Екатерина Лесина

Тайная страсть Гойи

«Дорогая моя Л., случалось ли тебе сгорать от ревности? Случалось ли смеяться, когда сердце рыдает от боли? Случалось ли рвать подушки, вымещая свою злость на них, представляя на месте подушки счастливую соперницу?

И давиться слезами.

Я устала.

Я так устала, что сама жизнь, каждый вдох представляется мне ныне подвигом, и я не понимаю, почему продолжаю дышать. Почему упрямое мое сердце не остановится, чтобы подарить мне блаженный покой. Я все чаще ловлю себя на мысли, что смерть — единственный выход. Она избавит меня от страданий. Она утешит лучше, чем все те, кто мнят себя моими утешителями. Она даст мне то, чего я истинно жажду.

Покой.

И я, раз за разом, примеряю многие обличья ее, словно платья, пытаясь найти именно то, которое будет достойно герцогини Альбы. Удар кинжалом? Не слишком ли это вызывающе? И не дрогнет ли моя рука в последний миг, тем самым сотворив из действия величественного, призванного внушить страх, комедию о глупой женщине? Веревка? Повешенные глядятся глупо, да и такая смерть — через удушение, отдает некоторой обыденностью. А уж чего я не желаю, так это обыденности. Конечно, можно взять не веревку, а ленту или пояс, но все же сие не убавит уродства повешенного тела, не отменит синевы лица его, раззявленного рта или нечистот, которые, как я слышала, висельники выделяют обильно. Мне же не хотелось бы, чтобы после моей смерти говорили о том, что Каэтана, герцогиня Альбы, умерла в нечистотах. Нет.

И что остается?

Благородный яд? Тот, который избавил моего бедного супруга от мучений. Или любой иной. Яд, спаситель душ заблудших, утешитель неутешаемых, прощальный бокал смерти…

Я знаю, что эта смерть будет легкою.

Я просто усну, как уснул он. Помню, я держала его за руку и читала стихи. О любви… Но кто прочтет стихи мне? Кто склонится к челу моему с поцелуем? Коснется теплыми губами остывающей кожи? Кто спрячет бокал? И солжет о болезни… Кто заплатит врачу, дабы тот подтвердил слова?

Хотя… тут-то сомнений нет. Мои наследники, которые жаждут поскорее заполучить состояние, полагая, что единовластное мое владение им есть ошибка, они сделают все возможное, чтобы обелить мое имя. Так что же меня останавливает?

Упрямство ли, которое, как утверждала моя матушка, есть величайший из моих недостатков? Или же понимание, что я могу обмануть людей, тем паче рады они обманываться, но, что Его, того, кто живет в опустевшем моем сердце, не обманешь? И совершая величайший из грехов, я предам Его, Созидателя и Творца.

И потому, милая моя подруга, я гоню прочь трусливые мысли.

И продолжаю жить.

Я слышу, что говорят за моею спиной, как смеются и повторяют, будто время мое ушло. Я притворяюсь глухой.

А еще слепой.

Бессильной.

Но это не так. Во мне осталось достаточно сил, чтобы разорвать порочный круг. И чтобы сделать это красиво…

Я не собираюсь умирать, моя дорогая Л. Но я поступлю так, как велят мои натура и характер. Месть? Что ж, пускай. Обиженной женщине это позволительно. И быть может, отомстив ему, я обрету наконец покой…»

Глава 1

— Мы просто обязана мне помочь! — возвестил Стасик тоном, не оставляющим сомнений, что выбора у Алины не было.

Нет уж.

Хватит.

— С какой это радости? — Она спросила тихо и не особо надеясь, что будет услышана. За пять лет брака Алина успела заметить, что супруг ее — к счастью, ныне бывший, — обладает весьма избирательным слухом. Но сегодня он сделал исключение.

— Ты не слушала? — Стасик возвел очи к потолку. — Потому что меня хотят посадить! Меня!

Действительно, как можно… посадить его, известного живописца, человека всех мыслимых и немыслимых достоинств…

— Это твои проблемы.

— Злишься?

Алина вздохнула. Злится. Но главным образом на себя саму. Вот что стоило ей отказаться от встречи? Сослаться на занятость… В конце концов, она и вправду занята, у нее ученики, и обязательства, и ремонт, который никак не закончится, главным образом потому, что для его завершения нужны деньги, а денег у Алины никогда не было.

Стасик же… Стасик знал, чем ее поманить.

— Прекрати, Линочка. — Он протянул руку, но коснуться себя Алина не позволила. — Ты же понимаешь прекрасно, что в нашем разводе виноват не только я… Моя натура, мой характер требовали новых впечатлений… ярких впечатлений…

— Стас. — Алина встала. — Я ухожу.

— А я? — Теперь он обиделся и обиду демонстрировал явно. В былые времена Алине тотчас становилось стыдно, даже когда она совершенно была уверена, что права, но не теперь…

— А ты — сам разбирайся со своими проблемами!

Именно так он сказал в прошлом году.

И Алина мечтала, что однажды повторит эти слова, глядя бывшему мужу в глаза, и как он вспомнит, осознает, раскается… Но Стасик лишь поморщился.

— Линка, нельзя же быть такой мелочной! Допустим, я тогда несколько погорячился…

Ого, похоже, его знатно припекло, если он допускает саму возможность, что мог совершить ошибку.

— Но мы оба были тогда на взводе! И ты сама виновата… Твои бесконечные придирки, истерики… Нормальный человек не может существовать в обстановке, переполненной негативом!

— Хватит.

— Стой. — Стасик поймал-таки ее за руку, а он, несмотря на кажущуюся хрупкость телосложения, отличался немалой силой. — Квартира…

— Что?

— Я уступлю тебе квартиру.

Уступит квартиру?

Ее, Алины, квартиру, которая после развода оказалась вдруг собственностью Стасика? И все было по закону, так ее уверяли. Она ведь сама написала дарственную…

— Присядь. Поговорим как взрослые люди.

Взрослым Стасик считал исключительно себя, да и человеком тоже, но… квартира…

— Ты ведь все еще обитаешь в той дыре? Комната в коммуналке?

— Твоими стараниями.

— Брось, Линка. Нельзя перекладывать на других ответственность за свою… скажем так, недальновидность.

Дальновидностью Алина никогда не отличалась. Бабушка, помнится, ее предупреждала, когда со Стасиком познакомилась. Алина же… Алине было девятнадцать. Она влюбилась. Раз и на всю жизнь. Ей так казалось, она верила, что иначе и не бывает… Верила, что и Стасик любит свою Линочку… Он пишет ее и только ее, музой называет…

И ему вообще нет дела до материального мира.

Он такой…

…козел. Редкостной породы, к сожалению, Алина далеко не сразу это осознала.

— Но сейчас я готов заключить сделку. — Он сцепил руки в замок. Поза деловая, и сам Стасик… как он изменился. Взгляд совсем другой стал.

Холодный. Расчетливый. И с такою насмешечкой презрительной, будто бы он, Стасик, знает, что стоит намного выше простых смертных…

Костюм дорогой, из светлого льна.

Рубашка.

Запонки с драгоценными камнями… Или подделка? Нет, Стасик и в прежние времена подделки не жаловал.

— В общем, так. — Он извлек серебряный портсигар, а из портсигара — тонкую, с виду дамскую папироску. — Все просто. Ты помогаешь доказать мою невиновность и получаешь в награду квартиру…

— Просто, значит?

— Просто. — Зажигалка тоже была серебряной. — Поверь, Линочка, у меня нет резона тебя обманывать. Видишь ли, квартира — это, конечно, хорошо, но если все пойдет по плану, то я получу столько, что твоя квартира — это мелочь. — Он взмахнул рукой.

От сигарет пахло ванилью.

И запах этот, любимый Стасиков аромат, вызывал приступы тошноты.

— У меня будут миллионы…

Надо уходить.

Но квартира… Да, Алина многое бы отдала, чтобы вернуться домой. Это не просто квартира в центре города, восемьдесят три квадратных метра общей площади, три комнаты, кухня, две лоджии, прихожая со встроенными шкафами, которые Стасик грозился выломать, но все никак не добрался.

Она в этой квартире всю свою сознательную жизнь провела.

Искушение велико, но… разве можно верить Стасику? Что бы он ни задумал, он будет держать слово ровно до тех пор, пока ему это выгодно.

— А с чего ты решил, что я тебе помогу?

— Ты меня не слушала. — Не упрек, но констатация факта. И Алина согласилась: не слушала. Рассказывать Стасик никогда не умел, вечно сбивался с одного на другое, а потом на третье, и в итоге сам путался, злился… — Не ты мне должна помочь, а твой дружок… Ну тот, с первого этажа…

— Он не мой дружок.

— Я к нему обращался. Денег предлагал, а он сказал, что если я сяду, то заслуженно… Хамло и быдло.

Хамлом и быдлом у Стасика были все, кто не спешил выражать восхищение его — Стасиковой — персоной.

— Он к тебе всегда неровно дышал. — Стасик стряхивал пепел в чашку, что в прежние времена Алину сначала приводило в восторг — этакая творческая рассеянность, а потом стало невероятно бесить. — Сходи, пообщайся с ним, уговори… Ничего сложного.

Она вздохнула.

Макс… Макс был в нее влюблен. Когда-то давно, наверное, в детском саду, а потом еще и в школе, но та детская влюбленность давным-давно ушла. И вообще, Макс женился, правда, потом развелся, но это, как оказалось, явление частое, почти нормальное. Главное, что из лучшего друга он превратился в хорошего знакомого, а потом просто в соседа, а теперь и вовсе… А Стасик предлагает отправиться к Максу и уговорить его влезть в дела ее бывшего мужа…

…но взамен Алина получит квартиру.

— Линочка, деточка, ну нельзя же быть такой нерешительной! Я тебе квартиру предлагаю! Квар-ти-ру! — Стасик повторил по слогам. — В обмен на пустячную услугу… Так что, постарайся уж…

— Постараюсь. — Алина мысленно прокляла себя, потому что сделка эта была сделкой с дьяволом, и складывалось ощущение, что она не просто помочь пообещала, а душу свою только что продала.

— Но я должна знать, во что ты влип. Рассказывай.

— Я рассказывал, слушать надо было. — Добившись своего, Стас стал прежним — раздражительным и капризным придурком.

— Стас. Или ты…

— Да понял уже! Линочка, вот честно, тебе не идет быть стервой! Ты же такая милая девочка… была… А теперь? Ты совершенно себя запустила…

— Заткнись!

— Вот Марина знала себе цену… Ее убили, Линочка. Хотя поначалу это выглядело самоубийством, и если бы не Гошка с его жадностью, самоубийством бы и осталось.

Алина вздохнула, приготовившись к долгому, нудному, но, хуже того, запутанному повествованию.

— С Мариной мы познакомились, скажем так, давно познакомились… Это она помогла мне раскрыться. К сожалению, обстоятельства были таковы, что мы с ней не могли быть вместе, ее супруг вряд ли бы понял.

Стасик хохотнул:

— Он вообще с нее глаз не спускал. Только чем строже бабу караулишь, тем чаще она гуляет, а Марина… Ах, Марина… Тебе, Линка, такой никогда не стать, иначе я б налево и не глянул…

Он был отвратителен и одновременно притягателен, как такое возможно Алина никогда не могла понять. Точнее, прежде она и не задумывалась, почему же ее так к Стасику тянет. И не только ее, как выяснилось… Она, ослепленная любовью, безграничной, безумной почти, и не замечала, как смотрят на него другие женщины. А когда стала замечать, то ревновала исступленно, истерики устраивала и утешала себя сама же, потому что Стасик никогда не снисходил до утешений.

Потом уже стало все равно.

Перегорела.

И эмоции ушли, кроме разве что любопытства. Что они в нем находят? Натурщицы. Случайные знакомые, которые быстро превращались не только в знакомых. Официантки, вроде нынешней, что крутилась неподалеку, не сводя со Стасика влюбленного взгляда. Кондукторши и паспортистки. И эта вот Марина его, не то убитая, не то покончившая с собой.

Он ведь некрасивый.

Невысок, рост ниже среднего, чего Стасик стесняется, полагая рост — единственным более-менее значимым своим недостатком. Он даже носит туфли на специальной колодке, которая к его ста семидесяти сантиметрам добавляет еще парочку. И шляпы, естественно, с высокой тульей, ибо они визуально делают Стасика выше.

Он блеклый.

Несмотря на регулярные визиты в солярий, все равно блеклый. Кожа его противится загару, а тело — переменам, и столь же регулярные посещения спортзала проходят вроде бы бесследно.

Поэтому Стасика донельзя раздражают мускулистые мужчины, они словно напоминают, что есть что-то, ему неподвластное.

И лицо его — черты острые, резкие чересчур.

Глаза вот красивые.

Испанские.

Это Алина сама придумала, давно, когда видела в Стасике не просто человека, а… кого? Ангела, ниспосланного в частное Алинино владение?

Она тряхнула головой, заставив себя слушать бывшего мужа. В конце концов, если уж решила ввязаться в это дело, то нужно понять, что же там произошло…

…Марина была из тех женщин, которые не только знают себе цену, но и обладают талантом найти мужчину, готового эту цену заплатить. Ее супруг был старше Марины на тридцать пять лет, обладал обширной лысиной, но, что куда важнее, немалыми капиталами, которые тратил на любимую жену охотно. Она же, получив в распоряжение золотую кредитку, ни в чем себе не отказывала.

Со Стасиком Марина познакомилась, когда его, начинающего, но весьма и весьма перспективного современного художника, пригласили в дом для написания семейного портрета. Знакомство это, вполне цивильное, сдержанное, даже в присутствии посторонних, весьма скоро переросло в нечто большее. Нет, не было ни обещаний любви до гроба и после оного, ни глупых мыслей о побеге из золотой клетки — собственное положение Марину всецело устраивало, ни даже дорогих подарков молодому и бедному любовнику. Все-таки супруг, пусть и предоставил Мариночке финансовую свободу, умел считать деньги и недостачу заметил бы…

Марина помогала возлюбленному иначе.

Ее имя имело некоторый вес в узком кругу местного бомонда, и Стасик, создавший чудесный портрет хозяйки, вошел в моду. А мода означала гонорары, и славу, и связи с возможностями, которыми Стасик пользовался без стеснения.

Да и о каком стеснении речь может быть, когда в этих возможностях его, Стасика, будущее заключено? Как бы там ни было, но вскоре под патронажем одной из многочисленных Марининых подруг состоялась личная выставка Стасика. И приглашенные на нее нужные люди очень тепло отозвались о представленных работах и о самом Стасике. Его картины попали в галереи, и карьера почти сложилась. А тут еще Мариночкин постылый супруг, который на старости вовсе потерял голову не то от любви, не то от ревности, перешедшей в стадию постоянной паранойи, взял и скончался.

От инфаркта.

Не суть важно, главное, что завещание он оставил. И после похорон выяснилось, что ныне единовластной владелицей всего бизнеса — а бизнес был обширен и доходен — является как раз-то Марина. Кроме нескольких заводов, пары фабрик и сети супермаркетов вдове отошла пара особняков, в том числе и за границей, автопарк раритетных автомобилей и небольшая, но весьма ценная коллекция ювелирных изделий. Естественно, родственников покойного этакая последняя воля старика не обрадовала — начался суд, который тянулся года два, но завершился убедительной победой Марининых адвокатов, примирением и выделением в пользу родни мужа некоей части бизнеса, так сказать, жестом доброй воли…

Эти все проблемы Стасика напрямую не касались. Во всяком случае, он думал, что не касались, тогда как вышло иначе…

— С полгода тому назад я переехал к Мариночке. У нас все было серьезно. — Стасик курил, манерно отставляя руку, и дым выдыхал в сторону Алины, зная прекрасно, как ее это раздражает. — Мы собирались пожениться…

— Поздравляю.

— С этой женщиной я готов был прожить всю жизнь…

«…или хотя бы до того момента, пока состояние ее не иссякло», — добавила про себя Алина.

— Но с месяц тому Марина умерла. — Стасик поморщился, не сдержав раздражение.

— Как умерла?

— Обыкновенно, — огрызнулся он. — Нажралась красок, дура! Нет, что надо иметь в голове, чтобы нажраться красок?!

Он это произнес громко, патетично, и Алине мстительно подумалось, что права она была: не существовало у него никакой большой любви к покойнице… Очередной дурой ее Стасик считает, но в отличие от многих прочих дур — дурой состоятельной.

— Сначала все решили, что это самоубийство… — Сигарета полетела на пол, а Стасиковы пальцы затарабанили по столу. — В конце концов, Маринка к доктору своему постоянно бегала, жаловалась на депрессию, таблетки глотала горстями… И доглоталась — крыша совсем поехала, возомнила себя, что хочет умереть молодой и прекрасной… У нее вообще сдвиг был на красоте… Ну да не важно, главное, что дело прикрыли бы… Если б не Гошка!

— Кто такой Гошка?

— Пасынок ее. Сын покойного Маринкиного мужа, а заодно управляющий. Он начал кричать, что это не самоубийство… В общем, сумел добиться, чтобы дело открыли, записки-то посмертной нет. Идиотка. И сестрички Гошкины вой подхватили… Сообразили, стервы, что я с ними возиться не буду, укажу на дверь — и все. Да они готовы разорвать меня на части! Они сфабрикуют это дело, дадут взятки…

— И ты дай.

— Линка, ты издеваешься?

— Предлагаю разумный выход.

Она научилась огрызаться. Стас же усмехнулся, откинулся на шатком стуле и руки на груди скрестил.

— Им плевать на Марину. Им деньги нужны. Видишь ли, Мариночка очень сильно меня любила, настолько сильно, что имущество свое отписала мне… И вот теперь представь, в какой я оказался ситуации! Да, я всего-навсего скромный художник… И не фыркай. В общем, если по факту, то у них на меня ничего нет. Пусть Маринка не оставила записки… И да, мы поссорились накануне… Но это не преступление, все пары ссорятся. Она, конечно, грозилась завещание изменить, но она постоянно этим грозилась. Вспыльчивой была, но отходчивой, мы бы помирились, все стало бы как раньше… А Гошка уверен, что я ее отравил! Но я же не идиот, Линка…

Ну да, в этом мире только Стасик и способен думать.

— …зачем мне травить ее своими же красками? Я бы придумал что-нибудь менее вызывающее… В общем, скажи этому своему, чтобы разобрался, а уж я в долгу не останусь.

В этом Алина сомневалась, но…

Глава 2

Макс был дома.

Почему-то Алина очень боялась, что не застанет его и придется ехать снова, а может быть, даже ждать на лавочке у подъезда, на виду у всех. И старухи, которые прекрасно знают малейшие подробности ее жизни с рождения и до развода, получат новый повод для сплетен.

— Привет, — сказала Алина, когда дверь открылась. — Я к тебе. Можно?

— Заходи.

Макс посторонился.

Выглядел он… обыкновенно выглядел, как всегда. Крупный. Лохматый. Какой-то неухоженный. Стас вот никогда не позволял себе выглядеть неухоженно, даже когда на этот самый «уход» денег не имел. Все повторял, что внешность — это тоже капитал.

И если так, то у Макса капитал был незавиден.

Нет, Макса нельзя было назвать уродом, но очень уж он был обыкновенен. Круглое лицо. Нос курносый. Белая кожа. Веснушки. И волосы с рыжиной, причем рыжиной неравномерной, будто на эти самые волосы плеснули краски, которую Макс все никак не смоет.

— Что, к тебе пошел? — Макс с трудом подавил зевок. — Падай куда-нибудь и выкладывай.

Алина присела на краешек дивана.

— Извини за бардак. Как-то все руки не доходят.

Комната была не грязной, скорее уж захламленной. Старый ковер. Старый мягкий уголок. Груда вещей на кресле. Книги на полу, диски россыпью. Пустые банки из-под колы. Коробка с остатками пиццы.

— Язву заработаешь, — заметила Алина.

— Уже, — отмахнулся Макс, но коробку убрал. — Да как-то вот непривычный я кухарить, а в нашей столовке жрать — лучше уж сразу отравы, чтоб не мучиться… Так чего он хотел?

— А то ты не знаешь. — Алина отвела взгляд, было стыдно. — Он ведь к тебе приходил?

— Ага. — Макс пинком отправил банку под диван. — Ты не думай, я не свинья… Просто запарка такая, что продыхнуть некогда, первый выходной за месяц. Спал вот…

— Извини, что разбудила.

— Да не, ничего, выспался уже… И рад повидаться. Как живешь?

— Нормально.

— Трындишь.

— Нельзя говорить человеку, что он трындит. Это невежливо. И не по-русски…

— А по-каковски? — Макс усмехнулся. — И вообще, говори или нет, но ты, Линка, трындишь… Чего он тебе пообещал?

— Квартиру вернуть.

Макс скинул одежду на пол и плюхнулся в кресло. Щеку щетинистую поскреб. Вздохнул.

— Линка-малинка, вот как тебя угораздило-то?

— Не знаю. А тебя?

— Тоже не знаю. — Макс не стал отрицать очевидного. — Любовь. Пакость эта любовь. Лучше б на тебе женился… Ты бы мне обеды готовила, и рубашки гладила, и вообще ждала бы по вечерам, а то приходишь, а тут никого, выть впору.

— Воешь?

Как ни странно, но Алина прекрасно его понимала. Хорошо сказано, приходишь — и никого…

— Не-а, пока держусь… Короче, Линка, ты понимаешь, что этому засранцу я помогать не желаю. — Макс взъерошил волосы. — Скотина он! Был скотиной и остался. И вообще, я ж на вольных хлебах давно…

Алина молчала.

Надо было сказать что-то, попросить, пообещать. Только просить она никогда не умела, а обещать… Что у нее есть? Ничего, кроме комнаты в коммуналке и работы, от которой никакого прибытку, но одни убытки.

— И обманет, все равно он обманет тебя. Вот чисто из скотства натуры обманет!

— Ясно. Я тогда пойду, наверное.

— Сиди, — рявкнул Макс. — Извини. Короче, тут такая тема: у меня клиент нарисовался. Дело у него висяк стопроцентный, но это его не устраивает. Вот он и готов заплатить, чтоб я разобрался. И знаешь, что самое интересное?

Алина покачала головой.

— Гошка уверен, что именно твой бывший виновен, и хочет, чтоб я его виновность доказал. Я обещал разобраться. Чуешь, Линка? Разобраться! Если он виновен, то сядет. Если нет, то… Ты уверена, что он просто не хочет отмазаться?

— Я давно ни в чем не уверена, — призналась Алина.

— Ладно… Тогда так, говорить с ним буду я. И пусть дарственную на квартиру сразу подпишет. Авансом, так сказать.

— А если он откажется?

Стасик никогда ничего не делал авансом, и сам, не отличаясь чистотой помыслов, другим людям верить не спешил.

— Если откажется, то пусть другого дурака ищет. Без обид, Линка, но я тебя с ним не оставлю.

— Спасибо.

— Да не за что. — Макс дернул себя за рыжую прядь. — И еще… Короче, поедешь со мной.

— Куда?

— В дом этот, ну, в особняк, значится…

— Зачем? — Вот что Алину точно не привлекало, так это карьера сыщика, точнее, сыщицы. Она себя и в роли учительницы младших классов неплохо чувствовала.

— А затем! Будешь помогать. Присматривать, присматриваться, сойдешь за блондинку… Ну, такую, знаешь, которая совсем блондинка.

— Дура, в смысле?

— Ага. Дурочка… Сумеешь?

Алина вздохнула. Как сказал бы дорогой бывший супруг, ей и притворяться не придется, она и так блондинка, то есть дура.

— Меня не отпустят на работе. — Последняя попытка.

— А ты постарайся, чтобы отпустили, — усмехнулся Макс.

Вот он какой теперь, а когда-то портфель за Алинкой носил и вообще был милым человеком.

Как все меняется.

А вечером позвонил Стасик, ругался. Так ругался, что Алина поняла: дарственную он все же подписал. И это хоть как-то примиряло ее с действительностью.

Глава 3

Макс заехал утром и выглядел довольным донельзя.

— Привет, Линка-калинка. Запрыгивай. — Машина у Макса была неновой, но массивной, солидной. — В общем, твой вчера, уж извини, на дерьмо изошелся.

Об этом он говорил с немалым удовольствием.

— Но, видать, крепко его припекло… Согласился, в общем. И документики подписали, они пока у надежного человека лежат. Твоему до них не добраться, но и мне их отдадут после завершения дела. Вот как-то так.

Алина кивнула.

Как-то так, и значит, есть шанс, что она вернет себе квартиру. Только поверить в это боязно, потому что шанс этот, говоря по правде, невелик.

— Теперь что касается дела, в общем, мы едем в гости… Ну, как бы в гости. Я старый Гошкин приятель, ты — моя подружка… Кстати, образу соответствуешь. Прикольная юбчонка. Где взяла?

Алинка попыталась одернуть короткий подол. Юбка была ужасной. Узкая. Тесная. И ярко-розового цвета, того самого оттенка, который Алинка с детства ненавидела. А еще стразы. И какие-то замочки-брелочки, кружавчики, нашитые на подол в попытке дать хоть какую-то длину.

— У подружки одолжила.

…И не только юбку. Вещи, которые Алина с собой везла, принадлежали Зойкиной старшей дочери. Та давно уже вышла из подросткового возраста, а потому вещи сии просто пылились на антресолях. Алинка искренне надеялась, что знакомых своих в том особняке, куда они с Максом едут, не встретит.

— По словам Гошки, никто не удивится. Там такой дурдом сейчас, что всем начхать на гостей. А вот мы погуляем, присмотримся, авось и поймем чего-нибудь. Что тебе твой рассказал?

— Ничего, то есть, я поняла, что у него с этой Мариной роман был. Они собирались пожениться, но поссорились. И она отравилась его красками. Он уверен, что это самоубийство. Вот.

— Ага…

Макс старательно не смотрел на Алинины коленки, отчего ей становилось совсем уж неловко.

— Краткость — оно, конечно, хорошо, но упустил он некоторые детали… В общем, так, особняк, куда мы едем, был построен супругом Марины. От первого брака у мужика осталось трое детей. Жена же… тоже мутная история. Вроде как из окна сиганула, не выдержала постоянных загулов мужа.

— Ты не веришь?

— Почему? Верю, только странно это, баба двадцать лет терпела-терпела, тащила на горбу хозяйство, а как дела пошли в гору, так взяла и померла. Записки не оставила, что характерно, а через пару месяцев после похорон наш дорогой вдовец сочетается повторным браком.

— С Мариной?

— Ага. — Макс смотрел на дорогу, Алина же — на Макса. Сильно успела она от него отвыкнуть. — И вот что интересно, есть основания полагать, что на жизнь Марина эта зарабатывала одним местом…

— Что?

Алина покраснела.

— А то! Еще одна мутная история — скончался вдруг один, скажем так, состоятельный человек. На съемной квартире скончался. От перенапряжения сексуального. Нашел его личный водитель. Он и вызвал ментов, заподозрил, что девка, с которой хозяин роман крутил, помогла… Доказать ничего не удалось, но в поле зрения Марина попала. Только это, сама понимаешь, дела прошлые. Хотя проститутки и клофелин — это уже классика почти. Правда, в том деле клофелина не было, проверяли. Сердце у мужика попросту не выдержало…

Макс поморщился.

— Конечно, детки были не рады новой мамочке… Более того, настолько не рады, что пришлось отправить всех за границу, вроде как образование получать приличное. Ну а молодожены зажили, не знаю уж, как счастливо, но почти два десятка лет они протянули…

— Это много.

— Много, а потом детки вернулись. Сынка папаша устроил на фирму, вроде как собирался передавать ему дела. Дочери… одна флорист, вторая — дизайнер. А по факту обе сидели на родительской шее. И потому, когда этой шеи не стало, случился скандал.

— А он сам умер?

Алинка не знала, жаль ли ей этого незнакомого человека или все же нет.

— Вроде бы как сердце не выдержало… Конечно, детишки попробовали обвинить вдову в убийстве, а заодно уж завещание оспорить, но ничего не вышло. Судились долго и пришли к мировому соглашению. Вдова поделилась наследством, а они — сняли претензии… И вроде как зажили вместе большой и недружной семьей. И жили так, пока вдове не вздумалось привести в дом любовника… Это я о твоем бывшем.

— Я поняла.

Алинка тоже старалась смотреть исключительно на дорогу.

Деревья. Кусты. Изредка дома, еще реже машины. Особняк находился не просто за городом, а на приличном расстоянии от города. Почему? Если дом не был куплен, а строился, как сказал Макс, участка поближе не нашлось? Сомнительно. И значит, нарочно выбирали такой… Но зачем?

— Конечно, детишкам такой поворот не по нраву пришелся. А с другой стороны, Марина — женщина в самом соку, только-только сороковник разменяла.

— Сколько?

— Сорок четыре ей исполнилось, Алинка… А ты что думала?

— Стасик сказал, что она…

— Замечательная женщина, в которую он с первого взгляда влюбился? Ну-ну… Алиночка, твой бывший — засранец, любить он в принципе не способен, а в Маринке нашел ее состояние, вот и все… Ладно, выглядела она очень даже, только сорок лет — это сорок лет и есть.

И подмигнул Алинке, как когда-то.

— На деле дамочка просто прикупила себе молоденького любовника, и в доме он жил на положении комнатной собачонки. Хочет хозяйка — пнет, захочет — приласкает… В общем, всерьез его никто не воспринимал. А у него нервы сдавать стали, у Марины-то характер был не сахарный, отыгрывалась за все годы примерного замужества, и все даже ждали, когда разрыв грянет.

О ссорах Стасик не рассказывал. И о капризах, и о том, как все было на самом деле. Собачонка? Он, с его самолюбием, с его непоколебимой уверенностью в собственном превосходстве — и в роли игрушки?

— Накануне ее смерти они поссорились. И если верить Гошке, хотя верить ему надо с оглядкою, уж больно пристрастен в данном вопросе, ссора эта отличалась от прочих. Раньше только Маринка орала на любовника, а тут оба отличились. Стасик даже обозвал дорогую невесту старой коровой. Как понимаешь, этого она бы не простила…

Алина, подумав, согласилась.

— Наследники было обрадовались, сама понимаешь… А утром нашли тело. — Макс сделал паузу, впрочем, надолго его не хватило. — И вот что любопытно: из всех способов самоубийства Марина выбрала не то чтобы самый изощренный, но тоже непростой. Нажралась красок… А у нее от супруга целая аптечка осталась. И пистолет имелся. И нож, если вены резать, нервные дамочки очень любят вены резать. А вот она — красок решила откушать. Что самое интересное, краски выбрала ядовитые, которые с мышьяком и медью. И так прилично сожрала, а потом прилегла на кушеточку… В общем, нашли ее только утром.

Особняк уже показался издали. Он стоял на вершине холма, и дорога желтою лентой тянулась к кованым воротам.

— Ну и возникли вопросы. С чего это вдруг она решила самоубиться? Она изрядно напилась после ссоры. Гошка вообще утверждает, что вдовушка попивала, особенно на ночь глядя, а напившись, засыпала глубоко и крепко. А тут вот в мастерскую потянуло. За отравой. При том что мастерская эта располагалась в отдельном строении. А ночью дождь шел. Не самое удачное время для прогулок, но вот… И главное, почему краски? Да в таком количестве. Твой бывший утверждает, что краски сам готовит, по старинным рецептам, а потому это нормально, что часть из них ядовиты. И что Марина об этом прекрасно знала, твердит…

Ворота раскрылись, едва они подъехали, и было в этом что-то жуткое, заставившее Алину вздрогнуть. Она тут же укорила себя за глупость: никакой мистики, обычная электроника. За воротами следили, вот и все. И охране велено было машину пропустить.

— А охрана… — встрепенулась Алина.

Если охрана была, а подобное место сложно представить себе вовсе без охраны, то должна была что-то видеть. И не только видеть. Вон, за машиной Максовой сразу две камеры повернулись.

— Правильно мыслишь, малинка. Охрана была, но в дом ее не пускают. Блажь хозяйская. Перед смертью супруг Маринки параноиком стал, двоих сразу к женушке приставил, чтоб не загуляла… В общем, как только избавилась она от опеки, так сразу охрану из дома выставила. И наблюдение убрала.

Машина катила по широкой дорожке. Аллее.

За аллеей — газон зеленый, ровный, словно ненастоящий. Дальше кусты какие-то виднеются, деревья. Парк? В принципе, почему бы и нет? Алинка глазела по сторонам, забыв про стеснение. Когда еще ей доведется побывать в месте, столь поразительно похожем на декорацию к историческому фильму?

Макс остановился перед домом.

Да каким домом! Дворцом из белого камня. Два крыла, и каждое увенчано декоративною башенкой. Центральное строение о трех этажах щедро украшено лепниной. И колонны здесь смотрятся уместно, как и парадная лестница с низкими ступенями.

Гостей ждали.

— А теперь сделай вид, что ты дура обыкновенная, непроходимая, — сказал Макс и открыл дверцу. Выбрался он первым, закричал: — Гошик! Сколько лет, сколько зим! А ты не изменился… Алинка, это Егор, я про него тебе рассказывал.

Он обнял невзрачного мужчину в сером костюмчике. По виду Гошки сложно было сказать, сколько ему лет, такие люди как-то очень быстро старились, а потом, состарившись, застывали в этом состоянии на годы и десятилетия. Так что ему, сутуловатому, хрупкому даже, могло быть и двадцать пять, и сорок пять, и даже за пятьдесят.

— А это моя невестушка. — Макс распахнул дверцу и подал руку. — Алинкой звать. Как услышала, куда я еду, тоже захотела.

Алина с трудом выбралась из машины. Она не привыкла ходить на каблуках, которые выше десяти сантиметров. И теперь, покачиваясь и почти повиснув на Максе, чувствовала себя истинной дурой. Даже притворяться не надо.

Гошкин взгляд, неожиданно цепкий, колючий, скользнул по Алине, задержавшись и на блузочке кружевной, полупрозрачной, и на юбочке, и на треклятых туфлях.

— Рад знакомству, — сказал он и руку поцеловал. Губы у Гошки оказались сухими, и само прикосновение их было неприятно. Но Алинка старательно улыбнулась.

— У вас та-а-акой дом. — Она жеманно растягивала слова, подражая старшеклассницам, и ресницами хлопала, надеясь, что с этих ресниц не вся тушь облетела.

— К сожалению, не совсем у меня…

— Да?! А Максик сказал, что у ва-а-ас…

Макс терпеть не мог, когда его называли Максиком или, хуже того, Масиком, и теперь скривился. Ничего, потерпит. Это, можно сказать, маленькая Алинкина месть за его представление.

— Гошенька, маму только похоронили, а ты уже девок сюда тащишь? — из дома вышла девушка в легком наряде темно-лилового колера. Длинное платье свободного кроя подчеркивало изящество незнакомки, стройность ее фигуры и белизну кожи. — Правда, вкус твой… Впрочем, твой вкус всегда оставлял желать лучшего.

— Варвара, знакомься, это мой старый друг, Макс. И его невеста…

Варвара фыркнула.

— Это моя младшая сестрица. Не обращайте внимания, в ней скопилось столько яду, что Варвара просто физически не способна удержать его в себе.

Варвара была красива особой классической красотой, и, пожалуй, Стасику бы понравилась… Да, он любил таких вот красавиц, холодных и со стервинкой. И мимо Варвары не прошел бы… Или прошел? Он ведь благоразумная сволочь, он понимал, что этот роман способен разрушить его планы.

— Ты полагаешь, что сейчас время для гостей? Ты забыл, в каком положении мы оказались?! — В голосе Варвары прорезались истеричные ноты.

— Варька, помолчи! Макс тут ненадолго.

— Мы вас не стесним, — заверил Макс. — Линка, поглянь, какое платье… Тебе такое пошить надо, ты вообще у меня богиней будешь. — И в довершение он не нашел ничего лучше, кроме как шлепнуть Алину по попе. Она взвизгнула и отскочила, едва не сверзнувшись с лестницы. Спасибо, Егор успел подхватить…

Макс заржал.

Варвара скривилась.

— Идем. — Гошка удержал Алинину руку на своем локте. — На самом деле Варька незлая. Характер у нее, конечно, не сахарный, да еще все на нервах. Стас ведет себя так, будто бы уже стал хозяином в доме. Варьку это бесит. Женька не лучше.

— А ваша сестра… Какие у нее были отношения с Мариной? — поинтересовался Макс.

Он шел неспешно, не отказывая себе в удовольствии полюбоваться местными красотами. А посмотреть было на что.

Белизна и золото.

Золото и белизна.

Витражи. И разноцветные солнечные блики, которые расползались по полу. Картины. Мебель, если не старинная, то сделанная по образцу. Изнутри дом походил на дворец еще сильней, чем снаружи.

— Да обыкновенные. Как у нас всех. Вооруженный нейтралитет. Хотя… — Гошка толкнул узорчатую дверь. — Проходите… Это комнаты для гостей. Надеюсь, вам будет удобно? На втором этаже живут хозяева. Маринины комнаты я трогать запретил.

— И как, послушались?

— Я могу заблокировать кредитки, — спокойно сказал Гошка, — поэтому да, послушались. И еще, давайте кое-что проясним сразу. Марина была женщиной со сложным характером. Вспыльчивая. Нервозная… В последнее время особенно нервозная.

Он расхаживал по комнате, Алина же с недоумением оглядывалась вокруг.

Неужели, она и вправду будет жить здесь? Маленькая, но уютная гостиная. Стены, обшитые вишневыми панелями. Настоящий камин, по летнему времени скрытый за ширмой. Невысокая мебель, обтянутая полосатой тканью…

Будто это не жилая комната, а очередная декорация.

— У нее развилась настоящая паранойя… — продолжал Гошка.

— По поводу?

Макс обстановкой то ли не впечатлился, то ли привык бывать в подобных местах. Он упал на диванчик, вытянул ноги, поскреб коленку…

— Марина решила, что Стас ей изменяет. Сначала уволила всех горничных моложе сорока… Конечно, не из-за возраста, нашла к чему придраться, но все прекрасно понимали, в чем дело. Потом она фактически запретила ему покидать дом.

— Это как?

— Обыкновенно. Все, что нужно, доставляли сюда. А если Стас куда-то и выезжал, то только в обществе Марины… — Гошка усмехнулся. — Мне кажется, она помнила, как изменяла отцу…

— А она изменяла?

— Да. — Ответ сухой и нервный. — Марина была очень темпераментной женщиной. И, да, одно время у нас был роман. Это не совсем этично по отношению к отцу, только Марина… она была особенной, от нее исходил какой-то природный, животный даже магнетизм.

Рассказывая, Гошка нервничал.

Он старался казаться спокойным, и голос его звучал ровно, отстраненно даже, только пальцы выдавали волнения. Они то вздрагивали, то цеплялись за пуговицу пиджака, дергали ее, отпускали, чтобы найти следующую…

— А я был зол на отца. Сначала он от нас избавился ради Марины, потом вернул, но посадил на поводок. Меня вроде бы на фирму устроил, только я бы и сам устроился. Я хотел свое дело открыть. Просил денег, в долг просил, и не такую уж большую сумму, но отец не дал. Сказал, ни к чему конкурентов плодить… И главное, потом мне в кредитах отказали. Я в семь банков обращался и везде получил отказ. Как же, везде знакомые папаши… Пришлось идти к нему работать, вроде как на семью, а выходило, что на него с Мариной. Нет, он без устали повторял, что когда я опыта наберусь, то он полностью отойдет от дел, передаст фирму… Некоторое время я даже верил. Наивен был. А потом осознал, что, пока отец жив, мне фирмы не видать. Про завещание, скажу наперед, никто не знал. В общем, у меня скопилось достаточно обид, чтобы не отказаться от ее предложения, хотя бы чтобы отцу отомстить.

— Не испугался?

— Чего?

— Ну… — Макс провел ногтем по гнутому подлокотнику. — Это ведь по-всякому повернуть можно было… К примеру, обвинила бы тебя в изнасиловании.

Гошка вздохнул. И сел в кресло.

— Да, поначалу я и решил, что она просто хочет выставить меня, но потом… Марина задыхалась в этом доме. Он для нее клеткой был. И отец мой, он не уставал повторять, что Маринку вытащил из такого дерьма, о котором и вспоминать неохота. Он и меня-то этими разговорами достал неимоверно, что уж про нее говорить?.. Маринка бы ушла, если бы не контракт. Понимала, что дернется, и окажется на улице. А она привыкла к роскоши. В общем, мы поладили. Мстили папаше, он и не догадывался, думал, что если она тут сидит, то и изменить не может. Знаешь, теперь понимаю, насколько они похожи… Папаша тоже всю прислугу мужского полу рассчитал. Дошло до того, что в доме работали семидесятилетние старики… Не важно. Главное, что, как ни странно, мы с Маринкой ладили.

— А наследство?

— Наследство, — протянул Гошка. — Наследство — это такое дело, тут уж, как в пословице, дружба дружбой, а деньги врозь. Марина, как завещание зачитали, так сразу себя владычицей морскою вообразила. Выставила меня, Варьку с Женькой… Суд. Скажем так, шансы у нас были неплохие, хотя процесс я затеял исключительно ради мирового соглашения. Маринка, при всей своей вспыльчивости, вовсе не была дурой. Как отошла от первой эйфории, так и сообразила, что сама она с отцовскими делами не управится. Нет у нее ни знаний, ни опыта, а без знаний и опыта весь этот бизнес растащили бы за год или и того меньше. Она все поняла…

— А вы?

— Я это изначально понимал, более того, скажем так, у меня было чем воздействовать на Марину, поэтому за себя я не боялся… Как бы там ни было, мы довольно быстро нашли с ней общий язык.

— Судебные разбирательства, насколько знаю, тянулись около двух лет, — заметил Макс.

Он изредка бросал взгляды на Алину. А она… Она чувствовала себя неуютно в этом доме. В этом наряде.

Будто в перьях ее изваляли, честное слово.

— Не со мной. Мы договорились в течение пары месяцев, и Варваре сразу были предложены неплохие условия, как и Женьке, но им тогда показалось мало. Вообще-то, им и сейчас кажется, что тогда я их обманул… Они думают, что судом получили бы больше.

— То есть мировое соглашение подписывать они не хотели?

Алина подошла к окну. Ее маневр остался незамеченным, мужчины были слишком увлечены разговором, Алина же в подобных беседах ничего не понимала. Какая разница, были довольны сестры Егора или нет? И вообще…

— Не то чтобы вовсе не хотели, Варвара и Женька привыкли тратить без оглядки, а тут оказалось, что никто не собирается гасить их долги, и счета сами собой не пополняются. И вообще без денег они никому особенно не нужны… У Варьки еще были какие-то поклонники, кажется, она даже замуж собиралась. Но как-то не сложилось, то ли сама ушла, то ли жених сбежал, сообразив, что не сумеет содержать Вареньку.

Окна выходили на сад, должно быть, эта его часть располагалась за домом. Алина смотрела на зелень газонов, идеальных, расчерченных желтыми дорожками, на кусты, на редкие деревья с шарообразными кронами. И почему-то благостный этот пейзаж навевал тоску.

— Когда вопрос встал ребром, сестрички обратились ко мне, хотя до этого дня не разговаривали даже. Считали предателем.

Варвару она увидела издалека, сложно было не заметить яркое пятно на этом зеленом полотне. И Алина не собиралась следить, это не в ее характере, но смотреть больше было не на что. Варвара шла по дорожке быстрым шагом и разговаривала по телефону. Она остановилась на перекрестке, огляделась, махнула кому-то рукой…

— Марине не слишком хотелось делиться, но в отличие от девочек она была женщиной взрослой и разумной. Ее эта затянувшаяся тяжба не радовала. Как и тот факт, что длиться она может еще пару лет, да и для бизнеса это не слишком-то хорошо, появлялись некоторые затруднения. В общем, тогда мировое соглашение показалось нам оптимальным вариантом.

Варвара со злостью швырнула телефон на дорожку и даже пнула его.

Оглянулась.

И Алина отпрянула от окна, показалось — вдруг увидит, решит, что Алина подсматривает…

— Сначала, получив деньги, сестрицы вели себя вполне прилично, переехали жить сюда…

— А ваша мачеха…

— Отец оговорил в завещании, что дом принадлежит детям. И даже отдельно выделил средства на его содержание.

— Это нормально? — Макс по-прежнему не обращал внимания на Алину, как и его собеседник.

Она же, поколебавшись, вновь выглянула. Варвара никуда не исчезла. Она стояла на том же месте, и явно ждала кого-то, нервничала, оглядывалась…

Что с ней?

— Отец очень гордился этим домом. И считал, что семья должна держаться вместе. Но он ведь построен неудобно. От города далековато. Рядом — пара-тройка деревень и все… Девочки предпочитали жить в городе. У них есть квартиры, как и у меня, но…

Егор вздохнул:

— После мирового соглашения они решили переселиться сюда, в общем, оказалось, что квартиры их давно заложены и перезаложены… Не скажу, что Марина рада была. Она даже собиралась купить им новые…

— Но не купила?

Варвара встрепенулась, явно кого-то увидев.

— Нет, у них характер такой, что они полагали, раз уж документы подписаны, то Марина испугалась, пошла на попятную, потому можно требовать свое. То есть они думали, что требуют свое… В общем, тут постоянно кто-то с кем-то отношения выясняет. Сами скоро увидите.

Варвара остановилась у зеленой стены. Алине не было видно, является ли эта стена частью лабиринта, либо существует сама по себе, как не был виден и человек, с которым девушка разговаривает. Хотя очевидно, что эта беседа шла на повышенных тонах.

— Вот и скандалили постоянно… Варвара с Женей утихали, только когда им деньги нужны становились. Марина, не скажу, что ее это радовало, но с другой стороны… — Егор вздохнул. — Мне порой казалось, что она получает от этого немалое удовольствие. Хозяйкой себя чувствует… А потом появился этот… Стасик…

Варвара отпрянула, покачнулась и некрасиво упала на дорожку.

Или не отпрянула, а ее толкнули?

Кто?

Алина подвинулась в сторону, почти прилипла к стеклу, силясь разглядеть, кто же скрывался в зеленых зарослях.

— Он дико всех злил! Ходил по дому весь такой… гениальный. Смотреть было тошно. Грозился, что меня уволит, упрекал, что я Маринку обкрадываю, а он наведет порядок.

— А ты обкрадывал?

— Зачем мне? Я имел неплохую долю в предприятии, более того, ко мне часть акций отошла, так что я был уверен в своем будущем. Да и сейчас уверен. Даже если фирма отойдет Стасику, я бедствовать не стану. У меня, как бы это выразиться, есть немалые запасы. Да и свое дело открыть смогу.

— А Стасик знает об этих намерениях?

— Вы ведь знакомы с ним, верно?

Алина обернулась. Егор закинул ногу за ногу, расслабился, словно нынешний разговор шел по его плану. А вот Варвара поднялась, подхватила юбки и бегом бросилась прочь. На такой скорости, как это возможно на шпильках по песчаным дорожкам. И выглядела она смешной.

А еще злой неимоверно.

Наверное, такими и были настоящие ведьмы. Злыми и красивыми.

— Знаком, — подтвердил Макс. — Алина — его бывшая жена… Так что, если кто и знает нашего Стасика как облупленного, то это она.

— Алина… — заинтересовался Егор, теперь ее разглядывали внимательно, разве что не ощупывали взглядом. И признаться, она с трудом сдерживалась, чтобы не спрятаться за штору. — Вот, значит, как…

— Как есть. Значит, Стасик грозился вас уволить?

— Был уверен, что сам со всем справится — и лучше, чем я… К счастью, Марина была достаточно адекватна, чтобы отдавать себе отчет, насколько эти заявления бредовы. Может, живописец из него и неплохой…

— Не уверены?

— Я далек от искусства, как по мне, он просто перерисовывал картины. Копиист средней руки, — сказано это было с немалым раздражением. И Алина обиделась.

За Стасика.

Она и раньше обижалась, когда кто-то, естественно, исключительно из зависти, принимался критиковать его работы. Это было как плевок в душу. В ее, Алинину, душу. И выходит, не изжила она это нелепое чувство.

— Это не просто копия, — возразила Алина и сама испугалась, что влезла в чужой разговор.

Ее ведь не спрашивали.

— Он творчески перерабатывал…

— Ага, малевал очередную заказчицу в образе Мадонны… Конечно, с точки зрения пиара и финансовой состоятельности, проект весьма удачный. Очень льстит самолюбию… клиенток. — Последнее слово Егор подчеркнул, отчего всем стало очевидно, что не в одной лести дело. — Только переработки там никакой, и все его регалии… Маринка подсуетилась. Подружки ее договорились с кем надо, вот тебе и заслуженный, уважаемый…

А ведь этот человек Стасика не просто недолюбливает, а тихо ненавидит. И пусть пытается как-то ненависть эту скрыть, но она лезет, что шило из старого мешка.

— Он и Маринку писал… Этой самой, которая одетая и голая, как же ее?.. — Егор наморщил лоб. — Мама… хама…

— Маха?

— Вот, точно! Маха! Ей втемяшилось себя запечатлеть. Захотела портрет как какая-нибудь герцогиня… Да, Марина была разумной женщиной, но все-таки женщиной. Иногда на нее находило. А когда уж находило, тогда остановить ее было нереально.

Значит, Маха… Случайный ли образ?

И смерть?

Макс знает? Вряд ли, он от искусства тоже далек, как и сама Алина. Она ведь была равнодушна к живописи, пока не познакомилась со Стасиком. А потом уж… Нет, это не было любовью, во всяком случае, к искусству, скорее уж вынужденным знакомством, ведь Алине надо было соответствовать мужу.

А как соответствовать, если Моне и Мане для нее один человек?

И понятия она не имеет, где именно и когда были написаны знаменитые «Подсолнухи»…

Пришлось читать.

И конечно, скорее всего та, давняя история, не имеет никакого отношения к нынешним событиям, но Алина все равно расскажет. Так будет правильно. А Егор продолжал:

— Она и терпела Стасика отчасти потому, что очень хотела получить эти картины… Молодость свою запечатлеть… — Это вновь же было сказано с презрением. И да, наверное, он прав в чем-то, молодость Марины давно осталась позади, а картины — маленькая ложь.

Но какое право он, мужчина, имеет осуждать женщину с ее стремлением оставаться красивой? Нет, Егор Алине совершенно не нравился.

— И все-таки, что случилось той ночью и вечером тоже…

Егор нахмурился, вспоминая.

— Марина позвала гостей…

Глава 4

…Нельзя сказать, что гости в доме никогда не появлялись. Отнюдь, и каждое их появление — редкое, естественно, — было особым событием. И к событию этому готовились загодя. Тем удивительней был внезапный каприз Марины. За завтраком она, задумчивая, расстроенная чем-то, вдруг очнулась, обвела домашних насмешливым взглядом и сказала:

— Готовьтесь, вечером будут гости.

— Какие гости? — Варвара встрепенулась, для нее каждый прием был и событием, и шансом встретить судьбу, которая где-то задерживалась, поставив Варвару в неловкое положение.

— Разные. — Марина поднялась.

— Я не готова!

— Твои проблемы.

— Мариночка. — Евгения тоже была недовольна, но в отличие от сестры недовольство свое научилась скрывать. — А ты уверена, что сейчас подходящее время? Ты выглядишь такой… уставшей.

— Уверена, — отмахнулась Марина.

— А все-таки — какой повод?

— Будет вам повод. — Она усмехнулась, и Гошке показалось, что эта усмешка состарила ее на годы. — Стас дописал картины, он хочет представить их публике.

— Ах, Ста-а-ас… — протянула Варвара, вперившись в Стаса взглядом, который тот выдержал совершенно спокойно, привык за год и ко взглядам, и ко словесным шпилькам. — Тогда конечно!

— И не только это. — Стас поднялся и предложил Марине руку. — Мы собираемся сделать небольшое объявление.

— О чем?

— Вечером узнаете.

И они удалились. Именно, что не ушли, а удалились, величественно, задравши головы… Ни дать ни взять — царственная пара.

— Вот же… — Варвара не выдержала первой, скомкав льняную салфетку, она швырнула ее на стол. — Тварь!

— Ты о ком?

— О Маринке! И Стасик не лучше! Нашел дуру… Нет, ты понимаешь, о чем они хотят объявить?

— А ты понимаешь? — вкрадчиво поинтересовалась Женечка. Она держалась куда как спокойней, но Егор заметил, что пухлые пальцы дорогой сестрицы подрагивают, верный признак, что она не просто нервничает, а пребывает на грани срыва.

Сдерживается.

— Чего тут понимать. — Варвара поднялась. — О помолвке объявят! И хорошо, если не о свадьбе.

И в столовой воцарилась напряженная тишина. Нет, конечно, Марина неоднократно заводила разговор о том, что собирается выйти замуж… Но не дура же она совсем, чтобы настолько ослепнуть!

Или получается, что дура?

— Гошка, а ты что скажешь?

— Она в своем праве.

Он понял, что вот-вот разразится скандал, и он, Егор, окажется в эпицентре этого скандала, что, мягко говоря, не радовало. Он поднялся.

— Да неужели?.. Ты понимаешь, что будет, если они действительно поженятся?

— Что?

— Она… Она… Она выживет нас из дому!

— Меньше пафоса, Варвара. Дом не принадлежит Марине, и если бы она могла вас выжить, давно бы уже это сделала.

— А ты был бы и рад!

Бессмысленный разговор. И не стоит отвечать, но Егор устал.

— Я не рад. Мне надоела ваша грызня, и ничего не изменится. Мировое соглашение подписано. Ваши деньги останутся за вами. Все!

Он ушел, понадеявшись, что к вечеру сестрицы остынут, если не смирятся, то хотя бы постесняются устраивать скандал на людях. А вернулся поздно. Егор и в прежние-то времена не особо вечеринки жаловал, а теперь и вовсе настроения не было. Но стоило появиться в доме — а дом сверкал сотнями огней и радовал глаз обилием живых цветов, — как Егора перехватила Марина.

— Спрятаться собираешься? — Она вцепилась в него словно клещ.

— Собираюсь.

— Зря, Егорушка, если постоянно прятаться, то… — Марина икнула, и Егор понял, что она успела изрядно набраться. Нет, Марина вовсе не выглядела пьяной, держаться она умела, но человек, хорошо ее изучивший, подметил бы некоторые мелочи, вроде легкой рассеянности и стеклянного взгляда. — Забыла, память подводит, старею…

— Ну что ты. — Тема старости была болезненной, и Егор счел за лучшее ее обойти. — Ты молода, прекрасна и такой останешься.

— Останусь, — легко согласилась она, но Егора не выпустила. — Идем ко всем! Сегодня у нас праздник!

Пришлось подчиниться.

Егор улыбался людям, смутно знакомым, кому-то кивал, кого-то о чем-то спрашивал, слушал пустой великосветский треп, который не значит ровным счетом ничего. Притом он пытался следить за Мариной, заодно и за сестрами приглядывать, которые выглядели очень мрачно. Стасик держался в тени, с видом оскорбленным, и, честно говоря, именно сейчас он бесил Егора, как никогда прежде.

Марина, убедившись, наконец, что сбегать Егор не собирается, выпустила его руку.

— Дорогие гости. — Она постучала стеклянной палочкой по бокалу, привлекая внимание. — Сегодня особый вечер, и я хочу представить человека, которому он посвящен… Стасик, ну же, дорогой…

Стасик поморщился.

Он терпеть не мог, когда его называли Стасиком, и домашние, прекрасно зная об этой его особенности, не упускали случая уколоть.

— Возможно, вам доводилось встречаться с ним. — Марина говорила громко. — И вы, надеюсь, слышали его имя… Имя талантливого живописца, который, вполне возможно, станет современным классиком…

Стасик вымученно улыбнулся, казалось, происходящее его раздражает, но Егор не мог понять причин. Ведь прежде ему нравилось быть в центре внимания. И вечера он любил, и держался подле Марины, наглядно демонстрируя, сколь близок он к хозяйке дома.

— И ныне он собирается представить на ваш суд свои новые полотна. — Марина взмахнула рукой, но жест получился неуклюжим. Она покачнулась, Егор успел подхватить ее под локоть, не позволил упасть.

— Спасибо, Гошенька… Пригласи всех в Бирюзовую гостиную, а у меня что-то голова кружится… Я тут посижу немного, хорошо? — Она посмотрела на Егора сверху вниз, и он удивился странной беспомощности в Маринином взгляде.

— Я сам. — Егора оттеснил Стасик. — А ты и вправду гостями займись, а то неудобно получится…

— А Марина…

— Я отведу ее наверх. Ей надо отдохнуть.

— Я не устала!

— Марусь, не капризничай! Ты ведь и вправду устала, день сегодня был тяжелым, а тут еще гости… Стоило подождать немного.

— Я не хочу ждать! — Она вырвалась из ласковых объятий Стасика, развернулась к гостям, которые внимательно следили за разыгрывающимся представлением. — Ну же, чего ждем? Все в сад… То есть в гостиную! Будем смотреть на картины…

— Егор, — шепотом попросил Стасик, — угомони ее… ты же видишь, она совершенно невменяема!

— Кто невменяем? — оскалилась Марина. К сожалению, слухом она обладала отменным. — Я вполне вменяема… А ты, Стасичек, забываешься! Но идем, дорогой. Не будем мучить гостей ожиданием.

— И что было дальше? — Макс слушал внимательно, Алина же наблюдала за ним, застывшим в ожидании подробностей, и за Егором. И чем больше наблюдала, тем сильней становилось чувство странной неприязни к этому человеку.

— Ничего. Все перешли в гостиную, там были картины… Марина произнесла короткую речь. Что-то там про искусство, которое нужно поддерживать… Я не очень-то слушал. — Егор дернул себя за узел галстука, точно желал этот галстук содрать. — Потом убрала покрывало с картин, все похлопали. Стасик еще одну речь прочел, мол, его муза была столь прекрасна, что вдохновила на переосмысление полотен… Этого, как там его?..

— Гойи? — подсказала Алина.

— Точно, его. Ну и что он, Стасик, был счастлив запечатлеть неземные прелести Марины на века… Как-то вот так. Все опять похлопали. Подали шампанское и все.

— Все? — Макс подался вперед. — Ты же говорил, что они поссорились?

— Это уже потом, ночью. А тогда да — все, хотя ерунда, конечно, но…

— Рассказывай, — велел Макс.

— Я от этой суматохи всей устал. Вообще день был сложным, и тут картины, гости… Сел тихонько на диванчик и, наверное, задремал. Я ж голодный приехал, а там одни канапе, а поверху шампанское, а я алкоголь вообще плохо переношу. Вот и повело. Помню, что очнулся от Маринкиного голоса, у нее голос громкий был, а еще и выпивши… Она кому-то рассказывала, что Стасик полностью повторяет работы старых мастеров. Это как его?.. Аутентично, вот. И что даже краски сам создает. Минералы закупает, растирает там чего-то, сушит, и что поэтому многие краски его ядовиты. Вот…

— То есть она знала, что ими можно отравиться? — уточнил Макс.

— Ну, выходит, что знала, и не только она… Но не стала бы Марина краски жрать!

Это Егор выкрикнул и тут же закрыл лицо руками.

— Извини. Я до сих пор… Мы часто ссорились, и порой я на нее злился неимоверно, но, как ни странно, она была близким мне человеком. С сестрами как-то не сложилось, друзей нет. А Марина… Она умела слушать. И потом, тем вечером она сказала, что едва не совершила страшную ошибку.

— Это она о чем?

— Не уверен, но думаю, что про Стасика… Он танцевал с Варварой.

— Когда?

— Да тогда же, после представления. Шампанское пили. Все пили, но, похоже, кое-кто вовсе меру потерял. И повело. Шампанское — коварный напиток… Полагаю, из-за того танца они и поссорились.

— Так, — попросил Макс. — Давай по порядку. Какого танца?

— Танго. — Егор потер глаза. — Я разве не говорил? Они танцевали танго…

— Вот дрянь. — Марина вновь оказалась рядом.

— Ты о ком?

— О сестрице твоей. Глянь, как она к Стасику липнет! Ни стыда ни совести…

— Просто танцуют хорошо. — Это было слабым утешением, но Егор слишком устал, чтобы кого-то утешать. Он забрал у Марины бокал. — Присядь.

— Боишься, что скандалить стану?

— Боюсь.

А танцевали они и правда красиво, так, будто созданы именно для этого танца. Уж на что Егор был равнодушен к подобного рода развлечениям, а и то залюбовался.

— Не бойся. Не стану. Я этой дряни даже благодарна. Все теперь понятно!

— Что понятно?

— Гошенька. — Марина провела ладонью по его волосам. — Посмотри хорошенько, они не могли бы так танцевать, если бы не переспали.

По мнению Егора, логика эта была сомнительна, но возражать Марине он не стал. Впрочем, она все прекрасно поняла и без слов.

— Поверь моему опыту. Они знают друг друга. Посмотри, как двигаются, не глядя на партнера, а это возможно, только если двое точно знают, что будут делать. Если танцевали уже не раз…

— Танцевать — не преступление.

— Ну да, если только не в чужой постели… Засранец! А я и вправду замуж собралась, он мне колечко подарил. Вот, смотри. — Она вытянула руку, демонстрируя скромный серебряный перстенек. — Сказал, что от его матери, но наверняка из ломбарда. Купил, чего попроще. Дуры мы, бабы, Егор…

Варвара картинно откинулась, и была поймана Стасиком, и оба замерли в позе, весьма выразительной, красивой, лживой.

Зрители хлопали.

Марина смотрела. Крутила кольцо. И выглядела уже не расстроенной — задумчивой.

— Гошенька, проводи меня… Будут спрашивать — скажи, что голова разболелась. И вправду что-то… — Она тронула виски и поморщилась. — Это все нервы и старость, время не обманешь.

— Тебе до старости еще…

— Нет, Гошенька, не надо. Не сейчас. Не хочу больше притворяться, молодящаяся старуха — что может быть смешней? Нет, хватит с меня. Идем.

— И ты ее проводил?

— Да, наверх. Марина сказала, что хочет остаться одна. Горничную и ту выставила. Хотя она никогда особо прислугу не жаловала. Считала, что та приставлена следить… Попросила меня принести воды. В ее мини-баре минералка закончилась. Я спустился на кухню. Взял бутылку. А когда поднялся, то увидел, что Марина спит.

— Уверен, что она спала?

— Ну, да…

— Именно спала? — уточнил Макс. — А не была без сознания? Или уже мертва?

— Что? — Егор нахмурился. — Я, конечно, пульс не проверял, но… она храпела. А я не слышал, чтобы люди, потеряв сознание, храпели.

Это было произнесено с явною издевкой, которую Макс, однако, пропустил мимо ушей.

— И что ты сделал?

— То, что давно собирался. Пошел к себе и лег спать. Уснул, кстати, моментально, и сколько времени проспал, не знаю. Разбудил меня скандал.

— Идиотка! — Голос Стасика доносился из коридора.

Егор повернулся на бок, надеясь, что скандал этот сойдет на нет или хотя бы перенесется куда-нибудь подальше.

— Вечно тебе мерещится на пустом месте!

— Сам дурак! — Марина тоже кричала, впрочем, она всегда говорила громко, а на крик порой переходила, сама того не замечая. — Я знаю! Ты спал с ней! Признайся!

— Да иди ты…

— Стой! Только попробуй!

Раздался грохот. Звон стекла. И Егор вынужден был подняться, потому как одно дело — скандал, а другое — убийство в пылу ссоры. А в то, что Марина способна была размозжить неудачливому кавалеру голову какой-нибудь вазой, он верил.

— Я тебя ненавижу!

Марина стояла, вцепившись обеими руками в парапет.

— Слышишь?! — кричала она в темноту. — Я тебя ненавижу! Убирайся!

— Уберусь! — отозвалась темнота Стасиковым голосом.

— И кольцо свое забирай!

Стянув с пальца серебряный перстенек, Марина швырнула его вниз.

— Ублюдок! Какой же ублюдок!

— Старая жирная корова! — Стасик определенно был пьян, если решился сказать подобное.

— Кто корова, я? — взвилась Марина и бросилась бы вниз, если бы Егор не удержал. — Он меня коровой назвал!

— Старой. И тупой! Если бы ты знала, как достала меня! Своей тупизной, своими капризами бесконечными! Да господи, я рад, что не женился на тебе! Тебя ж ни один нормальный мужик не выдержит! Мало того, да меня тошнило, когда я в постель с тобой ложился!

Стасика несло.

И Марина застыла, окаменела. Егор же понятия не имел, что ему делать, потому просто стоял, держал женщину, жалея, что вообще вернулся домой в этот вечер.

— Ты посмотри на себя! Думаешь, твои салоны тебе молодость вернут? Ботокс? Подтяжки? Да ты смешна! Старуха, которая пытается казаться восемнадцатилетней!

— Ненавижу! — всхлипнула Марина, оживая. — Я его ненавижу!

Стасик орал еще что-то.

— Уйдем, пожалуйста… Я… Мне плохо…

Она покачнулась, повисла на плече Егора.

— Все хорошо, Марина. Завтра он уедет и все. Ты забудешь его. И все, что он тут наболтал. И вообще, ну его к лешему!

— К лешему, — тихо повторила она и, уткнувшись в плечо, разрыдалась. — К лешему! Всех к лешему! Ты правильно сказал, завтра же пусть убираются…

Она лепетала что-то еще, и Гошка молча гладил Марину по всклоченным волосам, по плечам, не зная, как еще утешить. Он вообще не был силен в утешениях.

— Я проводил ее до комнаты. Заставил лечь, налил воды, она выпила. Попросила чего-нибудь покрепче, но я отказался. Алкоголь — не лучший способ успокоить нервы. Я так и сказал. И еще про то, что утром все будет по-другому.

— И она?

— Легла. Она была такой тихой и задремала быстро. Я посидел немного рядом, потом ушел наверное, не стоило оставлять ее одну. Но я как-то не подумал, что может произойти еще что-то, хотел поговорить со Стасиком, чтобы тот убрался с утра, чтобы не пытался даже близко подойти к Марине. Честно говоря, испытывал огромное желание выставить его прямо тогда.

Егор ущипнул себя за подбородок.

— Зря не выставил. Побоялся, что Стасик скандал затеет, разбудит Марину. Ей ни к чему новые волнения. А с утра собирался предупредить охрану. Дал бы полчаса на сборы… Ну я и пошел к нему сказать. В доме Стасика не было. Там. — Егор махнул куда-то в сторону окна. — Там его мастерская… Раньше просто домик летний был, но, когда появился Стасик, Марина отдала этот домик под мастерскую. Ему, видите ли, уединение требовалось. Для вдохновения…

Прогулка взбодрила. И Егор подумал, что, если разобраться, все складывается отнюдь не худшим образом. Стасик исчезнет, Марина отдохнет, глядишь, и образумится. А там…

Далеко он не загадывал.

В окнах домика горел свет. И сам этот дом, скрытый в центре живого лабиринта, выглядел несколько заброшенным. Этакий приют одинокого творца.

Творец сидел на ступеньках и пил виски из горлышка.

— А, Гошка, привет! Как истеричка?

— Уснула.

— Ну и слава богу, — вполне миролюбиво отозвался Стасик. Он протянул бутылку. — На вот, выпей.

— Спасибо, воздержусь.

— Ах да, у тебя же язва… Язва мозгов, а то и разжижение. — Стасик захихикал, он был пьян почти до невменяемости. — Знаешь, что самое классное? Я наконец могу сказать то, что думаю… А думаю я, что вы — компания зажравшихся сволочей.

— Уходи.

Егор отобрал бутылку и зашвырнул ее в кусты.

— Куда?

— Понятия не имею. Меня это не касается. Куда угодно. Но завтра тебя здесь быть не должно.

— Да неужели? — Стасик попытался встать, но покачнулся и плюхнулся на порог. — И чего это ты вдруг раскомандовался?

— Марина больше не желает тебя видеть.

— Тю… ерунда какая! Сегодня не желает, а завтра пожелает… Мы же с нею лю-бов-ни-ки. — Это слово Стасик произнес по слогам. — Или завидуешь? Слушай, а может, ты в нее влюблен? А что, классический сюжет — прекрасная мачеха, юный пасынок… Правда, ты, дружок, уже ни черта не юный, а она — далеко не прекрасная. Но, признай, был у вас роман?

Егор ничего не сказал.

— Был, — с преогромным удовлетворением в голосе произнес Стас. — Конечно, был! Поэтому ты так и трясешься над ней. Первая любовь…

Желание врезать стало почти нестерпимым.

— А она тобой попользовалась и выкинула. Забыла. Променяла на меня! — Он стукнул себя кулаком по груди. — Обидно, да? Ты на нее работаешь, деньги зарабатываешь, бегаешь, как собачонка, по мелким поручениям, сопли вот вытираешь. Утешаешь. А что взамен? Ничего.

— Отоспись. Собери вещи. И уезжай.

— Брось, Гошенька. Мы же оба знаем, что никуда я не уеду. — Стасик отмахнулся. — Милые бранятся — только тешатся. Слышал такую пословицу? Народная, мать ее, мудрость. Завтра она передумает…

— Если не уберешься сам — охрана тебя выставит.

Егор развернулся. Больше говорить было не о чем, да и какие разговоры могут быть с человеком, слишком уверенным, что будущее в его руках.

— Охрана? — Стасик все же поднялся. Догнал и вцепился в плечи. — А самому слабо, а Гошенька? Взять и вышвырнуть меня? Тебе же этого хочется! Ты же…

Тогда-то Егор и ударил его.

Он никогда не дрался, чтобы вживую. Нет, в спортзал ходил, поддерживал форму. И боксом занимался, но исключительно для себя, на спаррингах и то чувствовал себя несколько неловко. А тут взял и ударил, не сдерживаясь, напротив, вымещая накопившееся раздражение.

И Стас захрипел, согнулся.

— Ты…

А потом его вывернуло на дорожку.

Дальше Егор не стал смотреть. Он быстрым шагом дошел до дома, отмахнулся от сестриц, карауливших его, поднялся к себе. Дверь запер на ключ.

Лег.

Он уснул уже на рассвете. А проснулся ближе к полудню.

— Мне сказали, что меня приходили будить, но не дозвались. — Егор теперь выглядел несколько смущенным. — Я спустился к обеду. К этому времени охрана уже выставила Стасика. Женька говорила, он скандалил. Требовал, чтобы его пустили к Марине, но…

— А сама Марина?

— В том и дело, что в комнате ее не было, все решили, что она уехала. С ней иногда случалось такое, брала машину и уезжала. Просто каталась, говорила, что голову проветривает. Вот и решили… Но к обеду она не объявилась тоже. Я позвонил, трубку Марина не брала. А потом уже, когда сам собрался выехать, то увидел, что машина ее в гараже стоит.

— Раньше этого не заметили?

Егор пожал плечами:

— Нет. Варвара не собиралась никуда ехать. Женька вообще редко до гаража снисходит. Предпочитает, чтобы машину к дому подавали. Вот тогда я и начал волноваться. Если машина на месте, то где тогда Марина?

— Логично, — согласился Макс.

И Алина мысленно присоединилась, что да, логично.

— Я вернулся в дом. Поднялся к ней. Дверь была открыта, но все знали, что Марина со Стасом поссорилась. А в таких случаях у нее всегда настроение было поганым. Никто не хотел под это настроение попасть, вот и не беспокоили. Так мне потом объяснили.

— А ты решил побеспокоить?

— В комнате ее не оказалось. Постель была разобрана, платье на полу лежало, но халат исчез. Мобильный ее на столике нашелся. Я тогда еще удивился, потому что она с телефоном даже в ванной не расставалась.

— И что ты сделал?

— Позвал Женьку, горничную тоже. Спрашивал. Выяснилось, что Марину с самого утра никто не видел. Тогда велел искать. Вот и… нашел.

— Где?

— Я же говорил! — с раздражением воскликнул Егор. — В гостиной нашел! Перед этими треклятыми картинами! Она заперлась! Точнее, подперла ручки двери стулом. Их пытались открыть…

— И как получилось, что в гостиную все утро никто не заходил?

Этот разговор все больше напоминал Алине словесную дуэль. Зачем вот так? Неужели Макс думает, что Егор виноват? А если виноват, то… То почему за дело это взялся? Сыщика нанял?

— Обыкновенно! — Егор вскочил и прошелся по комнате. — Дом огромный. А прислуги в нем не так и много. Убирают по плану, вчера, после того как гости ушли, убрались. Вот и не заглядывали, ни к чему, а может, и хотели заглянуть, и пробовали, но, говорю же, дверь стулом подперта была! Я сам через окно забирался, ломать не хотелось… Да и двери тут крепкие, просто так не сломаешь.

— Хорошо, ты забрался. — Макс поднял руки, успокаивая приятеля, — а знакомы эти двое были явно давно и разговаривали именно как старые приятели. — И что ты увидел? Только подробно. Давай, закрывай глаза и вспоминай в мелочах. Даже если ерундой покажется, все равно…

Егор кивнул.

Он встал возле окна, уперся в подоконник. Глаза послушно закрыл.

Сделал глубокий вдох. И заговорил отнюдь не сразу.

День выдался солнечным, и солнце проникало сквозь тонкие занавеси. Гостиная выглядела не бирюзовой — белой, но это оптический обман, Егор знал точно. Он бывал здесь не раз. И прекрасно помнил, какой должна быть комната. Бледно-голубые обои в тонкую полоску. Белая мебель, обтянутая васильковой тканью. Правда, привычный порядок оказался нарушен, что тоже было странно. Эта комната никогда не относилась к числу тех, куда допускались гости, но вот…

Сдвинули к стене низенький диванчик. И стулья выстроили в ряд. Белым пятном выделялся камин, зев которого был стыдливо прикрыт ширмой. И в глаза сразу бросались две подставки с картинами.

Да, именно на эти картины Егор и обратил внимание.

Они приковывали взгляд, хотя ничего-то особенного в них не было.

Альков. Кровать. И женщина, лежащая на кровати. Она не то чтобы красивая, завораживает отнюдь не красота, а яркая внешность. Белая кожа. Темные волосы. Глаза почти черные… Марина была блондинкой, но в чертах женщины проглядывалось несомненное сходство.

На первой картине она была одета в тонкую сорочку, на второй — обнажена, но нагота эта не выглядела неприличной. И все-таки Егор отвел глаза.

Тогда-то и заметил Марину.

Это было странно, не то, что он заметил, а то, что не увидел ее сразу. Как можно было не заметить? Она, лежала на полу, скрутившись калачиком, подтянув ноги к животу и обняв живот руками. А еще Егор ощутил резкий кисловатый запах, смутно знакомый.

Так пахнет рвота.

И еще кровь.

— «Скорую»! — закричал Егор, где-то осознавая, что вызывать врача уже поздно. — «Скорую»…

Марина была мертва.

Он все равно попытался ее поднять, удивляясь тому, до чего тяжела она сделалась. Перетащил на кушетку, а потом убрал стул, открыл двери.

— «Скорую» вызывайте, — сказал он Варваре, которая тянула шею, пытаясь разглядеть, что же происходит в комнате. — И полицию.

Егор сунул пальцы под галстук, потянул, точно желая избавиться от петли.

— Потом сказали, что она давно была мертва… Отравление мышьяком… А мышьяк в красках содержался… И самоубийство, скорее всего. Кто в здравом уме станет есть мышьяк? А когда про ссору узнали и про то, что она нервная была… В их логике все просто. Марина поругалась с любовником и решила, что жизнь окончена. Рядовой случай. Так мне объяснили.

— Но ты не поверил?

— Марина любила себя. Я не могу представить, как она решилась бы на такое…

Руки он убрал и галстук поправил.

— Откуда в доме взялись краски? Она была пьяна. И расстроена. И спала. А потом вдруг проснулась и решила умереть? И, вместо того чтобы взять снотворное, что и проще, и не так болезненно, Марина пошла искать какие-то там краски? Ей нужно было выйти из дому. Пройти к мастерской, а там Стасик… И быть может, они вновь бы поругались. Хотя Стасик утверждает, что больше ее не видел. Не верю… И вот она пришла к нему, незаметно проникла в дом. Он говорит, что спал. И крепко. А дверь не запер. Так что, теоретически могло быть и такое. Но все равно не верю!

Егор упрямо мотнул головой.

— И главное, среди всего развала, который там царит, Марина выбрала нужные краски. Там же далеко не все ядовиты! А она нашла, потом вернулась домой… Да если бы самоубийство было под влиянием момента, она бы десять раз одуматься успела! Но нет, она вернулась. Вошла в комнату. Заперла дверь за собой. И съела краски… И вот как она их ела?

— Не знаю, — сказал Макс. — Обыкновенно?

— Я никогда краски не пробовал, но… это неудобно, по меньшей мере. Вряд ли вкусно. Хотя, конечно, если она все-таки сама отравилась, то я допускаю мысль, что вкус значения не имел. У нее лицо было чистым, почти чистым, ее вырвало, но… То есть краски стойкие, а на губах ничего не осталось… Как такое получилось? Я спрашивал. Мне объяснили, что смерть наступила бы не мгновенно, что она успела бы и зубы почистить… Бред! Зачем закрываться в комнате, а потом уходить чистить зубы? Он ее отравил!

— Ты про Стасика?

— Больше некому. Он теперь наследник. И да, мы будем судиться, только это дело долгое, и не факт, что мы суд выиграем. — Егор поморщился, видно, воспоминание о судах за наследство к числу приятных не относилось.

— Было бы проще, если бы он оказался убийцей?

— Намного, — спокойно ответил Егор. И на Алину посмотрел с вызовом, точно опасался, что она станет спорить и ринется оправдывать бывшего мужа.

Не станет.

Стасик всегда хотел денег. И не просто денег, а денег больших, желательно, чтобы достались они без труда. Наследством. И говорил, что ради такого наследства наизнанку вывернется.

Выходит, что и выворачивался, не раз и не два, и это наверняка ранило его самолюбие… А потом Стасик сорвался. Наверняка пожалел о ссоре, и о словах, вырвавшихся в запале. Вот только вернуть их назад было невозможно, да и Марина наверняка не забыла бы об оскорблениях.

И Стасик осознал, что все зря.

Что эти годы, которые он ломал себя ради будущего состояния, потеряны напрасно. И что хорошо, если Марина окажется достаточно благородной, чтобы не пакостить, но ведь она могла бы сломать Стасикову карьеру. Ей достаточно было шепнуть паре подруг, и те бы все уверяли, что портреты, создаваемые бывшим любовником Марины, вовсе не так уж и хороши… Нет, этого Стасик не мог допустить. Тогда получается…

— А если все-таки это самоубийство? — поинтересовался Макс.

— Что ж, если ты найдешь убедительные, — Егор тоном подчеркнул слово, — доказательства того, что Марина совершила самоубийство, я смирюсь.

— Или не самоубийство, а, скажем, убийство… Но убил не тот, на кого ты думаешь. Такое частенько случается. Ты действительно хочешь знать правду?

Хороший вопрос.

Если не Стасик, то кто? Варвара? Или вторая сестра, которую Алина пока не видела? Или… сам Егор? У него, если подумать, много накопилось обид. Но достаточно ли, чтобы убить?

Алина не знала.

— Да, — чуть промедлив, ответил Егор. — Я хочу знать правду. Какой бы неприятной она ни была…

Глава 5

Он ушел, и Алина вздохнула с немалым облегчением. Почему-то этот человек, который не сделал лично ей ничего дурного, вызывал глубокое отторжение.

— Что скажешь? — поинтересовался Макс, закидывая ноги на круглый столик. К счастью, хотя бы ботинки снял.

— Прекрати, — попросила Алина. — Ты ведешь себя, как… Как не знаю кто!

— Как человек наглый, невоспитанный и недалекий. — Макс похлопал по диванчику. — Садись, Алинка-малинка. И успокойся. Егор знает, кто я, а остальные… Пусть видят во мне хамоватого дебила. Таких никто не принимает всерьез. Они здесь все на нервах, и это хорошо. Чем сильнее человек нервничает, тем хуже контролирует себя.

— И поэтому ты будешь их раздражать?

— Мы, дорогая. Мы с тобой будем их раздражать и провоцировать. Так что ты о Гошке думаешь?

— Он кажется мне взволнованным. — Алина присела на край дивана. — И обеспокоенным.

— Ну, если б у меня из-под носа собирались увести пару-тройку миллионов, я бы тоже выглядел взволнованным. Не обольщайся, Линка. Он, может, и относился к мачехе по-человечески, но сейчас ему важно, чтобы твоего бывшего лишили права на наследство. Он просто не верит, что грохнуть Марину мог кто-то другой…

— Кто?

— Яд всегда считался исконно женским оружием. Мужику проще шею свернуть. Придушить. Организовать несчастный случай с машиной. Гошка вот великолепно в машинах разбирается. Но возиться с красками… Зачем?

На этот вопрос у Алины ответа не было.

У нее вообще не было ответов, и поэтому она молчала. И Макс молчал, а молчание становилось все более и более неудобным.

— Знаешь… — Когда молчание стало невыносимым — на Алину давила тишина, — она заговорила: — А ведь получается, что история повторилась.

— Какая?

— Почему она выбрала именно эти картины? «Маха одетая» и «Маха обнаженная»? — Алина прикусила губу. Она не считала себя великим специалистом ни в искусстве, ни в истории. И не получится ли так, что сейчас она своими замечаниями направит Макса по ложному следу? Но если начала говорить, то стоит договаривать.

— Оригиналы созданы Франсиско Гойей, конец восемнадцатого — начало девятнадцатого века. Испания. Испания всегда отличалась особой религиозностью, и даже в девятнадцатом веке за изображение обнаженной женщины художника могли отправить на костер. Тем более что у Гойи уже случались столкновения с инквизицией…

— Я думал, что инквизиция только в Средние века была.

— Нет. Он написал две картины, но о второй узнали далеко не сразу. Сначала полотна хранились в доме герцогини Альбы. Одна пряталась под второй. Хитрый механизм, тайна, доступная лишь узкому кругу доверенных лиц. После смерти Каэтаны картины достались Мануэлю Годою, а уже после того, как Гойя вынужден был бежать из Испании, попали в руки инквизиции. Был суд, не важно… Не это важно. Извини, я сбиваюсь.

— Ничего.

Макс не торопил и не спешил обзывать ее скудоумной, не способной на внятный рассказ.

— Дело в герцогине, она, если верить современникам, была особенной женщиной. Говорят, что когда она шла по улице, то мужчины выглядывали из окон, чтобы полюбоваться ею, и даже дети бросали свои игры. А еще Альба была родовита и богата. Ее выдали замуж в двенадцать лет, за человека намного старше, но не менее родовитого и состоятельного. Брак их… Не думаю, что она была счастлива в браке. Да и он… Часто браки заключали ради выгоды или чтобы не выглядеть странно… Инквизиция не любила странных людей.

Макс подпер подбородок кулаком.

И прищурился.

— Своих детей у герцогини Альбы не было. Зато имелся дворец в Мадриде. И немалое состояние, которое семья с удовольствием тратила, в том числе и на Гойю. Ему покровительствовали и герцог, и герцогиня. Устроили в доме студию, заказывали картины… Они стали любовниками.

— Кто с кем? — уточнил Макс. — Извини, это я так…

— Гойя и Каэтана, и есть свидетельства, что муж знал об этом романе, но не возражал.

— Высокие отношения.

— Возможно. — Алина вздохнула. — А может, ему просто не интересны были женщины. Он ведь тоже оказывал покровительство. Особенно выделял юных скульпторов и художников, тоже юных, а подобные наклонности, стань о них известно, инквизиция не одобрила бы. Но это так… домыслы. Главное, что роман Каэтаны и Гойи длился многие годы, хотя он был женат, и в отличие от брака герцогини его брак не был формальностью. Жена Гойи родила ему восемнадцать детей.

— Сколько?!

— Восемнадцать, — повторила Алина, — правда, выжили не все…

Макс лишь головой покачал. Похоже, его радовало, что живет он в иную эпоху.

— Каэтана ревновала, и он ее тоже, вокруг герцогини всегда было множество поклонников. Из-за поклонников, из-за его жены и детей они часто ссорились. Но потом мирились. А после смерти мужа Каэтана и вовсе покинула Мадрид, уехала в дальнее поместье, горевать.

— И не одна?

— Не одна. Гойя уехал с ней. Именно там, по слухам, Гойя и написал обе картины. Первую — «Маха одетая» — он представил публике, чем вызвал скандал. Женщина с картины не имела прямого сходства с герцогиней, но вместе с тем все признавали, что было в ее чертах что-то, донельзя напоминающее Каэтану. Если бы стало известно о второй картине, репутация герцогини, и без того несколько пошатнувшаяся, погибла бы… Но оба хранили тайну.

Алина вздохнула.

Грустная история, пусть и случившаяся давно, однако прошедшее время никак не делало ее менее печальной.

— Но в конце концов взаимная ревность привела к тому, что любви не осталось. Гойя покинул поместье, а герцогиня вернулась в Мадрид. Она давала прием за приемом, окружила себя поклонниками. Он завел роман с известной танцовщицей. Все закончилось, когда Каэтана погибла. Это странная смерть… Она устроила бал в честь помолвки племянницы. И Гойя был приглашен, хотя к тому времени они давно уже были чужими людьми. Или считались чужими. Пригласила Каэтана и его новую возлюбленную… Дальше версии разнятся.

— Версии всегда разнятся, — философски заметил Макс.

— По одной, Каэтана вызвала соперницу на поединок…

— Дуэль?

— Почти. — Алина улыбнулась. — Танцевальная. Каэтана славилась своим умением танцевать, и не сомневалась, наверное, в победе, но сказался возраст. И она первой выбыла из круга. Это поражение, наверное, больно ударило по самолюбию.

Алина и раньше думала, пыталась понять, каково это было герцогине. Она, овеянная славой, известная на весь Мадрид своею красотой, богатая и родовитая, вдруг проиграла какой-то девчонке, из достоинств у которой — лишь молодость.

— Другие утверждают, что Каэтана предстала перед гостями в зените своей красоты. Она была столь великолепна, что невеста, в честь которой и устроили бал, терялась, и что это было сделано для одного-единственного человека. Вот только тот и не взглянул на свою бывшую любовницу… Дальше просто. Герцогине вдруг вздумалось похвастать собранием картин перед гостями, потом она отвела их в мастерскую, показывать, где рождаются шедевры. И уже там говорила о том, что многие краски ядовиты, и работа художника опасна… А наутро ее нашли.

— Мертвой? — предположил Макс.

— Именно. Мертвой. Предположительно, она отравилась красками…

— До чего знакомо.

— Конечно, ее наследники сделали все, чтобы замять дело… Самоубийство — смертный грех. И не просто смертный грех, а такой, который бросил бы тень на весь род. Они не могли допустить подобного позора. К слову, до сих пор многие исследователи отрицают саму вероятность того, что Каэтана, герцогиня Альбы, могла покончить с жизнью. Как и то, что это именно ее Гойя изобразил в образе «Махи»…

Алина выдохнула:

— Вот и все… Прадва еще была версия, что Каэтану убили, что герцогиня совсем потеряла голову от любви и позволила себе забеременеть от любовника. Нет, о романе их знали все, но одно дело — знание, и совсем другое, когда появляются такие вот материальные свидетельства романа.

— И наследник.

— Что?

— Ты сказала, что у этой герцогини детей не было. Значит, если бы появился ребенок, он мог бы стать наследником состояния? А состояние, как понимаю, было не маленьким?

Алина задумалась, с этой точки зрения она историю не рассматривала.

— Не знаю… Она ведь не состояла в браке. И значит, ребенка признали бы незаконнорожденным. Правда, если бы она вступила в брак, в законный брак, даже если не со своим любовником, то, да, тогда ребенок мог бы стать наследником.

— Интересно, конечно. — Макс встал. — И вдвойне интересней, кто мог знать эту красивую историю про герцогиню?

— Стасик точно знал, — вынуждена была признаться Алина. — А остальные… Это ведь не тайна. Любой, кому интересно, может прочитать.

— Любой… Плохо. Работу это нам не облегчает.

Часть 1

О ЛЮБВИ И НЕ ТОЛЬКО

Человек в полумаске с немалым трудом дождался, пока Альваро дочитает письмо. Поздний гость явился самолично, хотя ясно было, что места нынешние ему непривычны. Неуютны.

Он нервозно озирался, то и дело хватался за шпагу. Следовало признать, что гость одет был просто, пусть и костюм его был сшит из хорошей ткани. А плащ и вовсе привлекал непотребные взгляды золотым шитьем. И это заставляло гостя тянуть шею, расправлять плечи. Несомненно, он мнил себя неплохим бойцом. И вовсе не страшился отребья, которое стекалось в забегаловку мамаши Кло со всего Мадрида.

Альваро сказал бы, что зря не страшился.

Пускай парень и знал, с какой стороны за клинок браться, но он привык к дракам честным, к противникам благородным, а отнюдь не к свалке, где его сметут толпой. Пнут под ноги, а после навалятся, задавят, ткнут в бок острым прутом…

— И чего вы хотите? — Капитан Альваро покачал головой, и Мимси, старшой над нищими, нахмурился. Он уже полагал гостя собственною добычей, которою бы поделился честно, и потому не понимал такого вот вмешательства.

Альваро положил ладонь на рукоять шпаги.

Кем бы ни был парнишка, но явился без дурных намерений, и явился к Альваро, а потому мог считаться его гостем.

— Мне нужна ваша помощь. — Паренек все же присел на лавку, подстелив на нее свой франтоватый плащик. И не боится же испачкать!

Письмецо он взял аккуратно, сложил и спрятал в кошель.

— Я заплачу.

Прозвучало сие совершенно беспомощно, но Мимси подался вперед. Вот только не хватало, чтобы платить бестолочь эта взялась прямо тут. Покажет золотишко, и тогда уже его не спасут ни Альваро, ни сам Господь.

Мысленно Альваро перекрестился, что было привычно, и прощения попросил за то, что упоминал имя Господа всуе.

— Идем.

— К-куда?

Паренек вскочил и вновь за шпагу схватился. Вот же… и почему он не поступил, как полагается сие всем приличным людям? Прислал бы слугу, тот бы нанял мальчонку из местных, сунул бы ему записку, чтоб явился Альваро… И куда сказали бы, туда и явился. В нынешние миролюбивые времена ветеранам выбирать не приходится. Какую бы работенку Альваро ни сватали, за любую ухватится.

Жрать-то охота.

И куртейку выкупить, и за комнатенку, которая еще та дыра, заплатить надо, пока хозяйка на улицу не вышвырнула. Ныне-то, конечно, на улицах теплынь, да так не всегда будет. Не успеешь оглянуться, как осень явится в Мадрид, а там уже и до зимы рукой подать.

Паренек шел рядом.

Глядел прямо перед собою, вид держал, что хорошо, значит, не слабак.

— Куда мы идем?

— В одно тихое место.

Время было поздним, и хозяйка не спала. Она вылетела из халупы, раззявив рот, потрясая палкою, но, увидев гостя, смолкла и понятливо исчезла.

— Кто это?

— Никто. — Альваро поднимался первым. К сожалению, свечей в нынешнем своем положении он не мог себе позволить, да и не нуждался в них. Знал каждую ступеньку, и первую, обманчиво низкую, и третью, с коварною выемкой, за которую норовил зацепиться каблук, и седьмую, щербатую… Он шел медленно ради гостя, который впотьмах спотыкался.

Ругался вполголоса. Но возмущаться не спешил. Тоже хорошо… Раз сам явился, значится, взаправду припекло.

Комнатушка Альваро, расположенная под самою крышей, была пуста. Из окна тянуло вечернею прохладой и обычною вонью распарившегося за день города.

— Садитесь куда-нибудь… — почти гостеприимно предложил Альваро, пусть и сам не представлял, куда здесь можно присесть. — И рассказывайте толком.

— Моя тетя… Ее убили. Я думаю, что ее убили. — Паренек встал напротив окна и руки на груди скрестил. — И я хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал!

Здесь голос его сорвался.

— Зачем?

— Что?

— Зачем мне его искать?

— Я… я заплачу! Вот! — Паренек поспешно отцепил массивный кошель и протянул Альваро. — Если здесь недостаточно, то…

Судя по весу, даже если кошель был набит медью, денег в нем хватило бы, чтобы рассчитаться с нынешними долгами.

— Я не о том. — Альваро кошель взял.

Надо искать? Найдет…

— Что вы будете делать, когда я его найду?

— То есть?

— Ну, скажем, вздумаете вы в суд на убийцу подать… Скандал случится. Ваша тетка, уж извините, была особою видной. — Альваро щелкнул языком. — Доводилось мне ее встречать — красавица… Ну да не о том, сейчас-то все твердят, что она от легочной хвори преставилась, а вы тут с убийством…

Паренек молчал.

Стало быть, не думал о том, что дальше будет. Обыкновенное дело. Всем подавай правды, а уж после выходит, что люди сами не знают, чего с этою правдой делать.

— Да и суду доказательства нужны. Убедительные. А ну как их не будет?

— Я не буду никого под суд отдавать, — скрепя сердце признал парень. — Я просто знать хочу… А потом…

А потом решит сам восстановить справедливость. И хорошо, если ума хватит нанять для сего дела правильных людей, а то ведь станется и самому, собственною рукой.

— И да, вы правы, мои родные сделали многое для того, чтобы замять дело. Они убеждены, что тетя покончила с собой. Но вы же читали письмо! Она не собиралась умирать! Это было вовсе не в ее характере!

Альваро хмыкнул, о женском характере с его причудами он имел собственное мнение, и если бы кто спросил его, сказал бы, что оный характер отличается изрядною непоследовательностью. И никто, ни Господь, ни враг человеческий, не способен угадать, что за блажь взбредет в голову женщине в следующее мгновение, что уж о самих людях говорить?..

Но раз уж клиент уверен, то не дело его разочаровывать.

Не сразу.

Парень же, воодушевленный молчанием, продолжил:

— Она скорее бы сделала все, чтобы уничтожить его, и у нее получилось бы… О да, вы не представляете, на что была способна моя тетушка, когда кто-то вызывал ее гнев! Я уверен, что тетю убили. Я даже знаю кто.

— Кто?

— Он.

Альваро молча приподнял бровь. Вряд ли это было видно в полумраке комнаты, но парень понял и без слов.

— Франсиско. Франсиско Гойя, ее любовник… То есть раньше он был ее любовником, но потом они поссорились, и вообще, это долгая история… И я знаю далеко не все, хотя…

Он снял шляпу и провел рукой по волосам.

— Вы, наверное, должны знать, если…

— Погодите, — прервал Альваро. — Коль вы сами знаете, кто убил вашу тетушку, то зачем я нужен?

Парень вздохнул.

— В том и дело, что я не уверен… До конца не уверен. То есть я предполагаю и даже надеюсь, что это сделал он. Мне было бы легче обвинить чужого человека, чем кого-то из близких, но я не исключаю возможности, что дело обстоит вовсе не так, как то мне представляется.

Многословно и путано.

Но Альваро не прерывал парня, его задача — слушать, пытаясь из потока слов вычленить хоть что-то полезное.

— В последнее время тетушка вела себя не очень благоразумно. И это многих беспокоило, к тому же наследство… Это большие деньги. А здоровьем она отличалась отменным и прожила бы еще многие годы. Тут же удобный случай… Но вы правы, стоит рассказать по порядку. Пожалуй, начну с того, что зовут меня Диего. И в тетушкин дом я попал, когда мне было пять лет…

…Диего тогда только и думал о том, как бы не опозорить матушку и благородного своего отца, который ради этакого случая, мало того что был трезв, так еще и выглядел прилично. Так выразилась матушка, и отнюдь не с одобрением.

Диего мало что понимал, но чувствовал важность предстоящего визита, а потому старался быть тихим, и на всякий случай держался за нянькину юбку.

Няньку оставили в экипаже, и отец подхватил Диего на руки, дыхнул в лицо перегаром.

— Экий ты большой стал, — произнес он ворчливо.

Матушка же захлопотала, расправляя старый кружевной воротник, который надевала по особым случаям. Кружево давно уж утратило свою белизну, а в прорехи проглядывали спицы, на которые оно крепилось, но все же воротник все еще гляделся роскошно.

Особенно издали.

— Диего, будь вежливым с тетушкой… — шептала мать, поглядывая на отца косо. — Улыбайся. Кланяйся. Твоя тетушка — очень важная дама…

В доме, куда их пустили далеко не сразу, Диего позабыл обо всем. Никогда прежде не доводилось ему оказываться в месте столь роскошном. Он крутил головой, стараясь разглядеть и запомнить все: узорчатые покровы на стенах, золоченые рамы, картины в этих рамах.

— А твоя родственница неплохо устроилась. — Отца дворец тоже впечатлил. А еще он устал нести Диего и поставил его на пол.

Как-то получилось, что Диего отстал. Он совсем не хотел, просто залюбовался на рыцарские доспехи. Диего даже осмелился потрогать их, хотя было страшно: вдруг да рыцарь в шлеме, украшенном перьями, оживет.

Не ожил.

Зато, когда Диего отступил, то понял, что остался один.

Отец ушел.

И матушка… Она точно станет гневаться и потом, уже дома, велит Диего выпороть, а то и самолично оттаскает за уши. Уши моментально вспыхнули, предчувствуя неотвратимость наказания.

Додумать он не успел, потому как одна из многочисленных дверей распахнулась, и в залу вошла женщина столь красивая, что Диего замер.

О да, он был слишком мал, чтобы интересоваться женщинами, и многие из рассуждений отца — а тот, выпивая, делался весьма охоч до рассуждений и всяческих бесед — были ему непонятны. Но эта незнакомка и ее красота, яркая, вызывающая даже, заставляли детское сердце биться быстрее.

Диего застыл, любуясь женщиной.

Кожа незнакомки была бела, как драгоценный мрамор. А волосы и глаза — черны. Ее изысканную прическу украшали птичьи перья и драгоценные камни. Платье сияло золотом…

— Откуда ты взялся? — спросила она, и Диего очнулся.

Отвесил запоздалый поклон, как его учили, и разозлился на себя, что учиться не желал, а потому поклон наверняка вышел неуклюжим.

— Я — Диего Хуан Антонио… — Собственное имя еще никогда не казалось ему таким длинным и правильным, подходящим для представления. — Благородная донна…

— Какой вежливый мальчик. Ты, наверное, сын моей двоюродной сестрицы Беатрис? Что ж, если так, то я вынуждена признать, что у нее хоть что-то получилось… Где же твоя матушка, Диего?

Тут Диего вынужден был признать, что потерялся. Но незнакомка нисколько не рассердилась.

— Ничего, думаю, мы ее отыщем. Расскажи мне, как ты живешь?

Никто и никогда не расспрашивал Диего о его жизни. А рассказывать… Что тут рассказывать? Обыкновенная жизнь, как и у других. Но женщина слушала внимательно и еще вопросы задавала.

О матушке.

Об отце, о малолетнем брате, который остался с кормилицами. Его еще не вывозили из дому — и хорошо, потому как братец только и умел, что спать и орать. И пахло от него дурно. Но что взять с младенца?

Расспрашивала красавица об отце и его друзьях, которые раньше частенько бывали в доме, но теперь отец сам уходил, порой пропадая на несколько дней, и возвращался нетрезв и буен, и матушка скандалит… Иногда они даже дрались.

Из-за денег.

Диего, конечно, мал, но не глуп. И слышит многое. Слуги разговорчивы, они шепчутся что об отцовском пристрастии к игре, что о матушкиной любви к нарядам, о долгах и долговых расписках, о приданом, которого не осталось, о грядущих переменах… Про перемены говорили разное. Одни утверждали, что дом и все содержимое уйдут с молотка, другие — что родичи матушки найдут способ выплатить ее долги, третьи лишь детей жалели…

— Вот, значит, как, — задумчиво произнесла женщина и погладила Диего по голове. А потом улыбнулась, и от этой улыбки стало так легко, так хорошо, что Диего улыбнулся в ответ, позабыв, что улыбаться надо с закрытым ртом, дабы не смущать дам выпавшими зубами.

Но эта дама не смутилась.

— Диего, а ты хотел бы со мною остаться? — спросила она.

— Насовсем?

— Да.

— А что я буду делать?

Конечно, собственный дом Диего не столь роскошен. И родители все время ругаются, и слуг там меньше, зато Диего — себе хозяин. А тут?

— Будешь служить мне, станешь моим пажом.

Пажом? Это так по-взрослому… Матушка говорила, что собирается пристроить Диего куда-нибудь, но попозже, когда зубы отрастут, потому что паж должен быть красивым, а Диего без зубов совсем нехорош собой.

И еще лицо в оспинах.

Матушка сетовала, что с таким лицом путь в приличные дома для Диего закрыт.

— Хорошо, — сказал Диего и вновь поклонился. — Я буду служить вам, прекрасная донна… Если матушка разрешит.

— А мы у нее спросим, — пообещала женщина и рассмеялась.

Матушка появлению Диего в компании прекрасной дамы, которая держала ее сына за руку, вовсе не обрадовалась. Нет, она улыбалась широко и счастливо, но Диего распрекрасно матушку знал, чтобы не обмануться этою улыбкой.

— Диего! — воскликнула она, раскрывая объятия. — Куда ты подевался? Дорогая сестрица, прошу простить, если этот неугомонный мальчишка вам докучал, но…

— Нисколько.

Женщина, которая и оказалась теткой Диего, той самой важной особой, перед которою следовало держаться воспитанно, расцеловалась с матушкой. Отец изобразил неуклюжий поклон и поспешил приложиться к ее ручке. И ручку эту держал долго, а еще дольше глядел в теткины глаза, бормоча какие-то глупости…

Дальше был разговор.

Вроде бы о погоде и о ценах на бархат, о том, что творится при дворе, и о всяких иных вещах, которые Диего представлялись скучными.

Отец притом пил, благо, слуги постоянно подносили что вино, что закуски. И пьянея, делался наглым, уверенным в себе. Матушка краснела и тайком норовила подпихнуть отца локтем. Тетушка делала вид, что ничего не замечает.

Сама она почти ничего не ела и не пила.

И Диего тоже.

Если он пажом будет, то должен держаться так, чтобы не опозорить свою госпожу.

— Дорогая наша… к-кузина. — Отец поднялся и, покачиваясь, подошел к хозяйке дома. — П-позвольте вам сказать, как я с-счастлив з-знакомству…

Он икнул и прикрыл рот рукой.

— Из-звините, надеюсь, оно продолжится… з-знакомство. — Его лицо покраснело, а глаза и вовсе налились кровью. — П-продолжится к об-обоюдному удовольствию…

Матушка полыхнула маковым цветом.

— Вы так п-прекрасны, что любой муж-шчина б-будет счастлив…

— Уходите. — Тетушкин голос утратил всякую теплоту.

— Что? — Отец покачнулся.

И удивился. Его никогда еще не выставляли подобным образом.

— Уходите, — спокойно повторила тетушка. — И будьте столь любезны не возвращаться! Дорогая сестрица, я понимаю, в сколь затруднительном положении ты оказалась…

Матушка потупилась.

— И готова помочь, чем смогу, но буду весьма обязана тебе, если ты в дальнейшем избавишь меня от необходимости лицезреть твоего… супруга. — Тетушка поморщилась. — А теперь уходите, оба… Мальчика я, пожалуй, оставлю… Диего очень мил.

Почему-то Диего опасался, что матушка станет возражать, но она не произнесла ни слова.

Так началась новая его жизнь.

Нельзя сказать, что жизнь эта всецело была замечательна. В огромном доме герцогини все было устроено иначе. И от всей роскоши Диего досталась крохотная комнатушка без камина, а приставленный Каэтаной гувернер вел себя так, будто бы это он был хозяином. И нисколько не стеснялся отчитывать Диего, если тот что-то делал не так. А по мнению гувернера, Диего постоянно что-то делал не так. Помимо этого мучителя, от которого Диего вскорости научился сбегать, были еще учителя.

Нет, учеба Диего нравилась.

Особенно фехтование, но вот когда учат тебя розгами, когда живость ума пытаются ограничить рамками… Про рамки Диего услышал от тетушки, которой учителя повадились жаловаться на непоседливость ученика. Натура Диего, пусть и отличалась любознательностью, требовала постоянного движения. В движении легче усваивались и языки, и арифметика, и история, единственное, что упорно не давалось, — чистописание. Не хватало терпения, хотя Диего старался, не из страха перед тетушкой, но из желания ей угодить.

Что до самой Каэтаны, то, спустя много лет, повзрослев, Диего осознал, сколь великое участие приняла она в его судьбе. Она была особенной: невзирая на свое положение, богатство и красоту, Каэтана держалась с другими людьми, будто с равными.

В отличие от супруга.

Хосе Мария Альварес де Толедо и Гонзага, пятнадцатый герцог Медина-Сидония, говоря по правде, пугал Диего. Он был старше Каэтаны и происходил из семьи не менее знатной, нежели собственный род Каэтаны. Брак этот многие называли счастливым.

Но Диего…

Пусть он много не понимал в силу слишком юного возраста, однако же от рождения был наблюдателен, а еще обладал не по возрасту развитым чутьем. И сие чутье предупреждало, что от герцога Диего надо держаться подальше.

Почему?

Он и сам не знал. Пугала ли его обычная холодность Хосе, либо же его манера держаться со всеми отстраненно, с легким чувством собственного превосходства. Он редко заговаривал, а когда все же открывал рот, то лишь для того, чтобы изречь очередную колкость скрипучим неприятным голосом.

Он носил черные костюмы, избегал украшений.

И проводил многие часы в молитвах.

— Ваш супруг, прекрасная донна, меня пугает, — как-то признался Диего. Ему было семь… или уже восемь?

— Чем же? — Каэтана рассмеялась.

Она смеялась легко, утверждая, что радость души — есть непременное условие для ее возвышения.

— Не знаю. Он такой… мрачный.

— Он болен, малыш, очень болен.

— Тогда почему он не позовет лекаря? — Диего нахмурился. Матушке тоже доводилось болеть, и тогда в доме становилось тесно от лекарей, их помощников и многочисленных учеников, которые до хрипоты спорили друг с другом, а порой норовили сойтись в кулачном бою, выясняя, чей же наставник более прославлен.

— Лекари не способны помочь ему, только Господь. — Каэтана погладила Диего по щеке. — Вот Хосе и молится…

Отвернувшись, она тихо добавила в сторону.

— Только Господь не слышит его…

О чем она говорила, Диего понял через несколько лет.

Другим мужчиной, с которым в доме считались, был Франсиско Гойя…

— По малолетству я плохо понимал, что происходит между мужчиной и женщиной, что помимо брачных уз, которые благословлены свыше, встречаются иные… — Диего расхаживал по комнатушке, слишком тесной для него. Казалось, он больше не замечал ни этой тесноты, ни неуместности своего нахождения в месте столь убогом. Ни единственного своего слушателя. — Конечно, я слушал разговоры… Слуги везде болтливы. Поначалу меня возмущало, что многие из них смеют осуждать Каэтану, другие же сочувствовали ей. Молодая и красивая, а супруг в спальню ее и не заглядывает. Разве удивительно, что двери этой спальни открылись для другого… Находились и те, которые утверждали, будто бы это истинная любовь, будто сам Господь соединил две души. Мечтатели, если хотите знать, я уже тогда видел, что Франсиско не способен любить никого, кроме себя…

— Каким он был?

— Что? — Этот вопрос заставил Диего вздрогнуть, очнуться, понять, что только что он исповедовался и отнюдь не священнику, обязанному тайну исповеди хранить.

— Каким он был тогда? — повторил вопрос Альваро.

— Самовлюбленным, амбициозным, болезненно самовлюбленным и амбициозным, — с расстановкой произнес Диего. — Он… сейчас мне кажется, что он прекрасно понимал, что в доме этом является никем, что в любой миг двери могут закрыться для него, и это понимание, оно заставляло его… Не знаю, как это назвать… Он требовал от слуг, чтобы те кланялись, приветствуя его, чтобы называли господином, хотя не имел титула. Ведь его отец был баском, а сам он и образования приличного не получил. Читал вслух, по слогам, писал и то с ошибками.

— Вы его не любите.

— Не люблю, — признался Диего. — И никогда не любил. Впрочем, взаимно… Мне было десять, когда я стал свидетелем их ссоры и слез Каэтаны. Моя тетушка, чтобы вы знали, редко плакала…

Каэтану Диего нашел в саду.

Он играл, когда услышал рыдания. Сперва Диего решил даже, что плачет служанка, которую отчитали за леность или нерасторопность. Но пробившись сквозь колючую стену розовых кустов, он увидел тетушку.

— Что произошло? — Диего разом позабыл про игру и про то, что он не только играет, но и прячется от наставника, который грозился Диего выпороть, и про прочие беды свои, что и бедами-то не были. — Кто посмел обидеть прекрасную донну? Я его заколю!

Шпага у Диего уже имелась, и пусть была мала, по его возрасту, но владел он шпагой неплохо. Так ему казалось.

— Это ты, малыш… — Каэтана вымученно улыбнулась. — Ничего, ничего не случилось…

— Вы плачете.

— Плачу. Женщины иногда дают волю слезам.

Быть может, другие женщины и дают, но Каэтана не похожа на других! Она особенная. Так Диего и сказал. И еще розу подарил, которую сорвал с куста, не испугавшись колючек.

— Ты милый мальчик…

Диего нахмурился.

Он себя полагал уже взрослым, а она — «милый мальчик»…

— Все хорошо, малыш. — Каэтана погладила его по волосам и, наклонившись, поцеловала в лоб. Диего запомнил прикосновение ее холодных влажных губ на всю жизнь. — Все хорошо. Это просто нервы…

Она наклонилась и подняла лист, скомкала и отшвырнула. Вновь подняла. Убрала в кошель. Отерла влажное от слез лицо платком.

— Все хорошо, — уже спокойно повторила она. — Спасибо тебе, малыш…

— За что?

— За то, что у меня есть ты, мой маленький рыцарь. Ты же никогда меня не предашь? Не предашь, — ответила Каэтана самой себе. — И не обманешь. А остальное не имеет значения.

Диего почти ей поверил. И поверил бы, если бы чуть позже не стал свидетелем иной сцены, которая многое прояснило. Все же в десять он понимал много больше, чем в пять…

На сей раз не в саду — в доме.

В мастерских Гойи.

Сюда не дозволялось заглядывать никому, дабы не побеспокоить Франсиско, и он ревниво следил за тем, чтобы правило это, им же придуманное, соблюдалось. Но Каэтана — хозяйка, и нет дверей в доме, которые были бы заперты для нее.

Что же касается Диего, то он уже давно научился обходить запертые двери.

И в мастерские он последовал за Каэтаной. Почему-то не хотелось выпускать ее из виду.

— Ты обещал! — Голос Каэтаны, нервный, дрожащий от гнева, проникал сквозь двери. — Ты клялся мне, что больше никогда к ней не вернешься!

Диего сумел подобраться к двери, уже не запертой, приоткрытой — и встал у створки. Его не было видно, да и Каэтана, как и Франсиско, слишком увлечены были ссорой, чтобы обращать внимание еще на что-то, на кого-то…

— Ты говорил, что любишь меня! — Она швырнула в лицо Франсиско комок бумаги. — А меж тем твоя жена снова беременна!

— С женщинами это случается. — Франсиско не стал уклоняться от обвинений, лишь сделал шаг и наступил на злосчастное письмо. — Не понимаю причины твоего гнева.

— Не понимаешь?! Хочешь сказать, что не ты отец ребенка!

— Надеюсь, что все-таки я…

— Значит, ты не отрицаешь, что вновь… Что ты… — Она задохнулась от возмущения, и Диего с трудом удержался, чтобы не броситься к своей донне.

— Каэтана. — Франсиско, напротив, был оскорбительно спокоен. — Не понимаю, что именно тебя столь возмутило? Она моя жена перед людьми и Господом. И вполне естественно, что он благословляет наш брак…

— Ненавижу! — Это слово она выдохнула ему в лицо.

— Разве?

— Ты…

— А ты, моя возлюбленная? Свет моей души? Скажи, могу ли я упрекать тебя за то, что ты состоишь в браке с этим… существом?

Голос Франсиско сочился ядом.

— Хосе…

— Распутник. И содомит. И если об этом узнают…

— Ты не посмеешь!

— Конечно, я не посмею. Я и в мыслях далек от того, чтобы навредить тебе, моя любовь. Я живу от встречи до встречи с тобой. Я дышу тобой, зная, что никогда не сумею надышаться. Я существую единственно, чтобы восхищаться твоею красотой…

— Но твоя жена…

— Всего-навсего женщина, перед которой у меня имеются обязательства. И, дорогая моя Каэтана… Ты же позволишь называть тебя своею? Я знаю, что не имею на то права, но видит Господь, мечтаю, чтобы ты принадлежала мне, и только мне!

Он был страстен и пылок, и уши у Диего загорелись, потому как этот разговор совершенно точно не был предназначен, чтобы он его слышал.

— Я забочусь о тебе…

— Это как же?

— Разве тебя не пугают слухи, которые, подобно крысам, расползаются по Мадриду? Злые языки порочат твое имя, твой светлый образ… Они готовы обвинить тебя в супружеской неверности.

— И что мне до слухов?

— Быть может, и ничего. Но ты сама знаешь, сколь завистливы твои так называемые друзья. Они готовы вот-вот отвернуться… И королевская чета… Королева ненавидит тебя за красоту.

— Пускай.

— Ты не должна давать и малейшего повода усомниться в твоем благочестии. Нет, Каэтана, я беспокоюсь о тебе, и только о тебе… Моя жена — лишь средство, она никчемная пустая женщина, только и способная, что рожать детей. И пока она рожает, все думают, будто я верен ей, и только ей…

— Теперь вы понимаете, что за человек он? — Диего устал ходить, он присел на кровать и сгорбился. — Ему удалось уговорить тетушку, уверить ее в своей любви. Нелепость какая! Но она, ослепленная им, готова была верить всему. Их роман длился многие годы, особенно после смерти тетиного мужа, но…

— Герцог и вправду был содомитом?

Альваро прикусил язык. Вряд ли смерть герцога, случившаяся годы тому, имеет отношение к делу. И Диего вполне способен разгневаться на этакое любопытство, но тот лишь вздохнул:

— Да и, понимаете, в его смерти отчасти виновен я… Я не был красивым ребенком в том смысле, в котором понимают красоту — волосы кучерявые, лицо чистое… Я уже упоминал, что переболел оспой, и она оставила на лице следы. Сейчас отметины тоже заметны, но куда меньше, чем в детстве. Пожалуй, многих удивляло, что тетушка держит при себе столь некрасивого пажа. Франсиско и вовсе не мог смотреть на меня без отвращения. У него же очень развито чувство прекрасного. И я это чувствовал…

Диего щелкнул пальцами.

— Я его оскорблял. Одно мое присутствие в доме его оскорбляло. Пожалуй, что так. В то же время дон Хосе… Когда я был совсем мал, он не обращал на меня внимания вовсе. И он и тетушка покровительствовали не только Франсиско. В их доме находилось место для многих молодых живописцев или скульпторов, поэтов… Каэтана устраивала творческие вечера, представляла тех, кому посчастливилось попасть под ее крыло, обществу. А это означало успех… Так вот, в доме было изрядно молодых людей самого разного возраста.

Он потер подбородок, потом коснулся щеки.

— И многие были красивы. Каэтана как-то сказала, что красота творцов идет изнутри, это как огонь, пылающий в сосуде… Он влечет многих. Хосе, о нем даже не шептались. Боялись. Не могу сказать, чтобы он был жесток. Отнюдь. Вежлив. Холоден. И потому мне было удивительно, когда он вдруг обратил свой взгляд на меня. Мне было тринадцать, в тот год я сильно вырос, вытянулся и, кажется, гляделся старше своих лет, и как-то на тренировке, я ежедневно занимался фехтованием, ибо таково было пожелание Каэтаны, он задержался. А потом… Потом попросил учителя уйти и сам взялся меня учить. И да, он был отменным фехтовальщиком. Лучшим, кого мне удалось узнать.

Диего замолчал.

Под окном раздавались пьяные крики. Песня, которая оборвалась, собачий лай, чей-то вой — не понятно, звериный или человеческий. Мадрид жил собственною жизнью.

— Герцог стал заниматься со мной ежедневно. И не только фехтованием. Верховая езда и чтение… Он давал мне книги, а потом расспрашивал о прочитанном. И эти разговоры, я внезапно проникся ими. Я стал понимать многое, как мне казалось, доселе скрытое от меня. А еще я осознал, насколько Хосе одинок. О да, его окружали друзья, но они не были друзьями, даже мальчики, которые с готовностью отвечали на его любовь, — в какой-то момент мне открылась и эта сторона его жизни — делали это не искренне. Они продавали себя. За право находиться в доме, за милости герцога, за… да не важно. А я полюбил Хосе.

Это признание далось Диего нелегко, и он тотчас вскинулся, ощерился:

— Осуждаете?

— Не мое это дело, осуждать, — миролюбиво отозвался Альваро.

В жизни своей ему доводилось видывать всякое, и таких вот молодцев, которые искали запретной любви. И если поначалу она казалась ему извращением, богоотвратным действием, требующим немедленного наказания, то, повзрослев, Альваро увидел, что в мире есть куда более богоотвратные поступки.

— Я сказал Хосе о том, что знаю и что люблю его… — Диего запнулся, он наверняка покраснел, хотя темнота милосердно скрывала его лицо. — И он ответил мне взаимностью… и мы были счастливы. Два месяца мы были счастливы. Хосе стал тем отцом, которого я был лишен. И другом. И наставником. Пожалуй, тогда я впервые понял Каэтану с ее желанием во что бы то ни стало удержать любовь. Я был молод и ревнив и порой терял голову… И вскоре… Это из-за меня произошло. Она узнала. Думаю, не только она… Кто-то донес, пожалуй, кто-то из бывших любовников, оскорбленных равнодушием. Или из тех, кто надеялся привлечь внимание Хосе, а тут я разрушил планы и надежды.

— Герцогиня не обрадовалась?

— Она была в ярости. Кричала на мужа, обвиняла в том, что он не только погубил собственную душу, которую теперь не спасет никто и ничто, но и мою тоже. Она ударила его, он, конечно, не ответил. Он… Он тоже был глубоко верующим человеком. И на следующее утро сказал, что мы должны расстаться. Что он действительно любит меня и не желает портить мне жизнь.

Что ж, пожалуй, этот Хосе не был дрянным человеком.

— Что я пока не понимаю, сколь опасна для меня, моего разума и тела, наша с ним связь, что если слухи выйдут за пределы дома, то я рискую предстать перед судом, и суд не будет ко мне милостив… Я не боялся инквизиции. Так и сказал. А он рассмеялся в ответ. И назвал меня чистым мальчиком, у которого вся жизнь впереди. И он, Хосе, не имеет права эту жизнь портить. Мы впервые поругались… Я умолял, требовал, грозился, а он только слушал. И потом сказал, что настоящая любовь в том, чтобы делать так, как будет лучше для того, кого любишь… Меня отослали домой.

Диего стиснул кулаки.

— Родственники мне обрадовались… Впрочем, не столько мне, сколько деньгам, которыми меня снабдил Хосе. Он сказал, что разлука будет недолгой. Когда Каэтана остынет, она позволит мне вернуться, и я смирился. Обещал не убегать. Дождаться. Если бы я знал, что он задумал! Но как бы там ни было, я мучился дома. Мои родные давно уже не были мне близки. Более того, эти люди меня раздражали. Глупостью, откровенной низостью, любопытством. Меня расспрашивали, но… как бы это сказать, мою матушку интересовали любовники Каэтаны, а моего отца — сколько денег герцог спускает за игорным столом. Мой брат желал знать, смогу ли я устроить его в доме пажом или хоть кем-нибудь, а сестрица, которой только-только седьмой год исполнился, заявила, что готова подарить герцогу невинность, если он купит ей дом в Мадриде. Это было так… неправильно!

Обыкновенно.

По-человечески даже, только паренек до сих пор не научился видеть в людях людей, ждет чего-то возвышенного, а потому истинная натура пугает и отвращает его.

— Две недели, две долгие недели я молился о том, чтобы Хосе сдержал слово. А потом прибыл слуга. И письмо от Каэтаны, в котором она просила меня вернуться. И… она писала, что Хосе умер. Вскоре об этом все в Мадриде узнали, все же пятнадцатый герцог Медина-Сидония — значимая персона… Я сбежал. Я не помню, как долетел до дома… Я был вне себя от гнева и горя. И меня встретила Каэтана.

Теперь Диего говорил едва ли не шепотом.

— Она отвела меня в комнату, где… Его тело еще не забрали, она не позволила, хотя и пришло уже время готовить его к погребению, но Каэтана разрешила мне попрощаться. Нам попрощаться. А потом отдала мне письмо. Хосе… Он обращался ко мне. Называл сыном и еще… возлюбленным. И писал, что слишком долго был одинок, а потому не устоял перед искушением, хотя и не имел права совращать меня, что этот грех окончательно сгубил его душу, а потому ему нечего терять. И что он боится, если я вернусь, он вновь не сможет справиться с проклятой своею страстью. Он желал мне счастья. А потому уходил. И… да, в его завещании я был назван наследником огромного состояния. Но мне не нужны были его деньги! Верите?!

— Верю.

— Я бы отдал все, чтобы вернуть его! — Диего стиснул голову руками. — Я стараюсь, чтобы не зря все… Я начал встречаться с женщинами, и к мужчинам влечения больше не испытываю. К женщинам, впрочем, тоже… Я все еще люблю его и, быть может, буду любить до конца жизни?

На этот вопрос у Альваро ответа не было.

— Я заболел от горя. И Каэтана осталась со мной, она проводила день за днем у моей постели, говорила, убеждала жить, обещала, что боль со временем утихнет… Солгала. Но я готов простить ей эту ложь из благих побуждений. А может, она и вправду верила, что наша любовь иная, ненастоящая… Как бы там ни было, я поправился. Тут-то оказалось, что семья моя, прознав о последнем волеизъявлении Хосе и моем внезапном богатстве, возжелала сама распорядиться состоянием. Как же, я ведь был еще мал. Но Каэтана и здесь проявила неженский ум и немалую твердость духа. Впрочем, и мой благодетель оказался прозорлив. Надо мною, и над состоянием, которое должно было мне отойти, назначен был опекун. Человек крайне порядочный, неподкупный. Единственное, чего они добились, — это разрешения моей матушке с детьми поселиться в доме герцогини. Благо, отец мой скоропостижно скончался. И как было отказать благочинной вдове в нижайшей просьбе ее? Мой младший братец был взят на службу, ему и моей сестрице наняли учителей… Тогда же Каэтана решила оставить Мадрид.

Диего потер плечи, будто замерз. Впрочем, в комнатушке было прохладно, сам Альварес к этой прохладе привык, но вот гость его явно был приучен к иному.

— Она отбыла в Андалузию, в уединенное имение, лишенное той роскоши, которою славился ее дом в Мадриде. Она взяла с собой матушку, ибо того требовали приличия, и та уверилась, что является сердечной подругой Каэтаны. — Диего вздохнул. — Естественно, и я отправился с тетей, и мои брат с сестрой. И Гойя… Там их роман, остывший было, вспыхнул с новой силой. Они, уверившись, что вдали от Мадрида могут быть свободны, потеряли всякую осторожность. Часто он входил в ее покои безо всякого сопровождения и оставался до утра… Порой они уезжали вместе на целый день, не взяв никого с собой. И это было… непристойно. Мне стоило многих усилий пресечь сплетни, тем паче что матушка моя сама способствовала их рождению. Но хуже того, что Франсиско удалось уговорить тетушку позировать… Не просто позировать, а… Эта картина — позор для всего семейства. И когда Каэтана показала мне ее, я пришел в ужас.

— Погоди, — прервал рассказ Альваро. — Какая еще картина?

— Франсиско изобразил мою тетушку обнаженной, — едва различимым шепотом произнес Диего.

— Что?

— Вы не ослышались. Это возмутительно! Да, у женщины на полотне иное лицо, будто бы эта хитрость способна кого-то обмануть… Тетушке же это казалось забавным. Она… Нет, не от любви обезумела, хотя, возможно, и от любви тоже… Здесь не мне судить ее, но я до сих пор не понимаю, что же сподвигло ее согласиться. Гойя создал две картины… Вторую исключительно потому, что поползли слухи о существовании первой. Вы же понимаете, сколь это недопустимо — писать обнаженное женское тело! Да если правда станет известна Святой Церкви, то Франсиско ждет суд. И поверьте, я бы первым донес на негодяя, если бы в деле не была замешана моя тетушка.

Ложь. Не донес бы.

Такие не доносят. Терпят, стиснув зубы. Давят в себе бессильную злость. Ярятся, но не доносят.

— Кто-то увидел полотно. Быть может, слуга, который убирался в мастерской. Или мой младший братец, или сестра. Она злилась на тетушку, и на меня тоже. Ей не нравилось в Андалузии. Как бы там ни было, никто не знал, существует ли картина на самом деле, но говорили о ней, как о свершившемся факте. Говорили, что Каэтана не просто обнажена, что она занимается развратом и, конечно, не с кем-нибудь, а с Франсиско. И это было больше, чем способно вынести приличное общество… Поэтому он создал «Маху одетую». Та тоже похожа на тетушку, но сходство кажется случайным… Но и эта картина вызывающая. Он изобразил женщину в одной нижней рубашке, столь тонкой, что сквозь нее просвечивает тело. Гойя словно издевался, наглядно демонстрируя ее наготу под условным покровом одеяний, и это полотно породило очередной скандал. Но хотя бы о первой картине забыли… На время забыли. Мне кажется, что она причастна к тетиной смерти, что после того, как он создал эту картину, его интерес к Каэтане угас. Он словно бы перенес все на холст и сделался равнодушен. А она… Она тонко чувствовала ложь, и притворство тоже, и не могла снести… Ненависть бы приняла. Ревность. Да что угодно, только не равнодушие. Франсиско стал отлучаться из поместья. Его супруга, которую он так же регулярно навещал, оказалась в очередной раз беременна, и тетушка не сдержалась, устроила скандал, свидетелем которому стали многие. Он же высказался резко… Сказал, что годы не прибавили, а убавили ей ума.

Диего вновь поднялся и прошелся по комнате.

— Моя тетушка, она очень боялась приближающейся старости. Она не хотела стареть, не хотела признавать, что годы властны и над нею. Ее окружали целители и шарлатаны, уверяющие, что открыли зелье долгой жизни. Каждое утро она садилась перед зеркалом и разглядывала свое отражение, искала морщины и седые волосы. Когда обнаружила первый, то весь день провела в слезах… Так что слова Франсиско сильно ее ранили. За этой ссорой последовала другая, и третья, и все закончилось тем, что однажды Франсиско швырнул ей в лицо наброски. Это были очень злые наброски. Он рисовал мою тетушку, и сходство было удивительным, но Господи, как он преобразил ее лицо! Он умудрился обратить ее несомненную красоту в уродство. Представить ее старухой, которая молодится. Горделивой и напыщенной, самолюбивой… Это был конец их любви. Каэтана пересмотрела наброски и вернула их Франсиско. Молча. Ушла. А я за ней… Я не хотел оставлять ее одну. Боялся… Я помнил, что любовь сделала с Хосе, а тетушка по-настоящему любила этого ублюдка.

Он выдохнул резко и тряхнул головой.

— Я сам готов был избавить мир от него, но тетушка слишком хорошо меня знала. Она потребовала дать слово, что я не трону ее драгоценного Франсиско… Представляете, после всего она продолжала его любить? Несколько дней тетушка пребывала будто во сне. Моя мать спешила утешить ее. Моя сестрица вилась рядом, уговаривая не запирать себя в глуши… И им удалось уговорить Каэтану вернуться в Мадрид. А может, не им, и она сама больше не желала оставаться в поместье. В Мадриде же… В Мадриде помнили великолепную герцогиню, и она вновь собиралась потрясти свет своим возвращением, которое мыслила триумфальным.

Диего вновь замолчал, переводя дух. Махнул рукой.

— Я вам, верно, надоел, но осталось уже недолго… В Мадриде Каэтана с головой окунулась в светскую жизнь, на радость моей сестрице и матушке. Я сопровождал их повсюду и, волей-неволей, слышал, о чем говорят. Да, Каэтаной по-прежнему восхищались, но время безжалостно ко всем. И Мадрид волновали новые красавицы… А Каэтана… Она была скандальна. И окружена множеством слухов. И так или иначе ее имя связывали с именем Франсиско. А он не спешил отрицать, напротив, будучи достаточно известным, обласканным королевскою семьей, он вел себя так, что люди поневоле уверялись, что в этих слухах есть немалая доля истины… Более того, он бесстыдно обзавелся новой любовницей, которую демонстрировал всем, и злые языки шептались, что ее молодость влечет куда сильней утомленной красоты Каэтаны… Тетушка знала, не могла не знать, ведь матушка моя с преогромной радостью собирала все эти сплетни, дабы представить их Каэтане. А потом тетушка умерла.

— Как?

— Она не совершала самоубийства. Вы же читали письмо, что я вам показывал?

— Читал.

— Ее убили, я совершенно уверен… И это сделал Франсиско!

— Но зачем ему убийство вашей тети?

— Затем, что слава славой, но Каэтана… Возникни у нее желание, могла бы уничтожить его. О да, он знал о тетушке много, но и ей было немало известно о любовнике. Да и не только это. Она ведь и была, и оставалась герцогиней Альбы, а это куда больше, чем какой-то живописец… Она тоже умела быть едкой. Злоязыкой даже. Несколько слов, пара фраз, шутка, которая разнесется по Мадриду… И вот уже на картины, которыми недавно восхищались, станут смотреть иначе. Художники, как и герцогини, тоже выходят из моды.

— То есть полагаете, она собиралась…

— Думаю, она с преогромным удовольствием открыла бы свету новые таланты, а если бы стали известны некие не очень достойные факты из жизни Франсиско, многие дамы отказались бы от его услуг. Злосчастная картина, опять же… Она осталась у Каэтаны, и вполне могла попасть в руки Церкви. Установить авторство было бы несложно. Да, скандал разразился бы огромный. Каэтану, несмотря на отсутствие доказательств, ждало бы всеобщее осуждение, и стоило бы оно дорого, но Франсиско вовсе грозил бы костер, не говоря уже о том, что все имущество его было бы арестовано… Возможно, он решил, что разгневанная Каэтана не побоится скандала, а может…

Вздох был тихим.

— Мне неприятна эта мысль, но… домашние недолюбливали тетушку. Моя мать, мой брат, моя сестра… Все они желали одного — денег. А Каэтана пусть и содержала их, но тех сумм, которые она выделяла по доброте своей, им вечно не хватало. Накануне она устроила помолвку моей сестры. Была так добра, что отыскала ей супруга и знатного, и весьма состоятельного, но сестра все равно была недовольна. Ей казалось, что будущий муж слишком стар. Мой брат вновь проигрался, он порой бывал не сдержан… Матушка же, она беззаветно любила его.

— Не вас?

— Я слишком похожу на отца. А он доставил ей много огорчений. Как бы там ни было, но накануне моя сестра умоляла тетушку отменить бал, разорвать помолвку. Говорила, что готова сделать что угодно, лишь бы брак этот не состоялся.

— И убьет?

— Не знаю. — Диего покачал головой. — Порой мне кажется, что я не знаю никого из людей, которые живут рядом и зовутся моими родными. Моя сестра и убийство… Невозможно! И все-таки…

— Сомнения не отпускают?

— Именно. Я поэтому еще хочу понять, что же произошло на самом деле. Мой брат просил денег, но ему было отказано. И этот отказ вверг его в такую ярость, что он стал угрожать тетушке… Он сказал, что прекрасно знает о картине…

— И что ваша тетушка?

— Велела ему убираться. Сразу после бала. Она бы выставила его и раньше, но не желала, чтобы поползли слухи о раздоре в семействе. Главное, что Каэтана не потерпела бы шантажа. А моему брату, коль он дошел до подобного, деньги нужны были отчаянно.

Альваро кивнул: видал он подобных молодчиков, храбрых за карточных столом и отчаявшихся, дошедших до грани.

— И еще она пригласила Франсиско… Зачем? Я спросил. А Каэтана ответила, что у нее есть к нему разговор, что она готова простить его, если Франсиско покинет Мадрид, уедет к своей супруге и детям. Если же нет, то она сделает все, чтобы его уничтожить. Конечно, у Франсиско имелись покровители, однако стали бы они препятствовать Каэтане? Сомневаюсь.

Диего погладил кошель с письмом.

— Тот вечер… Она блистала… Она вновь была молода и прекрасна, как будто не прошло и дня с той поры, когда я впервые переступил порог ее дома. И все гости восхищались именно Каэтаной, а не моей сестрицей.

Для Диего подобные вечера были мучительны.

Он остро начинал ощущать собственную несуразность. Дожив до двадцати пяти лет, он сохранил обличье шестнадцатилетнего юнца. И пусть Каэтана смеялась, повторяя, что этот недостаток скоро минет, но Диего больше ей не верил.

Он смотрелся в зеркало и видел отнюдь не состоятельного идальго, быть может, одного из самых состоятельных в Мадриде. Не завидного жениха, по которому вздыхали если не юные доньи, то их дуэньи, не ведая, каким образом завлечь его в брачные узы. Он видел мальчишку с узким некрасивым лицом, на котором остались многочисленные следы от оспы. Он ненавидел что свои синие глаза, что пушистые ресницы, из-за которых лицо казалось детским. Мягкую линию подбородка, на котором волос рос редко, а потому все попытки отпустить бороду оканчивались провалом.

Субтильность свою.

И тщедушность.

Мануэль, вот он был истинным мужчиной. Высокий. Статный. Широкоплечий. И лицо его, несколько грубоватое, меж тем было привлекательно.

Он и держался-то с осознанием собственной значимости, чего у Диего никогда не получалось.

— Дорогой, ты опять печален. — Каэтана заглянула в комнаты Диего и дверь за собой прикрыла. — Мне жаль, что зеркала слепы и не видят того, каков ты есть.

Она всегда умела понять, что именно было у него на душе.

— У меня предчувствие нехорошее, — признался Диего, отворачиваясь от зеркала.

— Глупости, — слишком уж поспешно отозвалась Каэтана.

— Зачем ты позвала его?

— Почему нет? — Она не стала уточнять, о ком же из гостей идет речь, а ведь гостей ныне в доме будет множество.

— Потому что тебе ведь тяжело его видеть. Неприятно.

— Милый мой мальчик. — Каэтана погладила Диего по щеке. — Разве ты еще не понял? В этой жизни нам часто приходится делать то, что тяжело и неприятно. А Франсиско… Я просто хочу убедиться…

— В чем?

— В том, что остыла к нему. Любовь, она тоже проходит, как и молодость.

— И ты… убедишься?

— Быть может, да. Быть может, нет. — Каэтана улыбнулась, и улыбка эта была печальна. А еще сейчас она не выглядела ни ослепительной, ни юной. Перед Диего была женщина, которая безмерно устала. — Я должна решить, что мне делать дальше. Так, как есть, продолжаться не может. Мальчик мой, я пришла попросить об одном… Что бы ни случилось — не вмешивайся. Сегодня особенный вечер.

— Почему?

— После поймешь. А теперь, будь добр, побеседуй со своей сестрой. Она вовсе не похожа на счастливую невесту. Люди могут подумать, что она не рада…

— Конечно. — Диего поцеловал тетину руку и удивился тому, как она холодна. — Сестра будет вести себя должным образом…

…Лукреция рыдала.

Она восседала посреди роскошной комнаты, о которой, сложись ее жизнь иначе, и мечтать не смела бы, и рыдала. Вокруг суетились служанки, и матушка хлопотала, совала то флаконы с солями, то носовые платки, то молитвенник.

Лукреция вещи брала, но лишь затем, чтобы со злостью отшвырнуть.

— Прочь, — велел Диего, и сам удивился тому, до чего жестко прозвучал приказ. Служанки выскользнули из комнаты, причем показалось, с немалым облегчением. Матушка помедлила, но, столкнувшись взглядом с Диего, тоже поспешила подчиниться.

— Т-тебя… она п-прислала. — От рыданий лицо Лукреции опухло. Она, его сестрица, и без того не отличалась красотой, а ныне и вовсе сделалась уродлива.

— Да, — не стал отрицать очевидного Диего.

— Я… я… н-не выйду за него!

— Почему?

— Он… он… с-старый!

— Старше тебя. — Диего присел на пуфик. — Намного старше тебя. И в том нет ничего необычного. Многие женихи старше невест…

— Н-не н-на с-сорок лет! — Лукреция шмыгнула носом и вскочила. — Ты не понимаешь! Она это нарочно! Она меня ненавидит!

— Неужели? Оглянись… Она ненавидит тебя настолько, что взяла в своей дом? Подарила тебе эти покои? Или ты забыла, где жила прежде? Твои наряды, твои украшения, твои капризы! Тетушка дает тебе все, хотя вовсе не обязана этого делать.

— Ты всегда за нее заступаешься! — Слезы Лукреции высохли. — Она… она мне завидует! Я молода, а она стареет… Я хочу жить!

— Живи, кто тебе мешает?

— Она!

— Лукреция. — Диего подошел к сестре и встряхнул ее. — Очнись. Да, ты можешь отказаться от этого брака. Можешь вообще оставить тетушкин дом. И куда ты денешься? В наше старое имение? Помнишь его? Конечно, помнишь… Наш дом еще существует. Правда, там нет прислуги, которая будет нянчиться с тобой. И платья твои придется оставить. И драгоценности. И кому ты будешь нужна?

— Ты злой! — Лукреция топнула ножкой.

— Пускай. Если думаешь, что я стану тебя обеспечивать, то… Да, стану. Но не так, как Каэтана… И мужа найду, если после сегодняшнего скандала найдется хоть кто-то, кто захочет взять тебя в жены. А нет, то и в монастырь отправлю…

— Ты… ты не посмеешь!

— Почему?

Она замолчала, прикусив губу, а потов внось закричала:.

— Он старый! И отвратительный! Да меня от одного его вида мутит… И если он ко мне прикоснется…

— Прикоснется. И ты не просто снесешь это прикосновение. Ты будешь делать вид, что любишь своего супруга и господина.

Диего закрыл глаза.

Нет, ему не нравилось то, что приходилось говорить. Но дорогая сестрица слишком долго жила, не задумываясь о том, как живет и что ждет ее в будущем.

— Послушай… Каэтана вовсе тебя не ненавидит. Но что ты будешь делать, если завтра нас попросят оставить этот дом? Да, у меня есть немалое состояние, однако я вовсе не собираюсь тратить его на наряды. Или на карточные долги. Я… Когда-нибудь я все же женюсь. — Это Диего произнес неуверенно, ибо перспектива грядущего брака вовсе его не радовала. — И надеюсь, что моя супруга подарит мне детей, которые и унаследуют эти деньги…

…так будет правильно.

— Поэтому, Лукреция, я, конечно, не брошу свою семью вовсе без средств, но…

— Я поняла, — ответила она иным, сухим тоном.

— Хорошо. Тогда ты, быть можешь, поймешь, что твой будущий супруг, который столь тебе ненавистен, очень и очень богат. И наследников не имеет… Возьми себя в руки, Лукреция. И постарайся вести себя так, чтобы он полюбил тебя. Тогда ты ни в чем не будешь знать отказа. А когда супруг умрет, ты унаследуешь его состояние. Если сподобишься родить сына, то точно унаследуешь.

Лукреция прикусила губу.

— Послушай. — Диего присел рядом и обнял сестру. — Вдовы, как ты знаешь, куда более свободны в своих поступках и действиях. Да, сейчас ты можешь позволить себе многое, а сможешь — еще больше… И всего-то нужно — потерпеть.

— Тебе легко говорить! Терпеть придется не тебе, — зло ответила сестрица и тут же, вскинувшись, добавила: — Хотя, дорогой Диего, ты же в свое время вытерпел немало. Ради наследства. Так говорят!

— Кто?

Кровь прилила к щекам Диего, и он, никогда не поднимавший руки на женщину, испытал огромное желание залепить сестрице пощечину.

— Какая разница? Диего, не хмурься… — Лукреция странным образом повеселела. — В конце концов, оно ведь того стоило, верно?

Отвечать Диего не стал.

Мануэль сам отыскал Диего.

— Здравствуй, братец, — сказал он нарочито бодрым тоном. — Вижу, ты уже готов… предстать.

Он был слегка пьян, а потому хамоват больше обычного. И приобняв Диего, Мануэль сдавил его плечо.

— А у меня к тебе дело… важное.

— Денег не дам.

Мануэль скривился.

— Послушай… в последний раз!

— Прошлый раз был последним. И позапрошлый. И до того каждый раз, когда у тебя случаются долги, Мануэль, ты клянешься, что это в последний раз. Но мне надоело. И Каэтане надоело, что ты тратишь ее деньги, будто собственные.

— Вот, значит, как?! — Темные глаза Мануэля нехорошо блеснули. — Нажаловалась? Старая стерва! Значит, ее деньги? А по какому праву она считает эти деньги своими? Распоряжается, тратит. Ты говоришь, что я трачу много? Но мои долги — это мелочь по сравнению с тем, что тратит она! Того и гляди вовсе нас без наследства оставит!

И в голосе его было столько искреннего возмущения, что Диего поразился: неужели брат и вправду полагает, будто имеет какие-то права на состояние Каэтаны?

— И не сдохнет никак… Вот посмотришь, мы останемся ни с чем!

— Уходи!

— Значит, ты не поможешь родному брату? — деловито осведомился Мануэль. — Обречешь его на позор?

— Порой я жалею, что я твой брат.

— А уж я как жалею! Не будь тебя, я бы попал в этот дом. И тут уже… Хотя и ты, дорогой чистоплюй, не растерялся.

— Уходи!

— Что, Диего, неприятно слышать правду? А меж тем я все о тебе знаю!

— Ты не знаешь ничего.

— Да неужели? — Мануэль не желал уходить. — Скажи-ка, сложно было окрутить старого извращенца? Ничего, Диего, я понимаю, на войне все средства хороши, а кто ему яд дал? Ты или женушка, когда сообразила, что вот-вот случится скандал?

Диего не собирался бить брата.

Как-то так получалось, что он изначально избегал стычек с Мануэлем, отчего тот уверился в собственной силе и ловкости. И потому удар этот стал для него неожиданностью. Мануэль не удержался на ногах, засипел, хватаясь за живот.

— Т-ты…

— Завтра ты уберешься из дома. — Диего не испытывал ни тени раскаяния, напротив, глубочайшее удовлетворение. — И сделаешь так, чтобы ни я, ни Каэтана больше о тебе не слышали.

— Ты еще п-пожалеешь. — Он с трудом, но поднялся. — Вы оба пожалеете!

— Потом был вечер… обыкновенный, как мне казалось поначалу. — Диего устал, то ли от самой истории, то ли от того, что много говорил, и теперь речь его была глухой, неторопливой. — Каэтана, как я уже говорил, блистала. Она, потом я понял, что она выпила чуть больше обычного, а потому и вела себя несколько смелей… Она будто желала показать, что все еще молода. Потом этот поединок… Танец… Новая пассия Франсиско была танцовщицей… Нет ничего безумней, чем попытаться победить танцовщицу в танце. Но Каэтана думала, для нее нет ничего невозможного. И она проиграла, конечно. Но не потому, что танцевала хуже. Нет, она была великолепна. Только устала. А та девушка… На ее стороне была молодость. И гости рукоплескали этой победе. Все они стали свидетелями позора Каэтаны. Она же пыталась представить все, как шутку, но я видел, что ей было вовсе не до смеха. Она не просто была огорчена. Она была раздавлена этим проигрышем, но она держала лицо. И пыталась развлекать гостей, не обращать внимания на смешки… Потом она повела всех осматривать мастерские. Тетушка с таким восторгом рассказывала о своих подопечных. О том, сколь много талантливых людей ей посчастливилось встретить в свое время, о том, что и ее имя, быть может, увековечат наряду с авторами шедевров. И не только имя, но ее саму полотна запечатлеют на века. Потом разговор зашел о красках. И Каэтана сказала, что работать с ними опасно, ведь многие краски чрезвычайно ядовиты…

Диего покачал головой:

— Мне бы тогда уже понять, что эта речь неспроста, но… я полагаю, она собиралась убить соперницу. Она предложила Франсиско и его возлюбленной остаться в доме… Время ведь позднее… Заявила, что пора забыть старые распри. Быть может, Франсиско будет столь любезен? Быть может, сочтет нужным вернуться в мастерские, который ждут его, и вспомнить, что некогда ему были рады в этом доме? Я не скажу, что Франсиско пришел в восторг, но, помимо прочего, он был жаден. Мелочен. И привык считать каждую монету. Пусть за годы он сколотил немалое состояние и вполне мог бы позволить себе приобрести собственный дом, но все же предпочитал жить на чужие средства.

И это стремление было знакомо Альваро. Не то чтобы он вовсе не одобрял мужчин, которые решали свои проблемы, находя богатых любовниц, но не видел этот путь пригодным для себя.

— Естественно, любовница не пришла в восторг, пыталась его отговорить, однако Франсиско оказался глух к ее словам. Он всегда искал только собственной выгоды. Он принял приглашение тети, и после я слышал, как он выговаривает своей любовнице за недостаток почтительности. Как же, он решил, будто Каэтана все еще влюблена. И готова на примирение. И значит, вновь возьмется опекать его, содержать.

Диего поморщился:

— А после они с тетушкой поссорились. Так вышло, что я услышал. Не спалось… Этот вечер и предчувствие. Вы можете надо мной смеяться, но я всегда доверял своим предчувствиям… Один раз не послушал себя, когда Хосе… Так вот, мне не спалось и неспокойно было на сердце… Я покинул свои покои…

…дом был тих.

Темен.

Погасли свечи. И слуги исчезли на чердаке, оттого дом казался вовсе вымершим. Эта тишина успокаивала Диего, она словно бы нашептывала, что такой ночью не может произойти ничего плохого.

А если так, то надобно вернуться.

Лечь в постель.

Уснуть.

Ноги сами привели его к мастерским. И вновь, как в детстве, Диего оказался перед приоткрытой дверью, из-за которой доносились приглушенные голоса.

— Ты вновь мне лжешь, Франсиско. — Тетушкин голос был преисполнен печали.

— Разве я когда-нибудь обманывал тебя? — А голос Франсиско звенел от возмущения. — Разве не ты закрыла для меня свое сердце? Разве не ты выставила меня из дома? Отказала даже в малой радости видеть тебя?

Следовало уйти, подобные беседы не предназначены для чужих ушей.

— Ты изменял мне.

— О господи, Каэтана! Это ложь! Клевета! Но я устал убеждать тебя в том, что ты — единственная женщина, которую я когда-либо любил и люблю…

— И поэтому привел в мой дом любовницу?

— Эта женщина ничего для меня не значит!

— Как и жена. — Каэтана не удержалась от насмешки. — Как, похоже, и я… Нет, Франсиско, я не для того приблизила тебя, чтобы вновь совершить ошибку, которую совершила когда-то…

Вздох.

И шелест юбок. Тетушка нервничала, а потому не могла оставаться на месте.

— Я готова предоставить тебе свое покровительство как герцогиня Альба, но и только. Твои мастерские ждут тебя. Твои ученики готовы прийти за тобой. Ты не будешь знать ни в чем отказа… Если, конечно, будешь помнить свое место в этом доме.

— Место?! — Франсиско был слишком самолюбив. — Ты указываешь мне на мое место?! Да я…

— Всего-навсего живописец! Талантливый. Но талантливых много. Одаренных — еще больше… Перспективных, нуждающихся в малой помощи, которую я способна им оказать. Тебе кажется, Франсиско, что ты на вершине, что имя имеет вес в обществе… Имеет. Но появляются новые имена. И мода, Франсиско, столь непостоянна…

— Ты угрожаешь мне?

— Я лишь напоминаю тебе, что без моей с супругом помощи ты был бы лишь одним из сотен живописцев, которые стекаются в Мадрид со всей страны. Ты возвысился и возомнил, что имеешь право марать мое имя. И потому я предлагаю тебе выбор. Вернуться и поклониться, вести себя так, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнений, кто ты есть в этом доме. Или же уйти и понадеяться, что твое имя и твои якобы друзья тебя спасут. Думай, Франсиско, я жду ответа завтра.

— А ты стала жестокой, Каэтана.

Он был зол, и пусть говорил со смирением, но Диего чувствовал гнев этого человека, полагавшего себя в доме герцогини Альба едва ли не хозяином. Чего он желал? Проучить строптивую женщину? И не подумал, что власть его вовсе не столь велика, как ему представлялось?

— Я? — удивилась Каэтана. — Нет, это ты меня сделал такой, Франсиско… Только ты.

— Я ушел, не желая быть пойманным за занятием столь неподобающе низким. Но, оставаясь в тени, проводил тетушку до ее покоев. Я опасался, что Франсиско причинит ей вред. Теперь понимаете? Она и не думала убивать себя. А наутро ее обнаружила служанка. Там, в мастерских… Ее и бутылку вина… Один бокал, краски… Тетушка была мертва.

Диего поднялся:

— Она не убивала себя. Но кто-то, кто слышал, что она говорила о красках, счел, что случай весьма удобен… Я так думаю. Конечно, матушка моя стала говорить, что в последние дни тетушка жаловалась на сердечные боли. И семейный лекарь подтвердил. Естественно, ему заплатили и неплохо… И священнику, и многим, чтобы замять скандал.

— Но вы с этим не согласны?

— Я не хочу скандала, — после недолгой паузы произнес Диего. — Он опорочит имя Каэтаны. Но также я не хочу, чтобы убийца остался безнаказанным. Потому и прошу вас помочь.

Просьба? Альваро давненько никто ни о чем не просил, скорее уж люди, которые нанимали его, полагали, будто, заплатив некую сумму, получали право не только распоряжаться умениями Альваро, но и самой его душой.

— Мне рекомендовали вас, как человека опытного. И вместе с тем не лишенного понятия чести. Говорят, что вы верны нанимателю, даже когда вам предлагают сумму во много раз большую, нежели было обещано за помощь… И еще способного хранить чужие тайны.

Лестно-то как. Альваро прямо возгордился бы, когда б за все эти достоинства получил хоть что-то, помимо шрамов на шкуре.

— Кем вы меня представите?

— Не знаю… Секретарем? Хотя, пожалуй, на секретаря вы не похожи… Скажем так, я объявлю вас своим доверенным лицом.

Звучало весьма обтекаемо.

— Видите ли, мои домашние, которым казалось, что со смертью Каэтаны они получат в полное свое распоряжение ее деньги, оказались в положении не самом приятном. Завещание ее, естественно, имеется, однако Корона готова его оспорить. А судиться с Короной…

Диего развел руками:

— Поэтому теперь они осознали, что в самом скором времени могут остаться вовсе на улице. А я и мои деньги…

— Понятно.

— И еще, возможно, это лишь совпадение… Мне хотелось бы думать, что совпадение, но третьего дня мой жеребец. Не то чтобы это вовсе невозможно, у Мрака норов всегда был дурным, однако конюха своего он знал и подпускал к себе. У меня несколько разболелась нога… Старый перелом, о котором домашние не знают. Я стараюсь не говорить о своем здоровье, но как бы там ни было, я попросил вывести Мрака, чтобы не застаивался.

Об этом недавнем случае Диего рассказывал куда более нервно, нежели обо всей своей предыдущей жизни.

— Когда конюх сел в седло, Мрак… Конь словно взбесился, он метался по двору, а когда скинул наездника, то врача звать было бесполезно.

— И если бы не нога…

— Да, я при всем своем умении не настолько самоуверен, чтобы полагать, будто удержался бы в седле. Нет, а не так давно мне сестрица принесла вина с травами. Не то чтобы это было подозрительно, но прежде она не проявляла такой заботы. Конечно, я вино пить не стал, и это ее несказанно разочаровало. Понимаете, это ведь мои родные!

— Которые являются прямыми вашими наследниками.

— Именно. И если дело все-таки в деньгах, я не хочу до конца дней своих опасаться удара в спину. Да и думать, что кто-то из них… мучительно. Я даже матушку свою подозревать начал. А это…

Диего передернул плечами.

Неприятно?

А зря. Альваро мог бы рассказать множество историй про любящих родственников, чьими заботами многие достойные люди до срока уходили в мир иной.

— Вы мне поможете?

Кошель с монетами был хорошим аргументом. Да и паренек, со всей его наивностью, нравился Альваро. Жаль будет, если его на тот свет спровадят.

Глава 6

Их не беспокоили.

Про них вообще словно бы забыли, и Алина чувствовала себя на редкость неловко. Она не привыкла ничего не делать. Но если делать, то что?

Макс ушел и не сказал, ни куда уходит, ни когда вернется. Он, конечно, не обязан отчитываться, но все равно было грустно.

Алина огляделась.

Хватит.

Ее ведь никто не запирал, и, значит, она имеет полное право покинуть комнату. Пройтись по дому, осмотреться. Вдруг да увидит что-то. Нет, она далека была от мысли о слежке, более того, это казалась смешным. Ну какой из Алины шпион?

Ей просто невмоготу сидеть.

Алина выглянула за дверь.

Пусто.

И коридор тянется, тянется… А она идет, разглядывает то лепнину на потолке, то ковер с бордюром, то картины на стенах. Вряд ли, конечно, подлинники, но если копии — то высшего качества.

— Дорогая, будь осмотрительней. — Этот голос донесся из-за приоткрытой двери. — Ты же не хочешь разрушить все?

— Не учи меня. — Алина узнала голос Варвары.

— А кто еще будет тебя учить? Наберись терпения…

— Ты всю жизнь требуешь набраться терпения, и что в итоге?

— А что в итоге? — ласково спросила незнакомая женщина. — У нас есть дом, есть деньги…

— Дорогая Женечка. — Голос Варвары сочился ядом. — У нас есть право жить в этом доме. И жалкие гроши, которые достались нам лишь потому, что Маринке надоело судиться. А сейчас…

Алина остановилась.

С одной стороны, подслушивать явно нехорошо, с другой — не для того ли Макс ее взял?

— Сейчас мы немного подождем, а потом…

— А потом Стасик выставит нас из дому, — фыркнула Варвара.

— Ну почему? Главное, найти к человеку подход… И я говорю не о том, который через постель.

— На что ты намекаешь?

— Намекаю? Дорогая, я прямо говорю. Завязывай со своим романом. Или ты и вправду полагаешь, что он на тебе женится?

— Ты…

— Я не глухая и не слепая, как не была глухой и слепой Марина. И да, пожалуй, тогда я понимала, для чего тебе это. И всецело поддерживала — этого ублюдка следовало выставить из дому!

— Женька, ты…

— Я двадцать семь лет уже как Женька… Думаешь, я глупая? Не отвечай, Варенька. Вы все думаете, что я глупая… Как же, сижу, с кружевом ковыряюсь, рисую картинки, шью куклам платья. Взрослые люди такой ерундой не занимаются. Взрослые люди играют во взрослые игры.

Женщина хихикнула, и Алина отступила от двери на шаг.

Показалось вдруг, что сейчас дверь распахнется, и женщина погрозит Алине пальцем: нехорошо подслушивать чужие разговоры!

— Так вот, дорогая моя сестричка, очнись уже. Я видела, как ты вешаешься на Стасика и как шастаешь на сеансы живописи. Где проходили? На тахте? Или сразу на полу? Ты ж у нас особой разборчивостью не отличаешься.

— Знала, и ничего не говорила?

— А кому и что я должна была сказать? — притворно удивилась Евгения. — Тебе? И что бы ты ответила? Дай угадаю, сказала бы, что не моего ума дело… Пускай и вправду не моего. Стасику? Он взрослый мальчик, понимал, что делает. Гошке? Если он так слеп, что ничего не видел, то это его проблемы.

— Марине.

— Ах, Марине… Думаешь, она бы меня поблагодарила? Да она распрекрасно знала о вашем романе! Но делала вид, что понятия не имеет, чем вы там в мастерской занимаетесь. Закрывала глаза. И раскрой я их, она не преисполнилась бы ко мне благодарности. Как знать, не меня ли сочли бы виноватой, а там и нашли бы предлог избавиться…

Воцарилось молчание.

— Я все ждала, когда ее терпение иссякнет и она…

— Выставит из дома меня? — нервно произнесла Варвара. — Ты на это надеялась, дорогая сестрица?

— Прежде всего я надеялась, что она выставит этого альфонса, но не стану кривить душой, что сильно бы скучала по твоему обществу…

— Ты… стерва!

— На себя посмотри, — мягко ответила Евгения. — Или утверждаешь, будто всегда действовала исключительно в наших общих интересах? Но это в прошлом, Варенька. Теперь нам следует держаться вместе. Расклад простой. Или мы, или Стасик. И не думай, что теперь ты будешь ему интересна.

— Буду интересна…

— Если ты рассчитываешь, что его удержит беременность, то забудь. Папочку нашего и трое детей не удержали. Конечно, ты можешь родить, подать в суд на установление отцовства, стребовать алименты, но это долгий путь, Варенька.

— Откуда ты?..

— Смотреть умею. В последнее время ты стала поздно вставать, а за столом почти не ешь. И как-то тебе дурно стало… Помнится, тогда у Марины новые духи появились?.. Беременные резко реагируют на запахи.

— Это ты донесла? Ты! Кому еще?!

— Донесла? Зачем? Я же говорила, дорогая сестрица, что мне это было невыгодно. Рано или поздно, но правда сама бы выползла. Я бы сказала, что в прямом смысле выползла… Ты у нас стройна, конечно, однако беременность — такое дело… Мне другое интересно. На что ты надеялась?

Беременность.

Стасик детей никогда не любил. Чужих. И говорил, что своих заводить еще рано. Надо пожить для себя, обустроиться, карьеру сделать. Потом… Потом вовсе до объяснений не снисходил.

— Ладно, я понимаю, залететь можно и по дурости. — Теперь Евгения говорила с упреком, но мягко. — Но ведь проблему можно решить, сейчас это просто.

— А ты откуда знаешь? — огрызнулась Варвара.

— Исключительно из теории… Зачем ты оставила ребенка?

— Может, потому что люблю?

— Кого?

— Стаса.

— Дура!

— А ты… ты… Ты ничего не понимаешь! Ты никогда ничего не понимала! Я люблю его! По-настоящему люблю! И мы будем вместе! Счастливы…

Алина едва успела отскочить: распахнувшаяся дверь ударила по стене.

— Ой, — вырвалось у Алины, когда на нее налетела разъяренная Варвара. — А… а у вас… У вас тушь потекла!

Это получилось совершенно не специально, наверное, Алина слишком долго боялась быть пойманной за подслушиванием, что теперь, когда ее и вправду поймали, растерялась. От растерянности сказала глупость.

— Что?!

— Тушь потекла… вот здесь, — отступать было поздно, да и в образ дурочки ситуация вписывалась как нельзя лучше. Алина коснулась левого глаза. — Наверное, не водостойкую брали или подделка. Я вот недавно тоже купила тушь. Дорогую. В магазине. Фирменную. А она течет. И я подумала, что это потому, что подделка. Ведь если бы настоящая фирменная, она бы не текла…

— Господи, еще одна идиотка… — Варвара практически оттолкнула Алину с дороги.

— Не стоит обижаться на мою сестру. Она немного перенервничала. — Из комнаты вышла женщина. Даже не вышла — выплыла.

Сама она была высокая, крупнотелая, но без излишней полноты. Просторные одежды несколько скрывали очертания тела, что, впрочем, нисколько не портило Евгению. Было в ее облике нечто такое, стародавне-купеческое.

Шаль пуховая вязаная, что возлежала на крутых плечах? Или же волосы, уложенные короной. Она и несла эту старомодную прическу — кто ныне возится с косами? — уверенно, словно та и вправду короной была. Покачивались в ушах тяжелые серьги, переливались разноцветными камнями перстни на пальцах.

И несколько ниток бус, лежавших поверх золотого креста, гляделись весьма уместными.

— Вы, должно быть, Алина, — сказала Евгения, протянув руку. И Алинину ладонь пожала крепко, уверенно. По-мужски. — Егор мне рассказывал о вас… Вы многое слышали?

Мягкий вопрос.

Ни тени упрека.

— Не-а, — солгала Алина, сама себе удивляясь, — только что она кого-то любит. А вам это не нравится, да? Маме тоже Максик не нравится. Я ей говорила, что он хороший, а мама все повторяет, что я достойна большего. А Максик и так большой!

Евгения улыбнулась, снисходительно, с печалью.

— Примерно так…

— А вы ее тоже замуж не пускаете? Мама меня не пускает. Но это глупо! — воскликнула Алина, цепляясь за хвост шали. Ей пришлось приноровиться к шагу Евгении. — Максик хороший! И если любишь, то все равно будешь вместе.

Ей пришлось идти мелкими шажками, потому как нормально шагать в этой юбке да на каблуках было сложновато.

— Деточка, — сказала Евгения с укором, — иногда стоит прислушаться к мнению взрослых. Ты, конечно, не поверишь, но очень часто они бывают правы…

Евгения и не трудилась скрыть снисходительность.

Хорошо.

Значит, поверила, что особым умом Алина не отличается.

— Я тоже взрослая! — возразила она. — Мне двадцать пять! И я еще замужем не была!

— Какая печаль!

— А то! Все мои подруги уже побывали. Некоторые по два раза… А я нет! Это не честно! Я хочу свадьбу! И чтобы платье белое, с фатой, такое, знаете ли…

Алина развела руки, демонстрируя размах юбок.

— И чтобы машины одинаковые, иногда на свадьбы заказывают кортеж, а там машины совсем разные. Это же совершенно не смотрится!

Евгения кивала.

Слушала.

Слушала ли? Или думала о своем… А могла Варвара Марину убить? Скажем, испугавшись, что та выставит Стаса, и он останется нищим. Одно дело рассчитывать на брак с миллионером, и совсем другое — с обыкновенным художником. Не бедным, но и не сказать, чтобы состоятельным.

Решилась бы она, скажем, не для себя, но для семьи?

Для ребенка?

— Вот… — Она выдохнула, не зная, о чем еще говорить. — Я так думаю… И если вы скажете Варваре, что не сердитесь, то она обрадуется.

Евгения остановилась и смерила Алину насмешливым взглядом.

— Видишь ли, деточка, но человек, с которым она вознамерилась связать свою судьбу, очень непорядочный. Более того, он убийца!

Это было произнесено с пафосом, с нотой трагизма, с руками, прижатыми к груди и с печалью в огромных глазах Евгении. Алине не осталось ничего, кроме как спросить:

— Да?!

— Увы.

— Настоящий?

Что ж, глупой блондинке простительны глупые вопросы.

— К сожалению.

— Но тогда его посадят! А если посадят, жениться не выйдет. В тюрьме не женят…

— Если бы… — Евгения подхватила Алину под локоток и повела за собой. — Увы, к сожалению, современная система правосудия такова, что иногда преступление остается безнаказанным.

И вновь вздох, тяжелый, преисполненный глубочайшей тоски.

— Ужас какой! — К счастью для Алины, от нее не требовалось поддерживать беседу, только внимать Евгении.

Она же вывела гостью на террасу, с которой открывался вид на зеленый лабиринт. Издали тот гляделся очень аккуратным и каким-то ненастоящим, что ли. Алине было сложно представить, что в нем можно заблудиться.

— Вы, наверное, слышали, что не так давно у нас скончалась родственница… Марина была нам мачехой, но мы любили ее, как родную мать.

Евгения встала, опершись на балюстраду.

— Именно она заставила отца заняться бизнесом. Именно благодаря ей мы теперь имеем все это. — Она обвела рукой поместье. — И тем горше осознавать, что ее состояние достанется убийце.

— Кошма-а-ар! — протянула Алина, жалея, что не захватила с собой жевательной резинки. Она бы вписалась в образ.

Алина поймала себя на мысли, что происходящее ей нравится.

— Именно. И он, не имея ни капли совести…

…В этом она была права. Совести у Стасика не было ни капли.

— …смеет сюда являться! — Теперь голос Евгении дрожал от гнева, и гнев этот казался вполне настоящим. — Вот. Посмотри!

Алина повернулась туда, куда указывала Евгения, и едва не свалилась с каблуков.

Стасик.

Собственною персоной.

Идет, точнее, шествует по аллее. И вырядился-то! Алина от удивления рот открыла. Нет, она не ожидала, что Стасик будет носить траур по любовнице, и к театральщине его всегда тянуло, правда, он называл это исключительностью вкуса и легким эпатажем, который художнику к лицу, но вот чтобы так…

Белый костюм.

Шляпа соломенная с загнутыми полями.

Тросточка.

И белоснежные же туфли на каблуке.

— Совершенно никакого уважения! — процедила Евгения, отворачиваясь.

— Ага… — Алина только и смогла выдавить из себя.

Меж тем Стасик приближался.

— Только посмотри на это самодовольное ничтожество! — Евгения шипела. — Он ведет себя так, будто уже является хозяином… И моя несчастная сестра влюблена в этого негодяя!

Алина кивнула, не в силах сказать ни слова. Катастрофа приближалась, а в голове не было ни одной идеи, как избежать ее.

Уйти?

Придумать что-то срочное? Просто убежать? Хотя на каблуках она и ходит с трудом, что уж говорить о беге?

— Вы должны с ним познакомиться. — Евгения вцепилась в Алинину руку и решительно шагнула к лестнице. — Вы просто обязаны!

— З-зачем?

Заново знакомиться с бывшим мужем ей совершенно не хотелось.

— Затем, дорогая, что вы ведь не откажетесь помочь бедной влюбленной женщине?

— Чем? — получилось вполне искренне.

— Мы с вами раскроем Варваре глаза на ее избранника! Заставим увидеть его таким, каков он есть на самом деле!

Алина мысленно хмыкнула. Раскрыть глаза в свое время ей пытались регулярно. Подруги. Приятельницы. Даже старенькая Мария Ильинична, соседка, которая большую часть жизни держалась наособицу ото всех. Но разве Алина слушала?

— Конечно. Посмотрите на себя! Вы молоды и красивы… Уделите ему немного внимания, и он будет ваш… Всецело ваш. И тогда моя сестра увидит, что он ненадежен.

Бред.

И довольно странный.

Нелогичный.

Сначала рассказать о том, что Стас убийца, потом попросить его соблазнить… Алина, конечно, производит впечатление дурочки, но не настолько же! Или настолько? Или дело не в соблазнении, а в этом вот внезапном знакомстве, от которого Алине теперь не отвертеться?

— Стас! — Евгения ринулась наперерез Стасику, который, однако, и не подумал убегать. Он остановился, оперся на тросточку и шляпу приподнял, приветствуя несостоявшуюся родственницу. Его взгляд, демонстративно равнодушный, скользнул по Алине. А на губах появилась усмешка. — Стас! Как чудесно, что ты здесь! Представляешь, к Гарику приехали гости… Вот — это Алина, познакомься.

— Алина… — протянул Стас так, что Алине тотчас захотелось под землю провалиться. — А мы знакомы, некоторым образом.

— Да?

Почему-то Евгения не выглядела удивленной.

— Да, но знакомство наше было поверхностным… Пожалуй, поверхностным…

Алина протянула руку, и Стас с поклоном поцеловал ее. Руку тотчас захотелось вытереть, но Алина сдержалась.

— Я рад буду возобновить его в новых, так сказать, обстоятельствах…

— Конечно-конечно… — Евгения нахмурилась.

Интересно, чего она ожидала?

Жаль, что нельзя заглянуть в чужие мысли.

— Ну, тогда я, пожалуй, пойду. — Евгения выпустила наконец Алинину руку и отступила. — А вы тут погуляйте… Ты покажешь девочке сад?

— Конечно. — Стас протянул руку. — Думаю, мы найдем, о чем побеседовать. Правда, Алина? Я, признаюсь, удивлен немало, увидав вас здесь…

И эта его светская вежливость была частью игры, которую Алине пришлось подхватить.

— Я тоже! Так удивлена! — Она бы с удовольствием наступила Стасу на ногу, благо белые туфли так и дразнили кажущейся близостью, но Стас был слишком ловок, чтобы позволить Алине этакую мелкую пакость. — Не ожидала тебя здесь увидеть…

Она ковыляла по дорожке, отчаянно надеясь, что далеко Стас не поведет. Он и вправду довел до поворота, вернее разлапистой горной сосны, которая выглядела достаточно пышной, чтобы за нею скрыться, и остановился.

— Ну? — спросил он совсем иным тоном. — И что это за цирк? Что ты тут делаешь? И в… таком виде?

Он презрительно скривил губы.

— Помнится, ты сам хотел, чтобы я попросила Макса заняться делом. Вот я и попросила. — Алина испытывала преогромное желание одернуть юбчонку. — А Макс поставил условием, что я еду с ним… Ты, конечно, можешь всем тут рассказать, как близко мы друг друга знаем, но тогда вряд ли Максу поверят…

Стас нахмурился:

— Значит, Максик захотел… И зачем ему такая дура, как ты? Хотя о чем это я… Он с тобой близко не знаком, небось решил устроить романтический вояж за чужой счет. — Каждое слово Стаса было подобно пощечине.

Алина краснела.

Бледнела.

И чувствовала себя… Отвратительно она себя чувствовала. Если не голой, то почти. Правда, вместе с обидой, слезами, которые сами собой на глаза навернулись, появилось новое чувство: гнева.

— Знаешь что! — Она вырвала руку. — Если тебя что-то не устраивает, скажи это Максу. А лучше, Стасик, реши свою проблему сам.

— Осмелела, значит?

— Если бы ты знал, как надоел мне! — Она демонстративно вытерла руку о блузку. — Думаешь, ты лучше всех. А на самом деле, Стасик, ты просто иждивенец. Вампир. Сначала ко мне присосался, чтобы из общаги выбраться. Потом Марину нашел. Она помогла карьеру сделать. А без нее не было бы никакой карьеры… Можешь бить себя в грудь, орать, что талантлив, но на самом деле признай, Стасик, твоего таланта не хватит на что-то действительно стоящее.

— Ты…

Он побелел.

Странно, почему Алина все это говорила? Неужели прорвало? Накопилось. Накипело. И теперь, если Алина продолжит молчать, ее попросту разорвет.

— Марина тебя выгнала. За что, к слову? Не за роман ли с падчерицей?

— Узнала?

Не голос — шипение. И в самом Стасике появилось что-то донельзя змеиное, отвратительное. Алина сделала шаг назад, потому что страшно вдруг стало.

— Ну, как понимаю, ей надоело скрываться. Так что, Стасик, о чем ты думал, изменяя Мариночке? Ах да, конечно, о себе! Ты же ни о ком больше думать не способен! Мариночка посадила тебя на короткий поводок. А ты к такому не привык. У тебя ж всегда бабы были!

Алина осознавала, что ее несет. Что сейчас самое правильное, разумное — промолчать. Только она теперь при всем желании не способна была остановиться.

— Ты же гений! Тебе нужно вдохновение! А вдохновение ты у нас привык через койку получать. Только Марина — не я…

— Именно, что не ты, — процедил Стас сквозь зубы.

И кулаки стиснул.

— …она бы тебя быстро вышвырнула, поймай на горячем. И виноватой бы себя не ощущала. Небось ей бы ты не сумел рассказать о ее недостатках. Это я… дурой была.

— Дурой и осталась.

— А сам ты умнее? Не сумел удержаться? Подождать месяцок-другой? До свадьбы. Нет, свербело тебе, а тут Варвара. Молодая. Красивая. Как не воспользоваться? Ты надеялся, что она тоже побоится с мачехой ссориться? Что роман ваш будет тайным? Только Варвара возомнила, что влюблена в тебя. Тебе же всегда льстила любовь женщин. Давала почувствовать себя важным! И ты не разубеждал любовницу, пока она не решила, что ты должен на ней жениться. Нет, Варвара милая девочка, и при деньгах… По сравнению со мной — при деньгах, но по сравнению с Мариной ее состояние — мизер. Тебя такой обмен не устраивал…

— Заткнись.

Стас шагнул навстречу и схватил ее за плечи.

Тряхнул.

Но страх, который Алина только что испытывала перед этим человеком, вдруг совершенно пропал.

— Ты же всегда стремился продаться подороже… И что дальше? Убеждал Варвару не спешить? А она не послушала. Пошла к Марине, рассказала правду, и та выставила вас обоих? Собралась выставить, но не успела… Слушай, Стас, а может, и вправду ты ее убил, а? Ведь, как ни крути, именно тебе эта смерть была выгодна.

Он ударил.

Наотмашь. Хлестко. Больно. И боль эта отрезвила.

— Все сказала? — Стас оттолкнул Алину, и та не удержалась на ногах.

Упала нелепо, обидно, ногу подвернув. И губу пришлось закусить, чтобы не расплакаться. Не здесь, не перед Стасиком.

— А теперь послушай, умная… Твоего Максика я нанял, чтобы избавиться от проблем. И если он создаст новые, то, учти, договор наш можно по-всякому повернуть. Я, конечно, многого уже не смогу, но сделать так, чтобы его убогую контору прикрыли, — запросто…

— Сволочь ты, Стас.

— Какой уж есть. — Он пожал плечами. — А ты, Алиночка, придержи свой длинный язык. Я и на тебя управу найду… Интересно, обрадуются ли в твоей богадельне, узнав, что ты голой позировала. Ладно портреты, но я и фотки сохранил. На память. Твоим ученикам понравится.

И Стас ушел.

Дура!

Нет, она определенно дура и не в квадрате — в кубе, если когда-то любила этого урода. А ведь с него станется, даже без причины станется просто отправить снимки директрисе. А та… та Алину и без того недолюбливает по непонятной причине. И рада будет получить такой удобный повод для увольнения.

Алина всхлипнула и потрогала щеку.

Ноет.

И главное, губа кровоточит… И что сказать? Ее в жизни никогда не били. Было не столько больно, сколько обидно, и еще почему-то стыдно, будто бы именно она, Алина, виновата, что ей разбили лицо.

А Макс заметит… Разозлится, наверное. На Стаса? На саму Алину, что не сумела сдержаться?

Хотелось остаться в кустах, выплакаться вволю, но дурочки-блондинки не плачут.

Алина села. Ногу потрогала.

Щиколотка неприятно ныла, и кажется, растяжение она заработала. И проблем добавилось. Как теперь до дома добраться? На помощь звать? И кто отзовется, если тут — гектары парка, а людей почти и нет, а те, которые есть, гостям вовсе не рады.

Все же по щеке поползла предательская слезинка, которую Алина торопливо смахнула. Вот уж не хватало. Истерика никому никогда не помогала.

— Я возьму себя в руки, — строго сказала Алина самой себе. — Я успокоюсь и выберусь. И… и уеду отсюда. Хватит!

Это решение придало сил.

Сил хватило, чтобы стянуть неудобные туфли — Алина сразу почувствовала себя намного лучше. Она пошевелила пальцами сначала на левой, потом на правой ноге.

— Перелома, похоже, нет.

Попыталась встать, что получилось не сразу, с попытки третьей или четвертой. Но стоило сделать шаг — и ногу пронзило болью.

— Вот же…

Алина попробовала прыгать на правой, но сил хватило лишь на пяток прыжков. Этак она до дома точно не доберется. Оставалось одно.

Алина огляделась и тихонько позвала:

— Ау… Есть здесь кто-нибудь?

Ответом была тишина.

Никого, как она и предполагала. Но сейчас Алину это скорее радовало. Она опустилась на четвереньки, неудобные туфли оставила под кустом, здраво рассудив, что на этакую роскошь вряд ли кто покусится, и неторопливо двинулась по дорожке.

Нога не болела.

Но сам способ передвижения… если кто-то ее заметит, то сочтет сумасшедшей. А все из-за Стасика! Сволочь! Вот сволочь же редкостная! И как она не замечала очевидного?! А фотографии… В них нет ничего предосудительного. Не было, во всяком случае, лет семь тому назад, когда Алина согласилась позировать.

Нагая натура естественна.

А стыд — это внушенное чувство. И надо отринуть ложную мораль, вспомнить классику… Разве классики стыдились, изображая обнаженных женщин?

— Гад. — Алина сдула прядку, упавшую на глаза. — Редкостная скотина!

Если повторять это вслух почаще, глядишь, и дойдет не только до разума. Да и вообще, должна же во вселенной существовать вселенская справедливость! Чтобы каждому воздавалось по делам его… Почему-то ныне воздавалось только самой Алине.

За глупость.

Она остановилась у поворота. Дом был близко, особенно если добираться не по дорожке, которая причудливо изгибалась, обходя заросли какого-то кустарника, а прямо по газону.

Невежливо топтать газоны. И кустарник ломать, который выглядел ухоженным, и вообще, вести себя подобным образом в чужом доме. Но у Алины на то причина имеется.

Веская.

А еще в кустах ее никто не заметит. И она решительно свернула с дорожки. Газон выглядел достаточно мягким и ухоженным, чтобы не таить в себе сюрпризов, вроде осколков стекла или ржавых консервных банок.

Теперь, когда цель приближалась, Алина двигалась быстрее. Стена кустарника при ближайшем рассмотрении оказалась не такой и плотной. Напротив, Алине удалось протиснуться сквозь толстые стебли, почти не зацепившись за ветки. Наверное, стоило поблагодарить ту самую воздающую вселенную за то, что кустарник этот не был колючим.

Она вывалилась по ту сторону стены, встала на колени и сплюнула горький лист, прилипший к губам. Отдышалась.

— Немного отдохну и…

Алина кое-как пригладила волосы и хихикнула, представив, как выбирается из кустарника, да на четвереньках, да прямо к ногам рафинированной Варвары… Или Евгении, которая от этакого сюжетного поворота точно онемеет.

Или Макса… Хотя, конечно, Макс — это наилучший вариант. Он ее хотя бы поймет, но и губу заметит. Вопросы неудобные задать не постесняется.

А и плевать! Алина не станет замалчивать.

Она осмотрелась.

Изнутри стена не выглядела гладкой. Напротив, кустарник разросся пышно. Тяжелые ветви его переплелись, а по ним расползлись тонкие нити вьюнка. Траву здесь не косили, и она поднималась едва ли не до колена.

Алина отдышалась и вытерла пот со лба.

Она посидит немного, а потом поползет дальше.

— Вперед, — сказала она шепотом, — к собственному унижению…

Флешку она заметила не сразу.

То есть даже не флешку, а золотую бабочку, спрятавшуюся в траве. Просто что-то блеснуло на солнце, и блеск этот привлек Алину, заставил потянуться, сунуть руку в спутанный клубок сочных зеленых стеблей. В последний момент Алине подумалось, что будет забавно, если вытащит она пивную пробку.

Или еще какую ерундовину.

Но нет, добычей стала бабочка.

Она была довольно крупной, в кулаке не сожмешь. Толстые крылья несколько испачкались, но грязь не мешала разглядеть узор из камней и эмали, покрывавший их. Из тельца, покрытого темной эмалью, торчал кусок цепочки. Стоило сжать крылышки, и внутри бабочки что-то щелкнуло. Подвеска распалась надвое, превращаясь во флешку.

— Интересно. — Алина вытерла бабочку о блузку. — Ты чья? И как здесь оказалась?

Бабочка, конечно, не ответила.

А потом кусты затрещали, закачались ветви, предупреждая, что уютное одиночество Алины вот-вот будет прервано, и она, повинуясь некому порыву, сунула бабочку в лифчик.

— Здравствуйте. — Алина дружелюбно улыбнулась, глядя на хмурого Егора.

Выглядел тот… странновато.

Куда подевался костюм?

Впрочем, джинсы были ему очень даже к лицу, как и легкая футболка. А ведь он не настолько слаб, каким казался. Сухопар. Худощав. Но мышцы есть. Алине вдруг подумалось, что убийство требует физических сил, и тогда он мог бы…

— И вам доброго дня. — Егор произнес этот так, что стало очевидно: день он добрым не считает.

— А зачем вы сюда пришли? — Алина старательно захлопала ресницами, пытаясь унять внезапный приступ паники.

Никто не будет ее убивать.

Незачем.

— А вы? — в свою очередь, поинтересовался Егор.

— А я первая спросила!

— А я хозяин, — хмыкнул он, и мрачность исчезла. Он даже улыбнулся, почти искренне, и Алина про себя отметила, что или настроение Егора меняется так быстро, или же он выказывает незаурядные способности к лицедейству. Главное, и то и другое было несколько неожиданно.

— Я ногу подвернула. — Алина надеялась, что прозвучало это достаточно жалобно, чтобы ей поверили. — Гуляла-гуляла, оступилась и подвернула. Вот.

Она вытянула упомянутую ногу, демонстрируя щиколотку, которая к этому времени распухла.

— Зову-зову, а тут никого совсем. Идти не могу… на ногах. А на четвереньках… — Она потерла колени, измазанные то ли в земле, то ли в траве. — Глупо так. Постоянно в глупые ситуации попадаю.

— Бывает. — Егор присел. — Болит?

— Если не трогать, то не болит.

Он все же потрогал, и Алина зашипела.

— Вам врач нужен. Давайте помогу. — И не спрашивая согласия, с легкостью поднял Алину на руки.

Силен. И если бы Марину задушили, эта сила сделала бы его первым подозреваемым.

— Так, а вы?..

— Искал кое-что, — расплывчато произнес Егор.

Интересно. Не бабочку ли? Он потерял? Но украшение определенно женское, Егор вряд ли стал бы носить подобную подвеску. Тогда чего ради он ее искал?

Ради содержимого?

И если так, то, быть может, это содержимое представляет ценность и для Макса? Совесть требовала немедленно сознаться и флешку вернуть. Разум протестовал: если возвращать, то хозяину, а Егор явно хозяином не являлся. Если, конечно, у него нет тайной страсти к позолоте и кристаллам.

— Не нашли?

— Вас вот нашел. Алина, будьте осторожны с моими сестрами.

— Да?

— Они совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд… И я понимаю, что если вы с Максом, то так нужно, но все равно. Не следовало вмешивать в наши дела женщину.

Интересно, это расценивать как заботу или проявление шовинизма?

— Мне почему-то кажется, что смерть Марины была не последней…

Егор замолчал и больше не произнес ни слова. Он донес Алину до комнат, отведенных им с Максом, и, уложив на диван, сказал:

— Я найду Макса. И вызову врача… Вам что-нибудь нужно? Если так, то говорите. К сожалению, прислуги в доме нет, еще Марина всех рассчитала.

— Всех?

— Почти. Горничные ей казались слишком молоденькими, а те, которые постарше, были недостаточно расторопны… Надо бы исправить все, но, как понимаете, заняться этим некому. И некогда. Может, позже, когда все разрешится… Так вам что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо. Вы мне так помогли…

— Всегда рад.

Он ушел, оставив Алину наедине с невеселыми своими мыслями. Правда, одиночество ее было недолгим.

Глава 7

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

— Макс?

Он был… зол?

Зол. И Алина сжалась: что такого она успела натворить? Она ведь вела себя именно так, как было велено, и тогда…

— Линка, ты извини. — Макс остановился. — Я не хотел тебя напугать. Егор сказал, что ты ногу подвернула, гуляла и… он тебя нашел. А Женька удивилась, как ты одна оказалась, если она тебя со Стасом оставила. В общем, я и подумал…

Он смутился, хотя и не покраснел.

И как быть?

Рассказать правду? Тогда Макс точно взбесится. Он и раньше вспыльчивым был, и в школу его бабку постоянно вызывали, потому что Макс дрался. На переменах. И после уроков. И по поводам серьезным, с его собственной точки зрения, и вовсе без поводов.

— Да я цела, только растяжение, наверное. — Алина потерла ногу. — Егор обещал врача вызвать…

— Сами съездим. Есть во что переодеться?

Он успокоился моментально, став прежним, расслабленным и обманчиво-спокойным.

— Есть, я сейчас. — Алина сделала попытку подняться, но, ойкнув, села на диванчик.

— Я помогу. А ты давай, рассказывай… Хотя нет, погоди. Поедем, тогда расскажешь. В этом доме слишком много лишних ушей.

Он принес сумку с Алиниными вещами. И упаковку влажных салфеток. Сам старательно оттирал с колен травяную зелень. А потом вышел, позволив Алине сменить одну дурацкую юбчонку на другую.

Бабочку Алина перепрятала в сумку.

А сумку взяла с собой.

В машине она отдаст находку Максу, пусть он решает, что с ней делать.

— Ой, какое несчастье! — провожала Евгения, которая выглядела вовсе не расстроенной, но странно-счастливой, будто бы, вывихнув ногу, Алина оказала ей небывалую услугу. — И как это у вас получилось?

— Нечаянно. — Алина покраснела.

Все же не привыкла она, чтобы ее на руках носили. Она хотела сказать Максу, что сама дойдет, но тот лишь отмахнулся, велев:

— Расслабься, Линка. И получай удовольствие.

Какое именно удовольствие ей следовало получать, он не уточнил.

— Ужас, ужас. — Евгения покачала головой. Улыбку она и не подумала скрывать. — А что же Стасик? Не помог?

— Он ушел, а я решила погулять по саду… У вас такой замечательный сад! И споткнулась. — Второй раз озвучивать версию о собственной неуклюжестью было куда проще.

— Бедняжка!

— Я звала на помощь, а никого нет…

— Это да. Марина рассчитала почти всю прислугу… Глупость такая. А теперь поди, попробуй найди ответственного человека. — Евгения потерла пухлые ручонки и деловито уточнила: — Значит, вы не вернетесь уже?

— Почему? — за Алину ответил Макс. — Растяжение. Ничего серьезного. Доктору покажемся и вернемся, а то ж как-то неудобно получилось, только приехали и сразу назад. Не погостевали даже.

— Да, да, конечно…

Огорченною Евгения не выглядела. Но разом потеряв интерес и к Алине, и к Максу, она развернулась и поспешно направилась в дом.

— И что это было? — шепотом спросила Алина.

— Вот ты мне и расскажешь, — так же шепотом ответил Макс.

Он усадил Алину в машину, пристегнул, подергал ремень, проверяя. Забота такая и злила, и в то же время была приятна. Макс, заняв водительское место, потянулся, потер глаза и велел:

— Рассказывай.

И Алина рассказала. Почему-то у нее не возникло и мысли солгать. Как-то все само получилось.

Подслушанный разговор.

Встреча с Евгенией и неловкая ложь последней, странное поведение… И встреча со Стасом. Ссора, в которой Алина сама виновата. Пощечина.

— Вот ублюдок, — пробормотал Макс.

Он вел машину, сосредоточенно, будто не было в этот миг дела важней.

— Ничего, я с ним поговорю.

— Не стоит. — Алина потрогала губы. Вроде бы и не опухли, но наверняка Егор понял все верно, и не только он. Все поняли, и не оттого ли была так довольна Евгения?

Макс хмыкнул, но ничего не ответил. Значит, от намерения своего не отступится, что, может, и к лучшему. Алина вытащила из сумочки флешку.

— Вот. Нашла в кустах. И Егор, кажется, ее тоже искал. То есть я думаю, что ее, он сказал, что пришел что-то искать, а я… Может, там что-то важное? Просто мне кажется, что он бы не стал пользоваться такой флешкой…

— Разберемся, — кивнул Макс и бабочку взял, повертел в пальцах. В его руках флешка выглядела вовсе крохотной и хрупкой. — Нога сильно болит?

— Не очень…

— Поговори с доктором. Он написал, что Марина была в депрессии, и колес ей повыписывал… И мне любопытно, по делу или же так, по чьей-то просьбе?

Ну вот, а Алине начало казаться, что вся забота — это ради нее. Оказывается, Максу нужен был кто-то, чтобы с доктором поговорить.

— На ночь в медцентре останешься. Гошка договорился. А поутру тебя там к косметологу записали.

— Марининому?

— Вижу, сечешь. Точно. Маринка в этом центре часами пролеживала, спа там всякие, массажи и грязи. Глядишь, и рассказала персоналу чего интересненького.

Алина кивнула.

Вот так. Тяжело быть шпионом. И вывихнутая нога не освобождает от работы.

— Не вешай нос, Линка. — Макс по носу этому щелкнул. — Белые победят.

Кто бы сомневался!

Здание медицинского центра утопало в зелени. Буйно цвели розы, над подвесными горшками поднимались цветочные шапки декоративного вьюнка и петуний. А малейшее дуновение ветерка поднимало душистые волны. От цветочных ароматов у Алины голова тотчас кругом пошла.

Встретили их, как дорогих гостей.

И Макс, слегка ошалевший от этакой любезности, а может, от интерьеров — изнутри центр напоминал зефирный торт, бело-розовый и пышный — позволил выпроводить себя из приемного покоя.

— Порой мужчины бывают так настойчивы, — слегка жеманясь, сказал пожилой врач.

Надо полагать, тот самый, которого Алине следовало расспросить, но она понятия не имела, как приступить к расспросам.

— А нам с вами лишнее внимание ни к чему. Так на что жалуетесь?

— На жизнь, — хмыкнула Алина и указала на ногу. — И на нее вот. Шла, шла, споткнулась и вот…

— Бывает, бывает. Ногу мы поправим, а с жизнью… У нас в штате есть замечательный психолог! Умнейшая дама. Интеллигентная. Пациенты ее просто обожают.

— Да я как-то… шутила.

Вот только психолога Алине для полного счастья не хватало.

— Какие уж тут шутки! — с легким возмущением воскликнул доктор. На бейджике Алине удалось имя прочесть — Арнольд Вацлавович — он перехватил Алинино запястье, нахмурился. — Вы явно находитесь в состоянии подавленного стресса, все признаки налицо. Давление слегка повышено. Зрачки расширены. Кожа, волосы, ногти… Вы не представляете, сколько всего о человеке способны рассказать его кожа, волосы и ногти!

— Да я…

— И сердце ваше сбоит. Милая Алина… Вы же не против, если я буду называть вас именно так? Вы полагаете, что в состоянии сами справиться со своими проблемами, но поверьте, ваша нога — это наименьшая из них! Небольшое растяжение. Пару дней и будете не то что ходить — птичкой порхать. А вот стресс… Все ваши подавляемые страхи на вас же и сказываются. Преждевременная старость. Проблемы с сосудами. С сердцем. С печенью и почками… Вот оно вам надо?

Алина тотчас согласилась, что оно ей совершенно не надо.

— Именно! Я вижу, что вы стесняетесь. Конечно, в нашей культуре не принято обращаться за помощью, и это глупо, глупо…

— Простите. — Алина никогда прежде не позволяла перебивать человека, но сейчас поняла, что если будет молчать, то Арнольд Вацлавович просто-напросто утопит ее в потоке слов. — Но я здесь ненадолго, я в гости приехала… Максик, это мой жених… Вы же видели Максика? Так вот, его друг пригласил. Егор. И мы у него остановились. В доме. Такой огромный дом!

Играть дурочку с каждым разом становилось все легче. А может, прав был Стасик, и роль эта в целом соответствовала внутреннему состоянию Алины.

— И там, представляете, убийство случилось! Мне Женечка так сказала, только Максик говорит, что Женечке верить нельзя, она злая. А по мне — очень даже добрая… И я еще подумала, если есть убийство и дом, то, может, призрак появится. Я читала, что если где-то кого-то убили и убийца остался без наказания, то призрак всенепременно появится!

Алина уставилась в блеклые глаза Арнольда Вацлавовича и старательно захлопала ресницами.

Она дурочка.

Просто дурочка, которая несет всякую чушь.

Но должность, а еще немалая сумма, выплачиваемая центру ежемесячно, заставляли Арнольда Вацлавовича прислушиваться к этой чуши внимательно.

— Ох, милая. — Он ласково похлопал Алину по руке. — Выбросите это из головы.

— Думаете, призраков не существует? — Алина нахмурилась. — Вот и Макс говорит, что не существует! Но Макс черствый. Вы не подумайте, я его люблю. Но он же мужчина! А по телику сказали, что мужчины совсем не чувствуют тонкого мира! А я… я вот чувствую в доме что-то такое… особенное!

Арнольд Вацлавович позволил себе снисходительную улыбку.

— Что вы, Алиночка! Должно быть, вы просто очень впечатлительный человек, вот и внушили себе, что в доме есть призрак.

Алина надулась. И губу выпятила, как то делали девочки-старшеклассницы, изображая обиду.

— Я не знаю, существуют ли призраки на самом деле… Не специалист в этом вопросе, понимаете ли. Но знаю, что Мариночку не убивали. Увы, бедняжка покончила с собой…

— Да? — Алина постаралась донести до доктора всю бездну своего разочарования. — Сама?

— Сама.

— Но почему? У нее же дом был! И деньги!

— Дом был, — согласился Арнольд Вацлавович. — И да, она была состоятельной женщиной, но разве за деньги купишь счастье?

— Не знаю. — Это Алина сказала вполне себе искренне.

— Марина… У нее была сложная судьба. Когда она получила свободу, то просто не сумела с ней справиться. Татьяна Болеславовна уговаривала Мариночку лечь в стационар, рекомендовала хорошую клинику, где ей бы помогли справиться с депрессией, но Марина была упряма. А у нас, увы, нет права применять к пациентам силу… И вот что вышло.

Татьяна Болеславовна?

Кто такая Татьяна Болеславовна?

Уж не упомянутый ли психолог, к которому так старательно отправляют Алину? И если эта самая Татьяна Болеславовна и вправду работала с Мариной, то имеет смысл согласиться на встречу.

Алина тотчас одернула себя.

Нет.

Одно дело играть перед милым доктором, который, может, в своем деле и специалист хороший, и в болезнях разбирается, и в травмах, но никак не в лицедействе, и совсем другое — перед психологом. Если эта самая Татьяна Болеславовна и вправду такой грамотный психолог, то Алину с ее примитивной игрой раскусит на раз.

— Так что успокойтесь, милая Алина. Это, конечно, несчастье большое, но Мариночку никто не убивал.

— А вы в этом уверены?! — Алина не знала, о чем еще говорить.

— Совершенно. Татьяна Болеславовна упоминала, что Марина пропустила пару сеансов, а до того жаловалась, что ей хочется умереть. Очень и очень опасное желание… Извините, большего я говорить не вправе… А вам уже пора на рентген. Просто на всякий случай, потому что иногда и небольшие травмы таят в себе серьезную опасность. А потом…

…рентген.

…процедурный кабинет.

…мазь и массаж. Щебет медсестричек, которые задались целью Алину развлечь.

…повязка. И наконец, палата, больше похожая на дорогой гостиничный номер. Здесь и живые цветы стояли, и стопка журналов имелась, не говоря уже о телевизоре со спутниковой антенной.

В палате ждал Макс. Устроился в кресле, закинув ногу на ногу, и кофе пил. Вид у него был усталый.

— Живая? — спросил он, когда медсестричка вышла, сказав, что велит подавать ужин.

— Живая, — со вздохом сказала Алина. — Не уверена, что надолго, тут меня заботой умучают.

Но Макс лишь хохотнул:

— Тебе полезно. Давай к столу, ужинать будем.

— А тебе тут можно?..

— Алиночка, Гошка этой конторе немалые бабки платит, поэтому можно здесь многое. А тебе надо поесть… Нет, на ночь я уеду. Предчувствие нехорошее, что в доме какая-то хрень назревает… Хоть и неохота мне тебя здесь оставлять, а надо.

— Я…

— Погодь, за ужином расскажешь. Я голодный, как собака.

Он был таким уютно-домашним, что Алине только и оставалось — вздохнуть. Вот где были ее глаза? Утонченности хотелось. Красоты. Любви страстной, чтобы с горькими нотами трагизма.

Получила.

Ужин подали на хромированной тележке.

Горячий салат. Холодные закуски. Стейк с кровью для Макса и запеченную с овощами семгу Алине. И десерт… Кажется, она давно уже не пробовала ничего подобного.

— А мне здесь нравится. — Алина отправила в рот кусочек шоколадного пирожного с вишневой начинкой. — Доктор уверен, что Марина покончила с собой. Она к психологу местному ходила. Мне к ней тоже предлагали наведаться, но… я побоялась.

Макс кивнул.

— А еще он сказал, что Марина последние сеансы пропустила… Почему?

— У меня спрашиваешь?

— Да нет, просто спрашиваю. Вот смотри, у нее депрессия, и она принимает лекарства. Такие лекарства без рецепта не продают. А доктора… не знаю, как здесь, но вообще стараются не выписывать много. Есть же какие-то нормы и вообще, вот, и если она нуждалась в лекарствах…

— Мысль понял. — Макс повертел в руках ложечку. — Психолог должна была записи вести, вряд ли на бумаге, скорее уж компом пользовалась бы. Неплохо б их достать…

Он задумался.

Замер, уставившись на свою ложечку, и Алина не мешала. Достать записи? Как? Макс не намекает же, что Алине предстоит ночью пробраться в кабинет этой самой Татьяны Болеславовны, взломать замки. И пароль на компе. А потом…

— Алин, завтра тебе все же придется заглянуть к этой тетке…

Алина вздохнула.

Ну вот.

— Не бойся. Не притворяйся. Расскажи, как оно есть. О своем бывшем. Имен не называй. Это не обязательно. В общем, поговори о своих проблемах. А если представится случай, сунь в комп флешку.

— Какую?

Макс вытащил из кармана, к счастью, не бабочку, а простой черный квадрат.

— Просто вставь. Вирус сам загрузится.

К флешке и прикасаться не хотелось. Ладно, игра — это просто притворство, но вот то, что Макс предлагает, это же совсем другое дело. Это уже преступление.

— Не бойся. Ничего страшного не произойдет. Просто мой приятель сможет заглянуть в комп этой дамочки. Поищет, авось и вправду наткнется на что-нибудь интересное?

— А если не представится случай?

— Ну… тогда будешь ходить к ней, пока не представится, — пожал плечами Макс.

Вот же… добрый человек!

— Алин. — Макс дотянулся и щелкнул Алину по носу. — Улыбнись. Ты прям как партизанка, которой допрос в гестапо предстоит. Ничего они тебе не сделают! Максимум — выставят за дверь.

Максимум… ага, Алина от позора умрет, если ее поймают.

— И раньше ты как-то поживей была, что ли…

Раньше.

Теперь Алина повзрослела, хотелось бы думать, что и поумнела, но вот насчет этого закрадывались некоторые сомнения. Она же не отказала Максу, а сидит вот, думает, как бы исполнить задание и не попасться.

Похоже, горбатого могила исправит.

И Алина взяла флешку, сжала в кулаке.

— Я, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно, — я все сделаю.

Глава 8

Утро началось с появления щебечущей медсестрички, процедур и визита доктора, который был настроен более чем оптимистично. И следовало признать, этот оптимизм изрядно действовал на нервы.

— Великолепно. Все очень хорошо… — Он смотрел на ногу Алины так, будто бы та была по меньшей мере произведением искусства. — Чудесно даже.

Чудесно…

Лифт и подвал, на подвал непохожий. Стены, расписанные фресками. Шары фонарей на тонких нитях. Циновки. Подушки. Низенькие диванчики. И ненавязчивая расслабляющая музыка.

Приветливый администратор.

И перечень процедур, на которые записали Алину без ее, между прочим, согласия.

…обертывание.

…спа.

…массажи.

…и еще что-то… Ее разложили на столе, мяли, обмазывали не то грязями, не то питательными и лечебными смесями, оборачивали простынями, что-то говорили-говорили, а она слушала и кивала, пытаясь понять, кто же из девочек был тем самым косметологом, которого ей следует расспросить.

Впрочем, вскоре, несмотря на все усилия, Алина задремала.

Она лежала на столе, больше похожем на низкую длинную тумбу, и, пребывая в полудреме, слышала каждое слово. Даже не слово, звуки долетали четко, ясно…

…Вот хлопнула дверь, что было странно, потому что двери здесь закрывались мягко.

…цокот каблуков по полу.

…и гортанный низкий голос:

— Что тут у вас?

— Ничего. — Девушка, обертывавшая Алину тканью, не стала скрывать недовольства. — Неужто тебе, Галочка, стало интересно, что же тут происходит?

Говорила она тихо, да и находилась где-то рядом, в соседнем, надо полагать, помещении.

— Да нет, она просто вспомнила, что клиентка к ней записана… Только поздновато. Мы уже все сделали.

— Ну и молодцы. — Раздражение в полусне было ярко-желтым, и Алиса согласилась, что это подходящий цвет.

— Процедуры запишем на себя.

— Не забывайся!

— Не забываюсь. — У первой девушки голос был высокий, с визгливыми нотами. — Это ты, Галочка, забываешься! Думаешь, по-прежнему тут королевой будешь?

— А тебе завидно?

Желтый. И еще лиловый, оттенка молодой сирени.

— Если я на тебя пожалуюсь… — Галина выразительно замолчала.

— То я пожалуюсь на тебя. Ты на полтора часа опоздала! На полтора! А что, если бы мы заняты были?

— Но вы же не были, — фыркнула Галина. — Что неудивительно… К вам, криворуким, никто и не записывается. Да и подождала бы… Невысокого полета птица.

Это уже было сказано про саму Алину, и, наверное, стоило бы обидеться, но в нынешнем ее расслабленном состоянии обижаться не хотелось.

— Ты бы поумерила пыл, — заметила вторая девушка, которой совсем не хотелось ввязываться в ссору. — Марины-то больше нет, и, если думаешь, что твои шуточки и дальше терпеть станут… Смотри, доиграешься. Укажет Арнольдик на дверь, что тогда делать будешь?

— Не укажет. — Галина это почти прошипела. — Он у меня… они все у меня вот где! А ты, Динка, не языком трепала бы, а шла б работать… Дальше я здесь сама, и не приведи боже, если у клиентки от ваших манипуляций аллергия начнется… Чем вы ее мазали? Господи, Динка! Ну я же просила не трогать эту банку! Какого черта ты к моим запасам полезла! Своих нет?

Зеленое.

Страх?

Чего она, Галина, испугалась?

— Клиентка-то твоя…

— Но процедуры вы на себя записывать собрались. — Галина со страхом справилась быстро. — И если вдруг случится что, то вам и отвечать! Я же говорила, у меня авторская косметика! Она не для всех подходит, не дай бог посыплет…

— Не посыплет, — уверенно ответила Динка. — Если ее от той дряни, которой она до того мазалась, не посыпало, то и твои примочки прокатят.

…дальше разговор стал не интересен.

И Алина уснула.

Разбудили ее прикосновения, и еще назойливый аромат роз, от которого в носу засвербело. Алина чихнула и открыла глаза.

— Уснули? — Над ней возвышалась немолодая полноватая брюнетка, некогда, несомненно, красивая и сохранившая остатки красоты.

Она следила за собой и, несомненно, знала толк в косметике, но ни мицеллярные воды, ни скрабы, ни прочие ухищрения не способны были остановить время. И возраст этой женщины, ее нынешние «слегка за тридцать» ощущался остро.

— Бывает. — Она приветливо улыбнулась, но синие глаза, слишком яркие, чтобы цвет этот считать натуральным, остались холодны. — Это хорошо, тело расслабляется, так и надо. Но пришло время вставать. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, — не слишком уверенно ответила Алина.

Хотелось плакать.

Беспричинно.

И это было странно, потому что прежде Алина плакала исключительно по вескому на то поводу. Она шмыгнула носом, но от слез удержалась. Не хватало.

— Давайте мы вашим лицом займемся. Тело — это хорошо, но в вашем возрасте особого внимания не требует. Вы еще так молоды. — Голос Галины изменился, в нем появились нежные бархатные ноты. — А вот о лице надо заботиться с рождения…

Она говорила что-то еще, Алина же целиком сосредоточилась на том, чтобы не разреветься. Да что с ней такое? Откуда взялась эта странная тоска, разъедающая душу. Алина стояла под теплым душем, кажется, массирующим и полезным, и глотала слезы. Но это же ненормально, то, что с ней происходит! Разве после посещения косметического салона женщина не должна чувствовать себя обновленной и прекрасной?

Галина помогла выползти из душа, усадила в кресло на колесиках, как инвалида, право слово. Хотя именно инвалидом Алина себя и ощущала. Ее отвезли в другой кабинет. Вновь заставили пересесть, закрутили в несколько мягких полотенец…

Галина массировала лицо, намазывала, стирала и вновь чем-то намазывала. Попутно говорила о погоде, о ценах на местном рынке, о косметике и журнальных сплетнях… О Марине она заговорила сама.

— Вы выглядите расстроенной, — с упреком произнесла она. — Что-то не так? Вам плохо?

— Нет, — неловкая ложь. — Просто как-то… настроение…

— Бывает. — Галина кивнула. В зеркале она гляделась моложе. Высокая статная женщина с белой кожей и черными волосами.

Яркая. Заметная.

И даже сейчас, несмотря на разницу в возрасте, Алина ей проигрывала.

— Я думала, что будет иначе…

Галина лишь плечом повела. Пальцы ее порхали по лицу Алины, касаясь едва-едва, и этот массаж, следовало признать, был приятен.

— Женщины разные. Одни после процедур приходят в чудесное расположение духа. Другим процедуры нужны, чтобы встряхнуться. А вот третьи, таких на моей памяти было немного, впадают в депрессию. Мне кажется, это происходит от того, что тело-то очищается, а вот душа остается прежней.

— Это как?

— Проблемы-то никуда не исчезают. Вот у вас, вижу, проблем множество. Так?

— Да.

— В повседневной жизни вы с ними боретесь. Решаете. Или на худой конец стараетесь о них не думать, заталкиваете в подсознание. Сами постоянно пребываете в напряжении. Здесь же процедуры расслабляют. Вот и лезет из подсознания дурное.

Лезет. Как есть, лезет, прямо ломится в сознание, не желая возвращаться под замок.

— Справитесь, а лучше, послушайте совета, сходите к нашему психологу. Я Мариночку к ней отправляла. Она, Мариночка, вот прямо как вы была. Придет вся деловая, серьезная, а после процедур плывет. Однажды даже плакала, жаловалась на жизнь.

— Да?

В зеркале не видно было лица Галины, лишь округлый ее подбородок и длинную шею с несколько обвисшей кожей.

— У нее-то деньги были, но что такое деньги? Пыль… Счастья не было. Пасынок ее преследовал. Падчерицы тихо ненавидели. Представляете, додумались обвинить Мариночку, что она их мать в могилу свела. А потом и отца следом отправила… Она на него молодость угробила. Мерзкий был человек. Мы с Мариной давно друг друга знали, с института еще. А потом жизнь развела. Меня налево, ее направо. Потом опять столкнула…

В этом была доля истины. Наверное.

— Столько лет промучилась, а он разводиться вздумал, но не успел, помер, слава богу. И Мариночка вроде как наследницей осталась… Детки-то в суд побежали, только ничего не вышло.

Это она произнесла с затаенным злорадством.

— Мариночка только-только успокоилась, но опять же, любовь встретила… Я ей говорила, что в нашем-то возрасте смешно на любови размениваться. Мужик, он не дурак, посвежей ищет, поглупей…

…Кажется, она и сама не понимала, что говорит.

— А когда тебе слегка за тридцать, ты уже товар второй свежести…

«Слегка» ей было лет десять назад.

— Но нет, бестолковая, решила, что теперь-то ей свезло. Художник этот… Втемяшилось Марине, что женится он на ней. А я так и сказала, что, конечно, женится. Отчего б ему и не жениться на состоятельной вдове? При ней небось сыром в масле… Она ему и галстучек, и свитерочек, и портмонешечку, а в портмонешечку кредиток пару… Машину. Выставку. Тьфу, смотреть противно было. Она с ним нянчилась, как с собачонкою, ну, знаете, такие есть, которых на руках таскают и в хвост целуют.

Получилось довольно образно, и Алина хихикнула, представив себе Стасика в роли декоративной собачонки. Ужасно породистой, с поганым характером и розовой попонкою, из-под которой торчат голые лапы…

А Галина, втирая в волосы ароматную массу, что пахла ванилью и шоколадом, продолжила:

— И что в итоге? Налево он ходить стал. А что, мужик-то молодой. Потребности у него. А Маринка хоть и молодилась, но годы, годы-то не скроешь, особенно ежели в койке… Она-то поначалу подозревала только. Ревновала — страсть. Я ей говорила, чтоб бросила дурное. Гнала бы этого урода подальше, нашла себе кого по возрасту, а там, глядишь, ребеночка завела бы. Но нет же… Втемяшилось ей, так и жили. Придет сюда вся такая деловая, страсть. Я ей обертывание сделаю, массажик там… Вот слезы и потекут. Начнет мне жаловаться на то, как детки мужнины ее извести хотят, как женишок нервы треплет, и вот так жалко ее, бедную, становится…

Галина покачала головой.

— Я ее к Танечке отправила… И вам рекомендую. Оно ж с головою шутить — дело распоследнее… Вот сегодня слезы душат, а завтра и в петлю сунешься.

— Как Марина? — тихо спросила Алинка.

— Что? — Галина будто бы очнулась и, сообразив, что явно лишнего наговорила, тотчас подобралась. — У Марины с головою неладно было. Танечка ее лечила-лечила, да только без толку…

Она запнулась, не зная, что еще сказать.

— Мариночка упрямою была… И чем закончилось? То-то же. Не сомневайтесь, загляните к Танечке. А вам я посоветую за личиком-то следить. Конечно, какие ваши годы… Но если сейчас собой не заниматься, то стареть начнете быстро…

Дальше она говорила о кремах и скрабах. Масках. Пилингах. Процедурах, которые будут Алине очень даже полезны… И этим словесным потоком она словно пыталась стереть что-то, сказанное раньше.

Только что?

Алина ничего нового не узнала. И эта мысль тяготила ее, да и слезы вновь подобрались к горлу. И кабинет косметолога она покидала совершенно разбитой, чувствуя себя старше лет на двадцать.

И несчастней, чем когда бы то ни было.

И только крохотная черная флешка, которую она носила с собой, не позволяла сорваться в истерику.

Глава 9

Татьяна Болеславовна, визит к которой Алину вовсе не радовал, оказалась женщиной молодой. Почему-то Алина ожидала увидеть кого-то возраста Галины, а то и постарше, но с виду Татьяна Болеславовна была ровесницей самой Алины.

И вот она доктор?

Специалист?

Сомнения крепли, и, пожалуй, если бы Алина и вправду нуждалась в помощи психолога, она бы нашла предлог, чтобы не оставаться наедине с этой женщиной. И обилие дипломов в рамочках вовсе не убеждало. Напротив, кабинет Татьяны Болеславовны был каким-то слишком уж… Неправильным?

Не соответствующим хозяйке?

Эта тяжелая мебель темного цвета, массивная, надежная, скорее мужчине подошла бы. Как и огромное кожаное кресло, в котором миниатюрная психолог попросту терялась. Шпалеры, ковры, дипломы эти, которых Алина насчитала без малого три десятка, многовато как-то, если на каждый потратить хотя бы месяц жизни, то в сумме почти два с половиной года выходит.

— Я не внушаю вам доверия. — Татьяна Болеславовна заговорила первой. И голос ее, мягкий, приятный, вызвал непонятное отторжение. — Думаете, я слишком молода?

— Думаю. — Алина проглотила ком, застрявший в горле.

— Такое кресло было у моего деда, да и кабинет — дань памяти дорогому мне человеку. — Татьяна Болеславовна с нежностью провела по столешнице ладонью. — И конечно, вы правы, я довольно молода, но это со временем пройдет. Мой дед был известен в своей области. А я… я с детства была рядом с ним.

Понятно, профессионализм, переданный посредством воспитания.

Скептицизма Алины это не поубавило.

Да и сомнения остались, но она кивнула. В конце концов, она же не лечиться сюда пришла, а ради черненького стильного ноутбука, который виднелся на столе.

И оставалось дождаться подходящего момента, но… Но если он не наступит?

— Я… — Алина понятия не имела, с чего принято начинать беседы с психологами. И чем вообще занимаются на таких вот сеансах. — Я никогда не бывала у подобного врача, и…

— И не представляете, с чего начать? — Татьяна Болеславовна понимающе улыбнулась. — Начните с того, о чем вам хочется рассказать.

Рассказывать не хотелось ни о чем.

Но вновь вдруг накатила усталость, такая, что дышать и то получалось с трудом.

— Кем вы работаете?

— Учителем. — Алина выдохнула с облегчением, говорить о работе было безопасно. — Младших классов. Средняя школа, обычная, не гимназия.

— Вам нравится работа?

Нравится ли? Когда-то, несомненно, нравилась. Давно. Когда Алина была счастлива. И дети ее не раздражали. И копошение коллег казалось смешным. И зависть их веселила, и сплетни…

— Раньше. — Она все же села.

Наверное, стоило прилечь, кушетка в кабинете имелась, но Алина не представляла себя лежащей, расслабленной и на духу выдающей секреты этой вот женщине.

— И что изменилось? — спокойно поинтересовалась Татьяна Болеславовна.

Она и внешне раздражала Алину. Такая собранная. Деловитая. Платиновая блондинка с аккуратной стрижкой, которая подчеркивает правильные черты лица.

В ушах — золотые серьги-колечки.

На тонком запястье — часы, явно недешевые. Алина такие в журнале, кажется, видела. И откуда у нее деньги? И почему так получается, что одним деньги, а другим… Другим только и остается, что собственную жизнь по осколкам склеивать, надеясь на лучшее.

Она всхлипнула и прижала ладонь к губам, сдерживаясь из последних сил.

— Извините, что-то со мной сегодня… Я люблю свою работу, люблю детей, они… они благодарные в отличие от взрослых, и тоже меня любят, но просто проблемы… Много проблем и сразу как-то навалилось. Муж бывший… Он не сразу бывшим стал…

Слова прорывались сквозь стиснутые зубы.

Сквозь ладонь, которую Алина так и не убрала. Сквозь ее желание молчать, потому что никто и никогда не решит Алинины проблемы, кроме самой Алины, конечно. А она слишком слабая.

Никчемная.

Татьяна Болеславовна не делала попыток успокоить. К счастью. Если бы начала утешать, Алина точно разревелась бы, а так у нее почти получилось взять себя в руки.

— И-извините…

— Ничего страшного. Значит, не так давно вы пережили развод?

— Да, — в этом признаться легко. Теперь. А когда-то Алина стеснялась своего развода, будто бы он, лучше, чем что-либо, указывал на ее женскую несостоятельность. И скрывала до последнего, правда, смешно было надеяться скрыть что-либо в школе.

— Вы его любите?

— Кого? — Этот вопрос Алину удивил.

— Вашего бывшего мужа.

Любит ли она Стасика? Нет. Ерунда какая! Разве можно любить того, кто предал? Она и спросила об этом у психологини.

— Можно, — спокойно ответила Татьяна. — Вы не представляете, на что способны женщины ради любви… Да и мужчины тоже. Но женщины больше. Прощают. Терпят. Любят, пока любовь не становится зависимостью.

Надо же, Алина никогда не думала о любви как о зависимости.

— Нет. — Она покачала головой. — Я больше не люблю его.

— Но раньше любили?

— Да, — глупо отрицать очевидное. — Слишком даже. Это как не любовь была, а одержимость какая-то.

Татьяна Болеславовна печально усмехнулась.

— Хорошее слово. Одержимость. Но вам удалось от нее избавиться. И поэтому, можно сказать, что вам повезло.

Повезло?

Ночи в слезах. Дни от рассвета до заката, когда время тянется медленно, и с каждой минутой крепнет желание перерезать себе вены, избавляясь от всех мучений.

Когда нет ни сна ни яви, только какое-то серое марево, в котором приходится существовать.

— Полагаю, вы так не считаете. — Татьяна Болеславовна сняла очки. — Но вы теперь свободны. Почти свободны. И были бы совсем свободны, если бы сумели отвязаться от воспоминаний.

Алина кивала.

И старалась не шмыгать носом слишком сильно, а внутри нарастало раздражение. Вот эта женщина, которая, по сути, ничего про Алину не знает, берется судить, что и как будет лучше для Алины. И стоило бы высказаться, но Алина промолчала.

Она сунула руку в карман, стиснула флешку.

Что делать?

Если ей придется вновь вернуться к этой психологине… Второго раза Алина не выдержит, не говоря уже о третьем. Господи, пусть она выйдет. Ненадолго. Макс сказал вставить флешку и досчитать до десяти. Этого хватит.

Пусть выйдет. Ненадолго. А лучше надолго, но выйдет!

И провидение, которое, как правило, оставалось глухо к просьбам Алины, пришло на помощь. Нет, не было ни столпа света, падающего с небес. Ни труб иерихонских. Ни гласа божьего.

Просто зазвонил телефон.

И Алина вздрогнула, заслышав бравурную мелодию. А Татьяна Болеславовна смутилась и даже слегка покраснела, что, впрочем, ей весьма и весьма шло.

— Извините, — сказала она, схватив кокетливую розовую трубку, которая совершенно не вязалась со строгим костюмом и убранством кабинета. — Я на минуточку…

— Конечно-конечно. — Алина с трудом скрыла радость.

На минуточку.

На две. Да хоть на все десять. Главное, чтобы оставила Алину наедине с ноутбуком.

Дверь Татьяна Болеславовна оставила приоткрытой, но сама отошла. Недалеко: Алина слышала, как цокают каблучки по паркету. Ее слух вдруг обострился, а сердце успокоилось. Всего-то надо: сделать шаг к столу. Нога и та ныть перестала, то ли процедуры помогли, то ли повязка тугая, то ли страх обезболил.

Ноут стоял боком.

А вот в разъем для флешки Алина попала не сразу: руки предательски дрожали.

— Успокойся, — шикнула она на себя же, и флешка вошла в гнездо. Теперь сосчитать. Раз, два…

— Да, я начала беспокоиться! — Голос Татьяны Болеславовны доносился откуда-то сбоку. — Ты не представляешь, как я соскучилась…

И эта женщина рассуждает о порабощающей любви. Алина хмыкнула и осмотрелась. Так и есть, окно, завешенное тяжелой портьерой, было приоткрыто. И надо полагать, где-то по соседству располагался балкончик, на который Татьяна и вышла, чтобы побеседовать с ухажером.

— Я прекрасно понимаю, что за тобой следят. Но… послушай, я просто хотела убедиться, что ничего страшного не произошло… И в конце концов, ты мой пациент!

Да ну? А разве подобные отношения не являются прямым нарушением врачебной этики?

— И никого не удивило бы в нынешних обстоятельствах… Ты переживаешь сильнейший стресс…

Вот тебе и профессионал.

Алина досчитала до двадцати и вытащила флешку. Вернулась в кресло и сделала вид, что там и находилась, размышляя над перспективами своей непростой жизни. Потные ладони она вытерла о штаны и глубоко вдохнула.

Нет, конечно, она может солгать, что ее прошлое разволновало, и ей поверят, потому что Татьяне не до чужих проблем ныне.

— Конечно, мы просто… Да, надо подождать, я все понимаю и больше… Нет, не сердись, пожалуйста! Ты же знаешь, как я тебя люблю… Да, очень… Я все сделаю…

С этим Алина могла бы поспорить. Она по опыту знала, как влюбленность сказывается на умственных способностях женщин.

— Но объясни, пожалуйста… Я тебе верю, господи, да как иначе! Верю, но если станут задавать вопросы, то я должна знать, что отвечать, чтобы путаницы не вышло…

Пауза.

И вздох нервный.

— Господи! Ужас какой!

Интересно где?

— Да… я понимаю, но здесь слишком много людей… Кто-нибудь заметил бы, а так… У фонтана… Да… надо было позвонить, но звонки проверят. Давай так, мы встретились случайно, разговорились, тебя не было на сеансе… И да, погуляли в парке, вряд ли найдут свидетелей… Конечно… Да, я тоже очень тебя люблю. И все понимаю. Жду встречи…

Алина вздохнула.

Все-таки и вправду стоило порадоваться, что ее безумие, называемое любовью, покинуло.

Татьяна Болеславовна вернулась.

— Извините, — повторила она, усаживаясь за стол. — Я обычно отключаю телефон, но ждала звонка от одного… пациента. Очень серьезный случай. Глубокая депрессия.

— Да, да, я понимаю…

И надеется, что все получилось, потому что вряд ли провидение расщедрится на вторую попытку.

Глава 10

Макс появился ближе к вечеру, когда Алина уже начала беспокоиться, не забыли ли о ней вовсе. Беспокойство это то нарастало, и тогда у Алины возникало иррациональное желание бежать, то отступало, и Алина чувствовала себя никчемной.

Подавленной.

Она даже поплакала, просто в надежде, что полегчает.

Стало только хуже. И опять появилась подлая мысль, что теперь и Максу она, Алина, больше не нужна. Вообще никому не нужна. Так стоит ли цепляться за жизнь?

— Привет, Линка. Что не звонишь? — спросил он с порога. — Домой поедем или как?

— П-поедем.

От счастья, горького, отравленного какого-то — но все-таки не забыли ее — Алина всхлипнула и разревелась самым позорным образом.

— Ты чего, подруга?

Макса ее слезы, кажется, напугали.

— Уже знаешь, да? Ну не надо… Или ты его еще…

— К-кого? — Алина осознавала, что реветь без причины глупо, но успокоиться не могла. Сидела и размазывала слезы по щекам.

— Стасика.

— А что со Стасиком? — Она шмыгнула носом.

— Так… — Макс смутился. — Умер Стас, вчера еще… самоубился.

— Что?! — Новость была настолько невозможной, что Алина плакать перестала.

— Стас самоубился? Да скорее небо на землю упадет, чем Стасик покончит с жизнью!

— Угу, вот и мне кажется… Так ты чего, не из-за него?

Алина покачала головой и пожаловалась:

— Со мной сегодня целый день что-то… странное. Не знаю. Я с самого утра реву, что ненормальная, по всякой ерунде. И теперь вот.

— Понятно.

— Что понятно?

— Понятно, что нечего было тебя тут оставлять. Домой поедем?

Алина кивнула: ей и самой не терпелось убраться подальше от этого странного места, в котором все вокруг были такие предупредительные и милые, что это вызывало иррациональную злость.

— Ходить можешь?

— Если осторожно, медленно. Но тут коляска есть. — Алина прикинула, что от центра до стоянки она не дойдет. А вот на коляске, так вполне докатит.

— Понятно, — опять сказал Макс. — Вещички собрала?

Она покачала головой: как таковых вещей было немного, и собралась Алина быстро. И возражать не стала, когда Макс ее на руки подхватил, только опять в носу защипало.

— Разревешься — уроню, — пригрозил Макс.

— Не разревусь… Так что там со Стасиком?

— Повесился.

— Когда?

— Да вот вчера вечером… Пока я тебя сюда возил. Потом еще к одному человечку заглянул, порасспрашивал о нашей потерпевшей, и флешечку поглядел…

— И как?

— Есть кое-что интересное, — уклончиво ответил Макс. — Как насчет кафешки? Посидим, поговорим… Накормлю тебя чем-нибудь сладким, а то смотреть страшно. Белая. Тощая.

— Не смотри.

— Линка. — Он усадил ее в машину. — Вот не узнаю тебя! И мне это не нравится. Очень не нравится. Получилось?

— Да.

— Вот и хорошо, я сейчас отпишусь своему приятелю. И будем с тобой ждать, что-то мнится мне, не все тут чисто. Маринка незадолго до смерти искала юриста, грамотного, вроде бы как собиралась подавать на центр этот в суд.

Алина старалась слушать внимательно. Так становилось легче.

— Короче, нашли Стаса только сегодня… Ты ж не будешь плакать? — поинтересовался Макс. — Варька нашла, и в обморок хлопнулась… Женька вой подняла, мол, что творится… Гошка вызвал полицию. Ну там пока то, пока се… Пока опросили всех, протоколы, тело убрали…

— Он не сам, — тихо сказала Алина.

И поймала себя на мысли, что есть совершенно не хочется. А хочется лечь на кровать, свернуться клубочком и накрыться одеялом. С головой.

— Пока официальная версия — самоубийство… От него разило, как из бочки… Вскрытие, конечно, будет. Я шепнул нужным людям. Записку нашли.

— Записку?

— Ну как записку, это раньше от руки писали, а теперь вот на компе печатают. Мол, не могу жить с грехом на совести — это я Марину убил. А теперь осознал и раскаялся. Я не цитирую, просто вольный пересказ.

— Он не… — Алина запнулась, не зная, что сказать.

Грех на совести? Стасикова совесть привычная к грехам, не один десяток несет и еще столько же выдержала бы. А уж признаваться… Даже когда Алина его в постели с рыжей девкой застала, Стасик утверждал, что она, Алина, просто неправильно поняла ситуацию.

— Я тоже думаю. Слишком самовлюбленная сволочь. И довольная жизнью. Видишь ли, Алин, если он и причастен был к Марининой смерти, то доказать эту причастность не вышло бы. Поверь мне, как человеку, который в системе не один год варился… Знать — одно, а вот доказательная база — совсем иное. И Стасик твой мог бы жить припеваючи. Завещание да, тут судов не избежать, но в конце концов, думаю, дошли бы и до мировой. У Марины приличное состояние, хватило бы всем. И вот вопрос возник, с какого перепугу он взял и повесился?

Алина пожала плечами: ответа на этот вопрос она точно не знала.

— А я ведь чуял, что-то неладное затевается… — Макс покачал головой. — Он хоть и сволочь последняя, но все человек… Не буду врать, что в траур ударюсь. И жалеть его, уж извини, не выходит. Скорее уж обидно, что из меня идиота сделали…

Он замолчал.

Так в тишине до кафе и довез. Маленького. На площади у фонтана. Легкие зонтики, белая мебель, не из пластика, из дерева. Скатерти разноцветные. Стеклянные вазы с цветами.

Красота.

— Кто его?

— Выясним, — пообещал Макс. И стул придержал, помогая Алине присесть. — В этом деле много непоняток… Так много, что у меня мозги закипают.

Алина кивнула.

И попыталась понять, что же чувствует.

Стасик погиб, убит… В самоубийство она не поверила ни на мгновение, слишком хорошо Стасика знала. Да никогда бы он в петлю добровольно не полез. Если бы вдруг возникла безумная мысль покончить с собой, то нашел бы способ изящней.

Что-нибудь этакое… с белой ванной, красной кровью. Розами по полу… Или розы — это чересчур пошло? Стасик пошлости не терпел, а вот инсталляция на тему смерти Мюрата — вполне в его характере.

Но тот, кто все затеял, он должен быть сильнее Стасика, верно?

Стасик только казался субтильным, но себя он любил и в тренажерный зал заглядывал регулярно, а значит, дал бы отпор, остались бы следы борьбы… Да и пить… с кем?

Варвара? Поговорили откровенно, и Стасик заявил, что не собирается на ней жениться. Что, получив такое наследство, вообще не собирается жениться. И добавил что-нибудь обидное, не сдержался… Варвара вспылила и… Но беременная женщина не станет пить. Да и хватит ли ей сил втащить Стасика на стол? Или на стул? Подвесить его?

Сомнительно.

Да и такое псевдосамоубийство требует тщательного планирования. В припадке ярости можно ударить чем-нибудь тяжелым или с лестницы столкнуть, пырнуть ножом, если вдруг он под рукой окажется. Но не так, хладнокровно и со знанием дела.

С Евгенией тоже не понятно. Она выглядит толстой, но полнота — не синоним слабосилия. А ума у Евгении хватило бы, и планировать она способна. И Стасика ненавидела от души, как и родную сестрицу, которую угораздило не вовремя влюбиться.

И наверное, эта влюбленность поломала бы многие планы Евгении. Сложно судиться, когда в семье нет единства… Могла бы? Да. Но стал бы Стасик с нею пить?

А Гошка?

Самый реальный претендент. Он пригласил Макса в помощь, но когда тот сказал, что помочь вряд ли сумеет — он ведь признал, что доказать факт убийства почти невозможно, — Гошка решил действовать сам. Избавился от конкурента и…

…и если психологиня разговаривала с ним?

— Алин. — Макс щелкнул пальцами перед самым Алининым носом. — Очнись, дорогая, а то ж я волноваться начинаю.

— Д-да… Послушай, я подумала, что, если это Гошка?

— Что Гошка? — Он сделал заказ и, кажется, за Алину тоже, хотя есть ей совершенно не хотелось.

— Она с ним разговаривала. Ну, психологиня… Я ведь тебе говорила… Ей позвонили и попросили, получается, попросили алиби обеспечить? Она в этого человека влюблена и из-за этой любви… Она согласилась бы. А больше в доме мужчин нет. Только ты и Гошка.

Макс не спешил говорить, что Алина дура, которая лезет не в свое дело. Он посмурнел, но кивнул, мол, примерно так все и есть.

— Только с выводами не спеши, — попросил он. — Хочу, чтобы ты кое-что послушала… Погодь.

На столике появилась черная коробочка диктофона.

— Флешка… На ней много интересного отыскалось. Во-первых, прелюбопытные документы. Я еще не говорил с Гошкой, но, похоже, он вовсе не о мачехиных интересах пекся. Он грамотный парень, но кто-то не только обнаружил, что Гошка руки по локти в отцовские деньги запустил, но и сумел доказательства отыскать.

Это было сказано мрачным тоном, и Алина в новом своем состоянии от души пожалела Макса, который разочаровался в старом приятеле, и Гошку. Получается, что имелся у него мотив от мачехи избавиться. И быть может, прав Стасик, именно Гошка и отравил Марину, а потом, узнав про завещание, попытался найти козла отпущения.

— …А во-вторых, вот, послушай…

Макс нажал на кнопку.

— …Да, дорогая, я все знаю! — Нервный женский голос звучал так громко, что Алина вздрогнула. А Макс шепотом пояснил:

— Это Маринка.

— Думаешь, можно вот так, взять и тихо травить меня? Не стоит отнекиваться! У меня нет паранойи…

Голос сорвался на визг, и Алина отпрянула от диктофона.

— Диплом тебя защитит? Да завтра же я сделаю все, чтобы тебя, милочка, упрятали за решетку — и надолго! Поверьте, у меня хватит связей! А тайны… Помилуйте, разве не обязана ты эти тайны хранить?

Она нервно рассмеялась:

— В любом случае, это лишь слова, доказательств у тебя никаких… И не появятся они. Дело старое. Срок давности по нему если еще не вышел, то вот-вот выйдет… И да, тебе, возможно, удастся доставить мне несколько неприятных минут, но и только. А вот я… Деньги многое могут, милочка. И я готова потратить их, чтобы тебя посадили…

Пауза.

И выдох.

И собственное сердце Алины бешено колотится, а в ушах бухает пульс. Да что с ней такое? С сердцем-то у нее точно полный порядок.

— Но я готова пойти тебе навстречу. — Теперь голос Марины звучал ровно. И Алина почти видела эту женщину, стройную, моложавую.

Жесткую.

— Ты отдаешь мне остатки, а я… я позволяю тебе уехать. Поверь, предложение весьма и весьма щедрое…

На этом запись оборвалась. Что-то зашипело, защелкало…

— Вот и что ты теперь думаешь? — поинтересовался Макс, уплетая отбивную с таким аппетитом, что Алину буквально замутило.

— Не знаю.

— И я не знаю… Ничего, мы эту навозную кучу раскопаем, раз уж взялись.

Алина только и сумела, что кивнуть. Обещание подобное не внушало ей оптимизма.

— Но есть еще момент… и, Линка, мне нужна будет твоя помощь. — Макс отложил вилку. — Только предупреждаю, тебе это очень и очень не понравится.

И оказался прав.

Его предложение не просто не понравилось. Оно привело Алину в ужас.

Глава 11

Вернулись они поздно.

Смеркалось, и белый дом в сумерках казался еще более массивным и величественным.

— О чем она говорила?

— Ты про что? — Макс машину бросил перед воротами. — Пройдемся? Я помогу…

Алина кивнула. Тоска сменилась странной апатией. Ей было все равно. И даже нога, которая разнылась, намекая, что вечерние прогулки — это пока не для Алины, воспринималась как мелкое неудобство.

— Марина упоминала старое дело и… — если говорить, становится легче.

— Думаю, речь идет о Тамаре… Это Гошкина мать и девочек… Я поднял то дело. Мутно все, тоже самоубийство. Слишком их много, этих самоубийств. Вот, присядем.

Он остановился у низкого разлапистого дерева, ветка которого свисала до самой земли. И, поставив Алину, Макс кинул на эту ветку куртку.

— Садись, Линка, и дыши, глубоко дыши… Чего бы ты там не наглоталась, воздух свежий поможет. А тебе ясная голова понадобится.

— Чего я наглоталась?

Она села, потому что ее посадили. И была в этом некая неправильность.

— Я вот тоже хотел бы знать…Был бы мой знакомый на месте, кровушку бы сдали… Жаль, на флешке результатов не осталось. А Гошка не договаривает, точно не договаривает. Не люблю, когда темнят. Не то чтобы мы были вовсе неразлейвода, но… мы в один класс ходили.

— Да?

— И то дело я помню распрекрасно… Десятый класс…

Гошка всегда был парнем, который держался наособицу. А в школе таких не особо жаловали. И Гошке доставалось.

Он терпел.

Давал сдачи.

И тем самым к десятому классу заслужил если не уважение, то право держаться самому по себе. С Максом их свели джинсы и доллары. Дурная была идея, но Макс тогда носился с мечтой разбогатеть и быстро. Это уже потом, повзрослев, он всецело осознал, как влип.

Взять у приятеля — даже не приятеля, а знакомого одного знакомого — партию джинсов на реализацию, оплатить ее чужими деньгами, которые опять же одолжил другой знакомый знакомого, под небольшой, как казалось, процент.

Товар оказался дерьмовым.

А продавец исчез.

В отличие от кредитора, который исчезать не намерен был, и все чаще напоминал Максу о долге. Тот же рос день ото дня. И Макс всерьез задумался над новым интересным предложением — присоединиться к парням в кожанках, которые на рынке местном барыг пасли… А что? Ему обещали и что долг он выплатит, и деньгами разживется, и вообще вся жизнь его круто переменится.

Нет, Макс не был глуп, понимал, чем приходилось заниматься этим самым ребятам. Пожалуй, осознание и останавливало. Вот только альтернатива была печальна…

Чем бы все закончилось?

Кто знает.

И почему-то Макс рассказал о проблеме именно Гошке, мрачноватому пареньку, который никогда особо в душу лез… Наверное, поэтому и рассказал.

— Гошка дал денег. И сказал, что вернуть смогу, когда получится… Я не просил его, он сам, и в общем, еще добавил, что с теми людьми, с которыми я связался, только полный кретин станет связываться. Прав ведь был. Я кретином себя и ощущал. Полным.

Смеркалось быстро.

Летом всегда так, ночь тянет до последнего, а потом выплескивается черными чернилами.

— Я ему денег так и не отдал… Собирал, нашел подработку… Ничего криминального. Не люблю быть должником. Но мы в одиннадцатом классе были, когда его мать умерла, и Гошка сам не свой ходил. Все повторял, что убили ее, что этого он отцу не простит. А потом исчез, нам сказали, его в гимназию перевели, чтоб, значит, выпустился с красивым аттестатом. Это уже сейчас он рассказал, что тоже от глупостей не удержался, от одной глупости. Когда отец Маринку привел, Гошка ей прямо и высказал, что считает, будто она его мать убила. И поклялся, что на чистую воду выведет. Он следил за ней, потом в отцовские бумаги полез. Тут-то его и отправили… на учебу.

— А сейчас он сам тебя нашел?

— Да, случайно получилось, ему меня порекомендовали, фамилия показалась знакомой… Тихо! — Макс прижал палец к губам. — Смотри.

Он указал на дом.

Алина нахмурилась. Дом как дом. Ничего нового. Громадный. Белый. И неуютный с виду. Она не сразу различила человека, потому что человек этот терялся на фоне дома.

— Через окно, — шепотом пояснил Макс и задал риторический вопрос: — Зачем человеку, которому нечего скрывать, через окно выбираться?

— Не знаю, — шепотом же ответила Алина и с трудом сдержала зевок. Надо же, в сон потянуло. Сидит она на ветке дерева неизвестной породы, в компании старого приятеля, следит за кем-то, и вообще в последние дни ее жизнь — сплошное приключение, а ее в сон тянет.

— Вот и я не знаю.

Издалека сложно было разглядеть, кто это.

Евгения? Нет, для Евгении человек был слишком худощав. А вот для Варвары, пожалуй, полноват… Егор? Ему-то зачем такая акробатика?

Меж тем человек огляделся и, пригнувшись, двинулся к кустам. И шел он странно, трусцой, то и дело останавливаясь. А главное, что двигался прямо к дереву, на котором они сидели.

Если так, то их вот-вот обнаружат!

Но данное обстоятельство, казалось, Макса совершенно не волновало. Он не спешил прятаться и Алине соскочить с ветки не позволил. Только палец к губам прижал, призывая к тишине, и прошептал:

— Она налево свернет…

И фигура точно свернула налево, на мгновение пропав из виду. Она показалась вновь. И опять же исчезла.

— Не надо было приезжать! — Этот голос Алина узнала сразу. — Я же просила тебя!

Евгения.

Выходит, что вот это — Евгения?

А куда подевалась ее полнота?

— Не могла до завтрашнего дня подождать?

— Не могла. — А вот это глубокое контральто заставило Алину вздрогнуть. Это же… Да быть того не может! — Я ведь предлагала встретиться раньше, но у тебя дела…

— В доме полно полиции. Если бы я отлучилась…

Евгения не скрывала недовольства.

— Не мои проблемы, дорогая.

— Конечно, не твои… Господи, о чем я думала, с тобой связываясь!

Ответом на этот возглас стал смешок. Женщине ситуация казалась забавной.

— О деньгах, Женечка, исключительно о деньгах… Мы все о них думаем, увы, такова жизнь. Ты принесла?

— А ты?

— Тебе мало? Я ведь в прошлый раз оставила предостаточно.

— Я пролила.

— Не мои проблемы!

— Наши. — Евгения не собиралась отступать. — И если ты и вправду решила меня шантажировать, то, дорогая, подумай вот о чем. Зелье достала ты, и Марина к тебе на процедуры ходила… Поэтому, если хочешь, чтобы наше сотрудничество продолжалось, будь добра вести себя прилично…

— А ты не боишься?

— Что ты меня следом за Маринкой отправишь? Не боюсь! Видишь ли, я подстраховалась. Случись со мной несчастье, многое всплывет… И про ваш с Маринкой старый бизнес, и про маму мою…

— Давние дела.

— Срок по некоторым еще не истек. Да и не полиции тебе бояться надо, у них же у всех родственнички остались. Скорбящие. Некоторые до сих пор скорбят. Обрадуются, получив письмецо с твоими данными…

— Ну ты и стерва! — Женщина восхитилась.

— Как есть. Да про Раечку вы тоже забыли, сами устроились, а Раечку…

— Раечка давно…

Евгения засмеялась:

— Это ты другим заливай, что Раечка мертва. Матушка Раиса покаяться была рада, а покаяние ее нотариус заверил.

О чем они говорят? Алина ничего не понимает, а вот Макс слушает с явным интересом. Даже вперед подался. И главное, про Алину он будто бы и забыл.

Ничего.

Она не обижается.

— Поэтому, повторюсь, мы нужны друг другу. И денег я тебе дам. В качестве жеста доброй воли. Постарайся не потратить все сразу… Но взамен мне кое-что нужно. Вчера к вам привозили одну девицу, Алиной звать. С вывихом или растяжением, уж не знаю точно.

Алина встрепенулась.

— Была такая, — признала вторая женщина. — Ничего особенного, совершенно себя запустила. Кожа в отвратительном состоянии, про волосы вообще молчу…

— Молчи, молчание — золото. Надеюсь, ты ей лишнего не сболтнула?

Над поляной повисло молчание.

— Ну? — Евгении первой надоела тишина. — Я же просила, держать язык за зубами! Как вас вообще не посадили?! Чудом, не иначе…

— Да ничего я ей не сказала! Только что знала Маринку давно, что она ко мне ходила… Да успокойся! Ее не тем кремом намазали, перепутали, уродки криворукие. Сколько раз говорила, к моей косметике не соваться, так ведь не слушают. Она ничего и не запомнила, к Таньке поперлась, а та уже с ней поговорила, пара сеансов…

— Что ж, — задумчиво произнесла Евгения, — может, оно и к лучшему… Мутная девица…

Это Алина мутная? Она прозрачна, как… как… сравнение не придумывалось.

— Думаю, теперь она к тебе частенько наведываться станет. Поговори с Танькой, пусть назначит чего-нибудь для душевного спокойствия.

— Зачем?

— Сама как думаешь? — грубо оборвала Евгения.

Алина же вцепилась в Максову руку. Это ведь не то, о чем она подумала, не то… Совсем не то… Ее никто не собирается убивать!

— Тихо. — Макс произнес это на самое ухо и Алину приобнял, успокаивая. — Я тебя никому не позволю обидеть.

Алине хотелось бы поверить.

— Нет!

— Не тебе решать. — Евгения была непреклонна. — Хочешь получить свою долю?

— Ты же говорила…

— Кто знал, что Маринка такую глупость допустит? А у этого урода, оказывается, жена имелась, бывшая, но с какого она именно здесь и сейчас объявилась? И успокойся! Помнится, раньше ты так не переживала, так что жду… И не светись здесь.

— Знаешь… — Это женщина сказала после долгой паузы. — А ты ведь хуже ее, много хуже… Маринку хотя бы совесть мучила. Ты же…

— А мне плевать на Маринку. И ты не обольщайся. Тебя я тоже не пожалею…

И стало тихо.

Тишина эта длилась и длилась. В ней темная фигура Евгении скользнула к дому, и с легкостью, необычной для ее комплекции, женщина взобралась на подоконник и исчезла в доме.

— Вот такие пироги, Алинка, — произнес Макс задумчиво. — И что скажешь?

Сказать Алине было нечего.

— Она… Получается, что это была она?

— Не спеши. — Макс наклонился и неожиданно поцеловал Алину в макушку. — Тут, конечно, многое звучало, но, сдается мне, что не все так очевидно. А вот Раису эту найти стоит…

Как он ее искать собирается? Кто это такая?

Макс не объяснил, Алина же не стала спрашивать.

Часть 2

О РОДСТВЕННИКАХ

В особняк Альваро явился в указанное время. Вошел, естественно, с заднего хода, потому как вид его нынешний доверия не внушал.

Дверь ему открыли не сразу.

— Я пришел к дону Диего… — Альваро протянул мрачному слуге, во взгляде которого читалось неприкрытое презрение ко всяким оборванцам, записку. — Меня ждут.

— Проходи. — Слуга скривился, должно быть, пытаясь представить, за какой надобностью молодой хозяин пригласил в дом личность столь недостойную.

Альваро повели коридорами для слуг, тесными, в которых и кошка-то с трудом развернется.

— Жди здесь, — велел слуга, отворив перед Альваро дверь. — Я доложу хозяину.

И удалился с гордо поднятою головой, будто бы именно он являлся владельцем дома. Альваро осмотрелся. Комнатушка, в которой его оставили, была невелика, и, судя по некоторому запустению, заглядывали сюда крайне редко.

Альваро усмехнулся: похоже, для него отыскали самую что ни на есть захудалую комнатенку, какая имелась в этом особняке. Боятся, что украдет что-нибудь? Впрочем, человек, понимающий в тонкостях воровского дела, и здесь нашел бы, чем поживиться. Хотя бы вот той статуэткой в виде голубки. Альваро прошелся, тронул голубку. И голубка, посаженного на подоконник. Коснулся запыленных штор. Выглянул в окно и, попробовав задвижку, которая поддалась легко, окно приоткрыл.

— Матушка, я так больше не могу! — Взволнованный мужской голос доносился откуда-то снизу, и Альваро прилег на подоконник, высунулся, пытаясь разглядеть говорящих. Но, верно, говорили в комнате этажом ниже, а потому увидел он лишь карниз и жирных голубей, по нему разгуливавших. — Я устал побираться!

— Потерпи, дорогой…

— Он обращается со мной, будто с прислугой! Хотя… нет! С прислугой он обращается куда более уважительно!

— Скоро все изменится. — Женщина говорила негромко, и, чтобы расслышать ее, приходилось сосредоточиться, впрочем, господь милостью своей наградил Альваро отменным слухом.

— Он только и говорит, что о моих долгах. — В мужском голосе появились хнычущие нотки.

— Мануэль, согласись, что в чем-то твой брат прав. Мы не можем позволить себе…

— Мама! А как же мое честное имя!

Альваро хмыкнул: опыт подсказывал, что именно подлецы больше всех заботятся о честном имени.

— Да надо мною весь Мадрид уже смеется! Как же… Мануэль вынужден побираться! Мне скоро милостыню подавать станут! А я…

Звук хлесткой пощечины Альваро ни с чем бы не перепутал.

— А ты сейчас успокоишься. — В голосе женщины появились металлические ноты, и Альваро удивленно приподнял бровь. Надо же, а у него сложилось впечатление, что матушка клиента — женщина недалекого ума и не самого сильного склада характера.

— Успокоишься, — повторила она, — и пойдешь к брату. Ты попросишь у него прощения за утрешнюю ссору. Ты ведь на самом деле не думаешь, что он…

— Извращенец и содомит? Матушка, право слово!

Вторая пощечина заставила Мануэля замолчать.

— Не имеет значения, что я думаю, — с бесконечным терпением произнесла женщина. — Сейчас важно, что думает он. Чего ты добился, обвиняя брата в… таком? Или ты полагал, что он испугается твоих криков и оплатит твои долги? Мануэль, я начинаю бояться, что, оделив тебя внешностью, господь забыл о голове. Твой отец тоже никогда не был способен думать ни о чем, кроме своих приятелей и потаскух. Хоть раз в жизни сделай над собою усилие… Бери пример с сестры.

— Лукреция — дура.

— Лучше быть состоятельной дурой, чем бедным умным гордецом.

Альваро лишь головой покачал: чем дальше, тем интересней становилось дело. Он лег на подоконник и, выскользнув из комнаты, распластался на карнизе, к счастью, довольно широком. Подумалось, что после этаких экзерсисов его, почти чистая рубашка, вновь окажется заляпана, да не чем-нибудь, а птичьим дерьмом, но дальнейшая беседа всецело отвлекла Альваро от печальных мыслей.

— Мануэль. — Теперь женщина говорила ласково, утешая. — Ты же понимаешь, что теперь мы зависим от Диего… Он не злопамятен. Если ты раскаешься…

Тут, видимо, у донны зародились некие сомнения. Надо полагать, она хорошо знала собственного сына, а потому испытывала некоторые сомнения в его способности раскаяться искренне.

— Или хотя бы сделаешь вид, что раскаялся, Диего тебя простит.

— И что?

— И ничего, поживешь в доме. Вести себя будешь прилично. Никаких попоек. Никаких приятелей. Про девок тоже забудь.

— Мама!

— Ты изъявишь желание помогать Диего в его делах. Мануэль, не спорь! Это, конечно, не так интересно, как кости, но куда более полезно. Ты должен знать истинные размеры его состояния. Или хочешь, чтобы после смерти брата поверенные нас обобрали?

— А Диего собирается умереть?! — В этом вопросе было столько наивного восторга, что Альваро едва с карниза не свалился.

— Тише, Мануэль, тище! И у стен есть уши… Нет, Диего не болен. Конечно, его болезнь может оказаться скрытого свойства… Вот твой отец, помнится, тоже никогда не жаловался на здоровье, а меж тем умер от удара. В одночасье скончался.

В голосе женщины теперь слышалась печаль, которую можно было бы принять за искреннюю.

— И как знать, не передалась ли эта болезнь Диего? А несчастные случаи?.. Жизнь столь опасна, непредсказуема… Вспомни, что произошло недавно.

— Ты про коня? Так это говорят, он какой-то травы нажрался, конюх не уследил. Сам и виноват.

— Сам, — охотно согласилась женщина. — Однако представь, Мануэль, что было бы, если бы не милость господа, уберегшая нашего Диего? Он мог бы погибнуть…

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь воркованием голубей.

— И вот представь, в каком положении мы бы оказались? Да нас бы обокрали в миг, Мануэль! Две слабые женщины и мужчина, не имеющий представления о том, что должен унаследовать…

— Я понял, мама.

— Надеюсь. И еще, пожалуйста, Мануэль. Воздержись от глупостей.

— Каких, мама? — А вот ему не доставало умения лицедействовать, во всяком случае, Альваро ему не поверил.

— Разных, Мануэль, разных… Одно дело, если Диего умрет от болезни. И другое, если вдруг будет убит. Убийство — это всегда расследование, и виновный, если его найдут, а искать будут весьма старательно, отправится на виселицу. Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Да, матушка.

Альваро вернулся в комнату, искренне надеясь, что если какие-то шорохи и были слышны говорившим, то списали их на голубей.

— Могу я теперь узнать, — поинтересовался Диего, — что вы там делали?

— Подслушивал. — Альваро попытался отряхнуть с куртки голубиный помет.

Ныне Диего выглядел на свои годы. Был ли тому причиной богатый наряд, либо же обилие украшений, которые придавали ему солидности, или же бессонная ночь, Альваро не знал. Он разглядывал нанимателя с немалым любопытством.

Худощав. Статен.

Бледен.

Лицо, побитое оспинами, нельзя назвать привлекательным, черты его слишком мягкие, женские, пожалуй, но все ж проглядывает в чертах что-то такое, жесткое.

— И как? — Диего указал на кресло. — Садитесь. И рассказывайте. Сдается мне, ваше присутствие уже принесло немалую пользу…

Говорил Альваро сухо, не спуская с нанимателя взгляда. Тот слушал, подперев щеку рукой, и пальцы поглаживали неровную кожу.

— Что ж, и матушка… Пожалуй, я всегда подозревал, что она не столь глупа, как хочет казаться. Надо же… внезапная болезнь. А ведь мой отец скончался вскоре после моего возвращения. И кончина его была довольно неожиданной. Накануне они с матушкой, кажется, повздорили, а утром его нашли мертвым. Сердце остановилось. И это никого не удивило, нет, пожалуй, все решили, что всему виной образ жизни.

— Быть может.

— Но матушке, несомненно, его смерть оказалась выгодна. Она отписалась тетушке. И та приютила бедную вдову с детьми… Да, пожалуй, этак я начну и святых подозревать в коварных замыслах. — Диего рассмеялся, но смех этот был печален. — Что вы мне посоветуете?

— Быть крайне осторожным.

— Это я понимаю.

— Скажитесь нездоровым. Очень нездоровым. — Альваро не был силен в придворных играх. — Нет смысла идти на риск и убивать того, кто и сам стоит одной ногою в могиле. При том болезнь позволит вам соблюдать некоторую осторожность в еде. Скажем, отказ от вина никого не удивит. И от блюд острых, сдобренных пряностями. Многие яды имеют неприятный вкус…

— Я понял. — Диего вскинул руку, прерывая. — Что ж, это имеет смысл. Ко всему прочему, болезнь позволит мне избегать верховых прогулок и мероприятий, которые могут быть в нынешнем моем положении небезопасны.

Что ж, парень оказался умен.

Известие о тяжкой болезни молодого хозяина — а к удивлению Альваро, в доме все считали Диего хозяином — встревожила всех. Слуги притихли, скользили тенями, страшась лишний раз попасться на глаза родственникам несчастного дона.

Ибо брат его был капризен.

А сестра изводила всех придирками, находя в том престранное удовольствие. Матушка, при кажущейся ее тихости, покорности судьбе, обладала отвратительным качеством цепляться к каждому человеку, невзирая на его звание и положение, с жалобами.

В первый раз Альваро слушал ее внимательнейшим образом, кивая и поддакивая в нужных местах, однако не узнал ничего нового. А когда донна Изабелла все же изволила вспомнить о вечерней молитве — а молилась она столь же истово, сколь сплетничала, — он с трудом перевел дух.

Пожалуй, будь Альваро более суеверным, счел бы, что сия благородная дама и вправду ведьма, как о том перешептывались слуги. Вот уж кто боялся донны Изабеллы, что огня. Стоило раздаться ее голосочку, нервозному, по-девичьи звонкому, как коридоры дома пустели…

И все же больше ничего не происходило.

Альваро смотрел.

Слушал.

Он всегда умел слушать, а еще, пожалуй, обладал немалым талантом оказываться в нужное время в правильном месте.

Слуги боялись.

Переживали за хозяина, которого в доме любили, пожалуй, совершенно искренне, полагая человеком незлобливым, щедрым, но недалеким, неспособным разглядеть, чего же на самом деле стоят его родичи.

И переживали за себя, конечно, ибо и глупцу было очевидно, что, получив наследство, донна Изабелла поспешит избавиться и от этого дома, и от всех, кому не посчастливилось в нем служить.

— Эта женщина, помяни мое слово, жизнь тянет. — Старая кухарка, которая служила в доме со времен незапамятных, перекрестилась. — Ведьма, как есть ведьма…

Альваро кухарка, по непонятной ему самому причине, жаловала.

— Выйдет поутру, белая, что твоя смертушка, а кого повстречает и давай говорить. Мелет, мелет языком, а пустое все… Но раз, и сама уже порозовела, а человеку дурно делается.

Кухарка сунула Альваро ломоть свежего хлеба с сыром.

— Так и передай хозяину, чтоб гнал от себя ее, тогда, глядишь, и на ноги станет.

— Передам.

Кухарка важно кивнула и, вытерев руки о передник, продолжила:

— А хозяин-то хороший. Помню, как донна Каэтана его приветила… Ой и славный был малец. В кого только пошел? Батька егоный-то, сказывали, дрянным человеком был. А может, и не сам по себе, может, жена из него силы и разум высосала до донышка… Она старшенького не любит, небось чает, когда ж он, бедолажный, в могилу сойдет. Дочка ее не лучше, только хитрости материниной в ней пока нету. Не нажила. От того и плюется ядом во все стороны… Особенно Каэтану невзлюбила. А чего, спрашивается?

Альваро ел и слушал. Пожалуй, давно уже у него не было жизни столь сытной и отчасти спокойной.

— Каэтана-то своих деток не имела, не дал господь… Тебе-то небось хозяин все сказал? — Темные глаза кухарки блеснули. — Не кривися, думаешь, я его не знаю? Он же ж не глупый, только людям веры много имеет… Я тебя как увидела, так сразу и скумекала, что неспроста ты в доме. И нашим сказала не мешать. Раз хозяин привел, значится, надобно так. Небось никак не успокоится?

— Нет, — осторожно ответил Альваро.

— И занемог в тот же день. А накануне-то здоровенький был… Крепко он старую хозяйку любил. И хозяина, да, что уж тут. — Она махнула рукой и оглянулась, будто подозревая, что кто-то подслушает. — У нас туточки чужих нету. Знали про хозяина многие, да и как не знать-то? Он-то, может, и думал, что таится, да от людей многого не утаишь. Иные-то поначалу осуждали. А чего судить? Человеком он был таким, что не каждый сумеет. А уж что от женщин его воротило, то случается. От иных и отворотиться не грех. Жену его молодую жалели крепко. Молодая. Красивая — глаз не отвесть. Наши все бегали тайком на ее поглядеть. Да только…

Кухарка говорила спокойно, будто бы рассказывая не о старых тайнах дома, а о нынешнем обеде или еще о какой пустяковине.

— И его жалели. И ее… И жили-то… Она-то деток хотела, да, верно, господь не попустил. А может, условились они, чтоб без детей, значится. Того не ведаю, не скажу. Но когда она сестриного сына в доме пригрела, хозяин и слова не сказал. Сторонился сперва, а после, может, он и того, проклятый, да все одно человек. А каждому человеку охота деток заиметь.

Это кухарка произнесла тоном непререкаемым. Будто было у Альваро желание ей перечить. На всякий случай он кивнул, показывая, что всецело ее позицию разделяет.

— Он и сам к малышу тянуться стал, то одно, то другое, а потом уж… Тут-то слухи поползли, что… — Она вновь перекрестилась. — Ох, чего было! Никогда никто не слышал, чтоб хозяйка, значится, на хозяина голос повышала. А тут крик стоял несколько дней. Диего-то мигом из дому спровадили, оно и верно, мальчишка ж… Кто ж знал, что оно так выйдет. А потом хозяин и помер. Пусть господь смилостивиться над грешною душой его. Я часто за него молюсь. И за донью… Молодой хозяин крепко тогда убивался. Наши-то решили, блажит, а он прям слег весь. И донья Каэтана от постели его не отходила, а там уж и родственники прибыли. Сестрица ейная, ласковая-ласковая, тоже вокруг сыночка вьется, заботится, дескать. Только ему от той заботы все хуже и хуже делалося. Тогда-то донья Каэтана, видать, и скумекала, что оно неладно, и сестрицу в поместье дальнее спровадила, готовить, стало быть, к прибытию.

И это тоже было интересно, хотя и отношения к делам нынешним не имело.

— Ну а там уж, как уехала, то и молодой хозяин на ноги стал… В Андалузию поехали. Там бы и сидели, ан нет… Зато знаю, что не собиралася хозяйка себя убивать.

— Откуда?

— Оттудова. Что велела она на завтрак себе булок свежих испечь. И еще шоколаду. Дюже сластеною была, хотя себя крепко держала. Блюла, значится, фигуру. А тут велела шоколаду. И напомнила еще, чтоб не забыла я, как будто я когда-то забывала. И вот скажи, ежели бы она самоубиваться хотела, неужто про шоколад заговорила б?

В этом имелась своя логика.

— А главное, что? — Кухарка присела рядышком и, оглянувшись, склонилась к самому уху Альваро. — Эта поганка Лукреция давно уже шашни крутила за теткиной спиной. Ни стыда у людей, ни совести.

— С кем?

— Так известно с кем… с Франсиско этим, чтоб ему в аду пятки подпалило! Ну, как помрет, — уточнила кухарка и вновь оглянулась. — Он-то, может, и не стал бы, да она сама ему проходу не давала. На шею вешалась, а то и чего поболе, господь прости старую сплетницу… Но не сплетни это, а как есть, чистая правда! Каэтана как дозналась, так и погнала эту сволочь из дому поганою метлой… Гордою была… Так и скажи хозяину, что сестрица егоная Каэтану сгубила. На пару со своим полюбовником.

— С чего вы решили?

— Как с чего? — Кухарка аж возмутилась. — Я говорю, шашни крутили они, а Каэтана мешалась. Небось Франсиско решил, что, коль избавится от старой любовницы, то новая в доме хозяйкою станет. И тогда возвернется он сюда, а тою ночью их Мария видела. Она-то, может, и не великого ума, да врать в таком не станет…

— Мария — это?..

— Камины она чистит. Ты на задний двор сходи, я ее пришлю… расспросишь…

По заднему двору прогуливался Мануэль, которому в этом месте совершенно точно делать было нечего. Он выхаживал с видом одновременно и презрительным, и горделивым, тянул шею, кривил лицо, будто увиденное его вовсе не радовало.

— Совершенная бесхозяйственность, — сказал он, и Альваро не сразу понял, что обращались именно к нему.

— Простите, господин?

Перед Мануэлем он держал маску человека услужливого, по-своему преданного и в то же время не особо умного. Впрочем, делать это было несложно, поскольку младший брат Диего категорически не допускал мысли, что у людей простого сословия может иметься разум.

— Посмотри, всюду беспорядок. Слуги ленивы… Моя тетушка была достойной женщиной. — Мануэль перекрестился. — Но всего-навсего женщиной. А женщине тяжело одной управиться с таким хозяйством. Все-таки дому нужна крепкая мужская рука.

Мануэль поднял кулак:

— Вот где они у меня все будут!

— Не сомневаюсь, господин…

— Мой бедный брат… Как его здоровье? — Теперь в голосе Мануэля слышался вполне искренний интерес.

— Не очень.

— И что говорит доктор?

Доктор говорил именно то, что ему было велено.

— Не понимаю. — Теперь раздражение прорвалось явное, которое Мануэль и не пытался прикрыть. — Почему он позвал этого пройдоху, вместо того чтобы обратиться к семейному врачу?

— Я не волен над выбором господина…

Альваро усмехнулся про себя. Семейный доктор, судя по всему, водил давнюю и тесную дружбу с донной Изабеллой, а потому доверия особого не внушал.

— Ну да, конечно, конечно… Мой бедный брат всегда отличался упрямством… Идем. — Мануэль не стал даже оборачиваться, дабы проверить, идет ли Альваро следом. Он привык к тому, что слуги подчиняются приказам. Альваро не стал разрушать святой уверенности человека в его всевластии.

Шел Мануэль неспешно, будто прогуливаясь, хотя задний двор с его конюшнями и терпким запахом навоза, с хозяйственными постройками и гниловатым сеном был не самым подходящим местом для прогулки. Направлялся Мануэль как раз к конюшням.

— Когда-то лошадьми, которые здесь содержались, восхищался весь Мадрид, — сказал Мануэль, взмахом руки отослав конюха, что поспешил кинуться к хозяину. — А теперь. Ты только взгляни!

Конюшни были хороши.

Светлые, теплые и с просторными денниками. Запах навоза здесь почти исчезал, сменяясь иными ароматами: хлеба и зерна, свежих опилок, мешки с которыми стояли в проходе. Кожи. Пива, которым кожу натирали. Здесь было уютно, пожалуй, много уютней, нежели при доме. И Альваро подумалось, что, обладай он умением понимать лошадей, то за счастье счел бы устроиться в подобном месте.

Впрочем, и в словах Мануэля имелась своя правда. Половина денников пустовала, во второй же стояли лошади пусть и породистые, немалой стоимости, но не сказать, чтобы великолепные. Иные были стары и содержались, похоже, из милости. Другие, напротив, куплены недавно и, судя по нервозности, не объезжены.

— Вот, взгляни. — Мануэль остановился перед денником. — Его приобрел мой братец. И конечно, на первый взгляд жеребец неплох…

В деннике вытанцовывал андалузец караковой масти.

— Хорош?

Да животное, пожалуй, было прекрасно. Гордая посадка головы. Сильные шея и грудь. Ноги тонкие, но не настолько, чтобы за тонкостью этой скрывалась слабость.

— Я вижу, ты тоже в лошадях понимаешь? — любезно обратился Мануэль, и эта внезапная любезность царапнула, заставив насторожиться.

Жеребец был беспокоен.

Он то и дело вскидывал голову, прижимая уши. Скалился, щелкал зубами. Пятился, чтобы приподняться на дыбы…

Если его и объезжали, то явно не до конца. Опасная игрушка. И конюх, вертевшийся рядом, поспешил к Мануэлю, но был остановлен.

— Не желаешь взглянуть поближе? — осведомился Мануэль, откидывая засов.

— Боюсь, что мои знания, господин, не сравнятся с вашими…

Альваро сунул руку за пазуху.

Это же безумие… Нет, он догадывался, что его присутствие мешало Мануэлю и тем паче его матушке, однако не настолько же, чтобы решиться на убийство?

— Это конечно, — милостиво кивнул Мануэль. — Но все же мой брат весьма рекомендовал вас, как человека знающего…

И с этими словами он распахнул дверцу денника, в тот же момент Альваро ощутил толчок в спину, достаточно сильный, чтобы не удержаться на ногах. Он сделал шаг вперед, но запнулся о ногу Мануэля, как нельзя более кстати появившуюся в проходе, и второй толчок лишь ускорил падение.

На опилки.

На опилки, остро пахнущие… Альваро не успел понять, какой именно запах исходил от них. Жеребец заржал, поднимаясь на дыбы. И Альваро с трудом удалось откатиться в угол денника. На его счастье, внутри было достаточно пространства, чтобы разминуться с животным.

А конь хрипел.

Мотал головой.

Из пасти падали клочья белой пены…

— Тише, — произнес Альваро, и тут же из-за двери раздался протяжный свист, который заставил коня вновь подняться на дыбы. Крепкие копыта замолотили в воздухе.

— Тише. — Альваро ясно осознал, что успокоить жеребца не позволят. — Тише, малыш…

И дверь не откроют.

Не для того ее запирали…

Ничего. Если Мануэль полагал, что Альваро беззащитен, как тот несчастный конюх, что ж, его ждет большое разочарование.

Пистоль был старым, тяжеловесным, но все же надежным, и Альваро лишь порадовался, что не поддался искушению избавиться от него. Грохот выстрела прокатился по конюшне, отраженный стенами, он казался оглушающим.

И Альваро сам затряс головой.

— Извини, — сказал он жеребцу, который, завалившись на бок, еще жил. Кровь лилась из развороченной шеи, чтобы впитаться в опилки. Ржали другие кони, встревоженные, что звуком выстрела, что запахами — пороха и крови. А может, смерть чуяли… Кричали люди.

— К сожалению, — Альваро не стал убирать пистоль, который, впрочем, будет бесполезен, если его захотят убить, — это животное, кажется, было больным…

…дверь открыли.

— Да Матерь Божья! — Мануэль нервно расхаживал по комнате. — Братец, да это была всего-навсего шутка! Да, согласен, может быть, не слишком удачная…

Диего возлежал на подушках.

Пожалуй, не знай Альваро истинного положения дел, он счел бы старшего из братьев действительно больным. Диего выглядел бледным, изможденным.

— Но убийство! Да кому надо убивать этого… недоумка?!

Он ткнул пальцем в Альваро, который старался держаться в тени.

Жеребца было жаль. Лошадей он всегда жалел, в отличие от людей. И подумалось, что, случись Альваро пристрелить Мануэля, сожалений он испытывал бы гораздо меньше.

— А вот он… Убить такую лошадь! Да ты хоть представляешь, недоумок, сколько она стоила?!

— Мануэль, помолчи. — Голос Диего был слаб, и все же младший брат мгновенно смолк, почтительно склонил голову. — Из-за твоей… шутки…

Он произнес это так, что стало очевидно, что шутку шуткой он вовсе не считает, но признает слова Мануэля за истину лишь из нежелания порочить честь семьи очередным разбирательством.

— …мой человек мог серьезно пострадать. Он сделал то, что должен был, и будет в своем праве, если потребует расследования…

Альваро хмыкнул.

Что ему это расследование? Кто он? И что значит его слово против слова благородного идальго из хорошей семьи?

— Но мне кажется, что будет достаточно, если ты извинишься.

— Я?!

Возмущение было столь искренним, что Альваро не сдержал усмешки.

— Это он… он убил твоего жеребца!

— И стоимость его вычтут из твоего содержания, — произнес Диего, откидываясь на подушки. — Мануэль, мне кажется…

— Держи. — Мануэль сорвал с пояса кошель, который швырнул на стол. — Это тебе за коня. И ему… в качестве извинений…

Он не вышел — выбежал из комнаты, хлопнув напоследок дверью так, что с потолка побелка посыпалась.

— Злится, — заметил Альваро.

— Вы целы?

— Да.

— Вы могли погибнуть. — Это не было вопросом, но лишь констатацией факта. И Альваро кивнул, но счел возможным уточнить:

— Вряд ли он действительно собирался убить меня. Скорее всего, просто хотел, чтобы я убрался из дому…

— Искалечить. — Диего потянулся к кошельку, поднял, взвесил на ладони. — Надо же, интересно…

— Мне жаль вашего коня, и если бы…

— Пустое.

Альваро мотнул головой. Сколько стоит такой жеребец? Куда больше, чем заплатили бы за шкуру Альваро и в лучшие для него годы.

— Это лишь животное. Мне жаль его, но человеческую жизнь я ценю больше. Но странно. Норов у него был дурным, однако взбеситься… Второй случай. Это может быть случайностью?

Он ответил сам себе.

— Не думаю. Мануэль действительно неплохо разбирается в лошадях. Это его талант, пожалуй, единственный. Он не очень умен, но недооценивать его не стоит.

— Его били.

— Мануэля? Не знаю.

— Жеребца. Я смотрел на ноги. Шрамы тонкие, недавние… Если его били, пугали, а потом свистели, то он мог бояться свиста…

Диего, подумав, кивнул, но все же добавил:

— Мануэль вряд ли стал бы заниматься этим сам. Значит, кто-то ему помогал, и это все осложняет. Я верил людям. Они служили еще моей тетушке… Впрочем, рассказывай.

Альваро принялся излагать, что узнал.

А узнал он не так и много. Впрочем, Диего и не подумал упрекать за недостаточную старательность. Слушал он внимательно, не выпуская из рук кошеля.

— Вот значит… Лукреция и Франсиско. Не удивлен, честно говоря. Нет, не то чтобы у меня имелись подозрения. Но если это правда, а я склонен думать, что правда, то сестрица умело скрывала свою страсть. Хотя, зная ее, дело вовсе не в любви.

Альваро кивнул.

Лукреция, за которой он последние дни наблюдал, пусть издали, но все же, не производила впечатления женщины, способной потерять голову от любви. Скорее уж чувствовалась в ней некая театральность, избыточность эмоций, каковая бывает при попытке эти самые эмоции изобразить. И чутье подсказывало Альваро, что на самом деле Лукреция куда более хладнокровна и расчетлива, нежели можно подумать при первом с ней знакомстве.

Роман с художником?

Вполне возможен. Но не из любви. Тогда зачем рисковать? Лукреция всецело зависела от милости своей тетушки, и откажи ей покойная герцогиня от дома, Лукреция оказалась бы в положении крайне неудобном.

— Она всегда стремилась напакостить тетушке. Не спрашивай, я не смогу объяснить эту сторону женской натуры. Никакого смысла, но…

Диего развязал кошель и перевернул.

— И вновь же, интересно…

На постель, белую, воздушную, высыпались золотые монеты. Аккуратные. Сверкающие. Новенькие.

— И откуда они взялись?

Диего поднял одну, повертел в пальцах и протянул Альваро.

— Возьми.

Монета выглядела настоящей.

Почти настоящей. Если бы в свое время Альваро не случалось свести знакомство с человеком, чья профессия была не менее рискованной, нежели его собственная, пусть и не связана с войной, он бы искренне поверил, что новехонький золотой именно из золота и сотворен.

— Подделка. — Альваро прикусил монету. — Но хорошая, свежая… Смотрите, как блестит. Только-только из-под пресса.

— Надо же! — Диего восхитился вполне искренне. — И вот теперь возникает очередной вопрос.

Он сцепил руки на груди, уставился на Альваро мрачным взглядом.

— Получил ли мой бедный бестолковый брат эти деньги в качестве, допустим, выигрыша… Хотя до сего дня он исключительно проигрывал. Или, скажем, в уплату долга… Не важно, главное, знает ли он о том, что золото фальшивое?

— Я выясню. Постараюсь.

— Спасибо.

Альваро пожал плечами: благодарить его пока было совершенно не за что.

Тем же вечером состоялась еще одна встреча, к которой Альваро не был готов.

Донна Изабелла явилась в его комнату в сопровождении господина вида весьма строгого. Чем-то он напомнил Альваро одного из раскормленных воронов, которых держали при дворе. Господин ступал важно, степенно, и в каждом жесте его сквозило осознание собственного величия.

— Добрый вечер, — заговорила донна Изабелла голоском тоненьким, и руками всплеснула, и головой покачала. — Мануэль мне рассказал о том, что случилось! Боже мой, бедный мальчик так испугался…

— Мне жаль. — Альваро склонил голову, скрывая усмешку.

Вот испуганным ее бедный мальчик точно не выглядел.

— Ах, он иногда поступает необдуманно… Вы ведь понимаете, что молодости свойственен некоторый пыл… А Мануэль во всем в отца пошел…

Она говорила, не спуская с Альваро взгляда, холодного, препарирующего.

— Он не собирался вредить вам, всего-то хотел испугать, мальчишечья шалость. Вы ведь не держите на него зла?

— Нет, госпожа.

— И я так подумала. Вы же взрослый разумный человек. К чему обижаться на глупые шутки, но все же я несколько обеспокоена. Мануэль сказал, что вы не ранены, но он, как все мальчишки, невнимателен… Я привела к вам доктора.

Господин удостоил Альваро едва заметным кивком.

— Не стоило беспокойства, госпожа.

— Ах нет, конечно, стоило! — с пылом возразила донна Изабелла. — В нашем с вами возрасте любая мелочь может оказаться губительной…

— Вам ли, прекрасная госпожа, говорить о годах?

Она мило улыбнулась, зарделась даже.

— Вы мне льстите…

— Ну что вы!

— И все же я настаиваю, чтобы вас осмотрели. Умоляю, ради моего спокойствия!

— Конечно, госпожа, как вам будет угодно…

— Замечательно. — Она выплыла из комнаты, оставив Альваро наедине с господином, который вовсе не выглядел счастливым от подобной перспективы. Надо полагать, иные его пациенты были людьми состоятельными или хотя бы знатными.

Альваро молча разделся и позволил доктору осмотреть себя. Прикосновения холодных пальцев были крайне неприятны, но Альваро терпел. А господин, на его счастье, не затягивал с осмотром.

— Вы всецело здоровы, — заключил он с некоторой печалью. — Впрочем, судя по вашим шрамам, подобное состояние вам несколько непривычно. Потому хотелось бы предупредить.

Говорил он свысока, будто бы самим фактом данной беседы делая Альваро одолжение.

— В вашем возрасте и вправду стоит вести не столь активную жизнь. Если в молодости раны затягиваются быстро, то с течением времени организм ослабевает. И любая царапина, самая ничтожная, может стать смертельной.

— Благодарю за рекомендацию. — Альваро не удалось скрыть насмешку, и доктор дернулся, точно от пощечины.

— Надеюсь, меня не вызовут к вашему смертному одру.

— И я надеюсь.

— Донна Изабелла очень добра…

— Да, несомненно.

— И она беспокоится о сыне.

— О котором? — уточнил Альваро, одеваясь.

— О старшем, естественно. Он ведь болен? Болен, как мне доложили. Однако в упрямстве своем отказывается принять меня. — А обида в голосе доктора была неподдельной. — Пользуется услугами какого-то шарлатана…

Альваро всегда умиляла эта привычка людей ученых всех, помимо себя самих, а в особенности собственных коллег, считать шарлатанами.

— И потому я разделяю опасения донны Изабеллы. Лечение, назначенное человеком, неведущим в медицине способно спровадить в могилу быстрее, нежели болезнь…

А уж лечение, назначенное человеком сведущим, и того быстрей.

— Донна Изабелла сказала, что Диего прислушивается к вам. Так будьте столь любезны донести до него, что…

— Всенепременно донесу, — пообещал Альваро.

Вот, кажется, и выяснилась причина этакой внезапной заботы.

— Что ж, надеюсь на ваше благоразумие.

Это было произнесено тоном, не оставлявшим и тени сомнения, что оное благоразумие Альваро вовсе не свойственно.

Стоило доктору покинуть комнатушку Альваро, как в нее тенью скользнула донна Изабелла.

— Ах! — воскликнула она, прижимая платочек к нарумяненной щеке. — Я так рада, что вы целы!

— И я рад.

— Безусловно, я выговорила Мануэлю… Он не имел права поступать подобным образом! И я понимаю, отчего Диего разозлился, боюсь, между моими детьми лежит целая пропасть… Ах, мне не стоит говорить об этом…

— Отчего же? — Альваро пододвинул донне стул, на который она упала якобы без сил. И пусть годы и опыт позволяли ей актерствовать с куда большим умением, нежели дочери, но фальшь все же ощущалась.

— Кому интересны заботы старой женщины…

— Вовсе вы не стары!

— Вы полагаете? — Взмах ресниц и взгляд сделался томным, зовущим. Этак и поверить можно, что донна Изабелла пытается его соблазнить.

— Увы, мой мальчик вынужден был рано покинуть дом… Я так страдала. — Она прижала руки к объемной груди. — Но как я могла противиться желанию своей дорогой сестры? Мы оказались в таком положении… Вам ведь известно, что мой покойный супруг не отличался кротостью натуры. Из-за его страстей, пагубных страстей…

Она перекрестилась и поцеловала золотое распятье внушительных размеров.

— Мы оказались в крайне неудобном положении. Он вынудил меня обратиться за помощью к Каэтане, а уж она, не знаю, чем ей приглянулся Диего, но… она сказала, что желает оставить его при себе. Каэтана была бездетна, ей думалось, что она тем самым оказывает услугу мне и Диего, ей было не понять страданий материнского сердца. Я многие ночи напролет провела в слезах, думая о моем мальчике, а она… Она растила его не как своего сына, относилась как к живой игрушке, и все же Диего привязался к ней, ребенку свойственно искать любви…

Одинокая слеза покатилась по щеке, и Альваро поспешил поднять платок, который выскользнул из пухлых пальчиков донны Изабеллы.

— А потом случилась одна грязная история… Вы должны были о ней слышать… Я умоляла Диего не возвращаться в это гнездо порока, но разве слушал он меня? Он был убежден, что Каэтана его истинный друг, а мы давно стали для него чужими людьми.

Еще один всхлип.

— Он презирал Мануэля, хотя тот ничем, видит бог, ничем не заслужил презрения!

Это она воскликнула с гневом.

— И я знаю, что Каэтана настраивала моего мальчика против семьи. Да, после смерти моего несчастного супруга, она любезно предоставила нам кров и стол и заботу проявляла… Вынужденно проявляла. Не обманывайтесь, Каэтана вовсе не была добра. Нет, она опасалась, что, откажи она мне, и о ней заговорят дурно, а вокруг ее имени и без того хватало сплетен.

И снова всхлип.

И руки, прижатые к губам.

— Она никогда не позволяла нам забыть, чем именно мы обязаны ей… Она обращалась со мною, как со служанкой. А Диего не видел в том ничего оскорбительного.

А вот теперь гнев был искренен.

— И даже после своей смерти Каэтана сумела встать между моими детьми!

— Мне жаль.

— Диего не доверяет Мануэлю, подозревает его в чем-то, а Мануэль… Мой мальчик слишком горд, и гордость толкает его на необдуманные поступки… А уж теперь, если вдруг Диего умрет…

— С чего бы ему умирать? — осторожно поинтересовался Альваро.

— Он же болен! — воскликнула донна Изабелла с немалым возмущением. Альваро тотчас устыдился, что не понял вещи столь очевидной. — А любая, самая простая болезнь без надлежащего лечения приводит к смерти.

Она произнесла это назидательным тоном, будто объясняя ребенку истину очевидную.

— Диего же упрямо отказывается от помощи, а наш доктор, он очень знающий человек. Лучший в Мадриде! И как можно оскорблять его недоверием?

— Не знаю.

Эту реплику донна Изабелла оставила без внимания.

— Я описала ему симптомы… — Платочек исчез в широком, отделанном кружевом рукаве. — И он был так добр, что изготовил порошки. Диего мучит желудочная хворь, он всегда был слабым ребенком. А от волнений последних дней… Ничего страшного, порошки помогут. Но если их не принимать, то Диего…

Она тоненько всхлипнула:

— Умоляю! Спасите моего сына!

— Как?

— Он вам доверяет! — Донна Изабелла схватила Альваро за руку. — И если вы предложите выпить или же принесете ему завтрак, обед, ужин… Не важно, главное, что порошки эти не имеют вкуса, и даже в самой простой еде их не различить…

Плотный кошель, родной брат того, который был оставлен брату Мануэлем, лег на стол.

— Всего-то и надобно, что щепотка в еду… Или в питье… Не важно, главное, чтобы Диего принимал. Я пыталась обратиться к слугам, но они слишком тупы, чтобы осознать перспективу.

Или неподкупны.

Пока неподкупны. Следовало сказать хозяину, чтобы проявлял осторожность. И с кухаркой словечком перемолвится. Та донну Изабеллу с ее детьми на дух не переносит. Вот пусть и готовит для Диего отдельно и подает сама.

— Мы будем вам благодарны! Очень-очень благодарны! — Донна Изабелла заглянула в глаза. — Вы ведь поможете своему хозяину?

— Я сделаю все, что пойдет ему во благо, — не покривив душой, ответил Альваро.

И донна успокоилась. Она кивнула и, обретя прежний, величественный вид, покинула комнату.

В кошеле оказался крохотный сверток с белым порошком.

Яд?

На кухне сыщется пара-тройка кроликов, на которых можно будет проверить действие сего препарата. Но Альваро подозревал, что отрава эта, если и вправду была отрава, обладала характером пакостливым. Навряд ли она проявит свои свойства немедленно. Доктор, пусть и гонорлив не в меру, но и осторожен, а убить лекарством?

Помимо порошка в кошеле обнаружились золотые монеты той самой, почти настоящей чеканки, которыми расплачивался Мануэль.

Кошель Альваро спрятал, а сверток с порошком сунул в сапог, так оно надежней, а то мало ли… Он вышел из комнаты, намереваясь все ж найти горничную. Однако на заднем дворе девушки уже не было. А кухарка, к которой Альваро обратился за помощью, лишь руками развела.

— Так не возвращалась она. — Кухарка окинула Альваро придирчивым взглядом. — Целый? А то нашие пустобрехи горазды болтать… Мол, поломали до смерти, уже отходит, без причастия даже. А ты живой!

— Живой, — согласился Альваро. — Значит, как ушла, так не возвращалась? Как она выглядит-то?

Кухарка отерла красные распухшие руки о юбки.

— Обыкновенная. Смуглявая. Вертлявая. Глаз черный. Волос темный… Да у нее на щеке от тут, — ткнула она под глаз, — пятно родимое. И лицо рябенькое… Хорошая девка, негорделивая. А то иные, как в дом приличный попадут, то и начинают носы драть, мол, не по чину им с простою кухаркою бесед беседовать. Эта-то вежливая, обходительная, поищи уж… Может, где наверху камины чистит? Прежде-то она от работы не бегала.

Поиски Альваро начал с заднего двора, который ныне был подозрительно пуст. Цыкнув на цепного кобеля, зашедшегося всполошенным лаем, Альваро обошел двор, заглянул под телегу, простучал бочки, на ней выстроившиеся. Вот было у него нехорошее предчувствие. Если уж Мануэль так легко собирался убить самого Альваро, то и нечаянную свидетельницу жалеть не стал бы. Но бочки были пусты. На птичнике царил хаос… В конюшне уже не пахло ни порохом, ни кровью…

Девица нашлась там, где кухарка и сказала: в доме.

У камина.

Она лежала, вывернув голову, вперившись невидящим взглядом в стену, и на лице ее застыло выражение удивленное и обиженное. Мертва она была несколько часов, тело успело остыть и даже задеревенело.

— Интересно, — пробормотал Альваро, присев возле покойницы. Мертвецов он не боялся, а сейчас раздумывал над тем, как надлежит поступить. Звать ли кого? Или если за ним наблюдают, — а он крепко подозревал, что после утреннего происшествия донна Изабелла не оставит Альваро без внимания, — то и о девице доложат…

И надо действовать, пока есть время.

Он обыскивал тело торопливо, меж тем отмечая некоторую несуразность одеяния. Обыкновенное серое платье горничной, а под ним — тончайшие юбки и шелковое белье. И даже кружево на панталонах имелось.

Из кружева ли, или из складок одежды, в руки Альваро выкатилась золотая монета…

— О боже! — воскликнула донна Изабелла, вплывая в комнату. — Что тут произошло?

— Я осматривал дом. — Альваро поднялся и золотой сунул в голенище, после сверит монеты, но что-то подсказывало ему, что найденная будет родной сестрой тех, которые попали ему в руки от благородного семейства. — Дон Диего велел… Он опасается, что решетки на окнах стоят неплотно. А в Мадриде в последнее время неспокойно…

Донна Изабелла старательно не смотрела на покойницу, но все же нет-нет, а взгляд ее возвращался к распростертому на полу телу, и тогда на лице благородной дамы мелькало выражение… брезгливости?

Раздражения?

Но, отнюдь не страха, который можно было бы ожидать от женщины столь хрупкого складу души. Она была именно недовольна, будто бы эта смерть разрушила какие-то собственные ее планы.

— И вот обнаружил девушку… Поначалу решил, что она сомлела…

— А она?

— Мертва.

— Почему?

— Не знаю, возможно, упала, ударилась головой… — Альваро указал на столик, отделанный камнем.

— Почему упала? — Веер хлопал по раскрытой ладони, выдавая эмоции, терзавшие даму. — Конечно… Полы натирали, я велела. Моя бедная сестра совершенно не занималась хозяйством… Воск плохо растерли, вот паркет и был скользким.

Она уцепилась за идею, поданную Альваро, и теперь старательно ее развивала.

— Бедняжка поскользнулась, упала, ударилась… Какое несчастье! Я велю, чтобы ее родным сообщили, выплатили компенсацию. Вы не могли бы…

— Конечно, донна Изабелла. Для вас — что угодно. Но, быть может, стоит позвать врача?

— Зачем? — вполне искренне удивилась дама. — Бедняжка уже мертва. Не стоит беспокоить занятого человека. Вы займетесь погребением и проследите, чтобы все было сделано по чести. А я… выясню, кто именно здесь полы натирал.

Прозвучало сие многообещающе.

— То есть ты думаешь, что девушка погибла неслучайно? — В собственных покоях Диего чувствовал себя намного спокойней. Но видно было, что затянувшийся спектакль с болезнью немало его утомил. Он расхаживал по комнате, и движения его были резки, нервозны. — Конечно, слишком уж совпало… Если ее видели на заднем дворе, то… Но монета… Ты уверен, что она фальшивая?

— Они все фальшивы. Посмотрите. Если потереть сбоку, хорошенько потереть, то сквозь позолоту проступит медь.

Альваро достал одну монету и провел по ней острием кинжала.

— Не стоит. Я тебе верю. И что думаешь?

— У нее был любовник.

— И что?

— Думаю, ваш брат…

— С чего ты взял? — Диего остановился, взял в руки поцарапанную монету, и разглядывал ее внимательно, пристально даже. — Чеканка отменная… Пожалуй, я сам мог бы принять их за настоящие.

— Девица служила при доме. Это раз. Я узнавал, служанкам не так часто дают выходной, а потому вряд ли она бы смогла встречаться с кем-то вне дома. — Альваро мысленно согласился, что фальшивку такой работы ему еще не приходилось встречать. — Ее любовник был настолько состоятелен, чтобы купить ей шелковое белье. И юбки были из тонкого полотна. От волос пахло розовым маслом. А в ее комнатушке я нашел белила и румяна. Духи. Не самый обычный набор для горничной.

— Значит, не слуга, а кроме слуг в доме остаются двое. Я и мой брат… — Диего пустил монету катиться по столу. — Я последние дни провел взаперти. Да и полагаю, мое равнодушие к женскому полу вам известно. Мануэль… что ж, он мог бы закрутить роман с горничной. Другой вопрос, зачем ему это надо? Полагаю, девушка не слишком красива…

Альваро кивнул: кому нужна красивая горничная?

Нет, красавицы избирают иной путь, без угольной пыли и каминных решеток, они спешат воспользоваться природным даром, вытянуть из него, сколько сумеют, и кто осудит их за это?

— В городе у него немало девиц, и даже благородных дам. Но служанка? Вряд ли она была ему интересна.

Если только весь интерес Мануэля и не состоял в том, что девица была именно служанкой.

— Женщина на многое способна ради любви, а мой брат умел кружить головы… Особенно если девушка неизбалована. Подарки, внимание. Маленькая просьба вроде той, с которой к тебе обратилась матушка…

— Золото? — уточнил Альваро.

— Допустим, она просьбу исполнила, а после смерти Каэтаны поняла, что сотворила. Или же брат мой устал изображать влюбленного. Девушка пыталась его вернуть…

— Или получить деньги. — Альваро был склонен считать, что дело вовсе не в любви.

— Или получить деньги, — согласился Диего. — Как бы там ни было, она угрожала Мануэлю и вышла во двор на встречу к тебе. И он понял, что угрозы — не пустые. Испугался…

— Или не он.

Диего кивнул.

— С порошком что?

— Есть у меня один знающий человек, если позволите…

— Иди… — Диего потер переносицу. — Они ведь не оставят меня в покое? Мне кажется, что не оставят. Даже если у них сейчас появились деньги.

— Фальшивые, — уточнил Альваро. — А это опасно.

Вернулся он глубоко заполночь и в дом проник с черного хода, который пусть и был заперт, однако на замок хлипкий, несерьезный. И это обстоятельство несказанно опечалило Альваро. Выходит, что любой человек способен тихо войти и выйти из дома. Он поднялся к себе, удивляясь мрачной пустоте коридоров.

А в комнате его ждали.

— Доброго вечера, госпожа, — сказал Альваро и поклонился, раздумывая, как надлежит поступить дальше.

— На дворе давно уже ночь. — Лукреция не соизволила подняться с постели, на которой возлежала с таким видом, будто бы не было ничего странного или позорного в ее здесь пребывании. — Где ты ходишь?

— Дела.

— Я устала ждать.

Она надула губки, и Альваро вздохнул: говоря по правде, он рассчитывал поспать хотя бы пару часов, но вот как выпроводить капризную девицу, которая возомнила себя роковою соблазнительницей, не знал.

— Простите, госпожа, если бы я знал…

Лукреция была красива.

Нет, эта красота была вовсе не того свойства, когда одного взгляда достаточно, дабы потерять разум. Скорее уж она происходила от юности и свежести Лукреции, от обманчивого впечатления ее невинности.

— Чего вы хотели, госпожа? — Он остался у дверей.

— А разве не ясно? — Она лежала на спине, запрокинув руку за голову, одетая лишь в тонкую нижнюю рубаху, которая не скрывала очертаний тела.

И глубокий вырез, отделанный кружевом, почти обнажал грудь.

— Мне казалось, что мужчина, подобный вам, все поймет с одного намека…

— Уж простите, госпожа, если разочаровал, но я уродился на редкость непонятливым.

Ей не шло раздражение, хотя было оно чувством привычным, пожалуй, куда более привычным, чем иная маска — сладострастия.

— Я надеялась… Здесь так тоскливо… — Пальчик Лукреции скользил по ее шее, лаская. Вверх и вниз. Вниз и вверх.

— Простите, госпожа, но… мне казалось, что вы помолвлены?

— Этого желала моя тетка.

— Не вы?

Она фыркнула и села, при том полупрозрачная рубаха съехала с плеча, а грудь и вовсе обнажилась.

— Естественно не я! У меня нет ни малейшего желания выходить замуж за… Ты не видел моего супруга! Он стар. Немощен. Вонюч. Меня передергивает от одной мысли, что однажды мы окажемся в одной постели. С другой стороны, он, конечно, богат. И это обстоятельство заставляет мириться с прочими его недостатками.

— Вы откровенны.

— А ты слишком умен для недалекого слуги, которого пытаешься разыгрывать. Оставь. Пусть моя матушка, которая мнит себя самой умной, и дальше обманывается на твой счет. Или мой братец думает, будто ему удалось тебя запугать…

— А он так думает?

Лукреция усмехнулась.

А ведь она и вправду куда умнее, нежели Альваро решил прежде. И это открытие вовсе его не радовало. Что еще он упустил?

— Он считает себя самым проницательным. Мануэль мысли не допускает, что на самом деле он дурак, и планы у него дурацкие… Его единственное достоинство — у него между ног болтается.

Она поморщилась и указала на стул:

— Садись. Если уж мы решили побеседовать…

Альваро присел.

— Видишь, до чего несправедливо устроена жизнь? Мануэлю достаточно было родиться мужчиной, чтобы получить все возможные права и привилегии. Когда Диего умрет…

— Если…

— Когда, — с тонкой улыбкой на губах поправила Лукреция. — Он ведь так болен… Матушка уже и новое платье себе заказала. Для глубокого траура. Так вот, когда Диего умрет, то Мануэль получит право распоряжаться всем его состоянием. По закону. А я… Мне, чтобы получить малость, придется стать женой старого урода, которого я буду ублажать до самой его смерти. Разве это справедливо?

Альваро ничего не ответил. Вопросы глобальной справедливости его мало волновали.

— И в то же время, как Мануэль распорядится этим состоянием? Хотите, я скажу? Спустит его за год-полтора. Игра в карты, женщины, лошади… Господь всемилостивейший, и при всем том это ничтожество полагает, будто бы в том и есть его прямое назначение!

Она вскинула руки, и прозрачная ткань рубашки соскользнула, обнажив тонкие запястья.

— Матушка моя, которая однажды лишилась всего, уверена, что сумеет повлиять на Мануэля, но мы-то с тобой знаем, что это — бессмысленно…

— При чем здесь я?

— При том, что я хочу помочь.

— Мне? — уточнил Альваро.

— Диего.

Альваро приподнял бровь.

— Дело не в сестринской любви. Не буду притворяться, что Диего так уж мне дорог… Редкостный зануда, только и может, что бормотать о приличиях, тогда как сам… Кстати, скажи, ты его любовник?

— Что? — От такого вопроса Альваро несколько опешил.

— Нет, значит, — сделала свой вывод Лукреция. — Хотя тем более обидно. Был бы ты мужеложцем, мое самолюбие не так бы пострадало. А то обидно, знаешь ли… Пробираешься ночью, ждешь, рискуешь репутацией, а тебя отвергают…

— Простите, госпожа.

— Прекрати! — Лукреция отмахнулась. — Как любовник ты мне и вправду мало интересен. Но как союзник… Я Диего не люблю. Но я осознаю, что без него семья очень скоро вернется туда, откуда выбралась. Мой брак, да, быть может, у меня выйдет сделать так, что муженек не задержится на этом свете, а я останусь богатой вдовой, но сейчас…

Она замолчала на мгновение, а после призналась со вздохом:

— Он давненько не писал мне… С самой тетушкиной смерти. И это обстоятельство, как вы уже поняли, меня несколько настораживает. Тетушка устроила этот брак, но теперь ее нет. Мое приданое не так и велико, а род не так уж и знатен. Герцогини Альба больше нет. Есть лишь Лукреция, дочь бедной вдовы и завзятого картежника. Я не удивлюсь, если в скором времени придет известие, что помолвка расторгнута… К сожалению, в свое время я была несколько неосмотрительна.

Вздох.

И маска глупенькой девочки окончательно сползает с лица, а следом и маска невинности. Эта девочка, а она и вправду была молода, давно уже потеряла невинность души.

— Я дала повод для слухов и теперь, конечно, жалею об этом, но разве сожаления способны изменить хоть что-то? Я трижды писала своему жениху… Умоляла простить за холодность, но ответа не получила. И я подумала, а дальше что? Корона скоро заберет этот дом. И все, что в доме. Состояние… Возможно, нам останется что-то, но это будут крохи, которых не хватит надолго. Не с привычками Мануэля, не с матушкиной страстью к астрологии…

— Что?

— А ты не знал? Она платит одному проходимцу за прогнозы.

Это было произнесено без злости, скорее уж с усталостью.

— Полагаю, не только за прогнозы. Он довольно молод. Симпатичен. А такие любовники обходятся дорого… Но не в том суть. Я осознаю, что Диего — единственный, кто способен удержать семью на краю пропасти. Да, между нами нет особой любви, но, если помолвка будет расторгнута, он сделает все возможное, чтобы подыскать мне нового мужа. Такого, кто возьмет на себя все заботы обо мне… Меня это вполне устраивает. Как и то, что при всем своем занудстве, братец не откажется содержать меня. В отличие от Мануэля… Нет, поверь, мне нет причин желать Диего смерти.

В ее словах имелась логика.

— А Каэтана?

— Он все еще носится с мыслью, что ее убили? — Лукреция поправила съехавший рукав. — Боюсь его разочаровать, но она покончила с собой.

— Ваш брат, госпожа…

— Уверен, что его драгоценная тетушка в жизни себе не навредила бы. Поверь, он совсем ничего не понимает в женщинах. Это не было вредом. Она просто ушла. И ушла красиво. И да, я спала с ее Франсиско… Никакой любви, банальная ревность. Или глупость. Не знаю… Мне просто хотелось походить на нее. Быть такой же великолепной. Чтобы восхищались все, чтобы любили, но я всегда ощущала, что между мной и Каэтаной лежит пропасть. В детстве это меня злило. До слез. До глупых истерик, а потом, когда немного подросла, я не нашла ничего лучше, как предложить Франсиско себя. Мне было четырнадцать… Не знаю, что его привлекло. Моя невинность. Или же он не пропускал ни одной женщины, уверенный, что пребывает в своем праве. Мне же мнилось, что, разделив однажды со мною постель, он разом позабудет о Каэтане. Это было так глупо!

Альваро кивнул. Глупо.

Опасно.

И еще неправильными были ее ревность и поступок Франсиско, который просто воспользовался наивной злой девчонкой.

— Потом он предложил мне позировать, я согласилась. С восторгом согласилась! — уточнила Лукреция. — Это была наша с ним тайна. От Каэтаны. Ото всех. Я чувствовала себя такой упоительно взрослой, а он просто писал картину. И выставил ее… И Каэтана решила, будто бы на картине изображена именно она. Возгордилась… Господи, если бы ты знал, как меня веселила эта ее гордость… Тайна… Я хранила ее, позволяя тетушке думать, что на той, второй картине, которой якобы не существует, изображена именно она… А в тот вечер. Боюсь, я выпила слишком много. И не сдержалась. Я рассказала ей всю правду. Про Андалузию, про наш с Франсиско роман. Про картину…

Лукреция вздохнула и закрыла лицо руками.

— Если бы ты знал, сколько раз я кляла себя за несдержанность! Но разве прошлое вернешь… Мне было так обидно, ведь у самой Каэтаны супруг был хорош собой и закрывал глаза на ее шалости. И вообще виделось мне несправедливым, что она получила все и сразу — красоту, титул, дом этот, состояние. Франсиско… Он после того, как написал картину, остыл ко мне. Я еще пыталась, а он заявил, что во мне нет ничего интересного.

Она заламывала руки и смотрела в стену, но почему-то исповедь эта оставила Альваро равнодушным. Быть может, потому что в искреннее раскаяние Лукреции он не верил.

— Каэтана выставила себя на посмешище, когда танцевала с той девкой и проиграла. И да, я злорадствовала. Я поняла, что она стареет, что еще год или два, пять — самое большее, и Каэтана проиграет свою войну. Все женщины рано или поздно ее проигрывают. Я даже успокоилась, почти успокоилась, но потом встретила ее… Ночью. Она шла к себе, была взволнованна. Рассержена.

…Лукреции не спалось.

Не оставляло ощущение, что, стоит закрыть глаза, и ночь ускользнет, а следом и день, и еще один, и снова, приближая ненавистную свадьбу. И она уговаривала себя, что в судьбе ее нет ничего по-настоящему ужасного. Супруг противен? Многим женщинам противны их мужья. Но он и вправду стар, и наследников прямых не имеет, и если Лукреция постарается… А она постарается!

Очень постарается остаться молодой и состоятельной вдовой…

Ах, почему жизнь ее столь несправедлива?

Почему бы ей не родиться в мужском теле? Тогда никто не посмел бы указывать Лукреции, что ей делать.

И состояние, которое ее братец просаживает за игорным столом, Лукреция сумела бы и сберечь и приумножить.

Каэтана шла медленно.

Не шла, брела, будто слепая, то и дело останавливаясь, хватаясь за голову. И в этом Лукреции почудилась слабость, хотя в прежние времена слабости за тетушкой она не замечала. Но ныне та чересчур много выпила. Да и ревность брала свое… Было бы кого ревновать!

Пожалуй, когда-то сама Лукреция была влюблена во Франсиско. Но минули годы. И что осталось? Желчный раздражительный человек, который всех вокруг подозревает в недостатке почтительности к его особе. Он болезненно воспринимал не то что слова — взгляды. И тянул шею, дул щеки, пытаясь казаться важным.

Равным знати.

Но равным он, невзирая на все свои таланты, не был. И сам это понимал.

А еще он был жаден что до денег, что до женских прелестей, и Лукреции пытался оказывать знаки внимания. Прежде, пожалуй, она была бы счастлива. А ныне испытала лишь раздражение. Нет, хватит с нее и будущего супруга с его неприятным запахом изо рта, морщинами и трясущимися руками.

К чему еще один старик?

Она выберет себе любовника помоложе. И красивого. Должно же в ее жизни быть хоть что-то красивое?

— Лукреция. — Тетушка заметила ее первой и остановилась. — Что ты здесь делаешь?

— Не спится, тетя, — ответила Лукреция. — И вам, как я вижу, тоже…

— Ты все еще расстроена? Это пройдет.

Наверное, если бы Каэтана произнесла слова иначе, с сочувствием или хотя бы без покровительственных ноток, которые царапнули Лукрецию. Без скрытой насмешки… Просто иначе, Лукреция бы промолчала.

— Конечно. — Она вымученно улыбнулась. — Все проходит… Молодость, любовь…

— Что? — Каэтана вновь сдавила руками голову. — Ты о чем?

— Главное, вовремя заметить, остановиться, но не у всех получается…

Сейчас Каэтана, великолепная Каэтана, выглядела обыкновенною старухой. Богатою. Ряженою в роскошное платье, слишком роскошное. И эта роскошь лишь подчеркивала старческою немощность Каэтаны. Краски ее лица поблекли. И черты словно бы поплыли, смазались.

— Вот вы, дорогая тетушка, уж простите, совсем ничего не замечаете… — Лукреция понимала, что ей следует остановиться, но не могла.

Навалилось все и сразу.

Выговор Диего.

Нотации матушки, которая до дрожи в руках боялась, что выгодный брак расстроится.

Уверенность Мануэля, что после смерти супруга Лукреции — а в сем факте он не сомневался — состояние его перейдет к Мануэлю.

Тетушка, ее показная, лживая забота.

— Вы всегда отличались поразительной слепотой. — Лукреция подхватила тетку под локоть. — Пойдемте, я провожу вас… Вам дурно? Вам стоит лечь, поберечь себя. В вашем возрасте следует внимательней относиться к своему здоровью. Хотите, я велю, чтобы послали за лекарем?

Каэтана шла медленно, а Лукреция получала несказанное удовольствие и от этой тетушкиной слабости, и от собственной силы.

— Вам стоит поберечь себя. Особенно сердце. Болит?

— Болит, — призналась Каэтана слабым голосом.

— Это от того, что в нем слишком много страстей… Не вы ли, дорогая тетушка, учили меня, что женщине следует руководствоваться не страстью, но разумом. Быть хладнокровной. Сдержанной. А сами?

Легкий упрек.

И смех Каэтаны.

— Что ты понимаешь, глупая девочка!

— Быть может, ничего. — Странно, но сейчас Лукреция не обиделась на то, что тетушка назвала ее глупой. — А быть может, больше вашего… Вы его до сих пор любите? Конечно, любите. И все видят эту любовь, даже не любовь, а страсть, которая позорит и вас, и всю семью…

— Не тебе мне о семье говорить! — Она попыталась вырвать руку, но покачнулась, и Лукреции пришлось тетку приобнять, чтобы та не упала. — Ты… Вы все от меня зависите…

— А вы зависите от прихотей недостойного человека.

— Он меня… любит… Он слишком горд, чтобы признать это, но он меня любит!

— И из большой к вам любви привел в ваш дом эту девицу?

— Он хочет, чтобы я ревновала.

Это упорство Каэтаны удивляло. Наверное, Лукреция и вправду уродилась черствой, но лучше уж так, чем это мучительное чувство, заставляющее позабыть о гордости и чести.

— Чтобы вернула… Чтобы все было, как прежде… — Дверь в комнату тетушки была приоткрыта. — Уходи.

— Нет… Вы не понимаете.

— Уходи.

— Он никогда не любил вас. Он вообще способен любить только себя!

— Он… он…

Лукреция втолкнула тетку силой.

— Он изменял вам всегда… с женой…

— Их брак был благословлен… и муж обязан…

— Ничего он не обязан, — фыркнула Лукреция, снедаемая болезненным желанием открыть тетке глаза, раз уж сама она слепа. — Он просто не способен пройти мимо женщины… Да, он говорит о любви. Всем своим…

Лукреция махнула рукой и остановилась, осознав, что сказала больше, нежели нужно.

— Впрочем, если вам и дальше угодно обманываться, то я пойду.

— Постой. — Теперь уже Каэтана вцепилась в руку Лукреции. — Погоди… О чем ты говоришь? Откуда ты?.. Ты и он! Когда?!

— В Андалузии…

Это признание далось неожиданно тяжело. А ведь Лукреция столько лет мечтала о том, как скажет, выплюнет правду в лицо тетке. И как та ужаснется, осознав, сколь долго ее обманывали.

— Ты же… — Каэтана и вправду отшатнулась, словно от чумной. — Ты же ребенком была!

— Была. Но это его не остановило. Нет, я сама предложила, но если бы твой Франсиско не был такой сволочью, какой он является, он отказал бы.

Каэтана молчала.

— Он проводил ночи с тобой, а днем, когда ты изволила почивать, приходил ко мне, или я к нему. В мастерскую. Знаешь, почему он запирался там? Отнюдь не потому, что жаждал тишины и покоя, не хотел, чтобы ему помешали… Нам помешали. И картина… Ты думаешь, он писал тебя?

Ее лицо было бело и без белил.

А глаза умерли.

Лукреция никогда не видела, как умирает душа, а тут вдруг…

— Ты лжешь, глупая девчонка. — Тетушка отвесила пощечину. И боль не отрезвила Лукрецию, напротив, она вызвала новый приступ злости. — Ты…

— Он сказал, что ему нужно юное тело, а ты, дорогая тетушка, ты уже не была юна… Ты не была даже молодой… И Франсиско сказал, что не сумеет польстить. А кому интересны прелести стареющей махи? Нет, в них ценят юность, исключительно юность…

— Ненавижу!

— Меня? За что, тетушка? За то, что хотела быть похожей на вас? Прекрасной. Блистающей. Свободной. А вы… Вы были подобны солнцу. Но кто знает, что и солнце способно состариться.

— Ты…

Каэтана присела на кровать, схватившись рукой за грудь.

— Ты просто… завидуешь.

— Завидовала, — призналась Лукреция. — Но теперь завидовать нечему. Деньги? Титул? Разве они сделали вас счастливой? Они купили вам Франсиско, но не его верность. И не его любовь, которая, как подозреваю, и была вам нужна, а сегодня… Сегодня над вами смеялись все гости. Завтра будет смеяться весь Мадрид. А вы, вместо того чтобы выставить этого проходимца, стереть его в порошок, унижаетесь… Еще немного, и вы станете умолять его вернуться, уделить вам толику его драгоценного внимания.

— Уходи, — взмолилась Каэтана. — Хотя нет, постой… Подай мне, пожалуйста, вина…

— И что вы? — Этот рассказ не то чтобы вовсе не вписывался в историю той ночи, но прояснял некоторые моменты, внушавшие сомнения.

— Налила ей вина, графин стоял на столике. И бокал тоже. Она выпила. И сказала, что хочет лечь, что ей надо все обдумать. И да, наверное, Диего прав. Я убила ее. Она так гордилась что своей смелостью, что картиной этой, видела в ней свидетельство истинной любви. А та оказалась обманом. Все оказалось обманом. И быть может, Каэтана решила, что если так, то проще умереть.

Альваро рассеянно кивнул.

Все же кое-что не складывалось. Герцогиня Альба, раздавленная любовью? Влюбленная — возможно, но раздавленная…

— Письмо же… Ей нравились интриги. Или решила досадить нам хотя бы после смерти. Не знаю, главное, что не было нужды ее убивать. Не мне. Без нее все рассыпается. И матушка моя, сколь бы ни завидовала сестрице, понимает, что сейчас изменится многое…

— У вашей матушки не так давно появилось золото, — осторожно заметил Альваро. — И у вашего брата.

— Золото? Если и так, то оно не для меня, но… я могу узнать…

— Попробуйте.

Лукреция кивнула, сейчас, не пытающаяся его соблазнить, она казалась почти привлекательной.

— Меня не особо любят в семье… Матушка дрожит над Мануэлем. А я лишь товар, который, быть может, получится выгодно сбыть с рук. А нет, то и помеха… Но опять же, меня не принимают всерьез. Мануэль и золото — несовместимо… Но я постараюсь узнать. А вы передадите мои слова Диего?

— Всенепременно.

— Хорошо.

Лукреция поднялась, и Альваро отступил, приоткрыл дверь, мысленно вздохнув с немалым облегчением.

— Погодите, — опомнился он. — Вы знали горничную? Ту, которая…

— Не сказать, чтобы были близко знакомы. — Лукреция оглянулась, смерив Альваро насмешливым взглядом. — И нет, у меня не было причин убивать ее.

— А у вашего брата?

— Думаешь, она была его любовницей? Сомнительно, он предпочитал дам знатных, а лучше — состоятельных, хотя иногда у Мануэля случались капризы. К слову… — Она почти вышла, но остановилась. — А я, кажется, видела эту женщину однажды, с матушкой… Матушка о чем-то с ней говорила, и… и мне еще подумалось, что с прислугой она так не разговаривает.

— Так — это…

— Матушка предпочитает приказывать. Издали. Она в жизни не станет придерживать горничную под локоток, и уж тем более — шептать. Надеюсь, я удовлетворила ваше любопытство?

— Вполне. — Альваро подавил зевок. — Еще один вопрос. Когда вы их видели?

— Когда? — Лукреция слегка нахмурилась. — Когда… а, знаешь, незадолго до тетушкиной смерти и видела! Накануне, пожалуй. И девушка, как мне показалось, плакала, а мама, когда меня заметила, начала ее отчитывать, не помню уже, за что именно, мне это не представлялось важным. А теперь вот… странно так.

После ее визита остался запах духов.

И ощущение, что Альваро известно уже многое, и если он хорошенько обо всем подумает, то доберется до правды. Но думать не получалось. Голова была тяжелой, и сон, в который Альваро рухнул, муторным. Правда, на краю сна он вдруг осознал, что случайно или намеренно, но не переговорил с еще одним участником тех событий.

Франсиско.

Глава 12

Ночью не спалось.

Алину мучили кошмары, и проснулась она с криком и головной болью, зато нога почти перестала болеть. Но это обстоятельство почему-то не радовало. В зеркале отразилась рано постаревшая женщина, блеклая, с отекшим лицом и заплывшими глазами.

— Надо успокоиться.

Она повторила это трижды, но ничуть не успокоилась. И появление Макса, отвратительно бодрого, нисколько не добавило уверенности в себе.

— Может, не надо? — робко поинтересовалась Алина.

— Надо. Не бойся. Ты со мной, Линка-малинка.

И руку подал.

Так и пошли, Макс бодрым шагом, она — прихрамывая и прикусив губу, чтобы не расплакаться от избытка эмоций. А ведь должно было бы пройти…

— А скорбь у тебя натурально выходит, — похвалил Макс. — Ну что, готова?

— Нет.

— Все равно вперед.

Макс подтолкнул Алину ко входу в столовую и сам же любезно открыл дверь:

— С добрым утром всех!

Благородное семейство собралось за столом в полном составе. Мрачный Егор в черном траурном костюме. Евгения с булочкой в руке, она даже не пыталась казаться расстроенной. А вот Варвара явно плакала. И платье надела черное, и повязку на голову, ни дать ни взять — вдова.

— Вижу, все готовы, рады… Гошка, не представишь нас?

— Так вроде бы мы уже знакомились, — заметила Евгения, откусывая от булочки едва ли не половину.

— Знакомились. Но лучше еще раз. Я Максим, значит, детектив и старый приятель Егора, если уж на то пошло. Он меня пригласил разобраться в том, что происходит. Егору как-то не поверилось, что Марина сама с жизнью рассталась, и уж тем более не верится, что Стас в петлю полез. Так, Гошка?

Тот лишь вздохнул.

— Егор! — взвизгнула Варвара, подпрыгивая от возмущения. — Да как ты мог! Ты… Ты думаешь… это кто-то?.. Я?!

— Ну, мотив у вас имелся, — проговорил Макс. — Поруганная любовь, беременность… Не надо изображать обморок, все равно не поверю.

Варвара, побледневшая было, встала.

— Я не намерена выслушивать эти бредни!

— И правильно, — поддержал ее Макс. — Мы не за тем собрались… Точнее, вы собрались, думаю, делить наследство. Раз уж Стас помер, то решили, что деньги отойдут к вам.

— Естественно. — Это произнес Егор, старательно не глядя в сторону Макса. — Прямых наследников у него не было…

— Я беременна, — жестко произнесла Варвара и накрыла руками живот. — Значит, наследник имеется.

— И ты думаешь, что деньги отойдут тебе? — Евгения отправила в рот вторую половину булки. И пальцы облизала. — Стас еще не вступил в права наследства.

— Я консультировалась, что…

— Надо же, как быстро ты подсуетилась, сестричка. Когда только успела?

— Не твое дело!

— Как выяснилось, очень даже мое… Значит, никакого дележа поровну…

— Я готова договориться полюбовно. Половина имущества нам с ребенком. А по четверти — вам. — Варвара смотрела на сестру свысока. — Конечно, ты можешь подать в суд, но сама подумай, сколько пройдет времени…

— Варька, ты дура! — произнес Егор, до той минуты молчавший. — Даже у Стаса были призрачные права, а уж у тебя… Ты сначала докажи, что ребенок от него.

— И докажу! Или думаешь…

— Думаю, вам нужно еще одного кандидата в свою компанию принять. — Макс вновь подтолкнул Алину. — Знакомьтесь, бывшая супруга Стаса…

Взгляд, которым Алину одарила Варвара, был полон откровенной ненависти. Алина поежилась, испытывая преогромное желание нырнуть Максу за спину.

— Развод они, конечно, оформили, но вот с завещанием Стас не торопился, был уверен, что проживет вечность, и как говорится, возник прецедент.

— Надо же, — только и сумела промолвить Евгения, пальцы вытирая о скатерть. — А вы, милочка, не так просты!

Алина лишь плечами пожала. Что ей еще было сказать? Что чужие деньги ее не интересуют? И что претендовать на наследство она не станет, здраво оценивая собственные силы?

— Чушь! — Варвара вскочила. — Это… это старое завещание не имеет силы!

— Но вполне способно создать определенные… затруднения, — произнес Егор, разглядывая Алину с явным интересом. — Макс, ты же говорил, что это твоя подружка…

— Одно другому не мешает.

— Да она… она… — Варвара швырнула в Алину мятую салфетку. — Чтоб ты сдохла!

И бросилась прочь.

— Варенька, — с упреком произнесла Евгения в спину сестре. — Не надо так нервничать! В твоем положении вредно. А вы, милая, и вправду решили поучаствовать в этой возне? Уверены, что у вас хватит сил душевных? Денег? Адвокаты ныне дороги…

— Я подсоблю, — сказал Макс.

— Кто бы сомневался. — По губам Евгении скользнула змеиная усмешка. — Что ж, Гошка, мне казалось, ты умнее! Пригласить сюда старого приятеля… Как будто у тебя имелись приятели! Нет, я понимаю твое стремление докопаться до правды… Доказать, что Стасик прав на наследство не имел. И всецело поддерживаю. Но вот исполнителя мог бы выбрать и получше.

Она встала и покинула столовую неспешным шагом, всем видом своим выражая презрение к окружающим.

— Ну, — мрачно поинтересовался Егор. — И как это понимать?

— А вот ты нам сейчас и расскажешь, как понимать… Садись, Алина, и поешь. Пока еда точно не отравлена…

— Да что ты!..

— Тише, Гошка. Я верю, что тебе не было резона убивать мачеху. И не потому, что ты такой благородный. Тебя она устраивала всецело, женщина, ни черта в бизнесе не понимающая. Она считалась владелицей компании, но фактически управлял всем ты.

Егор вертел в руках вилку.

И выглядел задумчивым, мечтательным даже. Опровергать Максовы выводы он не спешил. И значит, правда?

— Ты имел доступ к финансам. И пользовался ими по своему усмотрению…

— Осуждаешь?

— Нет. — Макс отодвинул стул и подтолкнул Алину. — Присядь все же. Разговор долгий…

— Она тут зачем? — Вилка, описав полукруг, черенком указала на Алину.

— Для компании и как лицо заинтересованное. Успокойся, на наследство она претендовать не станет. Но вот понять, что происходит, она должна… Ты же не думаешь, что Стас сам на тот свет отправился?

Егор вздохнул и отвернулся.

— Что, Стасик тебе не так дорог был, как Марина? Поэтому копаться в этом деле ты не хочешь?

— Не хочу, — признал Егор.

— И знать, кто их убил… Варвара или Евгения?

— Женька.

— С чего такой вывод? — Макс поставил локти на стол.

— Варвара слишком подвержена эмоциям, чтобы…

— Ну да, ну да… Ладно, ты уверен, что за всем стоит Женька. И что собираешься делать?

На этот вопрос Егор не отвечал долго, время тянулось и тянулось, Алине же вновь захотелось плакать.

— Ничего, — сделал вывод Макс. — А вот это, дорогой мой старый друг, самая распространенная ошибка. Тебе кажется, что проблема решена. Марины нет. Стасика нет. С наследством вы сами как-нибудь разберетесь, в тесном семейном кругу… Но видишь ли, в том и дело, что, с точки зрения твоей сестрицы вы не дорогие родственнички, а прямые конкуренты. Ты уверен, что в какой-нибудь момент ей не взбредет в голову еще одно самоубийство устроить? Скажем, твое.

— Преувеличиваешь.

— И насчет Варвары я не уверен… Я ни в чем пока не уверен. Кстати, почему не сказал, что Марина о твоих махинациях прознала?

Егор скривился:

— Какое это…

— Прямое, Егорушка. Хотя, полагаю, ты побоялся признаваться. Решил, что если скажешь, то станешь первым подозреваемым. Небезосновательные опасения… Скажи, когда она узнала?

— Утром. Позвонила, кричала, что верила мне, что… в общем, сказала, что больше знать меня не желает. И сделает все, чтобы меня сняли… А это не так просто, она хоть и владелица, но есть еще акционеры… Надо собирать собрание, выступать… — Егор вновь вздохнул. — Послушай. Акционеры — деловые люди, и то, что я делал, бизнесу не вредило. Напротив, за три последних года наши доходы выросли на четверть. И это они понимали лучше, чем Марина. Ей удалось бы учинить скандал, но вот смогла бы она меня подвинуть — вопрос… И приехал я на вечер затем, чтобы отговорить ее от этой глупой затеи. Думаю, мы нашли бы общий язык… Она, конечно, была вспыльчивой, но поняла бы…

— Что ты ее обворовывал?

— Что я брал процент, премиальные, так сказать. — Он усмехнулся. — Считаешь меня вором?

— Да плевать мне на эти разборки… Считаю, что ты достаточно умен, чтобы за собой прибраться. И возникает закономерный вопрос. Откуда она узнала?

— Понятия не имею. Самому интересно было.

— А это узнаешь? — Макс достал флешку.

— Нет… Женька такие любит, она вообще как сорока, на все блестящее западает. Но сказать, что именно эту штуку я у нее видел… Нет.

— Ясно. — Макс флешку спрятал. — А кто такая Раиса, не знаешь?

Егор покачал головой:

— Марина никогда о ней не упоминала? Нет… Может, о матушке Раисе?..

— Нет. Точно… Где Марина и где церковь. Хотя… — Егор вдруг запнулся и нахмурился. — Было кое-что, как-то она денег дала… сорок тысяч… пожертвование. Нет, Марина не была жадной, она помогала и приютам, и фондам всяким. Но эта церковь — другое. Не фонд. А просто маленькая такая церквушка. Деревенская… Мне еще пришлось деньги лично везти. У них там ближайшее отделение банка за полсотни километров. Дороги никакие, я в ямину сел. Трактор искать пришлось. То еще приключение, а главное, Маринка строго-настрого рассказывать запретила. Это на нее не было похоже. Она ведь любила внимание, и если какой благотворительный вечер устраивала, то все об этом знали, мол, меценатка и все такое, а тут вдруг…

Макс хмыкнул и постучал пальцем по столу:

— Где эта церковь стоит, помнишь?

— А то… Такое забудешь! На карте покажу. Зачем тебе это?

— Пока не знаю, но чую — пригодится… Алин, ты со мною или останешься?

— Сам-то как думаешь? — проворчала Алина. Оставаться наедине с наследниками, жаждавшими ее крови, не было ни малейшего желания.

— Погоди. — Егор поднялся. — Там женщина была, не знаю, как звать, не представлялась… Может, и Раиса. Она передать велела Маринке, что господь всех простит. Если раскаяться. Я ей передал, а Маринка разозлилась, кричать стала, что лезу не в свое дело. Как-то вот так…

Глава 13

Деревня Большие Хуторки располагалась если не на самом краю мира, то в непосредственной к нему близости. Машина едва-едва ползла по разбитой дороге, и Макс вполголоса матерился. Справа — лес. Слева — тоже лес. Березки, елочки, дубы разлапистые, ветви которых переплетаются над дорогой, и в прорехах видно белое небо. Почему белое? Алина не знала, но цвет этот вновь вызывал приступ слезливости.

— Ты ведь не вычеркнул его. — Она заговорила, только когда автомобиль выполз из леса, и лишь для того, чтобы отвлечься от собственных внезапных печалей. — Ты соврал, что думаешь, будто бы он ни при чем.

— Ну, немного. — Макс, кажется, смутился. — Понимаешь, смысла нет говорить подозреваемому, что он подозреваемый. И вообще, как правило, преступники, особенно такие, которые не сковородой по голове бьют и не ножом в брюхо тычут, а выдумывают что-то замудреное, они ж полагают себя умнее всех. Они и мысли не допускают, что кто-то их гениальные планы разгадает. Короче, я, конечно, не хочу, чтоб Гошка убийцею оказался, но… если это он, то с легкостью поверит, что я ему поверил, ну и как-то так.

По полю гулял ветер, клонил сизые травы, рисовал узоры, и смотреть на это было странно неприятно. К горлу подкатывала тошнота, и Алина попросила:

— Останови.

Макс не стал спорить. Остановился. И дверцу открыл.

— Тебе помочь?

Она вывалилась из машины и, упав на четвереньки, согнулась в приступе рвоты. А рвало насухо, кислым желудочным соком, слюной.

— Линка, может, к врачу?

— Нет, пройдет. Уже проходит. Что со мною, Макс?

— Не знаю. — Он помог подняться и платком вытер ее лицо, обнял. — Я тебя туда больше не повезу. Прости дурака, думал, разберусь на раз… Спровоцирую… Я ж не знал, что оно так… Прости.

— Прощаю.

Стоять вот так было хорошо, и ветер больше не раздражал, напротив, он принес ароматы трав и цветов, хвои, леса, и Алина дышала, чувствуя, как выветривается то дурное, поселившееся в ней со вчерашнего дня.

— Я их всех прижму, Линка… Вот выясню, что происходит, и…

— Ты не веришь, что это Евгения?

— Не верю.

— Почему?

Он не сразу ответил.

— Понимаешь, слишком все на нее указывает… И разговорчик этот, и флешка, Но вот, смотри, если она и вправду донесла Марине на Егора, то зачем Марину убивать до того, как она братца выставит? Или с беременностью этой… Да Женьке надо было лишь намекнуть, погодить немного, и все бы само собой решилось. Зачем рисковать, убивая Марину, до того, как она изменила завещание? Зачем вообще копать под любимых родственничков, если собираешься убить того, кто от этих родственничков избавиться способен? Нет в этом особого смысла…

— А в чем есть?

— Пока не знаю… Просто сдается, что Женька опять же себя самой умной возомнила. А кто-то этим взял и воспользовался. Ничего, я своему человечку звонил… Он сказал, что к вечеру файлы твоей психологини нам перебросит. Глядишь, и прояснится чего-то.

Алина вздохнула. Она уже давно перестала понимать хоть что-нибудь.

— Ладно. — Она встала сама, проигнорировав протянутую руку. — Пойдем, что ли, или поедем. А то так до ночи тут проторчим.

Макс лишь хмыкнул, но спорить не стал.

И дорога вновь поползла извилистою ухабистой колеей. Поле. Лес. И снова поле. Когда на горизонте показалась деревня, Алина не сразу ее и заметила, уж больно та сливалась с окружающим пейзажем. Серые низкие дома, которые, казалось, врастали в землю. Кривые заборы. Коровы, разбредшиеся по полю. И единственным ярким пятном — золотые купола церкви.

Она, в отличие от окружающих ее строений, гляделась новой и нарядной, будто только-только с картинки сошла. Сияли свежею побелкой стены. Кованая оградка окружала и церковь, и невысокую колоколенку. Внутри же пахло ладаном и воском. В полумраке здание казалось неоправданно огромным. А еще здесь было холодно, и Алина поежилась.

Неуютно ей было под насмешливыми взглядами святых.

— Эй. — Вот Макс никакого неудобства не ощущал. Его голос разнесся по церкви, и пламя редких свечей покачнулось. — Есть тут кто живой?

Ответом была тишина.

— Эй! — Макс не собирался сдаваться.

— Чего вы кричите? — Из-за колонны выглянула девушка в черном длинном платье. Сперва Алина приняла ее за монахиню, но после сообразила, что платье лишь похоже на монашеское облачение. Да и голова у девушки не покрыта.

Макса девушка разглядывала с явным интересом. Внимания ее и Алина удостоилась, но внимание это было беглым, и ощущалось за ним непонятное Алине раздражение.

— Вы к кому? — Девушка заправила прядку волос за ухо.

— К матушке Раисе. Она здесь, верно?

— На кладбище.

Алина ощутила острое разочарование. Значит, все это зря? Они ехали, надеялись, а она, эта неизвестная матушка Раиса, на кладбище? Так не справедливо!

— Но… — Девушка усмехнулась. — Быть может, я вам помогу…

— Чем же?

— Информацией. — Она смотрела на Макса и только на Макса, Алина испытала неожиданный укол ревности. — Вы же за ней сюда явились? Только не бесплатно…

Из монашеского в ней было исключительно платье.

— Значит, так, вы приехали к матушке поговорить, скажем, о вашей родственнице… Я взялась вас провести. Показать тут все.

— Что показать?

— Все. — Она широко улыбалась. — Подружке своей скажи, чтоб волосы прикрыла… И коленки. Тоже мне, еще б с голым задом приперлась.

Нет, что она себе позволяет, эта девка! Но Алина проглотила обиду, как делала всегда, лишь Макса под руку взяла. Мелочно? Пускай. Зато действенно. Вон как красавицу перекосило.

А девушка и вправду была красива, и вне церкви это стало особенно заметно. Правильные черты лица. Белая кожа. Темные глаза. Волосы того оттенка каштана, который с легкою рыжиной… И мешковатое платье не способно было скрыть очертаний фигуры.

— Идем. — Она махнула рукой, и Макс послушно потянулся за этой… этой… Алина так и не придумала, как назвать незнакомку. Та же, будто спохватившись, представилась:

— Зойка.

— Макс. А это — Алина… Так что ты…

— Матушка Раиса месяц уже как померла. — Зойка бесцеремонно устроилась по другую сторону от Макса, правда, наглеть и брать его под руку не стала. — Пусть земля ей будет пухом.

Она перекрестилась.

— Из всех местных она была самой вменяемой. Человеком. Хоть и сдвинутым… Ну да здесь все такие.

— Здесь — это при церкви?

— При школе церковной. — Зойка продолжала разглядывать Макса, искоса, сквозь длиннющие ресницы, которым и тушь не нужна. — Или вы вообще тугие? Не знали, куда претесь?

Даже грубая речь ее не портила.

— Не знали, — согласился Макс. И Алина кивнула, хотя ни ее согласие, ни ее присутствие здесь вообще не были никому нужны.

— Здесь школа, ну типа школой считается. На самом деле та еще тюрьма… Матушка Раиса основала, чтоб ей… — Зойка запнулась и добавила: — Земля была пухом… Решила ближних спасать, перевоспитывать…

— Кого?

— Да шалав всяких, навроде меня. — Это она сказала, дернув плечиком. — Что выпялился? Не ожидал? Думал, девочка-цветочек? Ага…

Зойка не испытывала к матушке Раисе ни любви, ни особой благодарности. И будь ее воля, давно бы сбежала. Но куда бежать, если вокруг одни поля да леса? А Зойка не дура, чтобы сотню километров пехом отмахать. Находились, конечно, дуры, которые сбегали, но тогда или батюшка Лаврентий садился на старый трехколесный мотоцикл и ехал возвращать, или же звал местного участкового. А тот заядлым охотником числился, и собак охотничьих имел с полдюжины, и след те брали на раз.

В общем, дур возвращали.

Учили уму-разуму.

Как? Да обыкновенно — розгою. И потом еще в холодную сажали. Зойка однажды там очутилась, всего на пару часиков, вроде погреб погребом, а как крышка закрывается, то ощущеньица еще те. Будто похоронили заживо. И холодно. И жутко. И надумаешь себе всякого.

Еще посты были.

Молитвы.

Хватало у батюшки воспитательных методов. До самых упрямых доходило, что лучше им смириться да делать, чего велено…

Школа, основанная матушкою Раисой, — вот уж кто и вправду верил, будто души спасает, — появилась лет семь тому назад. И работала исправно, принимая каждый год по дюжине девиц. Саму Зойку привезла тетка, избавиться хотела, тут и думать нечего. Нет, Зойка себя ангелицею не числила. Да и откуда ангелистости взяться, когда жизнь поганая?

Папка помер. Мамка спилась. И пока спивалась, гуляла по-страшному. Потому-то у Зойки имелся, что говорится, жизненный пример перед глазами. Нет, пить она не пила, но быстро сообразила, как может заработать. И не фиг пялиться! Если б гостям дорогим самим пришлось за куском хлеба гоняться, не на то бы пошли… Но нет, дело не в хлебе было, потом уже, когда тетка заявилась со своими моралями, Зойка не голодала. Так ведь помимо хлеба у человека надобностей много. Вон, в классе Зойкином у каждого телефончик имелся, да не калечный, какой Зойке тетка прикупила, а смартфон. Девки наряды каждый день меняли. Иные золотом обвешаны, что принцессы. И да, Зойке завидно было.

А кому не было б?

Тетка-то вечно нудит, что денег нет, что работать надо, учиться… Устроила Зойку полы мыть. Нашла служанку! Нет, Зойка иной способ знала. Надо было лишь найти спонсора… Она и нашла.

Одного.

Другого.

Тетке врала, что подрабатывает в конторе курьером. Ага, носиться по городу, язык высунувши, за копейки сущие. Нет уж! Ну потом-то все выяснилось. Тетка за сердце хваталась, Зойка клялась, что больше никогда… Потом повторилось.

— Ну а как-то она меня с травкой поймала, дурь, конечно. Так, приятель один попросил придержать. Я и придержала, кто ж знал, что тетка шмотье шмонать станет. Разоралась, я и ушла. К приятелю. На пару деньков, чтоб вразумить, а как вернулась, то меня батюшка Лаврентий и встретил. Тетка сказала, знакомый ее старый… Ласковая была, чайком напоила, накормила. Я-то голодная пришла… А с чайка того меня и срубило крепко. Очухалась уже тут. Батюшка мне и объяснил, что тетка меня сюда отправила для спасения души.

Зойка фыркнула, показывая, где это самое спасение видала.

— Я-то по первости дурой была. Рыпалась, грозилась, только плевать здесь хотели на мои угрозы. Все по закону. Я ж несовершеннолетняя, а тетка — опекунша. И полное право имеет меня хоть черту в задницу отправить. Это-то мне и объяснили… Вона, там мы живем.

Зойка указала на низкое длинное здание.

— Раньше коровник был. Теперь типа общежитие… Там, конечно, ремонт забацали. Теперь и не сквозит. Душик имеется, один на всех. Кровати стоят в два яруса. Там же и классы, чтоб, мол, учились. Аттестаты потом выдадут… Вообще тут не сказать, чтоб совсем хреново. Но задолбало все, сил моих нет! Особенно морали ихние. Что батюшка Лаврентий со своим писанием, что остальные, то шить надо, то полы драить, то в коровнике…

Зойка вдруг запнулась и резко отступила от Макса. Исчезла горделивая осанка, напротив, девушка опустила голову, и плечи ее поникли, и во всей фигуре появилась какая-то покорность. Впрочем, вскоре Алина поняла, в чем дело: из бывшего коровника, а ныне общежития, вышел человек в черной рясе.

Был он высок. Худ.

И впечатление производил отталкивающее, хотя Алина не могла бы точно сказать, что именно ей было неприятно в этом человеке. Лицо ли его, на котором застыла гримаса недовольства, запах ли — острый, ладанный, или же тяжелый взгляд, задержавшийся на Алине?

— Доброго дня вам, — произнес человек низким голосом.

— И вам, — ответил Макс. Алина же промолчала, испытывая преогромное желание за Макса спрятаться. — А мы вот к матушке Раисе приехали, но девушка сказала, что она умерла.

— Зоя!

Зойка присела в полупоклоне.

— Я как раз вела показывать им наше хозяйство. У них… родственница с проблемами. — Голосок Зойкин был тонким, дрожащим. — И я не знала, где вас искать…

Под взглядом батюшки Лаврентия Алина чувствовала свою порочность.

Юбка коротка. Волосы растрепаны. Косметика… И вообще, она, Алина, кругом грешна. Так и тянуло покаяться.

— Хорошо, Зоя, можешь быть свободна.

— Я… я в церкви все сделала уже. И к матушке Раисе сходить хотела. — Зоя говорила тихо, едва ли не шепотом. — Убраться на могилке… Можно?

Батюшка Лаврентий нахмурился было, но потом все же соизволил кивнуть:

— Иди. И смотри, не опоздай.

Зоя исчезла вмиг. И Алине стало ее жаль. Может, девочка и не самая приятная, но… она не заслужила такого. Или заслужила?

— Зоя здесь уже полтора года, — меж тем заговорил отец Лаврентий, обращаясь исключительно к Максу, Алину же в ее греховности он решил не замечать. — А вы?..

— Нам порекомендовали обратиться к матушке Раисе. Мы не знали, что она умерла… Но видим, что дело ее живо…

Макс указал на коровник.

— У меня сестра есть. Младшая. Четырнадцать всего, связалась с дурной компанией. Попивать стала. Из дома исчезает. Подворовывает… Это Алина, моя невеста. Так вот, Сонька ей и хамит. А еще отравить пыталась. Дурная, конечно. Но после мамкиной смерти с нею сладу никакого.

Макс врал, как на духу. А батюшка Лаврентий кивал, на лице его появилась маска сочувствия, мол, понимает он…

Следующий час прошел в познавательной экскурсии. Их провели по общежитию, которое и после ремонта не утратило сходства с коровником. Показали учебные классы.

Огород.

Птичник с курами редких пород.

Скотный двор, мастерскую, в которой девушки занимались вышивкой.

— Мы приучаем не только ко смирению, — при появлении батюшки Лаврентия все разговоры мигом прекращались, — но и к труду. Труд возвышает душу…

— А с полицией у вас не возникает… недомолвок? — осторожно поинтересовался Макс.

— В районе знают о нашей школе. И дважды награждали! — Это батюшка Лаврентий произнес с гордостью. — Все девочки попадают сюда с согласия их родственников, родителей или, чаще, опекунов. И естественно, поначалу многие заблудшие души упрямятся, не желая возвращаться на путь добра. Зло кажется привлекательным. В нынешнем мире полно соблазнов, пред которыми не устоять юнице…

Он говорил что-то еще, а Алина не могла отделаться от мысли, что все это благостное заведение по сути своей — тюрьма для несовершеннолетних.

— Вижу ваши сомнения. — Отец Лаврентий удостоил Алину насмешливого взгляда. — Однако же, коль вы не готовы думать о духовном, то поразмыслите о телесном. Взять хотя бы Зою… Она попала сюда в пятнадцать лет. Она курила. Пила. Пробовала травку. Лгала, как дышала… Я не говорю уже о венерических болезнях, от которых ее пришлось лечить. У нее за спиной три аборта. И что ждало бы ее на свободе? Еще пара лет такой жизни, а после игла и смерть в подворотне? Сюда обращаются те, кто испробовал иные пути: убеждения, психологов, лекарства даже. Нет, мы не принимаем девушек с явными отклонениями в психике. Или активных наркоманов. Мы не настолько самоуверенны. Но есть те, кто оступился и в слепоте своей не разумеет, что жизнь его вот-вот оборвется.

Наверное, он был в чем-то прав.

Или нет?

— Оступаются многие, — меж тем продолжил отец Лаврентий. — Но немногим дано осознать ошибку. И уж вовсе единицы имеют шанс исправить ее… Моя супруга, о которой вам говорили, была из их числа.

Он перекрестился.

И Алину потянуло перекреститься следом, но она удержалась.

— На заре юности Раиса поддалась искушению… — Он говорил медленно, с расстановкой. — Она встала на путь порока. И едва не погибла. Я встретил ее в больнице. Раиса попала туда с передозировкой, но ее, к счастью, откачали… Тогда она и не думала о том, чтобы завязать. Нет, все ее мысли были устремлены лишь на то, чтобы найти денег на новую дозу. Я увидел перед собой женщину… по документам ей было чуть за двадцать. Выглядела она сущею старухой. Да и на человека походила слабо. Скорее уж на человекообразное существо. Не знаю уж, верно, божий промысел, не иначе, не позволил мне отступиться. Я еще не принял сан, да и вовсе не мыслил о подобном пути. Был лишь интерном, мне стало ее жаль. Почему ее? Не знаю… Я приходил. Читал ей. Рассказывал что-нибудь. И в какой-то момент увидел, что мои визиты ей не безразличны. Я уговорил ее попробовать отказаться от наркотиков. И да, мы оба прошли длинный путь, прежде чем оказались здесь.

Он вздохнул:

— Мне очень не хватает ее поддержки… Она, как никто другой, понимала этих девочек. Я же… я лишь исполняю, что должно. И пускай мои методы не всегда получают одобрение, но у воспитанниц хотя бы появляется шанс.

Возразить на это было нечего.

И Алина промолчала. Она молчала до машины. И когда села в нее, и когда Макс мотор завел, тоже не проронила ни слова. Только когда машина тронулась с места, спросила:

— Выходит, мы сюда зря приезжали?

— Почему? — Макс потер переносицу. — Ну, во-первых, мы увидели, на что ушли деньги Марины. Во-вторых, узнали кое-что о ее прошлом. Марина, Раиса и Галина, полагаю, вместе промышляли… Потому Марина и расщедрилась… В-третьих, мы еще не закончили.

Алина нахмурилась: она не понимала, что еще Макс собирается делать. Он же, выехав за деревню, остановился. Осмотрелся.

— Если память не изменяет, кладбище было где-то рядом…

Оно пряталось за очередным холмом. И почти терялось под сенью вековых деревьев. Кладбище выглядело старым, если не древним, и развалины церкви лишь усугубляли ощущение этой древности.

— Эй! — Макс перескочил через разваленную стену и Алине руку подал. — Есть тут кто?

— Чего орешь?

Зойка сидела на лавочке, положив ноги на кладбищенскую оградку.

— Долгонько ж он вас мурыжил, — сказала она, потягиваясь. — Я и придремать успела… Ну чего, дядя, договоримся? Я тебе про Райку рассказываю, а ты меня увозишь.

— Куда?

— А какая на хрен разница?

Теперь она скинула маску благочестия, и Алина поежилась: молоденькие девушки не должны быть такими… Она не сумела подобрать слова.

— Мне вот большая. — Макс нависал над лавочкой и покосившимися памятниками. — Ты, деточка, несовершеннолетняя. И надо думать, поедешь не к тетке своей. К кому? К приятелям? К любовнику?

— Дядя, а тебе что за забота?

— Не хочу брать грех на душу.

— Ага… Значится, и тебе мозги промыть успели. Ну тогда вали…

— Предлагаю другую сделку. — Макс вытащил бумажник.

— И на кой мне тут деньги?

— Тут они не нужны. — Он извлек две купюры по сто долларов. — Но ты же вроде не круглая дура. Понимаешь, что здесь ты временно. В любом случае после восемнадцати никто не имеет права тебя задерживать.

— Ага… — Зойка сплюнула, всем своим видом показывая, где видела премудрые советы. Но взгляда от купюр не отвела.

— Тогда и уедешь, — продолжил Макс. — Но хорошо, если уедешь не с пустыми руками. Думаю, у тебя есть захоронка где-нибудь тут…

Отвечать Зойка не стала.

— Ну, как знаешь. — Макс убрал деньги в бумажник. — Счастливо оставаться.

— Погоди, дядя. — Она все же не выдержала. — Пятьсот.

— А не жирно будет?

— В самый раз. Тебе ж интересно, кто Раечку ухайдокал?

— Что?

— А то ты не знал! Ага, это Лаврентий пусть всем втирает, что она сама померла. Только я знаю, здоровая она была. И на сердце никогда не жаловалась. И вообще, вкалывала, что… Эта гостья ей отраву сунула. Но если еще чего знать хочешь, плати.

Зойка протянула руку и выразительно пошевелила пальчиками.

— Пятьсот, — повторила она. И Макс безропотно отсчитал купюры, которые исчезли под подолом черного платья.

— Сядь куда-нибудь…

— Куда?

— А хоть туда. — Зойка показала на обвалившийся памятник. — А то ж я девушка честная, раз уплочено, то и отработаю…

Алине почудилось, что сейчас Зойка намекала вовсе не на рассказ. И будь Макс один, предложение прозвучало бы куда как откровенней.

Конечно, почудилось.

Зоя ведь ребенок… Просто ребенок, что бы она о себе ни думала.

Глава 14

Попав в школу, Зойка по первости буянить пробовала. Дурой была, не понимала, что тут до ее истерик никому дела нету. Матушка лишь головой качает, батюшка хмурится и очередной урок дает. Урок — это вовсе даже не география с историей, хотя школьную программу тут вбивали крепко, а работа, которую надлежало выполнить.

Откажешься?

Сиди голодная. А то и вовсе в погребе. В погреб Зоя за драку попала. Попыталась одной козе борзой показать, чего стоит… Вот вместе с тою козой в погреб и угодили. У той-то ума не прибыло, а вот Зоя — дело иное. Она ж не дура полная, просекла, что радости от такой жизни нету. И смотаться не выйдет. А значит, надобно приспосабливаться. Вона, как иные в любимчиках у Лаврентия ходят. Глазки опустят. Скользят, что тени. Говорят шепоточком. Все такие благостные, что прям тошнит, зато им и работенка полегче, небось иголкою в канву тыкать — это не за свиньями навоз убирать. И за стол они первыми. И на выходные в город вывозят, стало быть, на экскурсии…

В городе смотаться-то легче. Небось там собаки не помогут.

Зойка и принялась исполнять задуманное.

Перестала огрызаться. Смирилась и с распорядком, который был зверским, один подъем в половине шестого чего стоит! И учиться пыталась, хотя учеба в голову ну никак не лезла. Отвыкла голова от учебы… А главное, прикипела Зойка к матушке Раисе. Та-то мнила, что всех насквозь видит, понимает, и к новеньким липла со страшною силой. Придет бывало, на тот же скотный двор, и начинает рассказывать про жизнь свою нелегкую.

Да какое дело было Зойке до ее жизни!

Ну гуляла… Все бабы — шалавы, мамка это не чинясь говорила. Другое дело, что мужики — кобели… И при ином раскладе Зойка к Лаврентию бы подкатила, но тут было ясно, что Лавруша — на всю голову стукнутый. Святоша. Его не раз и не два пытались соблазнить, и заканчивалось это плачевно. А вот Райка с ее зудом воспитательским — дело иное.

Разговорчики?

Зойка послушает. Небось корона не свалится. И посочувствует. И вздохнет где надо. И вовсе слезу пустит, как оно положено. И Райка быстренько прониклась. Зойку перевели со скотного двора церковь убирать, а там и в доме помогать. Невесело оно, конечно, на чужую тетю горбатишься. Сама-то Райка на лавку взопрется и Писание читает, а Зойка раком пол дерет. И ладно б пылесос имелся или еще чего, нет, все ручками… и подметать, и мыть, и стирать. Райка же только языком мелет.

Поневоле Зойка начала к разговорчикам прислушиваться. Воспринимала она Раису навроде радио, которое бухтит себе и бухтит.

В молодые годочки Райка сама на панели подрабатывала, да не одна, а с подруженьками. И вроде как не просто на панели, а в конторе элитной, которая девок папикам состоятельным поставляла. В такую бы и Зойке попасть… Она бы точно не растерялась, подцепила себе папика. А там бы, глядишь, и замуж выскочила. Жила б принцессою…

У Райки не вышло.

На наркоту подсела. Так ведь сама дура… Одно дело — травкой баловаться, травка — это ж ерунда, все знают, а вот колеса или там игла — дело иное. Мысли свои Зойка при себе держала, только кивала старательно. И молитвы зубрила, чтоб показать, до чего она перевоспиталась.

Правда, Лаврентий не спешил верить и отпускать.

Даже письмо слезливое покаянное, тетке написанное, — всем письма вменялось писать еженедельно — не дало ему проникнуться. Только скупо похвалил Зою, мол, встала она на путь исправления.

Козел!

Как бы там ни было, но при матушке Раисе, а точнее при хозяйстве ее, Зойка обосновалась прочно. Потому и видела, и слышала много больше моралей с исповедями.

Например, телефонные разговоры. Телефон в доме имелся древний, и запирали его, чтоб, значит, ни у кого искушения не возникло воспользоваться. Будто бы Зойке было кому звонить. Ну да не о том разговор. В тот день Зойка в подполе сидела, перебирала овощи. Грязная работенка, мерзкая, главное, что перчатки-то ей выдали, да только драные. И кофтейку, чтоб совсем не околела. А то в подполе дубак дубаком, а овощей, что морковки, что свеклы, что картошки — горы целые. И Раиса нудит, мол, дары божьи. Сама бы и шла перебирать. Но нет, ноги у нее болят, спускаться и то не стала. Спровадила Зойку, фонарь зажгла, а сама, стало быть, молиться пошла. Ага… Ну, Зойка и возилась, что ей делать? Сиди и ковыряйся, хорошую морковку в деревянный короб, плохую — в ведро, которое потом свиньям на корм пойдет. А как ведро наберется, то и вытаскивай, волоки… Но это даже хорошо, хоть воздуха глотнуть можно свежего. И погреться минутку-другую. Вот потому Зойка в подвал возвращаться и не спешила.

Вытащив очередное ведро — гнили было много, — Зойка присела отдохнуть.

Тогда-то и услышала Раисин голос. Сперва даже и не узнала. Обычно же матушка говорила тихо, шепоточком, а тут голос гремел прямо-таки, и слышно было каждое словечко:

— Марина, я ведь не для себя прошу! На богоугодное дело…

Сперва Зойка подумала, что матушка спонсора окучивает. Порой являлись в школу тетки с постными лицами или толстые дядьки, которые на воспитанниц поглядывали маслянисто, но себя держали… А жаль… Зойка бы не отказалась уехать с таким вот. Может, и не красавец, зато на «мерсе» и при бабле, а это в нынешней жизни куда как полезней красоты.

— Марина, я помню, что обещала больше никогда не звонить, но…

Зойка присела на лавочку. Не то чтобы сильно разговор интересовал, скорее уж было хоть что-то отличное от местного заунывно-пристойного бытия.

— Конечно, но я ведь немного прошу! Всего-то пятьдесят тысяч… Да, я понимаю, что не рублей.

Вот тут Зойкин интерес из абстрактного конкретным сделался. Она просто-таки застыла от этакой наивности. Выходит, имелись у матушки Раисы приятельницы, у которых можно попросить полста гринов? И при том нагло так… Нет, Зойка не мнила себя психологом, она и про науку эту слышала разве что краем уха, но вот жизнь научила ее приспосабливаться к людям, от которых Зойке случалось зависеть. И опыт, не раз спасавший ее шкуру, подсказал, что матушка Раиса вовсе не на просительницу похожа. Со спонсорами она держалась иначе, любезно, тихо, глазами ела и угодить норовила. Тут же едва ли не кричала на собеседницу.

— Марина! Да ты больше на себя тратишь! Думаешь, если я живу в глуши, то ничего не знаю? Нет, я не осуждаю тебя. Никого не осуждаю… Галина мне звонила… Не надо так, Марина… Помнишь, мы поклялись помогать друг другу. Галочка и я могли бы многое рассказать, к примеру, твоему мужу. Хотя полагаю, он и сам все прекрасно знал, но вот его дети… Марина, я не угрожаю!

Зойка хмыкнула. Вот тебе и святая женщина. Не угрожает она, ага, как же… Только пятьдесят штук требует за молчание.

— Как ты думаешь, сколько они заплатят, чтобы узнать правду? Я даже готова в суде выступить… Да, я понимаю, что получу срок за соучастие, но я не боюсь. господь защитит меня.

Зойка зажала себе рот рукой, чтобы не расхохотаться.

Надо же, и ныне она господа приплела.

— Да и подумай, дадут ли много матушке, которая некогда совершила ошибку, но после жизнь положила, чтобы эту ошибку исправить? Найдутся свидетели в мою пользу… Я не шучу, Марина. Ради моих девочек я готова пойти на подвиг.

Зойка фыркнула и ущипнула себя: слух у матушки Раисы был кошачий, не хватало, чтоб Зойку за подслушиванием застала.

— Поэтому подумай еще раз, хорошенько подумай, Марина. Я ведь прошу немного… И на Галочку ты зря злишься. Ей тяжело в жизни пришлось, нам всем тяжело в жизни… А ближнему следует помогать, ты забыла, как когда-то мы одни сапоги на всех носили. Как Танечку вместе растили… Как… как делали то, что делали, пусть господь будет милостив к душам грешным.

Зойка пожалела, что не может слышать, что отвечала матушке собеседница, навряд ли ей по нраву пришлись Раисины воспоминания с нравоучениями пополам.

— И подумай, разве без нашей помощи ты бы справилась? Кто тебе зелье дал? Кто ходил к Тамаре? Я молюсь за упокой ее… Несчастная женщина, которая виновата лишь в том, что надоела мужу… Нет, Марина, ты рано открестилась от нас, подумай, ты лишь выпишешь чек и совершишь благое дело… Не кричи на меня! Не боишься? И совесть тебя не мучит? Что ж, ты не оставляешь мне другого выбора… Мне жаль, я действительно хотела по-хорошему договориться… И даю тебе срок подумать. Три дня. А потом… У меня ведь и кое-какие записи остались…

Матушка Раиса замолчала, и Зойка сообразила, что непростой разговор окончен. Она мигом подхватила ведро и нырнула в подпол. Матушка появилась спустя минуту:

— Не устала, деточка? — Теперь ее голос вновь был тих и ласков, да и сама она — кротость воплощенная. Тогда-то у Зойки и появилась гениальная, как ей показалась, мыслишка: раскопать побольше о матушкиных делах. Глядишь, и найдется в прошлом ее что-то, что поможет из этой тюрьмы выбраться.

Правда, задумать — одно, а исполнить — другое.

Конечно, за работу домашнюю Зойка теперь хваталась с удвоенным усердием, чем заслужила не только одобрение матушки, но и скупую похвалу батюшки. Вот только все эти вытирания пылей да скобления полов ни на миг не приблизили к цели. Больше матушка по телефону не болтала, а те самые записи, на которые она ссылалась, если и были, то хранились не в доме.

Но однажды старание было вознаграждено…

В тот день Зойке выпало в сарае прибираться. Имелось при доме батюшки собственное хозяйство: с дюжину кур, пара гусей, на редкость дурного норова, да козы. С ними-то возни больше всего было. Доить. Чесать. Кормить. Глядеть, чтобы не влезли куда…

Козы тайник и раскопали.

Чего уж им понадобилось в древнем буфете, который давно следовало на дрова порубить, Зойка не знала и знать не желала. Главное, что любопытная Маруська не просто ящик вывернула, но и копытцами острыми его разломала. А там и обнаружилось второе дно, в нем — и пакет пластиковый, козами пожеванный.

В конверте же…

Зойка такого в жизни не читывала.

— Я-то сразу скумекала, что не простые бумажки… Короче, там вроде как матушкина исповедь, только заверенная хитро. С печатью. С подписями… Я и не знала, что так можно. — Зойка рассказывала охотно, не забывая при том старательно хлопать глазками. — А еще фотки, ну, такие, которые порнушные…

Зойку фотки не особо впечатлили. Видала она порнушку и поинтересней. И отчеты пролистала из интереса сугубо… А вот исповедь прочла.

Много интересного про матушку узнала.

Вот ведь… Нет, не лгала Раиса, когда себя шалавой называла. Правда, в письмеце своем она так хитро писала, что, навроде как и вину свою признает, и в то же время на обстоятельства кивает.

Мол, непростые времена.

Перестройка.

Голод.

И три студентки некоего фармацевтического вуза — тут Зойка не очень и поняла — оказались в чужом городе и без бабла. Маринка с Райкой — иногородние. У Галины папаша — типа большой ученый, только кому на хрен нужны ученые, когда жрать нечего? Еще и дочка маленькая на руках.

Тогда-то и решили девицы подзаработать древним женским способом. Нет, Зойка их не осуждала, скорее уж испытала мрачное удовлетворение — где была, спрашивается, нынешняя мораль Раискина?

Работали девицы на точке.

Правда, выяснилось, что просто так работать никто не даст, платить надобно, что за охрану, что за заботу отрабатывать… Зато человечек, с которым они сошлись, предложил не на улице околачиваться, а типа по вызову. Он-то и сводил с нужными людьми… Тогда-то подруги и увидели, что бывает иная жизнь. Одни в грязи копаются, другие икру ложками жрут.

В первый раз все случайно получилось. Обычный вызов. Новый знакомый с привычкой швыряться деньгами, а заодно уж уверенный, что может делать с купленною бабой все, чего заблагорассудится… Только не подрассчитавший силенок.

Приступ с ним случился.

Сердечный.

А Раиса, вместо того чтобы «Скорую» вызвать, сидела рядышком и смотрела, как клиент помирает. Нет, она писала, что совесть ее ныне мучит страшно, но Зойка не поверила. Сама она не раз и не два представляла, как на глазах ее окочуривается особо поганый клиент. Райка писала, что бумажник она подчистила, и прилично так подчистила, заодно уж цепку сняла и перстенек с камнем.

…Сутенеру она сказала, что успела убраться до того, как клиент окочурился.

Подружки правду знали.

И план пришел в голову именно Маринке. Даром они, что ли, медики? Нет, никакого клофелина, надобно тоньше действовать. К примеру, кто-то из троицы сводит знакомство, пробивает клиента на предмет денег, раскручивает, что к чему. Мужики-то проституток считают тупыми. А похвастать всегда охота. В общем, кто-то идет на разведку, отрабатывает свое, а заодно уж кормит клиента особым составом. Он не вырубит мужика сразу, тот запомнит, что шалава ушла. И в гостинице вспомнят. И от претензий отбрехаться выйдет.

А уже вторая поднимается в номер и чистит тело.

Дурной план.

Бредовый. Даже Зойка это распрекрасно осознавала. Но девкам, наверное, надоело до жути шлюхами быть, если повелись.

Сперва избавились от сутенера. Мол, решили завязать и все такое… Тот не поверил, да и кто в здравом уме дойную корову отпустит? А тут целых три телочки, которые не молоком — валютой доятся. Вот и сыпанули ему дознячка, чтоб сердце стало.

И вновь же, матушка Раиса слезно каялась, однако Зоя этому раскаянию нисколько не верила.

Работали девки слаженно.

Маринка, как самая раскрасивая, по кабакам шарилась, клиентов искала. Галка лекарство варила, которым Маринка их пичкала. А Райке оставалось наблюдать да момент ловить.

Один раз осечка вышла.

Рано она появилась, клиент еще живым был. Райка испугалась по первости даже, сейчас как догадается, свернет ей шею… А мужик только поглядел на нее и заплакал горючими слезами. Начал в грудь себя бить да каяться, мол, какая у него жизнь неправедная. Что и грабил он, и убивал, и деньги его кровавые руки жгут… Он эти деньги Райке совать начал.

Целый чемодан.

А она и взяла.

Клиент же на стол забрался. Начал нести бред, будто души загубленные не простят его, и значит, он сам себя наказать должен. Петлю из ремня сделал и в нее влез.

— Она потом написала, что узнала этого мужика, вроде как бандитом был. Искал людишек с иномарками, притворялся, что купить хочет, а после убивал владельцев. Вот Райка и не остановила. Типа оно по справедливости будет. — Зойка сплюнула и хохотнула. — Ага, вся такая белая и святая! Небось от денег егоных не отказалась! Деньги-то не пахнут… Она написала, что в чемодане больше сотки гринов было. Это ж какое состояние!

Странно.

Почему Алина не ощущала ничего? Ни возмущения, ни удивления… Вообще ничего. Она слушала этот рассказ спокойно, как если бы эта история была сказкой.

— И могла бы звякнуть… Только небось побоялась, что если мужика из петли достанут, он очухается и полетит искать ту шалаву, которая его грабанула. Найдет и в землю живьем закопает, — заключила Зоя. — И правильно. Нечего чужое брать!

Макс же велел:

— Дальше что?

…Домой Раиса вернулась в состоянии, близком к шоку. Ее рассказ и подруг впечатлил, а куда сильней рассказа впечатлили деньги. Тогда-то Марина и приняла решение:

— Надо завязать. И из города убраться. На время.

Она была если не самой умной, то самой решительной из всех.

— Деньги поделим на троих. Советую отложить и здесь не тратить… Если будут искать, то и среди тех, кто быстро разбогател. Галь, ты хотела отвезти дочь на море? Советую Балтику, через Польшу, например. Ей на пользу пойдет. И ты, Раиса…

— А ты?

Маринка усмехнулась только.

— А у меня свой план… — Она прикрыла глаза. — Нет, девки, так оно дальше быть не может… Рано или поздно, но повяжут. И ладно, если менты. А вот когда такие…

Она чемодан пнула.

— Свет нам с копеечку покажется… Только если завязывать, то с умом. Сейчас нам крупно подфартило, но это случай, надо иначе… Отыскать мужика при бабле. Окрутить его, пожить годик-другой, там можно и во вдовы.

Раиса лишь головою покачала. Этот план выглядел еще более безумным, чем предыдущий.

— Думаешь, богатые и холостые горят желанием жениться?

— Думаю, что внешность — это тот же бизнес. У меня неплохие данные. Надо лишь кое-что скорректировать, а дальше — посмотрим.

Раиса тогда меньше всего думала о будущем. Из головы не шел плачущий мужик, который рассказывал о своих делах, словно исповедуясь.

И во снах он приходил к Раисе, грозил пальцем и все повторял, что ей надо покаяться.

Тогда-то она и начала выпивать.

Потом и на иглу подсела… Следующие полгода пролетели, их она не запомнила, разве что блаженство героиновых грез, которое сменялось героиновыми же кошмарами. Очнулась Раиса уже в больнице. И протрезвение было ужасающим.

Ее доля куда-то исчезла. Раиса пыталась позвонить Галине, но услышала, что та в отъезде… И Маринка пропала. И вообще вышло, что она, Раиса, осталась одна.

— Дальше там началась всякая покаянная муть, навроде того, что она разом осознала, как паршиво жила и вообще, чего творила. Как она прозревала, типа, молиться стала. И откровение на нее снизошло, что надо господу служить и тем самым грехи былые искупить.

Зоя вновь сплюнула и отерла губы рукавом.

— Ну она на деревню уехала, замуж вот вышла… Пошли тут нести свет божий. И тогда еще Раиса начала думать про школу-интернат для сложных подростков.

Зоя коротко хохотнула:

— Это я-то сложная?! Я-то никого не убивала. Ну они тут ковырялись-ковырялись, а потом Раиса типа случайно Галину встретила. Ага, как же… случайно! В эту глухомань только намеренно припереться можно. Нет, решила она подружек потрясти. Райка-то свои деньжата профукала, но авось у них остались.

В этом имелась определенная логика.

— Тут-то она и выяснила, что Галка на деньги салон открыла. А Маринка любовничка нашла, и тот в Маринку втюрился по уши. Только вот беда, женат он. А бизнес на жену записан. Решит мужик тот от супруги свалить, тут-то она и прикрутит гаечки. Нет, Маринка не хотела так… Вот и решила провернуть старую аферу. С Галкой поговорила… Матушку Раису и попросили, хитро вышло. Маринка на курорт укатила, чтоб алиби было. И любовничка с собой взяла. А Раиса типа по делам церкви зашла и в чаек бабе той налила зелья…

Зойка вскочила и сунула руки в широкие рукава платья.

— Вот скажи, это нормально, да? Она там пишет, что раскаялась и все такое… Но если б и вправду раскаялась, то стала бы убивать? Нет, донесла б на подружек своих… Или той бабе глаза б открыла… А она пошла и напоила ее, типа, доза такая, что сразу баба не окочурилась, там что-то они намутили. Обычно у мужиков сердце отказывало, но когда дозняк поменьше, то крышу сносило начисто. Райка и писала, что та баба мигом разревелась. Мол, начала каяться, что муж у нее скотина, любовницу завел, что развестись хочет… Что она за этою любовницей следила и человечка наняла. А тот всю Маринкину подноготную вытащил, выяснил, чем она промышляла. Ну и баба эта собиралась мужику своему глаза раскрыть, и Маринке звонила, грозилась. Тут Райка и скумекала, что не все-то так просто… Да и к бабе этой она не с пустыми руками пошла. С диктофончиком.

Алина вздохнула: получается, что права Зоя в своей наивной непримиримости к миру взрослых. Не было в матушке Раисе раскаяния, равно как и святости.

Ее ведь никто не заставлял убивать.

И готовиться к убийству.

Диктофон она ведь не случайно взяла. Почему? Знала, что женщина говорить станет? Решила записать все? Чего ради, если не для шантажа?..

— Где пленки — хрен его знает, в тайнике их не было… Главное, что Райка бабу выслушала. А после и посоветовала ей. Мол, раз так все плохо, то надобно с жизнью и покончить. Ага… А нам долбила мозг, какой это тяжкий грех самоубиваться. А тут нате, сама человека подвела к окошку. Этаж-то седьмой был. С такого сигануть — не выживешь!

Зойка вновь хохотнула.

— Ну, потом-то Райка пишет, что испугалась очень. Сбежала, а деньги, что Маринка ей за дело обещала, тридцать штук, взяла. Не для себя. Для храма. И на благотворительность… И Галке досталась доля… Вот так оно было.

Зоя сплюнула на могилку:

— Поэтому справедливо, что ее грохнули.

— Кого? — Алина, кажется, запуталась.

— Так матушку же… Скажи своей бабе, чтоб не мешала, а то запутаюсь!

Макс легонько стиснул Алинину руку. Ну да ладно, она помолчит. Пока помолчит, понимает ведь…

…Дочитав бумаженцию, Зоя быстро скумекала, что лезть в это дело — себе дороже. Матушка Раиса, пусть и благостная до приторности, а в могилку спровадит и не моргнет. Документики она в конверт запихала, как лежали, и козам кинула. Те-то и рады стараться, пожевали, разодрали на мелкие клочочки, а уж Зойка клочочки подобрала и к матушке кинулась.

Вот чего козы натворили!

Та так орать стала! Куда только смирение прежнее подевалось! И оплеуху Зойке отвесила, что плохо за козами смотрела. На пару деньков вовсе спровадила на скотный двор. После-то отошла, небось успокоилась, поверила, что только козы ее исповеди и читали. И Зойку вернула, стала с нею про жизнь говорить, про прошлое, которое может будущему навредить…

Зойка слушала.

Кивала.

Каялась, мол, не ценила того, что имела, злою была, непослушною. А теперь-то все иначе… У самой же из головы не шло, вдруг да не всю отраву извела матушка?

Вдруг да решит от Зойки избавиться. На всякий случай. Но и тут Зойке повезло: матушку Раису убили.

— В тот день она спровадила Лаврентия, что-то там наплела и в город услала. Да и меня из дому выставила. Сама типа на кладбище собралась, за могилками ухаживать. Ага. Конечно. Так я и поверила. Все наши знали, что Райка только и способна, что зудеть про душу, а работать она не любит. Тут же на кладбище поперлась… Ближний свет… Она ж обычно ныла, что, дескать, ноги болят. И спина ноет. И почки, и вообще, вот-вот развалится. Ну я сразу скумекала, что она с кем-то встретиться хочет. У нас-то все на виду. Кто б ни явился, а увидят. А кладбище-то наособицу стоит. От деревни не видать, кто тут и чего… А если и увидят, что матушка с кем лясы точит, то решат, что за новенькую договариваться приехали.

Зоя перевела дух.

— Я-то следом пошла.

— Зачем? — не выдержала Алина. И Макс вновь сжал руку. Да понимает Алина, что молчать надо, но иногда ведь не получается.

— За шкафом. — Зойка огрызнулась, но незло. — Интересно стало. Подумалось, что если та тетка, с которой Райка по телефону говорила, то, может, я ей помогу чем… Ну или хоть узнаю, кто это. Пятьдесят штук не у каждого занять можно. Да тут если через овраг, а не по тропе, то скоренько. Никто б и не заметил, что меня нету…

…Зойка к началу встречи опоздала. В хлеву завозилась, потом пока выбралась тишком, пока добежала…

— И значит, у вас имеются доказательства? — Этот голос был незнаком, да и мужик, которому голос принадлежал, тоже. Мужика бы такого Зойка точно запомнила б.

Красавчик.

Холеный. Весь прямо лоснится, что Райкин кошак. И такой же бесполезный. Небось нацепил костюмчик дорогущий, туфельки приобрел и думает, что весь мир вокруг него крутится. Таких Зойка особенно не любила. Себя-то они не обижали, а вот кого другого…

А вот Райка перед красавчиком стелилась, едва ль не кланялась.

— Имеются, в надежном месте… И наш последний разговор я записала, на всякий случай…

— Похвальная предусмотрительность.

— И еще флакон остался, Маринка его мне передавала. Там ее отпечатки.

— Это хорошо…

— Галина тоже подтвердит, если надавить… И я, само собой…

— Уж само собой. — Он усмехнулся. — И не боитесь, матушка, сесть на старости лет?

— Господь не допустит, — лицемерно проблеяла Раиса и перекрестилась. — Я ж не для себя прошу, для девочек моих, которые нуждаются в заботе, а мне немного надобно… Я, может, вскорости вовсе к господу отойду. Так хоть перед смертью пусть будет моей душе облегчение.

— Дорого ваше облегчение обходится, матушка…

Она лишь потупилась и вновь осенила себя крестным знамением.

— Я готов заплатить еще двадцать…

— Сорок, — заупрямилась Раиса.

— Матушка, имейте совесть! Я ведь могу просто донести.

Она же нехорошо усмехнулась.

— Если б ты собирался просто донести, — сказала матушка совсем иным тоном, — ты б уже донес. Но ты Маринку хочешь к ногтю прижать. А для этого одного доноса недостаточно. У нее адвокатов свора. Сожрут тебя и не заметят. Другое дело — доказательства…

Мужик помрачнел и кулаки стиснул. Показалось на миг, что он не сдержится, даст матушке по черепу, чтоб неповадно было. Но он руки разжал.

— Хорошо, но мне нужно и зелье.

— Это к Галине…

— Матушка, не стоит притворяться. — Мужик не собирался отпускать Раису. Он уцепился за ее рукав. — Я ведь про вас многое узнал. Да, вы вместе учились, но на фармакологическом — только вы. Марина — терапевтом собиралась стать. Галина — психологом, как ее папаша… Психологи в химии слабо разбираются. А вот ваша бабка числилась знатною травницей. Про нее даже в газетах в свое время писали.

— И что? — Голос матушки не предвещал ничего хорошего.

— За что ее посадили? Не подскажешь? Уж не за то ли, что она отравила неугодную невестку? Твою, к слову, мать, а с нею еще десяток человек… И главное, сама призналась. Во всем. Кроме того, что за отраву в торт подсыпала.

Раиса молчала.

А Зойка и вовсе дышать боялась.

— Жалела она, помнится, лишь о том, что другие пострадали… Не подумала, что невестушка торт на работу отнесет.

— Какое это имеет отношение?..

— Прямое. Хочешь денег? Заработай. Рассказывай про свое ноу-хау! Или не свое, а бабкино?

Зойка свернулась в крапиве калачиком, испытывая преогромное желание убраться подальше. Это ж… Вот тебе и раскаявшаяся грешница. В том, что матушка Раиса отраву продаст, она не сомневалась. Поторгуется для проформы, покрестится, потом покается… И будет прощена.

Она же, пожевав губенками, сказала:

— Сто.

— А не подавишься? — Мужик аж подпрыгнул. И Зойка с ним согласилась: ни фига себе аппетиты!

— Одно дело — доказательства былых злодеяний, — блеющим голосочком произнесла Райка, — и совсем другое — новый грех, который мне придется на душу взять. Тебе ведь яд не для того нужен, чтобы крыс травить… От Маринки избавиться хочешь? Хотя не говори. Мне все равно. Но я цену назвала. Не устраивает — можешь быть свободен…

— Устраивает, — сквозь зубы прошипел мужик. — Если правда, что об этом зелье тогда писали… Его действительно не определишь?

— Почему? — Раиса вновь стала прежней. — Определишь. Если знать, что искать.

Она отвернулась, и в какой-то миг Зойке почудилось, что ее заметят. Но нет, матушка поправила очочки и заговорила:

— Яды растительного происхождения на организм воздействуют иначе, нежели тот же мышьяк. Они метаболизируются. Зачастую — распадаются почти мгновенно. А если нет, то установить их — крайне сложно, тем более когда смерть выглядит естественной. Моя бабушка была хорошим человеком…

Зойка только хмыкнула мысленно — ничего себе, спровадить на тот свет кучу народу.

— Моя мать… заслужила смерть. Она избавилась от моего отца, жила с любовником… и меня избивала.

— Мне плевать, — откровенно сказал мужик.

— Бабушка всю жизнь пыталась помогать людям, и состав этот… она хотела получить успокоительное.

…Ага, а вышла отрава.

— И в микродозах ее состав работает именно как успокоительное, — меж тем продолжила Раиса. — Но, к сожалению, рассчитать индивидуальную дозу крайне сложно. А стоит чуть превысить — и эффект получается обратным. Человек впадает в глубокую депрессию. Появляются мысли о самоубийстве. Кроме того, там содержится экстракт красавки, а он сказывается на работе сердца…

Мужик слушал внимательно.

— Самое интересное, что настой универсален. Он действует и при приеме внутрь, и при контакте с кожей, и при вдыхании. Просто действие разное. Если перорально принимать, то эффект психогенный будет сглажен, тогда физиологическая реакция проявится ярко. Аритмия, потеря сознания. Полная остановка сердца. При вдыхании и контакте через кожные покровы — ситуация обратная. Яркие симптомы депрессивного состояния, и в то же время — сглаженные физиологические…

— И в чем разбавлять?

— Вода не подойдет. Жировые растворители тоже. А вот спиртосодержащие — самое оно…

Этакой подробной инструкции, похоже, и сам мужик не ожидал. Слушал. Кивал.

— Смотри, сам не надышись, — усмехнулась матушка Раиса. — Оно легко адсорбируется. А вот чтобы вывести из организма, нужны недели, если не месяцы. Подумай хорошенько…

Мужик, верно, уже надумал.

И вытащил чек.

— Я бы предпочла наличные.

— Мне в банк скататься?

Матушка задумалась, и Зойке были понятны ее сомнения. Упрется мужик в банк, поди найди его… Вернется ли?.. А если и вернется, то когда? Небось батюшка Лаврентий не вечность кататься станет. С ним потом объясняйся, откуда такая щедрость… Да и было у Зойки подозреньице, что местная благостная жизнь матушке давно поперек горла встала. Вот и решила она срубить деньжат и сделать ручкой что муженьку, что воспитанницам.

— Хорошо. — Матушка взяла чек. — Погоди… Постой здесь.

Она заковыляла по кладбищу в старую его часть. И Зойке пришлось высунуться, чтобы увидеть, чего такого матушка затеяла. Она же, встав на корточки перед могилкою — Зойка запомнила, перед какой именно — ковырялась под старым камнем.

Вытащила грязный флакон.

— Вот.

— А он рабочий? — поинтересовался мужик. Флакон он брать не спешил, разглядывал с опаской.

— Вполне. Он хорошо хранится, единственно, не выносит прямого солнечного света. Так что…

— А если…

— И на ком проверять станешь? — хихикнула матушка. — Или ты думаешь, я его дома готовить начну? Я могу, конечно, если ты согласен подождать пару месяцев…

— Что?

— А ты думал, я возьму мышиных хвостов и жабьих лап да плюну сверху? — Она засмеялась, откровенно издеваясь над гостем. — Это наука, дорогой. А наука требует точности и времени. Мне нужно собрать компоненты, экстрагировать их где-то… Смешать, надеясь, что концентрация в сырье была достаточной, дать настояться. Апробировать. Эту партию уже апробировали. Так что…

И мужик решился.

Он взял флакон, правда не руками, предусмотрительно платочек накинул. А уже потом в карман сунул. С платочком, стало быть.

— И будь осторожней. — Матушка вытерла пальцы о платье. — Состав сам по себе довольно летуч…

Чек она сунула в корсаж.

— Я буду молиться за твою душу.

— За свою помолись, — огрызнулся тот. И ушел.

А тем же вечерочком матушке посылку доставили. Не сказать чтобы событие это было из ряда вон выходящим, скорее уж обыкновенным насквозь — посылки приходили если не каждый день, то каждую неделю точно. Слали старую одежду, поношенную, но еще целую обувь. Постельное билье. Порой и вовсе хлам, навроде ломаных игрушек. Главное, что каждую посылку матушка вскрывала самолично, и нынешняя не стала исключением. А помогала ей Алиска, из новеньких. Эта-то мигом сообразила, где очутилась и что выбраться отсюдова не выйдет, вот и принялась перед матушкой хвостом мести.

Алиска вернулась довольная, как никто, рассказывать принялась, что вещички-то в посылке преотменного качества, фирмовые. Девки не поверили. Кто по доброй воле фирмовое шмотье пришлет? Алиска ж била себя в грудь, слюною брызгала, доказывая, что она-де сечет фишку. И описывала так, подробненько, что юбки шерстяные, что жакет, который матушке аккурат впору пришелся. Что туфли и сумочку из натуральной кожи… Матушка их как увидела, прям затряслась вся, Алиске и потрогать не позволила, мол, нечего тело баловать, о душе думать надобно. А сама-то уцепилась!

Кроме вещичек и косметика была.

— Алиска, дура такая, извернулась, сперла махонький пробничек крема. Девки клянчили, тут же ж никакого крема днем с огнем не сыщешь, а кожа сохнет. Так Алиска всем фигу скрутила и сама намазюкалась, что рожу, что руки. — Зойка теперь говорила быстро, запинаясь порой. — Девки ее как пить дать побили б за такое. Но ночью Алиска стонать начала, бредить… Все мамку звала. Наши побежали за матушкою… Тут же нет врача, только она. Если чего серьезное, тогда в город везли. А матушка и сама захворала… Лаврентий-то наш перепугался. Мигом обеих в машину и в город. Только хрена с два. Вернулся на следующий день. Мол, отошли… У матушки сердце, а у Алиски еще хрень какая-то, типа она уже больною сюда приехала, только никому не говорила. Наши-то поверили…

— Но не ты?

— Он вещички эти на заднем дворе спалил. Небось матушка докумекала, откуда ветер дует. Шепнула перед смертью. Покаялась. — Это Зойка произнесла с явной издевкой. — И потом еще до вас приезжала девка. Про матушку выспрашивала… Он ее погнал. Никогда таким злым его не видела.

— А о чем…

— Тут не знаю. — Зойка развела руками. — Как Райка преставилась, так меня из дома турнули. Дескать, нечего рядом с холостым мужиком отираться. Репутация. Ага… Бабы из деревни теперь ходят, убираются по очереди. Нужен мне этот Лаврентий!

— А как та девушка выглядела? — Макс вытащил еще купюру. И Зойка без стеснения цапнула ее.

Надо сказать, что гостью она разглядела очень даже неплохо. И описание дала точное. Но что это могло значить, Алина не представляла.

Напоследок Макс попросил:

— Покажешь ту могилку…

— С тайником, что ль? — Зойка усмехнулась. — Нету там ничего, дядя… Больше нету, если чего и было, Лаврентий выгреб… Он после Райкиной смерти два дня на кладбище торчал. Горевал типа… Думаю, от нее большое наследство осталось… И деньгами он не побрезговал.

— Откуда ты знаешь?

— От верблюда. Небось новую тачку ему не спонсоры подарили… Хотя всем он про это заливает. Ага.

Могилку Макс все же осмотрел. Встал на четвереньки и едва ли не обнюхал старый памятник. Тот просел, покрылся зеленой коркою мха да и выглядел так, будто вот-вот развалится. Но Максово упрямство было вознаграждено. Круглый камень у основания откатился, а под ним обнаружилась дыра, правда, пустая, как и предсказывала Зойка.

Может, оно и к лучшему. Вот обнаружился бы в тайнике яд, что бы с ним Макс делать стал?

Глава 15

В машине Алина не выдержала.

— Это не мог быть Стасик…

— Почему?

— Не знаю. Он, конечно, сволочью был еще той, но чтобы травить…

— Алин. — Макс выехал за деревню и остановился на опушке рощи. — Я понимаю, что ты его любила и все такое… Но взгляни на своего бывшего трезвым взглядом, наконец. Он скотина. Был скотиной, — уточнил Макс, положив руки на руль. — Ни совести, ни принципов, кроме, пожалуй, одного. Люби себя…

В этом была толика правды, горькой, но разве правда иной бывает?

— Тобой он попользовался и выкинул, когда ты перестала быть нужна.

— Но не убил же…

— Алин, если бы возникла нужда, думаю, и убил бы… — Макс провел руками по голове. — Просто в отличие от многих он умел оценивать ситуацию. Скажем, в твоем случае он мог бы обойтись и без убийства. Не те ставки. А вот Марина, точнее, деньги, которые за ней стояли, — это уж, как говорят, совсем иной коленкор.

Деньги.

Снова деньги. Почему все вокруг только о деньгах и думают?

— Однако не думаю, что это он… Видишь ли, для Стасика смерть Марины была бы несколько… невыгодна. Конечно, осталось завещание, но его можно было оспорить. Другое дело, если бы они успели заключить брак.

Макс тарабанил пальцами по рулю.

— Итак, что мы знаем… Когда-то три девицы промышляли одним известным способом, потом им в голову пришла гениальная мысль избавляться от клиентов. Благо в наследство одной красавице досталась некая настоечка, которая отчасти гарантировала, что убийство на убийство похоже не будет.

Он рассуждал вслух.

— Им повезло, уж не знаю, случай или нарочно выследили, главное, что девушки сорвали немалый куш и разбежались по углам. Что разумно… Но выяснилось, что деньги — это такой вот хитрый предмет… Сегодня есть, а завтра нет…

И снова он прав.

Галина… Что там говорила Зоя? Открыла собственный салон, но бизнес не заладился. Раиса подсела на наркотики… А Марина подыскала себе состоятельного любовника, но тот оказался женат.

— И подружки собрались вновь. Если бы Марина могла справиться без посторонней помощи, она бы это сделала. Но нет… Не думаю, что ее любовник был в курсе Марининых планов. Одно дело — крутить роман, другое — убийство. — Голос Макса был спокоен. — Поэтому мог и расследование затеять, что Марине было вовсе без надобности. Потому и поспешила она себе алиби обеспечить, а за помощью, значит, обратилась к подружкам. У Раисы взяла зелье, а вот Галина…

Он поскреб щеку.

— Возможно, Галина нужна была, чтобы с Раисой связаться… А может, еще за какой надобностью. Соперницу убрали. Марина вышла замуж за состоятельного человека… И вот тут все вновь разошлись на пару-тройку лет. Полагаю, сама Марина не пылала желанием общаться со старыми подружками. Они же… На некоторое время денег хватило. Но все имеет обыкновение заканчиваться. И вот тогда-то девушки вспомнили, к кому можно обратиться за помощью.

— Шантаж…

— Скажем так, дружеская просьба, в которой сложно отказать. Полагаю, поначалу суммы были небольшими. Даже не суммы… Если вспомнить, то Галину устроили в медицинский центр. Полагаю, зарплату она получает неплохую… Раиса вот школу открыла…

Макс завел мотор.

— Видишь ли, Алина, проблема в том, что к хорошему быстро привыкаешь, и девочки уверились, что Марина им кругом обязана. Аппетиты их росли. Раздражение Марины тоже. Ни к чему хорошему это привести не могло… Если судить по рассказу Зои, то Марина на последнюю просьбу Раисы послала ее куда подальше.

И Раису этот ответ не устроил совершенно.

Алина прикрыла глаза, пытаясь представить себе эту женщину. Воображение рисовало Раису крупной, не слишком привлекательной, с грубоватыми чертами лица. Взгляд хмурый. Серьезный.

Повадки скорее мужские.

— И вот смотри. У Раисы имеется некая информация, которую можно продать. Надо лишь найти покупателя… Думаю, о Марининой жизни она знала довольно. Если сама и жила в глуши, то рядом с Мариной вертелась другая заклятая подруга — Галина. Уж ей-то было известно если не все, то многое…

Почему Марина терпела старую подругу?

Не могла избавиться? Не пыталась даже? Или просто нуждалась в том, чтобы рядом был человек, с которым она могла не притворяться кем-то другим?

Ей, наверное, было одиноко.

— И вот здесь Галина могла бы сыграть… Подкинуть кому-то из наследников мысль покопаться в прошлом Марины, а заодно уж и адресок Раисы…

— Думаешь?..

— Думаю, вряд ли Раиса стала бы звонить в дом и действовать наугад. Девицы умели выжидать, и вот тут вопрос, почему приехал на встречу Стасик? Не Евгения. Не Варвара, а именно Стас. Его интерес понятен — роман с Мариной длится долго, но выходить замуж она не спешит. Напротив, ее любовь уходит, а здравый смысл просыпается. И Стасик четко осознал, что скоро его отправят в отставку… А еще если вспомнить роман его с Варварой, скрывать который становилось все сложнее.

Выбравшись с проселочной дороги на шоссе, Макс прибавил газу.

— И перспективы Стаса не радовали. Не знаю, на что он рассчитывал… Урвать свой кусок от чужого пирога. Или же сыграть в благородного рыцаря, который достал компрометирующие принцессу улики… Свадьба была ему нужна, а уж что там после свадьбы… Извини, Линка, но думается мне, что долго он не стал бы раздумывать. Но кто-то его опередил… Ладно, надо еще кое-что проверить.

В доме царила зловещая тишина.

Конечно, больше они с Максом не были дорогими гостями, впрочем, дорогими они никогда не были, скорее уж несвоевременными, неудобными…

— Погоди. — Алина придержала Макса за руку. — Давай в мастерскую заглянем.

— Зачем?

— Не знаю.

Стаса нет. Это данность. И Алина пока не знала, как к этой данности относиться. Все-таки их связывало несколько лет жизни, и развод, и то завещание…

— Я подумала, если он получил не только яд… Он ведь искал доказательства. И платил за них. А Стас всегда получал, что хотел… Так вот, он должен был их где-то прятать.

— И мастерская — это лучшее место. — Макс кивнул и, наклонившись, поцеловал Алину в макушку. — Ты умница, мелкая. Как-то я этот момент выпустил. Идем.

— Может, я одна?

— Нет уж. Извини, но мне как-то не улыбается обнаружить твое тело в петле. Так что идем вместе.

Вряд ли его присутствие защитит от яда.

— А завтра я наведаюсь к Галине, поговорим. Попробуем, во всяком случае.

Макс взял Алину за руку.

Садовый домик, в котором Стас устроил мастерскую, располагался в самой глубине сада. Небольшой. Аккуратный. Уютный с виду. Но странно, что Стас решил работать именно здесь. В доме множество комнат, и личные апартаменты у него имелись. Могли бы и там мастерскую устроить… А тут дом. На отшибе. Что он придумал? Освещение особенное нужно? Уединение?

Или только затем, чтобы встречаться с любовницами?

Дверь была заперта, и Алина вздохнула: следовало предположить, что домик не оставят открытым. Теперь придется возвращаться. Ключ искать, объясняться… Но Макс сунул в руку мобильный и велел:

— Посвети-ка.

Он присел на корточки перед замком, а в руках появились тонкие палочки.

— Замки здесь аховые… — Макс орудовал отмычками с почти профессиональной ловкостью. — Но это и к лучшему…

Что-то щелкнуло, и дверь открылась.

— А мы… можем так?

Как-то Алине не хотелось попасть в полицию.

— Понятия не имею… Если что, то дверь была открыта. А ты соскучилась по бывшему мужу. — Это прозвучало почти издевкой.

— Я не…

— Прошу. — Макс нащупал выключатель. — Алин, успокойся и веди себя так, будто все, что происходит, более чем нормально. Понимаешь? Не надо дразнить людей своей неуверенностью.

Здесь пахло красками.

И Алина зажмурилась. Знакомые запахи, их смесь когда-то казалась приятной, она словно бы приближала Алину к высокому миру искусства. Дура.

Грани неведомого.

Сознание.

Зал, отданный под мастерскую. Пришлось вынести и ковер, и старую стенку, купленную еще бабушкой Алины, да и обои переклеить. Стасово вдохновение категорически отказывалось проявляться в месте, где стены были оклеены обоями березкой. Вдохновению требовались снежно-белые, яркие.

Переделать освещение.

Купить новый диван, ярко-красный, псевдокожаный… На этом диване Алина потом и застала Стаса с очередною клиенткой…

Здесь тоже имелся диван, куда более роскошный, нежели тот. И кожей он был обтянут натуральной, занимал едва ли не половину комнаты. В остальном же — знакомо белые стены. Пара светильников, явно купленных из-за вычурного дизайна, нежели из надобности. Циновка на полу. Низкий столик, заваленный бумагами.

Алина, присев на пол, за бумаги и взялась.

Наброски. Карандаш. Уголь. Снова карандаш. Легкие летящие линии… И все-таки он был талантлив, ее бывший муж. Впрочем, вряд ли это его в чем-то оправдывало.

— Смотри. — Она вытащила из стопки листов несколько. — Это ведь Варвара?

Женщина возлежала на ложе.

Обнаженная.

Узкая талия, широкие бедра. Грудь небольшая, но формы почти идеальной. Женщина не стеснялась собственной наготы, скорее уж наслаждалась ею.

— Похожа, но…

Лицо Варвары, впрочем, сходство это едва уловимое. Эскиз ведь. Набросок и из самых первых.

— Мне кажется, у нее фигура другая, — заметил Макс, разглядывая набросок с явным интересом. — Попа чуть поменьше, а талия пошире…

Да уж, он явно не увидел того, что стало ясно Алине с первого взгляда. Но пока она придержала догадку при себе.

И протянула следующий рисунок.

— Чего?

— Посмотри, — попросила Алина, перебирая оставшиеся листы.

— Да та же баба! Погоди… — Макс нахмурился. — А эта…

— На Евгению похожа, правда?

И вновь же, сходство это на грани восприятия. Если присмотреться, то ничего общего у этой женщины с Евгенией нет. Напротив, фигура ее — слишком совершенна.

— И эта…

Еще один эскиз, который Макс на сей раз разглядывает пристально, нахмурившись.

— Слушай, мне ж это не мерещится, да? — Он перевернул лист. — Линка, ну скажи, что я не глюк словил!

— Не глюк. Стасик был действительно талантлив.

Несколько легких штрихов, чтобы передать не внешность — суть человека.

— Надо найти ту картину. — Макс протянул лист. — Мы про нее забыли, и выходит, что зря…

Алина кивнула, но от эскизов не отошла. Она перебирала их, раскладывая шахматным порядком, переставляя, пытаясь найти последовательность. Ведь последовательность всегда существует. Стас сам так учил. И значит, надо понять, с кого началось.

И почему он вытащил эти эскизы?

Или не он?

Кто-то пришел, искал… Нет, тогда бы забрали все. Кто бы ни избавился от Стаса, он не придал значения бумагам. Оно и верно, кому могли помешать безобидные наброски? Да и сама картина… Она не представляет ценности с коммерческой точки зрения. А тот, кто затеял эту игру, думал только о деньгах.

— Алин, ты тут будешь? — Макс мялся, не зная, как ему быть: оставить Алину наедине с эскизами и приступить к обыску, ради которого они вообще затеяли этот поздний визит. Или же сесть и ждать, пока она закончит.

— Здесь. — Алина вытащила еще один рисунок. — Макс, я никуда не денусь. И вообще, в доме никого нет… А ты будешь рядом.

За соседней дверью.

Здесь, как выяснилось, комнат было немного. Холл с диваном и эскизами. Совмещенный санузел. Небольшая кухонька. И огромная студия, узкие окна которой отчасти компенсировались мощным освещением. Алина, сидевшая к студии боком, и то поморщилась, когда Макс включил свет.

Она слышала, как он ходит. Вздыхает.

И останавливается.

Что-то двигает, пытаясь обнаружить тайник. Но она почти поняла… Все лежало на поверхности, было очевидным, до того очевидным, что Алине сложно было поверить в такую очевидность.

— Макс… — Алина оторвалась от листков, которые, кажется, получилось разложить именно так, как ей представлялось правильным. И только теперь поняла, что в домике тихо. — Макс! Ты где?

Он не откликнулся.

— Макс!

Паника захлестнула, лишив голоса. И этот крик, даже не крик — сип, вырвавшийся из горла — напугал саму Алину.

Что с Максом?

Где он?

Он ведь не выходил… Конечно, не выходил… Он в студии, он просто не мог уйти незамеченным. И значит, там же… Надо просто заглянуть. Макс… Макс не отзывается.

Шутит?

Или плохо стало? Мало ли, что может произойти с человеком, а Макс, пусть и кажется грозным, но все одно человек. Алине следует заставить себя.

Встать.

Сделать несколько шагов.

Распахнуть приоткрытую дверь. И она трясется заячьим хвостом, чего опасается? Увидеть Макса мертвым? А если ему помощь нужна? И чем дальше Алина сидит, мается раздумьями, тем ему становится хуже. Ноги были что деревянные. И каждый шаг давался с трудом. Но Алина все равно шагала.

И до двери дошла.

Открыла. Зажмурилась.

Свет был до того ярким, что сперва сама комната показалась огромной. Даже нет — это не комната, а белое пространство без границ. Хирургически чистое. Причиняющее боль одним своим видом. И в этом пространстве терялись что мольберты, что цветные пятна холстов. Пахло все так же, краской. И еще почему-то духами. И запах их, тяжелый, цветочный, казался смутно знакомым.

— Макс?

Макс сидел на полу, скрестив ноги. Он смотрел на стену, точнее, сперва Алине показалось, что на стену, но после она заметила не холст — картину в простой деревянной раме.

— Макс, ты…

Алина тронула приятеля за плечо, опасаясь втайне, что плечо это будет холодным. Как в кошмаре. Но реальность, к счастью, была далека от кошмара. И Макс пошевелился, повернул голову.

— А… это ты… Садись, Алинка…

Он похлопал по полу.

— Смотри. Я нашел картину.

— Вижу.

— Знаешь, я всегда ему завидовал…

— Кому?

Странный разговор. И место. И картина эта. Нет, Стасик сработал на высоте, как обычно…

— Стасику. Когда ты его привела, я сразу понял, что этот гаденыш мизинца твоего не стоит. Но ты ж смотрела на него с таким восторгом… — Макс потянул Алину за руку, заставляя присесть рядом с собой. — Почему, Алин?

— Не знаю.

Запах духов становился невыносим.

— А я знаю. Я всегда был обычным парнем. Не особо умным. Не слишком удачливым. И рисовать не умел. И вообще, если разобраться, что я умею?

— Макс. — Алина тронула его. — Вставай. Пойдем.

— Куда?

— На улицу.

— Зачем?

Затем, что ей не нравится категорически то, что с Максом происходит. Алина не имеет представления, где и чего он надышался, но нынешнее его поведение определенно нельзя назвать нормальным.

— Макс, вставай… Поговорим там.

Она боялась, что Макс станет отказываться, но он молча поднялся и позволил себя увести.

Вывести.

Сел уже на траву и, задрав голову, уставился на звезды.

— Знаешь, почему я развелся?

— Понятия не имею.

— Она к Стасику бегала… Я из дому, а она к нему, и ему особо без надобности была, но он же не упустит случая напакостить.

Макс ступал медленно, и сгорбился, и ногами шоркал, будто старик.

— Я случайно узнал… Прикинь, вернулся домой, а там Стасик голой задницей сверкает.

Он поморщился, и Алина успокаивающе погладила его по руке.

— Так ведь виноватым себя не посчитали ни он, ни она… Я взбеленился, полез морду бить… Он убегает и матерится. Машка верещит, что резаная… Он потом жалобу на меня накатал. И Машка поддержала. Мол, пьяным был, неправильно все понял… И в глаза глядя, заливает. Не было у них ничего. Дружеские посиделки и только. Ага.

Он выразительно хмыкнул.

На улице похолодало, и Алина усадила Макса на ступеньки. Ей самой хотелось плакать. Беспричинно. Горько. И это желание было совершенно неестественным. Алина прекрасно это осознавала, но справиться с ним не имела сил.

Она лишь шмыгнула носом.

— У меня и до того на службе были проблемы… Вот и написал заяву сгоряча. Потом уже начальство на попятную пошло, типа, миром все уладить. Я Стасику извинения принесу… Ага, он с моей женой спал, мозг выел, а извиняться мне? Послал я всех, куда подальше… Поначалу запил даже. Машку выгнал. Она все порывалась меня лечить. Вроде как это я псих. Крышу сорвало. А что она сиськами перед Стасиком трясла, так это натуру показывала. Он картину писать собрался. Дурака нашла… В суде нас мирить пытались. А как Машка поняла, что не прощу я, тут и объявила ревнивым придурком. Всем подружкам растрепалась, что я ее унижаю. Жизни не даю. Что даже бил… А я, чтоб когда-нибудь хоть пальцем!.. Веришь, Алин?

— Верю. Что ты там трогал?

В комнате дело.

В мастерской. Что там на Макса так подействовало. Он ведь прежде никогда не жаловался. Что бы ни происходило, не жаловался. А тут вдруг поплыл.

Он же, опустившись на ступеньки, прижался головой к коленям Алины.

— Если б ты знала, подруга дней моих суровых, как мне теперь тошно…

— Подозреваю. — Алина погладила Макса по голове. — Это пройдет.

Получилось не очень убедительно.

— Потом все вещицы вывезла… С мамашей приперлась, с папашей, тетками и дядьками. На весь дом ор стоял. Грозилась, что и квартиру отсудит, но тут ей облом вышел. Квартирка-то мне от бабки досталась. И до свадьбы нашей еще. Вот и хрен ей! Алинка-малинка, что ж нам в жизни-то так не везет?

— Понятия не имею.

Макс вздохнул.

— Что ты там трогал. Вспомни, пожалуйста? — Комок из слез таял, напротив, появлялась холодная злость. Да и вправду, сколько можно! Любому невезению есть свой предел.

— Ничего…

— Макс!

Он прикрыл глаза:

— Траванулся, да? То-то так штормит… Не боись, Линка, руки на себя накладывать не стану. Знаешь, а ведь и вправду ничего… Я вошел, свет очень яркий. Прям глазам больно. Комната огроменная. На подставках этих…

— Мольбертах?

— Во-во, пусто. Я прошелся, там чемодан стоял с красками. И еще такая ерунда, на которую краски выдавливают. Я потрогал… Твердые были. Сухие. Они долго сохнут?

— Смотря какие. — Алина попыталась мыслить рационально, благо злость здорово этому помогала. — Стасик старался использовать аутентичные…

— Чего?

— Современные краски продают готовыми. Покупаешь. Используешь. А когда-то художники сами делали краски. Растирали кристаллы, смешивали с маслом, и не только с маслом. Стасика увлекал процесс. А еще он утверждал, что краски по старым рецептам получаются более выразительными. Да и вообще, современные портреты надо писать современными красками, а вот если работать в стилистике того же Гойи, то и использовать стоит краски по его рецептам… Как-то так.

— Логично. — Макс почесал подбородок.

— И вот старые краски сохнут дольше. Некоторые — месяцами. Поэтому и готовые картины старались не перемещать поначалу. Да и вообще работа шла довольно медленно. Особенно когда вдруг появлялась необходимость доработать…

— Медленно. — Макс поднял руку, демонстрируя измазанные темной краской пальцы. — И краски сухие…

— И что?

— И вот возникает вопрос, Линка-малинка, если краски сухие, то, как ты говоришь, закончил картину он давно… Это логично. Марина еще когда преставилась. Тогда почему на картинке той, которая с голой бабой, они свежие?

Глава 16

В домик-мастерскую Алина все же вернулась, хотя Макс и пытался возражать, но порой с нею случались приступы упрямства. А теперь она твердо знала, что следует забрать эскизы.

В них ответ.

И еще в картине, которая так и висела в мастерской. Алина успела взглянуть на нее, но картина эта требовала большего, чем просто взгляд.

Никуда она не денется.

Или все-таки нет, если Макс ее трогал и краски влажные, то очевидно, что нанесли их недавно. Зачем? Сам Стасик решил исправить изображение? Вряд ли, он, влюбленный в свои творения во время работы над ними, по окончании, легко расставался с готовыми полотнами, как-то быстро и безвозвратно остывая к ним. И часто повторял, что постоянная переработка лишь вредит картинам.

Не стал бы он трогать то, что несколько месяцев как закончено.

А вот кто-то другой…

Кто-то, кто знал про яд. И про картину. И про то, что Стасик по-прежнему предпочитал уединение…

— Он ведь в мастерской повесился? — Алина протянула папку с эскизами Максу, который так и сидел на ступеньках. — Да?

— Да. Думаешь?..

— А ты сам-то…

— И сам я думаю. — Он с тяжким вздохом поднялся. — Нет, ну вот что за жизнь, Линка? Сплошные тайны, секреты… И ладно бы, тайны с секретами у всех имеются, но чтоб травить…

— Ага, лучше б пистолет. Или ножи взяли…

— Смеешься? А ведь с пистолетом проще. И с ножом. Такое убийство требует немалой решимости. Да и контакта прямого с жертвою. А контакт оставляет улики. Отравление же… Вот как понять, кто и когда в дом заходил? Все ведь могли. Замок, сама видела, аховый… И главное, многого не нужно. Мазнул чутка и убрался… А ты гадай, кто ж это. Мужчина? Женщина? Дух святой?

Он ворчал и шел, Алина же, слушая это беззлобное ворчание, не могла отделаться от мысли, что знает ответ. Почти знает.

Только поверит ли ей Макс?

В доме все еще было тихо.

И в комнатах, отведенных Алине с Максом пахло цветами, душно, тяжело.

— Слушай. — Макс огляделся с немалым подозрением. — Не знаю, как тебе, но вот реально не тянет тут оставаться… Стремновато.

В полумраке розы гляделись мертвыми. Да и сама комната… Подумалось вдруг, а если яд уже добавили? Куда? На простыни? В цветы? Или в утренний кофе нальют?

Прав Макс.

Стремновато.

— Ты как, дотянешь?

— Дотяну, — решилась Алина. — Если хочешь, я за руль сяду, а ты отдохни немного…

Как ни странно, спорить и доказывать, что распрекрасно сам справится, Макс не стал. Кивнул. Перехватил папку.

— Вещи забирать будешь?

Надо бы, но страх мешал. А что, если…

— Потом, — решила Алина. — Их ведь отдадут…

До города Алина добралась быстро. И пусть за рулем она уже пару лет как не сидела и, честно говоря, до последнего была не уверена, что справится, но машина слушалась легко. А Макс, вместо того чтобы контролировать и советовать, попросту дремал в соседнем кресле.

И она справилась.

Добралась до дома.

Припарковалась. И выдохнула с облегчением.

Вовсе она не никчемная.

— Приехали. — Она толкнула Макса, и тот, открыв глаза, потянулся. Зевнул широко, не озаботившись тем, чтобы прикрыть рот рукой, и выполз из машины. Потянулся.

А ведь время-то к рассвету. Летом ночи коротки, и небо окрасилось в розовый.

— Ну что, идем? У меня пока посидишь, а там… С квартирой твоей мы разберемся. Дарственная-то имеется. И вообще…

Алина кивнула. Про квартиру она как-то и не подумала. Выходит, что и вправду она сумеет вернуться? Еще недавно это было мечтой, а теперь мечта стала реальностью, но почему-то радости это не добавляло. Может, потому, что неимоверно хотелось спать?

На кухне она и уснула, на крохотном диванчике, на который прилегла всего на минутку, пока Макс с компом возился. Ему там что-то надо было загрузить-выгрузить, обработать… Алина всего-то закрыла глаза, а когда открыла, обнаружила, что рассвет давно уже наступил, да и часы над плитой показывали четверть двенадцатого.

Макс был тут же, сидел, разложив эскизы, и тыкал в каждый пальцем, будто пересчитывая.

— Выспалась? — поинтересовался он, когда Алина пошевелила. — А ты молодец… Получается, он всех своих баб зарисовывал, так?

— Так. — Алина с трудом подавила зевок.

— А на кой ляд ему это надо было? Ладно. Ты как, чаю хочешь? Или кофею? И вообще, тебе интересно или не грузить?

Алина, подумав, решила, что ей интересно, а не грузить ее не выйдет, потому что сейчас дело касается ее самой. Кофе она сделала сама, растворимый, не самый лучший, но какой уж нашелся. А Макс подвинул эскизы, уступая место за столом.

— Что ты нашел?

— Много чего. — Он с трудом подавил зевок. — Ну, во-первых, наша Маринка и вправду каталась к психологу… Записи о визитах имеются, только чего там во время этих визитов происходило, увы, если она и писала чего, а я думаю, что писала, то на компе не хранила. Оно и верно, ненадежная это штука — комп. Но ничего. Я кой-кому звякнул, девочку тряхнут. Долго она не продержится.

В голосе Макса звучало мрачное удовлетворение.

— Но что интересно, за две недели до смерти Маринка, которая психологиню навещала трижды на неделе, вдруг из расписания исчезла. Как отрезала.

— Думаешь, не случайно?

— Так же случайно, как и то, что к Танечке ездил еще кое-кто…

Макс сделал выразительную паузу.

— Егор? — предположила.

— Э… нет, не Егор… У нашей девочки вкусы оказались… нестандартные. Про остальное, думаю, сама поведает. Надо лишь подождать немного.

Ждать пришлось долго.

До вечера.

И если первую половину дня Макс попросту проспал — сказалась бессонная ночь, то Алина, как ни пыталась, заснуть не могла. В итоге она занялась уборкой.

Потом готовкой.

Потом звонками… Всем, чем угодно, лишь бы отвлечься. Но когда Макс наконец встал, Алинино терпение почти иссякло. Она готова была на все, чтобы прекратить эту пытку ожиданием.

— Я так больше не могу! — взмолилась Алина, и Макс, зевая спросонья, ответил:

— Тогда ладно… Поехали.

Алина даже не стала спрашивать, куда. И собралась за две минуты. Она и раньше бы собралась, но Макс, словно нарочно, не торопился. И ехали медленно.

Макс вывез на край города.

Этот район, возведенный в семидесятых, отличался какой-то особенной мрачностью. Пятиэтажные дома стояли плотно, в тени своей скрывая узкие дорожки и темные дворы. Вдали виднелись очертания комбината, из труб которого сочился дым. Пахло здесь помойкой и сероводородом.

— Невеселое местечко. — Макс пристроил машину на крохотном пятачке асфальта у мусорных баков. — И можно понять, почему Галина так старалась выбраться отсюда.

Железная дверь.

И узкая лестница. Темнота. Резкий запах табачного дыма. Высокие неровные ступеньки. Одинаковые двери.

— Погоди. — На третьем этаже Макс остановился и Алину придержал. Он достал телефон, который в последние полчаса почти не выпускал из рук, и сделал звонок. Пара фраз — Алина опять ничего не поняла, — ворчание. И кивок.

Мол, можно и дальше.

Галину они застали в дверях.

С двумя чемоданами.

— Здравствуйте. — Макс широко улыбнулся. — А мы к вам!

— Я спешу! — Галина попыталась пройти, но Макс заступил дорогу.

— Вижу, внизу вас даже машина ждет. Сине-белая такая. И эскорт почетный…

Почему-то Алина опасалась, что женщина будет отпираться, кричать, что ни в чем не виновата, а доказательств у них нет, но руки Галины разжались, да и сама она побледнела.

— Предлагаю альтернативу, — продолжил Макс, придержав женщину за локоток. — Вы сейчас отправляетесь с нами, сотрудничаете, а в результате получаете послабление. И срок поменьше.

Галина не раздумывала долго.

Вместе с нею на заднем сиденье устроился бледный паренек болезненного вида, которого Макс представил Жориком. Алине Жорик кивнул, а с Максом даже поздоровался. Больше до самого особняка он не проронил ни слова.

А в особняке их ждали.

Встречать вышел взъерошенный Егор. Он выглядел разозленным и в то же время расстроенным.

— Что ты себе позволяешь! — воскликнул Егор вместо приветствия. — Какого дьявола происходит?

— А вот это мы сейчас и будем выяснять.

Макс лучился оптимизмом.

— Надеюсь, все на месте?

— А то… — Егор как-то быстро растерял раздражение, но любезности его не хватило на то, чтобы подать Алине руку. — Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь? С утра тут… Сначала дом оцепили… Картину изъяли… Это, между прочим, частная собственность.

Макс приобнял Алину, словно опасаясь, что она сбежит.

— Потом обыски эти…

— Погоди. — Макс попридержал старого приятеля. — Сейчас все выясним, веди уж, где там твои фурии…

…И вправду фурии.

Евгения устроилась в кресле, притворяясь расслабленною, сонною даже. На губах ее — улыбка, веки прикрыты. Если дама не дремлет, то почти. А вот Варвара не способна притворяться.

Она нервно расхаживала по гостиной. На щеках пылал румянец. И выглядела Варвара более красивой, чем когда-либо прежде.

— Это вы! — Варвара развернулась на каблуках и ткнула пальцем в Макса. — Да как вы смеете?!

— Варенька, остынь, — протянула Евгения с той же улыбкой. — Думаю, сейчас нам все объяснят, а тебе, в твоем положении, не стоит нервничать. Если, конечно, это положение — не твоя фантазия.

Варвара возмущенно фыркнула и упала в кресло.

— Не хватает еще одного свидетеля. Садитесь, девочки. Алин, ты уж будь добра, не отходи далеко… Галина, вы не стесняйтесь. Чего уж теперь… Немного подождем.

— Чего? — нервно осведомилась Варвара, щелкнув пальцами.

— Кого, — уточнил Макс. — Мы ждем еще одну участницу нашего представления. Без нее начинать рассказ нельзя. Неполным будет, но вообще, предлагаю всем хорошо подумать и сознаться.

— В чем? — подавив зевок, поинтересовалась Евгения.

— Во всем…

Договорить у Макса не получилось. Дверь распахнулась, и в комнату вошла… Нет, в комнату ввели худенькую девчушку, в которой Алина не сразу узнала дипломированного психолога.

В белом льняном платье, с распущенными волосами она выглядела неправдоподобно юной. И единственно выражение лица не соответствовало. Этакой неприкрытой злобы Алина давно не встречала.

— Знакомимся… Хотя, полагаю, вы знакомы…

— Таня? — Егор поднялся навстречу. — Таня, что ты?..

Он протянул было руку, да так и застыл, разглядев за спиной Татьяны пару полицейских, а заодно и наручники.

— Заткнись, идиот! — огрызнулась Татьяна. — А ты что вылупилась? Господи, если бы вы видели себя со стороны! Снимите уже браслеты, никуда я не денусь.

— Сними, — подал голос Жорик, и полицейский подчинился. — А вы, дамочка, присядьте куда-нибудь.

— Или что?

— Или отправитесь в отделение. — Жорик говорил тихо и как-то безразлично, и странно, но это на Татьяну подействовало лучше, чем крик. Она разом успокоилась и присела, выбрав кресло поближе к двери. Разгладила пышный подол, сложила руки на коленях.

— Итак, все заинтересованные лица собрались… Осталось кое-что из прикладного материала. — Макс извлек папку с эскизами. А в комнату внесли картину, прикрытую белой простыней.

Макс простыню сдернул.

— Ну и как это понимать? — поинтересовалась Варвара. — Мы будем любоваться этим, с позволения сказать, полотном в принудительном порядке?

— Будем, — согласился Макс.

— Душно здесь. — Евгения вскочила и рванула к окну. — Как же здесь душно… Мне нужно выйти! Мне…

— Не стоит. — Макс перегородил дорогу.

— Мне плохо! Мне дышать нечем! — Евгения попыталась обойти его, но Макс не позволил.

— Успокойтесь. На вас так живопись действует?

— Окно откройте! — взвизгнула Евгения. — Немедленно откройте окно!

— Видишь, Линка, беда отравителей в том, что никогда не знаешь, когда и при каких обстоятельствах столкнешься с собственной отравой…

— Вы это о чем? — Евгения пятилась.

— Угомонись уже, подружка, — развязно заметила Татьяна. — Тебя спровоцировали, а ты и счастлива поддаться… Всегда ты дурой была, Женька… Как и братец твой… Знаешь, как-то даже обидно, у папочки нашего мозгов хватало, а вот на вас природа явно отдохнула.

Она закинула ногу за ногу, но не позволила туфельке соскользнуть.

— Ты… ты…

— Я, и снова я… И мамочка моя… Вот если бы мамуля была немного поживей, пооборотистей! Но она у меня такой же тормоз, как и вы.

Галина лишь всхлипнула.

— Вечно и могла только ныть… Не зря дед говорил, что она бесполезна. А картина, думаю, безопасна. Вряд ли бы этот парень стал травить свою подружку. Да и прочих невинных. — Татьяна вскинула голову и рассмеялась. — Знаешь, что меня в этой ситуации больше всего умиляло? Вы с такой готовностью делали друг другу гадости…

Она замолчала, откинувшись на спинку кресла. А Макс со вздохом заговорил.

Глава 17

— Вся эта история началась в незапамятные времена… Давным-давно, еще, пожалуй, при Советском Союзе, когда милая девочка Галина связалась не с тем парнем и забеременела…

— Любовь у них приключилась, — встряла Татьяна.

— Заткнись! — Галина закрыла лицо руками. — Как же я от тебя устала! Ты мое проклятие…

— Нет, мамуля. — Татьяна хихикнула. — Это ты мое проклятие… А остальное — она заслужила!

— Я… я любила его, но он…

— Он был старше ее… — затянула Татьяна.

— Он был действительно старше, на два десятка лет. Он… он и его жена приходили к отцу за консультацией, у них были проблемы…

Галине было пятнадцать.

Опасный возраст. И будь жива ее матушка, она, возможно, сумела бы предотвратить катастрофу. Но матушка давно преставилась, а отца Галины интересовала исключительно наука. Галина же, которая в последние годы привыкла считать себя самостоятельной, окончательно уверилась в своей взрослости, когда у нее появился поклонник.

И что с того, что он старше?

Зато внимателен и заботлив. Он приносит шоколад и конфеты и, как-то встретив на улице, подвез Галину до школы. А во второй раз встретив, пригласил в ресторан, то есть в кафе, но для Галины это был настоящий ресторан.

В его компании она чувствовала себя не только взрослой, но и нужной.

Важной.

С ней говорили. Ее слушали. Ей целовали руки.

И не только руки… К тому времени Галина прекрасно знала, что происходит между мужчиной и женщиной: к отцу часто приходили семейные пары, а он и не думал, что дочь его способна подслушивать. Он вовсе замечал Галину лишь когда приходило время ужина, а ужина на столе не оказывалось.

Как бы там ни было, но роман завертелся.

Да, Галина знала, что избранник ее женат, однако в пятнадцать лет это не воспринималось серьезной проблемой. В конце концов, жена — это обязательства, а она, Галина, — другое. Возвышенные чувства. Истинная любовь…

— Понимаешь, дорогая, я не способен бросить супругу. — Ее возлюбленный сумел отыскать квартиру, хозяйка которой отличалась редкостным отсутствием любопытства. — Она не в себе. У нее глубокая депрессия, поэтому мы и обратились к твоему отцу.

Галина верила.

— Если я подам на развод, она покончит с собой. — Он был так убедителен. — Я не могу оставить сына сиротой.

Галина сочувствовала детям.

И любимому.

Но сама не поняла, как и когда забеременела. Поначалу она не придала особого значения происходящему с ней. А когда сообразила, что именно случилось… Что ж, она знала: любимый ее не бросит.

Во всяком случае, ей казалось, что не бросит и что ребенок — это лучшее свидетельство их любви. Однако он вовсе не пришел в восторг.

— Ты еще так молода! — сказал он. — Зачем тебе жизнь портить? Ребенок — это большая ответственность.

Он говорил о трудностях, которые ожидали Галину, о том, что, родив ребенка, она погубит себя, не оставит себе и шанса на пристойную жизнь… Она слушала.

Соглашалась.

И наверное, будь срок поменьше, проблему бы удалось решить привычным способом. Но даже врач, с которым ухажеру Галины удалось договориться, не рискнул брать на себя ответственность.

— Все сроки прошли, — сказал он, разведя руками, и добавил философски: — Судьба…

Это теперь Галина понимает, что беспокоился любовник вовсе не о ее, Галины, будущем, а о собственном, которое статья об изнасиловании осложнила бы несказанно. Как ни крути, а Галина была несовершеннолетней.

Беременной влюбленной несовершеннолетней.

— Прости, дорогая, но нам придется расстаться…

Эту речь он произнес, когда стало ясно, что долго скрывать беременность не выйдет.

— Меня отправляют в командировку… Надолго. На год или даже на два. Но я обязательно вернусь. Ты ведь будешь ждать меня?

— Мы будем, — пообещала Галина, которой верилось, что из командировки любовь всей ее жизни вернется свободным. И все сложится как в сказке. А сказка предусматривала свадьбу, белое платье, фату и долгую счастливую жизнь втроем.

— Конечно, вы меня дождетесь. — Он протянул конверт с деньгами. — Это чтобы вы ни в чем не нуждались. Потом я пришлю еще… Но, дорогая, когда милиция начнет задавать вопросы… Ты же понимаешь, что они не поверят в любовь. Обвинят меня, посадят.

Он говорил, проникновенно глядя в глаза Галины. И та лишь кивала.

— Тогда мы еще нескоро сможем быть вместе…

— И что мне делать?

— Скажи… Скажи, что тебя изнасиловали, когда ты возвращалась из школы. Кто — ты не знаешь. Было поздно, лица не разглядела. Признаваться не хотела, потому что было стыдно…

— Видите, что она дура? — не выдержала Татьяна, которой явно надоело изображать из себя ангелочка. — Господи, да в ее голове мозгов меньше, чем у канарейки! И ведь так и сказала!

— Он уехал. Я так скучала, я думала, что он вернется, что мы будем вместе… И все, что я делаю, я делаю ради своей семьи, — всхлипнула Галина. Но слезы ее почему-то никого не тронули. — Когда живот стал заметен, я рассказала про изнасилование, про… Меня стеснялись спрашивать. Не хотели травмировать ребенка…

Татьяна откровенно засмеялась. А Галина продолжала:

— Мне сочувствовали и жалели… Только отец был недоволен. Он что-то подозревал, но был слишком увлечен своей работой, чтобы обратить на меня внимание. Из роддома и то не забрал. Я одна уезжала. Это было… Было так обидно! За всеми приходили, а я… Мне медсестры такси вызвали. Скинулись. А отец и не вспомнил, что срок пришел… Только попросил сделать так, чтобы ребенок ему не мешал. А как она не мешала бы? Она же маленькая. Плакала постоянно…

…Деньги, оставленные любовником, Галина тратила осмотрительно, знала, что отец не даст. Он неплохо зарабатывал, но все же отличался изрядной прижимистостью, точнее, предпочитал думать, будто только у него имеются потребности. Галина же…

— Была достаточно взрослой, чтоб нагулять, так теперь сама и обеспечивай, — отрезал он, когда Галина заикнулась, что малышке коляска нужна.

Нет, не стоит считать деда вовсе уж равнодушным человеком. Конечно, он не раз и не два высказывался, что лучше было бы оставить ребенка в роддоме, но постепенно отошел. Много не давал, но на пеленки хватало.

Стирать приходилось самой.

Гладить.

Кормить.

Еще в квартире убираться, потому как отец требовал чистоты и порядка — к нему же клиенты приходят… И в общем, реальная жизнь с мечтой ничего общего не имела. Девочка получилась беспокойной, капризной. То животом маялась, то зубами, то просто кричала без видимой причины, доводя Галину до состояния полуобморочного.

К счастью, Танечку, которую Галина тихо возненавидела, удалось пристроить в ясли, и это Галина считала своею величайшей жизненной удачей. Правда, удачи как таковой здесь не было, скорее уж желание деда Танечки побыть в тишине.

— А тебе надо учиться дальше, — сказал он Галине, которая просто рассчитывала немного отдохнуть. — Получить профессию. Ты же не собираешься всю жизнь на моей шее сидеть?

К этому времени деньги в конверте почти закончились, а писем от возлюбленного не приходило. Более того, Галина постепенно осознавала, что отец ее дочери не собирается возвращаться.

— Я сдала экзамены, закончила школу. Это было унизительно. Я оказалась старше всех в классе. И каждый знал почему… И учиться у меня получалось с трудом, хотя я старалась. Но как ты будешь учиться, когда она не спит, все требует чего-то, требует… И отец тоже… И убери, и приготовь, и одежду постирай, погладь, по магазинам пройдись… И учиться еще, а он меня каждой четверкой попрекал.

— Сама шею подставляешь, а потом удивляешься, что на ней сидят. — У Татьяны было собственное мнение. — И кто виноват?

Галина отвернулась, не желая видеть дочь.

— Она с детства была такой вот, всегда себе на уме. И хитрая… Меня ненавидела. За что, спрашивается?

— А за что мне было тебя любить, мамочка? С рождения в яслях, в продленке. Слова доброго от тебя не услышишь, только и можешь орать…

…Чем дальше, тем тяжелее становилось. И право слово, Галина не раз и не два пожалела, что срок не позволил ей аборт сделать. Глядишь, тогда жизнь ее была бы совсем иной. А теперь… Девочка росла нервозной. И по любому, самому ничтожному поводу норовила истерику закатить. Она рано научилась ругаться, бросалась на мать с кулаками, кусалась до крови, но стоило появиться деду, и Танечка преображалась.

Она делалась милой и тихой.

И Галина, пребывавшая на грани нервного срыва, выглядела не просто отвратительной матерью, а едва ли не садисткой, срывающей на ребенке плохое настроение.

Случай с кладовкой имел место, когда Танечка, добравшись до материных учебников, с преогромным наслаждением их искромсала. Этого Галинина душа не выдержала… Не учла она одного, что отец вернется раньше, и к Танечкиным слезам не останется равнодушен.

Чего тогда Галина не наслушалась.

И оправдаться ей не позволили.

Единственное, что изменилось: в доме появилась Мариночка. Приходилась она Галине не то троюродною, не то четвероюродною сестрицей. Родство неблизкое, но такое, которое все же позволяло назвать Марину не чужим человеком.

— Будет тебе помогать по хозяйству, раз у тебя руки не из того места растут, — буркнул отец, которого вовсе не обрадовала необходимость терпеть еще одного человека. И пусть в пятикомнатной квартире места хватало всем, но само присутствие посторонних профессора раздражало.

Но разве мог он доверить единственную внучку Галине?

Танечка ведь нуждалась в защите.

Опеке.

И занимался с нею профессор самолично, с удовольствием апробируя на ребенке новейшие методики… Как бы то ни было, на время в доме воцарился мир. Татьяна пакостила матери, но по мелочам, что было терпимо. Марина помогала по хозяйству, отрабатывая тем самым проживание, а Галина наконец позволила себе вздохнуть и заняться учебой.

Поступили они вместе с Мариной, в медучилище.

А после и в вузе оказались одном, правда, Галине пришлось поступать на отделение психологии, а вот Марина избрала терапевтическое, здраво рассудив, что врачей всегда меньше, чем пациентов, а значит, прокормиться она сумеет. В институте Марина сошлась и с тихоней Раечкой, приехавшей из какого-то совсем уж дальнего угла… Как оно бы все сложилось?

Неизвестно.

Но совпало сразу несколько обстоятельств, перекроивших, казалось бы, спокойную жизнь Галины.

Перемены в стране, которые изначально казались чем-то абстрактным, — Галина всегда была далека от политики — вдруг коснулись непосредственно ее семьи.

Дефицит.

Талоны. Обезумевший рынок. И деньги, которые стремительно утрачивали ценность.

И отец клиентуру свою растерял. Кому нужны психологи, когда мир рассыпается? В довершение же всех бед с ним вовсе случился удар.

И к несчастью, этот удар его не убил.

Галина вдруг очутилась одна, с ребенком на руках и с парализованным капризным стариком, который не желал понимать, что она не может бросить все лишь ради того, чтобы его развлечь… И вообще, все стало так сложно, что Галина растерялась.

— Выход предложила Марина. Она всегда была решительной. — Галина больше не плакала, сидела, сжав в кулачке носовой платок. — Сказала, что… что другой работы не будет… Что это лучше, чем на рынке торговать. Там все равно придется под кого-то лечь, а тут… Она давно подрабатывала. Ничего в этом такого нет… Клиент-два в день, зато и проблемы решены. И не надо жилы рвать. Понимаете, я в отчаянии была! И Раиса, ее из общаги выставили… И я предложила пожить у нас, чтобы она… За отцом присматривать надо было. И за Танечкой. Такая непослушная была.

Татьяна хмыкнула:

— Да ты просто слишком тупая была. И дед это знал. Поэтому вы с ним не ладили. Он тупых на дух не переносил. А меня любил.

— Мы решились… Втроем… По очереди. Дежурили у постели отца… Смотрели за Танечкой…

— Трахались за деньги, — подсказала Танечка. — Да нет, мамуля, ты не подумай, я не в обиде… Ты ж нас кормила-поила… Поклон тебе низкий за это!

— Вот она всегда такой была! И тогда… Она уже могла бы помочь, но нет, сядет с книжкой и не трогай ее. Отец тоже орет, стоит Таньке замечание сделать. А с меня требует… Господи, если бы вы знали, как он меня своими требованиями вымотал!

— И поэтому ты его убила.

— Я никого не убивала!

— Ага. — Татьяна потянулась. — Стояла рядышком… Нет, хотите другую историю? Не о бедной женщине, которую все вокруг использовали, а о жадной дуре…

…Танечка всегда знала, что мама ее не любит. Поначалу это знание было абстрактным, основанным исключительно на собственных Танечкиных ощущениях, позже ощущения переросли в уверенность.

Мама никогда не обнимала Танечку.

Не целовала.

Не утешала и не успокаивала. Она если и замечала дочь, то лишь затем, чтобы сделать замечание или подзатыльник отвесить. А Танечке хотелось, чтобы мама ее обняла, расцеловала, угостила конфетой или хотя бы, взяв за руку, повела в парк. Ей и качели не нужны были. Хватило бы просто пройтись… Но маме Танечкины желания были безразличны. И что бы Танечка ни сделала, становилось лишь хуже.

В детском саду ее не любили ни дети, ни воспитатели.

Родители жаловались.

И в итоге мамочка лишь сильнее злилась, а Танечке доставалось. Единственным, кто хоть как-то скрашивал ее жизнь, был дед.

С младенцем, конечно, он не возился, но вот когда Танечка немного подросла, неожиданно обрел в ее лице благодарного слушателя. С дедом Танечка преображалась. Она чувствовала себя важной и нужной и потому стремилась сделать все, чтобы ему понравиться.

— На мать внимания не обращай, — сказал он как-то. — Слишком глупа, чтобы принять верное решение. И слишком труслива, чтобы нести ответственность.

Танечка лишь вздыхала. Дед никогда не считал необходимым врать внучке. И когда она спросила про отца, ответил просто:

— Не знаю точно. Закрутила с кем-то роман, потом наврала с три горы… Видимо, бросил ее любовник.

— И меня?

— И тебя. — Дед погладил Танечку по голове. — Послушай, детка. В этой жизни не стоит рассчитывать на кого-то, кроме себя.

Дед не только утешал, он и учил Танечку.

Рассказывал ей интересные случаи из своей практики, подбирал книги, которые ей следовало прочесть, а потом тратил время, чтобы обсудить прочитанное.

Маму эти посиделки злили. И не имея сил укусить деда, она выплескивала гнев на Татьяну, конечно, когда деда не оказывалось поблизости. И в кладовке заперла исключительно из вредности. Она так делала и раньше, а Танечка почему-то молчала, но в тот раз дед объявился раньше обычного.

Был скандал.

И мама рыдала. Заламывала руки. Жаловалась на судьбу… И тогда-то Танечка осознала, что не желает иметь ничего общего с этой женщиной. Зато в доме появилась Марина…

К ней Татьяна поначалу отнеслась с опаской, не зная, чего ждать от нового человека, но Марина не погнала девочку. Напротив, была милая, веселая, общительная. Охотно рассказывала обо всем, и рассказы ее отличались от лекций деда. В какой-то момент Татьяне захотелось стать такой же.

Яркой.

Красивой.

А дед над ее желанием лишь посмеялся.

— Это оболочка, дорогая. Смотри глубже. У нее гнилая суть.

— Откуда тебе знать? — Татьяне было обидно. Марина ведь замечательная. И дед замечательный. И как ей разобраться, кто из двух замечательных людей ближе.

— Оттуда. Ты просто понаблюдай. Помнишь, что я тебе говорил? Верить надо не людям, а своим ощущениям. Посмотри, как она себя ведет, когда думает, что рядом никого нет. Слушай, о чем она говорит.

И Татьяна послушала совета.

Она наблюдала за Мариной издали и постепенно убеждалась. За показным дружелюбием скрывалось что-то иное… Когда поблизости не было ни Татьяны, ни Галины, Марина менялась. Исчезала улыбка, а лицо делалось хмурым, настороженным.

Марина ходила по квартире.

Не стеснялась открывать шкафы, выдвигала ящики, вытаскивала вещи, разглядывала. Кое-что исчезало в ее сумочке. И тогда Татьяне вспомнилось, как мама стенала по поводу исчезнувшей цепочки. Она еще порывалась Таню в воровстве обвинить, но дед рявкнул, что надо лучше за вещами следить, и мама замолчала.

— Она воровка! — О своем открытии Татьяна поспешила доложить деду. — Надо ее прогнать!

— Надо с ней поговорить. — Дед принял иное решение. И добавил: — Зная о человеческих слабостях, эти слабости можно использовать. Известный враг лучше неизвестного. Вот увидишь, Марина поостережется и дальше нас обворовывать.

Сам разговор состоялся без участия Татьяны и закончился обильным слезопадом, который дед, женских истерик не выносивший, воспринял как должное.

— Иди. Еще один такой фокус — и сядешь.

Марина осталась при доме. И кажется, была такой же дружелюбной, как прежде, но вот Татьяна больше ей не верила. И продолжала наблюдать, уже лишь потому, что было интересно.

Время шло.

И все менялось. Сначала мама поступила-таки в институт, для чего деду пришлось просить за нее старых знакомых. А с нею поступила и Марина. Чуть позже в их компании появилась тихая Раечка, к которой дед отнесся настороженно.

— Помяни мои слова, — сказал он Татьяне. — Это тот самый тихий омут, в котором выводок чертей поселился. Дай срок, и все вылезут…

Первой сорвалась Марина.

Наверное, Татьяна была слишком мала, чтобы осознать всю глобальность перемен. Развал страны. Финансовые трудности. Она лишь понимала, что со стола исчезли колбаса и сливочное масло, не говоря уже о конфетах и печенье. Потом вообще дед заболел.

В больнице требовали денег. А деньги, которые мама брала из маленького сейфа за картиной, уходили слишком быстро. И ладно бы, только деньги. Галина добралась до заветной шкатулки, где дед хранил всякие ценные мелочи.

Серьги с рубинами.

Золотой браслет. И целая горсть перстней. Табакерки. Фигурка балерины… Мама не понимала, что все эти вещи ценны не только тем, что из золота сделаны. Они — антиквариат. И естественно, отдавала все за бесценок. Дед, когда из больницы вернулся, истощенный, полупарализованный, пришел в ярость.

А мама впервые осмелилась огрызаться.

— Заткнись, — рявкнула она. — Теперь ты от меня зависишь! Захочу — выкину из квартиры!

Внезапная власть, как и предсказывал дед, вскружила ей голову. Она, не имея иной возможности показать свое главенство, принялась издеваться над теми, кто всецело зависел от нее.

— Она варила для деда овсянку, и та постоянно или подгорала, или пересоленной получалась. Картошка — холодной. Мяса он вообще не получал.

— Его никто не получал!

— Ага, кроме тебя, мамочка… Твои клиенты тебе и колбаску сырокопченую приносили, и рыбку, и конфеты… Только жрала ты их в одиночку. Мы же были иждевенцами! Ладно, еда. — Татьяна говорила с огромным наслаждением. — Но она не мыла его. Не приносила судно, когда было нужно… Потом орала, что дед не выдержал, сходил под себя. И оставляла в этом лежать. Наказывала. Раиске вообще на всех насрать было. Когда дед ей надоедал, она ему что-то давала, и он засыпал.

— Подумаешь, снотворное… Ему врач прописывал.

— Только лила она это снотворное из своего пузырька. И спал дед сутками, а когда спал — не ел. Он худел, слабел… Он бы и так умер, но им надоело ждать. Им нужна была квартира. Нашелся человек, который купить ее хотел. Как же, профессорская, пятикомнатная. В центре. А дед уперся. Он-то, пусть и парализованный, но владельцем числился. Погнал этого вашего риелтора поганою метлой…

— Нам нужны были деньги!

— Ага, вечно мало! Они на кухне закрылись. Все втроем. И шептались, шептались, а потом мамаша приготовила плов. Мы с дедом тысячу лет плова не ели уже, чтобы с мясом, чтобы нормальный… И он, конечно, понял, что тут не так… Меня позвал. Ей сказал, чтобы уходила, что я его покормлю. А она и рада… Небось думала, я тоже попробую, заодно уж ее и от себя избавлю…

— Она все выдумала!

— Выдумала? Конечно! Дед сказал мне, куда он деньги дел. Он был вовсе не туп, как ты думала. — Татьяна откинулась в кресле. — Он и вправду снял сбережения с книжки. И перевел их в валюту. А валюту оставил мне, в надежном месте.

— Ты… И ты!

— Снял ячейку в Сбербанке, в центральном отделении. Туда же записи свои поместил. Пару-тройку действительно ценных книг. А ты выгребла всю мелочовку.

Гнев исказил лицо Галины. Она стиснула кулаки и, верно, бросилась бы на дочь, которая, кажется, именно этого и добивалась.

— Что, мамочка? Зато тебе квартира досталась. Дед и вправду умер. А стоило его похоронить… Кстати, гроб она приобрела самый дешевый. И вообще экономила на чем могла…

— Время было сложное!

— Ой, мамуля, не оправдывайся! Сколько ты за квартирку получила? А деду и памятника приличного не поставила. Небось зажала! Мы переехали в ту конуру на окраине, где она до сих пор живет. А деньги… Ну-ка, расскажи, куда ушли?

— Да на тебя же!

— На меня? Меня, помнится, ты вовсе не замечала. А если и замечала, то орала, что я на твоей шее сижу. Забыла, что я с двенадцати лет на посылках бегала? Газетки разносила. Потом при рынке… Училась, когда могла… Все, чего я добилась, я добилась сама, а не благодаря тебе, мамочка! Ты же думаешь, я была слишком мала и глупа? Они у нас собирались. Как же, целая двушка, в трешку переделанная. Мне вот кладовка в качестве комнаты досталась. Сунули в нее стол и раскладушку. Радуйся, Танечка, что вообще на улицу не погнали.

Галина злилась.

И щеки раздувались. На лице проступили красные пятна. И Алине подумалось, что не будь рядом этой женщины, Татьяна вряд ли стала бы откровенничать. Поэтому Макс и привел их сюда.

Алина огляделась.

Слушали все.

Варвара застыла.

Евгения молчала, стиснув кулаки. Егор вроде бы в окно уставился, но тоже слушал и внимательно. А, казалось бы, какое им дело до этих откровений?

— Когда собирались, меня в кладовку выгоняли, чтобы не подслушивала… Только стены там картонные. А они не особо стеснялись говорить. Так я узнала про Райкино лекарство. И про то, что Маринка придумала им клиентов поить… Ее вроде как особо ретивый избил, вот и обозлилась.

— Не тебе ее осуждать!

— Да разве я осуждаю? — притворно удивилась Танечка. — Я рассказываю. Они свой идиотский план разработали… Я еще подумала, что невесело будет, если их поймают. Меня тогда точно в детский дом отправят. А мне оно надо? Тут я сама по себе была, а там мигом бы остатки роскоши оприходовали.

— Она ни о чем, кроме денег, думать не способна! — пожаловалась Галина и платочком глаза промокнула. — Только деньги…

— А то ты думала о высоком, когда людей травить решила! Чудесный план. Раечка поначалу сопротивлялась. Мол, лекарство это, нехорошо… Кто ей косячок поднес? Не Мариночка. Ты, дорогая мамуля, подружку подсадила. Сначала один косячок, потом другой… Там и укольчик, мол, успокаивающий. Видите, какая она у меня добрая? Как гюрза!

— Это ложь! — взвизгнула Галина, но ей вряд ли кто поверил.

Скривилась Варвара.

Евгения усмехнулась.

А Егор и вовсе отвернулся, не желая видеть незваных гостей. Только Макс и приятель его остались равнодушны к словесным излияниям.

— А потом, когда Раечка плотно села, ты и начала ныть, что деньги закончились, что на дело идти надо, что тогда наступит всеобщее счастье… И Маринка тебе вторила. Райка и сдалась. Запас зелья у нее имелся. Вот и стали они втроем на охоту ходить. Одна с мужиком знакомится, пробивает, чего у него там при себе есть. Если пустой или почти пустой, то не трогают. А коль при бабле, то тут ему и кранты приходят. Мариночка номер отрабатывает и ходу. Мужику же бутылек приносят. Пойло приличное выбирали. И клиентов подгадывали, один раз мимо только, не стал он пить. Тогда-то ему зелья в цветочки плеснули, нехай надышится… Он и надышался. В петлю полез. Помнишь, мамуля, ты сама Маринку попрекала, что это ненадежно, что мог бы и не самоубиться, а вам троим шею свернуть. Но взяли они тогда прилично.

— Ты…

— Да видела я ваш чемодан с деньжатами и разговор слышала, что надо бы завязать на время. И дележку… Скажи, и не стыдно вам было Райку обувать? — Татьяна покачивала ножкой, и туфелька тоже покачивалась, и Алина завороженно на эту туфельку смотрела, пытаясь понять, как возможно подобное. Они ведь люди, обыкновенные люди, и в то же время — нелюди, потому что люди не убивают себе подобных так хладнокровно… — Они хитро сделали. Сначала все вроде как честно поделили, а потом, когда Райка на радостях ширнулась, в отключку ушла, ее долю и поделили. Оставили мелочовку всякую, чтоб на дозу хватало… Думали, небось, упорется до смерти. Странно, что вообще не прибили. Пожалели, да?

— Мы… мы дружили…

— Ага, только это, мамуля, тебе не мешало подружку обувать.

— Да я ради тебя, неблагодарной, чтобы на море вывезти!

— Ради меня… Просто-таки самоотверженная родительская любовь! — Татьяна засмеялась, и смех ее был неприятен. — Ради меня… Себе она мужика искала! Собралась на курорт, два чемодана шмотья прикупила. А мне с того что? Купальничек самый дешевый? Платьице уродское? Одежонка из секонда? Так-то ты заботилась? Сняла домик, выходила дама дамой, искала любовь неземную…

— Что в этом такого! — Визг ударил по нервам, и Алине захотелось зажать уши руками, лишь бы не слышать. — Я просто хотела быть счастливой… Я имела право! Я ведь молодая женщина… была молодой! Семья, дети…

— Сказки рассказывай! Так тебе нужна была семья и дети. Что ж ты Васечку отшила, который за тобой бегал и надышаться не мог? Ну да, к чему тебе школьный учитель? Тебе ведь кто побогаче нужен был, такой, вроде деда, на чьей шее ты бы устроилась с комфортом. Небось понимала, что бизнес ваш не вечен, что опасно продолжать… Решила путь попроще найти. Но вот беда, в постель ее пускали охотно, но на том все… Кому нужна потасканная красотка, когда вокруг молоденьких и свежих полно?

— Она меня ненавидит!

Этот вопль остался без внимания.

— А курорт этот недешевым был. Да и мамаша моя никогда с деньгами обращаться не умела. Вот и уходили, что вода сквозь пальцы… В конце ей повезло. Завязалась с одним мужичком из новых. Сошлись на почве любви к малой родине. Он ее и домой увез, думала, что женится, только у него законная супруга уже имелась. Пришлось мамаше в любовницах ходить, ей бы радоваться и помалкивать, но нет, истерить стала, скандалы закатывать. А кому такое по душе придется? Вот и сделал любовник ручкой. Подарил на прощание салон косметический, чтоб не осталась подруженька голой да босой…

— Пусть она замолчит! Пусть…

— А чего, неприятно правду слушать? — прищурилась Татьяна. — Кто ж еще тебе ее расскажет? Так мы и жили. Мамаша, типа, салоном руководила. Заделалась бизнес-вуменшей, только у нее все криво получалось. Нормальные специалисты поразбегались. Кому охота, когда на тебя без причины орут и по всякой мелочовке штрафуют? Ей бы приличных людей поберечь, а она выставила, понабирала девчонок после училища… Меня вот поставила работать, чтоб, типа, я даром хлеб не проедала. И удивлялась, куда клиенты пропали? А кому надо, чтоб волосы пережгли или стрижку уродскую сделали? Один прокол, другой, и пошел салон ко дну с помпой… Мамуля в панику, но тут как раз и Маринка объявилась.

Глава 18

В тот вечер Татьяна вернулась раньше. Делать в салоне все равно было нечего. Цены мамочка взвинтила, рассчитывая тем самым придать заведению элитарности, а вместо этого только отпугнула клиентов средней руки, за счет которых заведение еще могло выжить.

Было время, когда Татьяна пыталась объяснить мамаше ее ошибку, но та отказалась слушать, во-первых, непроходимо глупа, а во-вторых, упряма. И любой разговор на тему салона заканчивался истерикой и обвинениями в дармоедстве…

Плевать.

Еще годик, и Татьяна сделает маме ручкой.

С учебой у нее ладится. И золотую медаль она получит, как бы ни скрипела зубами завучиха, но понимает, что гимназии нужны и показатели, без показателей хрена с два кто туда детей отдаст. Поэтому медаль у Танечки будет.

А дедовой заначки хватит, чтобы до Москвы прокатиться, устроиться в приличном вузе. Там уж как-нибудь… Плюс мамаша, которая с бухгалтерией никогда управляться не умела, вряд ли заметит небольшую недостачу. Угрызений совести Татьяна не ощущала, здраво полагая, что берет свое.

Как бы там ни было, но домой она вернулась рано.

И дверь открыла тихо, не желая нарываться. Если мамаша дома, а не на очередной свиданке, то как пить дать раззявится, станет попрекать, что Танечка работу бросила и родительницу разоряет. А вот если Танечка проберется к себе… В кладовку мать не заглянет, а там и соврать можно будет чего.

На кухне горел свет.

Прикольно. Мамаша туда, если и заглядывала, то исключительно затем, чтобы в холодильник нос сунуть. На диете она сидит, конечно… Худеет все…

Татьяна замерла.

Если мамаша выйдет в коридор, то ее заметит. А пробираться на цыпочках мимо кухни… Нет, коридор узковат, да и дверь открыта. Она почти решилась уйти, когда раздался голос:

— Пойми, Галочка, это мой единственный шанс…

Надо же!

Голос Татьяна узнала. Она вообще отличалась завидной памятью. Только удивилась, что это Маринке понадобилось здесь? Вспомнить прошлое решила?

— Ты же понимаешь, мы должны держаться вместе!

— Марина. — В мамином голосе знакомое раздражение и еще, пожалуй, обида. — Если тебе нужно это, сделай сама… Зачем меня впутывать?

— Затем, что меня станут подозревать. И я должна быть далеко… И он тоже… Мы вдвоем улетим, а ты сходишь, поговорить сходишь.

— И убить.

— Тебя это смущает? Ты ведь и раньше…

— Раньше все было иначе!

— Что, Галь? Эта женщина… Да она ненормальная! Она у твоего папаши еще на учете стояла. И лечилась неоднократно. И никто не усомнится, если она вдруг с собой покончит… Сходи, пообщайся, а я в долгу не останусь.

Молчание.

И Татьяне стоило бы уйти, но она ждала. Слушала. Должна же она знать, в какую авантюру мамаша влезет.

— У тебя ведь все не так радужно… Ты, Галочка, всегда была слишком мягкой для бизнеса. Вот и обворовали, салон придется продать. И хорошо, если денег хватит кредиты закрыть. На что тогда жить станешь?

— Марина. — Мама всхлипнула, и Татьяна поняла: согласится.

Уже согласилась.

— Галь, это ты послушай! Ты поможешь мне, а я тебе. Мы ведь подруги, верно? И когда я выйду замуж…

— Если выйдешь.

— Выйду, не сомневайся. Я слишком много знаю о его делишках, чтобы он взял и отпустил меня. Нет, Галочка, с ним мы договоримся. И договорились бы, если б не его женушка. Поэтому, когда ее не станет, я получу свое… И ты получишь. Скажем, десять тысяч.

— Сто.

— Галь, имей совесть!

— Марин, ты ведь сама сказала, положение у меня непростое, а твой любовник богат.

— Не настолько богат, чтобы сразу дать мне сотню штук и не задавать вопросов…

— Сразу и не надо. — Мамаша почуяла наживу и взбодрилась. — Свои люди, сочтемся. Скажем, по десять штук в месяц меня устроит…

— Пять.

— Марин…

— Галюнь, ну я ведь и сама к Райке поехать могу. Или найти кого-нибудь, кто не будет задавать лишних вопросов… Я пришла к тебе, как к старой подруге…

Приползла змея к змее! Танечка всерьез задумалась, может, стоит предупредить мужика? Или жену его? Вряд ли так сложно будет узнать имя Маринкиного хахаля. А с другой стороны, на кой ляд это Танечке надо?

Во-первых, поверят ли ей? Или, что вероятней, Маринка от всего открестится, а потом и Таньку на тот свет спровадит, чтоб не болтала лишнего. Во-вторых, что ей с этого будет?

Танечка тихонечко вышла и спустилась, предоставив мамаше торговаться. А вернулась лишь когда Маринкина роскошная тачка отчалила… Болтали подружки без малого два часа. И, видать, договорились, потому как Маринка выглядела донельзя довольною. Домой Татьяна вернулась и нарочно громко хлопнула дверью. На звук этот, как и ожидалось, выглянула мамаша.

— Приперлась. — Галина была пьяна вдрабадан. Не то чтобы редкое явление, выпивала она и прежде, но всегда норму знала. Тут же ее конкретно развезло. — Где шлялась?

— В салоне была, — мирно ответила Танечка.

— К черту салон!

Мамочка махнула рукой, и этот приглашающий жест Танечка не проигнорировала.

— Будешь?

На столе стояли бутылки. Вино. Коньяк. И кажется, водочка. Все не из дешевых.

— Маринка приходила. Маринка — тварь… Все хочет чужими руками, влезла в нашу жизнь. И что теперь? — Галина пьяненько всхлипнула и велела: — Наливай.

Спорить Танечка не стала, налила стакан, и себе вина плеснула. Так-то она спиртное не жаловала, видела, что оно с людьми делает, но сейчас чутье подсказывало, что стоит присоединиться к маменьке, хотя бы для виду.

— Это она все придумала — квартиру продать… Мол, денег хватит на нормальную жизнь… И где, спрашивается, эта нормальная жизнь? — Галина пила коньяк, не замечая крепости. — Всех обманула, и чистенькою вышла. Вечно мы в дерьме, а она в шоколаде!

— Зачем она приходила? — осторожно уточнила Татьяна. Вопрос в нынешней ситуации выглядел логичным. И матушка, покачнувшись на стуле, сказала:

— За моим счастьем… — Она вновь всхлипнула и расплакалась. Нет, ей и прежде доводилось рыдать, но этим ее слезам Танечка не особо верила. Нынешние же заставили насторожиться.

Видать, за визитом Марины стояло нечто большее.

— Обещал жениться, скотина этакая… Соблазнил малолетку и исчез. Никому даже рассказать не могла, когда…

Из обрывков пьяных фраз Танечка быстро сложила картинку, которая ее вовсе не обрадовала.

Прав был дед. Никакого изнасилования, всего-навсего взрослый любовник, который Галочкой попользовался и выкинул.

— Он на мне жениться должен был! На мне! — всхлипывала Галина, спеша залить горе коньяком.

Не женился. И на Маринке не собирался, вот только Маринка, в отличие от подруженьки, не собиралась мириться с подобным положением дел…

— Это было совпадением, ужасным совпадением. — Галина покачивалась в кресле, обняв себя руками. — В жизни ведь случаются совпадения!

— Случаются, — согласился Макс.

— Погодите. — Варвара встрепенулась и обернулась. — Выходит, что она… Вот она — это… моя сестра? Наша сестра?

— Да, дорогая… — Татьяна послала новообретенной родственнице воздушный поцелуй. — Ты тоже счастлива?

— Но как же?..

— А вот так, — отрезала она. — Гошка, ты так и не рассказал им, верно?

— Случая не было, — сухо ответил Егор, которому эта тема явно была неприятна.

— Струсил… Я так и подумала.

— Егор! Так ты… ты все знал! И давно?! — Варварин визг заставил Алину вздрогнуть. Сейчас ей хотелось находиться где-нибудь далеко-далеко.

— Давно. — Татьяна не стала скрывать снисходительности. — Мне ведь было любопытно взглянуть на папочку…

— Тебе нужны были деньги. — Галина промокнула глаза платком.

— Всем нужны были деньги. Можно подумать, ты их мамашу из большой любви на тот свет спровадила…

Решение познакомиться с отцом далось Татьяне нелегко. Наверное, будь он врачом там или учителем, то есть человеком профессии обыкновенной и напрочь лишенной перспектив, Татьяна и вовсе не стала бы маяться. К чему ей еще один иждивенец — а матушку она относила именно к числу иждивенцев — на шею? Но нет, судя по тому, что ей удалось понять из невнятных бормотаний, папаша был богат.

И это, конечно, хорошо, но…

Опыт подсказывал, что богатство это не просто так упало ему в руки и делиться с Татьяной он не захочет. Это нежелание было естественным и понятным.

Алименты требовать?

Ей уже почти восемнадцать. Да и мамаша ее слишком бесхребетна, чтобы в суд подавать. Тем более Маринка этакому сюжетному повороту не обрадуется… Нет, официальные пути не годились.

А вот понаблюдать издали.

Присмотреться.

Авось и получится урвать свой кусок.

Выяснить имя папаши оказалось несложно. Обретался он в городе, в квартирке, что было странно. По разумению Татьяны, состоятельные люди дома строили, а этот… Даже мыслишка закралась, что не так уж папаша и богат.

Ездит на простенькой тачке и без охраны.

Детишек своих законных, которых Татьяна сразу невзлюбила, просто за то, что все-то им или почти все легко давалось, в обычную школу отдал… Правда, вот на Маринкины прихоти не скупился. Она-то в отличие от супружницы — бабы обыкновенной, скучной, которая ходила в потасканном драповом пальто, — в меха рядилась.

По ювелиркам каталась.

И была чудо до чего хороша… Наверное, в такую и вправду влюбиться можно. Откуда только взялась эта красота? Танечка же знала Маринку, как ей казалось, неплохо. И никогда не замечала, чтобы та была красивой. Симпатичной — но и только…

— Пластика, — устало сказала Галина. — Обыкновенная пластика… Маринка деньги, свою долю, в себя вложила…

— Ну и молодец. — Татьяна не выглядела смущенной или обескураженной. Казалось, ей происходящее доставляло немалое удовольствие. — И знаешь, она хоть что-то делала… За это я ее уважаю. Ты ж всегда только и умела, что ныть да жаловаться.

Для первого знакомства Татьяна выбрала Гошку. Девчонки, мало того что были моложе, так еще и не понравились ей категорически. Одна вся из себя принцесса, которая по любому поводу истерики устраивала. Другая — толстая зануда-заучка…

А вот Гошка ей показался перспективным.

Нет, была мыслишка сразу к папаше отправиться, но здравый смысл подсказал, что это будет не так и просто. В офисе ее попросту не допустят к шефу — секретарша у него даром что немолодая, зато зубастая, повышенной стервозности. А на дом идти… Нет, Татьяна не боялась стать причиной скандала.

Плевать ей на скандалы было.

Но люди не любят тех, кто доставляет им неприятности.

Гошка же… Гошка — дело иное, с ним поболтать можно. Узнать, что и как… А там и весточку кинуть папаше, предложить встречу на нейтральной территории. Любовь там или нет, но… Помнится, от Галины он откупился.

И вряд ли за годы привычку поменял.

Если не захочет неприятностей, то и Татьяне заплатит.

— Гошка! И ты молчал! Ты знал и молчал столько лет? — Варвара прижала руки к сердцу и рухнула в кресло. — Как ты?.. Хотя что от тебя ожидать! Ты же у нас всегда пацифистом был, дипломатом… Вечно со всеми договориться норовил. Зато понятно, с чего ты взял, что Маринка виновата… Мы же ее до маминой смерти и не видели. А потом уже… Мало ли с кем отец познакомился. Они ведь с мамой никогда особо не ладили, он женился на ней потому, что она была единственной дочерью партработника. Дед ему помог карьеру сделать. А потом отец и сам уже, он осторожным был. Все боялся, что старые времена вернутся. И все на маму записывал и таился. Деньги имел, а не тратил. Ей внушал, что если высунуться, то посадят…

Она замолчала, сунув руки в подмышки. И вид у нее был несчастный.

Тишина была недолгой.

Когда Варвара заговорила вновь, голос ее звучал много спокойней. Жестче.

— Марина не была злой. Наоборот. Мама… мама никогда ничего не покупала. Вечно за машинкой, то одно платье перешьет, то другое перелицует, еще что-то придумает. Но ведь все равно обноски! И я в этих обносках… Все над нами смеялись. А Марина, она принесла кучу нарядов…

— Ты и поплыла, дура, — не выдержал Егор.

— Не дура. Я хотела жить нормально! А мамаша… Ты же понимаешь, что она свихнулась!

— Не говори так о матери!

— Как «так»? Жень, ты же помнишь… Ты не можешь не помнить! Эти ее сосиски перемороженные. Каши на воде. Это вечное… «мы не должны выделяться». А каждый звонок в дверь? Она подрывалась прятать вещи… И ладно бы что-то приличное, но тот золотой металлолом, который вроде как украшениями считала.

— Тревожное расстройство. — Татьяна подавила зевок. — Случается. Ей нужна была помощь.

— Психушка ей нужна была.

— Ты о матери говоришь! — рявкнул Егор.

— И что с того? Можно подумать, ты так уж ее любил… Нет, когда жива была, то вечно сбегал. То к дружкам, то еще куда, главное, чтоб не встречаться. А Маринка появилась, так сразу в штыки. Орать начал, убийцей обозвал. Помнится, папаша тогда взбеленился. За ремень взялся… Никогда нас не трогал, а Гошку так отходил, что тот потом сутки лежмя лежал. А главное, оба упрямые, что бараны… Значит, Танька тебе рассказала… Что ж тогда не предупредил мамочку, если ты ее так любил?

— Не успел.

Мать свою Егор и вправду не особо любил. Нервозная. Истеричная. По малейшему поводу срывающаяся в слезы. Но это же не значит, что можно просто взять и от нее избавиться! А потом и убийцу в дом привести.

Однако если рассказывать по порядку, то стоит начать с Татьяны. Она сама подошла к Егору после школы и сказала:

— Ну привет, братишка.

— Что? — Он не был настроен шутить.

— Говорю, привет, братишка. — Эта девица в стоптанных ботинках ему сразу не понравилась. Она выглядела такой самоуверенной и наглой, что Егор смешался.

— Ты мне не сестра.

— Сестра. — Она надула пузырь из розовой жевательной резинки. — Только ты об этом не знаешь. Видишь ли, когда-то твой папаша соблазнил мою мамашу. Заделал ей ребенка, а потом и смотался подальше. Скотина.

Это она произнесла беззлобно. Но слова Егора задели. Нет, он был далек от того, чтобы считать отца идеалом, но вот чтобы какая-то девка так о нем говорила…

— Да иди ты!

Ему казалось, что если девицу послать, то она и уйдет. Так и получилось, Егор обрадовался, но, как оказалось, радость эта была преждевременной.

Девица явилась на следующий день.

— Чего тебе?

— На. — Она протянула конвертик. — Здесь кое-какие копии… Документики и все такое. Твой папаша у моего деда лечился. Не сам, а женушку свою водил. Мамку твою.

Следовало бы конверт отправить в мусорное ведро, но Егор взял.

И заглянул.

И бумаги прочел, и вправду копии, но если копии, то есть и оригиналы. Только…

— Это ничего не доказывает. Мама всегда была…

— Да ладно. — Девица, терпеливо ждавшая, пока Егор дочитает, отмахнулась. — Можешь не объяснять. Я б свою тоже куда сводила, чтоб мозги ей на место поставили, так ведь не пойдет же…

Как-то так вышло, что слово за слово, и она рассказала Егору нехитрую историю своей жизни. И нельзя сказать, что история эта поразила Егора. Отнюдь. И сочувствием он к новообретенной родственнице не проникся, но вот сомнения возникли…

— Можно все просто решить. — Танька сама предложила выход. — Мы с тобой идем и делаем анализ. Если окажется, что я ошиблась, то тихо свалю в тень. Мне скандалы не нужны.

— А если нет?

— Тогда и подумаем.

— А если я откажусь?

— Ну… — Танька надула новый пузырь, жевательную резинку она жевала постоянно. — Мне нет восемнадцати. И даже шестнадцати. Я могу подать в суд на папашу на установление отцовства. И тогда его заставят сделать анализ в судебном порядке. Только все это будет очень долго и со скандалом. Оно тебе надо?

Егор подумал и согласился, что ни ему, ни уж тем более маме, состояние которой заметно ухудшилось в последние дни, это точно не нужно. Остался еще один момент:

— А деньги у тебя имеются? Анализ дорогой.

— А что, папаша не дает? — прищурившись, поинтересовалась Танька. — Ладно, молчи уж… Сама вижу. Короче, на это дело я деньгу найду. Скопила кое-что…

Тут бы ему задуматься, с какой радости Таньке тратить свои кровно заработанные копейки, но Егор лишь вздохнул с облегчением. Ему казалось, что он получил отсрочку.

Сбежать из дому и добраться до Москвы, где, собственно говоря, и делали анализ, оказалось несложно. Мать поверила, что он отправляется на экскурсию вместе с тренером… Сестрам он вообще ничего не говорил, а папаша, как обычно, соизволил заночевать на работе.

То есть тогда Егор наивно полагал, что отец пропадает именно на работе.

Поездка оставила странное ощущение свободы, доселе неведомой.

— Что, впервые вырвался? — Татьяна больше не жевала и пузырей из жевательной резинки не дула, и вообще вела себя на редкость тихо. Куда подевалась былая ее наглость.

— А тебя не хватятся?

— Кому я нужна. — Она отмахнулась. — Моя мамаша спит и видит, как от меня избавиться, особенно…

Она замолчала.

— Что? Договаривай уже…

Тогда-то Танька и рассказала про отцовскую любовницу. Про разговор, подслушанный на кухне. Про яд и…

— Почему ты молчала?

— А ты бы поверил? — хмыкнула Татьяна. — Егор, ты мне и сейчас не очень-то веришь. Думаешь, сочинила, чтоб в доверие влезть?

Такие мысли появлялись. Более того, чем больше Егор размышлял, тем более сказочной казалась ему история. Ладно, любовница. Егор взрослый и понимает, что не зря отец с матерью кровати в разные углы спальни раздвинули. Будь квартирка побольше, вообще по разным комнатам разъехались бы. И отцовские командировки постоянные, и его секретарша, та, которую он в прошлом году уволил после скандала, мамой учиненного. Она впервые орала, позабыв, что стенки тонкие и соседи всенепременно окажутся в курсе супружеской свары.

Вспомнились вдруг и оговорки.

И аромат туалетной воды, тонкой и явно дорогой. Мама пользовалась духами «Дзинтерс» с резким неприятным запахом.

Но любовницы — это одно. А убийство — совсем другое. Отец ни за что не позволил бы… И это Егор заявил со всей убежденностью.

— Может, и так. А может, сам посуди, насколько его достала такая вот ваша жизнь. Развестись с твоею мамкой? Допустим… Но ведь бизнес на нее записан. Ненормальная или нет, но найдется кто-то, кто подскажет, как папочке твоему отомстить. И боится он развода, потому и терпит. — Татьяна рассуждала здраво, и от этого Егор чувствовал бессильную злость.

— Успокойся. — Татьяна тронула его за руку. — Мне, наверное, стоило бы помолчать, но меня дед учил, показал, как правильно на людей смотреть, чтобы их видеть. Вот и вижу… Самой порой тошно от того, что вижу. Смотри, твой папаша ведь не дурак, верно? Почему он до сих пор от мамаши не избавился? Не потому ли, что руки пачкать неохота? Или побаивается… заказать ее? А вдруг да все одно выйдут… И не мокрушник он по натуре. Подлец. Сволочь. Его стратегия — откупаться, как с моею мамашей. Вот Маринка — дело иное. Ты ее не знаешь. Но поверь, ей человека убить просто. Она это убийством вообще не считает. Так, устранением проблемы…

— Почему ты в милицию?..

— А сам как думаешь? Начнут копать, так Маринка живо вывернется. Еще мою мамку виноватой сделает. Она хоть дура, но родная по крови… И если посадят, то что со мной станет? Вот то-то же… Извини, Гошка, но своя рубашка ближе к телу.

Она была циничная, эта свежеобретенная сестра. И как ни странно этот цинизм пришелся Егору по душе. Виделось в этом что-то взрослое, разумное, отличное от характеров Варьки с Женькой.

— А мне что делать?

— Не знаю. — Танька дернула плечом. — Что хочешь. Только учти, если меня вздумаешь подставить, я все буду отрицать. Скажу, что ты сочинил.

Егор обиделся было, но после отошел.

В лаборатории все прошло быстро и буднично. Танька расплатилась на кассе, вытащив из-под растянутой кофты тоненькую пачку баксов.

— Что смотришь? Не украла. Заработала я…

Егор не стал уточнять, как именно она эти деньги зарабатывала. Меньше знаешь, как говорится… Почему-то ему казалось, что в лаборатории им результат сразу скажут, но нет, выяснилось, что ждать надо пару недель. И это вновь же Егор воспринял, как отсрочку.

За пару недель, глядишь, он что-нибудь и придумает.

А по возвращении он узнал, что мама умерла.

Шагнула из окна.

Седьмой этаж. Асфальт. Мизерные шансы. Самоубийство. Похороны. Сочувствие соседей, отец не мрачный, но задумчивый. И его секретарша, на сей раз немолодая, в возрасте. Чужая. Неприветливая. Она говорила громким резким голосом, и сестры пугались, что голоса, что ее.

Егор же про Таньку за всеми этими делами позабыл.

Она сама вновь напомнила о себе.

— Привет, братец, — явилась к школе. — Соболезную.

Ни капли сочувствия в ее голосе не было.

— Зачем ты здесь?

— Так ведь срок подошел. В Москву прокатимся? Или тебе не интересно? Я, конечно, могла бы и сама, но потом ты бы стал говорить, что все подделано…

Наверное, она была права. Да и поездка эта нужна была Егору, чтобы хоть ненадолго перестать думать о маме. Странно. Он и не предполагал, что ему настолько будет не хватать удушающей ее заботы. И сам же он заговорил. Первым.

А Танька слушала не перебивая.

И выслушав, сказала:

— Это чувство вины.

— Что?

— Чувство вины, Егор. Тебе кажется, что если бы ты остался, все пошло бы иначе. Ты сумел бы ее остановить, сделать что-то, чтобы она осталась жива. И твоя память идет тебе навстречу. Она затирает все моменты, которые были неприятны. Скажем, скандалы и прочее. А оставляет только позитивное. И чем дальше, тем больше твои воспоминания будут отличаться от реальности.

Она говорила спокойно, сдержанно, и от этого становилось только хуже.

— Я псих?

— Нет. — Она погладила Егора по плечу. — Не псих. Так у всех. Говорю же, чувство вины. Ты начинаешь думать, что вел себя не так, что если бы был внимательнее к маме, она бы не решилась, что… В общем, тебе стоит поразмыслить вот над чем. Твоя мать, конечно, имела кое-какие проблемы, но не настолько глобальные, чтобы из окна сигать. Тревожное расстройство и суицидальные склонности — это две разные вещи.

И вновь же, Егор слушал.

— Смотри, если бы у нее появились мысли о самоубийстве, дед еще когда отметил бы, да и прецеденты имелись бы. Она ведь не лечилась. А значит, так или иначе, но…

— То есть хочешь сказать, что ее убили? Эта твоя Марина? Да все свидетели говорят, что мама сама! И заключение есть! Зачем экспертам подделывать заключение?

— Тише! — Татьяна вцепилась в рукав и дернула. — На нас уже оборачиваются. Гошка, помнишь, что я тебе говорила? Яд непростой. Да, если дать полную дозу, человек просто умрет. Но вот малая, особенно если не перорально, то есть не с едой или питьем, а вдохнуть, тогда человек сам впадает в глубокую депрессию. А твоей матери и малости хватило бы. Я точно не знаю, как он действует, но… Вообще не о том. Ты вряд ли сумел бы ее остановить. И сам, глядишь, следом отправился бы. Если еще не отправишься… Маринке конкуренты без нужды.

От этих слов у Егора волосы на затылке зашевелились.

Конкуренты?

Он и сестры… И если так, то Татьяна права. Зачем делиться состоянием, если она, неизвестная ему Марина, может получить все.

— И что мне делать?

— А я почем знаю? — удивилась Татьяна. — Попробуй познакомить меня с папашей. Если договоримся, подскажу, как Маринке укорот дать. Сядет на коротком поводке, есть у меня кое-что…

— Что? И почему ты…

— Потому, Егор, что в этой жизни каждый сам за себя. Отдала бы я тебе записи, и что? Мне большое спасибо и ногой под зад. Я же нормально жить хочу.

— Денег надо?

— А то тебе не надо! Ты, Гошка, живешь на всем готовом и думаешь, будто у тебя жизнь тяжелая, что не повезло… А мне каждую копейку выгрызать приходится. И самой думать, на какие шиши одеться, на какие жратвы купить. Где найти на учебу, на универ нормальный, и не дуйся. Я ничего против тебя не имею. Ты даже прикольный. Но кроме меня обо мне никто не позаботится. В этом вся правда.

Звучало на редкость цинично.

И Егор обиделся. Хотя нет, обидой возникшее чувство назвать было сложно. Скорее уж это была самая настоящая ненависть, которой он прежде не испытывал. Больше они не разговаривали. В клинике же, получив на руки конверт, Танька передала его Егору.

— Смотри.

— А ты?

— А я потом посмотрю. Вряд ли ты сумеешь подменить результаты. — Танька вздохнула и тише добавила: — Извини. Мне надо было действовать мягче, но я не привыкла. У меня и вправду немного шансов на нормальную жизнь. Мамаша почти разорилась. Спивается. А больше у меня нет никого. И если я цепляюсь… Сам бы на моем месте не цеплялся бы?

Оказываться на ее месте Гошке совершенно не хотелось.

Конверт он вскрыл.

И результат анализа не стал неожиданностью. Оставалось понять, что делать дальше.

— Подумай. — Танька не давила, но черканула номерок. — Это мой домашний… только если поднимет трубку мамаша, скажи, что ты одноклассник мой.

— А если она спрашивать начнет…

Танька усмехнулась:

— Поверь, не начнет. Ей глубоко плевать на моих одноклассников… И вообще на все, что ее не касается.

Думал Егор неделю.

Говорить отцу? Промолчать? Правда, что-то подсказывало, что долго молчать не выйдет. А если сказать, то… только о Таньке? Или о маме тоже? Чем больше Егор думал, тем сильней запутывался. И то решение, и другое казались одинаково неверными. А потом появилась Марина.

— Отец просто привел ее. Сказал, знакомьтесь, мол, это ваша мама… Будто нам по пять лет. Будто я идиот и ничего не понимаю. Эти сразу поплыли… Варьку шмотьем подкупила. Женька, она всегда хитрой была, знала, как подойти, чтобы свое получить. Папаша и доволен. В доме мир и тишина. Заговорил, что скоро строиться начнем, дом, чтобы у каждого своя комната.

Егор вытер лицо.

— А я смотрел на нее и понимал, что Танька права. Эта тварь убила маму.

— У тебя чувство вины перешло в навязчивую идею, — спокойно прокомментировала Татьяна. — Ты не сумел смириться со смертью матушки, вот и нашел…

— Нет. Ты не права. Ты же знала ее. Ты сама говорила, что с нею мы обречены. И это правда… Как скоро я бы на тот свет отправился? Или Варька? Или Женька? Не суицид, а, скажем, продолжительная болезнь… Да я по глазам ее видел, что она уже приговорила нас, тогда я позвонил Таньке. И сказал отцу, что хочу поговорить… Что он должен встретиться с одним человеком, который расскажет ему кое-что важное… Отец не особо горел желанием, но я намекнул, что этот человек не успокоится и может доставить кучу проблем. Я устроил им свидание. И результаты анализов отдал и…

— И надеялся, что если папаша и не примет меня с распростертыми объятиями, то хотя бы не пошлет с порога. А там уже и выслушает, и в приступе гнева свернет Мариночке шею, — цинично пояснила Татьяна. — Потому и разочаровался, когда все пошло не так.

— Я не понял, что случилось…

Ответа от братца Татьяна ждала с нетерпением. Более того, в какой-то момент она начала опасаться, что дорогой родственничек попросту кинет ее, что было бы вполне нормальным с Танькиной точки зрения. Но Гошка позвонил в субботу, и к счастью, мамаши дома не было. Она вообще в последние дни появлялась редко, позабыв и про салон, который стремительно шел ко дну, и про дочь. Получив гонорар, Галина принялась рьяно обустраивать свою личную жизнь. Пример Мариночки ее вдохновил, правда, почему-то она не понимала разницы между красивой и неглупой Маринкой и собою.

— Отец с тобой встретится. — Егор явно нервничал, и это было смешно. — Я тебе конверт отдам, а ты ему расскажешь о Марине. Сделай так, чтобы она убралась.

— Конечно, — пообещала Танька с легкой душой.

К встрече она готовилась тщательно.

Дед учил, что первое впечатление весьма важно, что исправить его почти нереально. А впечатление хотелось произвести благоприятное.

Скромная серая юбка. Белая блузка. Свитерок.

Неудобно, но мило.

Соответствует возрасту.

Прическа.

Никакой косметики. Но дешевенькие часики будут к месту весьма. Татьяна постаралась выглядеть мило. Ничего лишнего. Но никакой бросающейся в глаза бедности и давления на жалость.

Отец оценил.

— И чего ты хочешь? — спросил он, скользнув взглядом по письму. — Денег?

— Помощи.

— Какой?

— Я собираюсь поступать в вуз. В приличный. На медицинский. Меня еще дед учил, вы ведь помните моего деда? — Она нарочно обращалась к нему, как к постороннему человеку, вежливо и холодно. Никаких слез. Никаких попыток броситься на шею. Никаких жалоб и рассказов о несчастном детстве. Исключительно деловой разговор. — Должны помнить…

Отец поморщился.

— Поступить в приличный вуз стоит денег, которых у меня нет.

— У мамки попроси.

— Ей глубоко плевать на мое обучение и на мое будущее. Так что денег она не даст.

— Деточка… — Отец наклонился и вперился в Татьяну взглядом. — А с чего ты решила, что я дам?

— С того, что вряд ли вашим партнерам по бизнесу понравится история о соблазнении малолетки и брошенном ребенке… Вы, кажется, пытаетесь вести дела с иностранцами? А они весьма трепетно относятся к репутации деловых партнеров.

— Мала ты, чтобы мне угрожать!

— Я не угрожаю. Но если серьезно, я предлагаю сделку. Я вам информацию. Вы мне — пятьдесят тысяч…

— Сколько?

— Это вдвое меньше того, что ваша любовница заплатила за устранение вашей жены. Полагаю, взяла она эти деньги не из собственного кармана…

— Деточка…

— Я уже давно не деточка, папуля. — Татьяна позволила себе быть резкой. — Пришлось рано повзрослеть! Ты ведь не думаешь, что Марина отступится? Она же тебя к стене прижала с женитьбой. Ты думал, она блонди, у которой вместо мозгов завивка, а она слушала. Смотрела. Собрала компроматик, не смертельный, нет, но такой, что доставит немало проблем, попади он в нужные руки. А если пошлешь Маринку, компроматик всенепременно такие руки найдет.

Пожалуй, впервые в пустых глазах отца промелькнуло что-то, похожее на интерес.

— А ты зубастая!

— Пришлось. — Татьяна перестала улыбаться. — Что она предложила? Сделку? Бизнес пополам? Хотя плевать ей на бизнес. Она в нем ни черта не понимает. А вот положение состоятельной замужней дамы — это иное… И ты готов пойти навстречу. Вот только подумай, вдовцом она тебя сделала. Что помешает сделать вдовой себя?

Татьяна замолчала, позволяя собеседнику осмыслить услышанное.

Нет, с ходу он ей не поверил.

Танька на его месте тоже в жизни не поверила бы, но призадумалась. Инстинкты у таких вот хищников обострены, и не может он не чуять, что не так проста Мариночка, какой казалась. Тем более после того, как шантажировать вздумала.

— Выкладывай.

— А деньги?

— Деточка, не наглей!

— Папуля, я-то и без твоих денег как-нибудь обойдусь. До сих пор же жила, а вот ты без меня вряд ли долго протянешь. — Татьяна улыбнулась, как можно более мило. — Так что тебе решать…

Он хмыкнул.

И чековую книжку вытащил.

— Надеюсь, за наличкой не погонишь?

— Надеюсь, чек ты не отменишь, — в тон ответила Татьяна, и отец рассмеялся.

— А ты и вправду моя дочь… Жаль, что так вышло. — Правда ни тени сожаления в голосе его Татьяна не услышала. — Остальные… Гошка мягкотелый. У Варьки голова тряпьем забита. Женька мнит себя умной, но умный дурак хуже обыкновенного. А с тобой можно дело иметь… Рассказывай.

Татьяна и рассказала.

Открыто. Откровенно.

— Вот. — Она вытащила из сумочки кассету. — Как-то я записала их разговоры… Думаю, будет интересно. Вот и вещички кое-какие, они выбрасывали бумажники, но мусор выносила я. Там и отпечатки имеются. Мариночкины в том числе.

— А отрава?

— Увы, с этим не ко мне. Но телефончик Райки я подсказать могу…

— Что ж. — Пакет с доказательствами отец подвинул к себе. — Не боишься, что я и мамашу твою посажу?

Танька фыркнула:

— Думаю, вы вообще никого не посадите. Это не выгодно. Маринку прижмете, но и только… Будет сидеть на коротком поводке. А дело… Доказательства эти любой нормальный адвокат мигом разнесет. И вы это понимаете. Но чтобы надавить, сгодятся… Вообще, я бы ее выгнала, но, боюсь, что вы на это не пойдете. Маринка и вправду знает слишком много про ваш бизнес. Поэтому…

— Умная девочка. — Эта искренняя похвала была неожиданно приятна. Возможно, потому, что раньше не находилось человека, который и вправду оценил бы Танечкин ум. Стервой называли. Тварью. А вот умной — никогда. — Ты все правильно поняла. Надеюсь, и сейчас поймешь правильно. Ты, конечно, мне дочь и все такое, но, я надеюсь, этим фактом ты злоупотреблять не станешь. Будем считать, что задолженность по алиментам я выплатил.

Чек Танька спрятала в рукав.

— Ты сейчас выйдешь и сделаешь так, чтобы больше я о тебе не слышал.

— Конечно.

— Вот и умница. И Гошку в покое оставь. Нечего в его пустую голову свои мысли вкладывать.

Это требование тоже не вызывало у Татьяны протеста. Родственных чувств как таковых она не испытывала. И поддерживать отношения с братцем не собиралась. Она получила деньги, которых хватило бы на жизнь, а дальше… Дальше она как-нибудь устроится.

— Отец после встречи вызвал меня. И сказал, чтобы я обо всем забыл. — Егор закусил губу. — Что Татьяна на самом деле мошенница, задурила мне голову, но отец сделал так, что она не вернется. А мне нужно на учебе сосредоточиться. Что до Марины, то она — достойная женщина и постарается стать хорошей матерью.

Егор вздохнул:

— Я пытался до него достучаться, но он только разорался, велел выбросить из головы всякую чушь, которую мне тут наговорили… После той встречи он пришел рано. И заперся с Мариной в зале. Говорил, я не слышал, что именно он ей говорил. Она сначала пыталась возражать, потом плакала, умоляла. Потом шептались… И я понял, что на самом деле отец рад. Конечно, мама ему мешала. А тут ее не стало. И руки у него чистые. И Марину… ему нравилось всех контролировать. Вот и получил новую игрушку. Я пытался, я понимаю, что сделал глупость, но не смог молчать. Не так цинично. Он знал, что Марина убила маму, но и не пытался ее наказать.

— Он ее наказал, — встряла Татьяна, отвлекшись от разглядывания собственных ногтей. — И так наказал, что ты себе представить не способен. Она получила все, что хотела, только, видишь ли, при этом она полностью, и телом, и душой от него зависела. И дрожала, боялась, что однажды он все-таки решится ее сдать. Она ведь рассчитывала на другое. Богатый супруг живет с полгодика, а потом вдруг умирает… Сердце не выдержало. Но папочка оказался умней. Внушил ей мысль, что после его смерти вся информация попадет к его приятелю из органов. И Мариночка прямым ходом отправится в тюрьму.

— Ей там было бы самое место!

— Нет, Гошка, ты не понимаешь, что такое жизнь в постоянном страхе, в постоянной зависимости от другого человека… В осознании, что, если ты ему надоешь, он избавится от тебя по щелчку пальцев. И при этом у нее было все. Деньги. Наряды. Драгоценности. Курорты. Кроме жизни личной. Ни подруг. Ни даже приятельниц. Никого, кроме нашего папашки, который с преогромным удовольствием выносил Мариночке мозг. Он ведь постоянно напоминал ей, кто она. Проститутка. Убийца. Тварь, не достойная жалости. Он ее пригрел, обеспечивает… А вас, к слову, отправил прочь не потому, что боялся. Не боялся он. А вот образование дать хотел. Надеялся, что получится хоть что-то…

— Это он тебе сказал? — поинтересовалась Евгения. И в голосе ее промелькнуло что-то такое… злое?

— Марина. Мы встретились случайно. — Татьяна откинулась в кресле. — Тогда я и поняла, что жизнь подкинула мне еще один шанс.

Глава 19

В Москве Танечке не удалось устроиться. Да, здесь еще помнили ее деда, но этой памяти было недостаточно, чтобы, позабыв о своих делах, кто-то бросился на помощь его внучке. Выручили деньги.

Танечка поступила.

Сняла квартиру.

Смогла жить и учиться, не тратя времени на ночные подработки. И учеба-то давалась ей легко, наверное, она была талантливее многих, но таланта оказалось недостаточно, чтобы зацепиться. Ей позволили аспирантуру и то заочную, дали защититься, а после непрозрачно намекнули, что свободных мест при университете нет. И вообще, наступила золотая пора самостоятельной жизни.

Танечка вернулась домой.

Нельзя сказать, чтобы у нее имелись какие-нибудь грандиозные планы. Скорее уж получилось так, что она оказалась в ситуации, когда совершенно не представляла, что делать.

Устроиться в местную больничку за копейки?

Или в школу?

Или еще в какое-нибудь муниципальное заведение, работа в котором скучна?

Тоска, да и платят в муниципальных заведениях гроши, на которые не прожить. Мелькнула мыслишка об удачном замужестве, но Танечка ее отмела. Все же она была здравомыслящим человеком и предпочитала планы строить если не реалистичные, то хотя бы приближенные к реальности.

Мать, постаревшая, но отчаянно молодящаяся, как ни странно, появлению Танечки обрадовалась.

— А вот и ты, дорогая! — воскликнула она, словно бы Танечка отсутствовала не годы, а пару часов. — Ты очень вовремя!

Она не спилась, что было само по себе удивительно, не подсела на иглу и даже как будто бы остепенилась, поумнела, чему, впрочем, Танечка не слишком-то поверила.

— В нашем центре нужен врач…

На такую удачу сложно было рассчитывать. Танечка осторожно поинтересовалась:

— А ты уверена?..

— Конечно, уверена! Тебя возьмут. Не беспокойся. Мариночка обо всем позаботится. Ты же помнишь Мариночку?

Татьяна кивнула:

Как же, забудешь ее!

— Она жаловалась, что ей помощь нужна, ей так тяжело жить. — Мамочка вдруг хмыкнула, и лицо ее исказила гримаса ярости. — Сидит на всем готовом и плачется!

Танечку в медицинский центр приняли, пусть и без особой радости, с явным скрипом — имелись претенденты получше, в годах и чинах от науки, но отчего-то взяли именно ее.

— На испытательный срок, — любезно предупредил заведующий. И добавил: — За вас очень просили. Марина Анатольевна полагает, что вы именно тот человек, который способен ей помочь. Весьма надеюсь, что это именно так.

В голосе его Танечка услышала совсем иное.

Он надеется, что помощи Марина Анатольевна не дождется, что Танечка провалит дело и даст уволить себя с волчьим билетом. Все это было странно, очень странно… Более того, Танечка чуяла, что ее втягивают в непонятную авантюру, но отказываться от своего шанса не собиралась.

Как-нибудь управится она с Мариной Анатольевной.

Та появилась спустя недели две, позволив Танечке обосноваться в выделенной ей каморке. Кабинетом ту назвать было сложно, но Танечка не капризничала.

Кое-что из обстановки, купленное на остатки собственных денег.

Дедовы дипломы.

Книги с его фамилией, благо, у них общая.

Очки. Одежда. И прочие милые ухищрения, которые позволили ей выглядеть старше.

С немногочисленными пациентами, страдавшими в основном от безделья, — было всего пара действительно серьезных случаев, грозивших развитием депрессии, — она поладила быстро. Танечка была любезна, умела сочувствовать и слушать.

Что еще требовалось?

И руководство, поначалу настроенное к ней скептически, оттаяло.

— Вижу, вы нашли верный подход…

Руководству на проблемы пациентов было глубоко наплевать, но вот факт, что сии пациенты оценили нового доктора настолько, чтобы обращаться к нему вновь и вновь, оплачивая визиты через кассу, радовал.

Татьяна же подумала, что через пару лет и собственную практику потянет.

Марина пришла без записи, уверенная, что примут ее в любом случае. И даже пыталась предъявить претензии, когда Танечка отказалась сворачивать сеанс ради нового клиента. Претензии Танечка выслушала, а потом спокойно сказала:

— Тетя Марина, будем откровенны, вы сами поленились записаться. Для вас, конечно, я бы подвинула расписание, перестроила, но не когда сеанс начат…

Танечка несколько опасалась, что ответ этот Марину не устроит, но она лишь махнула рукой и упала в мягкое кресло.

— Извини. В последнее время я такая нервная стала… Господи, Танька, поверить не могу, что это ты! Выросла… Очки, к слову, тебя старят.

— Это нарочно.

— Ну да. — Сама Марина выглядела моложавой, и в отличие от Танькиной матери, сия моложавость смотрелась почти естественной. Если Марина и ложилась под нож — а в этом Танечка была почти уверена, — то выбирала хирургов высокого класса. — Все мы кем-то притворяемся…

Она вздохнула, и в какой-то момент Танечка почти поверила, что Марине понадобились именно ее профессиональные услуги. Но та потянулась, щелкнула пальцами и сказала:

— А теперь послушай меня, девочка. Я тебя сюда устроила, я тебя могу и выгнать. Причем так, что ни в одно приличное место тебя не возьмут. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Понимаю. Чего вы хотите?

Марина усмехнулась:

— А в тебе всегда мозги имелись, в отличие от твоей мамочки… Хочу я, чтобы ты меня прикрыла. У меня депрессия и все такое. Мне нужны сеансы, скажем, дважды в неделю часа по два… После меня никого не ставь в расписание, если вдруг задержусь.

Она окинула кабинет взглядом.

— Я буду приходить, потом, надеюсь, ты понимаешь…

— И кто он?

— А тебе дело?

— Нет. Но лучше знать, чтобы не подставиться… Принесите сюда другую одежду. Попроще. Очки и парик. Лучше с длинными волосами, и чтобы цвет волос отличался. Переодеваться будете здесь. Потом я вас выведу через служебный ход. Купите запасной телефон. Бросать будете здесь, но пока вас нет, у меня должна быть возможность связаться…

Татьяна говорила спокойно и деловито, и тон ее подействовал. Марина, которая вскинулась было, желая возразить, в конце кивнула.

— Умная девочка. Хорошо, так и сделаю. И никому, слышишь? Особенно мамаше твоей… Будет спрашивать… — Марина замолчала.

— Будет, — подтвердила Татьяна.

— Наплети чего-нибудь про депрессию или там… Не знаю, сама придумаешь.

С тех пор так и повелось.

Марина звонила.

Являлась.

Переодевалась в простенькое, Татьяной купленное платьице, пряталась за париком и очками и выскальзывала из центра. Приставленная охрана несколько раз пыталась проникнуть в кабинет, но получила жесткий отпор и успокоилась.

Спустя месяц Марина прикупила авто, естественно, не себе, Татьяне. Подержанный «Фордик» был недорогим, неприметным и удобным.

— Смотри, чтобы заправлен всегда был, — велела Марина, вручив ключи. И в порыве нежности даже погладил Танечку по голове. — Ты в деда пошла… Если бы и Галка такой была. Спрашивала?

— Спрашивала, — не стала отрицать Татьяна.

— А ты?

— Сказала, что у вас тревожно-депрессивное расстройство, что семейная жизнь не ладится, мужа вы не любите. И он к вам остыл. И вы опасаетесь развода… Стандартный перечень проблем.

И молодой любовник, номер которого выяснить получилось без особого труда, в них вписывался. За ним она наблюдала издали, прикидывая, как воспользоваться ситуацией.

Шантаж?

Мелко. И опасно. Марина — не тот человек, который станет терпеть… Да и выгода весьма сомнительна. Нет, не то чтобы Татьяна выгоды искала, скорее уж ей требовались хоть какие-то гарантии, что, когда пылкий роман закончится, Марина не поспешит убрать и невольных свидетелей ее измен.

Что до матушки, то к делам Марины, вернее, к семейной ее жизни, она испытывала какое-то болезненное любопытство, находя в выдуманных — а может, и не совсем выдуманных — проблемах, о которых Татьяна рассказывала будто бы с большою неохотой, утешение.

— Это потому, что она чужое взяла! — как-то заявила она Татьяне. — Он был моим! Он меня любил, так нет же, влезла!

Еще одна навязчивая идея, бороться с которой у Татьяны не было ни малейшего желания. И ввиду своей навязчивости, эта идея мешала воспринимать любые аргументы, которые бы ей противоречили.

Бесполезно было доказывать, что папаша бросил мамочку задолго до своего знакомства с Мариной.

И что с тех пор о мамочке и не вспоминает.

Да и вообще… зачем?

Как ни странно, но после того короткого разговора Марина прониклась к Танечке доверием. Однажды она вернулась со свидания раньше обычного, нервозная, злая даже.

— Сволочи… Все мужики сволочи!

— Он вам изменил? — поинтересовалась Татьяна.

— Кто? А… Стасик. Никогда не думала, что он способен на верность. Тот еще ублюдок, но харизматичный… Возомнил себя великим живописцем. Я про мужа своего… Когда ж он сдохнет, наконец!

Это пожелание было высказано от чистого сердца.

— С-скотина, поставил наружку, подозревает… Параноик несчастный. Выпиши мне чего-нибудь, чтобы паранойю вылечить.

— Лекарствами она не лечится. Вообще плохо лечению поддается, — заметила Татьяна.

Выходит, папочка держит Маринку на поводке.

— Да? Тогда что-нибудь такое… — Она махнула рукой.

— Вроде вашего зелья?

— Что?!

Вскочила. Побледнела, но почти сразу взяла себя в руки, улыбнулась кривоватою улыбочкой.

— Мамаша проболталась?

— Вы никогда не обращали на меня внимания, — спокойно объяснила Татьяна. — Обсуждали свои… дела… Я слушала. Поэтому не надо, тетя Марина, отрицать. Что было, то было…

— Твоя правда. — Она вздохнула и обмякла в кресле. — Если бы ты знала, как устала я от всего этого… тайны, тайны… Он ведь тоже знает. Ты ему сказала? Я тогда поразилась, откуда он… А это ведь ты! Продала, да?

— Мне нужны были деньги, чтобы учиться. — Татьяна не имела причин отрицать правду. — Вы ведь не думали обо мне.

— Я и не должна была. У тебя мать имеется.

— Ну да, конечно. — Татьяна положила руки на стол. — А квартиру, которая была и моей в том числе, вы продали… Что-то своей доли я не помню. Ваши же дела… Вы ведь никогда не интересовались теми людьми, которых убивали. Вас их судьба не заботила. Почему меня должна была заботить ваша судьба?

Она ждала, что Марина станет возмущенно отрицать или оправдываться, или ударится в слезы, она же откинулась в кресле и вытащила из сумочки сигареты.

— Логично. Каждый сам за себя. А Галка этого так и не поняла. Знаешь, сколько раз я думала убить его? Представляла, как подливаю яд… Или подсыпаю… Пара капель в одеколон, и никто бы не догадался.

— И что останавливает?

— У меня ничего не осталось. Это раз. И он меня держит. Это два. Если с ним что-то случится, деньги отойдут дорогим детишкам… А они от меня избавятся охотно. Тем более когда получат ту запись… Знать бы, где он ее хранит.

Это она произнесла задумчиво.

— Тот пакет уже давно устарел, — заметила Татьяна. — Там изначально не было ничего более-менее важного… Запись вашей беседы? Так можно заявить, что речь шла о розыгрыше или что запись поддельная, а голоса лишь похожи. Качество отвратное и ни одна экспертиза не докажет, что это и вправду была ты. Далее, вещи с отпечатками? Тебе супруг когда-то давал потрогать, и вообще, если дело дойдет до суда, деньги решат вопрос.

— Деньги… Где бы еще их взять? Нет, он не жадный, но крупные суммы привлекут внимание. А мелочовку откладывать — это не по мне. Разве что завещание…

Она щелкнула пальцами, пытаясь поймать какую-то свою мысль.

И та мысль давно мучила Марину, не давала ей покоя. Она была столь очевидна, что Татьяна решилась ее озвучить:

— Где одно завещание, там и другое. Надо лишь заставить его написать.

— Как?

Конечно, нехорошо использовать служебное положение в собственных целях, но…

— От паранойи я не вылечу, однако подобрать препараты, которые…

— Ты убила отца! — Варвара не выдержала, подскочила к Татьяне и вцепилась ей в волосы. — Дрянь! Какая же ты дрянь! Убила папу!

— Уберите эту дуру! — завизжала Татьяна, пытаясь вырваться.

Алина вжалась в кресло, надеясь, что про нее забыли. И зачем Макс заставляет ее смотреть на все это? Почему не разнимет их?

— Господи, — выдохнул Егор в сторону. — Я не знал… Я столько всего не знал!

— Интересно, если я правильно поняла, — а вот Евгению услышанное натолкнуло на совсем иные мысли, — то завещание можно признать недействительным…

Девушек все-таки разняли.

На лице Татьяны появились свежие царапины. Варвара же лихорадочно облизывала разбитые губы, дергала плечом, пытаясь скинуть руки Макса, который держал осторожно, но крепко.

— Да не травила я его! — Татьяна вытащила платочек и прижала к лицу. — Кое-какие лекарства, успокоительные. Чтобы расслабить… Они как бы делают человека более рассеянным. И управляемым. Он бы подписал бумаги, в удобный случай… Марина должна была давать препараты минимум месяц. Ни одно психотропное лекарство не действует сразу. Нет, это был разумный долгосрочный план, но… Кто знал, что папаша в больницу попадет? Нам еще повезло с моментом… Ты, Гошка, был в командировке. Твои сестрички — на курортах грелись. А Марина около мужа играла в безутешную супружницу. И конечно, ей сразу объяснили перспективу. Что оставалось делать?

— Создать подделку, — прошептал Егор.

— Именно. Стасик пришел на помощь. Сам предложил услуги, и Марина согласилась. Думала, что заплатит, как обычно, и все… ан нет… Стасик, уж извините, моралью обезображен не был. Быстренько сориентировался. Одно дело быть любовничком богатой женушки, другое — мужем… И третье — при потенциальной нищей отираться. Склепал и завещание, и генеральную доверенность. А вот подпись настоящая. Правда, папочка уже не понимал, что подписывает, но кого это волновало? Пара свидетелей, якобы независимых, свой нотариус. Думаешь, почему Маринка на попятную пошла и вам по куску выделила? Испугалась, что ты слишком глубоко копнешь!

— Дурак, — прошипела Евгения. — Какой же ты дурак! Маринка тебе наплела, а ты поверил! Мировая… Мы могли бы получить все!

— Угомонись, подружка. — Татьяна потрогала губу. — Маринка ведь могла бы и тебя следом за папочкой отправить. Стасику она сама проболталась. Нажралась на радостях, вот и сорвало крышу… Ей и вправду доктор нужен был. И таблеточки для души, потому как нельзя вечно нагнетать давление. Нет, я ее предупреждала, предлагала помощь…

Вот только Марина вряд ли приняла бы эту помощь. Алина на ее месте тоже и не подумала бы довериться тому, кто только что помогал если не в убийстве, то в подготовке к нему.

— Стасик и понял, что на золотую жилу нарвался, он к Маринке прикипел. Предложение сделал, а она и согласилась. Что ей еще оставалось? Послать Стасика она не могла, слишком много он знал. Если бы раскрыл рот, если бы заявил, что завещание — подделка…

Татьяна выразительно замолчала.

Потом добавила:

— Но и ему было не выгодно убивать ее… И мне… Она со мной до конца так и не рассчиталась.

— Вы из-за денег поссорились? — Приятель Макса подал голос, и голос этот оказался тих, невыразителен.

— Из-за чего же еще? — удивилась Татьяна. — Поначалу мы договаривались, что я получу свою долю наследства. Нет, я могла бы подать в суд… Экспертиза там… Прочие штучки. Но это долго, и результат сомнителен. А вот Мариночка обещала долю сразу, только потом решила, будто может пойти на попятную. Мол, моего участия не требовалось, значит, и платить мне было не за что. Я намекнула, что все наши с нею беседы писались… Такова практика. И пациентов о ней предупреждают, когда начинают сеансы… Но Марина ведь была слишком горда, чтобы слушать какие-то предупреждения… В общем, слово за слово, она пригрозила уничтожить меня. Я ответила, что могу пойти к Гошеньке, и тогда его адвокатская братия сотрет Мариночку в порошок.

Она вздохнула:

— Маринка бы заплатила. Никуда бы не делась. Если бы осталась жива…

— И ты бы могла ее шантажировать, — спокойно заговорила Галина. — Видите, моя дочь — чудовище.

— Не большее, чем вы. — Макс отпустил Варвару, велев ей: — Сядь. Вечер открытий только начался. Галина, будьте добры, расскажите, за что вы убили свою старую подругу.

— Я?!

— А кому еще это было нужно? Стас? Нет, ему не было никакой выгоды. С вашей подачи он съездил к матушке Раисе, прикупил отравы… Если она настоящую отраву ему продала. Но правда в том, что и у вас кое-что сохранилось. Все считали вас недалекой. Жадноватой. Глуповатой, уж простите за правду. Но при всем том забывали, что именно вы сумели избавиться от надоевшего отца. И вы, именно вы, ходили за жертвами… Вы умели ждать и выбирать момент. Вы подливали отраву. Логично предположить, что с той поры у вас кое-что сохранилось…

— Она ему изменяла. — Галина всхлипнула. — Понимаете, я не хотела, но она… Она же дрянь! Она его окрутила! А я любила! Всегда любила только его!

Алина почувствовала, что совсем потерялась в этом клубке хитрородственных взаимоотношений.

— Любили, — мягко произнес Макс. — И все бы для него сделали, верно?

Кивок.

— Вы простили его за то, что он вас бросил?

Еще один кивок.

— И простили бы снова, женщины великодушны. Тем более что вы надеялись, если он вас увидит, то вспомнит, как вам было хорошо вместе. Вы ведь его жену убили не для Марины. Для себя. Устранили ту, которая когда-то помешала вашему счастью.

Галина плакала.

Беззвучно и некрасиво. Крупные прозрачные слезы текли по щекам ее. И Алине было стыдно, что она стала свидетельницей такого горя.

— Вы почти смирились, столько лет ожидания… Вы пытались устроить свою жизнь, но вновь и вновь оказывались не нужны. Выбирали не вас. Это ранило. И с бизнесом не ладилось. Обидно, верно? А потом Марина устроила вас в центр. И вы оказались обязаны ей… А она вами пользовалась. Заставляла прикрывать ее отлучки. И встречи с любовником. Вам было невыносимо видеть, как Марина изменяет единственному мужчине, который что-то для вас значил, поэтому вы ее и убили.

— Я… — Взгляд Галины заметался. — Я не хотела… не собиралась…

— Может, поначалу и не собирались. Хотели лишь раскрыть ее… Ну же, Галина, давайте сами. А то ведь я могу долго говорить. И доказательства у нас имеются…

Макс соврал.

Это было ясно, но, похоже, лишь Алине. Так и не избавился от своей привычки нос мизинцем чесать. И значит, нет у них ничего на Галину, и если она откажется говорить…

Но Галина, жалобно вздохнув, произнесла:

— Она сама виновата! Она никогда его не любила!

— Навязчивая идея, — хмыкнула Татьяна.

— А ты… ты, маленькая дрянь, могла бы уважать отца! Нет, ты тоже хотела избавиться от него… Вы все только и думали о том, как бы избавиться…

Любовь Галины не умерла, как то бывает с любовью, не исчезла, а с годами стала словно бы ярче. И каждый неудачный роман лишь распалял это чувство.

Забылась обида.

Остались лишь волшебные воспоминания о том, как Галина была счастлива. И день ото дня воспоминания эти, приправленные хорошей долей фантазии, крепли.

Наверное, рано или поздно Галина обратилась бы к врачу.

Или нашла бы иной выход, в бутылке ли, в петле… Все чаще накатывала депрессия, глухая тоска, заставлявшая вновь и вновь представлять, какой могла бы быть ее жизнь, если бы…

Не Маринка, повадившаяся навещать дорогую подругу. Честно говоря, Галина так и не поняла, чего ради Марина, прежде всячески избегавшая общения, вдруг переменилась. Пыталась ли она таким образом контролировать Галину, либо же просто нуждалась хоть в ком-то, перед кем можно было не притворяться, но Марина держалась вольно.

Она приходила к Галине.

Озиралась.

Кривилась.

— Могла бы прикупить жилье получше…

— Денег нет.

— А куда делись те, которые я давала? — Марина хмурилась, и Галина чувствовала себя виноватой. — Опять потратила? На что, спрашивается?

— Да так…

На детектива, который взялся проследить за Маринкой. А потом и за ее любовником… Эта парочка была осторожна, но не настолько, чтобы уйти от слежки. И у Галины имелись снимки.

Надо было лишь предъявить.

Рассказать все…

Чтобы он, единственный, кто по-настоящему ее любил, осознал свою ошибку. А Галина знала, что он поймет и осознает, что прозреет и попросит прощения за годы разлуки. И вышвырнет Маринку прочь с позором, а на Галине женится.

— Говорю же, навязчивая идея во всей красе. — Татьяна смотрела на мать с любопытством. — Я и не предполагала, что все настолько запущено…

— Я лишь хотела, чтобы он был счастлив… — Галина вновь разревелась, но слезы ее никого не трогали. — А они его убили!

— Он сам умер, — отмахнулась Татьяна. — Хотя тебе все ведь равно. Фантазии не приемлют реальных фактов. Кстати, мамочка, почему ты сразу не пошла со своим компроматом к папуле? Хочешь, скажу? Потому что остаток здравого смысла подсказывал — не будет никакой сказки! Маринку, может, и выставят, да только и тебе ничего не обломится.

Галина гордо поджала губы, впрочем, вскоре заговорила вновь.

Новость о смерти возлюбленного совершенно подкосила ее. Как возможно такое? Она же почти решилась, почти позвонила — благо, вытащить номер из Маринкиного телефона было несложно. И всего-то оставалось, что договориться о встрече. А он умер.

— Наконец-то. — Маринка явилась в тот же день и радости своей не скрывала. — Все получилось даже лучше, чем я рассчитывала… Господи, Галка, если бы ты знала, как я ждала, когда же он…

— Это ты его?

— Я? — притворно удивилась Маринка. — Да прекрати! Ты же знаешь, он держал меня…

— И что изменилось?

— Все изменилось… Боже ж ты мой! Меня просто распирает от счастья, теперь я заживу… Наконец-то заживу!

Галина затаилась. Она ждала, когда же Маринка осознает, что жизни не получится, что деньги завещаны не ей, что… В общем, когда справедливость восторжествует! А вместо этого Маринка пропала на месяц, словно позабыв о старой подруге, объявилась же вся такая цветущая.

Счастливая.

Невыносимо довольная жизнью.

— Все чудесно, дорогая. — Она снизошла до разговора, хотя всем видом своим показывала, что отныне между ней и Галиной пролегла пропасть, имя которой — состояние.

Галине отводилась роль прислуги.

Марина же… Соболиная шуба, платье из последней коллекции. Часики с бриллиантами и туфли стоимостью в половину Галининой квартиры.

— Конечно, детки попытались бороться, но потом удалось их образумить… Не волнуйся, я о тебе не забуду… — Она легла на массажный стол и прикрыла веки. — Только скажи своей Танечке, чтобы не наглела… Ее-то я не боюсь. И надеюсь, ты не собираешься меня шантажировать? Смотри, Галочка, я ведь могу и злой быть… Деньги — это власть!

Она засмеялась и в этот миг Галина осознала, что убьет ее.

Не сразу.

Конечно, не сразу… Марина должна страдать. Осознать, что совершила, и пусть Галочку считали недалекой, глупой даже, она была умнее прочих.

Например, с ядом Райкиным разобралась.

Хитрый был яд.

Интересный.

Одной капли на флакон масла для тела хватило, чтоб чудотворное средство, за которое Мариночка из собственного кармана платила, — и этот факт доставлял Галине извращенное удовольствие — превратилось в отраву. Нет, Марина умерла бы не сразу.

И не через неделю.

Может, даже год протянула бы, а то и дольше, но с каждым разом становилось бы хуже.

Затянувшаяся агония.

Депрессия.

И неизбежный финал.

Галина не думала о том, что будет с ней, с Татьяной, которая совершенно отдалилась, она просто наслаждалась ситуацией… А потом Марина, как и предполагалось, умерла.

— Вот такие пироги, — сказал Макс, потирая руки, и обвел взглядом притихшее собрание. — Это была одна часть истории, которая, собственно, и отвечает на вопрос, кто же убил Марину… Образно говоря, можно считать, что убило ее собственное прошлое.

— Значит, завещание недействительно, — задумчиво произнесла Евгения. — Чудесно… Очень даже хорошо… Гошка, пожалуй, впервые я благодарна тебе за твою же дурость. Господи, если подумать… Если бы все это выяснилось раньше!

— Вы бы сумели воспользоваться ситуацией, — спокойно закончил Макс и руки поднял. — Не спешите, дамы и господа, наша увлекательная беседа не закончена. Остались еще вопросы.

И Алина, хотя ее не спрашивали, кивнула.

— К примеру, чье это добро? — Макс вытащил злополучную флешку-бабочку. — Сначала я решил, что Евгении… Вы, уж простите, любите все блестящее…

— Это не мое!

— Откуда она у вас? — мрачно поинтересовался Гошка.

— Братец, неужели твое?

Молчание. И ведь определенно, именно Егор искал флешку в кустах, просто Алине повезло найти ее раньше.

— Марины…

— Марины, значит. — Макс флешкой покачал. — Итак, теперь приступим к другой части истории… Вот что меня радует в ней, так это факт, что все сошлось одно к одному. Что мы имеем? Имеем парня, который вдруг узнал, что отец его вовсе не бел и пушист. И ладно бы просто изменял матери, это ты бы еще понял. Нет, он обзавелся на стороне ребенком. Появление сестрички тебя не обрадовало…

— Кого бы обрадовало, — ответил Егор не слишком, впрочем, охотно.

— А потом еще твой отец позволил любовнице убить твою мать. И отказался покарать виновную, хотя, с твоей точки зрения, доказательства вины были безусловны. Ты очень надеялся на то, что справедливость восторжествует, а вместо этого добрая сестричка и папочка сумели договориться за твоей спиной. А тебя вовсе сослали… Ты ведь именно так это воспринял?

Молчание.

И выразительное такое молчание.

— Что дальше? Отношения с отцом были испорчены. И десяток лет вдали от него пролетел быстро… Потом папочка тебя принял. Пристроил…

— Сделал одолжение, — сквозь зубы процедил Егор.

— Ну да, посадил на приличную зарплату…

— Я пытался найти другую работу. Но кто бы стал с ним связываться? Нет, во мне видели конкурента. Шпиона, пришлось…

Егор сплюнул.

— Он держал меня на поводке. Постоянно напоминал, что я бездельник, что без него и шагу ступить не могу.

— А тут еще и Маринка… Не такая уж молодая, но стильная, шикарная даже женщина. Она следила за собой. Умела одеваться. Преподносить себя… Ты увлекся? Или скорей она увлеклась? Твой отец ее контролировал… Пытался. Поэтому и дом построил подальше от города. Золотая клетка для райской птички. Только вот не подумал, что приключение Мариночка может найти и в доме… Милый адьюльтер с подросшим пасынком. Так ей казалось. А ты? Что ты чувствовал?

— Что чувствовал? — Егор сцепил пальцы, и костяшки захрустели. — Не восторг точно! Я надеялся, что сумею раскрыть ему глаза, что он поймет, ради кого избавился от мамы…

— Гошка. — Татьяна закрыла руками лицо. — Какой ты… баран.

— Ты пытался ей намекнуть, но что получил? Смех? Мол, от нее отец точно не избавится, а тебя вполне может выкинуть? Оставить без копейки за душой? И что тогда? Нет, на такое ты готов не был… Но идеи мести…

— Навязчивы, — подсказала Татьяна. — Что? Между прочим, лично я никого и пальцем не тронула… Меня и привлекать не за что!

На ее слова никто и внимания не обратил.

— Тогда у тебя появилась интересная мысль. Подставить мачеху. Ты видел, насколько она была самолюбива… И как тяжело ей приходилось под колпаком. Ты нашел Стаса. Молодой перспективный живописец… Харизматичный. Умеющий нравиться женщинам. Загадочный… Ты подбросил Марине идею с портретом. И она уцепилась. А дальше расчет оказался верен. Роман вспыхнул и длился… И Стас, получая с этого романа неплохие дивиденды, вел себя прилично. Оставалось собрать доказательства и предъявить отцу. Теперь гнев его пал бы на голову неверной жены, а ты остался бы в стороне…

— Идиот, — проворчала Евгения.

— Что ты сделал? Отправил снимки по почте? Или с курьером? Видео? Разговоры? Уж не о том ли, как Марина планирует избавиться от надоевшего супруга? С тебя ведь сталось жучком ее наградить?

Егор пожал плечами.

— И ты надеялся, что наконец отец осознает, что все эти годы был не прав… А он не осознал. У него сердце не выдержало. Неудачный поворот, верно? Ты на такой не рассчитывал. В командировку вот подался, дабы не навлечь на себя подозрений, и там уже тебе сообщили о его смерти. Ты вернулся, и к ужасу своему, обнаружил, что отец не только не прогнал Марину, но и оставил ей все свое состояние. Буквально на смертном одре завещание подписал…

— Он не мог этого сделать, — тихо произнес Егор. — Она заставила его, подделала подпись…

— То есть вот он, — Евгения ткнула пальцем в брата, — знал, что завещание — филькина грамота? Знал и молчал?

— Доказательств не было!

— О да… А твое мировое соглашение? Что это?

— Это, Евгения, попытка притвориться своим… Ты уже решил, что от Марины избавишься, верно?

— Я тебя пригласил.

— Ты, Гошка. Поначалу меня это и удивило. Зачем тебе копаться в деле, которое явно признано самоубийством? А с другой стороны… Ты был совершенно уверен, что в смерти Марины виноват Стас. Сам-то ты лишь собирался избавиться от нее, но не придумал, как… В отличие от Вареньки.

— Что? — Щеки Варвары вспыхнули.

— Все вас недооценивали. Стереотип. — Макс покачал головой. — Женщина либо умна, либо красива… Даже ваша сестра не избежала этой ловушки. Вы не то чтобы ненавидели Марину, скорее уж она испытывала к вам ревность. Ее молодость прошла, и осознание этого злило ее неимоверно, вы чувствовали неприязнь. И поначалу, полагаю, хотели защититься, поэтому и следили с ней. И сошлись с Татьяной, к которой Марина имела обыкновение заглядывать время от времени. Вы даже соблазнили Танечку…

— Что? — Евгения прижала руки к пышной груди.

— Любовь зла, верно? — Макс повернулся к Татьяне, которая молчала, делая вид, что разговор совершенно ей не интересен. — Вы ведь не узнали Варвару поначалу… Случайное знакомство, непродолжительный роман. Женщине нетрадиционной ориентации в нашей стране приходится нелегко. Подобные связи осуждают, вы должны были устать от этого. А тут девушка. Молодая. Привлекательная. С проблемами, с такими понятными вам проблемами. Два одиночества нашли друг друга. И как было устоять?

Татьяна поморщилась:

— Это было ошибкой.

— Настолько ошибкой, что даже сейчас вы не сказали и слова о ней… Когда вы поняли, что Варвара — ваша сестра?

— Она сама мне сказала. Мы не делали ничего дурного…

— Ну да… — Евгения захихикала, но смех этот был истерический. — Господи, я живу в дурдоме!

— И частью этого дурдома являетесь, — спокойно заметил Макс. — Вы тоже ненавидели мачеху, но по причине прозаической. Вам не хватало денег. Вы открыли собственное дело, но не преуспели. Кризис. И бизнес мог бы удержаться на плаву, но отец отказал в займе, ему нравилось, что вы зависели от него, а Марина и вовсе посмеялась над вашими потугами. Никто не подумал, что это дело так для вас важно… Вы затаили обиду. Вы притворились покорной, зависимой… Толстая ленивая женщина, которая не может вызывать ревности. Скорее жалость. Зато наблюдать было удобно… Вы вышли на Галину. Как? Просто решили, что Марина неспроста так часто в медицинский центр наведывается? А Галина оказалась чрезмерно разговорчива, такой вот личный недостаток. Пара обмолвок, и вы получили хорошую зацепку, которой и воспользовались. Найти данные об отце Галины было несложно, а там и выяснить кое-какие подробности у соседей. В старом доме наверняка остались те, кто помнил трех веселых девушек. Дальше — больше… Вы вышли на Раису. Вы предложили ей денег за информацию, и информацию получили, а заодно и яд… У доброй матушки оказались неплохие запасы. Хватило и Стасу, который рассчитывал воспользоваться отравой после свадьбы. И вам…

— Недоказуемо, — сквозь зубы процедила Евгения.

И Алина мысленно с ней согласилась: совершенно недоказуемо.

— Ну да, вы единственная удосужились избавиться от свидетелей. Вам не нужна была матушка Раиса… Кстати, на почте вас запомнили. В маленьком городке всего два отделения. И матушку знают неплохо. Потому и милая женщина, которая отправляла посылку в приют, не осталась незамеченной…

— И что? Я лишь пожертвовала кое-какие вещи, а остальное…

— Погибла не только матушка, но и молоденькая девочка… Думаю, родственники согласятся провести эксгумацию. А там уже определить наличие яда в организме — дело техники.

— И этот яд мог попасть в организм сотней способов, — равнодушно ответила Евгения. — Я здесь при чем?

Ее, казалось, совершенно не волновала чужая смерть.

— Ни при чем, вы просто воспользовались случаем. Вы всегда пользовались случаем… Знаете, в чем ваша проблема? Вы все старались за себя. Каждый в меру своих сил и способностей, а в результате получилось черт-те что.

Молчание.

И все одно не понятно, кто же убил Стаса?

— У вас был общий враг, но этого оказалось недостаточно, чтобы объединиться. Нет, вы старательно пакостили не только Марине, но и друг другу… А в итоге? — Макс присел рядом с Алиной. — Варенька подкинула Марине компромат на братца. Евгения записала прелюбопытный телефонный звонок. Марина ведь не была глупой. И если сперва она списала свое состояние на расстроенные нервы, то потом осознала, что не в них дело. О чем она подумала? Вовсе не о том, что избавиться от нее решила старая подруга. Отнюдь. В конце концов, она не считала Галину опасной. Жадной. Глупой — это да, но не опасной. А вот ее доченька — дело другое… Прописала успокоительное. Еще что-то… И как ей было не решить, что именно Татьяна во всем виновата?

— Я бы в жизни так не подставилась, — фыркнула Татьяна. — Это глупо, и тот звонок… Я понимаю, о чем речь. У меня было чем прижать Марину. Мы бы договорились.

— Евгения шантажировала Галину. Варвара закрутила роман со Стасом, решив действовать привычным способом, через постель. Правда, в отличие от Татьяны Стас охотно постель делил, но проникаться высоким чувством не торопился. Она и беременность придумала…

— Зачем? — глухо поинтересовался Егор.

— Затем, что понадеялась, что к матери своего ребенка Стас отнесется иначе, чем к случайной любовнице… На что ты рассчитывала, Варвара? Что он женится на тебе? А потом… Тот же замечательный, но набивший оскомину план? Внезапная смерть, вдовство и наследство? К слову, даже допускаю мысль, что вы и вправду беременны. Ребенок здорово увеличивал ваши шансы на наследство… И делиться бы не пришлось. Конечно, если бы осталось, чем делиться.

— Пусть он уже заткнется наконец, — простонала Варвара, прижав ладони к груди. — Я не убивала… Вы же понимаете, что мне было выгодно, чтобы Стас остался жив… Теперь-то что?

— А ничего, — отозвалась Евгения. — Все ведь обломилось, дорогая… Он тебя послал. А нет женитьбы, и любовник не нужен. Ребенок вот, по закону, он может претендовать на имущество.

— Какая теперь разница, если завещание…

— Гошка вообще фирму почти разорил! — рявкнула Евгения. — Если ты не слышала!

— Он вернет…

— Ага, так и соберется… Знаешь, дорогая, я не так наивна. Посмотри на нашего братца. Сидит. Молчит. Весь такой из себя, а ведь именно из-за него папа!

— Можно подумать, ты так папу любила. — Варвара огрызнулась. — И да, я беременна!

— Ты говорила… — Татьяна слегка побледнела.

— Что это меняет? Тебя ведь не смутило, что мы сестры. А тут беременность… Вот создадим семью… с ребеночком сразу. — Истерический смешок Варвары заставил Алину вздрогнуть.

Все из-за денег?

Следить. Притворяться. Только из-за денег?

— А знаете, что самое интересное. — Макс поднялся. — То, что Стас понял, почти все понял. Вот, узнаете?

Он вытащил первый рисунок в стопке.

— Маринка?

Молодая и красивая. Неуловимо похожая на женщину с картины.

— А это…

Следующий набросок.

— Татьяна. И снова она. — Очередной эскиз, сделанный углем, но сейчас некоторые черты увеличены. — А это Варварушка…

Лица похожи друг на друга, именно благодаря этой гротескности черт. Форма носа. Форма бровей. Скулы высокие.

— Знаете, есть теория, что родственники чувствуют друг друга. Тянутся друг к другу. Этакий биологический механизм распознавания. И к людям своей крови он внушает иррациональную симпатию. Отсюда все истории про братьев и сестер, разлученных в детстве, а после встретившихся и полюбивших друг друга.

— Как романтично, — проворчала Татьяна.

— А это Евгения…

Очередной эскиз и…

— Она непохожа.

— Конечно, она непохожа. Женечка в семье неродная. Уж извините, но я взял на себя труд сделать анализ. Вы все друг другу родственники, но… отец у Евгении другой.

— Что?

— Мексиканский сериал какой-то, — проворчала Евгения.

— Полагаю, ваша мать прознала про роман мужа. И это ее мучило, настолько мучило, что она решилась на измену. Так появилась на свет Евгения. Все решили, что она пошла в маму… К слову, вы ведь знали правду, верно?

— Понятия не имела.

— Стас вот понял. Он был сволочью изрядной, но при этом дело свое знал. И в анатомии разбирался. В антропологии. Заметил, что некоторые черты лица вы не могли унаследовать ни от вашей матери…

На стол лег очередной рисунок.

— Ни от того, кто считался вашим отцом.

И еще один.

— Оставалось сделать анализ. Для этого многого не требовалось. Немного слюны, и вот уже ваше положение не столь устойчиво. Вы не законная дочь, а кукушонок в благополучном семействе. Думаю, он поделился с вами открытием. А вы… вы вдруг осознали, что в борьбе за наследство это поставит ваши позиции под удар. Варвара и Егор — родные дети, Татьяна опять же может доказать, что является дочерью и претендовать на свою долю. А вот вы… Даже если предположить, что первое завещание будет признано недействительным. Вы готовы были смириться со многим. С глупостью, как вам казалось, вашей сестры, закрутившей роман. С попытками брата обокрасть семейство. С незаконнорожденной родственницей, которая тоже желала урвать кусок. Но не с тем, что вы сами окажетесь вне круга претендентов… Одно дело делиться. И другое дело — смотреть, как твое наследство делят другие.

Евгения отвернулась.

— Что он потребовал?

— Чтобы я договорилась с ними. Откупные, никаких судов. Честная дележка.

— Но вы ему не поверили.

Молчание.

— Естественно. Стасу верить — себя не уважать… Он бы рано или поздно вас выдал. Тогда-то и пришла мысль избавиться от шантажиста. Он вам не был нужен. Скорее уж мешал, только привлекать внимание еще к одной смерти… Тогда вам в голову пришла удивительная идея. Проклятая картина. Конечно. Марину нашли рядом с ее портретом. Таинственная смерть — отравление красками… Она сама их съела, верно? Небольшая беседа по душам, капля отравы на холст, на старую-то дозу… И вот уже Марина сама осознает бессмысленность бытия. Осталось лишь подкинуть мысль о самоубийстве. А краски… Полагаю, вы их загодя принесли.

— Интересная фантазия.

— Действительно, — пробормотал Макс, — откуда. Но сама ситуация. Загадочная романтичная смерть… Так и тянет повторить историю. Стас был осторожен. В доме он не обедал и не завтракал. Не пил кофе, впрочем, как и чай. Вообще подумывал убраться и убрался бы, если бы не жадность. Не хотелось выпускать вас из виду. И с картиной расстаться не сумел. Забрал в мастерскую. А вам всего-то надо было, что смешать отраву с красками. Краски, высыхая, испаряются… Медленно, но вам того и надо было… Он любовался своим творением, не понимая, что картина его убивает.

— Как романтично. — Евгения скривилась. — И нелепо. Надеюсь, у вас есть доказательства?

— Есть. — Макс потер глаза. — Видите ли, Стас был сволочью. Повторюсь, конечно, но против фактов бесполезно спорить. Мастерскую он обустраивал под себя. И Марина предоставила ему полную свободу. А он… В наше время, Евгения, столько всякой удивительной техники. Стас ею и воспользовался. Несколько камер, скрытых, естественно. Нам пришлось попотеть, прежде чем мы их обнаружили. Запись весьма качественная… И ваш с ним разговор. И поздний визит… И то, как вы картину обрабатываете. И то, как беседуете душевно, успокаиваете… Потом отводите в комнату и помогаете на стул залезть. Вы не просто отравили. Вы его буквально за руку держали, пока он вешался. Не раскаиваетесь?

Евгения усмехнулась и поправила неровные пряди:

— А сами как думаете?

Алина вздохнула.

Думала она… Кому было интересно, что именно она думала?

Часть 3

ОБ ИСКУССТВЕ

Франсиско Гойя, прославленный живописец, был статен.

Худ.

И лицом обладал, пожалуй, красивым. В этом лице угадывались баскские черты, наследие отца, слегка смягченные испанской кровью благородной матери. И осознание, что сам Франсиско мог бы родиться идальго, но по некой высшей несправедливости был лишен титула, злило его. Заставляло поджимать узкие губы. Дергать шеей. Кривиться.

И на Альваро он глядел свысока, каждым жестом своим подчеркивая, что меж ним, Франсиско, и ранним гостем лежит пропасть.

— Времени у меня немного, — произнес он сквозь зубы. И за ус себя ущипнул. И сел так, чтобы Альваро видны стали и роскошный костюм, и украшения. — И я, признаться, не понимаю, что вам надо…

— Чтобы вы честно ответили на некоторые вопросы. — Альваро спал мало, а потому с трудом сдерживал зевок.

— Какие могут быть вопросы ко мне? — наигранное удивление.

И снова злость.

Даже не злость — досада, будто всплыл вдруг старый и давным-давно уже забытый долг.

— Дон Диего надеется…

— Конечно, конечно, — отмахнулся Франсиско, — милый мальчик… Я прекрасно помню его милым, хотя и несколько странноватым мальчиком. Значит, он полагает, что Каэтану убили… Чушь какая!

— Вы так думаете?

— Конечно! — Франсиско воскликнул это с немалым пылом. — Это в ее духе уйти из жизни так, чтобы и смерть ее стала загадкой. Она вечно играла, словно дурная актриса… Нет, не подумайте, что я осуждаю. Когда-то я был влюблен в нее… Да что я! Ваш хозяин в свое время не отступал от Каэтаны ни на шаг. Он был смешон. Защитник. Рыцарь. Ему едва-едва десять исполнилось, а он заявил мне, что если я обижу Каэтану, то поплачусь за это. Его бы выпороть за наглость, но нет, Диего был на особом положении в доме.

При этом Франсиско презрительно скривился, и красивое лицо его утратило всякую красоту. Напротив, сделалось оно вдруг похожим на крысиную морду.

— Женщины… Моя супруга только и делала, что рожала, а если раскрывала рот, то лишь затем, чтобы поговорить о детях, будто бы мне это интересно!

— Нет?

— Господи милостивый! Конечно, нет! Я мужчина, я не буду пускать пузыри умиления при виде наглого мальчишки…

А ведь он тоже недолюбливает Диего.

За что? За ту детскую ревность? Или за то, что рожден он в семье благородной, и из одной такой семьи попал в другую? За то, что стал наследником покойного Хосе? Фактически хозяином в доме, в котором сам Франсиско не сумел обрести реальной власти?

И почему Альваро лезут в голову такие вот мысли?

— Каэтана с ним носилась, наряжала, учила, тратила время… А он наглел день ото дня. Как-то за мною следить повадился. Решил, что я был ей не верен.

— А вы?..

Франсиско отвернулся. Он молчал и молчал, и это молчание было куда более выразительным, нежели все слова, вместе взятые.

— Я мужчина, — наконец произнес он сквозь зубы. — Я творец! Мне нужно вдохновение! А Каэтана, как и моя жена, требовала, чтобы я сидел при ее юбках! Это совершенно недопустимо!

Подмывало спросить, что же тогда допустимо для мужчины? Принимать милости женщины? Жить на ее деньги? Пользоваться ее связями? И в конце концов унизить?

— Значит, любовницы у вас случались?

Франсиско махнул рукой:

— Они ничего для меня не значили.

— А Каэтана?

— О… Каэтана. — Это имя он произнес с показною почтительностью. — Она всегда была особенной. И когда я увидел ее впервые, подумал, что такая женщина должна принадлежать мне, и только мне! Я намеревался добиться ее расположения во что бы то ни стало! И добился.

И гордился этим, как иные гордятся военной победой.

— Не скажу, что сие было так уж сложно. — Он крутанул ус. — Как все красивые женщины, Каэтана была достаточно самолюбива, а равнодушие супруга это самолюбие ранило… Вы ведь знаете о том, что он…

— Знаю, — перебил Альваро, не желая в очередной раз выслушивать сплетню.

— Это был скандал! — Франсиско зажмурился, явно с наслаждением вспоминая подробности. — Дорогой Хосе соблазнил ее чудесного мальчика. Мне тогда подумалось, что она сама донесет на супруга, но нет… Потом это театральное самоубийство, завещание, ее траур.

— Каэтана отправилась в Андалузию…

— О да, сказала, что ей невыносимо оставаться в Мадриде. — Франсиско вновь фыркнул. — Поползли слухи, что она причастна к смерти Хосе. Мало что не в глаза обвиняли… Ее это расстраивало несказанно.

— И вы ее утешали.

— А что еще мне оставалось делать? — Это было сказано с раздражением. — Не скажу, что с радостью вспоминаю о том времени. Постоянные слезы. А если не слезы, то упреки… Каэтана вдруг возомнила себя единственной в моей жизни. Даже требовала, чтобы я развелся с женой.

— Но вы отказались?

— Естественно! Что бы обо мне подумали? Да я бы клиентов всех растерял! И церковь не одобрила бы… К чему было все усложнять? Нет, я бы еще подумал, если бы Каэтана согласилась стать моей супругой, но мы оба прекрасно понимали, сколь невозможен этот брак.

Еще бы, герцогиня Альба и какой-то Гойя, отец которого был баском, а матушка — дочерью идальго, но обедневшего и безвестного.

— Но Каэтане втемяшилось в голову… Видите ли, она больше не выйдет замуж и до конца жизни будет хранить мне верность. И я должен поступить так же.

Судя по искреннему возмущению, Франсиско подобный поворот категорически не устраивал.

— Меня не спрашивали… Нет, она, как обычно, все решила за двоих. А стоило мне произнести хоть слово, и тотчас сыпались упреки. Я, конечно, терпел, как мог. Старался ее успокоить.

Альваро кивал.

Слушал.

Пытался понять, способен ли человек, сидящий напротив него, на убийство. На мелкую подлость, вроде романа с чужой женой, вполне способен. Он и подлостью-то сие не сочтет, так, приключением. На измену, на подкуп, на ложь, клевету, пожалуй, тоже. Но убийство… Убийство — дело иное. Оно требует определенной смелости, а ее во Франсиско не ощущалась.

— Но вы все же написали те… картины. Две картины, — уточнил на всякий случай Альваро, хотя уж Франсиско должен был бы понять и без уточнений.

— Вы знаете? Многие знают, но не признаются в этом знании.

Сейчас его просто-таки распирало от гордости.

— Вы видели ее?

— Нет, — вынужден был признать Альваро.

— Конечно, столь далеко доверие Диего не распространяется. Лицемер, помешанный на приличиях…

— Значит, вы написали Каэтану?

— Она думала, что я пишу ее. — Франсиско поправил кружевные манжеты. — Она, как и все знатные особы, была весьма и весьма самолюбива и мысли не допускала, что у меня могут появиться другие…

— Натурщицы?

— Вы о чем? — нервозно поинтересовался Франсиско.

— Лукреция рассказала мне о ваших… отношениях.

— Еще одна ревнивая глупышка. Господи, прости мне мои прегрешения. — Это было сказано без тени раскаяния. — Когда я был неизвестен, беден, то дамы, подобные Каэтане и ее племяннице, предпочитали не замечать личности столь ничтожной… Когда же мне случилось обрести славу… Слава манит их. Они, осознавая собственную незначительность, скоротечность бытия, спешат к тем, кому судьбою суждено остаться в веках.

Он говорил медленно и при том выпячивал грудь, отчего горделивая поза его обрела некоторую комичность.

— Каэтана понимала, что время безжалостно к хрупкой ее красоте. Но понимание это старательно гнала. Она решила, что я должен запечатлеть ее юной, но забыла, что юность ее давным-давно осталась позади. Лукреция же ревновала тетку. За ними забавно было наблюдать. А что до нашей связи… Я долго закрывал глаза на отчаянные попытки Лукреции привлечь мое внимание. Но когда речь зашла о картине… Изначально я собирался написать именно Каэтану, как ей того желалось. Где бы еще я нашел натурщицу столь страстную и, если можно выразиться, бесстрашную? Даже проститутки не готовы полностью обнажиться перед клиентом…

И это сравнение ничуть его не покоробило.

— Она же позировала с готовностью… Это был новый опыт для нас обоих. И признаюсь, удачный, так мне казалось, пока я не начал работать. Меня можно обмануть, но холст обладает удивительным свойством выставлять напоказ скрытые недостатки. И начав писать, я вынужден был остановиться. Каэтана, она была красивой женщиной, но именно женщиной. Зрелой, а мне нужна была яркая юность. И пришлось пригласить Лукрецию. Если вас волнует наша связь, то все происходило исключительно по ее желанию. Я же не устоял. Я лишь мужчина.

— Но Каэтане вы не говорили?

— К чему ранить ее самолюбие? Она пришла в восторг. Конечно, моя «Маха» получилась именно такой, какой Каэтана видела себя. Свободной. Юной. Прекрасной. Смешно…

— Что случилось потом?

— Потом? — Франсиско тронул кружевной воротник. — Каэтана не успокоилась. Нет, день ото дня она становилась все более ревнивой. Она не давала мне свободно дышать, требовала развода. Устраивала скандалы, следила за каждым моим шагом. А ее сестрица делала все, чтобы разлучить нас. Вечно нашептывала Каэтане, будто бы я неверен… И порой доводила ее до исступления. И я устал. Я любил Каэтану. Конечно, любил…

Он произнес это, убеждая сам себя.

— Но ни одно чувство не способно существовать в неволе. И настал день, когда я явственно осознал, что терпение мое иссякло. Кроме того, — Франсиско сказал, будто оправдываясь, — себя Каэтана ограничивать не пыталась. Ее вечно окружала толпа поклонников…

— Вы расстались?

— Я же говорю, она совершенно измотала меня, и я уехал. Не скажу, что решение это далось мне легко, мы были вместе долгие годы…

И все эти годы Каэтана содержала любовника. И наверное, ему нелегко было отказаться и от мастерской, и от денег герцогини Альбы, и от положения в ее свите.

— Значит, именно вы решили…

— Она меня прогнала! — с гневом воскликнул Франсиско и вскочил. Он сжал кулаки, а лицо его покраснело. — Вам ведь рассказали? Нет?! Удивительное дело! Донна Изабелла не упустила бы такого шанса… Старая ведьма! Это она все устроила! Да мы почти помирились, но… лето было таким жарким…

…Лето и вправду выдалось жарким. И жара изматывала. Пусть морской воздух и приносил некоторое облегчение, но Франсиско ощущал себя опустошенным.

Это место, люди, в нем обретавшие, Каэтана… Все тянуло силы, и в какой-то момент Франсиско осознал, что сил больше не осталось.

Вдохновения не осталось.

Нет, он работал, но работа не приносила прежнего удовольствия.

— Ты вновь печален, сердце мое. — Каэтана не отступала ни на шаг, и ее близость, близость женщины, которая некогда приводила его в восторг, раздражала. — В чем дело?

В ней.

В ее нарядах, излишне вычурных.

В запахе ее тела, смуглой кожи, которую Каэтана щедро натирала маслами. И ароматы их, мешаясь с потом, создавали крайне неприятную смесь. А она, не чуя этого, выливала на себя духи… И окруженная облаком запахов, прикипала к Франсиско.

В ее волосах, где проглядывала уже седина, пусть и горничным было велено выбирать эти, негодные белые волоски, но их оказывалось слишком много. В лице ее, на котором застыла гримаса презрительного снисхождения ко всем, кому судьба отказала в праве на титул…

— Я устал, — сказал Франсиско честно.

— Это от жары. — Каэтана обмахивалась веером, и каждое движение порождало новую волну запаха. Кисловатого, неприятного. Франсиско приходилось делать усилие над собою, чтобы не морщиться. — Скоро жара спадет, вот увидишь…

— Конечно.

— Иди отдохни. И мне пора…

Доктор жил при поместье, и являлся в покои Каэтаны с черным своим кофром, в котором находилось место и скарификатору, и медному тазу для крови, и успокоительным каплям, что погружали герцогиню в сон, ведь в ее возрасте здоровый сон был необходим для сохранения красоты.

И в эти часы никому, даже Франсиско, не дозволено было беспокоить Каэтану. Впрочем, сие обстоятельство лишь радовало его, поскольку ее покой даровал ему хоть какую-то свободу.

Он чувствовал, как выгорает изнутри…

И запершись в мастерской, выплескивая на бумагу свое раздражение, Франсиско рисовал. Каэтану рисовал, отдавая должное ее желаниям. И вовсе не такою, какой она желала себя видеть, а такой, какой она представала ныне в его глазах.

Полновата.

С чересчур длинным носом. И слишком уж расставленными глазами. В его набросках мелкие недостатки, примеченные прежде, разрастались, становились огромными, явными. И это доставляло Франсиско немалое удовольствие.

Именно тогда он ощущал себя почти свободным.

Кто знал, что в мастерскую, святую святых, которую Франсиско охранял не менее страстно, нежели Каэтана свой полуденный сон, заглянут? И не просто заглянут, слугам все же приходилось убираться в мастерской, но исключительно под надзором Франсиско, который не потерпел бы праздного любопытства. Нет, его наброски нашла донна Изабелла.

И естественно, не упустила удобного случая.

Об ее участии Франсиско узнал позже, а когда ему передали, что Каэтана прервала отдых и желает немедля увидеть его, он несколько забеспокоился. Все же герцогине чуждо было отступать от своих привычек. И уж тем более посылать за Франсиско не лакея, а свою сестру, которая — о диво дивное — выглядела несказанно довольною.

Каэтана ждала в гостиной.

Бледная.

И некрасивая. С прямыми волосами, которые не удосужилась убрать после сна. Горделивая. Холодная.

— Каэтана…

— Это твое? — Она протянула стопку листов. — Значит, ты любишь меня?

Он сразу узнал их, с первого взгляда. И вспомнив, как держалась донна Изабелла, понял, кого следует благодарить.

— Ты говорил, что любишь…

— Люблю, — почти не покривив душой, сказал Франсиско. Все же Каэтана была не худшею из женщин.

— И это твоя любовь? — Каэтана швырнула листы ему в лицо. — Ты говоришь, что я красива, а пишешь… Ты видишь меня такой?

Присев, Франсиско собирал листы.

— Старухой? Молодящейся старухой! Пучеглазой! Длинноносой! Уродливой! — Она все же сорвалась на крик, и донна Изабелла, присутствовавшая при сцене молчаливою свидетельницей, поспешила к сестрице. Обняла, заквохтала и поспешила сунуть под нос Каэтане флакон с солями.

— Прочь! — вымолвила Каэтана, когда к ней вернулась способность говорить. — Поди прочь! Уезжай! Не желаю больше тебя видеть…

— И вы уехали?

— Естественно. — Франсиско скривился. — Оставаться дальше было невозможно. Каэтана, конечно, порой проявляла неженскую разумность, но все же во многом была узколоба. Ей бесполезно было объяснять, что этих рисунков требовала моя душа…

— И она же потребовала отдать их для печати?

Не следовало заговаривать об этом, поскольку данный эпизод навряд ли имел отношение к делу, но Альваро не сдержался.

— Я и не отдавал… Рисунки остались в поместье, как и все мои работы. Они, по сути, не принадлежали мне, будучи сотворенными в мастерских герцогини. — Франсиско вскинулся и речь его была гневна. — Я бы в жизни не опустился до подобной низости! И будем откровенны. Мне сие было совершенно невыгодно. Одно дело — женщина обиженная, и совсем иное — оскорбленная. И если наброски всего-то обидели Каэтану, оставив нам шанс, пусть крохотный, но все же, на примирение, то, попав в печать, сии рисунки сделали примирение невозможным.

В этом имелась своя логика.

И значит, все было куда как интересней, нежели Альваро представлялось.

— Полагаете, это кто-то из домашних?

— Естественно. Возможно, Лукреция. Или Мануэль, или донна Изабелла, она самая мерзкая особа, которую мне только приходилось встречать. И от нее ждать можно было чего угодно… Не удивлюсь, если именно она убила Каэтану.

Слово было сказано.

И Альваро не торопил. Если уж Франсиско сам заговорил об убийстве, то неспроста.

— В тот вечер мы почти помирились… Она все же любила меня, а женская любовь — это сильнейший яд, отрава для сердца и души. Каэтана позвала меня, пытаясь показать, что счастлива. Но сама же не выдержала…

…Франсиско готовился к этому вечеру со всем старанием, здраво рассудив, что пригласили его неспроста. Он долго думал, стоит ли отправляться одному или же все же прихватить с собою девицу, которая ныне скрашивала его досуг. Марианна была мила, полна страсти, но умом не отличалась.

Зато отличалась вспыльчивостью.

И умением говорить вещи, о которых следовало бы промолчать.

Нет, Марианну показывать герцогине не следовало, но, пожалуй, Франсиско самому себе мог признать: его терзала ревность. И ярость. И обида. И многие иные эмоции, которые он щедро выплескивал на холсты.

До сего дня именно он уходил первым. Всегда.

И оставался равнодушен к слезам, мольбам и просьбам, полагая их пустыми, и вовсе никогда не задумывался о женщинах, с которыми его сводила судьба. Исключением разве что была супруга и то лишь в силу собственного характера и изрядной надоедливости.

Но речь не о ней.

О Каэтане.

Блистательной герцогине, вновь посетившей Мадрид. О дворе ее пышном, куда стремились многие. О красоте несравненной — ей вновь пели оды, восславляя что тело, что душу… О том, что именно он, Франсиско, в глазах публики выглядел неудачником, от которого отвернулась Каэтана… Нет, этого самолюбие Франсиско вынести было не способно.

И он решился.

Марианна новость приняла с раздражением.

— И с чего это я должна отправиться туда? — поинтересовалась она. — Мы можем провести время здесь… С удовольствием…

И шаль соскользнула с круглых плеч. Марианна отличалась тем диковатым бесстыдством, которое характерно было особам низкого происхождения.

— Я пойду.

Марианной он пресытился быстро, но искать новую любовницу было недосуг, да и сама Марианна, чувствуя неустойчивость своего положения, притихла.

— А ты — как желаешь.

— Ты любишь ее? — Она не накинула шаль, но подалась вперед, потянулась, провела ладонями по бокам. — Ты все еще любишь ее?

— Нет.

— Любишь, конечно… Вы так долго были вместе, и твое сердце, Франсиско… Оно ледяное, но и лед способен любить.

— Выбрось эту чушь из головы.

— Я не позволю тебе вернуться! — Марианна вскочила. Она воздела руки над головой, словно намереваясь обрушиться на Франсиско, но он давно уже привык к этим ее вспышкам ярости, к гневу, точнее театральной его ипостаси. — Я… я убью ее! Слышишь? Если ты вздумаешь бросить меня, я…

— Успокойся.

— Нет! — Она все же вцепилась в его рукав и рухнула на колени. — Не бросай меня! Ты же знаешь, что я тебя люблю… Всегда любила только тебя… Я прощала тебе всех тех девок, мимо которых ты не способен был пройти… Но не ее! Я убью!

— Кого ты убьешь?

— Ее… себя… тебя! Не знаю! Но господь видит, не позволю этой твари нас разлучить! Она старуха, Франсиско…

Марианна была молода.

И прекрасна.

Франсиско отцепил холодные пальцы, поморщился, подумав, что на полотне этакая поза выглядела бы излишне эмоциональной…

— Если хочешь пойти, будь готова…

— Убью! — выкрикнула Марианна в спину.

Эту угрозу он не услышал.

К указанному времени Марианна остыла, успокоилась, хотя все равно Франсиско не отпускала мысль, что он совершает ошибку. При всем своем очаровании — а Марианна в выбранном наряде была очаровательна — она не соответствовала обществу, в которое попала. Но не являться же одному, тем самым признавая победу Каэтаны, которая будет — тут Франсиско не сомневался — окружена толпой поклонников!

— Веди себя прилично, — сказал он любовнице, и та кивнула, но видимая эта покорность, прежде Марианне не свойственная, не обманула Франсиско. И он, стиснув руку в белой перчатке так, что Марианна зашипела не то от боли, не то от гнева, повторил: — Если и вправду любишь меня, как говоришь, то веди себя прилично…

Угрожать Марианне было бесполезно. Она, дитя улиц Мадрида, угроз не боялась, напротив, по странной прихоти судьбы спешила поступать наперекор что угрозам, что голосу рассудка.

— Послушай. — Франсиско заговорил мягко. — Каэтана — герцогиня Альба… Ее слово многое значит в Мадриде. И да, некогда мы были любовниками. Но сама понимаешь, что она ко мне не вернется… Кто я такой? Всего-навсего живописец, которых множество… Она же… Одним своим словом она способна сломать мою судьбу.

Марианна слушала.

Хмурилась.

Злилась. Кусала губы. И все же молчала.

— Мне повезло, что она решилась пойти на примирение. Мои дела идут вовсе не так хорошо, как мне того хотелось бы… Каэтана способна помочь.

— И что она попросит взамен? — Губа Марианны дернулась, а улыбка ее натужная больше походила на оскал.

— Ничего, полагаю. Ей нравится проявлять милосердие. Просто постарайся вести себя прилично. Подумай, если бы я хотел возобновить наши с ней отношения, разве стал бы звать тебя?

В особняк герцогини Марианна входила с гордо поднятою головой, будто бы являлась хозяйкою этого особняка. Она держалась так, что и мысли не возникало о неуместности ее присутствия. Что ж, порой она умела играть, казаться и милой, и очаровательной.

Кокетливой.

Задумчивой.

Прекрасно юной… Франсиско, знай он ее чуть хуже, влюбился бы.

— Твоя любовница великолепна. — Каэтана сама отыскала его. — У тебя всегда был отменный вкус.

— Ей далеко до тебя. — Франсиско поклонился, надеясь, что поклон этот выглядит в достаточной мере уважительным. — Ты ничуть не изменилась с последней нашей встречи. Все так же прекрасна.

Он почти не солгал.

Пожалуй, человек менее наблюдательный счел бы красоту Каэтаны естественною, и удивился бы магии, которая позволила этой женщине одолеть время. Но Франсиско явственно видел тонкий слой пудры, скрывавшей дряблость кожи.

И блеск глаз не мог быть естественного свойства.

Подчерненные ресницы.

Искусственный румянец… Видел помаду на губах и тщательно сокрытую седину в темной гриве волос…

— Ты лжец. — Она произнесла это с печалью и легкою улыбкой. — Но эта ложь мне льстит…

А потом был праздник.

И хмель.

Она никогда-то не умела пить, но ныне, будто забыв о том, поднимала бокал за бокалом. В честь племянницы, помолвка которой ныне состоялась, — только Лукреция вовсе не выглядела счастливой. В честь дорогой сестры, что была по обыкновению своему мрачна… В честь племянников… И Диего вновь возник за плечом тетушки скорбною тенью. Он пытался удержать ее, и Франсиско, чуя приближение грозы, от всего сердца надеялся, что Диего сумеет образумить герцогиню.

Не сумел.

Был танец-вызов, и Марианна, которая тоже захмелела, а может, потеряла голову от обилия поклонников, посмела этот вызов принять.

И более того — победила.

Тогда еще Франсиско подумалось, что хуже быть не может.

— Этого вам она не простит. — Донна Изабелла протянула бокал вина. — Все прощала, но это… Она вас уничтожит, иначе вот они уничтожат ее…

Она указала на гостей, что еще недавно наблюдали за танцем, и даже не танцем — дуэлью, в которой великолепная герцогиня была побеждена.

— А вы и рады?

Как ни печально, но Франсиско осознавал правоту этой некрасивой женщины.

— Вы это заслужили.

— Чем же?

— Вы слишком долго пользовались ею.

— Как и вы?

Донна Изабелла отступила и вскоре смешалась с толпой. Догонять ее Франсиско не стал. Он с трудом дождался окончания вечера, раздумывая, как надлежит поступить. Просить ли прощения? Просто уйти? Но Каэтана сама предложила остаться. И Франсиско согласился. Чего бы она ни желала, он готов на все, лишь бы уладить недоразумение. А вот Марианна была недовольна. И стоило им остаться наедине, как немедля накинулась на Франсиско с упреками.

— Ты ее любишь! — взвизгнула она, попытавшись вцепиться в лицо. — Ты говорил, что она старуха! А она…

Вместо ответа Франсиско отвесил ей пощечину. Нет, он не имел обыкновения бить женщин, искренне полагая сие низостью, однако Марианна заслужила.

— Что ты натворила? — сказал он, когда Марианна упала на постель. — Я умолял вести себя прилично…

— А что я натворила? — спросила она визгливо.

— Зачем ты пошла танцевать?

— Надо было отказаться?

— Надо было, — вздохнул Франсиско. К чему печалиться о том, чего он не в силах изменить?

— Она сама виновата! Я лишь показала, на что способна! — Марианна схватила Франсиско за руку. — Я люблю тебя… Я так тебя люблю! Я умру, если ты со мною расстанешься! Я убью себя… Убью ее! Думаешь, я не сумею?

— Прекрати, — освободиться у него получилось с трудом. — Ты пьяна. И безобразна.

Марианна разрыдалась, а Франсиско, не желая быть свидетелем слез, вышел из комнаты.

— И вы встретили Каэтану?

— Я пришел в мастерские. — Франсиско все же присел, успокоившись. — Признаюсь, что это были лучшие мастерские, какие только могли быть созданы… И я счастлив был творить в них. Там обреталось прошлое, а в прошлом я был счастлив.

Он печально улыбнулся:

— Мы зачастую понимаем, что есть счастье, лишь когда лишаемся его… Каэтана тоже пришла… Я не знаю, было ли сие голосом души, предопределением, или в своем доме она тоже страдала от одиночества, искала отдушины… Мы поговорили. Не скажу, что беседа была легкой, но она предложила вернуться. Признаюсь, это было несколько неожиданным.

— В мастерские? — уточнил Альваро.

— Для начала — да… Вернее, Каэтана полагала, что таким образом продемонстрирует всем свою надо мною власть, но… — Он дернул плечом.

Франсиско был слишком самоуверен, чтобы удовлетвориться местом придворного живописца.

— Я сказал, что мне нужно время на размышление, но я бы согласился. Каэтана умела ценить истинное искусство. А больше от нее мне ничего не требовалось. А наутро, когда нам сообщили, что Каэтана умерла… Я в это не мог поверить! — Он вытащил кружевной платок. — Но, быть может, в этом имелся высший смысл. Она ушла из жизни прекрасной. А это не каждому дано… Вот и все.

Что ж, визит нельзя было считать всецело бесполезным, но, оставались еще кое-какие вопросы.

— Ваша любовница… Марианна…

— Думаете, она отравила герцогиню? Глупости, — отмахнулся Франсиско. — Марианна может кричать что угодно, но на убийство она не способна.

— И все же, где я могу ее найти?

— В трактире «Веселая голубка». Если не ошибаюсь, она по сей день там выступает… И да, после того вечера мы расстались. И видите, я жив. И она себя не убила, несмотря на всю показную любовь… И более того, весьма скоро утешилась, завела себе нового любовника…

Франсиско щелкнул пальцами.

— Не знаю, имеет ли это хоть какое-то значение, но нашла она его именно в доме Каэтаны… Это Мануэль, племянник герцогини. Поэтому никакой любви у нее не было. Марианну, как и многих, интересует лишь золото…

— А разве у Мануэля оно есть?

Франсиско задумался и думал довольно долго. Пальцы его поглаживали то кружевные манжеты, то острую бороденку. Хватали за ус, покручивали…

— Знаете, я почему-то не задумывался о том, откуда у него золото… Мануэль прежде жил на деньги Каэтаны, но после ее смерти, я слышал, что Корона оспорила завещание, а брат его никогда не отличался излишней щедростью. Но золото у Мануэля имелось. Марианна, она желала показать мне, что вовсе не страдает от разлуки. Заявилась сюда, в экипаже, одетая роскошно, хотя и безвкусно… Желала заказать портрет. Мануэль готов был платить…

— Но вы отказались?

— Мои дела пусть и не так хороши, как некогда, но и не настолько плохи, чтобы браться за подобные заказы… Да, я отказал. Она желала не просто портрет, она желала, чтобы я написал новую «Маху», но уже с нею… А это совершенно невозможно!

«Веселую голубку» Альваро отыскал без особого труда. Почти приличное место. Здесь было относительно чисто, и помои прислуга выносила на задний двор, а не выплескивала из дверей, и пол мели, и столы терли, и кормили пристойно, но все ж носилось в воздухе нечто этакое, лихое, заставлявшее насторожиться.

По раннему времени в «Голубке» было пусто.

— Марианна? — Хмурый мужик, оттиравший стол, смерил Альваро мрачным взглядом. — А тебе на кой ляд? Не про твою душу.

— Мне она и даром не надобна. — Альваро кинул на стол монетку из полученных на расходы. — Хозяин желает подарок передать.

— Оставляй. Передадим.

— Лично. — К первой монетке добавилась вторая, которая, как и ее предшественница, исчезла в широкой ладони мужика. — И послание…

— Ну, коль подарок… — Монетку попробовали на зуб и сочли годною. — Как выйдешь, так и прямо шуруй, спросишь дом матушки Кавалли… У нее Марианна квартируется, если еще не погнали… Твой-то из приличных?

— Из приличных.

— Марианна — хорошая девка, только не везет ей что-то с кавалерами. — Золото, как Альваро успел заметить, обладало удивительным свойством располагать людей. И нынешний его собеседник не стал исключением. — Сначала одного нашла, живописца, мол, любовь у нее приключилась. А вышла с той любови с голым задом… Потом другого сыскала, мол, богатого. Если не любовь, то хотя б золотишко… Да только золотишко это… Едва саму не повязали…

И к мужику разом вернулась прежняя подозрительность.

— Или ты из этих? — Он выразительно положил руку на рукоять ножа, торчавшую из-за пояса.

— Нет. Не из этих…

Спрашивать о золоте Альваро не стал. В лучшем случае правды не скажут, а в худшем… Ни к чему ему проблемы с карабинерами, если все, что требуется, Марианна и так расскажет.

К счастью, она по-прежнему квартировалась у матушки Кавалли, женщины, обильной телом и вздорной норовом. Визгливым голосом своим она успела выговорить Альваро и за его неподобающий вид, и за внеурочный визит, и нажаловаться на постоялицу, которая, вот дрянь, изволит хамить почтеннейшей вдове. И если бы не нужда, сию вдову доведшая до ручки, неужто стала бы она сдавать комнаты особе столь низкого происхождения и отвратных манер…

Вышеупомянутая особа, выглянув на крик, разразилась бранью — и такой, что Альваро заслушался.

Почтенная вдова не осталась в стороне.

Марианна была хороша.

Все еще была хороша.

Она обладала той яркой красотой, которая в девочках пробуждается рано и горит ярко, но сгорает быстро. И оказавшись рядом с Марианной, Альваро отметил первые, едва заметные признаки увядания. Со сна лицо той было припухлым, слегка помятым. Всклоченные волосы делали Марианну похожей на ведьму, у губ залегли глубокие складки, глаза покраснели.

— Ко мне? — Марианна смерила Альваро неприязненным взглядом, под которым он остро ощутил собственную ничтожность. — Я занята…

— Настолько, чтобы не выслушать предложение моего хозяина?

Альваро протянул золотой.

Сей аргумент был понятен Марианне. Монету она взяла, прикусила, поднесла к левому глазу, к правому…

— Настоящий, — с усмешкой произнес Альваро.

— Возможно. — Марианна сунула монету в вырез, позволявший разглядеть пышную и еще не обвисшую грудь. — Но всегда лучше проверить, идем…

В ее комнатах царил ужасающий беспорядок, что, однако, Марианну нисколько не смущало. И скинув со стула ворох нижних юбок, она велела:

— Садись.

Сама же устроилась на разобранной постели, приняв позу картинную, которая должна была бы продемонстрировать прелести ее тела, однако Альваро видел лишь, что и постель, и тонкая рубашка, в которую была облачена Марианна, не отличались чистотой и свежестью.

— Так чего же твой хозяин желает? — томным голосом поинтересовалась она и пальчиком провела по длинной шее. — Я многое могу… За соответствующее вознаграждение.

Она была предельно откровенна.

— Мой хозяин хочет знать правду. — Альваро достал кошель. — Ты отравила Каэтану, герцогиню Альбу?

— Что? — От возмущения Марианна села. — Кто тебе такое сказал?!

— Твой бывший любовник…

— Франсиско? Мануэль? Скотина! Что один, что второй… Конечно, Франсиско, больше некому… Я ему отдала лучшие годы своей жизни! А он…

Марианна заломила руки.

— Назови свою цену. — Альваро подбросил кошель на ладони. — И говори правду. И нет, Франсиско не утверждает, что ты отравила Каэтану. Лишь угрожала…

— Я играла, — отмахнулась Марианна, не спуская с кошеля жадного взгляда. — Мы оба понимали, что я не стала бы делать ничего такого, тем более…

Она запнулась.

— Что?

— Она проиграла не потому, что плохо танцевала, она танцевала до отвращения хорошо, но… Ей вдруг стало дурно. И двигалась она иначе… Поначалу правильно, а потом, так бывает, когда, скажем, голова закружится или… Она была немолода, но я не слышала, чтобы возраст мешал ей… И потом, она почти ничего не пила, а выглядела пьяной…

— Ты за ней следила?

— Наблюдала. — Марианна повела белым плечиком. — Мне было интересно, что же все в ней находят… И да, я не собиралась выигрывать, я ведь не дура, что бы там ни утверждал Франсиско. Но когда я заметила, что с нею неладно, было слишком поздно притворяться…

— И вы никому ничего…

— Никому и ничего. — Марианна вытянула ножку, позволяя полюбоваться тонкой щиколоткой и аккуратною стопой. — А кому я должна была что-то говорить? Или уж, простите, предупреждать? Это вообще не мое дело!

Альваро не стал спорить. Услышанное многое меняло.

— Я на все вопросы ответила? — поинтересовалась Марианна и ручку протянула.

— Нет. Когда ты сошлась с Мануэлем?

Она скривилась, будто само упоминание этого имени было ей крайне неприятно.

— Скотина лживая… Обещал золотые горы…

— Но золото оказалось фальшивым?

— Он частенько заглядывал в «Веселую голубку». Играл, но все больше проигрывал… Порой до того, что ему в долг выпивку отпускали. Ко мне подходил, но… На кой ляд мне кавалер, который не способен женщину содержать? А потом как-то вдруг заявился и золото метать начал налево и направо… Новехонькие монетки… Красивые…

— И ты передумала?

— С Франсиско мы разошлись. Я была женщиной свободной. Он мне квартирку оплатил, платьев купил… Потом начал говорить, что неплохо бы встретиться с Франсиско, заказать мой портрет, мне было лестно. Да, пожалуй, весьма лестно… Пока я не узнала, что позировать надо голой. Не подумай, я не скромница, хотя могу сыграть, если нужда будет. Но одно дело раздеваться перед мужиком, и совсем другое, когда тебя голой намалюют… Мануэль долго меня уламывал. Мол, он заплатит Франсиско, и мне заплатит… А потом уже я поняла, что на эту картинку у него имеется покупатель. Не знаю, кто, но… — Марианна замялась. — Этот человек желал получить одну картину, и Мануэль обещал ее…

— И не смог исполнить обещание?

— Похоже на то… Я предлагала нанять кого попроще. Франсиско задарма работать не станет, а в Мадриде полно малевальщиков. И девку какую с улицы… И все было бы чудесно. Но нет, Мануэль уперся, мол, заказчик хорошо знает манеру Франсиско, дескать, рука у него особая… И о картине он слышал, и обмануть не выйдет. А ту достать непросто… Ну я Франсиско уговаривала, только без толку, а там уже и выяснили, что золотишко, которым Мануэль швыряется, фальшивое…

В доме герцогини Альбы царил траур.

Слуги скользили мрачными тенями. И донна Изабелла, заняв место за обеденным столом, — она нисколько не смутилась, усевшись именно там, где некогда сидела сама герцогиня, — то и дело вздыхала, прикладывая к сухим глазам платок.

Мрачна была Лукреция, которой — Альваро знал — поутру доставили конверт с долгожданным ответом от жениха. И лишь Мануэль был весел и в меру пьян. Впрочем, мера эта ему самому казалась неполной, и потому он то и дело доливал в бокал красного вина.

— И все-таки я не понимаю, — тоненьким голосочком произнесла донна Изабелла. — Неужели все и вправду так… плохо?

— К сожалению. — Альваро отвесил даме глубокий поклон. — Доктор считает, что дону Диего необходима смена климата. И рекомендует покинуть Испанию.

— Чушь какая. — Мануэль поднял бокал. — За здоровье! Всегда был хилым.

— Заткнись, — прошипела Лукреция, сминая платок.

— И… когда же он собирается?..

— Завтра утром.

— Вы полагаете, что это… поможет? — Донна Изабелла всхлипнула и вновь прижала платочек к глазу.

— Доктор полагает, что смена климата поспособствует полному выздоровлению…

— Чудесно, — не слишком искренне произнесла донна Изабелла, вытирая сухие глаза. — Разве не великолепная новость!

— А мы? — жалобно поинтересовалась Лукреция. — Мы тоже уезжаем?

— Дон Диего не видит в том необходимости, — любезно ответил Альваро…

…Дом рано засыпал.

Первой поднялась в свои покои донна Изабелла, сославшись на душевные волнения и разыгравшуюся мигрень. Мануэль, вызвавшийся проводить матушку, так и не вернулся в гостиную, и Альваро остался наедине с Лукрецией.

— Кто из них? — поинтересовалась она, откладывая вышивку, над которой просидела последние часа два.

— Вы о чем?

— Бросьте. Я хотя и женщиной рождена, но вовсе не так глупа… Во всяком случае, в последнее время изрядно поумнела… Эта внезапная болезнь. Диего никогда не жаловался на здоровье. И главное, так своевременно, матушкина о нем забота… И вдруг отъезд. Думаете, они решатся?

— Простите. — Альваро поклонился. — Я не понимаю, о чем вы говорите…

— Мануэль встречался с Годоем… Еще один Мануэль.

— Вы говорите…

— О премьер-министре. Да, я тоже удивилась. Знакомство не самое типичное для брата, и тем любопытнее. Именно Годой заплатил Мануэлю… За что? Этого я не знаю.

— Спасибо. — Альваро поблагодарил вполне искренне. — Это многое проясняет.

— Надеюсь. — Лукреция вернулась к вышивке. — Но вам, кажется, пора… Мои родственники никогда не отличались избытком терпения.

И это был мудрый совет.

В спальне Диего воздух был тяжелым, пронизанным запахами трав и застоявшейся крови. Сквозь плотно задернутые шторы не проникало и толики лунного света. Единственная свеча в шандале кое-как разгоняла сумрак, и желтое пятно света отражалось в медном тазу, который не то бросили, не то забыли на столике.

Скрипнула, приоткрывшись, дверь.

И тень, застывшая было на пороге, скользнула в комнату. Тень эта двигалась легко, будто и вправду была бесплотна. Она и запаха-то не имела… Остановившись ненадолго у столика, тень коснулась свечи и пламя той вытянулось, позволяя разглядеть не только таз.

Столик.

Инструмент лекарский на этом столике разложенный. Пузырьки и флаконы, которые тень перебирала осторожно, точно надеясь отыскать нужный. Вздохнув, она взяла шандал со свечой и подошла к темной громадине постели. У нее тень перекрестилась, и крест этот, сотворенный левою рукой, гляделся едва ли не издевкой.

— Господи, помилуй…

Тень поставила шандал на пол и с пола же подняла одну из многочисленных подушечек, разбросанных в беспорядке. Отодвинула полог, вздохнула…

Человек спал.

Он тоже был тенью, пусть и облаченной в белые одежды. Спал он на боку, неудобно, и тень нахмурилась, примерилась…

Человек во сне пошевелил рукой, застонал, будто бы от боли, перевернулся на спину. Ночная рубашка его задралась, обнажив некрасивые ноги, а колпак съехал, накрыв лицо. И тень качнулась, опуская подушку поверх колпака. Она навалилась всем телом, и человек проснулся, завозился, попытался вырваться, но тень не собиралась позволить ему уйти.

Человек хрипел.

Ерзал…

— Довольно, — раздался жесткий голос. — Матушка, будьте столь любезны, отпустите Альваро… Вы же не хотите попасть на виселицу за убийство?

И тень, ойкнув, отпрыгнула, выронив подушку.

— А вам, капитан, будет впредь наука. Не стоит недооценивать женщин… — Голос доносился из темного угла комнаты.

— С-спасибо. — Альваро не без труда сел в постели, мысленно кляня себя за глупость.

Это ж надо было! Еще немного — и его действительно придушили бы.

Подушкой.

Донна преклонных лет. Кому сказать — засмеют! Нет, конечно, весу в донне, что в приличном хряке, и в какой-то момент Альваро даже решил, что его погребло не под грудой плоти, но под каменным обвалом. И все же…

— Диего! Ты… ты…

— Я здесь, матушка. — Мелькнула рыжая искра, и пропитанный маслом фитиль вспыхнул. А от него занялась и вторая свеча, и третья…

В комнате становилось светло, и тень поспешно заслонилась от этого света рукой.

— Что здесь происходит?! — взвизгнула она. — Диего, ты!..

— Я, матушка. — Диего не шевельнулся. Сидящий в кресле, закутанный в темный халат, он выглядел больным и усталым. — Скажите, неужели вы настолько не любите меня, что и вправду убили бы? Хотя о чем это я? Вы ведь меня и убивали! Не понимаю за что?

— Диего, ты все неверно понял! Этот человек. — Тонкий пальчик донны Изабеллы ткнул в Альваро. — Он затуманил твой разум!

— Хватит, матушка! Я устал от вашей лжи… Я сейчас могу кликнуть стражу, и вас будут судить.

— Ты не посмеешь! — Донна Изабелла вскинулась.

— Посмею. Если думаете, что меня волнует такая мелочь, как доброе имя семьи, то бросьте! Эта семья не заслуживает доброго имени. Но я готов дать вам шанс… Расскажите, зачем вы все это делали? Я могу понять, почему вы убили Каэтану… из зависти. Или из жадности… Надеялись, что ее состояние достанется вам?

Донна Изабелла молчала.

— Но Корона изволила опротестовать завещание, и вы понимаете, что суд, который лишь формальность, Корону поддержит. Это заставило потихоньку распродавать имущество, о котором Корона не имела представления.

— Ты не имеешь права меня обвинять! Я заботилась о семье.

— Неужели? — буркнул Альваро, подняв подушку. — Странная у вас забота…

Донна Изабелла смерила его презрительным взглядом, но ответа не удостоила.

— Мануэль нашел покупателя… Вот только вы не предполагали, что человек, занимающий столь высокое положение, обманет вас. Он готов был заплатить невиданную цену за картины Франсиско, за одну-единственную картину, и вы забыли обо всем, кроме этих денег.

Диего покачал головой:

— Скажи, мама, неужели тебе в голову не пришло, что вся эта затея попросту опасна?

— Ты… ты не понимаешь!

— Так объясни! — Он выкрикнул это и, вскочив, вновь рухнул в кресло. Сдавил голову руками. — Я до последнего надеялся… Но нет! Ты убила Каэтану, а потом, скажи, ты хоть немного колебалась, когда шла сюда?

— Я… я думала…

— Ты думала, что я завтра уеду, а значит, поправлюсь, женюсь, не приведи господь. Детей заведу. И тогда вы точно не сможете тратить мои деньги.

— Мануэль…

— Мама, присядь. — Теперь голос Диего звучал глухо. — Я хочу знать все. С самого начала. И пожалуйста, не вздумай лгать. Я знаю многое… О порошке… Кто тебе его дал? Вряд ли доктор, хотя ты смешала свой порошок с желудочным, от него полученным. Тогда, после моей скоропостижной кончины, ты могла бы обвинить его в убийстве… И сам он побоялся бы обвинений, помог бы представить мою смерть естественной, как сделал это для Каэтаны… Где ты взяла «итальянский корень»?

Донна Изабелла молчала.

— А если бы вдруг кто-то догадался, то всегда можно было бы обвинить Альваро… Правда, его оставлять в живых тоже было бы опасно. Но убивать тебе не впервой. А та девушка? Ее вина была в том, что она принесла Каэтане отравленное молоко? Или же в том, что посмела просить денег за услугу? Мы поначалу решили, что у нее имелся любовник, который ее содержал, но ошиблись. Все было наоборот. Она содержала его, а молодые любовники нынче дороги… Она стала требовать денег?

— Мерзавка ничего не боялась!

— Конечно, ей было что рассказать… Милой тихой девушке, которую Каэтана не замечала, никто не замечал. Итак, матушка. — Диего сцепил руки на груди. — У вас имеется выбор. Или же вы рассказываете мне все, как оно есть, а после отправляетесь в обитель… Или же я и вправду завтра уезжаю. А вы, дорогая матушка, вместе с братом моим и сестрицей возвращаетесь в старый дом дожидаться вердикта королевского суда. Думаю, новые обстоятельства, которые я изложу, весьма ускорят разбирательство. И да, я не сумею доказать, что Каэтану убили именно вы. Но доказательств не потребуется. Хватит слухов. Перед вами закроются все двери. Мануэль… Думаю, у него изрядно проблем, чтобы не задумываться о дальнейшей его судьбе.

Альваро мысленно согласился с хозяином: Мануэлю осталось недолго. Оплачивать долги фальшивым золотом — плохая идея, особенно если должен людям серьезным, каковых не остановят ни громкий титул, ни имя.

— Лукреция… Что ж, ее ждет участь старой девы, но это тебя утешит. Будет кому присмотреть за тобою на старости лет, матушка…

— Неблагодарный!

— А за что мне тебя благодарить? За то, что по счастливой случайности жив остался? К слову, происшествие с конем — это по твоей подсказке? Нет? Ну да, слишком грубо, очевидно, Мануэль, он никогда не отличался терпением.

— Это она виновата…

— Кто?

— Каэтана. — Это имя донна Изабелла выплюнула. — У нее всегда было все! Все, чего только пожелает! А я… Если бы ты знал, как это унизительно, быть чьей-то бедной родственницей!.. Позаботься о Мануэле!

— Ты думаешь лишь о нем.

— Он милый мальчик, он ошибается… Все ошибаются, Диего… Пообещай, что позаботишься о нем! Он ведь твой брат!

Теперь голос донны Изабеллы был привычно плаксив. И Диего поморщился, велев:

— Рассказывай…

— Я всегда знала, что достойна большего!

…И уверенность эта жила в Изабелле, крепла день ото дня, пусть бы и не было ни одной причины, которая поддерживала бы ее. Матушка Изабеллы, происходившая из семейства знатного, знатностью своей гордилась, меж тем забывая, что ветвь этого семейства давным-давно обеднела. И даже приданое матушке ссудили дальние родственники.

Батюшка, взявши в супруги даму знатную, нуждался не столько в имени, сколько в деньгах, кои спустил быстро.

Нет, супругу он любил.

И дочь. И порой, когда везло ему в кости, пребывая в настроении превосходном, повторял:

— Вы мои принцессы! Вот Белла вырастет и выйдет замуж за богатея, будет жить во дворце, командовать слугами.

Он охотно строил воздушные замки, наполняя их золотом и мрамором, лакеями и горничными, гостями и поклонниками, повторяя притом:

— Если бы у нас были деньги, как у родственников твоей матушки…

И Изабелла ощущала острое чувство несправедливости. Первая встреча с Каэтаной лишь укрепила Изабеллу в мысли о том, что мир устроен крайне несправедливо. Мало того что Каэтана жила в огромном доме, так и оказалась много красивей сестры. Ее волосы были будто бы черней, а кожа — белей. Ее огромные глаза взирали на Изабеллу со смесью насмешки и снисходительности, будто сама эта девочка знала, что от рождения поставлена над другими. Слуги обращались к ней с величайшим почтением. Ладно, если бы слуги, но отец Изабеллы кланялся этой девчонке, а матушка краснела и лепетала какие-то глупости, разом растеряв всю свою гордость. И это было Изабелле непонятно.

Она сама держалась с новою родственницей холодно, всем видом своим показывая, что не имеет ни малейшего желания заводить с нею дружбу. За что и получила выговор от матушки.

— Белла. — Отец, вместо того чтобы заступиться, усадил Изабеллу на колени и заговорил тихим печальным голосом: — Ты уже взрослая. И пора подумать о твоем замужестве… Однако наши дела обстоят не столь хорошо, чтобы мы могли положить тебе приданое.

Изабелла нахмурилась.

Ей было тринадцать, и мысли о замужестве, конечно, посещали Изабеллу. Да и как иначе? Однако она была уверена, что собственных немалых достоинств будет довольно, чтобы составить хорошую партию.

— Ты просил у нее денег?

— Мы, дорогая, — сдержанно сказал отец. — Мы просили денег для тебя, имеется один интересный вариант… Этот человек достойный, пусть и несколько тебя старше…

Достойному человеку было пятьдесят шесть. И он, заявившись в отцовский дом, долго раскланивался, притом не спуская с Изабеллы внимательного взгляда. Она же, стоя перед будущим мужем, думала о том, что скорее уж умрет, чем выйдет замуж за этого…

Как можно?

Он плешив. И кажется, болен, если постоянно покашливает. Он громко сморкается и громко разговаривает. Громко смеется над несмешными своими шутками. И срыгивает за обедом, вытирая рот манжетами.

— Он состоятелен, дорогая, — возразила матушка. — У него есть красивый дом. И он не будет жалеть на молодую жену денег. Подумай, разве ты не хотела бы красиво жить?

Изабелла не нашлась с ответом. Да, конечно, ей хотелось и нарядов, и драгоценностей, и балов, присутствия на которых она была лишена, но… не такой же ценою!

— Нет! — сказала Изабелла, и еще подумала, что если бы судьба была к ней хоть сколько бы справедлива, то привела бы к отцовскому порогу мужа красивого. И состоятельного… Небось Каэтане не сватают уродливых стариков.

— Дорогая, ты привыкнешь. — Матушка не намерена была отступать от своих планов. И батюшка при всей его любви к Изабелле не желал слушать возражений. У батюшки были долги. И оплатить он их намеревался из денег, которые герцогиня Альба пожаловала на приданое…

Это было обидно.

И тогда Изабелла совершила глупость. Ах, если бы нашелся рядом хоть кто-то, способный удержать, образумить! Хоть бы силой, но остановить! Но увы, матушка была занята приготовлениями к свадьбе, а батюшка, получив небольшое состояние, спешил потратить его в салонах.

Изабелла сбежала.

С будущим супругом она познакомилась благодаря батюшке, который, уверившись, что в самом скором времени все проблемы его разрешатся, открыл дом гостям. И средь них нашелся тот единственный, готовый совершить подвиг ради прекрасных глаз Изабеллы. Она не задумывалась над тем, что избранник ее страдает тем же недугом, что и отец. Да и вовсе не заботило ее ни его состояние, которое отсутствовало, ни имя, ни то, как станут они жить дальше. Все мысли Изабеллы занимала лишь неотвратимо близящаяся свадьба. И жених, повадившийся навещать нареченную…

Побег удался.

И подкупленный священник обвенчал молодую пару. Однако в первую же ночь Изабелла испытала огромное разочарование. Вместо того чтобы улечься на брачное ложе с молодою женой, как сие Изабелла ожидала, ее муж ушел, забрав с собой серебряные ложечки, а вернулся лишь под утро, будучи крепко пьян. Стоило Изабелле открыть рот, чтобы упрекнуть его в неподобающем поведении, как вместо искреннего раскаяния и мольбы о прощении она получила пощечину.

— Заткнись, дура, — сказал любящий супруг перед тем, как повалить ее на то самое ложе. Дальше было больно, обидно и вовсе не так, как сие описывалось в возвышенных стихах.

Удовлетворив низменную свою страсть, супруг повалился на бок и захрапел. А Изабелла осознала, что совершила огромнейшую ошибку.

Возвращение в отчий дом было печальным.

Матушка слегла с мигренью, отец разразился бранью. Супруг также был недоволен. Ему, ослепленному той легкостью, с которой отец Изабеллы тратил деньги, казалось, что у семейства их много. И ныне, осознав, сколь безнадежно ошибался, он чувствовал себя обманутым.

А злость вымещал на Изабелле.

Чуть позже она узнала, что и Каэтана вышла замуж и не за кого-нибудь… Изабеллу с супругом даже пригласили на свадьбу, и она, глядя на супруга сестры, чувствовала, как крепнет в ней ненависть к Каэтане.

Хосе был нестар.

Хорош собой. Сдержан. Любезен со всеми.

Богат.

Блистателен и родовит.

В нем было все, чего не доставало собственному мужу Изабеллы. А он, в свою очередь, громогласно восхищался Каэтаной, и в том виделось предательство.

Все последующие годы слились в одну сплошную серость.

Родители ушли друг за другом, будто после смерти спеша исполнить супружескую клятву, которой при жизни не особо были верны. И в опустевшем доме Изабелла все явственней осознавала свое одиночество. А еще, что отныне вся оставшаяся жизнь ее пройдет именно здесь, под сенью былой славы.

Она родила сына, но материнство не сделало ее счастливей. И лишь осознание, что Каэтана так и не удосужилась подарить супругу наследника, согревало душу, позволяя хоть в чем-то ощутить свое превосходство.

Потом случился скоротечный роман с приятелем мужа. Любовник дарил цветы и читал стихи, рассыпался в комплиментах… И наверное, она даже полюбила его, потому что отчаянно нуждалась в любви.

Их связь длилась около полугода.

Когда же Изабелла осознала, что беременна, и осчастливила избранника этим известием, он скомканно пообещал, что всенепременно уладит проблему… И исчез. Новая беременность вызвала недовольство супруга, впрочем, он ни на секунду не усомнился, что является отцом Мануэля, ибо был слишком самолюбив, чтобы допустить саму мысль об измене.

Но после рождения младенца ему пришла в голову удивительная мысль позвать в крестные Каэтану, герцогиню Альбу.

— Ты же понимаешь, дорогая, что нам нужны деньги! — Уговаривая Беллу отправиться в гости к сестрице, супруг сделался ласков и нежен. — Наш дом заложен… Не может же она допустить, чтобы ее родственница оказалась на улице, чтобы ее крестник оказался на улице… Она будет щедра к ребенку…

Но Каэтана отказалась от предложенной чести. И вместо того чтобы покровительствовать Мануэлю — а Изабелла призналась себе, что ко второму сыну она вовсе не столь равнодушна, как к Диего, — оставила при себе старшего.

И хорошо — супруг был доволен и тем, что, как ему казалось, он угодил могущественной герцогине, отдав собственного сына, и тем, что Каэтана снизошла до нужд его, выписав чек на внушительную сумму.

Изабелле еще подумалось, что при грамотном подходе к деньгам, их хватило бы не на один год спокойного существования, но разве ж супруг способен ограничить себя? Нет, по блеску в его глазах Изабелла осознавала, что весьма скоро и эти деньги исчезнут без следа…

Но что она могла сделать?

Терпеть.

И писать любезные письма сыну, умоляя о заступничестве перед сестрицею. Писать и ей, якобы осведомляясь о ребенке, о том, как разрывает разлука материнское сердце… И это было ложью.

Не разрывала.

Диего был слишком чужим в отличие от Мануэля, который с первых дней очаровал сердце Изабеллы. В нем, очаровательном и голубоглазом, она нашла отдушину для утомленной своей души. Рождение дочери ничего не изменило. Лишь глянув на малышку, Изабелла поморщилась: девочка показалась ей до отвращения похожей на Каэтану…

Очередная перемена случилась, когда в дом вернулся повзрослевший Диего. Он был мрачен и зол, и на все вопросы — а вопросов ему задавали множество, стремясь узнать, сколь долго продлится опала, — отвечал сквозь зубы.

Диего смотрел на родственников свысока и держался так, будто бы попал не в родной дом, но в место низкое, недостойное его особы.

А потом, однажды утром, прибыл нарочный от герцогини с сообщением о смерти Хосе. И известие это, как и слух, что состояние свое герцог оставил Диего, изменило планы Изабеллы. О нет, она многие годы вынашивала план, но сомневалась, боялась, а тут вдруг…

Во всем, безусловно, был виноват ее неудачник супруг, и только он. Что мешало ему промолчать? Сдержаться? Но нет, воодушевленный услышанным, он пришел в невероятное возбуждение.

— Мы немедля отправимся туда… Заберем Диего! Он мой сын! Наследник!

— Вспомнил, — пробормотала Изабелла.

— Что ты сказала? — Муж нахмурился, но не ударил. В последнее время он вовсе редко замечал жену, что не могло ее не радовать. — Глупая женщина! Они заморочили мальчику голову… Ничего, я выбью из него эту дурь! Он еще станет настоящим мужчиной.

— Ты не о сыне заботишься. О его деньгах.

— О моих деньгах! — Он выпятил грудь. — Диего слишком мал, чтобы распорядиться состоянием, и я, будучи его опекуном…

Тогда-то Изабелла осознала, что сколь бы велико ни было оставленное Диего наследство, надолго его не хватит. Супруг Изабеллы, еще не получив денег, уже наделал новых долгов…

Этого нельзя было допустить.

Как ни странно, она больше не испытывала страха. Толика порошка, доставшегося от кормилицы, единственной женщины в окружении Изабеллы, которая ей всегда сочувствовала, в вино. Бокал мужу, который нисколько не удивился подобной любезности, и долгий сон, прерванный стенаниями старого слуги. Все случилось, как и было обещано… Супруг скончался, и все сочли эту смерть естественной.

— Дальше вы, матушка. — Диего, слушавший молча, прервал рассказ, — написали вашей сестре очередное слезливое послание, умоляя ее позаботиться о нищей вдове и ее детях. И Каэтана, чувствуя себя виноватой за то, что случилось со мной, не отказала вам в просьбе. Взяла в дом, не зная, что тем самым приближает свою смерть. Не понимаю… Чем больше она делала для вас, тем сильней вы ее ненавидели. Почему?!

Альваро мог бы ответить на этот вопрос.

Люди охотней прощают зло, нежели совершенное для них же добро.

— У нее было все, чего я лишилась. Состояние. Имя, красота, даже любовь. Этот ее Франсиско…

Изабелла и не предполагала, сколь удушающей может быть зависть.

И сколь мучительно это, жить день за днем рядом с той, которая во всем превосходит Изабеллу. Это было больно.

Смотреть на нее, счастливую.

Успешную.

И прятаться в черноте вдовьих нарядов, хотя сама Изабелла была немногим старше сестры, но никто не видел в ней женщины. И в тот единственный раз, когда она, движимая ревностью и желанием отнять у Каэтаны хоть малую толику ее успеха, явилась в мастерские Франсиско — а он не пропускал ни одной особы слабого полу, не брезгуя и служанками, — ее высмеяли.

— Извините, донна. — Франсиско окинул Изабеллу взглядом, в котором ей виделась издевка. — Мне, безусловно, льстит ваше внимание, но я слишком люблю вашу сестру, чтобы изменять ей.

Лжец.

Он изменял постоянно.

И девок водил к себе, нисколько не стесняясь того. А от Изабеллы отвернулся. Ко всему напоследок не удержался, чтобы уколоть.

— Вам, донна, уже о душе пора бы думать…

Пожалуй, именно тогда Белла решила разрушить эти позорящие герцогиню отношения. В конце концов, разве Каэтана не достойна большего, чем лживый и самовлюбленный тип, столь откровенно обманывающий ее доверие?

Нет, все получилось не сразу.

Изабелла следила.

Наблюдала.

Подмечала.

И мимо взгляда ее не прошел роман с Лукрецией, бедной дурочкой, решившей, что ей удастся затмить Каэтану… Изабелла, пожалуй, могла бы удержать дочь от опрометчивого поступка, но не стала. В ее сердце не было любви к Лукреции, а вот дознайся Каэтана о романе…

Но та предпочла остаться слепой.

И все же капля камень точит, а слухи, которые Изабелла с готовностью собирала, дабы донести до ушей ненаглядной сестрицы, подточили ее доверие к Франсиско.

И те картинки, которые Изабелле удалось найти, послужили лучшим тому подтверждением. Терпение Каэтаны лопнуло. О, с каким удовольствием Изабелла утешала дорогую сестру! Как старалась быть рядом, поддерживать…

— И в конце концов убили, — прервал речь Изабеллы Диего. — Зачем?

— Мануэль задолжал крупную сумму, — холодно произнесла донна Изабелла. — Он проиграл. И те люди грозили убить его. Я умоляла Каэтану заступиться. Что для нее какие-то двадцать тысяч? Да она на наряды тратила в разы больше, не говоря уже о драгоценностях… Эти балы, приемы… Эти ее мальчики, которых она покупала дюжинами. Искусство!

Донна Изабелла фыркнула:

— Видела я то искусство! Бесстыдство сплошное! Ее душа, верно, горит в аду…

— А вашей душе, матушка, дорога, стало быть, в рай? — поинтересовался Диего. — Значит, тетушка отказалась в очередной раз давать денег, и вы решили взять их сами?

— У меня не было выхода! — взвизгнула Изабелла. — Мануэль… Он хороший мальчик, он не хотел доставлять нам хлопот, но так уж вышло.

— Так вышло, что он никогда не думал ни о ком, кроме собственной персоны. В вас пошел, мама.

— Диего! Как ты можешь так говорить!

По полному лицу Изабеллы поползли слезы.

— Мануэля могли убить! На него напали, избили сильно, он едва не умер! И ему поставили срок…

— И вы решились?

— Она вновь его позвала! Она собралась его вернуть! Своего любовника. Проглотила унижение. Забыла обо всех оскорблениях, которые он учинил… А моего бедного мальчика попросту вышвырнула из дому! — Слезы исчезли, и это лицо, разгневанной женщины, верящей, что лишь она поступает верно, было, пожалуй, истинным. — Что мне оставалось делать? Ты ведь тоже отказал брату! Ты делал все, чего она хотела, и никогда не думал о своей семье!

— Может, потому, что Каэтана стала моей семьей. А вы… Вы лишь использовали меня, матушка. Как и Мануэль. И Лукреция… Но на нее я не сержусь, кажется, она поумнела. Итак, вы решили избавиться от Каэтаны и… что сделали? Вы знали ее повадки. Перед сном она выпивала стакан свежего молока. Вы встретили ту девицу и попросили ее отнести молоко? Или наоборот, сказали, что сами отнесете его дорогой сестрице? Этакая любезность прежде была вам не свойственна.

Донна Изабелла молчала, поджав губы.

— В молоко вы добавили щепотку порошка. Малость, он хорош тем, что смерть наступает не сразу… Несколько часов, а то и дней, если человек, которого угостили отравою, здоров. И потому, откройся правда о смерти, никто не сумел бы обвинить вас, матушка. У герцогини Альбы довольно врагов…

…Изабелла не ощущала угрызений совести, подавая дорогой сестрице отравленное молоко. Напротив, она с наслаждением наблюдала, как Каэтана это молоко пьет. Сама же расчесывала густые волосы герцогини Альбы, говоря о каких-то пустяках…

И то, что жить Каэтане осталось недолго, примиряло Изабеллу и с пышностью этих волос, и с гладкостью кожи. В этот момент она почти любила сестру.

— Если ты пришла опять просить за Мануэля. — Та сумела разрушить и это подобие любви. — То зря. Изабелла, да, двадцать тысяч меня не разорят, но в прошлый раз было десять. В позапрошлый — пять. Еще несколько тысяч он потратил на лошадей. На девок… И я устала содержать его. Твой сын, кажется, думает, что я обязана оплачивать его капризы и глупости. Но нет. Довольно. Единственное, что я могу сделать для Мануэля, — приобрести патент. В армии нынче нужны толковые офицеры… Хотя… о чем это я?

Она улыбнулась собственному отражению в зеркале.

— В Новом свете, говорят, при толике везения можно сделать неплохое состояние.

— Ты отсылаешь его? — Щетка едва не выпала из рук Изабеллы.

— Я предлагаю для него альтернативу. Конечно, я не буду настаивать, но больше никаких денег. Пусть живет как знает.

И тогда Изабелла поняла, что поступает правильно.

Отослать Мануэля в армию… Армия воюет, и в Новом свете, говорят, небезопасно. Мануэля могут ранить, а то и вовсе убить… И как Каэтана может говорить об этом спокойно?

Изабелла ушла, прихватив с собой бокал, который самолично отнесла на кухню.

Это было ошибкой.

И мыть не следовало… Но кто бы мог подумать, что проклятая девка следит за хозяйкой? И что посмеет рот открыть?

Нет, поначалу все шло именно так, как и задумала донна Изабелла.

Каэтана явилась пред всеми.

Она определенно ощущала некоторую слабость, которая, однако, не стала помехой. И Каэтана позволила себе веселиться. Она выпила бокал вина, и тем самым несколько отсрочила собственную смерть… Несколько слов. Случайных фраз, вроде бы оговорок… И вот уже гости поглядывают на герцогиню, кто с упреком, кто с насмешкой. Где это видано, чтобы благородная дама ее положения проявляла этакую невоздержанность в питии?

Каэтану сочли пьяной.

А потом еще и выходка ее с танцовщицею, которая была вызывающе молода и хороша собой… И разговоры о мастерской, о красках… Каэтана, будто чувствуя приближение смерти, словно обезумела.

— Представляешь, она пожелала показать всем ту картину! — с возмущением произнесла донна Изабелла. — Ее, оказывается, доставили в Мадрид… безумие! Довольно с нас было слухов! Мне с трудом удалось уговорить ее не совершать такой ошибки. Я умоляла пощадить Лукрецию, которая не вынесла бы подобного позора…

Альваро хмыкнул: Изабелла, знавшая о романе дочери, снесла бы и не такое, тем более что никто не собирался говорить гостям, с кого писали картину.

Да и не знала Каэтана, кто был истинной моделью.

— Я уговорила ее подняться к себе, отдохнуть… Я надеялась, что она уснет и больше не проснется.

— Но тетушка оказалась куда крепче, чем вы думали… Она сумела выйти из комнаты. Встретилась с Франсиско, побеседовала с Лукрецией… Вам везло, тетушка… И одно мне не понятно, зачем вы обставили все так, будто Каэтана совершила самоубийство?

— Я… я не хотела… мне не спалось…

…Нет, Изабеллу вовсе не угрызения совести лишили сна, скорее уж беспокойство, которому она не находила объяснения. И сие беспокойство заставило покинуть уют собственной спальни, пройтись по дому, где она и встретила Каэтану.

Сестрица сидела на лестнице.

На верхней ступеньке.

Она вцепилась в балюстраду, точно опасаясь упасть.

— Дорогая, что с тобой? — воскликнула Изабелла.

— Это ведь ты. — Голос Каэтаны был слаб. — Ты меня убила!

— Какие глупости ты говоришь!

— Уходи, позови Диего… Надо было рассказать ему, он поймет… Он… Я всегда была милостива к тебе, а ты… меня… За что? — Этот вопрос прозвучал весьма жалобно. Вот только сердце Изабеллы осталось глухо к жалобе.

А вот разум… Разум утверждал, что если она бросит Каэтану на лестнице, то, как знать, кто отыщет ее? И кто выслушает предсмертный бред?

— Какая же ты упертая! — Изабелла подняла сестрицу. Та, несмотря на кажущуюся хрупкость, весила немало, однако Изабелла отличалась крепким телосложением. — Почему тебе было просто не уснуть?

— Ты… куда ты?.. Куда мы?..

— Сюда, дорогая… — Эта комната просто была первой в ряду, и дверь имела смежную с соседней гостиной. И все получилось донельзя удачно. — Приляг, я скоро…

Изабелла никогда не умела мыслить быстро, однако нынешняя ночь заставила ее… Если кто-то заподозрит убийство, пусть в том обвинят не ее… Или же не убийство, но самоубийство, которое есть позор, и тогда доктор поймет, почему надо скрыть некоторые подробности смерти герцогини…

Краски она принесла из мастерской.

И графин с водою.

И заставила ослабевшую Каэтану, которая, непокорная, еще пыталась оказывать сопротивление, съесть… Всего-то пару ложек, чтобы ни у кого не возникло сомнений в причине смерти.

— Ненавижу. — Это последнее, что сказала Изабелла, глядя в глаза сестре.

И сие было правдой.

В комнате воцарилось молчание, которое было тяжелым.

— Знаете, матушка. — Голос Диего звучал тихо и глухо. — Это даже не зло… Это за гранью зла! Вы дважды ее убили, а потом еще выставили самоубийцей!

— Я…

— Замолчите. Вы сказали довольно. Хотя нет, погодите… Вы рассчитывали, что состояние Каэтаны отойдет вам, как ближайшей родственнице. Вы не учли, что Корона не пожелает выпускать из рук столь жирный кусок, а родство ваше слишком дальнее, чтобы всерьез претендовать на наследство… И потому перспектива суда, думаю, привела вас в ужас.

Она сидела, поджав губы, выпрямив спину, будто бы и не слушая.

— А тут еще Мануэль, решив, будто бы все проблемы с деньгами решились разом, наделал новых долгов… И сроки оплаты по старым подошли, и девушка, которая вас видела, потребовала плату за молчание… К слову, она ведь видела немного больше, чем вы рассказали, матушка.

— Она заметила краски на моем платье, когда взяла его чистить…

— Поначалу вы ей заплатили. Но девица быстро сообразила, что если так, то есть за вами вина. И попросить можно больше, и еще больше… К этому времени вы уже продали картину, на которую не имели прав…

— Мануэль…

— Мой братец отправится служить. И я постараюсь, чтобы служба эта проходила как можно дальше от Мадрида.

— Ты обещал позаботиться о нем!

— И слово свое сдержу. Только, дорогая матушка, мы по-разному понимаем заботу. Мануэлю пора научиться самому отвечать за свои поступки. Ради него вы пошли на убийство. Хотя, может, и не ради него. Вы ведь тоже не оставили своей мечты. Богатый дом, в котором вы хозяйка. Покорные слуги, все ваши капризы исполняются… И пусть вы далеко не юны, но кто сказал, что богатство нужно лишь в юности. Нет, не прикрывайтесь сыном. Итак, девица вас шантажировала. А Мануэль связался с фальшивым золотом, что привело к новым долгам и проблемам… Картину вы продали, прочее же имущество было описано. С Короной вы побоялись связываться, оставалось одно: избавиться от меня… К несчастью, Мануэлю в голову пришла та же мысль… Вот он и попортил моего жеребца.

— Это был несчастный случай!

— Естественно. Знаете, матушка, если бы не этот несчастный случай, я, пожалуй, не пригласил бы Альваро, и не узнал бы многого из того, что ныне знаю. И уж конечно, не проявил бы должной осторожности.

Альваро промолчал и потер шею, которая ныла, хоть и душили его подушкою.

— Идите и готовьтесь. Завтра вы отбываете…

— Завтра? Диего! Я совершила ошибку, но…

— Идите. — Он произнес это таким тоном, что донна Изабелла замолчала. Она поднялась, оправила юбки и, одарив Альваро презрительным взглядом, прошипела:

— Чтоб ты сдох!

— Был бы рад угодить госпоже, но, увы. — Он развел руками. — Позвольте вас проводить?

Она бы не позволила, но и возражать не посмела. Ступала медленно, всем видом своим показывая, сколь оскорблена этаким недоверием со стороны родного сына. А на пороге своей комнаты остановилась:

— И что вы получите? Вы могли бы озолотиться…

— Ну да… Ту несчастную вы озолотили…

— Она сама заслужила. — Донна Изабелла если и испытывала раскаяние, то мастерски это скрывала. — Она вымогала деньги. Я буду молиться за нее… Буду молиться за вас всех.

И дверь закрылась.

Альваро запер ее снаружи, хотя и сомневался, что донна Изабелла вздумает бежать. Бежать ей было некуда, а остальное… Если и остался порошок, то пусть дама опробует на себе собственное же лекарство. Всем станет лишь легче. Впрочем, он сомневался, что у донны Изабеллы хватит на это духу. Слишком уж она любит себя.

Вернувшись к Диего, который так и сидел в кресле, Альваро поинтересовался:

— И что теперь?

И мысленно себе же ответил: ровным счетом ничего.

Работа, для которой его нанимали, выполнена. Диего, получив ответы, уедет. Или останется. Главное, что он перестал нуждаться в услугах Альваро, и тот вернется в комнаты, где и просадит полученное золото за игорным ли столом, в трактире ли… Главное, что все пойдет, как прежде.

— Ничего… Мануэль получит свой патент. Захочет он им воспользоваться или нет — дело его. Лукреция… Я должен присмотреть за ней. Постараюсь отыскать ей подходящего мужа. Если она и вправду поумнела, как ты утверждаешь, то не станет капризничать…

Альваро кивнул.

— Матушка… поутру ее отвезут в обитель Святой Марты…

— Ей там не понравится, — осмелился заметить Альваро. — Все ж устав.

— Нет. Я, может, был недостойным сыном. И не лучшим братом, но здесь… Она убивала, Альваро. И мой долг — донести о том властям, но тогда придется рассказать о многом. И этот скандал опорочит не только мое имя. Он ударит по памяти той, которая достойна лишь лучшего. Об одном жалею. — Он поднялся. — Мне следовало в тот же день уничтожить эту проклятую картину.

— Почему?

— Тогда бы тайна осталась бы тайной, а теперь… фальшивое золото, премьер-министр, который играет в подобные игры, долго не удержится на своем месте. Он будет либо арестован, либо сбежит. Имущество его отойдет казне. И о картине узнают. А узнав, всенепременно вспомнят о моей бедной тетушке… Даже не имея доказательств, все одно сочтут ее виновной… Навеки веков свяжут ее имя с этой… мазней.

— Разве она сама не желала того? — осторожно поинтересовался Альваро.

— Желала. — Диего грустно усмехнулся. — Это меня и остановило… Она хотела остаться молодой навечно, так и вышло… Всегда все выходило именно так, как ей хотелось.

И он подошел к окну.

— Светает, скоро наступит новый день. И я хотел бы просить тебя… Не знаю, имею ли право, но… останься.

— Что?

Эта просьба удивила и несколько насторожила. Все же слухи о Диего ходили самого разного свойства, хотя Альваро тотчас устыдился собственных мыслей.

— Знаешь, мне впервые спокойно. Как будто Хосе вернулся… Нет, погоди. — Диего взмахнул рукой. — Я не то имел в виду… Тебе не стоит опасаться, что я…

— Я не опасаюсь.

Это было не совсем правдой.

— Хорошо. Я устал от одиночества. От тайн, а ты знаешь о нашей семье все. Обо мне. Перед тобой нет нужды притворяться. Ты останешься моим доверенным лицом. Человеком, к которому я в случае белы смогу обратиться с просьбой и просто побеседовать, если возникнет в том нужда. Не беспокойся, я положу тебе достойное жалованье и…

— Останусь. — Альваро поклонился. — Спасибо.

— За что?

— За доверие.

Диего вздохнул и устало произнес:

— Знаешь, мне кажется, Каэтану эта история премного позабавила бы. Она всегда говорила, что люди носят не лица, но маски… И скандал… Ты верно сказал. Она хотела, чтобы имя ее вошло в века. Теперь это неизбежно.

И Диего оказался прав.

Впрочем, эта история уже никаким боком Альваро не касалась…

Эпилог

В квартире было все иначе.

Выходит, Стас сделал ремонт… Белые обои. Обилие хрома. Яркий свет. И ощущение чужого жилья, в которое Алина проникла не иначе, как по ошибке. Она испытывала огромное желание убраться, вернуться в коммуналку, к которой привыкла. Но заставила себя переступить через порог.

Пройтись.

Вещи его… Что с ними делать? Дорогие… Продать? Мародерством отдает. Отдать? В приют? В Красный Крест? Или просто отнести на помойку?

Картины…

Их немного и сейчас ценятся. И наверное, Алина имеет право и на них тоже. Макс говорит, что имеет. По завещанию. Смешно. Когда-то это казалось романтичным, не умереть в один день, а отписать тому, кого любишь, все имущество… на всякий случай.

Макс вошел без стука.

— Осваиваешься? — Он снова выглядел прежним, немного ленивым, немного рассеянным. Родным.

— Пытаюсь. А я точно имею право?

— Точно.

— У Стаса нет родственников. Не было, во всяком случае. Но я…

— Все равно сомневаешься?

Алина кивнула:

— И боюсь. А если…

— Всю отраву конфисковали. Передали лаборатории. Пускай разбираются, чего там намешали гении-целители… — Макс пнул столик, сделанный из хромированных трубок. — Алин, прекрати строить из себя несчастную родственницу. Это твой дом. Был твоим. И снова стал. А прочее… судьба такая.

— Что с ними будет?

— Ну, Евгения сядет. Лет этак на двадцать минимум. Семейка поспешила от нее откреститься, а у самой денег на адвоката нет. Да и тяжбы из-за решетки вести ей затруднительно. А остальные, думаю, погрязнут в судах, пытаясь разобраться, кому же что принадлежит.

Странно.

Опять деньги. Из-за них все началось… И еще из-за любви, но потом про любовь все позабыли.

— Только она?

— Ну… — Макс поскреб затылок. — Галине предъявят обвинение, но она пошла в отказ… Делает вид, что понятия не имеет, чего там за добавки были. Вроде как натуральное средство, а доказать что-то сложно. Одно дело, Линка, когда человека на пленке вешают, и совсем другое, когда он вроде как сам помер, а предполагаемый убийца в это время чаи в веселой компании распивал. Старые дела вообще глухари… Попытаются, но максимум, что ей грозит, — пару лет условно.

Несправедливо.

Наверное.

— Татьяну вот уволили. И стоит вопрос о том, что запретят лечить, но это тоже… Страна большая. Уедет. Сменит фамилию. Хотя думаю, она теперь свой кусок не упустит. Раз уж делить пирог между детьми, то и ее считать. В старом-то завещании значится, что имущество в равных долях подлежит разделу между «моими детьми». Такой вот словесный оборот.

Всего два слова…

— Егор… Его отстранили от дел. Вроде бы проверками грозятся. Санкциями и прочей ерундой, только он за границу подался. Думаю, свою долю он уже добыл и не вернется, вот такие дела.

— А картина?

— Что картина? А… ну, ее с остальным имуществом поделят. — Макс осторожно присел на край диванчика, казавшегося игрушечным. — Или она тебе нужна? Смотри, пошел слушок, будто картина проклята…

Алина покачала головой.

Нет, ей не нужно чужого. Картина проклята? Скорее уж не она, а люди… Жадностью прокляты. И иными страстями, и, наверное, в этом есть какой-то смысл, который ей непонятен.

Content

Екатерина Лесина
Тайная страсть Гойи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог