец связи, Двадцать третий».

Для Александра вся эта тарабарщина была птичьим языком. В об

щем, он понял, что командир заставы, приказал навести все дальнобойные стволы на определённую отметку на местности, ориентир.

Слива (арм. сленг) — 30‑мм снаряд.

— Сам посмотри, — показал на телескоп Сазонов. — Привыкай. Теперь ты тоже будешь тут сидеть. Смотри и говори, что видишь. Хочу проверить, какой ты наблюдательный. Не против?

— Интересно даже, — усмехнулся Саша, вытирая пот с бровей, чтобы не испачкать визир.

— Смотри, а я пока попрошу пару «дынь»54 у артиллеристов. Так, для профилактики.

Оптика телескопа была превосходной. Регулируя кратность увеличения, можно было рассматривать буквально делали. Объектив был направлен на противоположный, афганский берег реки. Там, за грядой каменистых отвалов, за валунами, видимо, была дорога. За дорогой, тёмными отвесными стенами стояли серые неприглядные горы. По дороге ходили люди. Лишь пару человек из них были одеты в военную форму. Остальные в чалмах, шароварах и каких–то жилетках, скорее всего в разгрузках. За отвалами камней, прикрываясь ними, на дороге стояли пять пикапов, скорее всего «тойот», в кузовах которых стояли, накрытые брезентом безоткатные орудия и тяжёлые миномёты. Для военного человека нетрудно догадаться, что находится под брезентом. Достаточно знакомых очертаний. У афганцев на вооружении было немало советского оружия, а американские безоткатные орудия также были хорошо известны.

Левченко озвучил то, что увидел.

— Неплохо, как для первого раза, — пресным тоном дал оценку Сазонов, который всё это время держал радиосвязь с артдивизионом. — Посмотри правее и левее от колонны с пикапами. Там, фронтом к нам, должны стоять очень знакомые тебе вещи.

Прильнув снова к видоискателю телескопа, Александр долго пытался найти то, о чём говорил его товарищ. Камни, шатающиеся туда–сюда вооружённые люди. Он отчётливо видел, как два афганских офицера о чём–то оживлённо беседовали, стоя спиной к реке, прямо на каменной гряде… И тут он увидел, что они стояли не на камнях! Это был танк. Т-55. Да, Виталий был прав: он был должен сразу их узнать, как танкист. Но серо–жёлтая окраска танков, прикрытых отвалом из камней, хорошо маскировала её. Когда он увидел танковый ствол, который, как казалось,

Дыня (арм. сленг) — артиллерийская граната больше 100‑мм в диаметре.

был направлен прямо на него, в который раз за сегодня почувствовал, как ледяная волна пробежала по спине, и неприятно сжалась где–то под копчиком. Он был уверен, что стрелок в танковой башне выбрал в качестве цели именно их вышку. Он бы и сам так поступил, окажись сейчас в том танке: хороший ориентир — раз, наверняка там (то есть здесь, на вышке) опытный наблюдатель — два, и три — дураком надо быть, чтобы не знать, что у наблюдателей есть мощная рация. Чёрт, достаточно одного выстрела, чтобы лишить целый участок границы боеспособности, убив командиров!

— Думаю, что нам надо спуститься, — сказал он, обернувшись к Виталию, и неожиданно для себя нервно сглотнул, стараясь вернуть желудку прежний объём.

Сазонов улыбнулся.

— Куда? В окопы? Залп в два ствола не оставит нам и там никаких шансов.

— Уходить за сопку.

— Там миномётами накроют. Одной мины хватит. На всех.

Он улыбнулся ещё шире.

— Ты ещё спокойно отреагировал. А я, когда в первый раз увидел, как смерть смотрит мне прямо в глаз — отлить захотел так, что пришлось едва ли не прыгать с вышки! Чуть не обмочил кальсоны! Говорю, как есть, Санёк. Не переживай. Думаю, что это они парад устраивают в твою честь. Показывают мощь. Стращают. Ты смотри сейчас… Смотри–смотри! Не отрывайся. Я этот концерт не раз видел, поэтому развлекайся ты.

Вернувшись к наблюдению, Александр ничего нового не увидел. Пара моджахедов вскочила в кузов пикапа и стала снимать брезент с безоткатного орудия. Было видно, что они смеялись, видимо полагая, что у шурави, от всего увиденного дрожат поджилки.

Один взрыв вырос прямо из середины реки. Столб мутной воды, рассыпаясь в высоте жидким серебром, выплеснулся высоко вверх. Следом за ним, на таджикском берегу, расшвыривая камни, пышно расцвели два пыльных гриба. Камни, взлетев вверх стали опадать, достигая противоположного берега. И неожиданно храпнул оглушающий звук взрывов. Мощное эхо раза три повторило его и смолкло. Камни веером легли на афганское парадное войско, выбивая пыль среди танков, машин и людей. Всё мгновенно пришло в движение. Охватив головы руками, афганцы метались, вскакивая в пикапы, и срывая с места машины. Последними уехали танки. Через минуту можно было наблюдать только медленно плывущее в сторону рыжее, яркое от солнца облако пыли.

— Как тебе представление?

— Лихо!

— Куда уложили?

— Два по бережку, а один в реку. Аккурат в серединку.

— Значит один в перелёте. Подожди, сейчас передам… Виталий быстро передал результаты стрельбы и объявил «отбой».

— Так они и жили, Саня — весело и дружно.

— Откуда они знают, что здесь появился я.

— Не морочь голову себе разной хернёй. Обо всём, что мы делаем, они узнают рано или поздно. И мы, также, стараемся знать о них, как можно больше. Например, я знаю, что командир их поста, примыкающего к нашему участку границы, последний раз был на службе два месяца назад. У него родилась дочь, и парень, наплевав на все мусульманские приличия, упал в долгий запой. Горе у него, понимаешь. Вместо него остался какой–то придурок, развлекающийся стрельбой из рогатки. Выходит, дурак, и фигачит из рогатки по бутылкам и банкам. Им стучат с нашей стороны, с их — нам. Тебя это удивляет?

Александр дёрнул плечами.

— Нет, пожалуй. Непривычно только.

— Ничего, через пару месяцев освоишься. Вообще–то мне очень нравится, как ты с ходу построил службу. Можешь на меня положиться во всём. Я отдам тебе и своих бойцов. Согласуем графики, наряды, и будем рулить.

— А ты? Решил забить?

— Да, не! — засмеялся Сазонов. — Я никогда от службы не отлынивал. Но у тебя есть чему поучиться. Ты меня натаскиваешь по службе, а я тебя по делу.

— Два месяца? — грустно переспросил Александр.

— Да. А чего, больше–то? Шесть–восемь недель и будешь загорелый, как мавр, и едва будешь отличаться от нас.

— Шесть–восемь недель… Но надо сначала пережить ночь.

— Ты об этом, — стал серьёзным начальник заставы. — Поразвлеклись немного с нашими афганскими коллегами, теперь давай помозгуем об этой проблеме. Не хочу я терять такого человека, как ты. Понравился ты мне. И личному составу тоже. Пользы от тебя должно быть много.

Он раскрыл планшет и стал доставать карту.

— Ты никому серьёзно не накакал в жизни?

— Почему ты пришёл к такому выводу? — обеспокоился Александр.

— Точно тебе не скажу, Санёк, а то, что скажу, просто имей ввиду, и ни с кем более, и вообще, не обсуждай. Я вижу, что тебя много чему научили в училище полезному и нужному. Мне тоже не членометрию преподавали. И содержание одной лекции, которую нам читал один старый и стреляный волк из КГБ, я хорошенько запомнил. Чем ближе ты находишься к какой–либо границе, тем больше ответственности несёшь за каждый свой шаг. И под шагом надо понимать не только передвижение по плоскости на своих двух берцовых, но и то, что ты говоришь и с кем говоришь. В этом мире всё встало с ног на голову, и важно, что ты говоришь, а не то, что ты делаешь. Здесь слова принимаются, как намерение к действию.

— Я тебя понял.

Сазонов снял с поясного ремня флягу и, прежде, чем отвинтить крышку горловины и отпить, прислонил её сначала ко лбу, затем к шее.

— Хорошо, — в блаженстве прошептал он. — Холодненькая ещё. Из

ледника. Смотри, как роса плачет. Пить будешь? Он протяну флягу Александру.

— Не пей много. Три–четыре глотка. Этого хватит. Иначе жара свалит с копыт.

Саше не надо было напоминать об этом. Узбекистан научил, что в жару, зной лучше терпеть жажду, потребляя воду в небольших количествах, а после того, как сядет солнце, после заката, можно позволить себе до «несхочу» напиться, но не воды, а горячего чая, а лучше отвара из верблюжьей колючки — и вкусно, и полезно, и напоит, и позволит следующий знойный день с меньшими муками перенести жажду. Он отпил четыре глотка, подолгу задерживая прохладную, сладковатую воду во рту, пока она, смешиваясь со слюной, не становилась неприятной, густой, и лишь затем глотал. Стало легче. Звон в ушах отступил куда–то, за едва определимую границу сознания. Жужжал, но не так назойливо, как прежде.

— Так ты уверен, что у тебя нет никаких влиятельных врагов или могущественных недоброжелателей? Хорошо подумал?

Виталий отпил пару больших глотков из фляги, и немного вылил себе за шиворот, прикрыв от удовольствия глаза.

— Когда успокоится Пяндж, поведу тебя в один из секретов 55, где можно без проблем искупаться в тихой заводи. Есть такое местечко! — вставил он отвлечённо. — Это настоящий кайф! Тихая тёплая ночь, луна, спокойная река и… ледяная вода, и… граница рядом… Контраст только для крепких духом!

— Неплохо бы было, — согласился Левченко.

Он не спешил с ответом, вытягивая из своего расплавленного зноем сознания непрочную нить размышлений. Внимательные глаза Виталия не отпускали его ни на мгновение.

— Веталь, ты задаёшь вопросы, которые я не единожды задавал сам себе, — наконец ответил он. — Иногда в своих неудачах и кривых жизненных дорогах хочется винить кого–нибудь. Но всё началось именно с того момента, когда капля с конца моего отца, выпустила меня в этот мир. В суворовском училище мне советовали преподаватели идти в педагогический, в медицинский — давали комсомольские путёвки, настаивали, увещевали. Я хотел стать лётчиком…

— И чего ж не стал? Мог же без экзаменов поступить, — удивился Виталий.

— Мог, но не получилось. Несколько медкомиссий «зарубили» меня. В политическое не хотел поступать — тоже уговаривали. Не думаю, что дело в чьей–либо недоброй воле к моей личности, или к персонам моих предков 56. Дело в моём выборе. Будь я врачом сейчас, учителем или замполитом — здесь бы меня не было.

Сазонов, склонившись над столом, хлопнул по нему ладонью.

— А это ошибка! Ошибка, человека, не желающего разбираться в ситуации. Ты прямой, открытый, напористый, справедливый — отличные качества для офицера. Меня же учили сомневаться во всём. Абсолютно

Секрет — здесь имеется ввиду засекреченный, хорошо замаскированный наблюдательный пункт.

Предки (общ. сленг) — родители.

во всём! Особенно в том, что мы так просто называем случайностями. Мол, что говорить, это мой выбор, такова моя судьба. Это рабская покорность. Прости, Саня, если обидел.

— Нисколько. Я не девка дородная, чтобы обидами зад ширить.

— В такую жару о бабах лучше не думать — совет! — Сазонов сделал назидательный жест. — Ни–ни! Сердце и так, как у марафонца в конце дистанции.

— Ты прав. Я сижу, а у меня одышка.

— С непривычки. Горы, жара. Адаптируешься — пройдёт.

— Знаю.

— Так запомни раз и навсегда: случайностей нет. Выбрось из головы всякую чушь о том, что всё имеющееся сейчас — это следствие твоего выбора. Тебе дали это выбор, и ты из него выбрал. Вот, кто его тебе дал

–

это вопрос. Александр снова задумался.

— Не знаю, — выдохнул он. — Просто, не знаю, Веталь! Заелозил ты меня.

— Ну–ну, тихо. Над этим надо разбираться не час и не два. И не день, или неделю. Я кое–чему учен в нашем Ведомстве. У нас будет и время, и место, чтобы вместе разобраться.

Саша усмехнулся и внимательно посмотрел на своего товарища.

— А с собой–то разобрался?

— А то!

— И кто?

— Да, есть один типочек! Тебе закон Равновесия знаком. Кто–то его называет законом Сохранения энергии. Ну, типа, из той оперы, где ничто не пропадает бесследно, а переходит из одного качественного состояния в другое. В Равновесии также: если где–то убудет, то где–то добавится. Моя задача выжить здесь, чтобы справедливо пополнить то, что у меня убыло. Я знаю того, у кого прибыло от меня. Придёт время, обязательно возмещу все убытки.

— Долго думал? Искал?

— Да, Санёк. Сам увидишь. Ночи здесь долгие и тревожные. Вот и приходится отвлекать от дурных мыслей, мыслями продуктивными.

— А причина? Причина твоего убытка–то какая? Мне просто интересно. Извини.

Виталий горько усмехнулся.

— В нашей плоской жизни может быть только три причины наших удач или провалов — деньги, власть и писькины проблемы. Я никогда не имел первого, чтобы меня его лишать. Мне невероятно далеко до второго. Особенно отсюда. А вот третье было… Мы с ним были соперниками. Безусловно он победил: у него власть и деньги, а теперь и баба, которая когда–то была моей.

— Удар по яйцам, значит, — заключил Александр.

— Где–то так.

— У меня, кажется, по всем трём статьям пустые графы, — грустно сказал Александр.

— Не спеши с выводами. А в качестве пищи для размышлений скажу, что здешние края имеют одну особенность: они глухи к мольбам о пощаде. Здесь сгинуть можно бесследно и вовек.

Александр хмыкнул.

— Можно подумать, что ЗабВО имеет другую особенность!

— Не думаю, но если стать заметным, сверкнуть, а не спиться и не сгореть от водки — этим можно сбить все планы «доброжелателей».

Левченко едва не вздрогнул от неожиданности. Вывод товарища был весьма точен.

–

Дай закурить, — попросил он, хотя до этого не курил с самого первого своего дня в Беларуси. Сейчас просто же хотелось не просто накуриться, а буквально напиться никотином.

— Я вижу, что начинаешь прозревать, — сказал Сазонов, доставая пачку с сигаретами и кладя её на стол. — Покури–покури. Попустит. Тем временем я тебе подкину вторую порцию пищи для ума. Лунатик здесь давно. Очень давно. Это особый человек с особым статусом. Он никогда, ничего, никому просто так, и за просто так делать не будет. Это опытный хищник, который, если взял след жертвы, не отвалит от неё до тех пор, пока не удостоверится, что из тела вытекла последняя капля крови. Эта сволочь из тех, кому плевать на всякие там морали и какиелибо принципы. О законах речи вообще быть не может.

Снова жгучий холод стал скручивать нутро где–то возле сердца. Александр даже поёжился.

— Б…ть! Веталь, но и я его, и он меня видим впервые!

— Это ты так думаешь. Теперь, давай будем складывать остальные куски картинки к большому полотну. Тебе ничего не кажется странным?

Странным казалось многое. Прежде всего «арабы». С самой первой секунды, когда Александр увидел их идущих к вертолёту, ощутил, буквально пронизывающую сознание тревогу. Он знал, что это спецназ, который должен уйти на «ту сторону» для выполнения важного задания — иных заданий на сопредельной стороне и быть не могло. Но то, что они вот так, открыто, едва ли не нагло, ходили средь бела дня у самой границы, переодетые в арабов — это выглядело полным безрассудством.

— Чепуха! — отмахнулся Сазонов. — Не морочь себе голову. Эти бородатые громилы, ряженные в мусульман — не твоя забота и головная боль. Вполне возможно, что они уйдут к какому–нибудь афганскому вождю с дружественным визитом, и показывают, что они здесь, и что пора готовить пир. Сам видишь, что Лунатик возле них в качестве прислуги. Он обеспечивает их проход и возвращение. Кроме того, я их неплохо знаю. Да, головорезы, на пути у которых становиться — верное самоубийство! Но, эти с принципами. Они за ночь Кабул нашинкуют как капусту, но своего брата–офицера на штык садить будут только после доказанной вины. Если бы натравили их на тебя, думаю, что они бы не забыли пообщаться с тобой. Кстати, они были дружны с Кадаевым.

— А с ним вы тоже искали следы «доброжелателей»?

Виталий, задумчиво поковырял пальцев в сигаретной пачке, и достал сигарету. Он не спешил прикуривать, а пожевал её, и, вдруг, резко прикурил от бензиновой зажигалки, словно хотел таким образом подвести итог своим далеко не радостным мыслям. Он сделал глубокую затяжку и долго выдыхал едкий дым.

— Кадаеву было на всё насрать, а сверху положить с прибором, кроме одного… Он, думается мне, знал, что обречён, поэтому хотел уйти красиво. У него это получилось. Немало осталось людей, кто искренне сожалеет, что он погиб. Когда я прибыл сюда, он уже был здесь, и какое–то время даже исполнял обязанности начальника заставы, вместо прежнего москвича, который просто сдрыснул отсюда под папочкино крылышко. Естественно, что будучи в Отряде, я затребовал его «дело». Ничего в его истории хорошего не было. Я не буду тебе рассказывать — права не имею. Но будь уверен, что последние его годы были лучшими из всех, которые были отведены ему судьбой, за вычетом, конечно, безоблачного детства.

— Ты и с моим «делом» знаком?

— А ты хотел, чтобы я просто так с тобой сейчас сидел и трепался о таких вещах, и позволил незнакомому человеку находиться на таком объекте, как пограничная застава?

— Нет, конечно.

— Ты, кажется, забываешь, что я из Конторы.

Александр ничего не ответил. Через небольшую паузу они продолжили разговор. По словам Сазонова, наиболее странными был другие обстоятельства. Прежде всего, появление «архаровцев» на базе.

— Последний раз я слышал о них, когда они появились на N1‑й заставе. Появились за неделю до гибели Кадаева. Сидели там, водку жрали, да массу давили. Капитан же Кадаев был на базе бригады и должен был пригнать для Четвёртого взвода отремонтированную «бэху». Он пригнал. На следующий день погиб. В тот же день эти ублюдки ушли на базу к таджикам, и их оттуда тут же забрали вертушкой. Если исходить из того, что случайностей нет, то Кадаев — их рук дело.

— Умеешь ты успокоить, — снова поёжился Александр.

— Я тебя не успокаиваю, Санёк. Готовлю я тебя. В собственном соку, но по своему рецепту. А то ходишь, строишь тут службу грамотно и толково, а сам, как агнец на заклание…

— Иди–ка ты к чёрту! И так тошно…

— Извини…

— Да, ладно… Слушай, если ты так хорошо в «личных делах» разбираешься и имеешь доступ к ним — наверняка же знаешь, кто они.

— Вот к чему меня Контора не пускает — так это к делам этих «архаровцев». — Виталий скорчил недовольную гримасу. — Но кое–что я всё–таки знаю. Определённо, что они имеют не последнее отношение к Конторе. Это точно. Подчиняются известному тебе Супруну, в народе

— Лунатику. Часть из них вышла из Афганистана в восемьдесят девятом году, где они служили «срочную» в Комендантской роте в Рабуле.

Думаю, что все они имеют прямое отношение к известному скандалу с покойниками…

В своё время это была громкая история, когда личный состав одной из комендантских рот, попросту грабил покойников, которых готовили к отправке на родину в цинковых гробах. Добытые таким образом ценности и обмундирование они сбывали местным духанщикам. Кроме этого, они использовали последнее обиталище погибших солдат, в качестве контейнеров, для переправки через границу валюты и контрабанды. Разбирательство по этому делу началось весьма громко, а затем, тихо, незаметно заглохло, и ничего не было известно о дальнейшей судьбе циничных мародёров.

— Немало из них пополнили свой опыт в Прибалтике, Баку, Тбилиси и Чечне. Если предположить, что они набрались смертных грешков по самое «не хочу», а Контора взяла их за жабры и заставила заниматься тёмными делишками — это предположение будет не таким уж и далёким от истины.

— И что мне теперь делать? — едва не возопил Александр. Он снова закурил. Его начало подташнивать, но он упрямо глотал горький неприятный дым.

— Прежде всего выжить, и надеяться, что Лунатик просто подписал тебя под своё дельце. А потом будем сидеть и кумекать, ища твоего тайного «воздыхателя», который тебе жизнь решил укоротить. Если он есть — будь уверен, что в две головы мы его вычислим.

— Как выжить? Я же, б…ть, даже трёх тропинок не знаю на ста квадратных метрах вокруг этой вышки! Ох…ть! Сазонов повернул к Александру карту «лицом».

— Теперь смотри сюда. Этот аул самый дальний от границы на участках двух наших застав, N1‑й и N2‑й. При этом эта дальность не мешает местным жителям успешно заниматься контрабандой. Тридцать дворов, одна улочка — вот тебе и весь Тимур — Шалик.

— Меня Супрун предупредил, что из аула есть всего два выхода.

— Да? — удивился Виталий. — Этот хитрый шакал или просто слукавил, или… Он не раз там был. Короче, смотри на карту.

Виталий очень подробно и обстоятельно рассказал всё, что он знал об этом посёлке, не смотря на то, что сам там ни разу не был — это с его слов. Оказалось, что те два выезда, которые указал майор, как пути отхода, были пригодны для автотранспорта. Тимур — Шалик был прилеплен к пологому, по местным меркам, склону горы. От дворов же было немало проходов по этому склону как вверх, так и вниз.

— Если придётся спешно отходить, иди в гору. Не позволяй никому оседлать высоту. Там масса промоин, оврагов и валунов, за которыми можно схорониться и успешно держать круговую оборону. Вниз не иди. Там ручей. Ты Пяндж видел. И ручей сейчас также бушует. Местные жители, если будут отходить — пойдут туда. Что бы они ни делали, ни в коем случае не лезь за ними. Сомнут и скинут в ручей. К утру ваши тушки прибьёт к берегу Афгани.

Он пометил на карте три дома.

— Эти домики наиболее подходят для того, чтобы вести наблюдение за главными подходами к кишлаку. По самой дороге тебе соваться не надо. Километра за полтора, во–от в этой низинке, нащупаете тропинку и пойдёте по ней. Если найдёте её — с пути уже не собьётесь. Там идти можно будет только по ней. Сначала поднимитесь на эту гору, затем спуститесь в распадок. Несколько лет назад был оползень в горах выше. Он перекрыл русло ручья, как плотиной. Сейчас там озеро. Полно воды. В ложбинке не сухо, но пройти можно. Из неё поднимитесь на следующую гору, и по этой горе, по её склону обойдёте селение сверху. На подходе вас не должны заметить. Там выберешь пару позиций, закрепишься и будешь оттуда руководить всем, что будет происходить внизу. Будешь видеть всё, как на ладони. По паре архаровцев отправишь вниз, чтобы перекрыли дорогу с двух концов. Оставшуюся пятёрку отправишь, чтобы дворы шмонали. Если там действительно караван, местные бахчи не будут париться, чтобы где–то перепрятывать добро. Они просто развьючат ослов и мулов, а скарб сложат рядом на помостах и сверху накроют брезентом. На случай непогоды. Кстати… Вполне возможно, что сегодня будет дождь. Я получил метеосводку.

Александр посмотрел на наручные часы. Была половина третьего.

— Я смотрел по карте: до кишлака, по моим расчётам, пешим порядком идти чуть больше четырёх часов. Марш–бросок едва ли осилю — свалюсь на первом километре. И лучшим выходом будет пристрелить меня. Выдвинемся в двадцать ноль–ноль, и на «контроле» будем между полуночью и часом ночи.

— Не думаю, что твои расчёты верны, — покачал головой, Виталий. — Вы будете двигаться в полной темноте и в горах, большую часть пути по дороге. Но в темноте вряд ли будете делать больше трёх километров в час.

–

Супрун же ПНВ передал! — спохватился Левченко. — Чтобы не посадить аккумуляторы, будем использовать их на короткое время, чтобы просмотреть следующий участок пути.

— Всё, что делает Супрун — лажа 60! — со злостью вставил Виталий.

— Пока ты пытался построить его братков 61, я взял привезённые Лунатиком «ночники» и проверил их в леднике — там темно, хоть глаз выколи. Ни один из них не работает. Лунатик не впервые списывает всякий ненужный хлам таким образом. Я не проверял рации. Но думаю, что мало какая из них в рабочем состоянии.

— Б…ть, урод!

— Надеюсь, теперь ты понимаешь меня?

— Я‑то тебя понимаю, и понимал с самого начала. Но это не меняет сути дела. Теперь будем идти на четырёх 62, буквально, руками щупая себе дорогу. В лучшем случае будем на месте к трём ночи!

— Да, не прыгай ты так! — успокоил его начальник заставы. — Всё не так плохо, как кажется… У нас есть транспорт. Я подвезу вас. Во–от до этой точки.

Он указал пальцем место на карте. Это была та самая первая гора, где они планировали свернуть с маршрута и спуститься в распадок.

— Возьму «сто семьдесят двойку», закину на броню вас и ещё пару стрелков из роты. Взял бы больше, но куда грузить то, что вытянете из кишлака? Будем ехать медленно, чтобы не очень–то шуметь. На этом месте стану и буду ждать вашего отхода. Потом подберу. Если начнётся бой — выдвинусь и прикрою. До этого момента буду стоять на месте, слушать ночь и эфир.

60 Лажа (банд. сленг) — обман, мошенничество.

61 Браток (банд. сленг) — бандит, член преступной группировки.

Идти на четырёх — т. е. на четвереньках.

Александр повеселел. Предложение Виталия было толковым. Осознание того, что в трудный момент, если он наступит, его прикроют надёжные люди, вселял хоть какой–то оптимизм. Иначе перспективы выглядели не лучше той ночи, которая предстояла в чужих, незнакомых и опасных горах.

— А мины?

— Есть такое, — согласился Веталь. — Всю дорогу они, конечно, минировать не будут, но километра за полтора могут и мин насовать и сигналок наставить. Поэтому остановимся именно здесь. А когда надо идти на выручку — будем щупать. Своего взводного дашь? Он хороший сапёр и стрелок отменный.

— Да, бери кого хочешь! — воскликнул Александр, для которого такая малая надежда стала иметь особое значение. Он имел шанс выжить!

— Нет, мне нужен Костюк. На «семьдесят двойке» стрелок хороший. Ефрейтор Куранбаев. Механик так–себе, но по дороге проедет. Я, да, мой следопыт, Соткин. Ты его сегодня видел.

— Это тот, что на КПП стоял?

— Он самый.

— Получается, что ты… всё загодя уже спланировал, — усмехнулся Саша. — А меня всё это время мариновал?

— Извини, Санёк, но мне важно было узнать, как ты ведёшь себя в критических ситуациях. Здесь гиблые места, старлей, и нельзя терять голову.

— Наверное, я не прошёл твой тест?

Александр пристально всмотрелся в своего товарища.

— Почему же? — удивился тот. — Соображаешь ты неплохо, но у тебя есть один недостаток, который присущ всем людям, оказавшимся в ж…е. Они надеются только на себя. На войне, Санёк, так не выжить. Учись разбираться в людях и выбирать из них тех, кому ты можешь доверять больше, чем другим. Иначе никак.

Они пожали друг другу руки.

— Спасибо, товарищ мой Сазонов. Без тебя бы было сложно.

— И со мной не просто. Но вдвоём мы выдюжим.

— Думаю, что так это и будет.

Александр спустился с вышки. Отсюда открывался широкий вид на заставу. Беззащитная, какая–то скомканная и одинокая, она, словно случайно уроненная кем–то и забытая, вынуждена была выживать, надеясь только на сплочённость мужских характеров, на их волю к жизни и на боевое мастерство. Сверху давила жара, с трёх сторон подпирали крутые сопки и отвесные горы, а со стороны, подмывая беспокойством, гремела бурная весенняя река. Где–то над Афганистаном, за его ещё большими и черными горами, едва–едва проглядывая за рубленными пиками скал, собирались плотные облака, наплывая на Пяндж. Лёгкий бриз с реки уже не приносил облегчения. Пустой и лёгкий горный воздух изматывал духотой.

— Гроза будет, — сказал Вереникин, ведя за собой старшего лейтенанта. — Ночью. Наверняка.

Грозы не было. Вместе с облаками, из Афганистана налетел ветер. Он разрывал низкую облачность, скручивал облака, с воем врезался в горы. Мелкий, но частый дождь, хлестал идущих по каменистой тропе людей. Время от времени в обсосанные, размякшие разрывы облаков проглядывала холодная и полная луна, обливая своим ледяным светом камни и горы. Было холодно. После захода солнца температура воздуха упала до нескольких градусов, а ветер, трепал мокрую одежду солдат, выстуживал тела людей. Александра, который шёл последним в цепочке, непрерывно бил озноб. Его тело одеревенело от холода настолько, что он ничего не чувствовал, когда оступался и падал на острые камни. Впереди него, тяжело дыша сквозь цокающие зубы, шёл командир отделения, тот самый Сотка — широкоплечий, огромный, он карабкался по камням, как сказочный тролль, не ведая усталости в родной стихии. Когда позади него падал офицер, он останавливался, протягивал огромную руку и, рывком, заставлял подняться.

— Не пляж, б…ть, старлей! Не валяйся, — однообразно повторял он в такие моменты.

Первым шёл Шевалье. Когда спустились к распадку, он поднял руку и сделал жест, призывающий всех собраться. Пока группа стекалась к нему по скользкой и осыпающейся тропе, можно было расслышать, как где–то внизу, в глубокой темноте гудит вода. По плотному, громкому шуму было понятно, что воды полно и поток довольно мощный.

— И что теперь делать? — спросил Шевалье, добавив громкий витиеватый матюг, который невозможно было расслышать из–за однообразного гула воды. — На…й, было сюда соваться, ё…й старлей? Шлёпали бы себе по дорожке. В такую погоду нас бы мало кто и за полкилометра от этих сараюшек смог расслышать.

— Рот закрой! — рявкнул Сотка. — Нюни подбери и пойдём в обход.

— Больше часа потеряем, — сказал Кабан, которого ещё называли «комиссар Кабани».

Он был прав. Тропка здесь была одна. Ночью же искать другой проход было бессмысленно. От оставленного на дороге БТР, до этого распадка путь занял час с небольшим. Если возвращаться, а затем по дороге идти к кишлаку, постоянно рискуя нарваться на мину, растяжку или «сигналку», на отрезке почти двух километров, — это могло занять часа два, не меньше.

— Въе…ть по мозгам старлею, — со злым и сочным плевком порекомендовал Шевалье. — Сдохнет, сука, на камнях — никому не жалко.

— Захлопни хавало, Шевалье! — подступил к нему Сотка. — Ты меня знаешь: накормлю прикладом — запомнишь! Я сказал! Старший старлей. Твоё дело топать, тянуть и толкать.

Он отошёл от группы, чтобы подойти к офицеру, который стоял немного в стороне, пытаясь совладать с усилившимся ознобом.

— Не трясись, старлей, — сказал Сотка, и присел. — Надо покумекать, что делать.

— Идти, — выцедил сквозь зубы, стиснутые судорогой в челюсти, Левченко, и пошёл вниз, обходя Сотку и его группу, сгрудившуюся на тропе, пошёл туда, где гремел горный поток. Обернувшись, он увидел, что великан двигался за ним.

— Старлей, гиблое дело! — окликнул он, разгадав намерения командира.

— Дай двух человек покрепче, — стараясь развязать узел судороги в челюсти, громко сказал Александр. — Быстрее!

— Немец! Седой! Ко мне! Быстро! — и когда солдаты подошли, добавил: — За старлеем! Живо! Молча! Делать, что скажет.

— Пузыри полез искать? — сказал Шевалье. За шумом воды было едва слышно, что он говорил, но всё сказанное этим человеком Алек

сандр воспринимал особенно остро. — Пусть топится, урод. Сотка, пошли на хер отсюда.

— Чё надо, старлей? — бесшумно скатившись с камней, спросил Немец, долговязый и вёрткий солдат.

— Немцем–то чего зовут? — спросил Левченко, вглядываясь в темень распадка, ожидая, когда снова появится луна.

— А чтобы Гитлером не звали, — ответил боец, и заржал. Вместе с ним смеялся и тот, которого звали Седым. У последнего прозвище было оправдано внешним видом. Его волосы, как заметил днём Александр, были очень сильно побиты сединой.

— Вот что, Немец: снимайте с автоматов и поясов ремни. Скрепляй их вместе. Держите и мои. Будете меня страховать.

— Ты вообще е…ся, старлей? — охнул от изумления за спиной офицера солдат. — Утопнешь не за х…!

— Ты полезешь? — обернулся в его сторону Александр. Выглянула луна, и в её сине–белом свете он увидел облизанное дождевой водой вытянутое лицо Немца. Что–то тевтонское было в чертах этого человека. Они, угловатые и крепкие, прочностью костей мостили его череп; высекали, словно из камня, волевое тяжёлое, сильно вытянутое лицо.

— Я не дурак, — фыркнул солдат, разбрызгивая стекающую по лицу дождевую воду и слюну.

— Дурак я, — сказал Александр. — Вяжи ремни, б…ть!

— Уже вяжу.

Пока солдаты связывали страховку, Александр, в лунном свете старался выбрать место для брода. Дождь не прекращался, и, казалось, пошёл сильнее. Скоро вода начнёт прибывать. Надо было поторопиться.

Ширина потока была не больше пяти метров. В горах не редко было так, что узкий поток был очень глубоким. За сотни лет вода могла проточить в камнях русла до нескольких десятков метров глубиной. В одно месте чёрная вода поднимала высокие вороты пенных гребней. Они, пересекая русло, образовывали гремящую, стоящую на одном месте водную гряду.

— Готово, — Немец сунул конец страховки Александру, который быстро скрутил из неё «мёртвую петлю», и всунул в неё руку, размещая её как можно выше на плече.

Подошёл Сотка.

— Что надумали?

— Старлей решил дельфином стать, — буркнул Седой, рывками сильных рук, проверяя связку ремней на крепость.

— Ты уверен? — спросил Сотка Александра.

— Не вылезу — пи…те назад.

— Как скажешь, — развёл руками командир отделения, и посоветовал:

— Ты бы снял разгрузку и всё лишнее. Подхватит вода, как одуванчика, со всем этим шмотьём, и на фарш через сто метров размелет.

К этому совету стоило прислушаться. Пришлось отвязывать затянутую на руке страховку и снимать разгрузку и куртку, в карманы которой Александр набил россыпью патронов.

Оставшись в одной майке, штанах и берцах он подошёл к воде. Чёрным полотном она шевелилась и гудела у самых ног. Сотка сунул ему в руки автомат.

— Используй его, как шест. Щупай камни. Я рожок отстегнул и разрядил.

Поблагодарив солдата кивком, задержав дыхание, Александр шагнул в воду. Его тотчас поволокло по течению, накрыло с головой, но ноги тут же упёрлись или в подводный уступ, или валун. Страховка соскользнула с плеча, но остановилась на запястье и немилосердным жгутом скрутила кожу. Он вынырнул. Против ожидания вода была теплее, чем воздух. Дождевая вода, стекая с пропитанных дневным зноем гор, нагревалась. Согревшееся тело быстро обрело прежнюю послушность. Уровень доходил до плеч, и чтобы противостоять потоку, приходилось ложиться на воду и изо всех сил упираться ногами в камень. Держа в свободной от страховки правой руке автомат за приклад, Александр попытался стволом нащупать дно перед собой, чтобы вернуться на намеченную для брода гряду, но автомат уходил в воду полностью, не встречая препятствий. Здесь была глубокая яма, в которую и угодил Левченко, ступив с обрыва.

— Тяните! — скомандовал он. Ремни тот час резко натянулись, резкая боль обожгла запястье. От неожиданной расторопности страхующих, Александр не успел сгруппироваться, и через какой–то метр ударился грудью и лицом о невидимый под водой валун. Боль на мгновение огрела кожу, а затем уступила место саднящей немоте. Его продолжали тянуть, но он понимал, что уходить с этого валуна нельзя. Он несколько раз открывал рот, чтобы крикнуть, чтобы ослабили страховку, перестали тянуть, но вода тут же забивал рот.

— Страви! — захрипел он, едва смог вынырнуть из мутной, приторной воды, почти грязи.

Страховка ослабла. Обняв шершавый валун, Александр медленно перелез на ту сторону камня, где наваливался поток. Здесь он смог встать на ноги. Вода доходила до колен. Медленно, стараясь не поднимать ног, шаркая по камням берцами и непрерывно щупая стволом автомата перед собой, Александр пошёл дальше. Минут за пять он достиг по гряде середины потока. Дальше снова ствол оружия не мог достичь дна, и вода упрямо хотела выдернуть оружие из обессиленной руки.

В широкий разрыв облаков выглянула луна, и Александр смог рассмотреть ручей впереди себя. Два больших валуна лежали в воде где–то в двух метрах друг от друга. И в ложбину между ними, скрученная в гладкий воющий жгут, падала чёрная вода. Под ней была бездонная яма.

— Стравите! Стравите, как можно больше! — крикнул он, как можно громче, не опасаясь, его могут услышать сторонние уши. Вряд ли где–то здесь мог оказаться дозор или сторожевой пост. — Прыгать буду!

С автоматом прыгать было неудобно, но и выбрасывать оружие было нельзя. Запасных стволов не было. Короткоствольный «скорпион»63, прикрученный ремнями в брезентовой кобуре к правому бедру, вряд ли был бы полезным во время боя в горах. Только если не стреляться из него. Перехватив оружие за ствол, и сильно размахнувшись, Александр кинул оружие на противоположный берег. За шумом воды он не услышал, как ударилось о камни оружие. Медленно и осторожно, наощупь, он влез на валун и присел. Здесь вода накатывала только на щиколотки. Надо было дождаться, пока снова не выглянет луна, чтобы рассчитать направление и силу прыжка.

В этот раз ночное светило выглянуло на пару секунд. Резкий толчок бросил тело на ближайший шипящий бурун. Ноги попали на камень, но тут же соскользнули. Удар падения пришёлся снова на локти и лицо. Мгновенная вспышка боли и что–то горячее потекло с лица на шею и грудь. Зажмурившись, Александр с замиранием сердца ждал, что его вот–вот подхватит упругий поток и начнёт колотить о камни, ломая ко

«Скорпион» — пистолет–пулемёт.

сти, размалывая в кашицу череп. Если его вытянут, то только с вывихнутой рукой — и это будет большой удачей. Но ничего не произошло. Охватив ногами и руками тёплый и шершавый валун, он продолжал лежать на месте, лишь чувствуя тугой напор воды, накатывающий сверху. Набатный пульс стал бить по черепу изнутри. Надо было вставать, чтобы глотнуть воздуха. Он встал, неожиданно радуясь жгучему холоду, обдувающему ветром избитое тело.

Спускаясь с валуна снова в воду, он услышал странный громкий треск, донёсшийся откуда–то сверху, вырвавшись из гула воды. Что–то огромное и тяжёлое катило по потоку. Лунный свет выхватил выше по потоку скрюченное, торчащее во все стороны острыми обломками ветвей и сучьев, дерево. Перекатываясь по валунам, вращаясь на быстринах, дерево быстро приближалось. Солдаты на берегу также увидели это, и страховка тут же натянулась, едва не сбивая с ног.

— Брось! — закричал Александр, натягивая связку из ремней в свою сторону. — Брось, б…ть!!!

Когда верёвка ослабла, он стал быстро её подбирать и успел, как раз к тому моменту, когда дерево, вращая своими сучьями, словно комбайн ножами, выплыло к двум валунам, закрутилось там, и навалилось на камни…

Тяжёлый удар в бок скинул Александра в воду, она тут же его подхватила, забила раскрытый для крика рот, скрутила и накрыла гудящей волной. Через мгновение он понял, что не двигается. Его тело болталось в потоке, повиснув на левой руке, запястье которой выкручивала такая боль, что сознание работало как стробоскоп, озаряя короткие цепочки мыслей частыми вспышками. Ремни страховки зацепились за что–то — наверняка, за это чёртово дерево, а само оно застряло между валунами. Подтянувшись на руке, захлёбываясь водой и болью, он стал вытягивать себя, выбираясь вверх по ремням. Пару раз ему удавалось высунуть голову из воды, и он жадно делал, кода полный вдох, когда половину, тут же судорожно выпуская воздух под водой в приступе кашля. Наконец он дотянулся до ветвей и вылез. Лучи фонарей с того берега, где остались бойцы, нервно хлестали по поверхности потока.

— Туши! — что было мочи заорал он. Всю их возню здесь глушил грохот потока, но свет фонарей можно было увидеть издали, несмотря на непогоду. Фонари на мгновение уткнулись в него и тут же потухли.

Потом он долго возился, наощупь стараясь выпутать ремни из обломанных ветвей дерева. Можно было отвязать страховку с растянутого запястья или попросту обрезать, достав нож из ножен, закреплённых за берцем ботинка. Но вряд ли бы хватило остальных ремней, чтобы связать ещё одну страховку. В этот момент он впервые пожалел о том, что не додумался сам взять с собой моток верёвки. Это же так обычно и естественно, когда идёшь в горы! И он не подумал об этом, и никто не подсказал.

Освободившись от дерева и обмотавшись ремнём, он продолжил свой путь. Оставалось надеяться только на себя. Вторая половина пути оказалась проще, чем первая, если не брать в расчёт то, что уровень воды доходил здесь до плеч, и постоянно норовил перебросить через подводную гряду. Приходилось передвигаться, плотно прижавшись к камням, ступая только приставным шагом.

Когда он выбрался на противоположный берег ручья, снова выглянула луна. Просвет в тучах был широкий, и вместе с луной, за её мягким ореолом рассыпались пылью далёкие и мелкие звёзды, пробивая мерцанием бреши в ночном небосводе. Он сразу нашёл автомат, подобрал его и пожалел, что не набрал патронов в карманы штанов, не приладил как–нибудь там автоматный рожок. Оружие было исправным, но совершенно бесполезным. Оставались нож, одна граната, «скорпион» и тяжёлое одиночество на берегу. Привязав к ремням булыжник, он кинул его своим бойцам. Камень улетел в ночь, через несущийся поток, и, держа другой конец связки, Александр через мгновение почувствовал, как кто–то стал дёргать её осмысленно и тяжело, а не бестолково смыкать, как глупый на смерть водный поток.

Один за другим перебрались бойцы. Седой, выбираясь из воды, прошептал: «Парное молочко!», но через несколько секунд стал отбивать зубами дробь. Последним пришёл старшина Сотка. Выйдя из воды, он блестел в лунном свете оголённым мощным торсом, когда неторопливо разбирал скрученные в один тюк вещи — свои и командира. Когда он принёс одежду Левченко, тот совсем замёрз, и трясясь от холода, не мог пристегнуть ремень к своему автомату. Сотка забрал оружие и ремень, и в пару секунд всё поставил на свои места.

— Молодец, старлей! — коротко похвалил он, подавая одежду. — Извини, не сухая. Обогреемся на базе. Сейчас терпи.

Уже, когда они поднимались на довольно крутой склон горы, уходя от распадка с бушующим ручьём, Сотка помогал подниматься падающему на камнях старшему лейтенанту теперь молча, просто подавая руку.

Как и говорил Сазонов, верхний склон над кишлаком был сплошь пробит тропками, и местные жители могли быстро оказаться на небольшой террасе, заваленной крупными валунами, среди которых можно было занять удобные позиции. Укрывшись от ветра за слегка тёплыми камнями, Александр наблюдал за посёлком Тимур — Шалик.

Кишлак, как кишлак, двумя несуразными наростами квадратных домов–мазанок да кривыми сотами дувалов, прирос к дорожному изгибу, который, блестя под луной мокрым щебнем, как чешуёй, лежал неподвижным и громадным драконом. Тишина, пробитая воем и шорохом ветра, наполняла посёлок. Ни блеяния домашней живности, ни лая собак, ни скрипа дверей — ничего. Селение словно вымерло.

— Тихо, — сказал Александр, вернувшись к отряду после долгого наблюдения. — Хотя бы овца заблеяла или ишак заорал.

— Местные бахчи овец не держат, — сказал Шевалье. — Ни птицы, ни скота. Они им нахрен не нужны. Из рода в род они жили только одной контрабандой и грабежами. Вылезут на ту строну — спи…т чего–нибудь, здесь продадут. Стырят здесь — там продадут. Ишаки и мулы у них если и есть, так сейчас спят, уставшие за переход.

После форсирования ручья в распадке бойцы отделения стали относиться к Александру с заметным уважением. Тот же самый Шевалье сменил своё презрение на милость, и спешил при случае подсказать и помочь. Это надо было использовать.

— Мне, кажется, что никого нет, — сделал вывод Александр.

— Ты думаешь, старлей? — прошептал Сотка. — Не думаю, чтобы они оставили своё добро и тёплые постели в такую ночь.

— Ветер на нас, но дымом от очагов даже не тянет, — подкрепил свой вывод Левченко.

— Х…во, — вздохнул Седой. — Надо дождаться рассвета и на зорьке двигать по дворам.

— Сазонов ждать не будет, — ответил ему офицер. — Наши все рации заглохли после ручья. Он сидит там и дёргается. Сейчас начало одиннадцатого. К часу ночи он сюда притащится с бронёй. Это точно!

— Так пусть тащится, — улыбнулся Шевалье. — Нам меньше топать надо будет.

— Дело не в этом, Шевалье. А в том, что у него мало людей и мины на дороге.

— Мины?

— Я думаю, что мины есть.

— В прошлый раз не было. Правда, Сотка?

Старшина только покачал головой.

— Дело говорит, старлей. Если бы не было прошлого раза, в этот раз точно бы мин не было.

— Ладно, п…ть — не мешки таскать, — подвёл черту Александр. — Надо дело заканчивать. Половина уже сделана. Сотка, или, как тебя там, слушай меня, старшина…

Нижнюю часть дороги он перекрыл двумя бойцами — Соткой и Немцем. Верхнюю часть должны были перекрыть Седой и тот, которого все звали Голей. Прежде, чем пары ушли, он сказал им:

— У вас по пятнадцать минут. Выходите, осматриваете крайние хаты, занимаете позиции. Через пятнадцать минут выпускаю дозорный отряд. Шевалье с пулемётом остаётся со мной.

Никто не возражал. Следуя друг за другом, солдаты стали спускаться с горы. Пару раз их движение выдал шум каменистых оползней. Но в селении по–прежнему было тихо.

Перед отправкой дозорного отряда, Александр приказал всем сверить часы.

— На моих часах сейчас… половина одиннадцатого вечера. Старший группы Валик. Входите с нижней части дороги, разбиваетесь на группы и идёте по мазанкам по очереди. Пока одни досматривают — другие прикрывают. По очереди: один дом на этой стороне, один дом на той стороне. Полчаса на всё. Через тридцать минут мы с Шевалье спускаемся и прикрываем отход. Берите, что надо взять и уматываем отсюда.

Солдаты согласно кивнули и через мгновение было слышно, как шуршат камни под их ботинками.

Морось дождя стала редкой. Ветер разорвал почти весь облачный покров, и луна светила практически постоянно. Они лежали плотно прижавшись друг к другу — Левченко и Шевалье. Александр наблюдая за кишлаком, Шевалье сложив руки на пулемёт, смотрел на луну.

— Как тебе здесь, старлей?

— Именно здесь? — переспросил Александр.

— Нет, вообще. В Таджикистане.

— Не знаю. Не распробовал ещё. Вода, конечно, в ручьях у них не

важная. Солдат коротко и тихо засмеялся.

— Мы уже думали, что ты пошёл в подводном положении в Афганистан.

— Не дождётесь, Шевалье. Я живучая сволочь.

— Всё правда.

— Что «всё» и что «правда»?

— Что сволочь, и что живучая, — солдат снова засмеялся.

— Сволочь–то за что?

Шевалье перевернулся на спину и стал тереть руками лицо. Александру тоже захотелось сделать то же самое. Они лежали на камнях, высунув головы за край обрыва, чтобы было удобно наблюдать за посёлком внизу. Дующий снизу ветер был сильным и холодным. Под его студёным напором деревенели руки и лицо.

— Меня, старлей, задолбали всякого рода строители, типа тебя. Чуть что — «смирно», чуть криво — «кругом», «левое–плечо–вперёд–шагоммарш»…

— Ты, наверное, ещё не заметил, что находишься в армии, — прошептал Александр.

— Последние семь лет я только это и замечаю, старлей, — вздохнул Шевалье, возвращаясь к пулемёту. — Устал.

— Пиши рапорт и уходи на гражданку.

Солдат только усмехнулся этому совету.

— Хотела душа в рай, да грехи не пускали. И, что мне делать на той гражданке? Всё, что я умею делать — стрелять, в разведку ходить, шеи сворачивать и в засадах сидеть. Ну, кому, скажи, нафиг надо, как я здорово умею выкладывать растяжки?

— Никому. Но, Шевалье, там есть возможности. Пойдёшь учиться

— освоишь что–нибудь новое и нужное в жизни. Станешь экономистом или юристом — например.

— Экономистом, — мечтательно протянул солдат, — юристом… Ты так говоришь, словно об этом сам думаешь.

— Думаю, — признался Саша. — Чем дольше нахожусь в армии, тем чаще об этом думаю. Многие мои знакомые неплохо устроились, там, на гражданке. Пишут, приглашают.

— Я что–то такое сам слышал, — согласился боец. — Но мне думается, что не вся правда в их рассказах. Здесь всё просто и буквально: это сволочь — с нею дружим или подчиняемся, а это враг — с ним воюем. А там… Только рассказы. Я сам из Украины. Независимая, если помнишь, страна теперь. Мой брат откосил от армии, уже закончил университет. Он башковитый парень, хотя и младше меня. Написал, что пытался устроиться на работу. Он юрист, по международному праву. Дипломатом хотел стать. Правильно рассчитал, что для молодого государства дипломаты будут кстати. Ошибся, пацан.

— Оказались не нужны? — удивился Саша.

— Не то, чтобы уж совсем, — Шевалье сплюнул. — Чин–чином двинул он в министерство иностранных дел, мол, вот он я — молодой специалист! Кадровик к нему с растапёртыми объятиями: давай, дорогой, давно ждём. Давай–ка, накрывай полянку в кабаке и обсудим условия. Ну, братик, собрал какие–никакие копейки, в кабачке столик забил, местечко пригрел. Важный дядя пришёл, поел, попил на халяву, а потом листочек со списком сунул — на, детка, выбирай. А на листочке, в ровном списочке, рядком вакансии: сюда — дипломат, здесь — торговый атташе, там — полпред, и так далее. Полно вакансий!.. Напротив каждой ещё один рядок — циферки с суммами, которые надо заплатить, чтобы получить приглянувшуюся должность…

Он смолк, когда за их спинами дробным костным звуком скатились камни. Спохватившись, они перевернулись на спины и уставились в очерченный лунным светом склон горы. В стонущей от ветра тишине, плывя в лохматых, подсвеченных лунным светом, облаках, нависала чёрная громада горы. От напряжения в глазах поплыли электрические сполохи, и казалось, что шевелятся любые тени, едва только переведёшь на них взгляд. Заныли руки, до судороги в мышцах сжимая оружие, готовое отплеваться смертью по малейшему подозрительному движению или шороху. Но всё так же монотонно выл ветер, студя камни, оплакивая нудным дождём мёртвую ночную гору.

— Второй раз слышу, — тише прежнего прошептал Шевалье. — Не нравится мне это. Такое чувство, что тебе смотрят в спину. Неприятно. Жутко.

Александр ничего такого не чувствовал, и падение камней услышал впервые.

Внизу, в кишлаке что–то громко треснуло сухим, древесным звуком, затем посыпалось, под конец зазвенев битым стеклом. Это заставило офицера и солдата вернуться к наблюдению за селением.

— Чёрт! — выругался Шевалье. — Давай–ка, старлей, сменим позицию. Двинем по очереди во–он под тот валун, справа. Только тихо.

Солдат шептал это Александру прямо на ухо, и его горячее дыхание с едва слышимыми словами, вдавливались в мягкое, податливое на восприимчивость сознание, и выпирали на спине, вдоль всего хребта, до копчика, острыми и частыми мурашками.

Через минуту они перебрались к ряду больших валунов, которые закрывали их спины от пытливого взгляда с горы. Здесь можно было чувствовать себя более защищёнными. Правда, ветер здесь стонал громче, мучительно ища выхода своими студёными сквознякам меж мокрых и осклизлых камней. Стало гораздо холоднее. В этом сминающем дыхание холоде, в непрерывном стоне ветра, прошло несколько тяжёлых на ожидание минут. Гора молчала. Снизу же, из кишлака время от времени доносились то короткие, то протяжные скрипы. Иногда там, в глубоком, местами седом от мертвенно–сизого лунного света, сумраке что–то падало. Однажды испуганно всхрапнуло какое–то большое животное. Ни голосов, ни вскриков, ни команд, только тревожная ветрено–гулкая тишина. Растянутое в неприятном, приторном от тревоги, ожидании время шло очень медленно.

Шевалье несколько раз вставал и куда–то уходил, оставляя старшего лейтенанта наедине с чужой и враждебной ночью. Затем он возвращался, также бесшумно, как и уходил, садился рядом с офицером, прислонясь к камню, и замирал в немой неподвижности, словно напитывался от холодных камней их векового терпения.

Через какое–то время, непрерывно сверля глазами стянутый лунной пеленой раскинувшийся внизу кишлак, Александр услышал невнятное, монотонное бормотание. Он несколько раз прикрывал уши, чтобы избавиться от этого назойливого наваждения. Страх ожидания опасности, пропитанный острым предчувствием, мог вытворять с человеческим сознанием странные вещи. Луна быстро уходила с рваного неба, собираясь утопить свой широкий и холодный ореол за рубленной гранью гор. И в её последних отсветах, однажды обернувшись на своего подчинённого, Александр увидел, как шевелятся губы солдата, и эта артикуляция синхронно совпадала с тем самым призрачным, невнятным и неприятным бормотанием. И в этих звуках, раскидываемых ветром по холодным камням, была мелодия — тихая, слегка вязкая и мерная.

— Ты чего, Шевалье? — прошептал Александр, перебравшись поближе к солдату. — Бормочешь, как колдун.

— Говорю с луной.

— Нашёл чем заниматься! Лучше бы за кишлаком смотрел.

— А чего за ним смотреть? Всё равно никого нет. Мужики прошли больше половины домов. Уже фонарями в открытую пользуются. Пусто.

Саша посмотрел вниз. По сторонам от дороги, в дворах домов, обрезаемые густой теменью за дувалами и оконными проёмами, метались белые пучки лучей. Он посмотрел на часы. Едкие зеленоватые точки на циферблате едва светились. Был без пяти минут одиннадцатый час ночи.

Луна уже не освещала округу. Неровно отломанной сырной головой она тонула за горной грядой. С каждым мгновением ореол светила становился всё шире и отчётливее. Молочным кругом он охватывал огромное пространство тёмного неба, гася звёзды. Облаков уже почти не было, а оставшиеся растянулись, размазались по чёрному небесному полотну в своём вечном и зыбком стремлении в даль.

Меч сотрёт железо ножен,

И душа источит грудь,

Вечный пламень не возможен,

Сердцу нужно отдохнуть.

Не бродить уж нам местами,

Где поля луной полны.64

Фрагмент стихотворения лорда Джорджа Н. Байрона (1788–1824), английского поэта–романтика, в переводе С. Маршака.

— Ты стихи читаешь? — спросил Александр. Такой поворот дела привёл его в невероятное изумление, если не говорить о впечатлении: здесь, среди холодных, жутких, чужих гор, услышать стихи, и от кого — от самого опасного, безрассудного наёмника, Шевалье.

— Да, есть пару любимых.

— Нашёл время, — перевёл дух Саша.

— А другого времени и нет, старлей.

— Что читал?

— Стих лорда Байрона. «Не бродить уж нам ночами…»

— Байрона?! — снова изумился офицер. Это было уже слишком! Что угодно можно было предположить и ожидать: глупый стишок, вытащенный под лунный свет напряжением постоянного ожидания, вроде, «Идёт бычок, качается»; или что–то из образовательной программы средней школы — Пушкина, Блока, Есенина, но не Байрона. — Это ж где ты его надыбал, Шевалье?

— Давно это было, старлей. Очень давно.

— У нас всегда что–то было очень давно, Шевалье, — неопределённо заметил Александр. — Пошли вниз. Уже пора.

Когда начали спускаться по едва приметной тропинке среди камней, луна уже ушла за горы. Вместе с нею погас и белёсый ореол, оставив небо наедине с холодными, далёкими и мерцающими звёздами, которых с каждой секундой становилось всё меньше и меньше. Ветер не утихал. Он нагонял новые тучи, которых в темноте было не видно. Плотная темень легла склон и тропинку, и идти пришлось, подсвечивая себе путь фонарями. Когда оказались у ближнего дувала, снова пошёл дождь, как и прежде мелкий, но частый. Там, вверху на камнях было теплее — можно было укрыться от пронизывающего ветра, пока же спускались, ветер выстудил сырую одежду, и она, ледяная и жёсткая, касалась тел, заставляя снова и снова трястись в приступах озноба. Возле жилищ стало немного теплее. Здесь было менее ветрено. Александр понимал, что это ненадолго. Едва они выйдут из укрытия, вновь промокшая от дождя, и без того сырая, одежда заставит людей нещадно трястись от злого холода. Очень хотелось зайти в какое–нибудь жилище, сесть к тлеющему очагу, укрыться одеялом и вздремнуть, восстанавливая силы и душевный покой, нещадно истерзанный невыносимыми напряжением и предчувствием.

Они сидели на корточках, прислонившись спиной к дувалу, прислушиваясь к тишине, к тем редким звукам, которые доносились из посёлка, обыскиваемого досмотровым отрядом, вдыхая тяжёлый от холода запах животных, навоза и потухших очагов. Надо было сделать паузу, чтобы осмотреться и освоиться в новой обстановке. Когда где–то совсем близко хлопнула дверь, закрывшаяся по причине чьей–то неосторожности или от сквозняка, они вздрогнули.

— Чёрт! — выругался Шевалье. — Не могу к этому привыкнуть. Очко жмёт, что резиновое, б…ть!

Александр про себя согласился со своим спутником, в который раз проверяя предохранитель на оружии. Он был снят и поставлен на автоматический режим огня. На коротких расстояниях, между домами и глиняными стенами маленьких дворов, в почти полной темноте, когда на прицеливание не будет и мгновения, оставалось стрелять навскидку, выпуская одновременно как можно больше пуль.

— Где же ты это с Байроном, лордом–то познакомился, Шевалье? — спросил Александр, когда схлынула цепкая волна испуга.

— А в то самое время, когда учился на филологическом факультете в университете, — прошептал солдат.

— Ты?! — в который раз изумился Александр.

— Что? Никак не вяжется со мной?

— Что есть — то есть, — не стал лукавить офицер.

— Но это было. Давно. Ещё тогда, когда я был не Шевалье, а Женей Савченко, и поступил в универ самостоятельно. Те, кого протолкнули туда волосатой лапой, учёбу закончили, а меня, как пса безродного, выхватили из–за кафедры на втором курсе, и отправили в дружественный и солнечный Афганистан. От старой жизни остался этот самый Байрон.

— Ты бы всё–таки завязал с армией, — повторил совет Александр. — Пока есть возможность.

— Вернуться нет возможности, — вздохнул Евгений. — Я пробовал. Три года назад, когда отвалялся в госпитале после контузии, решил вернуться на родину и продолжить учёбу.

— Что — не доехал?

— Почему же? — усмехнулся солдат. — Доехал. Не смог подсыпать, сколько просили в университете за восстановление.

— Почему же через военкомат не решил проблему.

— Пробовал. Там тоже отсыпать просили. Я пригрозил судом, разбирательствами, и меня быстренько восстановили, но после первой сессии отчислили за неуспеваемость. Всё равно вышло так, как хотели они. Пришлось возвращаться сюда и снова подписывать договор.

Как–либо прокомментировать это откровение было невозможно. На секунду представив себя на «гражданке», где балом сытой жизни правит пронырливое и хваткое жульё, Александр лишь едва слышно откряхтелся. Армейская передовая была буквальной: вот он — ты, а вон, за тем темным дувалом, или вон, в том чёрном зеве окна, или распахнутых дверях — вражина. И у вас на двоих одна жизнь, и кто первым определит позицию другого, вовремя нажмёт на курок, тот и будет ближайшее время заглядывать в своё куцое будущее и наслаждаться глупыми мечтами о справедливой и уютной гражданской жизни. Что может быть проще? Кроме простодушной глупости и инстинкта выживания — ничего.

— Идём, — сказал Александр. — Лирики пока достаточно. Посмотрим, как дела наши. Не нравится мне, что так тихо. — Мне тоже, — пробурчал Шевалье, перехватывая в руках тяжёлый пулемёт. — Валить отсюда надо, пока не поздно.

Медленно огибая угловую стену дома, плотно прижимаясь к ней спиной, Александр выглянул из–за угла на дорогу, прорезающую посёлок. Тут же в лицо ему упёрся холодный металл автоматного ствола.

— Пух! — сказал Кабан и громко, не хоронясь, заржал.

Сдавленное паникой, как немилосердной гарротой 65, сознание, медленно оттаивало, восстанавливая чувствительность тела, и когда она вернулась, сначала к руке, затем к скрюченному пальцу на курке, Александр испугался ещё больше. Ствол его автомата был направлен прямо в живот пошутившему солдату.

— Ты е…ся, Кабан? — зарычал офицер.

Но солдат продолжал смеяться. Несомненно, эта выходка его очень развлекла.

— Ты бы сейчас уже кишки свои собирал по всей улице!!!

— Да пошёл ты…, старлей! Это бы Шевалье твои мозги со своей морды утирал. Придурки! Обосрались? Сидят, трындят — что за версту слышно.

Гаррота — удавка.

Из–за спины старшего лейтенанта выступил Шевалье и, левой, свободной от оружия рукой, коротко ударил Кабана в грудь. Смех захлебнулся коротким иком, и боец рухнул навзничь, выронив автомат.

— Ты чего?! — возмутился он.

— В следующий раз, свинья, воткну ствол в пасть! — рявкнул Шевалье, сильно ткнув Кабана стволом пулемёта в живот.

— Отставить, Шевалье, — сказал Александр, подталкивая ногой к Кабану оброненный автомат. — Остаётесь здесь. Держите дорогу, пока я не соберу остальных. Будем уходить.

— Понял, — сказал Шевалье, и пошёл в темноту, на противоположную сторону дороги. — Не тяни, старлей. Надо уходить. Кабан, вернись на место!

Идти одному по улице было тяжело. Темень, пробитая воем ветра, иссечённая ледяным дождём, наполненная шорохами, скрипами, какими–то стуками, шершавыми звуками чьих–то шагов, вливалась в душу, заставляя холодеть и без того стиснутое холодом тело. Иногда на дорогу, из проходов во дворы высыпались жала лучей. Тихо и осторожно шагая под дувалом, Александр останавливался, когда натыкался на вьюченных ослов. Животные стояли смирно, иногда переминаясь с ноги на ногу. К их спинам были привязаны какие–то огромные тюки. В ближнем доме, который был едва виден через распахнутые ворота, в окне, шаря по интерьеру, дёргался луч карманного фонаря. Александр направился туда.

Вход в дом был открыт. Из него, едва заметно обдувая кожу лица, наружу выливался тёплый воздух, наполненный острым запахом свежего дерьма. Осмотрев двор, в котором также стояли два навьюченных осла, неторопливо что–то поедая из привязанных прямо к мордам сумок, Александр зашёл в помещение, инстинктивно прикрывая нос рукой. Воняло очень сильно. Всё было перевёрнуто вверх дном. Какие–то рядна, ящики, битая и раскиданная посуда, утварь вперемежку с одеждой — всё было под ногами, перепачканное мокрой глиной, грязью с улицы. Жилище изнутри было похоже на обываловку бомжей, которую однажды Александру пришлось увидеть в «перестроечный» период истории когда–то огромной державы. Только тогда воняло не так резко.

Он собирался пройти в другую комнату, когда вынужден был остановиться и схватиться рукой за гранату, закреплённую на петле разгрузочного жилета. Его остановил смачный в тишине щелчок предохранителя. Фонарь потух раньше.

— Кто там? — прозвучал голос из этой комнаты. — Седой, ты? Вали

нахрен отсюда! Я ещё не высрался. Александр узнал говорившего. Это был старшина Сотка. Молчать нельзя было, иначе можно было услышать последний звук

в своей жизни — глухой стук упавшей гранаты.

— Старший лейтенант Левченко, — сказал Александр, на всякий случай отойдя от стены, примыкающей к проходу. Автоматная очередь пробила бы её навылет.

— Чего тебе надо, старлей?

— Собираю всех. Пора идти, старшина. Что ты там делаешь?

— А ты не слышишь? Сру я тут, мля. — Солдат ехидно засмеялся.

— Почему в доме?

— А тебе какое дело, старлей? Сру где хочу, и тем, что ел. Или ты хочешь, чтобы я морозил свой зад на этом ветре? Геморрой ты мне лечить будешь?

— Я вхожу, Сотка, — предупредил Александр, с облегчением вздыхая, когда ещё раз прозвучал щелчок предохранителя.

— Входи, — снова усмехнулся солдат. — Присаживайся рядом. Подумаем. Здесь и бумаги валом, чтобы говно в заду не липло, когда будем назад топать.

Включив фонарь, Александр вошёл. В луче света, посреди заваленной различным хламом комнаты, стянув штаны и опираясь на автомат, сидел старшина, разминая в руке какой–то обрывок бумаги. Офицер не раз видел, как люди справляют нужду, но то, что он увидел, никак не укладывалось в его сознании. Один человек сидел и гадил в жилище другого человека… В это было просто невозможно поверить!

— Сотка, ты вообще рехнулся?!

— Ты чего, старлей? Первый раз замужем? — ответил солдат. — Этим барбекам надо срать при любом удобном случае. Они нам, мы им. Да, убери ты этот фонарь, нах..! — скривился Сотка, прикрывая лицо от света бумажкой, исписанной какой–то густой арабской вязью, разукрашенной какими–то рисованными растениями, орнаментом. — Весь кайф ломаешь!..

Резкий, тяжёлый на весь вес справедливого негодования, удар берцем в лицо, опрокинул Сотку на спину. Солдат попытался или что–то сказать, или крикнуть, то вместо этого в его горле что–то заклокотало. Не давая ему опомниться, прийти в себя, Александр подскочил к нему, и ещё дважды, сильно и молча, опустил каблук нового ботинка прямо на разинутый рот человека. В дёргающем луче фонаря лицо Сотки разорвалось, оплыло кровью и осколками зубов. Этих ударов оказалось мало. Громила был крепок. Он перевернулся на бок и встал на четвереньки, сжимая в руках оружие, которое так и не выпустил. Автомат был уже снят с предохранителя. Дальше время для Александра замедлилось, загустело в каждом своём мгновении, застревая на каждой доле секунды, словно в последний раз смакуя жалкие остатки жизни. Он успел ударить по стволу, отвести его в сторону, когда длинная, оглушающая, с длинными рваными вспышками очередь, стала крошить жалкую мебель, выбивать твёрдые куски глины из стены, наполняя комнату грохотом, пылью и сладким пороховым запахом, отчасти забившим зловоние. Широкий, с размаха удар ногой снова пришёлся в лицо Сотке. Он дёрнулся, отпустил курок, повалился на локти, отставив волосатый белый зад со спущенными штанами. Размахнувшись автоматом, Александр обрушил приклад на шею солдату. Что–то в последний момент его заставило ослабить замах, и удар вышел незвучным, мягким, но его было достаточно, чтобы Сотка ничком повалился на пол, животом в собственное дерьмо, на свои безвольно подломленные руки. Наклонившись над бесчувственным человеком, офицер подобрал автомат и забрал из разгрузки тяжёлый автоматический американский «кольт», пистолет. Наверняка, у солдата было припрятано ещё оружие, но ворочать огромное тело по полу, постоянно рискуя испачкаться испражнениями, не хотелось. Были ещё и гранаты. Но странное, мягкое безразличие ко всему, что должно было произойти потом, неожиданно охватило Александра. Подступила тошнота.

На выходе из дома его резко окликнули.

— Стоять, падла! Бросай оружие! Руки вверх!

Он знал, что там, где–то в темноте, в силуэт его фигуры сейчас нацелены несколько стволов. Выключив фонарь и бросив автомат Сотки подальше от себя, он сказал:

— Отставить! Опустить стволы, уроды! Старший лейтенант Левченко идёт. — И тут его стошнило. Желудок сворачивался жгутом, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, но из горла вылетал лишь какой–то натужный скрип. Приступ повторился несколько раз.

— Это наш старлей, — прошептал кто–то.

— Он стрелял?

— А х… его знает! Его спроси. Да, убери ствол, дурак!

— Стрелял–то кто?

— Здесь стреляли — точно говорю.

Кто–то охватил Левченко за плечи и сунул под нос флягу с отвинченной крышкой. Он жадно схватил её и сделал несколько больших глотков, стараясь распробовать содержимое, но ставший сухим до шершавости язык упрямо не хотел чувствовать вкуса. Попав в желудок, прохладная жидкость наполнила его, избавила от мучительной судороги и тошноты. Наконец вернулся вкус. Это был чай. Ароматный, вкусный, холодный и очень сладкий. Чёрт! Это был простой чай, но какой вкусный!..

Он вернул флягу солдату, быстро подсветив фонарём его лицо. Это был Немец.

— Что случилось, старший лейтенант? — слегка встряхнул его солдат.

— Ничего, Немец, — перевёл дух Александр. — Сотка обосрался. Заберите его оттуда. Только осторожно. В дерьмо не влезьте. Оно повсюду. Автомат его вот. Валяется.

— Сотка стрелял?

— Он, гад.

— И не уложил?! — изумление солдата было искренним. И осознание этого факта, вновь стало стягивать желудок в тошнотворный жгут. Пришлось снова отпить, но в этот раз из своей фляги, торопливо снятой с пояса. Простой воды.

— Нет, б…ть, не уложил, — с шипящей на зубах злостью ответил Александр. — Повезло. Мне, Немец…

— Это точно… Как же мы теперь туда зайдём? Он нас похерачит гранатами.

— Нет. Я его вырубил.

— Ты?!

— Я. Завязывай с вопросами, Немец. Давайте, выносите его, и организованно валим отсюда. Местные жители из нас кишки повытягивают

за то дерьмо, которое… Короче. Быстро! Быстро уходим, Немец. Все здесь?

— Все, командир.

— Хватайте этого урода и валим. Валим–валим–валим, Немец! Ну же, не стойте, мать вашу!

Он оттолкнул рукой солдата в сторону и пошёл к выходу из двора. Его шатало, как пьяного. Так близко встречаться со смертью ему ещё не приходилось. Раньше она мерзко и медленно подкрадывалась к нему, вливаясь в жилы алкоголем, въедаясь табачным дымом. Теперь решила одним прыжком добыть себе жертву. Промахнулась, сука, просчиталась. Не на того напала! Не сегодня. Не сейчас. Потом. Как–нибудь потом.

Он вышел на дорогу. Кто–то мимо провёл на привязи целый ряд вьюченных ослов. Он не видел идущего, но слышал в темноте его шаги, запах табака и тяжёлое дыхание полусонной скотины.

— Боец! — окликнул он. — Сигареты есть? Мои вымокли.

Человек коротким «тпррру-у» остановил покорных осликов и подошёл. Прямо под носом офицера оказалась сигарета.

— Кто стрелял? — обычным, спокойным голосом спросил солдат, словно ничего из ряда вон не случилось.

— Сотка, — ответил Александр, принимая сигарету, и стал шарить по карманам, разыскивая зажигалку.

— На, прикури, — ему протянули тлеющую сигарету и посоветовали: — В кепке прикури и в неё же и дыми. Иначе схватишь пулю прямо в глотку.

Ещё один дельный совет. Прикурив, Александр снял кепку, и, прикрывшись нею, сделал несколько быстрых и глубоких затяжек. Солдат вернулся к животным, и они ушли в темноту.

Чтобы не стоять на дороге, Саша отошёл на противоположную сторону улицы и присел возле дувала, стараясь успокоиться. Только сейчас он заметил, что на него льётся вода. Сначала удивившись, но затем вспомнив, он сам себе усмехнулся. Шёл дождь. Кажется, гораздо сильнее прежнего, но в этот раз Александр подставил лицо, наслаждаясь отрезвляющим холодом небесной воды.

Сначала он увидел, как какой–то веер ярких нитей мелькнул на головой, и через мгновение долетел треск автоматной очереди. Пули, сочно впиваясь в глину забора, выбивали большие куски, которые посыпались на непокрытую голову офицера. Александр повалился ничком в небольшую канавку, которая проходила между дувалом и дорогой, и была полна дождевой воды. Упав, в мгновение подчинившись инстинкту, он ошалело таращился в темноту, но видел только где–то рядом, прямо под своими глазами застрявший, дрожащий комочек красного света. Когда ударила вторая очередь, брызнув камнями на дороге, Александр сообразил, что тлеющий комочек был огоньком его, зажатой судорогой в губах, сигареты. Поспешный удар ладонью пришёлся по щеке, но сигарета выпала в воду. Быстро перекатившись дальше по канавке, он замер, выставив оружие и сняв его с предохранителя. Стреляли явно не из того двора, где были бойцы и Сотка. Били трассирующими пулями, когда ни у кого из бойцов таких не было. Об этом было предупреждено задолго до выхода. Стрелял кто–то чужой, или свой — свой для этого кишлака, благоразумно дождавшийся, когда закончится зачистка, и пришедшие в ночь чужаки немного расслабятся.

Снова ударила очередь. Распушённый веер пуль пролетел вдоль улицы, и где–то оттуда, из темноты донёсся громкий, разрывающий сознание мукой крик. Кричал не человек, а животное. Определить огневую точку не удалось. Бойцы, цедя маты сквозь зубы, перепрыгивали через дувал в соседний дворик. Александр слышал, как громко и сочно шлёпались в грязь их ботинки.

— Автомат мой где? Автомат мой, б…ть!!!

По голосу можно было узнать Сотку. Он сильно шепелявил, крича не «автомат», а «аффтомат», и говорил, словно его рот был чем–то набит. Наверняка причина была в выбитых зубах. Жалости к нему не было. Александр поднялся, и, глубоко пригнувшись, пробежал метров двадцать, прежде чем снова упал в воду канавы, которая в этом месте сильно воняла навозом и мочой. Проблемой было то, что в такой темноте можно было запросто перестрелять друг друга. Раздались ещё выстрелы — короткие, отрывистые очереди, но не было видно летящих жал. Стреляли куда–то в сторону, но судя по тому, как скупо отрезали порции свинца, били прицельно. Неужели они видели его отряд в такой глухой темноте? Первые очереди были направлены на огонёк сигареты. В этом сомнений не было. Если у врагов есть приборы ночного видения — дело было дрянь.

Короткая пробежка по канаве, и снова плашмя, с разгона в холодную и вонючую грязь. Справа, по дворам, перемахивая дувал за дувалом, бежали бойцы. Лишь один он двигался возле дороги, время от времени укрываясь в неглубоком зловонном арыке.

Где–то совсем близко разорвалась граната. Вместе с дождём по земле застучали камни и какие–то палки. Они падали где–то далеко. Никто не кричал. Решив перебраться на другую сторону улицы, перебегая через дорогу, Александр налетел на что–то мягкое и тёплое, дёрнувшееся от удара и захрипевшее. Не устояв на ногах, он со всего маха упал на дорогу, сильно и больно ударившись об острый щебень. Теперь кто–то, тяжело и натужно дышал ему прямо в лицо, обдавая тёплым и кислым смрадом. Неожиданно взвилась белая осветительная ракета, и в её свете он увидел, что лежит рядом с ослом. Животное тяжело дышало, время от времени едва–едва дёргая передними ногами, соскребая копытами камни на дороге. Скотина умирала.

Он собирался уже подняться, когда кто–то сильно и бесцеремонно ухватил его за шейный ремень разгрузочного жилета и поволок в сторону от линялой от яркого света дороги, и так же грубо сбросил в канаву.

— Живой? — спросил кто–то громким шёпотом.

Александр хотел ответить, но задавил слова в горле, глубже вжимаясь в мягкую грязь укрытия. Длинная очередь, выбивая камни из дороги, осыпая искрами ночь, легла рядом с ним.

— Да живой, — ответил кто–то другим голосом. — Что с ним будет? Живучий гад!

Саша подумал, что говорили именно о нём. Он перевернулся на спину и в мерцающем свете ракеты увидел опухшее и окровавленное лицо Сотки.

— Чё, старлей? — сплюнул старшина. — Повоюем? Даже посрать нормально не дал. Теперь самое время просраться всем… Погаснет эта шипучка и побежим. Двигай за мной. Не отставай.

Едва он договорил, как сверху, навалилась плотная темень. Он услышал, как кто–то рядом начал движение; почувствовал, как в лицо ударили гравий и грязь, вылетев из–под чьих–то ботинок. Это, наверняка, вскочил и побежал Сотка… Глаза ещё не успели привыкнуть к темноте, чтобы хоть что–то можно было рассмотреть, но Александр также вскочил и побежал, стараясь двигаться на звук бегущего впереди человека.

Несколько раз он оступался, попадая ногами в выбоины дороги, в канавы, но балансируя, матерясь, оставался на ногах, продолжая бежать. Что–то ударило его, твёрдое и холодное, налетев из темноты и сбив с ног. Удар был такой силы, что остановилось дыхание, а в глазах поплыли электрические сполохи.

— Столбов, б. ть, не видишь, старлей?! — заорал кто–то на него, заставляя подняться. — Двигай, долб…б! Сейчас повесят ещё одну люстру и перещёлкают, как собак в загоне.

Он снова поднялся и побежал, стараясь выдавить сознания наверх, в ясные и логические мысли, но оно упрямо пыталось провалиться в вязкое беспамятство. Падая, он вновь поднимался и бежал, уже практически ничего понимая. Это продолжалось бесконечно, пока были силы, а когда они иссякли, внезапно, словно отвалились, как лишний груз, он упал, окунувшись вместо темноты беспамятства, в ослепительное свечение, выжигающее сознание. Лишь спустя мгновение он осознал, что он по–прежнему при памяти, просто лежит навзничь, уставившись глазами в небо, где посреди чёрного бездонного провала, в сетке дождевых капель висит осветительная ракета. Внезапно в уши ввалился грохот близкого боя. Он приподнялся на локте, но снова упал, плотнее вжавшись в холодную и мокрую землю, когда рядом с собой увидел подскочившие кусочки грунта, отбитые рикошетившими пулями. Как можно плотнее прижавшись к холодной поверхности, он стал отползать, остановившись лишь тогда, когда оказался за каким–то бугром. Осмотревшись, он понял, что находится вместе с другими бойцами на краю села, в точке сбора, ранее намеченной для отхода. С нависающей над кишлаком горы, рассыпаясь веером, сыпанули трассёры пуль. Стреляли примерно с того самого места, где совсем недавно они сидел вместе с Шевалье. Он снова подумал о везении. Задержись они там на минуту–две дольше, сейчас бы наверняка остывали на холодных камнях под струями ледяной воды с перерезанными глотками.

Где–то рядом залопотали пули, застревая в саманной стене крайнего, углового дома.

Раскинув ноги и взяв наизготовку автомат, он терпеливо ждал, пока сидящий на горе стрелок обозначит своё место вспышками выстрелов и веерами трассирующих пуль. Ждать пришлось недолго. В этот раз стреляющий выбрал себе какую–то другую цель. Пули воткнулись где–то в стороне от позиций отделения. Автомат задёргался в руках, под щекой, и в тот же момент темень на горе расцвела редкими нитями искр, когда пули разбивались о камни. Александр в уме отсчитывал выпущенные короткие очереди и прекратил стрельбу, когда счёт был на «пяти». Пол рожка в самый раз! Он ещё раз осмотрелся. Два его бойца во что–то увлечённо стреляли, также используя короткие очереди. Посмотрев по направлению стрельбы, он ничего не заметил. Обожжённый нервным светом ракеты кишлак был недвижим.

— Прекратить огонь! — закричал он. — Прекратить огонь!

А когда смолкли выстрелы, добавил:

— Перезарядиться! Сотка, ко мне!

К нему никто не прибежал. Вместо этого, грубо, бескомпромиссно и унизительно, так же, как и совсем недавно, его схватили и быстро поволокли. Только в этот раз хватали не за разгрузку, а за ноги. Оказавшись в тени, рядом с двумя бойцами, он провёл рукой по подбородку. Эта часть тела сегодня настрадалась больше остальных. На ладони, блестя чёрным лаком на ярком свету, была кровь. Он растёр её другой рукой. Не место и не время, чтобы обращать внимание на такие пустяки. Но подбородок, которым он только что проехался по щебню дороги, болел довольно сильно.

— Я звал Сотку!

— Здесь я, старлей! Тебя Немец приволок. Ты разлёгся посреди дороги, как дурак.

— Как ты? — спросил Александр, с ужасом смотря на отёкшее лицо старшины, на его изорванные окровавленные губы.

— Ничего, — просипел солдат. — Терпеть можно.

— Извини, но ты достал…

— Потом сочтёмся, — спокойно ответил старшина. — Если память не изменит или тебе снова не повезёт. Бл…ть!

Наконец потухла ракета. Дождливая ночь снова навалилась слепотой.

— Все целы?

— Все, — ответил Сотка. — Даже не царапанные, если не считать разбитой морды, — от смачно сплюнул и глухо застонал, почти зарычал. — Не помешала бы таблетка аспирина.

— Аспирина нет. Есть анальгин.

— Давай, старлей. Сам калечил — сам и лечи.

Александр достал пластиковую, непромокаемую коробку со средствами индивидуальной помощи, наощупь, по памяти нащупывая и доставая туб с таблетками.

— Руку дай, — попросил он. — Ни хрена не вижу.

Тут же в лицо ему влезли чьи–то пальцы.

— Я тоже, — простонал старшина. — Люстра зенки забила.

Через секунду он хрустел таблетками, разжёвывая их.

— Запей.

— Нечем. Флягу пробило.

Александр пошарил по своему поясу, но фляги тоже не было.

— Я где–то посеял свою.

— Ладно. Так уже глотнул. Чего звал?

— Вы всё, что нужно нашли в кишлаке?

— Что могли — то нашли, — был неопределённый ответ. — Что дальше?

— Если всё — надо отходить. Отправляй ослов по дороге.

— Уже отправил. Здесь нас осталось четверо. Ты, я, Немец и Шевалье. Остальные минут пять, как ушли.

— О минах предупредил?

— Сами учёные. Разберутся.

— Немец и Шевалье с пулемётами?

— Только Шевалье. Немец с подствольником. Чего спрашиваешь?

— Не слышал, как стрелял.

— Не было целей. Не хрен патроны тратить. Могут пригодиться.

–

Чего ж вы сеяли?

–

Так, — отмахнулся Сотка. — Надо было показать, что не мальчики.

— Определил, сколько их? — спросил Александр, имея в виду напавших.

— Не точно. На горе двое. Или уже один. И в посёлке где–то около пяти. Может меньше. Где–то затаились или крадутся.

— Ладно, Сотка, порядок такой: ты с Немцем идёшь за погонщиками. Мы с Шевалье вас прикрываем. Отдашь мне автомат Немца с подствольником и пару рожков сверху. Сазонов наверняка видел эту иллюминацию и уже выдвинулся. Идите ему навстречу, не останавливаясь, даже если услышите стрельбу. Когда встретитесь с Сазоновым, а мы будем связаны боем — пойдёте с бронёй нам на выручку. Остальные пусть

займут круговую оборону и ждут нас. Ты меня понял?

К этому времени глаза привыкли к темноте и можно было различить близкий дувал, за которым они укрывались. Лица старшины не было видно, но очертания его огромной фигуры нависали над присевшим офицером, отчего тот чувствовал себя неуютно.

— Как скажешь, старлей, — без эмоций ответил Сотка и тихо позвал:

— Шевалье! Немец! Ко мне! Прибежали солдаты.

— Немец, отдай свой автомат старшему лейтенанту. Его забери себе.

Один рожок я тебе дам, старлей, другой займёт Немец. Обмен оружием занял меньше минуты.

— Бывай, старлей, — бросил старшина и откатился в темноту. Немец

скользнул за ним. Шевалье повернул голову в сторону Александра.

— Что, Евгений, как тебя там по батюшке…

— Васильевич, командир.

— Теперь дело за нами. Давай уйдём отсюда. Я, пока горела ракета, приметил в метрах пятидесяти пару хороших валунов, где можно укрыться. Слишком долго мы тут сидели, чтобы прикормить гадов.

Они неторопливо, стараясь не шуметь, дошли до намеченного места. Шевалье медленно и тихо откинул сошки на пулемёте и занял позицию. Александр перешёл на противоположную сторону дороги. Оставалось ждать. Если против них выступили не глупцы, от этой позиции толк будет один — их обойдут по склону горы и попытаются напасть на угнанный караван. Лёжа в засаде, Александр то и дело замирал, стараясь расслышать в шуме ветра, как скатываются камни вверху по склону, но было тихо. По–прежнему шумел ветер с дождём. В горячке скоротечного слепого боя думать о холоде было некогда. Теперь же снова стал изматывать озноб.

Один за другим прозвучали два взрыва. Короткая яркая вспышка озарила то место, где они были недавно. Тут же ударили долгие автоматные очереди. Их преследователи, видимо, рассчитывали под прикрытием темноты подкрасться, забросать гранатами врага и добить из автоматов кинжальным огнём. Классическая схема зачистки. Александр отчётливо видел вспышки с трёх автоматных стволов. Выждав несколько секунд, он стал на колено, и, вскинув автомат, выпустил гранату. Она ушла, с капроновым звуком, как волан для бадминтона от ракетки. Разрыв его гранаты оказался ярче. Стрелял он, не целясь, намереваясь лишь напугать, раскидать в панике преследователей, но граната взорвалась почти в том месте, где чуть раньше играли вспышки выстрелов. Вместе со звуком взрыва донёсся чей–то истошный… смех. Это было так неожиданно и неестественно, что Александр отшатнулся и упал на зад, выронив оружие. Тут же справа, из валунов ударила длинная пулемётная очередь. Когда она смолкла, странный хохот продолжался, но постепенно перешёл в захлёбывающийся болью крик. Так кричать мог только смертельно раненый человек.

Подхватив оружие, он подбежал к Шевалье.

— Вставай! Пошли.

Евгений встал.

— Ты кого–то ухлопал.

— Потом будем разбираться. Пошли.

Первые тридцать метров они бежали, держась обочины. Затем остановились и тихо перешли на противоположную сторону.

— Нам бы всё–таки держаться колеи, — шёпотом посоветовал Шевалье. — Под колёса могут положить противотанковые мины, а на обочину — противопехотные или натыкают растяжек.

Совет был, наверное, хорошим, но идти в середине дороги было всё равно неуютно. Если откроется стрельба, можно было не успеть добежать до спасительной обочины и поймать пулю на ходу. Но они продолжали вдоль дороги, каждый по своей обочине. В сравнении с кишлаком, дорога здесь была менее разбитой, поэтому идти удавалось практически без шума, не спотыкаясь и не оступаясь. Всё остальные неосторожные звуки сносил ветер, заворачивая в свой упругий, беспрестанный гул.

Метров через сто они снова заняли позиции. Потянулось пробитое ветром ожидание. Разболелась голова. Наверняка, от напряжения в глазах, старающихся рассмотреть хотя бы какую–то приметную тень, движение или силуэт. Минут через десять, когда холод земли уже стал добираться неприятной ломотой до суставов в теле, где–то сверху по

Противотанковые мины расчитаны на вес гораздо больший, чем человеческий, и если на них наступает пехотинец, не срабатывают.

склону, на дороге покатились камни, затем ещё и ещё. Там явно кто–то шёл, но в темноте плохо видел тропу, оступался и шумел. Шевалье медленно встал из своего укрытия, поставив пулемёт сошками на камень. Повернувшись к Александру, он указал двумя пальцами на свои глаза, затем показал на склон горы, за противоположной обочиной дороги. Так, жестами, он давал понять, чтобы офицер не отвлекался и следил за другим склоном, чтобы их не обошли снизу.

Где–то внизу шумел ручей. Стараясь хоть что–нибудь разглядеть, Александр стал медленно выползать из придорожной канавы на склон. Сначала он подумал, что ему показалось, когда зашевелились два больших камня в каких–то двадцати метрах от него. Он замер, изо всех сил стараясь просверлить взглядом темноту, но это только добавило головной боли. В его мечущейся в поисках опыта памяти всплыло одно занятие по спецподготовке, которое проводил старый, но опытный диверсант. На таких занятиях курсанты училища осваивали различные премудрости разведки, допросов, захвата пленных и диверсионных операций. Одно из таких занятий было проведено ночью, и от учеников требовалось поразить из стрелкового оружия ростовые мишени, установленные в пятидесяти метрах от огневого рубежа. Из десяти человек не попал никто. Ни одна мишень не была зацеплена даже по краю. Затем инструктор посвятил будущих офицеров в особенности ведения огня из стрелкового оружия в условиях темноты. Секрет состоял в том, чтобы использовать периферическое зрение, когда смотришь не в направлении на цель, а немного в сторону от неё. Понадобилось ещё несколько ночей, чтобы научиться стрелять не туда, куда смотришь. Теперь пришло время применить полученные навыки на практике.

Когда удалось в темноте снова определить движение двух теней, автомат в руках Александра выпустил длинную очередь в их направлении, опустошая «рожок» до конца. Оружие смолкло, Саша, лихорадочно, трясущимися руками, снял гранату с разгрузки и кинул её в том же направлении, в котором недавно вёл стрельбу. До взрыва он успел добежать до позиции, где укрылся Савченко.

Они плотнее вжались в каменистую землю, пережидая, пока опадут небольшие камни, выброшенные вверх взрывом гранаты.

–

Надо отходить, — сказал Александр.

–

Ты кого–то видел?

— Мне так показалось. — Лучше перебдеть, чем не добдеть, — вывел резюме Шевалье. — Пошли. Ты первый. Перезарядись. Я прикрою.

Прежде чем начать движение Александр привстал на колено и стал осматриваться, прислушиваться, стараясь одновременно вложить в карман разгрузки пустой автоматный рожок. Руки дрожали от напряжения и втолкнуть одной рукой рожок в карман не получалось. Шевалье протянул руку и забрал пустую ёмкость.

— Пустую тару бросай. Оставь только два–три. — И подтолкнул. — Давай, старлей, ходу! Пробежав по краю дороги метров пятьдесят, Александр остановил

ся. Он успел перезарядить автомат и подствольник. Через минуту мимо него пробежал Савченко, хрипло бросив на ходу.

— Прикрой! Я дальше.

Так, перебежками, они двигались минут пять, затем заняли позицию у больших камней, огромных валунов, отвалившихся от горы ещё в незапамятные времена. В этом месте дорога выбиралась из неглубокой балки, огибала камни и снова ныряла вниз. Теперь они были далеко от ручья, и шум воды был мягким, позволяя прислушиваться. Позиция была хорошей. Тыл прикрывали огромные, метров в пять высотой, валуны.

— Здесь теплее, — сказал Евгений, выкладывая перед пулемётом бру

ствер из больших камней. Камни прикрывали их от ветра, поэтому казалось, что тепло.

— Ты ничего не слышал, — спросил его Александр, имея ввиду, что более опытный боец мог расслышать работу двигателя БТР, который мог идти к ним на выручку — Сазонов наверняка слышал стрельбу и разрывы гранат.

— Нет, — сухо ответил сверхсрочник. — Темно, как у негра в ж…е. И тихо, как на том свете.

— Как ты думаешь, далеко отошли наши?

— Если мы их не догнали до этих пор — должны быть уже в объятиях Сазонова. Александр зло выматерился.

— Ты чего? — спросил его Савченко.

— Рации не работают, мать их…

— Лунатику спасибо скажешь.

— Не надо было их мочить.

— Эта херня и от пары брызг загибается и от пыли — только дунь. «Оки — Токи», — Шевалье процедил длинный плевок сквозь зубы, и неожиданно дал из пулемёта длинную очередь. Рваные лоскуты близкой вспышки ослепили Левченко. Уронив голову на локоть он со злостью прошипел:

— Мать! Предупреждать надо.

— Извини, пожалуйста, старлей, — с нескрываемым сарказмом ответил Шевалье, и снова стал стрелять. — Пытаются обойти. Давай, командир, двигай по дороге, через балку на тот подъём. Давай–давай!

Александр поднял голову, но ничего, кроме медленно тающих засветок в глазах не увидел.

— Ни хрена не вижу!

— Плевать! Наощупь, б…ть! Быстро!

Откуда–то сбоку, от дороги, из темноты ночи раздались автоматные очереди. Пули ударили по валунам вверху, осыпая людей каменной крошкой. Александра словно огрели плетью. Вскочив, он побежал, виляя из стороны в сторону. Метров через тридцать остановился, быстро развернулся и пустил гранату из подствольника, стараясь попасть туда, где выщёлкивали автоматные очереди. Пулемёт Шевалье не умолкал. Выпущенные ним пули выбивали пушистые снопы искр. Грохнул взрыв и вместе с ним резко оборвалась перестрелка. Саша снова побежал, стараясь на ходу втолкнуть гранату в подствольник. Он очень надеялся, что пулемётчик не пострадал от осколков его гранаты.

Кое–как добежав до дна балки, он споткнулся и упал. Здесь протекал неширокий ручей, вымывая из дорожного покрытия гравий и грунт. В эту промоину и угодил ногой старший лейтенант, едва не подвернув ногу. Падал он на руки, но не успел, как следует сгруппироваться, и удар пришёлся снова на подбородок. Лицо охватило жаром боли. К этому времени зрение немного восстановилось, и можно было метрах в десяти от себя видеть дорогу. Теперь она пошла в гору. Поднявшись и отерев рукой в который раз разбитое лицо, Александр стал быстро подниматься вверх. Подъём было довольно крутым, поэтому порой приходилось опираться на автомат, чтобы меньше поскальзываться на мокром щебне. Кроме грохота собственного сердца и гулких ударов крови в голове Александр ничего не слышал.

Выбравшись наверх, став на колено, он стал осматриваться. Сердце немного успокоилось, и он расслышал, как где–то внизу, там у ручья кто–то быстро идёт. Наверняка это был Савченко. Когда слева от него, сухо крякнув, подлетел камень, Саша вздрогнул. Ему даже показалось, что он слышал тяжёлый удар, словно кто–то ударил по этому месту кирпичом. Ощупав рядом с собой поверхность дороги, он не обнаружил рядом с собой никаких больших предметов. Второй удар пришёлся по скату дороги почти прямо перед ним. Один из выбитых камней с силой ударил по голени. Упав на бок и схватившись руками за ногу, Александр покатился по дороге, не стесняясь кроить темень ночи отборными матами.

Лишь спустя несколько секунд он успокоился и с ужасом осознал, что от удара, от боли выронил оружие, и что, наверняка, это были не камни, а удары тяжёлых пуль о дорогу. Что это могло быть? Ведь не было слышно выстрелов!

Догадка обожгла сознание ужасом: «винторез»!

Небольшая штурмовая винтовка с интегрированным глушителем, который делает звук выстрела совершенно неслышным в такую ветреную и дождливую ночь. Стрелок наверняка оборудовал своё оружие прицелом, позволяющим стрелять в тёмное время суток. Те пули, которые определил Александр упали совсем рядом. Страшным в этом оружии было то, что для стрельбы из него использовались тяжёлые девяти миллиметровые пули весом почти в шестнадцать граммов. Летя на дозвуковой скорости, такой снаряд запросто пробивал любой бронежилет и наносил тяжёлые увечья. Если у твоего противника был «винторез», на милость с его стороны надеяться не приходилось. Попадание в руку и плечо с двухсот метров могло убить жертву ампутацией, сильным кровотечением и болевым шоком. Если же пуля попадала в корпус… Об этом лучше не думать.

Распластавшись на дороге, Александр стал ползать, стараясь нащупать автомат. Ему повезло и оружие он нашёл быстро, затем стал отползать в сторону, чтобы укрыться от ночного снайпера где–нибудь среди камней на обочине.

Необходимо было что–то срочно предпринять. Прежде всего, предупредить Шевалье, который в этот момент должен был уже взбираться на этот холм по дороге, с тяжёлым пулемётом в руках.

Проглотив первый приступ ужаса, Александр быстро стал спускаться по обочине дороги, нащупывая себе путь ногами, среди камней. Через минуту он услышал чьё–то тяжёлое дыхание.

— Шевалье?

— Ты, старлей?

— Снайпер, Шевалье! Сюда, быстро! В камни!

Опытного бойца дважды просить не надо было, и тяжёлое тело Савченко рухнуло на камни рядом со старшим лейтенантом.

— От б…ть, сука! — прошипел солдат, доставая из–под себя большой круглый камень и отбрасывая его в темноту. — Наверное, ребро поломал! Сука, о камень…

Он закашлялся, провёл рукой по губам и приблизил её к губам.

— Точно, сука, сломал ребро, — прошипел он, снова кашляя. — Кажется, лёгкое пробил.

— Снайпер, Женя. Снайпер нас пасёт.

— Та ну нафиг, командир. «Плётку» бы мы услыхали сразу… Б…ть, как же больно!

— Уходить надо, Женя. Ты как — идти сможешь?

— Смогу, б…ть!

— Так по краю и по…

Два мощных взрыва полыхнули где–то дальше по дороге. Двойная яркая вспышка озарила дождливую ночь, затем тряхнуло землю, и лишь затем докатился рокот взрывов.

— Что за хрень?!

Они приподняли головы из укрытий, стараясь рассмотреть то место, где прогремели взрывы. Оттуда, из жадной на ужас темноты, донёсся протяжный, надрывный крик, за ним ещё один.

— Наши на мины нарвались, — выдохнул Шевалье, снова заходясь в кашле. — Ишаки орут.

Раздалась пара одиночных выстрелов. Крики смолкли.

— Надо туда идти, — сказал Александр. — Так и пойдём здесь по краю, чтобы снайпер нас не перещёлкал. Не «плётка», Женя, у него — «винторез».

— Сука!

Солдат поднял голову над канавой и осмотрелся.

— Ладно, старлей, не хипишуй. Я сейчас этому стрелку немного смажу картинку.

Шевалье перевернулся на спину и стал шарить руками у себя по карманам. Затем он достал осветительную шашку, зажёг её, и пока она не разгорелась, коротко размахнувшись, бросил её вниз со склона, на дорогу к ручью.

Красный свет озарил балку. Две фигуры застыли от неожиданности у самого ручья. Автомат и пулемёт заработали одновременно. Один человек упал сразу, другой сделал попытку бежать. Сначала он кинулся в одну сторону, дёрнулся, упал, затем снова вскочил, сделал несколько каких–то механических шагов в другую сторону, и упал, изорванный десятком пуль.

— Хороший фарш! — зло и довольно прорычал Шевалье, отстёгивая пустой пулемётный короб, и прилаживая второй. — Бараний, б…ть! Теперь можно идти. Я первый.

— Давай! С тяжёлым стоном Шевалье встал на ноги, и, давясь кашлем, быстро ушёл в темноту.

Сняв ещё одну гранату из оставшихся двух, Саша сорвал с неё чеку и кинул вниз в балку. Грохнул сочный, раскатистый взрыв. Ещё не успели опасть камни, как старший лейтенант расслышал громкие команды или просто чьи–то крики внизу у ручья. Высунувшись, он выпустил несколько коротких очередей по резким отчётливым теням, метавшимся среди камней и в красном свете от осветительной шашки. Стали стрелять в ответ. Пули с ореховым треском разбивались о мокрые камни, не причиняя Левченко никакого вреда. К этому моменту он покинул позицию и выдвинулся вслед за Савченко.

Метров через тридцать он снова выстрелил из подствольника, целясь по красному зареву, выбивающемуся из балки. В этот раз взрыв прозвучал глухо. Оставалась ещё пара гранат: одна ручная, на ремне разгрузочного жилета — для себя, и одна для подствольника.

Шевалье он нагнал метров через сто. Мощная фигура бойца неожиданно выплыла из темноты. Солдат шёл, шатаясь из стороны в сторону, шаркая ногами и опираясь о пулемёт, который держал за ствол. Он натужно хрипел.

— Женя!

— Что, старлей? — простонал Савченко, падая на колени. — Убили меня.

— Ты о чём, Шевалье? — не понял его Александр и присел подле. — Кто кого убил? Кажется, они отстали.

— Это хорошо, — с каким–то странным блаженством произнёс боец, и, вдруг, словно тяжёлый куль, упал набок и перевернулся на спину.

— Ты чего, Шевалье? Вставай. Надо идти дальше. Нас ждут.

— Убит я, Саня…

Склонившись над солдатом, Александр облапил его руками. Всё было вроде целым. Лишь ледяная, мокрая униформа и… ледяные руки.

— Вставай, боец! Вставай!

Он прильнул к его груди, но там была тишина, гораздо более плотная, чем вокруг, в пронизываемой ветром ночи.

— Шевалье! Савченко! Женя!

Боец остался недвижимым. Не помогли и хлёсткие, злые удары ладонями по холодному лицу. Сжав кулак, очень сильно, костяшками пальцев, стал надавливать на грудину, елозить там. Обычно это приводило в сознание даже мертвецки пьяных людей. Шевалье не подавал признаков жизни.

— Чёрт, этого ещё не хватало, — прошептал Александр, и зашарил руками по своему жилету, разыскивая полевой фонарь.

Скупой луч осветил окаменевшее лицо солдата. Неподвижные чёрные глаза были пропитаны теменью ночи. Капли дождя падали на них, но человек даже не моргал. Вокруг его рта чернела кровяная пена. Шевалье был мёртв. Прильнув ухом к его груди, затаив дыхание, Александр попытался расслышать хотя бы слабый стук сердца. Но лишь пустая тишина вливалась в сознание Саши, подтверждая, что солдат мёртв. Осветив тело бойца фонарём, он увидел, что униформа и разгрузка на левом боку Савченко были черны от крови. В том месте часть разгрузочного жилета была изорвана, словно собаками.

— Сс–ссука!

Можно было не сомневаться, что такую рану могла сделать пуля «винтореза», и что это была именно она, а не злополучный камень, который сломал ребро, по мнению уже покойного Савченко.

Оттянув вверх липкую от холодной крови одежду и РД, Александр посветил фонарём. Рана была большой. Выходное отверстие зияло чёрной влажной дырой с торчащими фрагментами рёбер. Евгений Савченко был настоящим богатырём, чтобы после такого ранения пройти ещё сто метров. Угоди такая пуля в другого человека, в такого, как сам Александр, отпевать покойника можно было бы через минуту.

Слева от дороги, по склону горы застучали камни, скатываясь вниз. Саша схватил оружие и потушил фонарь. Тело нельзя было оставлять. Абборигены не гнушались вымещать свою изощрённую месть на мертвецах.

Быстро разобрав пулемёт, Александр разбросал по камням детали, отшвырнул далеко коробку с патронной лентой, затем, раскрутив, как метатель молота, за ствол пулемёт, он кинул его куда–то в темноту, с откоса дороги. И пулемёт, и тело Савченко донести до БТР было невозможно. Мертвец весил не меньше центнера.

Когда Левченко взвалил на себя холодное тело и встал на ноги, судорожная дрожь, пробиваясь тупой болью в спине, охватило всё его тело. В глазах расцвели призрачные электрические цветы. Пришлось немного постоять, чтобы освоиться с таким весом на плечах. Дальше дорога должна была идти под гору, и пока можно было идти с телом на плечах, надо было идти. Когда недостанет сил, придётся волочить тело по камням.

Он пошёл и пришёл, совершенно потеряв счёт времени и не один раз истратив все возможные пределы своих сил, просто упав, когда увидел, что перед ним бегают какие–то люди, снимая с животных вьюки, какие–то мешки и спешно забрасывают их в нутро БТР. Никто к нему не подошёл, и он лежал рядом с Савченко, пытаясь успокоить сердце и восстановить дыхание.

Он уже вставал на ноги, когда его подхватили за плечи, подняли. Это был Сазонов.

— Что с бойцом, Саня?

— Убит, Веталь. Надо погрузить тело в бэтэр.

— Мои в оцеплении. Архаровцы грузят свои трофеи.

Александр просто оттолкнул его в сторону, чтобы пройти. На обходные манёвры, на просьбы попросту не было сил. Схватив за одежду первого попавшегося бойца, он притянул его к себе.

— Тихо, тихо, старлей! — Это был Немец. — Руки–то прибери, офицерик! Если нехреном заняться — вот, отнеси к бэтэру.

Он сунул опешившему Левченко какой–то тяжёлый тюк, но прежде разбитые непомерной тяжестью руки не удержали его. Тюк упал.

— Ты чего, старлей! — возмутился Немец, подхватывая ношу. — Ополоумел, урод, добром раскидываться!

— Там Шевалье, — произнёс Александр, указывая в темноту.

— Пусть идёт и таскает вместе с нами, — безразлично бросил боец, быстро уходя в сторону.

— Убит Шевалье!

На этот крик никто не обратил внимания. Все продолжали торопливо собирать мешки и грузить их на броню. Пришёл Сазонов, сжал за плечи.

— Ладно тебе, Саша. Успокойся. Я позвал бойцов. Они сейчас погрузят Шевалье.

— Савченко, — произнёс Александр.

— Что?

— Евгений Савченко.

— А, — вздохнул начальник заставы. — Понял. Пошли к броне.

— Что тут случилось?

— Ишаки нарвались на мины. Две скотины пришлось добить. Я подоспел как раз к этому моменту.

Мимо пронесли тело Савченко. Четыре солдата несли его, тяжело шаркая ногами по камням.

— Давай, Веталь, на броню и поехали. Нельзя здесь задерживаться. По нам работал снайпер с «винтореза». Перебьёт, как мух! На броню! — закричал он остальным. — Уходим!

Откуда–то из темноты вылез Сотка.

— Не годиться так, старлей. Мы должны забрать всё.

— Своё вы уже забрали. Положи сверху Шевалье — будет как раз!

— Ты придурок, старлей?

Александр не стал его слушать, и уже, забираясь на ледяную броню БТР, сказал:

— Дважды не повторяю, б…ть, уроды! Кто не успел — тот будет бежать до заставы своим ходом. Механик, заводи!

Солдат не стал ждать дублирования приказа. Машина стояла с работающим двигателем. Раздалось короткое рычание переключаемой передачи, и бронетранспортёр стал сдавать назад, чтобы развернуться. За это время солдаты Сотки спешно закидывали тюки прямо на броню, на уже одеревенелое тело Шевалье. Один из тюков не удержался и свалился вниз, прямо под колёса. Раздались треск и хруст, и, тут же, матюги со всех сторон. Последняя пара сверхсрочников заскакивала уже на ходу. Бронетранспортёр, огрызаясь от холодной и чёрной ночи рычанием мощного двигателя, быстро покатил по дороге, нервно ощупывая её дрожащим светом фар.

Александр, примостился на командирском месте, справа от водителя. Всю дорогу он жевал гнев и запивал его досадой. Лишь однажды он выглянул из люка. Рядом на броне сидел Сазонов, который тут же склонился к своему товарищу.

— Почему не пошёл к нам на выручку?

Начальник заставы помолчал, поводя пальцами по губам. Его глаза неподвижно смотрели на дорогу, по метру подкатывающуюся под тяжёлую машину. Освещённая дорога слабо отражалась в его глазах. Они горели и блестели. Это был или гнев, или слёзы. Так казалось Александру. Он повторил свой вопрос:

— Почему не пришёл к нам? Ты же слышал, что мы ведём бой.

— Слышал, Саня. Не пускали они меня. Прикажешь стрелять в них?

Нет. Это же в какую даль безумства необходимо отпустить своё сознание, чтобы решиться на такой приказ? И существует ли такая даль? В безумстве — да. А в здравом уме? В той самой здравости, которая вопит в своём желании выжить? Не меняется ли всё местами в данном случае: безумство с разумностью? А совесть? А её муки? Об этом надо спросить самого Савченко. Он теперь образованный… Мёртвые сраму не имут. Эту ношу он скинул на живых. Но приняли ли они её или оставили где–то там, на каменистой дороге вместе с раздавленным до хруста содержимым тюка.

Такими размышлениями он приручал свой гнев, понимая, что ничего уже не исправить, не изменить. Необходимо было просто отдать последнюю дань.

БТР торопливо скребся всеми своими восьмью колёсами по колючему и шершавому гравию дороги, всё дальше и дальше уходя от холода опасности, от смертоносной темени ночи.

Утром его разбудил Сазонов.

Александр мог припомнить, как они приехали на заставу, а дальше память была словно гильотинирована, и лёжа на кровати в той же самой одежде, что и в ночном выходе, он силился припомнить хоть какие–нибудь детали. Но последним запомнившимся моментом был освещённый фарами бронетранспортёра КПП заставы. Затем — темень, словно в сознание, ослабленное пережитыми ужасом и потрясениями, хлынула сама ночь.

Старший лейтенант Сазонов держал в руках кружку, от которой сильно пахло кофе.

— На–ка, похлебай. Горячий! Кофе, растворимый. Из личных запасов.

Сознание, не отдохнувшее, плавающее, словно в расплавленном мозгу, упорно не хотело устраиваться в действительности. Это было похоже на сильное опьянение.

Он с трудом сел на кровати, едва соображая, что спал (или просто потерял сознание) не только в перепачканной одежде, но и с оружием, притом, не поставленном на предохранитель.

Кофе действительно был горячим. Натуральным он был весьма условно. Вкус настоящего кофе ещё был памятен с недавней Беларуси. Но и этот был хорош. Горячий, ароматный и сладкий. После всего пережитого он был как средство против похмелья.

Пару глотков и кисель сознания стал обретать форму, впиваясь невидимыми нитями чувств в окружающую реальность.

— Как я здесь оказался?

— Сам дошёл. Дошёл до койки и рухнул. Я тебя не стал трогать и другим не велел.

— Чёрт! Автомат на предохранитель даже не поставил.

— Он пуст. Я проверил.

— Чего ж не забрал?

— Не рискнул.

Александр ещё отхлебнул из выщербленной, исцарапанной эмалированной кружки живительного напитка. От тепла внутри оттаивала душа, и размягчалось сердце.

— Который час? — спохватился он, глянув на часы и увидев, что они разбиты.

— Пять минут по шести.

— Мог бы и не будить. Мне вчера досталось.

— Извини. Не моя прихоть.

— Лунатик? Чего хочет?

— Не знаю. Приехал с джипами. Попросил доставить тебя живого или мёртвого.

— И это просьба? — усмехнулся Александр.

— Как есть, — слегка хмыкнул Виталий.

В комнатёнке было светло. Жёлтый свет солнца ядовитым золотом вливался в помещение через небольшое оконце.

— Тепло? — не скрывая надежды в голосе, спросил Александр, ёжась от холода, которым были пропитаны его ноющие от боли члены.

— Не холодно. Прохладно. К обеду снова будет жарко. Ты сразу пойдёшь или позавтракаешь. Я приказал в штабе накрыть.

— Я потом поем, Виталик. Боюсь, что блевану после общения с Лунатиком. Где Савченко?

— Там, — глухо и неопределённо ответил Сазонов, махнув рукой в

сторону входных дверей. — Куда он денется. Вдаваться в детали не было желания.

— Тебе бы умыться и показаться нашему санитару. Лицо разбито так, что и не узнать.

С кряхтением и стонами Александру удалось подняться с кровати. Одежда на нём высохла. Вместе с ней высохли и стали жёсткими грязь и глина, которую он собирал, ползая ночью по дороге и среди камней. Теперь она скребла по ушибам и ссадинам, доставляя неприятности. О ноющих от крепатуры мышцах, ушибах можно было и не вспоминать. Больше же всего болело лицо, особенно подбородок. Болели зубы. Он коснулся их пальцами, и от этого лёгкого прикосновения едва сдержал крик. Из глаз покатились слёзы. Морщась от боли, он провёл по зубам языком. От четырёх передних мало, что осталось. Ещё несколько легко расшатывались языком.

— Твой санитар зубы драть умеет? — И вспомнил: — Как Залобов?

— В принципе, неплохо. Зуб ему вчера всё–таки выдрали. Жалуется на боль в животе. Поднялась температура. Если за пару дней не спадёт, буду везти на «базу», чтобы отправить в санбат.

— Вызови на завтра «вертушку». Мне бы тоже не мешало в санбат. С такими клыками с меня боец никакой. И, кажется, челюсть сломана.

— Говоришь ты вроде бы неплохо. Шепелявишь немного.

— Это акцент, — постарался пошутить Александр. — А челюсть болит и странно скрипит, если подвигать нею.

— Больше ничего не беспокоит?

Он ничего не ответил. Вместо этого опрокинул остаток кофе из кружки в рот. Глоток получился большим. Невероятная боль резанула по челюсти и вязким жаром растеклась по нижней части лица. Зазвенело в ушах. Пришлось подождать минуту и опереться рукой о белёную стену, чтобы не упасть, когда сознание внезапно разрыхлилось и ожило в глазах электрическими сполохами.

— Фу–ты, — выдохнул он, переводя дыхание и прислушиваясь к предупредительному звону в ушах. Зуммер стал тише. — Попустило. Пошёл-ка я на хрен… то есть — к Лунатику. А ты всё–таки вызови «вертушку», Виталий.

— Понял, понял, — похлопал его по спине товарищ. — Ты только поаккуратнее с этим долбанным майором. «Никак нет», «так точно» и так далее… Что тебе объяснять — не маленький же. А я пока позову санитара. Придёшь — рожу твою посмотрит, поможет отмыться. Ты весь в кровище… Потом завтракать будем.

Небо было ясным. Несмотря на то, что со стороны границы, из Афганистана, дул тёплый ветер, в этот ранний час было ещё прохладно. Ветер успел подсушить глину, и она, будучи ещё мягкой, уже не липла к обуви. От кухни, укрытой в тени старых шелковичных деревьев, доносились запахи, дразнящие желудок. Где–то в загоне, ожидая кормления, в нетерпении повизгивали собаки. За КПП стояли четыре автомобиля вездехода, замызганные, обляпанные грязью до такой степени, что едва можно было узнать в них несколько «ниссан–патрол» и один «мицубиши–паджеро». Хорошие машины, не чета «козлику», который стоял неподалёку от кухни, в тени шелковиц, накрытый выгоревшим на солнце тентом, из–под которого выглядывали колёса, оголяя нищету стёртых до проволоки шин.

Александр вздохнул и осторожно коснулся челюсти. Каждый шаг отдавался в ней гулкой болью. Наверняка, всё–таки перелом.

Архаровцы разбирали привезённые ночью из аула тюки, доставая коробки. Это была какая–то бытовая техника. Издали Александр узнал по картинкам на коробках, что это были видеомагнитофоны, стереосистемы и что–то ещё. Бойцы носили эти коробки и загружали их в автомобили. Все были грязными и какими–то изношенными. Ночь выдалась нелёгкой.

Недалеко от КПП, на короткой проездной аллейке заставы, прямо в мягкой грязи лежало тело человека, накрытое куском тяжёлого и мокрого брезента. Это был Шевалье.

Возле трупа на корточках сидел майор Супрун, и что–то делал с руками мертвеца. Когда подошёл Александр, Лунатик неторопливо засунул негнущуюся руку погибшего под брезент, но она тут же вывалилась. Саша успел заметить, что крайние фаланги на пальцах руки были обрезаны.

— А-а, Александр Николаевич, — с улыбкой произнёс майор, поднимаясь во весь свой «наполеоновский» рост. — Доброго утра, уважаемый!

Он наклонился и быстро сунул длинный кинжал в ножны, которые были закреплены за голенищем берца.

— Ничего доброго, товарищ майор, — ответил Александр. — Зачем звал?

— Порядок такой, офицер. Отчитаться должен о выполнении задачи.

— Выполнении? — не без удивления переспросил старший лейтенант.

— Ты слишком требователен к себе. Надо быть попроще, чтобы вести за собой людей.

Спорить не было ни желания, не возможностей — слишком беспокоила челюсть и разбитые зубы. Не тратя лишних сил, он коротко рассказал майору обо всём, что произошло.

— Я за сегодня могу написать рапорт на имя командира бригады и более подробно изложить все обстоятельства ночного выхода.

Всё это время Супрун стоял, не двигаясь, уперев руки в бока и смотря невидящим взглядом куда–то в сторону. Когда рассказ был закончен, он достал сигареты и предложил Левченко. Они закурили.

— Нет необходимости в твоём рапорте, Александр Николаевич. Оставь это мне.

— Необходимо доложить о потерях. Без рапорта не обойтись.

— Порядок любишь? Это похвально. Но не беспокойся. Я сам разберусь со всем. Завтра будешь на базе бригады, и там обо всё обстоятельно поговорим. Ты не ранен? Выглядишь плохо.

— Челюсть, кажется, сломал.

— Да, мне рассказали о твоих подвигах. Хорошую работу сделал. Похвально. Я обязательно это отмечу. Будь завтра к часу дня на базе снабжения. Я пришлю вертушку. Надо бы тебя, Александр Николаевич, показать нашим бригадным медикам.

— Спасибо. Было бы нелишним.

Супрун оглянулся на джипы, когда стали хлопать дверцы. Солдаты завершили погрузку, и расселись по автомобилям. Машины стали разворачиваться и выстраиваться в колонну, готовясь к маршу.

— Проводи меня, Александр Николаевич.

Они медленно пошли к выезду из пограничной заставы.

— У меня к тебе будут две просьбы. Настоятельные, Александр Николаевич, — подчеркнул Супрун, продолжая разговор. — Я считаю, что с поставленной задачей ты справился на «отлично», что бы ты себе не думал.

Александр попытался возразить, но майор жестом остановил его.

— Это не обсуждается, товарищ старший лейтенант.

— Тебе виднее, майор.

— Это хорошо, что согласен. Что касается потерь… Привыкай. Всётаки война. Первая моя просьба: ни с кем, никак не обсуждать обстоятельства этой операции. Очень прошу тебя. Ты хороший командир. Это откровенно. Но мне бы не хотелось, чтобы что–то могло помешать твоей карьере и скорой замене.

— Я не мальчик, чтобы объяснять мне азы.

— Не стоит так реагировать. Оно того не стоит. Я делаю лишь то, что должен делать.

— Я понял. Вторая просьба?

Супрун остановился возле первого автомобиля. Лобовое стекло и форточки на передних дверцах были отчищены от грязи. За рулём сидел флегматичный водитель славянской внешности в военной форме, но без знаков различия. Справа к его сиденью был приторочен автомат с пристёгнутым патронным рожком. Багажное отделение и задние пассажирские места были плотно забиты коробками с трофеями. Майор открыл дверцу и сел на сиденье, затем наклонился и достал своё оружие. По толстому стволу и прицелу, с помощью которого можно было вести стрельбу в ночное время, Александр без труда узнал ВСС «винторез».

— Отличная винтовка, — отметил он.

— Знакомы?

— Доводилось практиковаться.

— Да, я знаю, что вы прошли курс спецподготовки.

— Разрешите? — Александр протянул руку к винтовке.

Супрун без раздумий протянул оружие. Винтовка стояла на предохранителе и была заряжена. Саша не стал расчехлять прицел, повертел в руках оружие, понюхал ствол. «Винторез» был вычищен идеально, пах свежей ружейной смазкой.

— Хорошее оружие, — резюмировал он. — Смертельное.

— Да, большая редкость, — согласился старший офицер. — Если хотите, могу поспособствовать.

— Не вижу необходимости, майор. Нам бы не помешала какая–нибудь трофейная винтовка — мощная, дальнобойная, не меньше сорок четвёртого калибра.

Супрун усмехнулся.

— Уже знаком со стрелком?

— Лично — нет, но видел результаты его работы. Надо бы как–то приструнить пацана.

— Хорошо, я тебя понял. Постараюсь что–нибудь стоящее подобрать. Не думаю, что это будет проблемой.

— Только без особенностей, как с ПНВ и рациями, майор.

Тот улыбнулся и пожурил пальцем:

— А ты злопамятный…

— Нет, майор. Просто воспоминания свежи.

— Ладно, — стал серьёзным Супрун. — Мы отвлеклись. Времени нет на болтовню, а дорога дальняя. Я попрошу тебя обдумать следующее

моё предложение. Как ты уже знаешь, в моём отряде появилась вакансия. Я был бы рад видеть тебя с нами, товарищ старший лейтенант. Обдумай до завтрашнего дня. Обсудим потом. Хорошо подумай. В накладе не останешься.

Джип завёлся и дернулся. Майр стал закрывать дверцу, но Александр придержал её.

— Погоди, майор. Вы Сазонова забыли.

— Сазонова?! — с изумлением переспросил Супрун, затем нехорошо скривился, щёлкнул языком, как от досады. — Хороший ты офицер, Александр Николаевич, заботливый. Умеешь расположить к себе людей. Но это лишнее. Извини, но свободных мест нет.

С этими словами он с силой закрыл дверь. Машина рванула с места. За ней, разбрызгивая разбитую грязь, с заносами, пронеслись остальные. Из приоткрытой форточки последнего джипа высунулась рука, сжатая в кулак и с выставленным средним пальцем. Значение этого жеста было хорошо знакомо Александру. В Беларуси он нередко позволял себе ходить на сеансы в видеосалоны. Немотивированный американский синематограф стал въедаться в рыхлую советскую бытность новой культурой общения.

Забыв о травмированной челюсти, Александр со злостью сплюнул, тут же хватаясь руками за лицо. Как же было больно! Он вернулся в расположение заставы и остановился возле накрытого брезентом неподвижного тела. Подошёл Сазонов.

— Что будем делать? — спросил Саша пограничника.

— В ледник его нельзя. Там продукты.

— Коню понятно! — Взорвался Левченко. — Похоронить надо. Как положено. Он хорошо воевал. Вроде, нормальный человек был. Давай пятерых бойцов с оружием и лопатами.

Холм был абсолютно лысым. Ни травинки, ни кустика. Только скользкая глина, да словно срезанная ножом вершина, на которой рядком было расположено с пяток маленьких холмиков. Один из них был свежим. В каждый из них была воткнута короткая палка с выпиленной из дерева звездой. На паре звёзд можно было прочитать вырезанные ножом надписи «Вихрь», «Туман». На звезде «Тумана» ещё сохранилась красная краска.

— Это собаки заставы. Кого пристрелили, кого отравили, а кто издох от болезни. Туман — в прошлом году. Заболел. Ничем не могли помочь. Мучился. Дострелили, — пояснил Сазонов.

Пока солдаты, сложив в пирамиду автоматы, по очереди передавая друг другу лопату и заступ, выбивали в плотной глине могилу, офицеры сидели в стороне и курили.

Александр сжимал в кулаке пару вещей, которые нашёл в одежде покойника. Серебряный крестик с распятием и свёрнутые в рулончик письма. Письма были в непромокаемом полиэтиленовом пакете, поэтому на них можно было прочитать адреса. Он молчал, стараясь дышать полной грудью, чтобы хотя бы воздухом наполнить ту пустоту, которая сжималась в тяжёлый коллапс где–то возле сердца. Она сосала душу голодной тоской.

— Когда Лунатик ушёл вчера с заставы? — спросил он Сазонова. — Супрун с «арабами» ушёл к границе ещё засветло. За два часа до того, как выдвинулись мы. Вернулся с джипами сразу после рассвета.

Через несколько минут он встал и подошёл к могиле. Она была ещё не закончена. Тело лежало рядом. От него уже заметно несло приторным запахом тлена. Из–под брезента выглядывали ноги и руки. Обрезанные пальцы культями впились в сырую землю. Могилу копали в стороне от собачьих ям. Александр молча спрыгнул в могилу, забрал у солдата заступ и долго, молча работал, отбивая большие комья глины и выбрасывая их наверх. Он не обращал внимания на боль ни в теле, ни на то, как остро она отдавалась в травмированной челюсти, всякий раз, когда заступ впивался в дно могилы. Его остановил Виталий, просто перехватив на замахе заступ. Оглядевшись, Александр увидел, что глубина могилы доходит уже до плеч. Тело дрожало от напряжения, по нему лился липкий пот. Было жарко. Два солдата помогли ему выбраться.

Они подошли к телу и остановились, не зная, что делать дальше.

— Положим брезент так, чтобы на одну половину положить, а другой прикрыть, — предложил Виталий. — Без гроба будет. Не из чего…

Все молча согласились. Откинули брезент, подняли за руки и ноги тело, переложили на землю. Солдаты взяли брезент и спрыгнули с ним в могилу. Вскоре выбрались наверх.

— Готово, — глухо произнёс один из них. — Надо опускать.

Растолкав всех, Александр спрыгнул в яму, расправил брезент, убрал с него комья глины, которые скатились во время прыжка.

— Подавайте.

Когда принял тело, удивился тому, что оно стало легче. Уложил мертвеца на ткань, снял флягу с пояса, которую захватил на заставе, и, выливая себе на руку воду из неё, умыл покойного. Затем накрыл брезентом, как смог плотно.

Уже наверху, отряхиваясь от земли, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Что делать дальше?

— Молитву прочитать, — сказал один из бойцов.

— Ты знаешь?

— Да, бабушка научила в детстве.

— Читай.

Это был «Отче наш». Солдат читал тихо и спокойно, и Александр ещё не знал, что этого будет достаточно, чтобы слова молитвы запомнились на всю жизнь.

После молитвы каждый бросил по горсти глины. Когда старались подравнять могильный холмик, разбивая большие комья глины, сломалась лопата. Закончили просто — раздавливая берцами грунт и трамбуя холм ногами.

Три залпа прозвучали сухо и скупо. Хотелось же, чтобы гудел набат, били крупнокалиберные орудия, оповещая окрест о том, что были захоронены бренные останки, как конечное свидетельство вопиющей, жестокой и алчной несправедливости. Но всё было отдано на откуп немой скупости.

Один из солдат собрал стреляные гильзы и выложил их рядком на свежем могильном холмике.

— Я скажу, чтобы до завтра сделали обелиск и поставили, — сказал Сазонов. — Есть литра три красной краски и пол–листа фанеры. Табличку сделаем из консервной банки.

Он снял флягу с пояса и достал пару стаканов из карманов.

— Помянём воина, вои…

Ночью боль в челюсти стала сильнее. Она изматывала, не давала не только спать, но и думать. Александр метался по своей комнатушке из угла в угол, постоянно стонал, борясь с искушением вколоть себе тюбик промедола. За ночь он глотнул весь анальгин и аспирин, который смог найти в аптечке, но облегчение было коротким и не полным. Становилось хуже с каждым часом.

Когда вертолёт доставил его и ефрейтора Залобова на площадку на территории бригады, они, разбитые трёхчасовой тряской на броне и во время полёта едва могли передвигаться самостоятельно. Благо, что их сразу втолкнули в «санитарку», которую вызвали пилоты вертолёта, не в силах больше смотреть на муки своих пассажиров. Фельдшер «скорой» сразу же сделал им по уколу промедола, не обращая никакого внимания на возражения офицера.

В санитарном батальоне им быстро сделали снимки на рентгеновском аппарате и через час они были уже на операционных столах. Александр мало, что помнил из всего, что происходило в течение этого дня. Его сознание редко выпрыгивало из вязкого моря наркотического дурмана, но прежде, чем понять, что с ним и где он, он захлёбывался жуткой болью, которая безжалостно скручивала лицо.

Последующие пару дней он также плохо помнил. Стало немного легче, и он просто спал, восстанавливая силы после пережитых потрясений и травм. На самом деле всё было не так плохо, как казалось с самого начала. Как объяснил лечащий врач, безжалостно выдравший практически весь «фасад» зубов, перелома не было. Были «сильный ушиб, гематома и воспаление, возникшее на фоне гипотермии 68 и общей слабости по причине психического и физического перенапряжения 69». Одним словом — всё обошлось, правда, через три недели нудного валяния на госпитальной койке и довольно болезненных процедур. Ефрейтора Залобова выписали раньше, но он не вернулся на заставу, и после санитарного батальона Александр никогда его больше не видел.

После выписки из санбата он сразу направился в штаб бригады. Недалеко от КПП ему повезло встретить командира бригады Донца и начальника штаба Степанова. По всему было видно, что отцы–командиры были рады видеть его.

68 Гипотермия — переохлаждение.

69 В те времена медицина предпочитала не использовать термин «стресс».

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — отчеканив шаг и отдав «честь», обратился Левченко к командиру бригады. Говорить приходилось тихо и осторожно, так как сделанные по заказу в Душанбе зубные протезы были далеко не лучшего качества, и норовили в самый неудобный момент вывалиться изо рта. Но без них было куда хуже.

Старшие офицеры стояли возле УАЗ-а, — скорее всего, командирского, в окружении незнакомых Александру офицеров, в чинах от майора до подполковника.

Козырнув в ответ, полковник произнёс, обращаясь к окружающим:

— Товарищи офицеры, рекомендую вам старшего лейтенанта Левченко. Того самого Левченко, который пришёл на роту Кадаева. Как вам известно, Левченко отличился в свой первый день. Поздравляю, товарищ старший лейтенант. Я внимательно ознакомился с рапортами и высоко ценю ваши способности. Насколько я знаю, вы представлены к награде, — он посмотрел на начальника штаба.

— Так точно, Виталий Евгеньевич, — поспешил подтвердить подполковник Степанов. — Со дня на день ожидаем подписанные наградные листы.

— Так что — поздравляю, Александр Николаевич, — сказал комбриг, протягивая руку для рукопожатия.

— Служу народу России!

Александра обступили и наперебой стали поздравлять, и он, отвечая на рукопожатия, смущённый, снова обратился к командиру бригады:

— Товарищ полковник!

— Да, я вас слушаю, старший лейтенант. Есть просьбы? Если хотите небольшой отпуск — это не проблема. Думаю, что дней десять для поправки здоровья будут для вас нелишними. Поедете в Душанбе, погуляете, проветритесь…

— Никак нет… Извините. Я хотел сказать «спасибо». Готов немедленно приступить к своим обязанностям на границе. Но…

— Похвально. Я не буду препятствовать, если…

Александр достал сложенные вчетверо несколько листов бумаги.

— Здесь рапорт об обстоятельствах того ночного выхода… рейда.

— Рапорт?! — изумился комбриг и бросил цепкий и короткий взгляд на своего начальника штаба.

— Так точно, товарищ полковник, рапорт. Я подробно изложил действия моего отряда и обстоятельства гибели сержанта Савченко, — продолжил Александр.

Лицо командира стало серьёзным. Он нахмурился.

— Ну–ка, интересно. — Донец с видимым раздражением выхватил из руки старшего лейтенанта бумаги, раскрыл их, зачем–то встряхнул и стал читать. Делал он это бегло, быстро пробегая глазами по аккуратным строчкам, грубо переворачивая, сминая прочитанные страницы. — Да, это интересно, — пробасил он, закончив чтение.

— Я старался не упустить ни одной детали, — добавил Александр.

— Да, я заметил, — задумчиво промямлил полковник, складывая бумаги, затем небрежно, зажав меж пальцами, указательным и средним, протянул их Степанову. — Я думаю, что это будет интересно прочитать Андрею Ивановичу.

Он повернулся к начальнику штаба, который с заметной растерянностью, нервно отглаживал края бумажных листов.

— Андрей Иванович, вы закончите с… этим вопросом. Вечером доложите. Извините, товарищи офицеры, я должен ехать.

Он сел в УАЗ и с такой силой хлопнул дверцей, что это выдало немалую степень раздражения, которая овладела ним. Машина тотчас сорвалась с места, сигналя, чтобы открыли въездные ворота на КПП.

Офицеры тоже разошлись. Степанов подошёл к Левченко, но не стал ничего говорить, а медленно и аккуратно сложил листы с рапортом в нагрудный карман формы. Александр всё это время стоял затаив дыхание. Он не понимал, что произошло, но то, что именно он стал причиной раздражения командира бригады — было очевидно.

— Вот что, Александр Николаевич, — с медленным, тяжёлым выдохом, произнёс подполковник Степанов. — Идём–ка, дорогой, в штаб. Надо кое–что обсудить.

Он пошёл первым. Саша пошёл вслед за ним, со злостью катая во рту слетевший протез.

Начальник штаба читал рапорт более внимательно, чем его командир. Дочитав, он разгладил рукой листы бумаги, лежащие перед ним на столе, вздохнул, достал из кармана пачку сигарет, закурил, затем кинул пачку на край стола, ближе к Александру.

— Покури, Александр Николаевич…

По всему было видно, что подполковник находился в смятении. Он с силой смял в пепельнице недокуренную сигарету и взял в руки рапорт, начав читать его с самого начала.

— М-да, — задумчиво протянул он, завершив чтение. — Толково и об

стоятельно — ничего не скажешь. Все бы так! Он встал с места и прошёлся по кабинету. Саша также встал.

— Мы поступим следующим образом, — начал Степанов, подходя к шкафу, где на полках, плотно друг к другу, стояли папки с документами. Он достал одну из них. — Ты без лишних вопросов делаешь следующее… Сядь для начала.

Александр сел.

Начальник штаба подошёл к нему, раскрыл папку, выхватил из неё пару исписанных листов и положил перед подчинённым. Перегнувшись через стол, он достал из ящика стола несколько чистых листов.

— Просто перепиши своей рукой то, что написано здесь, сюда, — он ткнул пальцем в чистые листы. — А с этим, — он поднял написанный Александром рапорт, — поступим следующим образом…

Он обошёл стол, достал зажигалку и поджог листы бумаги, а когда они почти догорели, бросил в пепельницу.

— Ты меня понял?

— Думаю, что да…

— Думаешь? Плохо думаешь, старший лейтенант. Мой тебе совет. Последний. Не страдай х…й!

Александр, не вникая в содержание, механически переписал рапорт, отодвинул листы и встал с места.

— Разрешите идти, товарищ подполковник?

— Ступай, — не глядя на него ответил Степанов. — В отпуск ты всё-таки пойдёшь. Даю две недели. Поедешь в Душанбе. Немного проветришь яйца и голову. Полезно будет. Вот тебе «отпускное» и разрешение на скрытое ношение личного оружия. А вот это, — он положил на край стола ещё одну бумагу, — передашь начфину. Тебе причитается. Не пропивай всё! Лучше поправь протез у какого–нибудь частного стоматолога, а то говоришь, как с х. м во рту. Свободен.

Уже возле дверей его нагнала реплика начальника штаба:

— Мы тебя представили к медали… Думаю, старлей, что продешевили. На орден тянешь. С медалью — не возвращать же.

Александр ничего не ответил на это. Выходя из кабинета, он от всей души грохнул дверями, не без удовольствия отмечая, как посыпалась штукатурка, отскочив от дверных косяков. Неожиданно он вспомнил одну мудрость, которая говорила, что при желании можно и в пустыне хлопнуть дверью. Желание было огромное. Просто непреодолимое.

Через две недели он вернулся в свою роту. Его ждали. И, как в прошлый раз, он приехал не с пустыми руками. Удалось выбить новое обмундирование для личного состава роты и заставы, получить хорошую американскую снайперскую винтовку, новые рации, «списать» с роты долги по топливу, и многое другое. Никто ему не мешал. Напротив, даже помогали.

Лунатика в Таджикистане он больше не видел. Как и его «архаровцев». Времени на это не было, и дороги судьбы их больше не пересекались. Вскоре наступило знойное и неспокойное лето 93‑го. Во время одного из боёв он был тяжело ранен. В себя пришёл только через месяц в Мосве, в госпитале имени Николая Бурденко. Через четырнадцать месяцев он был выписан из госпиталя с приговором «не годен ни в мирное, ни в военное время». Впереди стояли годы нелёгкого обустройства в новой, гражданской жизни. Он вернулся на родину, в Украину.

Однажды, будучи в одном из областных центров, он заехал в городской военкомат, откуда должен был, как он предполагал, призываться на «срочную» погибший Евгений Савченко. По указанному на конвертах адресу он не решился отправиться. Что он мог сказать этим людям? К тому моменту прошло больше семи лет. Сказать, впрочем, мог, но объяснить — нет.

— Как говорите — Савченко? — переспросил молодой, гладкий и блестящий капитан, ловко выщёлкивая отполированными ногтями по компьютерной клавиатуре.

— Савченко Евгений Васильевич, — в который раз отчётливо повторил Александр. Служащих военкомата он недолюбливал. После получения украинского гражданства они ежегодно допекали ему настырными предложениями продолжить службу. Для этого необходимо было

принять Присягу «на вирнисть витчизни». Но, что было делать с той присягой, которую он дал раньше, той стране, которой уже и на картах не было. Государства не было, а присяга была. Одна на всю жизнь.

— У нас несколько Савченко, — поднял удивлённые глаза капитан.

— И все Евгении, по батюшке Васильевичи? — перекривил его удивление Александр.

— Нет, конечно, — обиделся офицер. — Такой один. Какого года рождения?

— Не имею данных.

— И вы утверждаете, что были его командиром?

— Да. Всего несколько часов.

— Что от нас–то хотите?

Тупиковый вопрос. Саша с раздражением встал, рассыпая тихим шепотом матерные слова, коря себя за глупость. Он вышел из кабинета, и, нащупывая в карманах сигареты, вышел во двор. Была весна. Ранняя, тёплая. На небольшом дворе, гомоня, пестря гражданской одежонкой, толпились призывники. Их было мало. Слава Богу, почему–то подумал Александр.

— Александр…

Он обернулся. Перед ним стояли подполковник и тот самый холёный капитан.

— Извините, не знаю, как вас по отчеству, — сказал подполковник.

Саша молча достал удостоверение и предъявил его офицеру в развёрнутом виде.

— Здравия желаю, Александр Николаевич, — поздоровался офицер и представился: — Подполковник Захарченко, военком.

— Здравия и вам, товарищ подполковник.

— Капитан Лахута коротко рассказал мне о вас и вашей проблеме…

— Моей проблеме? — удивился Александр.

— Извините, я не правильно, наверное, выразился. Вы не могли бы пройти в мой кабинет?

— Вы приглашаете?

— Да, конечно, — почему–то смутился подполковник. — Есть разговор. Угощу чаем.

— Щедро. С удовольствием.

В кабинете военкома было светло и прохладно. Работал кондиционер. Чай был горячим и отменным.

— Здесь такое дело, Александр Николаевич, что судьбы многих наших призывников мы не можем выяснить после известного вам Беловежского соглашения. Будем рады любой полезной информации. Что вам известно о судьбе ефрейтора Савченко?

— Мне бы хотелось удостовериться, что мы говорим об одном и том же человеке, — ответил Александр. — Ефрейтора Савченко я не знаю. Мне известен сержант Савченко.

— Хорошо, — произнёс военком, и заелозил по столу компьютерной «мышкой». Через минуту, стоящий на столе принтер вытолкнул из своего зева лист бумаги, который военком протянул Александру.

Кроме кратких биографических данных были распечатаны три фотографии. С одной на Александра смотрел какой–то испуганный пацанёнок лет семнадцати–восемнадцати. В нём было сложно узнать Шевалье. На другой, в форме солдата СА, тот же самый пацан, но куда более серьёзный. Такие фотографии делали сразу после принятия Присяги. Известный Александру Шевалье был старше тогда лет на семь… Хотя, какая–то схожесть всё–таки была. Третья фотография была групповой и плохого качества. Наверное, её сканировали с плохо закреплённого реактивами оригинального фотоснимка.

— Крайний слева, с ПКМ, — подсказал военком. — Это они в ДРА.

— Где в Афганистане он проходил службу? — спросил Александр. — На этом листе нет данных.

— Да, конечно. Это уже «Личное дело». Сами понимаете.

— Мне, в общем–то, товарищ подполковник, всё равно…

— Нет, вы не правильно меня поняли. Я не могу дать вам «Личное дело» для ознакомления, но кое–что сказать могу. Эта фотография сделана сразу после того, как они прибыли в ДРА для выполнения интернационального долга. Они только что окончили школу сержантов.

— Служил в Комендантской роте К..?

— Да… У него были там какие–то неприятности. Сейчас об этом мало кто помнит.

— Мне это известно.

— Перед демобилизацией подписал договор на сверхсрочную службу. Через несколько лет продлил контракт. Затем прибыл в Украину, получил гражданство, восстановился на второй курс нашего педагогического университета, где до призыва проходил учёбу… Вот, собственно, и всё, что нам известно.

— Был отчислен за неуспеваемость.

— Да, — подтвердил военком. — Мы хотели предложить ему контрактную службу в армии, но он куда–то выехал. Это вся информация, которой мы обладаем. Я так понял, что вы, Александр Николаевич, хотели нам что–то сообщить? Мы говорим об одном и том же человеке?

— Да, — согласился Александр. — Теперь я уверен в этом.

Он достал из кармана небольшую плоскую коробку, подержал её в руках, прежде чем открыть.

— В «деле» есть какая–то информация о наградах? — спросил он.

— Да. В ДРА был награждён медалью «За Отвагу» и орденом «Красная звезда»…

— «Красной звезды», — поправил Александр.

— Простите? — не понял военком.

— Не важно. — Он протянул открытую коробку офицеру. — Это всё, что у меня есть. Личные вещи и фотография.

Захарченко достал потемневший от времени серебряный нательный крестик и четыре измятых письма.

— Это его нательный крестик. Родные могут узнать. Извините, письма я прочитал.

— Понимаю, — с заметным волнением, тихо произнёс военком.

Он отложил вещи и достал фотографию. На ней был запечатлён холм с обелиском.

— Это место захоронения.

Захарченко перевернул фотографию.

— Что это за цифры?

— Координаты места.

— Даже так! — удивился военком. — Можете показать на карте?

— Да.

Они подошли к стене, и Захарченко раздвинул зелёные шторы. Там была карта Украины.

— Извините, товарищ подполковник, но это не та карта.

— Не та?! — изумился офицер.

— Нужна карта Советского союза.

— Такой, к сожалению под рукой нет… Хотя. Минутку.

Он торопливо вышел из кабинета и через какое–то время вернулся с объёмной и широкой книгой, на которой были вытеснены «золотом» буквы: «Атлас офицера».

— Это поможет?

— Да, спасибо.

Поиск не занял много времени. Александр уверенно указал пальцем место.

— Далековато, однако, — почесал затылок военком. — Когда это случилось? Место и время смерти?

— Гибели, — поправил Александр. — Сержант Савченко Евгений Васильевич погиб в бою.

— Понял.

Саша назвал время и дату.

— Кто хоронил?

— Я с бойцами роты и начальником пограничной заставы.

— Хорошо, Александр Николаевич, — вздохнул военком. — Если я попрошу вас изложить всё, что вы мне только что рассказали письменно, в форме заявления, уважите просьбу?

Он выполнил просьбу военкома. После этого прошло ещё семь лет, по истечению которых он получил телеграмму. В ней, совершенно другой военком, приглашал приехать его в этот самый город к такому–то числу, чтобы принять участие в перезахоронении Савченко в родной земле. За эти семь лет произошло немало сложных и простых событий в жизни Александра. Но два из них его действительно потрясли.

Первое, когда он увидел Супруна… по TV в качестве народного депутата высшего законодательного органа России. В титрах были обозначены и фамилия, и имя, а светлые, почти линялые глаза, исключали какую–либо ошибку. Было много и других совпадений. Это был Лунатик.

Второе тоже было связано с народным депутатом, но уже Верховной Рады независимой Украины. Тоже не могло быть ошибки.

Киев,

07.04.2011

Content

Лерони Роман Николаевич Не говорите с луной

Роман Лерони Не говорите с луной