Далидович Генрих Вацлавович

Ада

Генрих Далидович

Ада

_____________________________________________________________________________

Источник: Далидович Г. Десятый класс: Рассказы и повести: Для ст. шк. возраста/Авториз. пер. с белорус. М. Немкевич и А. Чесноковой; Худож. Л. Н. Гончарова. — Мн.: Юнацтва, 1990. — 288 с., [5] л. ил., портр. — (Б‑ка юношества).

_____________________________________________________________________________

В начале декабря прекратились дожди, небо посветлело, даже выяснилось и ярко зажигало далекие маленькие звезды. Подули сухие холодные ветры, появился морозец — вода (а ее немало налилось за осень) покрывалась ночью тонким ледком; ночной ветер шумел не шаловливо, как играл летом в теплых листьях, а нудно и зло качал голые ветви, прицепливался к одинокому уцелевшему листу, рвал его и тот вечером отчаянно жалился на свою нелегкую долю или грустно пел свою прощальную песню…

Ада душой чувствовала, что пришло время, когда уже не будет ни тепла, ни дождей, но не пойдет еще и снег, его нагонит, насыплет, когда однажды, попозже, снизится и посереет небо. Но до этой белой радости было не скоро: зима последние годы ложится поздно, и Ада внутренне затревожилась от осеннего ненастья, грустной скуки; каждый вечер она подолгу смотрела в запотелое, уже давно утепленное окно, на красные рябиновые ягоды за двойными стеклами и видела там, будто в зеркале, только себя — одинокую, кажется, поспешно пополневшую и, следственно, постаревшую, некрасивую. Страшно было выйти на улицу, на пекучий холод, да и не хотелось выходить: никто ее там не ждал. И не потому, что она была в этой деревне новым человеком, недавно приехала работать в школу учительницей, нет. Вон от Эллы и Тани, что, как и она, только начали учить детей, считай, не выбираются парни, чуть только успеют приехать с города или прийти с работы, как бегут к ним… И Ада, как и вся деревня, знала, почему те девчата более счастливы: помоложе, покрасивее, к тому и намного…

Не хотелось идти в клуб, где каждый вечер крутят знакомые пластинки, танцуют, играют в домино или парни сходят с ума от хоккея по телевизору, никогда не дадут посмотреть кинофильм. Она давала себе слово не ходить в этот клуб, на вечера, свадьбы, где скачут, поют, много шутят: ее парни не приглашали на танцы, не проводили домой, на нее только охотно бросают взоры да обговаривают деревенские языкастые бабы. Даже молодые мужики (с ними, ясно, девушки не хотят знаться) не подходили к ней, и она, одинокая, никому не нужная, сидела где–нибудь в уголке и чувствовала себя лишней.

Ада и раньше видела свою неполноценность: ее не трогали, не писали записок одноклассники в школе, не гонялись за ней в институте коллеги по учебе, говорили только о книгах, экзаменах, просили дать переписать конспект. Раньше она не боялась этого, но теперь, когда ей уже под тридцать, остро чувствовала, что она много чего–то хорошего потеряла или не узнала. Ей все чаще и чаще припоминалось, кого она любила и кому ни одним словечком не сказала об этом, хотя, теперь казалось ей, признайся, будь посмелее — наверное, была бы более удачливая: некоторые девчата (ни чуть не лучше) совершали на ее глазах просто чудеса…

Ада, прятаясь от деревни, поздно сидела вечерами, проверяла тетради, писала подробные планы, сочиняла своим таким, как и сама, неустроенным в жизни подругам долгие письма, читала все газеты, однажды даже сама написала в газету о том, как надо любить. Ее статьи не напечатали, только поблагодарили за послание, попросили написать о здешнем совхозе, о колхозниках и их «счастливой жизни в стабильную эпоху в советском обществе», о молодежи и их «радостном труде» и так далее, но Ада ничего больше не писала: во–первых, обиделась, что ее не напечатали и предложили такую несуразицу, во–вторых, побоялась: приедет еще бойкий журналист, посмотрит на нее да улыбнется: милая, тебе только и писать об искренности, доброте, честной любви… Она чаще стала всматриваться в зеркало и пугаться бороздок возле глаз, за лицо, что не было уже румяное, нежное, как в детстве, а потемнело и начало стареть. Она душой чувствовала, что даром тратиться, отходит молодость и подкрадывается преждевременная старость. И этого уже нельзя спрятать, задержать, как невозможно удержать тепло, если гонят ветры холод, стужу, пригоняют, укрывают снегом, и стоит тогда сплошная холодизна.

Когда однажды она заметила возле виска седой волос, то совсем растерялась, задумалась, что будет с ней дальше, а ночью тихо плакала, хотя и плакать не очень хотелось, было только страшновато.

…Растревожил ее сосед Петя — высокий, красивый брюнет, который этой осенью вернулся из армии. Пришел к ней, как помнится, в четверг, был очень серьезный, как и она, стеснительный, сдержанный на слово и понравился ей. Он называл ее Адой Ивановной, хотя она и просила быть попроще, звать Адой, пробовала шутить с ним, чтобы и развлечь, и призвать к смелости.

Пришел Петя и в пятницу; она тогда даже не успела переодеться, обновить прическу. Весь вечер он рассказывал об армии, был оживленный, искал контакта; когда умолкал, тогда Ада помогала — показывала ему свой студенческий альбом, тетради детей, рассказывала, как они не хотят учить алгебру и геометрию, потом как–то неожиданно договорились сходить в кино.

Назавтра утром, когда она еще спала, прибежала мать Пети и начала шептаться с хозяйкой.

— Вчера поздно наш вернулся, — рассказывала соседка, когда Ада проснулась от говора. — Спросила сегодня, где был, так сказал, что в кино с твоей квартиранткой ходил.

— И наша поздно вернулась, — сказала хозяйка. — Была такая веселая, счастливая, аж я порадовалась, подумала: мое ты дитя, добрая душа, пускай бы тебе повезло уже. И умная, и хорошая, но вот не везет… Пусть бы с твоим как–нибудь сговорились бы…

«Деревня есть деревня, — подумала она, улыбнулась сама себе, — Только раз сходили в кино, а люди вот какие выводы уже делают…»

— А сколько она, Ниночка, получает? — вдруг совсем на другое перевела речь Петина мать.

— Да неплохо, — ответила хозяйка, — Теперь добавили, так какую–то часть на книжку кладет. Думаю, что хорошую сумму собрала. Молодец, скажу тебе честно, хозяйственная, толковая… Если бы поженились, то твой Петя как за стеной жил бы…

— Пусть женятся, я не против, — согласилась гостья, — Мы же, сама знаешь, не голые, можем и отдельный дом им поставить, и помочь хозяйством обзавестись. Только, может, она не захочет выходить замуж за тракториста? Все же она учительница, образованная, всегда нарядно одетая, с прической, с колечком золотым…

— Да, образованная, культурная, но простая, — сказала хозяйка. — Считаю: пойдет. Ведь твой Петя — хлопец видный. И ростом вышел, и лицом. И не дурак или пьяница.

— Мне она нравится, — продолжала рассуждать гостья. — Действительно, серьезная, не какая–нибудь ветрогонка, которых теперь хоть пруд пруди. Только вот немного старшая да заполноватая.

— Это не великая беда, — сказала хозяйка. — Важнее то, что и с дипломом, и жить умеет, надежная.

— Оно так. Я тоже немного старшая за своего Миколу да и полнее, — и дальше шепотом: — Ты ж, Ниночка, как–нибудь осторожно переговори с ней: согласится она пойти за нашего или нет?

— Хорошо. Поговорю.

Ада закрыла глаза и натянула на голову одеяло, она необъяснимо застыдилась всего, что только–только услышала. Во–первых, было неудобно, что «сватает» ее Петина мать, которая подходит к этому делу очень практично, во–вторых, она не знала, что делать: брать во внимание или нет тот момент, что у Пети за плечами всего восемь классов? Будет ли интересной с ним ее совместная жизнь? Да и нет к нему возвышенного чувства, есть только какое- то понимание или чувство старшей сестры. А может, спохватилась потом, не стоит слишком мечтать, фантазировать? Какое в ее годы возвышенное чувство, какая пылкая любовь? Все же, наверное, проще, житейски, поземнее и трезвее? Нашелся молодой, здоровый и в общем неглупый парень, берет — так надо особенно не гадать, идти, надеясь, что потом, в жизни, все притрется, наладится. Как и у всех. Что ни говори, хочется замуж — иметь возле себя хорошего мужа, детей, быть полноценной женщиной.

…В школе, наверное, обо всем узнали: на нее, улыбаясь, с заинтересованностью посматривая, не сводили глаз учителя, ученики. Начала все чаще говорить о Пете хозяйка, нахваливать его: работящий да непьющий, богатый да толковый.

Петя не сдержал слова и в субботу не пришел. Ада посчитала, что, наверное, сдерживается, обдумывает, как лучше сделать ей предложение. Когда он не явился и в воскресенье, она заволновалась, растерялась: неужели и Петя пренебрег ею?

Хозяйка, конечно, заметила, что Ада страдает, начала успокаивать, что, мол, молодой сосед поехал в город покупать себе костюм.

Действительно, назавтра Ада, когда шла из школы, увидела Петю в новом голубом костюме. Тот стоял с друзьями возле магазина и курил. Она поздоровалась со всеми и, не озираясь, направилась домой.

— Твоя? — услышала за собой.

— Ай, — ответил Петя. — Она такая же интересная, как и ее алгебра…

Парни брызнули смехом, еще что–то сказали, но она не услышала, пошла быстрее. Встрепенулось, учащенно забилось сердце, а глаза затянулись будто туманом. Вся она в эту минуту грустно поникла.

«Эх ты, парень! — с досадой подумала о Пете. — Знал бы ты хорошо алгебру, так… Да что — алгебру… Сначала надо знать элементарные нормы: все же я учительница, старше. Да к тому так хорошо отнеслась к нему…» Устало плелась, пересиливая боль, обиду, стараясь утешить себя: бог с ним, с этим Петей, жила досюда без его, будем жить и теперь, когда он нанес ей такую непродуманную рану Но не удержалась, заплакала — кажется, всей душой.

…Зима по–прежнему была без снега. Весь декабрь плыло низкое серое небо, пробовала падать влажная мякоть, но тут же таяла. В самом конце декабря небо стало высокое и светлое, густо ночью зажигало звезды — тепло свернулось, пала изморозь и убелила землю. Но мороза, метелей все не было.

Аде опять было одиноко, скучно и холодно на душе, она начала не понимать себя, когда волновалась, а то и была в гневе от пустяка или когда могла накричать на детей. Она, как избавления, ждала снега, настроилась: придет снежная пора — что–то новое, близкое и радостное родится в ее душе, и жизнь ее изменится в лучшую сторону. Она не знала, что и как будет лучше, но хотела верить в перемены, как, наверное, верит в свою судьбу каждый живой человек.

С таким настроением она жила, пока опять не появился Петя. Однажды он догнал ее по дороге в школу и сказал, что будет вечером, около шести часов, ждать ее за школьным садом.

«Зачем? — хотела спросить она, но не успела: Петя минул ее и быстро–быстро пошел вперед. — Что — заинтересовала моя алгебра?»

Потом одумалась: может, не стоит так презирать его, что–то происходит и в его душе, по воле случая попал в трудную ситуацию и он.

Дома Ада подошла к зеркалу. Посмотрела — и застыла в унынии: все же очень полная она, тяжелая, конечно, ей уже не надо посматривать на мальчиков, как Петя, а приглядываться к взрослым мужчинам, к тем, кто уже был женат, — к разведенным или вдовцам.

«И есть надо меньше, — приказала себе. — Если похудею, то, конечно, стану более стройной, привлекательной».

Голодная, она пошла в свою комнату, прилегла, но уснуть не могла: опять мысли перекинулись на Петю. Чего он хочет? Извиниться? Что–то предложить? Но почему встречу назначил на улице?

Свечерело. Хотя до шести часов было еще неблизко, но на дворе потемнело уже: спряталось солнце за густой серой наволокой, пополз из леса мрак. Обычно в это время Ада садилась проверять ученические тетради, но сегодня не поспешила взяться за такую работу. По–прежнему думалось о Пете.

«Нет, не пара он мне. Это — одно, что я нравлюсь его матери, и совсем другое — то, что не нравлюсь ему. Не будет хорошей жизни, если он жениться на мне по уговору своих родителей. Хотя… Надо было б идти, если б взял… Не беда, что мало образования. Можно помочь, подготовить к поступлению в какой–нибудь техникум. Машиностроительный или сельскохозяйственный. Пострашнее, что не глубоко воспитан, способен на оскорбления. Но и тут, если взяться с умом, можно переломить…»

Ада одела лучшее свое вечернее платье, новое пальто, кепочку и, волнуясь, вышла из дома, пошла быстро, чтобы никто не смог увидеть ее. Убавила шаг только за деревней. Неожиданно, как заметила, ее догнал на велосипеде школьник, позвонил, чтобы она сошла с накатанной стези, но, узнав, объехал и, кажется, хитро улыбнулся, будто все знал, и понесся впереди.

Совсем стемнело; Ада всматривалась и старалась рассмотреть среди электрических столбов или около стволов деревьев человеческий силуэт. Наверное, и не увидела б, если б не искры от сигареты. Когда подошла поближе, человек бросил сигарету на землю — там взметнулись ввысь золотые огоньки.

Это был Петя — в полушубке, в большой зимней шапке. Кажется, был нервный: вдруг прикурил новую сигарету.

«Парень, но тоже несмелый. Как и я».

Ада наблизилась, но ничего не сказала, подумала: пусть заговорит первый он; сняла перчатки, поправила кепочку на голове.

— Ада Ивановна, — действительно первый подал голос Петя. — Извините, пожалуйста… За то, что было тогда около магазина… Я не хотел… Само вырвалось… Ну, чтобы… Короче, ляпнул при хлопцах…

У нее потеплело на душе: нет, не нахал и не чурбан, совестливый. Это хорошо. Такой может стать и настоящим, культурным человеком.

Он затих. Может, и ждал, что скажет она. Потом заговорил опять:

— И еще, Ада Ивановна. Моя мать захотела… ну, чтобы я женился с вами… Пет, лучше почитайте… — взволнованно промолвил и быстро достал из кармана полушубка бумажку и протянул ей.

У Ады еще более учащенно забилось сердце: что на бумажке? Предложение? Таким вот неожиданным образом? Или… Она гадала, молчала, а Петя в это время достал фонарик и посветил ей на руки. Она начала читать. Сразу же с ужасом увидела, как неграмотно он пишет, почти в каждом слове по несколько ошибок.

Вдруг рванул ветер, кажется, ожег до души. Всплыли в глазах слезы, застили свет. Она с трудом читала, узнавая, что у Пети есть девушка, он дружит с ней уже несколько лет, писал ей из армии письма, и она писала ему, ждала. Так что ему теперь делать? Слушаться матери или нет?

Дочитав до конца, она сжалась, попробовала взять себя в руки:

— А почему вы решаете такой сложный вопрос именно со мной? Решайте все сами. Или с матерью и своей девушкой.

— Мама настаивает, чтобы… Ну, она против той девушки… Мол, она молодая, ветреная…

— Нет, Петя, — напряженно, но вроде спокойно сказала она. — Решайте все сами. Хотя что решать? Любите свою девушку — так берегите эту любовь, то священное, дорогое, что дается в жизни, может, только один раз…

Так что вам надо перед вашей девушкой оправдываться, а не передо мной.

Петя, кажется, совсем растерялся. Молча курил Глубокими затяжками.

— Не терзайтесь, — сказала она. — Идите к ней, успокойте ее.

— Извините…

— За что?.. — вроде улыбнулась она, хотя в душе было очень тяжело. — Вы не должны чувствовать передо мной никакой вины, никаких моральных обязательств: мы же с вами только недавно знакомые… Так что все… — сказала вот так и не знала, как дальше продолжить. Подумав, добавила: — Так что все хорошо… Будьте счастливы!

Решила больше не задерживаться, пошла, оставив Петю в растерянности. Колюче бил в лицо ветер, слезил глаза, но Ада старалась и не застонать, и не заплакать, победить все: и холод, и боль. Подняла голову: на небе высветилась маленькая дрожащая звездочка и первой оживила, наверное, очень холодный космос.

«Ей там, ввыси, наверное, так же одиноко и холодно, как и мне теперь здесь, на земле?»

Ада не поспешила домой, медленно побродила по сельской улице, прислушиваясь, как неспокойно шумит ветер, скрипят деревья, слышатся голоса из домов Потом, дома, Ада не бросилась к ученическим тетрадям, к своим планам: нет, не будет отдавать всю себя только работе. Надо пожить и для себя. Правда, попозже, когда легла в темноте и закрыла глаза, с недоумением спросила себя: а что это такое — жить для себя только? Потомилась, поднялась, включила свет и села к своему письмен ному столу, чтобы опять посвятить вечер работе, кому–то другому. Втягиваясь в дело, подумала, что надо съехать из этой деревни, поискать нового, а может, даже и счастья в другом месте.

Назавтра директор читал ее заявление и удивлялся:

— Что такое, Ада Ивановна? Кто вас здесь обидел?

— Я хочу уехать отсюда.

— Послушайте, — сказал директор, — где вы найдете лучшую школу? К городу близко, условия для работы отличные, зарплата хорошая. Чего еще искать? Журавля в небе?

«Все действительно здесь неплохо, — хотела сказать она. — Но я же не только учитель, я еще и человек, девушка, которая хочет быть счастливой… А этого в заявлении не напишешь…»

Директор почувствовал: что–то неладное или бурное творится в ее душе, проницательно присмотрелся. Она же смотрела в сторону или даже куда–то далеко, вдруг даже неожиданно для самой себя шагнула к широкому окну в учительской: на улице сначала посерело, а потом выбелилось. Ада аж вздрогнула: за окном тихо и медленно сыпался сухой легкий снежок.

Притих ветер, оставил в покое одинокий кленовый рыжий листок, который до этих пор срывал, но так и не сорвал и не понял цепкости или живучести листка. Ветер сбежал, чтобы вернуться уже со злой и в то же время приятной душе метелью.

Земля на глазах становилась белой: она была уже холодная, выдутая ветрами, скрепленная льдом и не могла уже смягчить снег — уже долго, до весны, будет на земле снежно, чисто и бело.

Content

Далидович Генрих Вацлавович Ада

Генрих Далидович Ада