Паншин Глеб Иванович

Веселая дорога

В нашем классе, если один человек начинает что-нибудь делать, то другие непременно хватаются за то же самое. В этом году, сразу после летних каникул на нас напала мода писать дневники. Мода пошла от Таньки. Она притащила в школу книжку «Дневник Коли Синицына». Хорошая книга. Сразу видно, что писатель Носов разбирается в жизни. Весь класс прочел «Дневник Коли Синицына». Потом Таньку завела дневник, потом остальные…

Лично я моду не люблю. Мода, по-моему, вроде заразной болезни, от которой люди безо всяких причин как будто с ума сходят. Ребята и девчонки стали писать дневники на уроках, на переменах и даже дома. Они делали вид, что дневники страшный секрет, а сами показывали написанное друг другу. Конечно, мальчишки — мальчишкам, а девчонки — девчонкам. Вот тебе и секрет!

А когда ребятам надоело увозиться с дневниками, у меня вдруг появилось желание писать. И вот почему. Я подумал, что, во-первых, никто, кроме меня самого, обо мне хорошо не напишет; во-вторых, можно писать про ребят все, что я о них думаю, и никто мне за это ничего не сделает.

Я сел за стол, положил перед собой тетрадь и начал придумывать, чего бы написать поинтереснее про себя — такое, чтобы все ахнули. Думал, думал и ничего не придумал. Наверное, потому, что я школьник, а не полярник, не моряк и не летчик. Им-то наверняка есть о чем рассказать.

Тогда я махнул рукой на себя и взялся за ребят. Я перебрал в уме всех мальчишек нашего класса и остановился на Славке Ершове. Он у нас редактор стенгазеты. Про Славку у меня сначала пошло как по маслу. Я написал: «Славка — дурак, курит табак, спички ворует, дома не ночует». Мне понравилось, как я пропесочил Славку за то, что он в прошлом году нарисовал на нас с Федором карикатуру в газете. Я хотел песочить Славку и дальше, но у меня как будто что-то заело в голове. Ни тпру, ни ну! Я перечитывал написанное до тех пор, пока не запершило в горле, а в голове стало так пусто, словно из нее пожарным насосом выкачали все мозги. И тогда я понял, что написал чепуху. Славка спичек никогда не воровал и вообще ничего такого дурацкого, что я наговорил на него, не делает.

Я зачеркнул написанное и пошел на улицу проветриться.

Потом я еще несколько дней мучился над тетрадкой, только ничего интересного не смог придумать ни про себя, ни про ребят. Я уже хотел бросить затею с дневник ком, но неожиданно меня осенила идея. Со мной это бывает. Иногда целыми неделями ломаю голову над чем-нибудь и все без толку — в голове сплошной ералаш и ни одной интересной мысли. А потом трах! — и родилась идея. Так было и в этот раз. Я вдруг подумал: «Зачем сочинять то, чего не было? Лучше я стану писать про себя самую что ни на есть правду. Даже если она будет не в мою пользу».

Как только я это подумал, сердце у меня заколотилось быстро-быстро, и мне стало не по себе. Но я решил не обращать внимания на предчувствие. В школе нам объясняли, что разные предчувствия и суеверные приметы — все это чепуха на постном масле, то есть глупость.

Я взял тетрадь и написал на обложке печатными буквами:

Правда о жизни ученика пятого «Б» класса Тимофея Ерохина

Получилось красиво, хотя некоторые буквы почему-то растопырились, а некоторые, наоборот, съежились.

Чтобы не тратить времени на описание самого себя, на следующий день я пошел в школьный врачебный кабинет и выбрал из карточки свои медицинские данные.

Рост — 130 см (В строю я предпоследний).

Вес — 25 кг (Легче меня никого в классе нет).

Обхват груди — 56 см (Наверное, мало!).

В карточке было еще пунктов двадцать про всякие внутренние органы, но это не главное и писать о них не стоит. Лично мне из указанного в карточке не понравилась только одна запись, в самом конце:

«Физическое развитие — ниже среднего».

Между прочим, если я худой, а не толстый, как Федор, это совсем не значит, что обо мне можно писать такие гадости.

Насчет размера моих ушей, цвета глаз и остального прочего я тоже писать не буду. Потому что в зеркале видеть себя — одно, а без зеркала — другое. В зеркале каждый человек себе нравится.

У нас в школе, около раздевалки, висит большое зеркало. Я много раз замечал, что некоторые девчонки на переменах бегают на первый этаж специально, чтобы посмотреть на себя. Они подхватывают друг дружку под руку и ходят взад-вперед по коридору. Делают вид, что заняты важными разговорами, а сами глядятся в зеркало, хотя другие на них никакого внимания не обращают.

Вот поэтому я и думаю, что описывать свою собственную физиономию или фигуру — значит, немного врать. А врать мне нельзя. Тем более, мой отец говорит, что главное в человеке не наружность, а то, что у него в голове и в сердце.

***

По-моему, отец прав — все в жизни делится на главное и не главное.

Для меня главное — это мама и отец, книги и собаки, школа и еще многое другое.

А не главное, например, физкультура. Она у меня, между прочим, в печенке сидит. Не понимаю, зачем в школе нужна физкультура, если по радио и телевизору про нее каждый день передачи бывают?

Из всего остального, что стоит между главным и не главным, я больше всего люблю сны. Они у меня как продолжение дневной жизни, и я вижу их почти каждую ночь.

Обычно сны бывают черно-белые, как по простому телевизору. Но мне удавалось смотреть и цветные. Сны у меня случаются интересные и не интересные, смешные и страшные, нормальные и чудные.

Месяц тому назад я видел во сне, как я летал. Не на самолете или аттракционе «мертвая петля» в городском парке, а просто так, ни на чем.

В тот день я получил четыре пятерки по разным предметам, и настроение у меня было замечательное. Вечером, когда лег спать, я никак не мог уснуть, потому что во мне звенела и гремела музыка наподобие военного марша. Тогда, чтобы заснуть, я воспользовался верным средством — начал считать слонов: один слои, два слона… сорок пять слонов…

Не помню, на каком слоне я заснул, только вижу: стою в одних трусах посреди большой комнаты и делаю утреннюю зарядку. Вот чепуха! Я ведь зарядкой сроду не занимался. Что будто бы балконная дверь открыта настежь, из нее вместе с солнцем в комнату врывается прохладный воздух. А я не боюсь простуды и бегаю по комнате. Приседаю, делаю наклоны и все остальное, что полагается на уроке физкультуры. Но самое чудное было дальше. Мне показалось, что от физкультурных упражнений у меня по жилам растекается не усталость, а приятная сила. Раньше у меня такой силы никогда не было, и я подумал: «Холодильник, что ли, поднять вверх на вытянутые руки?» Но холодильника я поднимать не стал. Вместо этого, сам не знаю почему, приподнялся на цыпочки, вытянул руки в стороны, как птица крылья, напружинился всем телом и… полетел.

Сначала я попал на кухню и на лету, прямо из кастрюли, напился компота. Потом облетел квартиру. В большой комнате я взмыл к люстре и едва не треснулся головой о потолок. Я пожалел, что у нас тесно от вещей и мне негде как следует развернуться. Тогда я взял и вылетел через балконную дверь на улицу.

Дальше мой сон оказался совсем неправдоподобным.

Я полетел не в кино, не во Дворец пионеров, а на главный городской стадион под названием «Химик». Там шли соревнования между нашей и соседней школой. Об этих соревнованиях две недели подряд объявляли по школьному радио.

Я прилетел на стадион и начал парить над футбольным полем. Сверху мне хорошо были видны трибуны со зрителями, разноцветные спортивные знамена вдоль футбольного поля и огромный плакат со словами из песни: «Чтобы тело и душа были молоды, ты не бойся ни жары и ни холода. Закаляйся, как сталь!» Я подумал: «Насчет стали хорошо сказано, а насчет молодости — это, по-моему, совершенно зря. Ведь соревнуются-то пионеры, а не пенсионеры!».

На футбольное поле вышли две команды, человек по двадцать. Своих я узнал потому, что впереди шел Федор. Он был самым толстым из ребят и казался сверху почти круглым. Команды ухватились за канат и по свистку судьи начали тяпнуть его в разные стороны. Сначала не уступали друг другу, и болельщики обеих школ кричали одинаково громко: «Давай! Давай!» Потом наши начали побеждать, и болельщики из соседней школы прикусили языки. Но когда наши уже почти совсем перетянули противников, Федор вдруг поскользнулся и упал.

Я так и ахнул: «Проиграли наши! Спасать надо!»

Спикировал на футбольное поле и схватился за канат. Во мне было столько силы, что я один смог бы перетянуть целых три команды. Поэтому, когда я рванул канат на себя, противники повалились, как подкошенные.

На трибунах закричали: «Ура Ерохину!» А духовой оркестр грянул приветственный туш. Ко мне подошел Михаил Иванович, наш классный руководитель и учитель физкультуры, и сказал:

— Спасибо, Ерохин. Здорово выручил! Может, ты и в футбол сыграешь?

Лично я до этого случая в футбол никогда не играл, но мне не хотелось огорчать его, и я скромно, по-мужски ответил:

— Сыграю.

И сыграл. Помнится, я так стукнул по мячу, что тот врезался в штангу и перебил ее пополам. Игру остановили, а нашу команду объявили победительницей.

Потом я обогнал всех на беговой дорожке и закинул гранату так далеко, что ее не нашли.

Ребята и девчонки, даже сам Михаил Иванович подбежали ко мне и стали подкидывать на руках. Один раз они подбросили меня почти до облаков. Я закричал с перепугу, и тут послышался голос отца:

— Ну и развоевался! Одеяло на пол сбросил. Вставай, в школу пора.

Я открыл глаза. Рядом с моей кроватью стоял отец и тряс меня за ногу.

— Сейчас… подожди, — сказал я, плохо соображая, что со мной происходит и где я нахожусь.

***

О своих снах я могу рассказывать сколько угодно. Например, о том, как я летал в ракете на Марс, как вместе с другом Федором воевал против беляков в гражданскую войну или как мы всем классом освобождали из американской тюрьмы Анджелу Дэвис. Такие хорошие сны смотреть одно удовольствие. Но видеть сны про физкультуру лично я больше не хочу. Потому что на следующий день после физкультурного сна Михаил Иванович поставил мне за гимнастические упражнения даже не двойку, а самую распоследнюю оценку — единицу.

Единицу, то есть кол, я получил первый раз в жизни, и у меня прямо кошки на сердце скребли. А Федор сказал:

— Не понимаю, Тимка, чего ты раскис? Радуйся, что кол, а не двойка. Кол лучше — его можно в дневнике на четверку переделать. Соображать надо!

— Мне такое соображать бесполезно, — ответил я, — все равно проговорюсь.

Федор только рукой махнул:

— Ну и зря! Это же вроде военной хитрости, чтобы родителям спокойнее было.

Федор вообще любит хитрить, но хитрости его рано или поздно непременно обнаруживаются.

Прошлым летом я с ним ездил в пионерский лагерь на третью смену. В лагере был свой огород, каждый из отрядов ухаживал за своим участком.

Наш отряд пошел на огород с барабаном и горном, как на праздник. Вожатый сказал перед строем короткую речь о сельском хозяйстве и закрепил ребят за грядками с овощами. Мне досталась морковь, а Федору — свекла. Едва мы начали прополку, как Федор подходит ко мне и говорит:

— Давай поменяемся грядками. Тебе же лучше будет. Свеклу легче полоть, она вон какая большая, а морковь маленькая. И травы на твоей грядке больше.

Я подумал: «Федька прав, на его грядке работать легче. Но тогда зачем он меняется? Наверное, опять хитрит в свою пользу».

Федор словно угадал, о чем я думаю, и сказал:

— Учти на будущее, я это исключительно из-за дружбы делаю.

— Раз из-за дружбы, — согласился я, — тогда ладно, поменяемся.

Мы предупредили вожатого, что поменялись грядками, и стали полоть дальше.

После работы вожатый построил нас и объявил:

— Переходящий вымпел сегодня присуждается Федору Дыблину. Если он и дальше будет так ухаживать за своей грядкой, то, может быть, добьется рекордного урожая, и наш отряд выйдет на первое место.

Федор сказал:

— Я постараюсь.

Никогда бы не подумал, что Федор любит работать па огороде: каждый вечер он брал лейку и в одиночку ходил добиваться рекорда.

А через несколько дней, когда мы снова пришли на огород, то увидели, что морковь на Федькиной грядке почти вся завяла. Вожатый очень расстроился, сказал, что, вероятно, на грядку напало какое-нибудь вредное насекомое, и послал за советом к нашему завхозу.

Завхоз пришел, почесал карандашом за ухом, потом наклонился и выдернул несколько морковок.

— Их кто-то из ребят обгрыз наполовину, — сказал он сердито. — Объел, а потом обратно в землю засунул. Ремнем бы вашего жука-вредителя поучить…

Ремнем Федора, конечно, никто учить не стал — не положено. Зато на отрядном сборе его разобрали по косточкам и отстранили от работы на огороде.

Вот к чему привела Федора хитрость.

С Федором мы дружим с детского сада и, когда надо, помогаем друг другу. Недавно он пришел ко мне и говорит:

— Ты урок по письму сделал?

— Нет еще, — ответил я. — А что?

— А то! Никак не получается. Давай вместе попробуем.

Я открыл учебник, разыскал задание и сказал:

— Подумаешь, дело: сочинить такое предложение, чтобы слово «рожь» стояло в творительном падеже. Да это каждый дурак сможет!

— Ты сначала сделай, а потом говори, — обиделся Федор.

— Перво-наперво, — сказал я, — эту рожь просклонять надо. Именительный падеж: кто, что? Рожь. Родительный: кого, чего? Ржи…

— А может быть, рожи? — перебил меня Федор.

Я рассмеялся:

— Какой еще такой — рожи?

— Ну, обыкновенной… Физиономии, что ли. У собак ее мордой зовут.

— При чем здесь собачья морда? Здесь она никак не выходит, — сказал я.

— А ты откуда знаешь? — начал спорить Федор.

Лично я, врать нечего, слово «рожь» где-то раньше встречал. Но не мог вспомнить где и потому ответил:

— Я точно не знаю, и спорить не хочу. Я просто так думаю. Давай, Федька, лучше — ржи.

— Это ты мне говоришь — ржи? — спросил Федор.

— Кому же еще? Конечно, тебе, — ответил я.

Тут Федор покраснел и чуть не полез на меня с кулаками.

— Ты не дразнись! Я тебе не лошадь! Сам ржи, если хочешь!

— Во чудило! — удивился я. — Ведь я не нарочно. У меня само так получилось. Ну ладно, давай дальше склонять. Дательный: кому, чему? Ржи…

— Ты опять дразниться?!

Мне упрямство Федора надоело.

— Возьми и склоняй сам, — сказал я ему.

— Ну, и просклоняю, — проворчал Федор.

Думал он долго. Потом вытаращил глаза и выпалил:

— Винительный — ржу!..

— Вот видишь, — сказал я Федору. — Сам говоришь, что ржешь, а на меня обижаешься. Ну ладно, теперь творительный падеж: кем, чем?

— Ржой! Чем же еще? — простонал Федор.

— Таких и слов нет, чтобы — ржой. Складнее выходит — ржоем.

— Слушай, Тимка, — спросил вдруг Федор, — а ты знаешь, что такое — рожь?

— Откуда мне знать! — ответил я. — Вроде бы ни разу этого ржоя в глаза не видел. Наверное, и слово-то нерусское. Вот если бы про сурдобарокамеру или еще про что космическое задали, тогда бы проще простого — склоняй сколько влезет.

— Это точно, — подтвердил Федор. — С этим ржом надо во какую голову иметь! — он раскинул руки. — Как у слона! Давай лучше у Таньки спросим.

Я вышел в соседнюю комнату и позвонил Таньке.

— Танька доказывает, — объяснил я Федору, когда вернулся, — как будто рожь — это растение, из которого черный хлеб пекут. Может, и взаправду так? Ведь черный хлеб еще ржаным называют.

— Во врет! — возмутился Федор. — Это она назло. За то, что я ей вчера в чернильницу синюю муху посадил. Ты сам подумай, хлеб-то ржаным называют, а не рожьиным! По-Танькиному выходит, что орловский хлеб из орлов делают, да? Нет, давай уж лучше спишем завтра у кого-нибудь. Так вернее будет.

— Придется, — согласился я.

На следующий день, перед уроками, мы списали предложение про рожь у Сашки Иванова, нашего отличника. Оказалось, что рожь — это, действительно, хлебное растение. Мне было стыдно списывать, ведь я тоже почти отличник или, как у нас говорят, «хорошист». Если, конечно, не считать физкультуру.

***

Физкультура для меня как манная каша. Хоть палкой в рот заталкивай — все равно обратно выскакивает. Ходить на физкультуру у меня нет никакой охоты. Иногда я притворяюсь больным, кашляю или что-нибудь в этом роде, и прошу маму, чтобы она написала записку Михаилу Ивановичу. Мама молодец, она всегда меня выручает. Но я понимаю, что злоупотреблять ее доверием слишком часто — это бессовестно, и поэтому через раз добываю освобождение от физкультуры у школьного врача.

Наша врач Зоя Сергеевна в прошлом году кончила медицинский институт и очень любит, когда ребята ходят к пей лечиться. Но разыгрывать из себя больного у нее в кабинете гораздо труднее, чем перед мамой. Зоя Сергеевна заставляет раздеваться до пояса, выслушивает тебя насквозь через резиновую трубку и еще командует при этом: «Повернись! Дыши! Не дыши!» словом, как в настоящей поликлинике. По-моему, Зое Сергеевне все люди кажутся больными. Она задает много вопросов насчет того, где и как болит. Но к ее вопросам я быстро приспособился. Никогда не говорю «нет», а всегда отвечаю «да» или «очень». Кончается тем, что она листает толстенную книгу по медицине, что-то говорит сама себе на непонятном языке и выдает мне освобождение от физкультуры на неделю, а то и на две. Мои справки и записки от мамы Михаил Иванович терпеть не может. Он их прямо-таки ненавидит. Лично я не понимаю, почему он так сердится. Берет справку двумя пальцами за угол, отодвигает от себя подальше, как будто опасается заразиться, и говорит:

— Садись, Ерохин, на скамейку для запасных. Я твоим справкам не верю ни на грош. Но юридически, понимаешь, юри-ди-чески ничего не могу поделать против твоих бумажек. Только придет время, и ты пожалеешь, что отлыниваешь от физкультуры. Ну, кто тебя, такого дохлого, в подводники, к примеру, зачислит?

Это у него такая поговорка про подводников. Потому что он когда-то служил в военном флоте на подводной лодке. Я, конечно, понимаю, что физкультурой занимаются вовсе не для того, чтобы стать подводником, да я и не собираюсь им быть. Но все равно мне обидно. Попробовал бы сам Михаил Иванович добывать освобождение от физкультуры, тогда бы не говорил так. Притворяться больным, может быть, даже труднее, чем заниматься физкультурой. Я уверен, что Зоя Сергеевна его притворство раскусила бы в два счета, потому что у Михаила Ивановича здоровья на четырех человек хватит.

Между прочим, мой отец насчет физкультуры заодно с Михаилом Ивановичем. Когда я освобождаюсь от физкультуры, отец очень сердится. Меня выпроваживают на кухню, и у него с матерью бывает крупный разговор шепотом о моем воспитании. Отец — за физкультуру, а мама — против. Мама говорит, что он ничего не смыслит в воспитании детей и что для здоровья ребенка, для моего, значит, важнее не физкультура, а хорошее питание с витаминами. Лично я целиком и полностью согласен с мамой. Я за питание с витаминами, потому что есть апельсины и яблоки куда лучше, чем подтягиваться на турнике или прыгать через дурацкого козла.

***

Михаил Иванович стал нас учить только в этом году, а до пятого класса мы физкультуру, можно сказать, и не нюхали. Осенью вместо нее занимались арифметикой, зимой чистили от снега улицу около школы, а весной в городском парке собирали в кучи старые листья и жгли костры. В общем, все было очень хорошо. Даже замечательно, я бы сказал.

На первом, настоящем уроке физкультуры Михаил Иванович построил нас по росту и сказал:

— Стойте вольно, смотрите и запоминайте. Я вам сейчас покажу, чему вы должны научиться за год по гимнастике.

И Михаил Иванович стал показывать упражнения на брусьях, на турнике и просто на полу.

Мы от удивления рты разинули: до того красиво и ловко получались у него упражнения. Делал он их без всякого труда, как в кино. Федор толкнул меня локтем в бок и затрубил на ухо:

— Во дает! Я, наверное, никогда не научусь такому.

— Ерунда, — сказал я, — научимся. Иначе какой же ему смысл показывать? Только тебе надо бы есть поменьше, чтобы похудеть.

— А я, наоборот, есть захотел, — вздохнул Федор.

Михаил Иванович закончил показывать упражнения и обратился к нам с такими словами:

— Ну, а теперь, ребята, давайте знакомиться с вами поближе.

Я удивился и спросил:

— Зачем нам еще раз знакомиться, если вы у нас классный руководитель? Мы же первого сентября знакомились по журналу.

Михаил Иванович засмеялся и сказал:

— Ты, Ерохин, не так меня понял. Я хочу узнать, кто из вас на что способен. Вот ты, например. Иди к турнику и подтянись, сколько сумеешь.

С самого начала нашего знакомства Михаил Иванович показался мне хорошим человеком, и я был очень доволен, что он мне первому доверил демонстрировать свои способности. Я подошел к турнику, подпрыгнул и повис на руках.

— Начинай! — скомандовал Михаил Иванович.

— А сколько раз? — спросил я.

— Раз восемь хотя бы, — сказал Михаил Иванович.

Я дернулся изо всех сил, но руки у меня согнулись только наполовину. И тогда я начал дергаться, стараясь во что бы то ни стало подтянуться. Но скоро совсем обессилел и под конец извивался уже не на согнутых, а на прямых руках.

Вдруг кто-то из ребят громко сказал на весь спортивный зал:

— Сосиска!

И все рассмеялись.

Я спрыгнул на пол, встал на свое место в строю, и мне было противно смотреть, как мальчишки из кожи вон лезут, чтобы как можно больше подтянуться. Это они друг перед другом и перед девчонками старались. Некоторые делали по три захода. А я больше не пошел. Принципиально!

Мне и теперь безразлично, что они умеют подтягиваться, а я нет. Ведь если разобраться как следует, человек — не обезьяна, и ему не обязательно уметь раскачиваться на руках и подтягиваться. Нормальные люди живут в домах — не на деревьях. Главное, чтобы у человека голова была на плечах. А мама говорит, что голова у меня есть.

***

Писать о себе правду, оказывается, не особенно приятно. В некоторых местах хочется соврать. Но врать нечего, на душе у меня после первого урока физкультуры остался нехороший осадок.

А через месяц я вообще едва не погиб.

Дело было так. На физкультуре Михаил Иванович разделил класс на две группы. Девчонки пошли выполнять кувырки на гимнастических матах, а мы должны были прыгать через козла. Михаил Иванович показал нам упражнение и сказал, что это называется «прыжок ноги врозь». Мне понравилось: Михаил Иванович сделал упражнение точно, а главное совсем легко. Я подумал: «Так-то и я смогу наверняка, это ведь не подтягивание».

Ребята стали прыгать. Отлично делал прыжки один только Сашка Иванов. Удивляться нечего: он занимается гимнастикой в детской спортивной школе. Но у большинства прыжок получался со скрюченными ногами и так плохо, что ребята едва не переворачивались через голову. Михаил Иванович ловил их перед самым полом. Смотреть на такие прыжки было смешно, и лично я смеялся во весь голос. Я даже несколько раз пропускал свою очередь, чтобы успеть насмеяться вдоволь. Потом Михаил Иванович сказал:

— Ерохин, хватит отлынивать! Прыгай, не бойся.

— Это я-то боюсь? — сказал я и приготовился.

За себя я был спокоен. Я заранее знал, что прыгну так же замечательно, как Михаил Иванович. Я представил себе, как разбегаюсь, толкаюсь о мостик и лечу, лечу… Мне так хотелось отомстить ребятам за «сосиску» на первом уроке. И я побежал по дорожке к козлу…

Что было дальше, рассказывать не имеет смысла. Лично мне это совсем не интересно. Федор говорил, что если бы не Михаил Иванович, мне был бы каюк…

С тех пор я окончательно не могу терпеть физкультуру. Когда у меня нет справок на освобождение и приходится идти на урок, я поступаю очень просто: все делают упражнения изо всех сил, а я только показываю вид, что стараюсь. Все запыхаются, даже вспотеют, а мне хоть бы что. Михаил Иванович, кажется, догадывается о моей хитрости, но придраться ко мне он не может. Ведь я же выполняю упражнения, не отказываюсь.

Ну, а как я их выполняю — это мое личное дело.

Михаил Иванович уже два раза беседовал со мной один на один. Разговор шел, конечно, о физкультуре. Я притворялся, будто внимательно слушаю, а сам думал о том, что из-за физкультуры у меня в этом году одни неприятности и что иногда из-за нее мне совсем не хочется идти в школу. Наверное, поэтому слова Михаила Ивановича влетали мне в одно ухо, а из другого без задержки вылетали.

Но я не унываю. Учиться в школе осталось не так уж и долго. Думаю, что и физкультуру я одолею. Для этого мне нужно притвориться таким больным, чтобы получить освобождение от физкультуры лет на пять вперед — до самого десятого класса.

Конечно, в школе изучают не одну только физкультуру, надо и о других предметах думать. О математике, иностранном языке и так далее. Правда, думать о них легко, то есть даже совсем никакого труда не стоит, потому что об этих предметах за нас давно уже все продумано. Во всех учебных кабинетах вывешены плакаты с изречениями знаменитостей о том, что и как надо учить в первую очередь.

Например, в кабинете математики:

«Математика — царица наук, а арифметика — царица математики».

Гаусс.

А в коридоре висит такое объявление:

«Кто заинтересуется химией, не пожалеет о том, что выберет эту науку в качестве своей специальности».

Зелинский.

Сколько я ни читаю эти изречения, они все равно не доходят до моего сознания. Как говорится, мимо летит.

Тут удивляться нечему. Ведь Гаусс — гениальный математик, и для него математика — самое важное дело в жизни. А мы всего-навсего школьники, то есть еще никто, и не знаем, что у нас в жизни будет главным. И потом, разве за всеми знаменитостями угонишься?

Наверное, когда наши учителя сами были школьниками, они думали вроде меня. А когда стали учителями, начали думать, как знаменитости: будто их предмет самый важный, и мы должны учить его больше, чем остальные. Мне даже кажется, что учителя иногда забывают о нас и соревнуются между собой, кто больше вывесит изречений по своему предмету.

Но, как оказал бы отец, это не моего ума дело — судить о взрослых. Поэтому я хочу еще написать только об одном изречении, которое относится лично ко мне. Великий русский полководец Александр Васильевич Суворов сказал: «Тяжело в ученье, легко в бою».

Насчет боя — не знаю, а насчет того, что тяжело в ученье — это замечательно правильные слова.

***

Утром папа, мама и я встаем все вместе — по будильнику. Из дома я выхожу раньше их, а вечером, когда они уже спокойно смотрят телевизор, у меня еще уроков невпроворот. Между прочим, как уверяет мама, телевизор купили специально для меня. Чтобы я — это было в моем детстве — мог смотреть передачу «Спокойной ночи, малыши».

У моих родителей только работа и домашние дела. У меня же, кроме школы и домашних заданий, целая куча хлопот. Сбор макулатуры, фотокружок, дежурство по классу и вдобавок обязательное участие в школьном хоре, хотя слуха у меня совершенно нет. Когда я вдруг ни с того ни с сего начинаю дома петь, мама затыкает пальцами уши и обрывает меня:

— Перестань сейчас же! От твоего ужасного рева нервы могут лопнуть. Хочешь петь — ходи в школьный хор.

Петь в хоре я нисколько не хочу, а ходить приходится. Это приказ директора. Ведь наша школа должна участвовать в городском смотре художественной самодеятельности.

А еще я хожу домой к Федору подтягивать его по математике. Я посещаю кружок по литературе и выступаю в разных конкурсах. Один раз меня даже заставили играть в шахматы за команду нашего класса прошв параллельного «А». После этого я прославился, потому что не больше чем за десять ходов в пух и прах проигрывал всем подряд.

Совершенно прав полководец Суворов — очень тяжело в ученье! Говорят, что в старших классах будет еще тяжелее. Там есть какой-то факультатив, на который ходят по желанию, то есть добровольно, но в обязательном порядке, как сейчас мы на хор.

Я бы не вспомнил обо всем этом, потому что привык крутиться как белка в колесе. Но дело в том, что дома у нас побывал Михаил Иванович. Отец хотел, как всегда во время разговора обо мне, отправить меня на кухню, а Михаил Иванович сказал:

— Пусть послушает, ему не повредит знать правду.

И он сообщил родителям о моем отлынивании от физкультуры и рассказал о пользе физкультуры вообще и для меня, в частности. Врать нечего, слушать Михаила Ивановича было интересно. Под конец отец спросил:

— Так что же вы посоветуете нам делать?

— Начните с зарядки. Я на целый месяц составил комплекс упражнений. Они в этой тетрадке. Вы с Тимофеем занимайтесь утром. Глядишь, он и втянется в работу. Уверяю вас, не пожалеете, если приучите его к физическим упражнениям.

И отец сказал:

— Большое вам спасибо. Непременно займусь с завтрашнего дня.

Михаил Иванович распрощался и ушел. Между прочим, он не наябедничал родителям про единицу по физкультуре.

***

Сегодня утром мы с отцом впервые в жизни делали утреннюю зарядку…

***

Есть очень правильная поговорка: все хорошо, что хорошо кончается. С зарядкой покончено! Ура!

Три дня мы с отцом вставали пораньше и делали зарядку по двадцать минут. Отец говорил, что это только для начала, а затем, мол, будем заниматься больше. Но уже на четвертый день мы «заряжались» пятнадцать минут. Потом все меньше и меньше, до тех пор, пека отец не сказал:

— Мне, знаешь ли, очень некогда. Ты уж давай упражняйся без меня.

Он вышел в соседнюю комнату, хотя совершенно точно знал, что добровольно заниматься зарядкой я не буду.

А потом он и вспоминать про зарядку перестал. И даже из комнаты, где я должен был делать упражнения, не выходил.

И вот однажды Михаил Иванович спросил меня:

— Ну как, делаешь зарядку? Может, тебе упражнения наскучили, так я новые составлю.

Не знаю почему, но я соврал:

— Делаю. С отцом. Каждый день по полчаса.

Михаил Иванович взял меня за подбородок и внимательно посмотрел в глаза. Я не выдержал его взгляда и отвернулся.

— По полчаса, значит? Ну, ну… — вздохнул почему-то Михаил Иванович.

Он ушел, а я остался с ужасно гадким настроением. По-моему, Михаил Иванович догадался о моем вранье. Но если бы я сказал ему правду, то подвел бы отца.

***

Не знаю, стоит ли писать дальше. Михаил Иванович подложил мне такую «свинью», что теперь вся моя жизнь может пойти кувырком.

Первая четверть закончилась сегодня, но свои оценки я знал еще вчера. По всем предметам у меня четверки и пятерки, а по физкультуре Михаил Иванович ничего не поставил. Я очень обрадовался, что перехитрил его. Ведь ничего — это не двойка.

После уроков у нас было классное собрание. Михаил Иванович взял мел и написал на доске: «Пятый «Б» — молодцы!» Все захлопали в ладоши, а я громче всех. Потому что считал себя молодцом вдвойне — и физкультурой почти не занимался, и двойки за четверть нет.

Михаил Иванович сказал:

— Не беда, что у некоторых из вас есть тройки. Главное, что вы трудились всю четверть кто как мог. А если человек делает свое дело сознательно и с охотой, значит, он молодец и обязательно добьется в жизни всего, о чем мечтает.

Мне очень понравились эти слова. Иметь дело с таким умным человеком — одно удовольствие.

— Но я должен вас и огорчить, — продолжал Михаил Иванович. — Стопроцентной успеваемости мы все-таки не добились. Из-за Ерохина… По физкультуре он не аттестован, а это все равно, что двойка и даже хуже. А двойку я ему поставить не могу — жалко! Вдобавок он непременно зазнается и начнет требовать, чтобы его включили в команду для участия в олимпийских играх.

Ну, уж это Михаил Иванович загнул! Разве я ненормальный, чтобы думать про участие в олимпийских играх? Вместо того, чтобы обсудить меня, если я виноват, или проработать по пионерской линии, как у нас с другими бывало, ребята хохотали. Лично я в словах Михаила Ивановича ничего смешного не заметил.

— Мне кажется, — сказал Михаил Иванович, глядя на меня в упор, — что Ерохин думает, будто заниматься или не заниматься физкультурой — это его личное дело. Неправильно он думает. Он же не собирается жить на необитаемом острове. А зачем нам такой слабак, которого ни в разведку, ни на другое серьезное дело не возьмешь. Настоящий товарищ должен быть умным, честным, смелым и сильным. А ведь Ерохин, если дело потруднее достанется, не осилит его или заболеет в самый неподходящий момент, да к тому же справку заранее принесет. Если что и можно сегодня доверить Ерохину, так это штопать носки. Не больше!

И опять пошло: ха-ха-ха, хи-хи-хи!

Я до того разозлился, что не стал слушать, о чем говорили дальше. Пусть бы Михаил Иванович мне хоть кол поставил за четверть, чем так высмеивать перед ребятами. По-моему, это даже непедагогично с его стороны. Я сидел и думал: «Раз он меня так опозорил из-за несчастной физкультуры, я теперь специально, по-настоящему заболею на всю вторую четверть какой-нибудь черной оспой, которой только до революции болели. Или свинкой и коклюшем вместе».

Я сидел и мечтал о самых страшных болезнях. Я представлял себе, как заболею и стану умирать. Как ребята и девчонки будут стоять у моей постели и раскаиваться в том, что довели меня до такого состояния. И тогда я скажу им слабым голосом: «Я на вас не обижаюсь. Занимайтесь на здоровье физкультурой, ешьте мороженое, ходите в кино, учите уроки. Я бы тоже вместе с вами, но теперь поздно. Прощайте навсегда!..»

Я даже не могу словами объяснить, до чего я расстроился. И, наверное, поэтому не заметил, как закончилось собрание. В коридоре ко мне подошел Сашка Иванов и сказал:

— Ты, Тимка, теперь от меня никуда не денешься. Я из тебя сделаю настоящего Василия Алексеева.

— Какого еще такого Алексеева? — удивился я.

— Ты что, не слышал про самого сильного человека на земле? — спросил Сашка.

— Знаю, — ответил я, — штангист. Только при чем здесь я и ты?

— Спал ты, что ли, на собрании? — возмутился Сашка. — Мне же ребята поручили взять тебя на буксир по физкультуре.

Я прямо-таки опешил от его слов. Потому что Сашка у нас — человек с железным характером. Еще не было случая, чтобы Сашка не сдержал своего слова. Между прочим, он не только круглый отличник, он с первого класса занимается гимнастикой в детской спортивной школе и успевает выполнять все пионерские поручения. Вот какой человек этот Сашка. Я понял, что пропал окончательно и что теперь меня никакие справки от физкультуры не спасут. С Сашкой не поспоришь, это не то, что дома с матерью или отцом. Уж если Сашка взялся меня буксировать, то сам в лепешку расшибется, а меня и подавно расшибет.

По телевизору показывали, какую неимоверную тяжесть поднимает Василий Алексеев. Я представил себя рядом с огромной штангой, и у меня от ужаса мурашки по животу забегали.

— Когда? — спросил я.

— Чего — когда? — не понял Сашка.

— Когда ты начнешь меня буксировать?

— Сразу после каникул, — ответил Сашка. — Да ты не бойся. Я тебя так натренирую, что через полгода родная мать не узнает.

«Это уж точно, — подумал я, — не узнает!»

Даже врагу не пожелаю такого настроения, какое было у меня после разговора с Ивановым. Очень скверно жить, когда знаешь, что тебя, против твоей же собственной воли, будут буксировать.

***

Осенние каникулы промелькнули, как один день. Я понадеялся, что Сашка забудет про меня, и не стал ничего придумывать, чтобы от него отбояриться.

Человек всегда надеется на лучшее. Например, если не выучил урока, надеешься, что не спросят. А если спросят — не поставят двойку в журнал. И так далее.

Я спокойно собрался в школу, вышел из дома и возле подъезда увидел Сашку. Он явно кого-то ждал.

— Здорово! — сказал я ему. — Ты чего здесь делаешь?

— Тебя жду, — ответил Сашка.

— Зачем?

— Разве ты забыл? Я ведь должен тебя буксировать.

— Между прочим, — заметил я, — до школы я могу и своим ходом добраться, без буксира. Может, ты меня на закорках понесешь или на веревке потянешь?

Мне показалось, что я ответил Сашке так, что ему ничего другого не останется, как отцепиться от меня. Но Сашка сказал, как ни в чем не бывало:

— Отсюда до магазина ровно пятьсот метров. Это в самый раз по норме ГТО на значок «Смелые и ловкие». Я еще вчера измерил дистанцию рулеткой. Ты сейчас до магазина бегом побежишь, а я за тобой. Теперь ты будешь бегать каждое утро и после школы тоже. Понял?

Я подумал, что буду круглым дураком, если не попробую обмануть Сашку.

— Мне нельзя бегать. У меня горло! — заявил я.

— У всех горло, — сказал Сашка. — Это даже очень правильно, что у тебя горло.

— Ты не врач и ничего не понимаешь в болезнях, — возмутился я. — Ты даже не болел по-настоящему ни разу в жизни. Лично у меня не просто горло, а скорей всего смертельный катар верхних дыхательных путей. И дышать я могу только вполсилы.

— А кто тебя заставляет дышать верхними путями? — пожал плечами Сашка. — Дыши, какими хочешь.

Тут на меня накатили такая злость и храбрость, что я не сказал, а выкрикнул:

— Все равно не побегу! Начхать я хотел на твою физкультуру, на ГТО и на буксирование! У нас по конституции свобода личности полагается.

Зря все-таки я пересолил насчет свободы личности. Сашка посмотрел на меня как-то чудно и ответил:

— Если ты сейчас не побежишь, я тебя отлуплю. Л после уроков еще добавлю. За вранье.

Я знаю, Сашка — кремень-человек: что скажет, то и сделает. Я не дурак, чтобы ждать, когда он колотушек надает. Поэтому я не только до магазина, а до самой школы в два счета домчался. Когда мы остановились, Сашка заметил:

— Для первого раза сойдет. Весной ты у меня, как пить дать, будешь чемпионом класса.

Я бы ему ответил! Я бы ему такое сказал!… Но не мог. Все мои дыхательные пути были до отказа забиты воздухом. В них даже для самого маленького словечка не осталось места. Вдобавок у меня кружилась голова и противно дрожали колени.

***

Сегодня 25 ноября. Значит, уже целых пятнадцать дней Сашка буксирует меня с бешеной скоростью. Удивляюсь, как это я до сих пор еще не умер от физкультуры и хожу, вернее, бегаю в школу. У меня в эти дни не было даже сил писать о себе правду. Вот до чего добуксировал меня Сашка!

Беганье от школы до дома и обратно — это, оказывается, чепуха по сравнению с остальным. Сашка теперь сидит за одной партой со мною, а Федор пересел от меня на его место, рядом с Танькой. Во время уроков, на которых мы не пишем, а только отвечаем и слушаем, Сашка велит мне держаться на руках на скамейке так, чтобы ноги были на весу. Это вместо того, чтобы я сидел по-человечески! Но отказываться от дурацкого упражнения бесполезно. Сашка приносит в школу здоровенную иголку. Он зажимает ее в кулак и придвигает по скамейке вплотную ко мне. Смотрит на меня гипнотическим взглядом и приказывает: «Держись!» И я держусь на руках. Сашка шипит: «Не надувайся! Не корчи рожи, а то заметят! Дыши носом!»

Я стараюсь не надуваться и дышу носом. А что мне остается делать? Жаловаться на Сашку нельзя — меня же самого поднимут на смех.

Между прочим, Сашка сказал, что он специально для меня все каникулы разрабатывал систему буксирования по физкультуре. Я каждую перемену хожу с ним в спортивный зал. Сашка подсаживает меня на брусья и заставляет отжиматься. Сгибать руки из упора я могу не хуже других. Стоит чуть-чуть расслабиться, как руки подгибаются и сразу проваливаешься вниз. А выпрямить руки сам я пока не могу. Тут врать нечего. Сашка помогает мне отжиматься. По-моему, он устает даже больше, чем я. Не понимаю, зачем ему нужно такое буксирование? Ведь и с подтягиванием на турнике у меня, то есть у нас, получается примерно также — неизвестно, кому больше приходится надрываться.

К концу перемены мы устаем, как черти. Но Сашка все равно заставляет меня бежать вверх по лестнице, до самого класса. Хорошо еще, что наш класс не на четвертом этаже, а на третьем.

Я думаю, что в одном мне все-таки повезло — у меня совсем мало мускулов. Может быть, раза в два меньше, чем у Сашки. Но и те, которые есть, болят ужасно. Утром, когда надо одеваться, я зубами скриплю от боли. Представляю себе, как мучился бы на моем месте Василий Алексеев!

Мама замечает, что со мною творится что-то неладное, и все время спрашивает:

— Ты не заболел?

— Нет, — отвечаю я.

— Поставь на всячин случай градусник, — требует мама. — И встряхни его как следует.

Если бы она знала, сколько мучений доставляет мне встряхивать проклятый градусник! Взмахнешь рукой — кажется, будто все тело разламывается на части. Я теперь на всю жизнь возненавижу этот градусник.

Но температура у меня нормальная, и мама удивляется:

— Не пойму, что с тобой? Может, написать записку Михаилу Ивановичу, чтобы хоть временно освободил тебя от физкультуры?

— Не надо, — говорю я и чувствую, как в горле застревает шершавый комок.

Родители, конечно, не знают о Сашкином буксировании. На мою неаттестацию по физкультуре за первую четверть они не обратили внимания. Это очень хорошо с их стороны. Потому что, если сказать, из-за чего меня Сашка буксирует, значит, сознаться, что я врал Михаилу Ивановичу по поводу ежедневной утренней зарядки с отцом. В общем, я решил не подводить отца. Пусть родители живут спокойно, а страдать буду я. Один за всех.

Сны мне пока не снятся, а жалко. Хоть бы во сне избавиться на денек от Сашки. Я решил, что, когда мне станет совсем невтерпеж от буксирования, тогда я напишу в стенгазету заметку под названием: «Пора кончать!»

***

По стенгазетам наш класс на первом месте в школе. Это заслуга Славки Ершова. Его хлебом не корми, только дай выпустить газету. У нас все знают, что Славка воображает из себя журналиста, и не обижаются, если даже он наврет что-нибудь несусветное. Лично я думаю, что у него такая мания — отражать все события в газете. Про буксирование, то есть про меня и Сашку, Славка тоже отразил в заметке. Я ее переписал от слова до слова, только не удержался и в некоторых местах добавил от себя в скобках.

Благородный поступок

Это было в самом конце первой четверти. После долгих и нудных дождей наконец установилась хорошая погода. Легкий мороз багрянил рябины, которых у нас в городе хоть отбавляй, а по утрам затягивал тонким льдом лужи на дорогах. Как хорошо идти в школу таким морозным утром! Это еще не зима, но воздух свежий и вкусный, он сам лезет в рот и в нос. Грязь на тротуарах замерзает и становится каменной. На улице чисто, словно ее кто-то подмел перед праздником — значит, можно попытаться проскочить в школу без второй обуви.

Итак, в один прекрасный солнечный день у нас было собрание по вопросу успеваемости. В классе стояла мертвая и торжественная тишина. Было слышно, как где-то далеко-далеко, может быть, в соседней школе летает муха. (Складно врет Славка, ничего не скажешь!).

Михаил Иванович прочитал нам оценки по всем предметам и назвал нас молодцами. Двоечников у нас нет! Это значит, что мы хорошо боролись за успеваемость. (Я никак не пойму: с кем и почему надо бороться за успеваемость? И вообще — бороться или учиться?).

Только одна крохотная тучка набежала на ясный небосвод наших достижений. Эта тучка — Ерохин. (Во, дает!). Ему ничего не поставили по физкультуре. Это хуже двойки! Ерохину должно быть стыдно, что он тянет назад свой родной класс. Своим отношением к физкультуре Ерохин позорит всех нас, а может опозорить еще больше, когда начнется зимняя школьная спартакиада по комплексу ГТО.

По-моему, таких, как Ерохин, надо с корнем вырывать из пионерского отряда — как дырявый зуб. Или, в крайнем случае, перевоспитывать. (Попробуй, вырви! Мы еще посмотрим, кто кого!).

Потом мы стали обсуждать, что нам делать с Ерохиным, и решили, что можно попробовать исправить его через шефство. Буксировать Ерохина по физкультуре поручили Иванову. С начала буксирования прошел почти целый месяц, и все видят, как Иванов не жалеет сил и тащит Ерохина в гору успеваемости по физкультуре. А Ерохин не проявляет сознательности и брыкается, как сивый мерин, то есть, как упрямая лошадь.

Ребята, наш долг — не дать Ерохину брыкаться. И сам Ерохин, наконец, должен понять, что отлынивать от физкультуры и ГТО — это не по-пионерски.

Наблюдатель.

«Наблюдатель…» Пусть Ершов не врет! Поджигатель он, а не наблюдатель. За «сивого мерина» надо бы наподдать ему как следует, только связываться неохота.

***

И все-таки, будь моя воля, я совсем отменил бы физкультуру. Ненавижу ее! На других уроках я чувствую себя нормальным человеком — не хуже ребят. Только на физкультуре у меня ничего не получается.

Когда подходит моя очередь идти на гимнастический снаряд, все бросают заниматься и смотрят на меня. Как будто я Олег Попов или Юрий Никулин! Я еще ничего не успею сделать, только возьмусь за брусья, а ребята уже смеются. Это глупо и нечестно с их стороны. Ведь я не смеюсь, если кто-нибудь из них отвечает плохо.

Вот недавно с Федором произошел случай на уроке ботаники. Учительница сказала, что у нас будет не совсем обычный урок и что мы должны рассказать о своих наблюдениях над растениями и животными. Только не о том, что мы вычитали из книжек или из учебников, а что видели своими глазами.

Первыми начали отвечать девчонки — им всегда не терпится выскочить раньше ребят. Но дальше васильков, незабудок и ромашек дело у них не пошло. Даже Танька, которая водится больше с ребятами, чем с девчонками, целых пять минут говорила об одуванчиках. Потом поднял руку Федор и сказал:

— Около детского парка, на газоне, одна тетка пасла корову. Эта корова ела одуванчики и облизывалась.

— Глупости! — фыркнула Танька. — Что, ей травы не хватило?

— Может, и хватило, — ответил Федор. — Только она, может, цветы не меньше твоего любит.

— Ну, а еще что ты знаешь? — перебила Федора учительница.

— Что коровы бывают без рогов, а бык без рогов не бывает. Что у кошки язык такой шершавый, как будто она наелась черемухи. Что свинья хрюкает носом, а не ртом…

— Врешь! — крикнул Славка Ершов.

— Я не вру, — сказал Федор. — Специально затыкал поросенку дырочки на пятачке, чтобы проверить. И сам пробовал хрюкать.

Для доказательства Федор заткнул пальцами нос и стал хрюкать. Ребята, конечно, расхохотались.

— А еще я знаю, — продолжал Федор, — что гебемот, если захочет, проглотит целую буханку хлеба и не почешется. Потому что у гебемота…

Дальше Федору не дали говорить — такой поднялся в классе хохот.

— Хватит балаган на уроке устраивать, — остановила всех учительница. — Запомни, Дыблин, надо говорить не «гебемот», а «бегемот».

— Я и говорю: не гебемот…

Лично я над Федором не смеялся. Подумаешь, слово человек не может выговорить. Научится когда-нибудь.

По поводу насмешек друг над другом единственный человек в классе думает примерно, как и я. Это Сашка Иванов. Он говорил мне: «Ты ведь учишься, а сразу в спорте ничто не может получиться. Поэтому не обращай внимания, когда над тобою смеются. Во-первых, этот смех дурацкий. Во-вторых, закаляй силу воли. Посмотрим, что они скажут, когда ты догонишь и перегонишь их по физкультуре».

Мне было бы легче терпеть насмешки ребят, если бы не одно неожиданное обстоятельство. Раньше я на уроках физкультуры делал вид, что стараюсь. Мне было все равно, получается у меня или нет. Теперь же с помощью Сашки я стараюсь изо всех сил, а у меня выходит одна комедия.

На позапрошлом уроке мы проходили волейбол. Меня включили в команду. Сначала я не хотел играть, а потом незаметно разошелся. Бегал по площадке, прыгал и кричал: «Давай! Бей!» В общем, делал все, что положено, когда играешь по-настоящему. А мяч за всю игру попал ко мне только раз. Да и то как треснет по носу, так что у меня вместе с искрами из глаз чуть мозги не вылетели. Разве это физическая культура? По-моему, это издевательство над человеком.

Я уже писал, что у меня страшно болят все мышцы. Это от молочной кислоты — так мне объяснил Сашка. Оказывается, когда человек делает трудные физические упражнения, у него в мышцах появляется молочная кислота.

Когда я утром встречаю Сашку около подъезда, молочная кислота закипает в моих мышцах, а внутри организма становится холоднее, чем на улице.

***

Сашка уговорил меня пойти с ним париться в баню. Он сказал, что все мальчишки из гимнастической секции один раз в неделю обязательно ходят в парную и для этого специально заготавливают березовые и дубовые веники. Я сначала не соглашался.

— Лично я каждую неделю моюсь в ванной. С шампунем, — заявил я Сашке. — И потом, насчет моего мытья тебе поручения не давали.

— Я тебя не по поручению в баню зову, — сказал Сашка, — а по-товарищески. Ванна — одно, а баня — другое. После парной у тебя мышцы не будут болеть. Сам увидишь, что парная — это здорово.

— Насчет «здорово» или нет — мне безразлично, — ответил я. — А если не врешь, что от парной во мне станет меньше кефирной кислоты, пойду.

— Не кефирная, а молочная кислота. Сколько раз можно тебе объяснять?

— Это для тебя она молочная, — сказал я. — А для меня она хуже горькой редьки. Из-за нее я теперь молоко и кефир есть не могу.

Вечером я сообщил родителям, что собираюсь идти в баню париться. Мама запротестовала:

— Не выдумывай, в ванне помоешься.

И тут неожиданно меня поддержал отец:

— Пусть сходит. А то ведь, действительно, малый еще ни разу в парной не бывал. Избаловало нас благоустройство, обленились. Во время войны в баню как в театр или на праздник ходили. В парной-то веничком по спине да с оттяжечкой протянуть — это, я скажу, блаженство!

— Простудиться ему после бани? — сердито сказала мама.

— Чепуха! — засмеялся отец. — На Руси баней испокон веков простуду и разные хвори вышибали. Между прочим, наша русская баня модной финской сауне десять очков даст вперед. Потому хотя бы, что строится у нас баня из осины, а не из сосны, как у них. Об этом даже в журнале «Наука и жизнь» писали. Читал, Тимоха?

— Читал, — ответил я, хотя ничего подобного не помнил.

Мать махнула рукой, не желая больше спорить, и приготовила мне белье.

После школы я с Сашкой отправился в баню. Я думал, мы явимся первыми, а все ребята из гимнастической секции оказались уже там. Сашка показал на меня и пояснил:

— Это мой друг. Вместе учимся.

Ребята по очереди пожали мою руку. Потом мы разделись. Потом взвесились (во мне по-прежнему было 25 килограммов). Потом все остальное.

Врать нечего, баня и парная мне понравились. Веселее, чем дома, в тысячу раз.

Среди Сашкиных друзей из спортивной школы оказался один мальчишка, наверное, из второго или третьего класса. Ребята его звали почему-то Гаврилычем. Гаврилыч — ужасно смешной человек. То вдруг начинал подтягиваться на поперечной трубе около душа, то стойку на руках делал, то мостик. Это голышом-то!

Сашка ему сказал:

— Гаврилыч, давай сегодня вместе с Тимкой парься. Ему для первого раза твоей нормы хватит.

Гаврилыч взял березовый веник и спросил:

— Что же ты, до пятого класса доучился, а ни разу в парной не был? Может, ты больной?

— Я не больной, — ответил я ему. — Я здоровый, как буйвол.

Он посмотрел на меня недоверчиво и сказал:

— Тогда пошли, буйвол. — И пропустил меня первым в дверь парной.

Я как вошел, так сразу на корточки от страха присел и голову обхватил двумя руками, потому что горячим воздухом меня ошпарило с ног до головы. «Ну все, пропал! — подумал я. — Добуксировал меня Сашка до самой точки!»

А Гаврилычу хоть бы что, шлепнул по моей спине веником и приказал:

— Иди, ложись на лавку. Вон на ту, на дальнюю.

— Не могу! — из последних сил простонал я. — Сейчас сгорю.

— Не сгоришь. Тут мокро. Ты на четвереньках иди, если тебе жарко.

Врать нечего, я и на четвереньках еле-еле добрался до лавки. Между прочим, ходить на четвереньках страшно неудобно. Это я теперь по себе знаю.

Потом я лег на лавку животом вниз, и Гаврилыч стал лупить меня веником по спине. Бьет, а сам кряхтит: «Где мои пятнадцать лет? Где мои пятнадцать лет?» Вот чудак, ему же от силы десять лет без хвостика!

Когда Гаврилыч устал меня колотить, то провел рукояткой веника по моим ребрам, как по забору из прутьев, и заметил:

— Говоришь, что здоровый, как буйвол, а сам тощий.

— Тебе-то какое дело? — возмутился я.

— Завидую, — сказал Гаврилыч. — Ты можешь в лес спокойно ходить. Тебе волков бояться нечего.

— Потому, что здоровый, как буйвол? — спросил я. От пропарки с веником тело у меня приятно размягчилось, и мне показалось, что мои мышцы распирает небывалая сила.

— Не поэтому, — сказал Гаврилыч.

— А почему?

— Ты настолько тощий, что волк наверняка подумает: «Этого человека кто-то до меня уже съел. Одни кости остались. Об него все зубы сломаешь».

Маленький, а зловредный этот Гаврилыч! Когда подошла моя очередь парить, я ему за волка изо всех сил веником по спине выдал. А он ничего, не обиделся. Только лежал и кряхтел свое: «Где мои пятнадцать лет?» Вот чудак!

Если не считать, что у меня после парной действительно почти совсем прошла боль в мышцах, больше интересного о бане писать нечего.

Между прочим, я нарочно не пишу об ученье и о разных пионерских делах. У меня сейчас силы тютелька в тютельку, только и могу про себя записывать. Да и то не каждый день. А потом, врать нечего, в последнее время я почему-то ленивым стал.

***

В школе около спортивного зала повесили огромное объявление о зимней спартакиаде по ГТО. В объявлении сказано, что сначала все пойдут в городской парк сдавать нормы ГТО по лыжам, а после окончания соревнований состоится вечер отдыха.

Нашему классу поручили подготовить к этому вечеру акробатическую пирамиду. Тренировать ребят согласился Сашка Иванов.

Пирамида должна быть трехэтажная. Внизу будут стоять самые здоровые ребята, у них на плечах еще трое — поменьше. Верхнее место мое. Лично я думаю, что Сашка нарочно забуксировал меня на самую верхотуру, чтобы посмотреть, останется от меня что-нибудь или нет, если я оттуда свалюсь.

Чем больше я узнаю Сашку, тем ненормальнее он мне кажется. Наверное, от гимнастики у него мозги съехали набекрень. Это потому, что на тренировках он вверх ногами ходит.

Недавно я на собственном опыте убедился, что у Сашки» как говорится, не все дома. Я спросил его:

— Зачем тебе надо, чтобы я в пирамиде выступал? Я и без нее скоро лопну от кефирной кислоты.

— Не лопнешь, — сказал Сашка. — Стоять на верху пирамиды силы не требуется, смелость нужна. Я же обязан развивать тебя гармонически. Чтобы в тебе не одна только сила была, а еще и морально-волевые качества, как положено по ступеньке ГТО «Смелые и ловкие». Вообще-то, мне противно с тобой заниматься, но раз мне дали пионерское поручение — деваться некуда, приходится терпеть.

— Это почему же тебе противно со мной заниматься? — спросил я. — Разве я хуже других?

— Может, и не хуже. Я не знаю. Мне не нравится, что на словах у тебя одно, а на деле другое получается.

— Значит, я трус?

— Я не говорю, что ты трус. Ты какой-то такой, что с тобою дружить неохота.

Меня это, конечно, здорово задело, и я сказал ему:

— Тогда почему же ты в бане меня другом назвал? Врал значит?

— Я как-то не подумал, — сказал Сашка. — Назвал — и все. Если хочешь, в следующий раз, в бане, я при всех свои слова обратно возьму.

— Лично мне, — заявил я Сашке, — наплевать на твое мнение. Но, если надо доказать, какой я есть на самом деле, я могу хоть сейчас выпрыгнуть из окна. Ну что, прыгнуть?

Я думал, что Сашка станет отговаривать меня, а он только усмехнулся:

— Валяй, прыгай.

Я, конечно, прыгать не стал. Я не такой глупый, чтобы из окна третьего этажа на голый асфальт прыгать. Но разве можно после этого считать Сашку нормальным человеком?

На репетициях я пока лишь присутствую и ничего не делаю. Ребята строят пирамиду, и Сашка сам, вместо меня, карабкается наверх. Я сижу в зале как фон-барон, смотрю и радуюсь, когда у них не получается. Чем хуже у ребят выходит пирамида, тем лучше для меня. Ведь пирамиду могут отменить, если она будет плохо получаться.

Я не то, чтобы совсем против пирамиды. Мне, можно сказать, безразлично, будет она или нет. Я не хочу в ней участвовать потому, что пирамида — это тоже физкультура. А если бы я вдруг захотел участвовать — значит, я не принципиальный человек и мне грош цена. Нет уж, добровольно заниматься физкультурой меня ни за какие коврижки не заставишь!

На прошлой репетиции пирамида развалилась так неожиданно, что Сашка не успел вовремя спрыгнуть и здорово грохнулся сверху. Хорошо еще, что на полу лежали гимнастические маты. Сашка, наверное, перебил себе дыхание. Минуты две он лежал на спине и ничего не мог сказать, только глаза таращил. Ребята столпились вокруг него, а Федор встал на колени и начал делать Сашке искусственное дыхание. Я тоже влез на сцену, чтобы посмотреть: живой Сашка или не живой. Если бы я так грохнулся, меня бы, кажется, по кусочкам пришлось бы собирать.

Когда Сашка падал, врать нечего, я испугался. Но когда, после искусственного дыхания, он сел и затряс головой, как собака после купания, тут я, не знаю почему, начал смеяться.

Это был прямо-таки идиотский смех. Чем больше я пытался остановиться, тем сильнее смеялся. Даже икать начал. Ребята смотрели на меня, как на сумасшедшего. Наверное, в этот момент я, действительно, был не в себе. Федор зашипел на меня!

— Это тебе надо было стоять на верху пирамиды, а не Сашке. Он из-за тебя чуть не разбился, а ты ржешь!

— Ничего, ребята, — сказал Сашка. — Все в порядке. Мы сейчас еще несколько раз повторим. Только пусть нижние покрепче держатся друг за дружку. Если не сорвемся, на следующей тренировке можно Тимку наверх ставить.

И ребята снова начали строить пирамиду. Только теперь я не пошел в зал, а остался на сцене. У меня было такое состояние, как будто я не смеялся только что, а плакал. Я все время наблюдал за Сашкой, чтобы в случае падения успеть прийти к нему на помощь.

Но пирамида у ребят получалась хорошо, и моя помощь Сашке не потребовалась.

***

Наконец-то и на мою долю выпало счастье!

Я уже говорил, что если на наш класс нападает мода, то пиши пропало — все перезаразятся. Так вышло и с буксированием по физкультуре.

Сначала ребята не давали покоя только мне одному. На перемене кто-нибудь из них незаметно подкрадывался, делал вид, что в руках у него иголка и — тык меня в бок! Я, конечно, подпрыгивал, как очумелый, потому что Сашка успел здорово натренировать во мне рефлекс на иголку. Мои прыжки выглядели ужасно глупо, но ребятам они почему-то нравились.

Потом пошла мода тренировать по Сашкиной системе друг друга на уроках.

Со стороны посмотреть — это сплошная комедия, когда полкласса держится в упоре на руках. Учителям ничего не видно. Им кажется, что все сидят нормально. А на самом деле ребята чуть не лопаются от натуги.

В общем, учиться стало веселее.

Сегодня на первом уроке Федор без зазрения совести допекал иголкой Таньку. К концу урока он довел ее до такой степени, что еще немного — и Танька разревелась бы. Сашка все видел и, по-моему, переживал за Таньку. Тут врать нечего, у нас все знают, что Сашка неравнодушен к Таньке. Только заступиться за Таньку в открытую Сашка не мог. Если бы он это сделал, то полностью разоблачил бы себя и опозорился на всю жизнь. Поэтому Сашке оставалось одно — молча злиться на Федора.

Я посочувствовал Сашке. Я знаю, что такое любовь. Потому что сам в молодости, еще в детском саду, любил одну девочку — у нее была пропасть заводных игрушек. Но потом все игрушки поломались, и эта глупость у меня прошла насовсем.

На перемене Сашка не погнал меня, как обычно, в спортивный зал на подтягивание. Он отозвал Таньку к окошку в коридоре, и они там прошушукались о чем-то до самого звонка.

Лично я человек не любопытный. Просто как-то нечаянно получилось, что я несколько раз прошел мимо Таньки и Сашки и услышал, как Танька пригрозила:

— Ну, Федор, погоди!

— Главное, не давай ему передышки, — посоветовал Сашка.

Следующим уроком была география. Нину Петровну, нашу географичку, мы уважаем. Географию она знает, как свои пять пальцев. На ее уроках интересно — кажется, что не в классе сидишь, а совершаешь кругосветное путешествие.

И вот урок начался. Мы сели. И Федор сел Только он не просто сел. Он как сел, так сразу заорал благим матом: «А-а-а!» И так подскочил, что парта вместе Танькой подпрыгнула вслед за ним.

— Что с тобой? — спросила Нина Петровна.

— Та-та-та… — сказал Федор.

Тут я подумал: «Если сейчас Федор нажалуется ш Таньку, ом мне больше не друг. Пусть с таким доносчиком, кто хочет, тот дружит, только не я».

— Та-та… — снова затянул Федор. Потом, наконец, выговорил: — Тарантул!

Мы так и повалились на парты. Нина Петровна спросила:

— Какой тарантул?

— Обыкновенный, — ответил Федор. — Мне почудилось, что он под партой сидит. Здоровенный! Жало у него — во какое!

— Хватит дурачиться, — сказала Нина Петровна, — садись.

А Федор отодвинулся от парты и попросил:

— Можно я постою?

— Чепуха какая-то! Зачем тебе стоять? — пожала плечами Нина Петровна.

— Знаете, — оправдался Федор, — тарантул — это само собою. А мне для похудения надо стоять. Это не сам я выдумал, мне Зоя Сергеевна, врач, прописала.

Нина Петровна все-таки заподозрила неладное, потому что и раньше у нас кто-нибудь подскакивал и вскрикивал от укола иголкой. Только не так сильно.

— Ну, если тебе врач прописала стояние — это другое дело, — согласилась она. — Только стоять ты будешь не здесь, а за дверью, в коридоре.

Для нашего класса, самого дисциплинированного в школе, удаление с урока — настоящее происшествие. Поэтому Федор сразу заважничал. Он надулся как индюк и не пошел, а прямо-таки поплыл из класса в коридор.

Но если серьезно разобраться, Федор зря нос задирает. Никакой заслуги в том, что его выставили из класса, у Федора нет. Это Танькина заслуга. Молодец, что не дала ему спуску!

В коридоре Федор попался на глаза Михаилу Ивановичу и, конечно, во всем ему признался. Но особенно обвинять Федора нельзя. Михаилу Ивановичу не очень-то наврешь. Он насквозь всех видит, даже меня.

Михаил Иванович велел нам задержаться после уроков и объявил, что у нас будет внеочередное собрание по поводу случая с Федором. Мы ждали собрания без всякой охоты, потому что не знали, куда повернет Михаил Иванович эту историю с Федором и с иголками.

А Михаил Иванович безо всяких подвохов сказал:

— Докатились, молодцы! Не ожидал от вас такой глупости! Кто же первым додумался иголками друг друга колоть?

Никто из нас, конечно, Сашку Иванова не выдал бы. Просто сказали бы, что физкультурную систему с применением иголок выдумали все сразу, что больше этого никогда не будет — лишь бы поскорее покончить с неприятным разговором.

Но Сашка, по-моему, окончательно спятил. Он встал и добровольно, со всеми подробностями рассказал про систему буксирования с помощью иголки, которую он изобрел специально для меня. Потому что одного урока физкультуры в неделю на тренировку якобы мало.

Когда Сашка кончил объяснять, Михаил Иванович сказал:

— Насчет своей системы, Иванов, ты чепуху нагородил. Другое дело, что по утрам ты вместе с Ерохиным бегаешь от дома до школы. Хорошо, когда на переменах занимаешься с ним в спортивном зале, когда помогаешь на уроках физкультуры. Одобряю. Тут ты по-братски делишься своей силой и умением с товарищем. А пугать иголкой или еще чем-либо — разве это по-честному? Договоримся: такие глупости отставить раз и навсегда. Точка!

«Все-таки Михаил Иванович умный человека, — подумал я и громко, на весь класс поддержал:

— Правильно! Точка — и безо всяких запятых!

— Нет, — сказал Михаил Иванович, — для тебя как раз не запятая, а двоеточие…

Лично я, врать нечего, не очень-то понял, на какое двоеточие намекал Михаил Иванович. Для меня самым важным было то, что наконец-то мои мучения с физкультурой прекратятся, и ни о чем другом я не хотел думать. После школы Сашка, как обычно, прогнал меня бегом до дома. Когда мы остановились у подъезда, он сказал:

— Михаил Иванович прав — из-под палки ничему хорошему не научишь. Человек должен прежде всего сам хотеть учиться. Ты, Тимка, честно скажи: буксировать тебя дальше по физкультуре или нет?

— Значит, честно? — спросил я.

— Только правду, — сказал Сашка.

— Тогда слушай. Ты даже не представляешь себе, как ты мне надоел со своим буксированием, ГТО и пирамидой. Я тысячу раз мечтал, чтобы ты провалился сквозь землю. Но если можно сделать так, чтобы ты отстал от меня и не проваливался — это будет самое лучшее!

— Значит я, действительно, допустил ошибку, если ты так говоришь, — признался Сашка. — Ладно, не буду тебя буксировать. Живи, как хочешь.

У Сашки был такой расстроенный вид, что мне на секунду стало его жалко. Но только на секунду. Для меня свобода личности дороже дурацких переживаний и физкультуры.

***

Раньше я много раз слышал слово «блаженство» и не понимал, что оно обозначает.

Например, моя мама была в Тульском художественном музее и видела там какую-то знаменитую картину под названием «Феб лучезарный» знаменитого художника Серова. Феб — это древнегреческий бог наподобие Зевса, о котором мы проходили по истории, только помоложе. Этот Феб, оказывается, был извозчиком и возил по небу солнце в телеге. Надо же выдумать такое!

— Серовский Феб, — рассказывала мама, когда вернулась из Тулы, — настоящее блаженство! Это океан, это ураган света! Смотришь на картину и забываешь все на свете. Блаженство!

А отец говорит о блаженстве так:

— Сегодня мы запускали в шахте новый угольный комбайн. Это, я скажу, не добыча, а симфония! Прямо блаженство!

Слова-то какие: блаженство, симфония, лучезарный, комбайн…

У нас дома много разных словарей. Главный из них — «Толковый словарь» Владимира Даля. Отец называет словарь по-своему: «Самый толковый словарь русского языка». И обязательно добавляет: «Владимира Ивановича Даля». Я взял этот словарь и разыскал в нем слово «блаженство». Оказывается, это высшая степень духовного наслаждения. А блаженствовать — значит, наслаждаться душевным счастьем.

Теперь я по себе знаю, что такое настоящее блаженство. Я блаженствую три дня. Кефирная кислота из меня улетучилась полностью. Сашка пересел на свое место к Таньке, а Федор — ко мне. Никто меня не мучает физкультурой, ничто у меня не болит, и я снова вижу сны. Правда, не цветные, а обычные. Все равно — блаженство!

В классе мне, кажется, сочувствуют. Славка Ершов не утерпел и отразил последние события в «молнии». На всякий случай я ее переписал.

МОЛНИЯ

Позор дрессировщикам!

Ошибка, которую мы совершили, давая Иванову поручение буксировать Ерохина по физкультуре, еще долго будет лежать чернильной кляксой на чистой, как новенькая тетрадь в линейку, совести нашего класса. Каждый знает, что чистая совесть — это наше богатство, и мы должны свое богатство ежедневно увеличивать, а не расходовать куда попало.

Одному только Иванову, наверное, нет никакого дела до чести и совести родного класса. Опозорил нас и даже в ус не дует. А ведь отряд доверил ему, как порядочному человеку, добуксировать Ерохина хотя бы до тройки по физкультуре. Но и с таким чепуховым поручением Иванов не сумел справиться. Вместо того, чтобы перевоспитывать Ерохина на научной основе, он наносил более слабому товарищу физическое и моральное оскорбление в разные части тела.

Целых два месяца сердца лучших учеников пятого «Б» обливались кровью напополам со слезами при виде того, как страдает Ерохин. Но теперь Ерохин может быть спокоен — мы все, как один, встанем грудью на его защиту.

Есть такая пословица: дурной пример заразителен. Это совершенно верно.

Некоторые, наиболее несознательные элементы нашего класса пошли на поводу отсталой системы Иванова. Путем укалывания иголками друг друга на уроках они злостно подрывали дисциплину и снижали общий процент успеваемости. (Между прочим, чья бы корова мычала, а Славкина молчала! Он сам носил в школу даже не иголку, а шило!).

Теперь, когда Иванов полностью разоблачен, мы должны решительно положить конец этому безобразию. Мы не позволим Иванову и ему подобным фруктам уводить нас со светлой дороги знаний в темные кусты невежества.

Сегодня наиболее передовые и сознательные ученики пятого «Б» решительно заявляют Иванову и его компании: «Позор дрессировщикам! Руки прочь от Ерохина!»

Очевидец.

На перемене около «молнии» собрались ребята и девчонки. Некоторые смеялись, другие молча отходили в сторону. Славка стоял чуть поодаль, наблюдал за ребятами и ждал, чтобы его похвалили. Мне заметка не понравилась, хотя и была вроде бы в мою пользу. Я сравнил ее с тухлым вареным яйцом — снаружи кажется нормальным, а когда разобьешь скорлупу и надкусишь, полдня душу воротит. Я подошел к Славке.

— Ты чего к дрессировщикам прицепился? Ты хоть одного живого дрессировщика видел?

— Это для убедительности, — стал оправдываться Славка. — Главное дело, я своевременно трахнул статьей по безобразию.

— А чего ж ты про Федора не написал? — спросил я.

— Федька — не главное. Он жертва тирании, вроде тебя. Я же объяснил: мне надо было трахнуть по беспорядку.

— Между прочим, я знаю, почему ты Федора в своей паршивой статейке не тронул, — сказал я.

— Ну, почему? — заинтересовался Славка.

— Боишься, чтобы Федор не трахнул тебя по башке.

— Дурак! — крикнул Славка.

— А ты не очевидец, а ничегоневидец. На твоей совести в косую линейку не клякса, а целая бутылка чернил разлита.

На этом наш разговор с Ершовым окончился. Но неприятный осадок все-таки остался. Как будто я в чем- то виноват перед Сашкой.

***

У нас был отрядный сбор. Раздавали дополнительные пионерские поручения. Спорили, как всегда, долго. Особенно из-за меня. Славка Ершов сказал, что раз я так долго страдал от буксирования, мне поручений давать совсем не надо. Что будто бы по моему внешнему виду, если приглядеться внимательно, можно заметить, как Сашка Иванов надорвал во мне все жилы, и что прежде всего мне надо очухаться и набраться сил.

Я не знаю, какие признаки бывают у человека с надорванными жилами. Лично я в себе ничего особенного не замечал, но упустить удобный момент было бы глупо с моей стороны. Я на всякий случай сделал кислую физиономию и начал слегка покашливать.

Сашка Иванов тоже выступил и сказал:

— Тимке можно поручить что-нибудь по истории или литературе. Он сочинения складно пишет.

— А может, по физкультуре? — ехидно спросил Славка.

— Можно и по физкультуре, — согласился Иванов. — Надо подумать. Кто как, а я за то, чтобы дать поручение Ерохину.

Танька встала со своего председательского стула и сказала:

— Я присоединяюсь к мнению Иванова. Я за поручение Ерохину. А чтобы Тимка скорее очухался от буксирования, ему самому надо взять кого-нибудь на буксир. Это называется вышибать клин клином. Некоторые люди до сих пор таким способом лечатся. Пусть Тимка возьмет шефство над Сережкой из своего подъезда. У Сережки мать с отцом на Север уехали, а бабушка очень старая.

— Нужен мне твой Сережка! — сказал я. — Он маленький, в школу только на следующий год пойдет. И шефства я не люблю. Просто терпеть не могу.

— Раз тебе дают задание, — заявила Танька, — не спорь. Мы же для тебя стараемся.

— Я не спорю. Только откуда я знаю, что мне с ним делать? А потом бегай, ищи его по двору…

— Не беспокойся, — пообещала Танька. — Я его сама к тебе завтра пришлю.

И Сережка, действительно, пришел ко мне.

— Эх, навязался ты на мою голову! Подшефный! — сказал я ему. — Ну, что я с тобой делать буду?

— А ты со мной ничего не делай, — сказал Сережка. — Давай лучше играть в медведя и охотника. У тебя ружье есть?

Ружья у меня нет. Но в чулане я разыскал деревянный пистолет, который смастерил еще в первом классе. Я отдал пистолет Сережке и спросил:

— Такой годится?

— Замечательно, годится! — запрыгал Сережка. — Совсем как настоящий. Даже мушка на стволе есть.

— Сам делал, — пояснил я. — Учись.

Сережка прицелился в люстру, надул щеки и выстрелил: «Паф, паф!»

— Твой пистолет, — сказал он, — не хуже ружья стреляет. Теперь ты убегай от меня, потому что ты медведь. А я буду за тобой гоняться, потому что я охотник.

Врать нечего, я думал, что Сережка не догонит меня, а он загнал меня в угол и приказал не своим басом:

— Медведь-медведище, липовая нога, выходи из берлоги.

— Возьму и не выйду! — прорычал я.

— Тогда я застрелю тебя, — крикнул он. — Паф! Паф!

Я решил его обмануть. Махнул кулаком с оттопыренным большим пальцем мимо правого, потом мимо левого уха и сказал: «Вжик! Вжик!»

— Зачем ты так делаешь? — удивился Сережка.

— Очень просто, зачем, — сказал я. — Твои пули мимо летят.

— Ну да?! — не поверил Сережка. — Паф! Паф!

— Вжик! Вжик! — снова махнул я рукой.

Сережка почесал стволом пистолета нос и спросил:

— А сзади у тебя что?

— Как, что? Стена.

— А она твердая?

— Конечно, твердая, — сказал я.

— Тогда я еще стрелять буду, — заявил Сережка.

— Валяй, — разрешил я.

— Паф! Паф!

— Вжик! Вжик!

— Шпок!

— Почему «шпок»? — спросил я.

— Ура! — закричал Сережка. — Готов! Это пуля отскочила от стены и шпок — тебя сзади по голове. Падай скорее!

Я понял, что проиграл, и повалился на диван. Сережка подошел ко мне, потрогал за плечо и спросил:

— Ты совсем убитый или понарошку?

— Совсем, — сказал я.

— Это хорошо, — обрадовался Сережка. — Тогда я возьму нож и буду с тебя шкуру снимать.

Я вскочил как ужаленный. С этими дошколятами лучше не связываться, они ведь шуток не понимают.

— Все! — сказал я Сережке. — Твою игру мы закончили, теперь давай в мою игру поиграем. Отгадай загадку: «А» и «Б» сидели на трубе. «А» упала, «Б» пропала. Что осталось на трубе?

— Ничего не осталось, — ответил безо всякого интереса Сережка.

— Ну, и бестолковый ты парень! — сказал я. — Подумай как следует: что осталось на трубе?

— Наверное, кот, — сказал Сережка.

— Откуда же ты кота взял? — удивился я.

— С картинки. Во многих книжках на картинках так бывает нарисовано: дом, на доме крыша, на крыше труба, на трубе кот. А может, кошка? Ты как думаешь?

— Бабушка твоя, а не кошка! — разозлился я.

— Моя бабушка? — удивился он. — Вот и неправда! Бабушка на крышу еще ни разу не лазила.

— Раньше не лазила, а теперь полезла, — сказал я. — От тебя не только на трубу — на громоотвод заберешься. Сознавайся: ты сегодня дома ничего не натворил?

— Я вчера натворил, — захныкал Сережка. — А сегодня только мясо из супа отнес собаке и батон обкусал с двух концов. Разве это считается — натворил? А вдруг и правда, бабушка упадет с трубы?

— Может, и упадет, — с серьезным видом заявил я. — Голова закружится, хлоп — и все! В лепешку!

Тут рот у Сережки сделался похожим на букву «О» с наклоном, и я услышал такой рев, какой раньше слышал только один раз в жизни — в зоопарке.

— Ты чего ревешь? — спросил я его.

— Ба-буш-ка на тру-бе сидит! Упасть мо-жет!

— Ага! — сказал я. — Испугался? В следующий раз будешь слушаться бабушку и не будешь обкусывать батоны. Беги домой. Может, твоя бабушка не успела еще на крышу залезть.

Сережка убежал, а я вздохнул с облегчением: теперь его ко мне не заманишь. Кончилось мое поручение. Можно блаженствовать дальше безо всяких помех.

***

Я бы мог в своем блаженстве кататься, как сыр в масле, если бы не одна неприятность. У меня вдруг появилась пропасть свободного времени. Книжек я читаю в два раза больше, чем раньше. Почти каждый день хожу в фотокружок Дворца пионеров. И все равно времени хоть отбавляй. А для меня нет ничего хуже, если время девать некуда. Не жизнь — тоска зеленая.

А кто виноват в моих неприятностях? Сашка! Это он приучил меня быстро делать уроки. Вместе со мной готовил домашние задания, чтобы можно было во время отдыха дополнительно потренировать меня.

На переменах не лучше. Раньше, чуть звонок, мы бежали с ним в спортивный зал. Подтягивались там, отжимались на брусьях, иногда играли в баскетбол один на один. Оглянуться не успеешь — уже звонок. А теперь даже на коротких переменах схожу с ума от безделья. Тем более, что я какой-то неразговорчивый стал. Что-то меня все время сосет и гложет.

Вот сколько навредил мне в жизни Сашка Иванов! Если бы это было сто лет тому назад, я бы Сашку за такую подлость на дуэль вызвал. Чтобы он, когда станет взрослым и заимеет собственных детей, относился бы к ним по-пионерски.

***

Событий никаких за последнее время у меня не было, если не считать, что я болел насморком и не поехал из-за этого с классом на экскурсию в Тулу.

Федор мне рассказывал о поездке. Ребята с Михаилом Ивановичем облазили вдоль и поперек Тульский кремль, в котором Иван Болотников, крестьянский вождь, в 1607 году отбивался от царского войска. А еще они были — этому я завидую больше всего — в музее оружия. Федор говорил, что музей хоть и небольшой, зато самый замечательный из всех музеев. Там есть настоящие сабли, копья, разные ружья. Там стоят боевые винтовки системы русского оружейника Мосина, пулеметы всех видов и даже старинная десятиствольная пушка под названием картечница. В музее, говорил Федор, такие ружья, на которые посмотришь и потеряешь аппетит — до того захочется пострелять из них.

Теперь Федор не знает: стоит ли ему быть водолазом или лучше пойти после школы в техническое училище, чтобы выучиться на оружейного мастера.

Лично я на месте Федора выбрал бы завод. Все-таки работать на механических станках среди живых людей интереснее, чем под водой. Вокруг водолаза на работе одни медузы да рыбы, и то, наверное, не всегда.

***

Больше писать мне не о чем. Сижу и вспоминаю Гаврилыча. Ему легко говорить: «Где мои пятнадцать лет?» У него наверняка нет свободного времени. Интересно: с кем он теперь парится?

Врать нечего, иногда я чувствую, что мне охота позаниматься физкультурой. Впрочем, нет! Этого не должно быть! Иначе где моя принципиальность и сила воли?

От нечего делать запишу свой последний сон.

Мне приснилось, как будто на улице не начало зимы, а лето, и я живу в деревне у дедушки. Солнечное утро, я сижу на крыльце и читаю журнал «Юный техник». В это время из дома вышел дедушка и принес в лукошке цыплят. Он выпустил цыплят на крыльцо и покрошил им желток от яйца. Цыплята сразу кинулись клевать. При этом они так стучали клювами по доскам, что мне даже страшно за них сделалось. «Ну, и долбят! — подумал я. — У них от такой долбежки сотрясение мозга получится. Наверное, куры потому и бегают везде, как очумелые, что их в детстве на твердом кормили. А если бы на мягкой подстилке, то мозги у них не сотрясались бы и можно было бы дрессировать кур для цирка».

Я стал объяснять дедушке про мягкую подстилку, про цирк, а он почему-то рассмеялся и замахал на меня руками. Из рукавов у него посыпались, полетели желтые березовые листья и в один момент накрыли всю землю, крыльцо с цыплятами и меня.

— Вот и осень наступила, — сказал дедушка. — Пора готовить сани к зиме. Пошли, Тимка, в кузню.

Кузня от дедушкиного дома недалеко, через дорогу. В ней горн, в горне угли полыхают синим пламенем. На углях здоровенные полосы железа — раскалились, потрескивают белыми искрами. Дедушка выхватил одну полосу, положил ее на наковальню и сказал:

— Бери молот. Сейчас посмотрим, ГТО ты или не ГТО.

Я схватился двумя руками за рукоятку молота и хотел с размаху стукнуть по железке, — раньше я видел, как это делает дедушкин помощник — молотобоец. Дернул молот, а тот ни с места, словно его кто-то приклеил к земляному полу. Дедушка молотком по железной полосе дробью стучит: тук-тук-тук, тук-тук-тук. Это он показывает, куда мне надо бить. А чего показывать, если я молот от пола оторвать не могу!

Обидно мне стало, а может, стыдно — не знаю. Дедушка покачал головой и сказал:

— Я-то надеялся! Ждал-пождал, когда приедешь, думал, наконец-то помощником мне станешь. А ты, оказывается, совсем слабосильный. По всему видать, ты даже норму ГТО еще не выполнил.

— Не выполнил, — честно сознался я.

— Ай, как нехорошо! — сказал дедушка. — Без ГТО ни одному человеку жить нельзя. Мне, старому, и то хочется всегда быть готовым к труду и обороне. Смотри вот!..

Он взял молот и как трахнет им по железной полосе — искры снопами во все стороны.

…Тут я проснулся, потому что в комнате зажегся свет и мама сказала:

— Тима, в школу вставай.

И почему только снятся такие ненормальные сны, после которых весь день чувствуешь себя не в своей тарелке? Раньше я как-то не задумывался: есть у меня сила или нет. И вообще, не думал: нужна ли она? Лично мне на это было наплевать. А сейчас по вине Сашки мне даже ночью нет покоя от ГТО.

Михаил Иванович остановил меня в коридоре на перемене и сказал:

— Хотя ты и не заработал пока что тройку по физкультуре, я тебе, может быть, поставлю ее за четверть. Будем надеяться, что терпение и труд все перетрут.

— Кого перетрут? — спросил я.

— Ты не ребенок, чтобы тебе разжевывать да еще в рот класть. Сам подумай, — сказал Михаил Иванович.

А чего тут думать? Тут и без думанья легко понять, куда он гнет. Его хитрость сама наружу вылезает. Только меня все равно насчет физкультуры и ГТО не переубедить. Из-за них одни, неприятности в жизни. Я сейчас физкультуру не могу терпеть еще больше, чем раньше. Да и Сашку Иванова заодно с ней.

Иванов делает вид, что никакого буксирования не было, на меня ноль внимания. Даже не подходит.

Вечером я сообщил родителям, что у меня по физкультуре за четверть скорее всего будет тройка.

Отец сказал:

— Если учесть все обстоятельства, по-моему, это хорошая новость — тройка по физкультуре.

А мать возмутилась:

— Ничего себе новость! По всем предметам четверки и пятерки, а по несчастной физкультуре — тройка! Куда только дирекция школы смотрит?

Я ничего не ответил, взял четвертй том Чехова и завалился на диван читать рассказ про Ваньку Жукова.

Сейчас уже ночь, а сон ко мне не идет. Я потихоньку вылез из постели и пробрался в ванную комнату. Притащил туда табуретку и вот сижу и пишу. А на уме у меня — Ванька Жуков и его дедушка. По-моему, они были хорошие люди. Я тоже хочу написать письмо своему дедушке, может, он посоветует мне что-нибудь. Сначала я напишу начерно в тетрадь, а потом перепишу почище и покрасивее. Все равно спать не хочется.

***

«Здравствуй, дорогой дедушка!

Прочитал я сегодня рассказ про Ваньку Жукова, и так мне стало нехорошо от того, что не с кем по-человечески поговорить, что хоть волком вой. Только выть нельзя — сейчас ночь и все спят. А я сижу в ванной и пишу тебе письмо.

Совсем у меня, дедушка, плохая жизнь наступила. Никто, конечно, меня селедочной мордой в харю не тыкает, но мне от этого не легче, а может, даже труднее. Потому что я совсем никому не нужен. Ваньку Жукова мучили работой, а я мучаюсь от безделья.

Ты не подумай обо мне плохо за правду, которую я тебе напишу. Нет у меня никакого терпения больше молчать.

В школе у меня дела дрянь. Дома еще хуже — никаких дел нет. Мне иногда кажется, что я у отца с матерью совсем лишний человек. Когда я был маленьким, они находили для меня время — играли со мной, даже гулять на улицу водили. А сейчас только и слышишь: отстань, займись чем-нибудь самостоятельно и так далее. Отец вечерами чертит свой угольный комбайн. Мама то хозяйством занимается, то читает или смотрит телевизор. К ним не подступишься. Я целый вечер могу слоняться, а они даже и не заметят этого. У них СВОИ дела. А разве я не ИХ дело? Очень обидно, дедушка, так жить.

Как вспомню я свое житье у тебя, так готов хоть пешком идти в деревню. Мне с тобой и с Дозором было хорошо, потому что вы ко мне относились по-всамделишному, то есть по-человечески. Я теперь жду не дождусь лета. Ты не забыл про свое обещание учить меня на кузнеца? Я думаю, если летом поработаю с тобой в кузнице, то у меня прибавится силы больше, чем от физкультуры и ГТО.

В школе у меня дела дрянь из-за этой самой физкультуры, она мне здорово испортила жизнь. Я ее не люблю, потому что отстал и теперь выгляжу хуже других. Надо мной все в классе смеются, когда бывают уроки физкультуры. Даже девчонки хихикают.

Может, я что-нибудь не так понимаю, но, по-моему, физкультуре нас учат неправильно. Вот по математике, если я не пойму задачу на уроке, дома спокойно разберусь и на следующий день не буду перед всеми дураком. А по физкультуре и за полгода некоторым упражнениям не научишься, а с тебя все равно спрашивают и двойки ставят. Хожу на физкультуру, как на каторгу. Это ведь только ненормальный человек может быть равнодушным к тому, что он хуже других.

Еще плохо то, что у меня сейчас нет настоящего друга. Правда, есть у нас в классе один парень — Сашка Иванов. С ним дружить можно бы, но он меня, кажется, не уважает. Вот с Ванькой Жуковым у нас пошло бы дело, потому что мы оба несчастные люди.

Писать заканчиваю. Уже совсем поздно.

Дай, пожалуйста, Дозору два куска сахару, Он поймет, что это от меня.

Крепко целую тебя.

Твой внук Тимофей Ерохин»

***

Наверное, чуднее человека никого и ничего нет во всем мире. Это я по себе сужу. Мне всегда хочется того, чего у меня нет в настоящий момент.

Зимой я мечтаю, чтобы скорее наступило лето. Летом — наоборот: то и дело листаю календарь, подсчитываю, сколько недель осталось до зимы.

Во время учебы самое приятное — это ждать каникулы. Но стоит каникулам начаться, как делается скучно без ребят и снова тянет в школу.

Вечером меня не уложишь в постель — спать не хочется. А утром еле-еле заставляю себя вставать.

Или, например, в прошлом году Федор принес в школу фотоаппарат. Похвалиться надо было. Он фотографировал всех подряд, то есть вроде как фотографировал, а на самом деле аппарат не был заряжен. И все равно я позавидовал Федору. Я думал, что если бы у меня был такой фотоаппарат, я бы сделал снимки разных птиц в детском парке и составил бы альбом «Птицы нашего города». А еще бы я снимал в деревне дедушкиного Дозора и лошадей, а в городе — автомобили и подъемные краны, которых у нас очень много.

Мне хотелось сфотографировать самые интересные события из жизни школы. Хотелось, чтобы снимки мои всем понравились, и кто бы на них ни посмотрел, сказал бы: «Здорово сделано! Это, конечно, Ерохина работа. Сразу чувствуется рука настоящего мастера!»

Что-то в этом роде я каждый день говорил отцу и матери до тех пор, пока они не купили мне фотоаппарат. Теперь я хожу в фотокружок Дворца пионеров специально для того, чтобы меня не пилили дома: мол, купили дорогую вещь, а она пылится без дела.

Вот какой я чудной человек! Лично я не знаю: хорошо или плохо, когда тебя, словно в море, бросает по волнам от желания к нежеланию. Я за другое боюсь: что я стану делать, когда вырасту? Неужели и взрослые люди тоже не знают, чего они хотят?

С шефством над Сережкой у меня примерно также получилось. Сначала я был недоволен поручением и обрадовался, когда Сережка убежал от меня «спасать» свою бабушку. Потом мне от нечего делать захотелось пошефствовать над Сережкой. Времени свободного у меня много, надо же его как-то убить.

Я подкараулил Сережку, когда он возвращался из детского сада, и спросил:

— Почему ты ко мне не приходишь?

— С тобой неинтересно, — ответил Сережка. — Я играть люблю, а ты глупости рассказываешь.

— Все равно ты обязан ко мне приходить. Ты мой подшефный, — сказал я.

— Не хочу быть подшефным, — заявил Сережка. — Я бабушке на тебя пожалуюсь, если будешь приставать.

— Я тоже когда-то не хотел тащиться на буксире, — сказал я. — Только меня и спрашивать не стали. Лучше ответь: во что ты любишь играть?

— В паровоз. А еще в космонавтов и в войну. У меня солдатиков и пушек целая коробка.

— Это замечательно! — сказал я ему. — Бери свою коробку и быстрее ко мне. Будем в войну играть.

***

Мы с Сережкой разделили солдат и боевую технику поровну и выстроили их друг против друга на столе.

— Ты будешь белым, — сказал Сережка, — а я буду красным. Ну, держись, сейчас я твоих солдат лупить начну.

— Погоди лупить, — оборвал я его. — Это мои солдаты красные, а твои белые. Ведь я старше тебя и хитрее, значит, ты не сможешь меня победить. А красные обязательно побеждают, потому что так было в жизни.

— А ты поддайся мне, — сказал Сережка.

— В игре нельзя поддаваться, — объяснился ему. — В игре все должно быть по-настоящему, как в жизни. Договорились: ты будешь белым.

— Не хочу быть белым. Они не наши. Сам ты белый!

Меня стало раздражать его упрямство. Я над ним шефствую, а он, видите ли, упираться вздумал.

— Если будешь спорить, — сказал я, — подзатыльник получишь. Старших надо слушаться.

Тут Сережка быстро-быстро сгреб обе армии в одну кучу, ссыпал их в коробку и заявил:

— Я к тебе больше никогда не приду. Ты злой.

Мне надоело спорить и шефствовать над ним, и я сказал:

— Правильно сделаешь. Катись отсюда!

— Все равно я не белый! — крикнул Сережка из-за двери.

Я не ответил ему. Мне было уже безразлично, какой он: белый, голубой или фиолетовый в крапинку.

Мне теперь многое безразлично. Блаженство мое улетучилось неизвестно куда.

***

Сегодня от дедушки пришел ответ. Я так обрадовался, что прочел письмо три раза подряд. После рассказа о своем житье-бытье дедушка пишет:

«Что силенки в тебе пока маловато, хоть и огорчительно, да не беда. Дело это поправимое, лишь бы охота появилась стать сильным. Хуже другое: не любишь ты физкультуру и, видать, здорово отстал от ребят. А вместо того, чтобы заниматься упорно, опустил руки, хныкать начал, словно малое дитя.

Намедни прибегал ко мне приятель твой Митька, похвалился значком ГТО. Письма твоего я тогда еще не получил и сказал ему, что, мол, у тебя тоже небось такой значок имеется. Выходит, согрешил я на старости лет — обманул человека. Ты уж выручай меня, не позорь и к лету подтянись по физкультуре и ГТО. Иначе мне глаза некуда будет девать перед Митькой.

Пишу вот и вспоминаю сказку про богатыря, который на развилке дороги задумался перед Латырем-камнем. Куда коня повернуть: налево или направо? Так и у тебя сейчас, представляется мне, две дороги на выбор. Одна ровная, гладкая, автобусы по ней ходят. Надоест пешком топать, можно проехаться. Другая лежит через леса дремучие, овраги глубокие, горы высокие. Тут, кроме как на свои ноги, надеяться не на что. Ну, и на друга-товарища, конечно.

А надпись на Латырь-камне вещает: дескать, пройдешь любую дорогу до горизонта и станешь взрослым.

Я бы выбрал трудную. По ней идти — веселее жить.

И еще обещаю тебе твердо: если сдашь нормы ГТО, научу работе в кузнице.

Дозор сидит возле меня, глядит, как я пишу письмо и виляет хвостом — еще сахару просит. Два куска ему, разбойнику, видишь ли, мало!

Ждем тебя на лето в деревню. Обнимаю и жму руку.

Твой дед Алексей Иванович Ерохин».

Когда я дочитал письмо, то представил себе дедушкину ладонь, огромную и мозолистую. Я даже наяву почувствовал, как он стиснул мою руку. И мне стало легко и радостно.

А насчет выбора дороги я не все понял, но подумаю.

***

После того, как Сашка перестал меня буксировать по физкультуре, у меня от ничегонеделания появился страшный зуд во всем теле и внутри организма. Так бывает, когда вдруг зачешется спина и надо обязательно потереться о дверной косяк, чтобы успокоиться. Только у меня не чесалось, а прямо свербило в ногах и руках — до того хотелось побегать вдоволь или хотя бы поподтягиваться на турнике. А я-то, дурак, и от пирамиды отказался. Теперь вместо меня в пирамиде другой мальчишка будет выступать.

Я не вытерпел и сказал Сашке:

— По-моему, ты совсем потерял совесть.

— Откуда ты взял? — удивился он.

— А все оттуда же. Сначала ты разогнал меня на буксире до бешеной скорости, а потом бессовестно бросил на произвол судьбы. Значит, катись теперь, Ерохин, по инерции куда хочешь, а моя хата с краю и я ничего не знаю. По твоей милости я теперь, может, по наклонной плоскости покачусь. Ты это учел?

— Зачем мне учитывать, — сказал Сашка, — если ты сам велел отстать от тебя. Помнишь, после собрания?

— Вот чудак-человек! — воскликнул я. — С тобой пошутили, а ты и взаправду поверил.

— Ничего себе шутки! — возмутился Сашка. — Из-за тебя мне на собрании попало. И в стенгазете меня обозвали дрессировщиком, несознательным фруктом. А ты, между прочим, ни слова — как будто так и надо.

— В стенгазете — это Славка Ершов. Я тут ни при чем. Ты лучше не увиливай в сторону. Ты честно скажи, по-пионерски: будешь меня буксировать или нет?

— Наверное, не буду, — ответил Сашка. — Надо подумать.

Меня так и взорвало.

— Чего тут думать, если тебя по-хорошему просят! Лучше соглашайся, если не хочешь стать вредителем сельского хозяйства.

— При чем здесь сельское хозяйство? — удивился Сашка.

— А все при том, — сказал я. — Меня родной дед предупредил, что этим летом я с ним должен в кузнице работать, колхозную технику ремонтировать. А ты подрываешь мое ГТО и задерживаешь мое физическое развитие. Выходит, я из-за тебя опозорюсь сам и опозорю нашу школу перед всей деревней, если не смогу в кузнице работать.

— Врешь ты все! — оборвал меня Сашка. — Не из-за меня, а из-за себя ты опозоришься. Но раз я обещал подумать, то подумаю.

Больше я от Сашки ничего не добился. Но я не такой человек, чтобы отступать от задуманного. Я пришел из школы, поскорее выучил уроки и отправился к Сашке. Потому что для полной победы, как говорил великий полководец Александр Васильевич Суворов, очень важны быстрота и натиск.

Сашка удивился, когда увидел меня. До этого я у него дома никогда не бывал.

— Проходи, не стой в дверях, — сказал он. — Ты зачем пришел?

Я ответил ему:

— Можешь не делать удивленные глаза и не притворяться, как будто не догадываешься, зачем я здесь. Уж, конечно, не для того, чтобы на тебя полюбоваться. Твоя физиономия мне и в школе надоела. Я хочу немедленно знать: подумал ты насчет буксирования или нет?

— Подумал, — сказал Сашка. — Я не хочу.

— Посмотрите на него — какой гусь! Он не хочет! — возмутился я не на шутку. — Как ты можешь не хотеть, если я хочу? Скажи спасибо, что я до сих пор не написал па тебя заявление в «Пионерскую правду».

— Если бы написал, я бы с тобой совсем разговаривать не стал, — ответил Сашка.

— Ну, Саша, ну, будь человеком, побуксируй хоть до лета, — попросил я.

— Дурак я все-таки, что с тобой связался! — сказал Сашка. — Ладно, попробую еще раз. Только с условием: чтобы я от тебя никаких стонов и жалоб не слышал.

— Согласен! — обрадовался я. — Стонать не буду. Лучше зубы себе поломаю.

— Посмотрим, — сказал Сашка. — В каникулы придется на лыжах тебя потренировать. Чтобы выполнить ГТО по лыжам, тебе надо километров по десять в день бегать.

— Отлично! — ответил я. — Всю жизнь мечтал гонять на лыжах. Только у меня и лыж-то нет.

Сказал, а у самого под ложечкой засосало. Из всей физкультуры лыжи для меня, пожалуй, самое неприятное.

— В школе лыжи возьмем. Я у Михаила Ивановича попрошу, — пообещал Сашка.

Незаметно мы с ним разговорились о том, о сем. Оказалось, что Сашка интересный человек. Он, кроме школы и гимнастики, успевает еще справиться с целой уймой полезных дел.

Между прочим, дома у Сашки есть собака по имени Тёпа, аквариум с рыбами и кормушка для птиц за окном. Я спросил Сашку:

— Ты, наверное, животноводом хочешь быть?

— Вот уж никогда не думал, — сказал Сашка. — Мне все нравится. Отец говорит, что я распыляюсь, а я ничего с собой поделать не могу. Ты как считаешь: это нормально или нет?

Я ответил, что лично я не знаю, потому что у меня у самого слишком часто бывает распыление мыслей. Мы пообсуждали этот вопрос и решили, что поживем, тогда будет видно.

Потом Сашка показал мне свой «Естественный дневник». Он ведет дневник не от моды, а по собственному желанию. Сашка записывает туда свои наблюдения над погодой, растениями и животными. Я попросил его дать мне почитать дневник. Врать нечего, Сашкин дневник мне очень понравился. Особенно в тех местах, где у него про собак рассказывается.

Думаю, что ничего плохого не будет, если я кое-что перепишу о собаках из Сашкиного дневника в свой, потому что я тоже люблю собак.

Рассказы и мысли о собаках из «Естественного дневника» Сашки Иванова

Когда я еще не ходил в школу и меня водили в детский сад, отец привел Тёпу, небольшую собаку с лохматой мордой и на длинных ногах. Шерсть у Тёпы волнистая, белая с коричневой, а глаза и нос, как черные пуговицы.

Тогда же папа прочитал мне вслух рассказ «Муму». В конце рассказа я заревел и стал требовать, чтобы злую барыню отправили в милицию.

Рассказ я запомнил от начала до конца, но только недавно понял по-настоящему слова отца:

— У каждого человека в жизни бывает своя Муму.

У нас в подъезде, в подвале жил пес по имени Цыган. Ребята вырастили его и кормили самым вкусным, что только могли достать дома. За это Цыган никогда не отказывался поиграть с нами. Он вообще был очень приветливым и послушным и позволял делать с собой, что угодно. Даже на укол против бешенства ходил безо всяких разговоров.

А на днях Цыгана схватили как бездомного, бросили в закрытую машину-фургон и увезли насовсем. Вот и стал наш Цыган вроде как тургеневская Муму. Только не для одного Герасима, а для всех ребят нашего дома.

Один знакомый моего отца очень хвастался своей кривоногой таксой. Говорил, что у нее даже паспорт есть. А нашу Тёпу называл лохматой балалайкой.

Пусть не врет! Тёпа — настоящая породистая собака. Она красивая и умная, хоть и без паспорта.

С Тёпой всегда приятно разговаривать. Она слушает очень внимательно, все понимает и никогда не перебивает. Особенно она выручает, когда мне надо учить стихи. Я беру Тёпу в кухню, сажаю ее на стул против себя и рассказываю ей наизусть. Плавные стихи ей нравятся больше.

Не то читал, не то слышал где-то такую историю.

В Ташкенте, в одной семье была собака — обыкновенная дворняга. Однажды она вбежала в дом и начала кидаться на людей и лаять, как будто хотела их выгнать на улицу. Потом схватила маленького ребенка и выскочила с ним во двор. Все испугались. Подумали, что собака бешеная, и бросились вслед за ней, чтобы отнять ребенка, а собаку убить. Только успели выбежать на улицу, как началось землетрясение, и дом рухнул. Потом люди, конечно, благодарили собаку.

Много хорошего я слышал о дворнягах. Мне кажется, что это отличная порода собак, потому что дворняги умеют крепко дружить с людьми. А некоторые не считают дворняг за породу исключительно потому, что таких собак большинство.

Когда кому-нибудь живется плохо, говорят: «У него собачья жизнь». Эта поговорка плохая и пошла она от плохих людей, которые не могут с собаками по-человечески обращаться. Если бы собакам дали возможность самим выбирать себе хозяев, то поговорки «собачья жизнь» не было бы совсем.

Читали с отцом в «Науке и жизни» повесть Г. Троепольского «Белый Бим черное ухо». Читали по очереди вслух. Когда закончили чтение, отец спросил:

— Что ты обо всем этом думаешь?

Я ответил:

— Если бы собаки умели читать, они бы сказали: «Этот Г. Троепольский — настоящий человек, потому что он наш друг».

Отец сказал:

— В этом, кажется, что-то есть…

Хорошо пишет Сашка о собаках. Летом в деревне у дедушки я тоже начну описывать Дозора. Не потому, что мне хочется подражать Сашке, а потому, что мы с Дозором друзья.

***

На лыжах мы катаемся впятером: я, Сашка, Танька, Федор и Гаврилыч.

В первые дни меня здорово выручал Гаврилыч. Кстати, Гаврилычем его зовут только из-за фамилии Гаврилов. Ну, и хитрый он. Как заяц из «Ну, погоди!» Гаврилыч за компанию со мною то и дело шлепался в снег, да еще старался упасть как-нибудь почуднее меня. Увидит, что я чебурахнулся в снег, и кричит изо всех сил: «Караул, граждане! Погибаю! Где мои пятнадцать лет?!» И головой в сугроб. Все над ним смеются, а на меня никакого внимания.

Между прочим, я считаю, что у меня выдающиеся способности к лыжному спорту. За каникулы я так натренировался бегать на лыжах, что теперь меня не нужно уговаривать идти кататься. Теперь я и сам понимаю, что хожу на лыжах ничуть не хуже многих.

Я до того расхрабрился, что предложил ребятам:

— Чего это мы только по парку катаемся? Давайте махнем в воскресенье куда-нибудь подальше. Отметим последний день каникул.

— Давайте махнем! — согласился Сашка. — Я бы с удовольствием в Каменный лес пошел. В этом году я ни разу там не был. На лыжах до Каменного леса и обратно почти целый день нужен. Я, например, за поход в Каменный лес.

Все поддержали нас. Осталось только одно — уговорить родителей, чтобы отпустили. Мы заранее наметили, где встретиться, и разъехались по домам готовиться к походу.

Утро в день похода было как по заказу — не очень морозное, солнечное и совсем без ветра. За городом мы встали на лыжи и тронулись в путь. Сашка вел нас полями, мимо деревень и шахт. Врать нечего, дорога не очень-то легкая. Топай себе да топай. Сначала мы шли кучей и болтали о разных школьных делах. Потом растянулись в цепочку, и я оказался предпоследним. Через некоторое время мне стало совсем не до разговоров. Я устал. Голова у меня начала кружиться, в ушах появился звон. Ноги налились неимоверной тяжестью, одеревенели и сами по себе, без моего участия, с трудом двигали лыжи: шур-шур, шур-шур.

Я шел и думал: «Черт меня дернул предложить этот поход. Есть хочу, как волк. Устал, как лошадь, а конца дороги еще и не видно. Знал бы, что так далеко, ни за что не позволил бы Сашке уговорить себя идти в этот проклятый Каменный лес. А Сашка тоже хорош! Не мог заранее по-дружески предупредить». Только говорить об этом вслух у меня и в мыслях не было. Тут бы моей дружбе с ребятами сразу пришел конец. Поэтому я решил идти до тех пор, пока не свалюсь и не умру.

И еще я подумал: «Может быть, дедушка про эту дорогу писал? Впрочем, нет, о лыжах в письме не было ни слова».

Чем дальше мы уходили от города, тем сильнее мне хотелось домой. Я почему-то вспомнил, что сегодня по телевизору показывают «Четырех танкистов и собаку», что за каникулы я так и не успел припаять к паровому котлу новую медную трубку, что мама, наверное, уже напекла пирогов с капустой, и они, конечно, остынут к моему возвращению. От этих размышлений у меня почти совсем испарилась сила воли, и я сказал себе:

«Пройду еще ровно две тысячи шагов, лягу на снег и буду отдыхать, сколько влезет. Пусть ребята что хотят со мной делают, а дальше я не пойду».

Я опустил голову, чтобы нечаянно не выдать себя, и начал считать шаги.

Когда я досчитал до тысячи восьмисот двадцати, мы пришли в Каменный лес. И со мной случилось необыкновенное чудо. Я не только не умер, а, наоборот, как будто воскрес. Идти стало легко, словно я только что стал на лыжи. Никогда бы раньше не поверил, что у меня в запасе может еще остаться столько сил. Я готов был петь от радости на весь лес, и мне хотелось поделиться своей силой с ребятами. Но им хватало своих собственных сил. И мы во весь дух помчались по лесной просеке, наверное, потому, что нам захотелось эту лишнюю силу немножко израсходовать.

Лес оказался только по названию Каменным, а на самом деле он был живым и замечательно красивым. По-моему, это вранье, что лес зимой спит и ничего не слышит, не видит. Он не спит, а только дремлет и отлично замечает все, что делается. Это особенно чувствуется, когда идешь на лыжах в полной тишине. Снег под лыжами вроде бы шепчет, а деревья передают этот шепот друг другу.

Сашка привел нас на большую поляну и скомандовал привал на обед. Он достал из своего рюкзака котелок, две пачки гречневой каши с мясом и деревянные ложки. Мы разложили костер, и через час свершилось новое чудо — гречневая каша на воде из снега.

Пока мы сидели у костра и ели кашу, у нас незаметно начался разговор о том, кто кем хочет быть, когда закончит школу. Врать нечего, я первый заспорил, что быть изобретателем — самое замечательное. И тогда Сашка сказал:

— Давайте не будем спорить. Пусть каждый расскажет свое, а Гаврилыч у нас будет судьей.

— Где мои пятнадцать лет?! — с радостью согласился Гаврилыч. — Мне бы лучше поспорить, но раз надо судить, то валяйте, соревнуйтесь. Только чур, без вранья. Мы начали по кругу с Федора.

— Я вот иногда, — сказал Федор, — что-нибудь увижу новое, интересное, и мне сразу хочется взяться за это дело. А пройдет несколько дней, я снова хочу быть водолазом. Я решил стать водолазом, когда посмотрел кино «Гибель «Орла». Потом книжки еще читал «Бешеная акула» и «Подводные мастера» писателя Золотовского. Мне больше всего нравится, что никто, кроме водолазов, не знает по-настоящему, какова жизнь на дне моря. Они могут и затонувший корабль отыскать, и клад или еще что-нибудь интересное. У меня дома целая пачка вырезок из газет и журналов про водолазную работу. Я, между прочим, на Черном море хочу работать. Там тепло и разных фруктов хоть отбавляй.

— Все? — спросил Гаврилыч, когда Федор кончил.

— Все, — ответил Федор. — Но еще я люблю нырять с маской в плавательном бассейне. Это, наверное, в счет не идет, как и фрукты?

— Все идет в счет, — сказал Гаврилыч. — Здорово! Завидую Федьке! Я бы тоже на водолаза согласился учиться, чтобы за морскими ракушками нырять.

А Сашка признался:

— Я не знаю, кем буду. Я, например, больше всех уважаю Максима Горького. Он в молодости прошел пешком тыщу километров. Когда он шел, то не знал, кем будет. А увидел, узнал, как трудно живется людям при царе, и выбрал себе главное дело — стал писателем, чтобы помочь народу добиться хорошей жизни. Он и про Данко для этого написал.

— Значит, ты хочешь стать путешественником и писателем? — спросил Гаврилыч. — Я думал, ты чемпионом по гимнастике будешь.

— Гимнастика — это само собой. Я чемпионом очень хочу стать. Но прежде, чем выбрать главное, обязательно напутешествуюсь.

— Завидую путешественникам! — воскликнул Гаврилыч. — Где мои пятнадцать лет? Я бы прямо сейчас хоть в Африку, хоть в Тулу. Здорово Сашка насчет путешествий придумал!

— А я, — сказала Танька, — поступлю в медицинский институт, стану врачом и уеду на Чукотку лечить эскимосов.

— Почему эскимосов? — удивился Гаврилыч. — Тебе что, здесь людей мало?

— Раз я решила лечить эскимосов, значит, так и будет!

— Ну, и лечи себе на здоровье! — махнул рукой Гаврилыч. — Доктором тоже хорошо быть. Другим людям можно горчичники и рыбий жир прописывать, а себе только вкусные лекарства или витамины в крайнем случае. Завидую Таньке! Валяй, Тимка, теперь ты рассказывай.

К ответу я был давно готов.

— По-моему, самое интересное — стать изобретателем. Лично я могу с утра до вечера мастерить. Например, из четырех сломанных велосипедов можно сделать такой вездеход, который по снегу и вообще по любой дороге будет мчаться, как вихрь.

На таком вездеходе можно запросто сгонять на Чукотку к Танькиным эскимосам, а если надо, то и на Черное море к Федору.

— А ты не врешь? — спросил Гаврилыч.

— Зачем мне врать? Изобретатели все могут, они до всего додумываются собственной головой и мастерят свои изобретения тоже собственными руками.

— Тогда ты прав, — согласился Гаврилыч. — Изобретателем быть — это очень здорово. Мне даже завидно стало.

Тут я не вытерпел.

— Чего ты всем говоришь: здорово, завидую! Ты лучше рассуди нас по справедливости, если тебя судьей выбрали.

— А я, честное слово, всем завидую! — сказал Гаврилыч. — Потому что мне все нравится.

— Как же ты будешь первенство определять? — спросила Танька.

— Очень просто. Раз мне все нравится, значит, всем вам я присуждаю второе место. А первое место себе заберу.

— Почему же тебе — первое? — спросил Федор.

— А потому, что я строителем буду. Я построю самый красивый и самый замечательный в нашем городе дом. И все мы в этом доме будем замечательно весело жить

И тогда Федор крикнул:

— Бей судью!

Тут мы устроили кучу-малу, и всем стало весело.

***

Обратная дорога оказалась в два раза легче. Это было еще одно чудо. Боюсь, что скоро у меня накопится столько чудес, что я запутаюсь, где чудо, а где просто так.

Когда мы расходились по домам, Сашка сказал мне:

— Никогда не думал, что ты так любишь лыжи. Теперь я за твое ГТО по лыжам спокоен. А насчет остальных норм тебе еще попыхтеть надо.

***

Наверное, дедушка написал родителям серьезное письмо обо мне. Потому что отец безо всякого повода с моей стороны вдруг сказал:

— Если хочешь, по вечерам я буду вместе с тобой собирать ламповый радиоприемник.

— Еще бы не хотеть! — обрадовался я.

— А по утрам давай займемся гантельной гимнастикой. Ты попроси Михаила Ивановича составить комплекс упражнений. Я ведь инженер и по части физкультуры у меня, понимаешь ли, образования не хватает.

— Ты лучше помоги мне с приемником, — сказал я отцу. — А по физкультуре меня Сашка буксирует.

— Хорошо, — согласился отец.

Между прочим, я заранее знал, что он именно так и ответит. Ведь заниматься моим физическим воспитанием не у каждого хватит пороху — нужно адское терпение. Такое, как у Сашки, например.

Сашка буксирует меня по-прежнему изо всех сил. И я снова живу нормальной человеческой жизнью. Времени лишнего у меня нет совсем, но я почему-то все успеваю. Даже в фотокружок мне захотелось ходить не для отвода глаз, а чтобы научиться фотографировать по-настоящему. Фотоаппарат мне скоро понадобится, у меня уже насчет этого есть кое-какие планы.

Мышцы мои болят от физических упражнений, как и раньше, но не так сильно, и Сашке хватает работы выпаривать из меня кефирную, то есть молочную кислоту.

Врать нечего, иногда я так устаю, что мне хочется сказать Сашке: «Провались ты со своей физкультурой!» Но пока я терплю. Тем более, что я теперь завяз в физкультуре по уши, — не только практически, но еще теоретически.

Недавно после урока физкультуры Михаил Иванович велел мне задержаться и сказал:

— Твои друзья, Ерохин, — он кивнул в сторону Таньки и Сашки, — просят, чтобы я разрешил тебе выступить на спортивном вечере с докладом. Уверяют, что у тебя есть способности и ты не подведешь. Доклад, конечно, тебе не под силу сделать, а вот рассказать кое-что об истории спорта нашей области ты, пожалуй бы, смог. Да вот беда — насколько я могу судить, ты принципиальный противник физкультуры и спорта.

— Врать нечего, — ответил я честно, — лично я физкультуру и спорт не люблю. Но если это нужно для всех, то согласен, не подведу. То есть, я хотел сказать, постараюсь не подвести.

— Посмотрим, — заметил Михаил Иванович. — На следующей неделе я еду в Тулу по делам. Попросись у родителей, чтобы тебя отпустили со мной. Кое в чем я тебе помогу.

Но это «кое в чем» оказалось очень многим. Я даже рассказать обо всем не сумею.

В Туле Михаил Иванович и я побывали в гостях у Константина Васильевича Суханова. Ему давно перевалило за семьдесят лет, а он помнит про все лучше молодого. В 1918 году он участвовал в первом чемпионате РСФСР по велосипеду на треке и стал призером этих соревнований. Любопытно, что раньше велосипедисты иногда соревновались с лошадьми и обгоняли их. Много интересного рассказал Константин Васильевич о тульских спортсменах. Потом он повел меня в сарай, где стоял старинный велосипед, который называется «паук». В сравнении с обычными велосипедами этот «паук» неуклюжий и смешной. Переднее колесо у него огромное, а заднее совсем маленькое. Константин Васильевич погладил велосипед рукой и сказал:

— Добрый конь, только с норовом. Плохого седока сразу сбросит. Хочешь покататься на нем, приезжай летом.

Он пощупал мои бицепсы и добавил:

— А силенку подкачай. «Паук» слабаков не любит.

— Подкачаю, — обещал я и нечаянно соврал. — Это я только с виду такой, а на самом деле в двух спортивных секциях занимаюсь.

***

Сколько бы ни истратил я бумаги, все равно не смогу описать то, что почувствовал сегодня. Сегодня я сам два раза подтянулся на турнике и три раза отжался на брусьях! Сам, безо всякой помощи!

Сашка смотрел на меня и смеялся ужасно глупым, совсем не обидным смехом.

— Ты чего? — спросил я.

— А ты — гвоздь, — сказал Сашка.

— Ага, гвоздь, а не сосиска! — крикнул я.

Мы стали носиться и прыгать в пустом спортивном зале и орали, как сумасшедшие: «Сам-сам! Сам-сам!»

Но пришел Михаил Иванович, сказал, что был звонок, и выпроводил нас из зала.

Я летел домой, как на крыльях. Пока обедал, пока учил уроки, во мне все пело и хотелось выкинуть что-нибудь этакое, из ряда вон выходящее.

Я нечаянно взял с книжной полки «Обратный словарь русского языка». Это такой словарь, в котором «слова расставлены по порядку не с начальных букв, а с окончаний. Я не знаю, зачем нужен такой словарь, но у него, по-моему, есть два преимущества перед другими словарями: во-первых, его можно читать безо всякого ущерба с любого места, хоть с конца; во-вторых, какую страницу не откроешь, сразу найдешь рифму. Например:

Стража — сажа.

Уха — требуха.

Глагол — щегол.

И так далее. Очень забавно.

Я уже говорил, что настроение у меня было замечательное. Я выискивал веселые рифмы в словаре и выписывал их на листок бумаги, чтобы отдать в школе Славке Ершову — ему для стенгазеты стихи дозарезу нужны. Но я и не подозревал, что хорошее настроение плюс «Обратный словарь» — это опасное сочетание.

Вечером, когда родители вернулись с работы, отец задал мне свой обычный вопрос:

— Как в школе дела?

— Как сажа бела, — неожиданно для себя ответил я.

— Эго как же понять? — удивился отец.

— Это значит, — сказал я, — что все у меня очень хорошо. По гимнастике теперь занимаюсь я, как зверь!

— Приятно слышать, — сказал отец, не обращая внимания на мои рифмы. Видимо, как всегда, он думал о своем любимом угольном комбайне. — Давай-давай, занимайся.

Я сказал:

— Мне уже нечего давать, я хотел бы лечь в кровать.

Тут мама всплеснула руками и воскликнула:

— Неужели опять заболел!? Небывалое дело — так рано, а ты спать хочешь ложиться. Иди сюда, я тебе лоб пощупаю.

Я подошел. Она приложила холодную ладонь к моему лбу и сказала озабоченно:

— Горит. Завтра вызову врача.

Но я ответил:

— Абсолютно я здоров, мне не нужно докторов!

— Перестань паясничать, — сказала она, — мне не до шуток.

А меня понесло дальше:

Я шутить не собирался,

Я сегодня отжимался.

Друг мой Сашка Иванов…

Тут я на счастье запнулся, сделал глубокий вдох, чтобы перебить рифму, и выпалил поскорее:

— Понимаешь, я сегодня сам, совершенно сам, два раза подтянулся на перекладине. Это меня Сашка добуксировал.

— Я так и знала, — вздохнула мама. — Ты перезанимался несчастной физкультурой. Даже заговариваться начал.

— Да нет же, это у меня от хорошего настроения, — сказал я. — Честное слово!

— Глупости! У меня тоже бывает хорошее настроение, но я ведь не говорю от этого стихами.

— Ты не сможешь, — стал доказывать я. — Тебе приходится и обед готовить, и по магазинам ходить, и белье стирать. К стирке, по-моему, невозможно рифму подобрать. А у меня рифмы сами изо рта вылетают. Вот послушай:

Мне сегодня непременно

Надо лечь пораньше спать,

Потому что завтра утром

ГТО пойду сдавать.

— Ложись, ложись, — сказала мама. — Только я тебе все равно градусник поставлю. Если есть температура, то какая ж физкультура? Господи, — спохватилась она, — кажется, ты и меня заразил своими рифмами.

Спать я лег рано, однако никак не мог уснуть — переживал радость и думал о завтрашних соревнованиях. Мне казалось, что если я захочу, то стану чемпионом школы, пронесусь по лыжне, словно ураган…

Родители о чем-то негромко разговаривали в соседней комнате. По привычке я не прислушивался. Но вдруг там произнесли мое имя.

— Тимку я понимаю, — проговорил отец. — От хорошего настроения можно и в рифму говорить, и песни петь. Помнишь, когда мы были студентами, я тебе письма стихами писал? У Тимофея, мне кажется, темпора мутаитур!

Я про себя повторил: «Темпора мутаитур». Это надо запомнить. А что это такое?

***

Как в «Бородино» у Лермонтова: «Ну ж был денек!..»

Врать нечего, если вечером, перед сном, я мечтал стать чемпионом по лыжам, то утром струсил идти на соревнования.

«А вдруг я последним притопаю? — подумал я. — Значит, опять окажусь хуже других. Лучше я дома побуду. Потом совру, что заболел чем-нибудь».

И вот я сидел на диване, слушал «Пионерскую зорьку» и страдал. Когда Сашка постучался в дверь, мне сделалось совсем нехорошо.

— Ты почему не одеваешься? — спросил Сашка. — Опоздаем!

И опять у меня с языка сорвалась дурацкая рифма:

— Я наверное не смогу, подвернул себе ногу.

Вид у меня, конечно, был не совсем нормальный. Сашка заметил это и сказал:

— Показывай, какую ногу подвернул?

Я наугад выставил правую.

— Где? — спросил Сашка.

— Здесь, — ткнул я пальцем в колено.

— Ну-ка, присядь! — приказал Сашка.

Я присел.

— Собирайся! — скомандовал он. — С такой травмой можно на Северный полюс идти.

Тогда я постучал себя кулаком по голове и сказал:

— У меня вот здесь хуже, чем головная боль. У меня эта… Темпора мутантур!.. Заразился, наверное…

Я был бы последним дураком, если бы не воспользовался таким красивым и совершенно непонятным выражением. Я был уверен, что Сашка поверит мне. И он поверил. Он вылупил на меня глаза и сказал:

— Неужели правда? У меня это тоже несколько раз было. Тебе свежий воздух нужен обязательно. При этой болезни лыжи полезнее аспирина. Одевайся скорее, пока тебя совсем не свалило с ног.

Стыдно сознаться, но я не выдержал и рассказал Сашке всю правду про свою трусость. Сашка выслушал меня внимательно, потер шапкой лоб и сказал:

— Если ты не пойдешь на соревнования, тогда ты, действительно, будешь хуже других. Даже хуже тех, кто придет последним. Потому что быть на соревнованиях последним еще не значит — быть плохим. На соревнованиях всегда есть первые и последние. А вообще-то, я тебя не уговариваю. Не хочешь — сиди дома.

— Стой! — сказал я. — А если опозорюсь?

— Пусть попробуют! Ты не только для себя идешь соревноваться, но и для класса. Да за тебя весь класс заступится!

— Если так, — согласился я, — то подожди. Я сейчас…

По дороге на лыжную базу Сашка рассказал мне, что в одном доме с ним живет дядька, бывший фронтовик, у которого нога только по колено. Дядька работает па заводе слесарем. Чтобы не быть хуже других, он научился бегать на лыжах и стал участвовать в соревнованиях. Один раз перед самым финишем у него сломался протез и вместе с лыжей укатился под гору. А дядька все-таки добрался до финиша, и, хотя был в последних, зрители качали на руках его, а не чемпиона.

Я бы в эту историю не поверил, если бы Сашка не видел того дядьку своими глазами и если бы я сам не читал про Алексея Мересьева.

На базе мы получили лыжи, натерли их мазью, и Сашка нацепил на меня номер. Ребят нашего класса запустили со старта всех вместе. Сначала мы толпились кучей и только мешали друг другу, а когда разъехались по лыжне, оказалось, что передо мной пыхтит Федор. Я стал изо всех сил нажимать на палки. Приблизился вплотную и крикнул: «Лыжню давай!» Этому я научился, пока меня другие обгоняли. Федор обернулся и показал мне язык. Я так разозлился, что взял и обогнал его. И тут Федор закричал мне вдогонку:

— Ты что делаешь?! Ты не имеешь права!

«Еще как имею! — подумал я. — Мне бы только продержаться так до конца».

Когда я вышел на последнюю прямую, то почувствовал, что силы от меня уходят, как воздух из проколотой велосипедной шины. И я по-настоящему испугался, подумал: «Ну вот и все, опозорился!..»

И тут я увидел Сашку. Он бежал мне навстречу. Вместе с ним бежали Танька и Гаврилыч. Они махали руками и кричали мне что-то. Но я не мог понять их слов, потому что горел одним стремлением — не подвести ребят, дойти до красного полотна с надписью «финиш».

И я дошел, не пропустил вперед Федора и выполнил норму ГТО. Ребята поздравляли меня, и даже Федор подошел, постучал меня палкой по спине. А когда я отдышался как следует, ко мне снова вернулось хорошее настроение и я сказал ребятам, едва удерживаясь от рифмы:

— Спасибо, братцы, выручили!..

Вечером все участники соревнований собрались в актовом зале школы. Вместо торжественной части объявили награждение победителей. Потом начались спортивные выступления.

Я стоял за кулисами, ждал своей очереди и дрожал от нетерпения. Свой доклад я выучил наизусть. Он у меня начинался для лучшего разгона стихами о спорте. Правда, не помню чьими.

Спорт! И в журнале, и в газете

Имеет эта тема вес,

Поскольку взрослые и дети

К ней проявляют интерес.

Наконец, я услышал:

— Сейчас Ерохин из пятого «Б» расскажет нам кое-что из истории спорта Тульской области.

Девочка, которая вела вечер, сделала кивок в мою сторону — пригласила, значит. Когда я встретился с ней на середине сцены, она шепнула: «Не волнуйся, держись свободнее».

«Мне волноваться нечего», — сказал я себе. А когда посмотрел в зал, то обмер: передо мной были одни лица, которые казались размазанными, как в кино с плохой резкостью. «Для кого же доклад буду делать?» — испугался я. Подошел к самому краю сцены и облегченно вздохнул. Прямо напротив меня сидел в первом ряду Федор. В правой руке он держал кулек с пирожками, а в левой наполовину обкусанный пирожок. Я подумал: «Если каждый будет пирожки трескать, это не собрание получится, а буфет». И я не удержался, сказал Федору:

— Слушай, Федька, неужели ты не можешь потерпеть с едой? Ты опять, как бегемот, набиваешь свой живот.

Тут с задних рядов выкрикнули:

— Громче! Ничего не слышно!

— Он про бегемотов рассказывает! — ответил кто-то.

Федор покраснел, затолкнул остаток пирожка в рот, а кулек сунул за пазуху. Я немного успокоился и сказал уже для всего зала не стихами, которые начисто забыл, а просто так, от себя:

— Если хотите знать, спортом в нашей области еще до революции занимались. Особенно велосипедом и лыжами. Только тогда одни богатейские сынки тренировались, а рабочим было не до этого. Зато после революции стали заниматься все, кто хотел. В Туле, например, живет Константин Васильевич Суханов. В 1919 году он работал на оружейном заводе и стал чемпионом России по велосипедным гонкам на треке. Это особенно важно потому, что в то время белый генерал Мамонтов наседал на Тулу, а наши спортсмены показали всему городу, что генерала бояться нечего. А еще в Туле жил велосипедист Дмитрий Александрович Соловьев. Он двадцать пять лет выступал за нашу область и много раз был чемпионом Союза. А если посчитать, с начала Советской власти в нашей области целый полк чемпионов наберется.

Тут я стал называть наших чемпионов. По велосипеду — Валентину Савину и Сергея Терещеикова, по конькам — Евгения Гришина, по легкой атлетике — Анатолия Юлина, по борьбе — Шамиля Хисамутдииова, по лыжам — Нину Чапкину и Александра Веденина. Очень многих назвал. Под конец я сказал:

— Если бы составить команду из наших чемпионов, мы бы кое-какие страны на обе лопатки положили.

Все захлопали, и я был очень доволен, что моя идея насчет сборной команды туляков ребятам понравилась.

***

После вечера мы возвращались домой все вместе. Танька, Федор и Гаврилыч шли впереди, а я с Сашкой чуть сзади. Сашка спросил меня:

— Чего ты про Федора говорил? Я не расслышал.

Я ответил:

— Федьке я тогда сказал, чтоб не чавкал на весь зал.

— Брось ты свои глупые стихи. Они у тебя не складные. А если будешь дурачиться, я с тобой вообще говорить не стану.

— Ты уж потерпи, — попросил я Сашку. — Это от хорошего настроения.

— Один день потерплю, — согласился Сашка. — Только ты старайся пореже рифмовать. Расскажи, где тебе удалось столько узнать о спортсменах?

— Мне Михаил Иванович помог. Это он меня познакомил с Константином Васильевичем и другими старыми чемпионами. В Туле их немало живет.

— Ты знаешь, о чем я подумал? — сказал Сашка. — Вот есть разные следопыты: одни занимаются историей революции, другие неизвестных героев войны разыскивают. А разве плохо историей спорта заняться? Будь моя воля, я бы про Ивана Поддубного в историю СССР написал. Пусть бы на уроках такое изучали.

— Насчет Ивана Поддубного согласен, — сказал я. — А в отношении истории по спорту — не знаю: нужно это или нет. Лично я физкультуру принципиально не люблю.

— А зачем же ты согласился доклад делать? — спросил Сашка.

— Да что ты ко мне привязался? — возмутился я. — Может, из-за тебя у меня ослабла сила воли и принципиальность! Я и сам теперь не могу разобраться, кто я такой и что люблю, что не люблю.

— Разбирайся на здоровье, — махнул рукой Сашка. — Я сейчас о другом думаю. А что, если нам летом устроить поход на велосипедах до деревни, где твой дед живет?

— Это будет замечательно! — обрадовался я.

— А речка там есть? — спросил Сашка.

— Чтобы рыбу ловить?

— Да нет, чтобы плавать тебя научить. Ну, и рыбу ловить тоже неплохо.

У меня от его слов сразу упало настроение. Сашка заметил это и спросил:

— Ты чего скис?

— Наверно, я в поход не пойду. Он ведь тоже физкультура, — сказал я.

— Конечно, физкультура. Только при чем здесь поход? Скажи, не хочешь научиться плавать.

— Правда, неохота.

— И в поход не согласен? — спросил Сашка.

— Нет, в поход я готов, тут врать нечего.

— Тогда все в порядке! — засмеялся Сашка. — Значит, у тебя, действительно, темпора мутантур!

Я с сожалением посмотрел на Сашку. Оказывается, он по-всамделишному попался на крючок с этой самой темпорой.

— У тебя насчет болезней никакого понятия нет, — сказал я Сашке. — Ты бы хоть читал про них, если болеть не умеешь. Я ведь обманул тебя сегодня!

— Почему обманул? Удивился Сашка. — Все правильно. Я в словаре успел найти и специально выучил наизусть. По латыни. Темпора мантур эт нос мутамур ин иллис!

— Это еще что за чепуха такая? — спросил я.

— Это в переводе означает: времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

— Ну, и пусть себе меняются! Лично ко мне эта пословица не относится.

— Если летом пойдем в поход, видно будет, относится или нет, — засмеялся Сашка.

Врать нечего, а Сашку я не понял и подумал: «Вот тебе и физкультура! Оказывается, над ней голову ломать надо. Мало мне дедушкиной загадки про две дороги. Теперь еще Сашка добавил. Ну, ничего! Как-нибудь одолеем».

Content

Паншин Глеб Иванович Веселая дорога