Ерошин Алексей

Прекрасное далёко

Алексей Ерошин

Прекрасное далёко

Вы не подумайте, что Игорь какой–нибудь придурочный. Мозги у него дай боже, как работают. В шахматы с ним не садись, дело пустое. А поглядели бы вы, как он логарифмы в уме решает! Шутка ли, у человека ай кью зашкаливает за сто семьдесят по шкале Айзенка. Но по этой самой причине, как замечал герой одного фильма, нет равновесия в голове. Он и на отдыхе может отойти в сторонку, с блокнотом в руках на пенек присесть и строчить свои восьмиэтажные формулы. Хорошо, если решение не найдет — сидит молча и пьет, и листы из блокнота в огонь швыряет. Решит — замучает объяснениями, как и что. А мне эта математика — как боль зубная, нафиг не сдалась. Ничего я в ней со школы не понимал, да и не стремился. Еще мозги начнут клинить, как у Игоря.

В этот раз он превзошел сам себя. Чего–то у него, видимо, с ответом сошлось, бесконечность на крем–брюле разделилась, потому что вел он себя, натурально, как животное. Ухал, как шимпанзе, на березке раскачивался, пока вместе с отломанной веткой на землю не шмякнулся. Расслабился, короче, гуманитарий. Потом затеял стрельбу шишками, зафинтилил Сереге в глаз. Серега бы ему, конечно, все сказал, что про двинутых математиков думает, но Инга была рядом, а он при девушках стесняется. Только головней в ответ запустил. Ну, после этого Игорь поостыл маленько. От Сереги ему еще в школе перепадало. Взял он из машины пневматическую винтовку и стал в сторонке по банкам постреливать. Короче, буду я по порядку рассказывать, а то не очень понятно получается.

Мы еще со школы дружим. Я, Игорь, Серега, Инга и Натка. Самому странно. Мы такие разные люди, чего нас вместе–то свело? Ну, я про Игоря уже сказал. Будет он доктором своих математических наук очень скоро, зуб даю. Если, в самом деле, головой не тронется. Серега парень и вовсе простой, таксует. Кажется, еще какой–то маленький бизнес крутит. Я особо не расспрашивал, а он особо не рассказывал. Натку черти занесли в педагогический. А Инга поет. Вообще, голос у нее что надо, заслушаешься. Только у нас попробуй, пробейся без денег. Вот и шансонит вечерами в ресторанах. Развлекает жрущее быдло. Ну, это я сгоряча загнул, обидно просто за хорошего человека. Дали бы мне такой талант — я бы его по кабакам не тратил. Но мне вместо таланта руки дали. Кто–то говорит — золотые, но это враки, ей–богу. Я ими, конечно, много что могу сделать или починить, но слесари есть поспособней меня, лично таких знаю. Да и не про это я вовсе рассказать хотел.

Короче, собираемся мы обычно пару раз в году на шашлычок. На Серегиной машине, конечно. Приедем на какой–нибудь бережок, мангал поставим, то да се. Сидим, школьные годы вспоминаем, как да что было, про кого из наших слышно. В этом году, правда, замаялись место искать. Такая грязища кругом — чисто городская свалка. Сунулись в одно место — помойка. В другое — тоже помойка. Серега уж, слышу, чертыхается втихаря. Приезжаем в третье место, к черту на кулички, куда вообще редко кто добирается. Там чуток получше, но все равно бардак. По всему берегу рваные полиэтиленовые пакеты валяются, бутылки, банки пивные. Кто–то до нас вовсю на природе отоспался. Самое смешное, кого ни спроси — клянутся, что весь мусор увозят. Кто же тогда гадит — непонятно.

Серега уже, смотрю, злой, как черт. Готов этих, которые, по форме обложить. Но Наташка тут заявила, что больше никуда не поедет, потому что везде так, а время уже обед скоро. Сели, короче, с краю, на берегу, спиной к лесу. Так, вроде, и не видно срама. На пятачке немного мусор подсобрали, сожгли. Ничего, терпеть можно. Поставили мангал, зарядили шампуры, все как надо. То есть, это мы, я и Серега. Игорь, как всегда, блокнотом загородился, типа делом занимается. Ну, а когда задачка решилась, тут его и понесло. Да я про это уже рассказывал. Потом Инга гитару наладила. Нет, поет она, в самом деле, здорово. Только эти два олуха в музыке мало что соображают. Банки насобирали, расставили, и ну пулять. Как дети, ей–богу. Да ладно бы еще по банкам. Слышу — разбитое стекло звенит. Ну, мало здесь гадости набросано, еще и битого стекла не хватает.

Короче, зря винтовку взяли. Оно, может, и обошлось бы, да угораздило Игоря какую–то птицу подстрелить. Такая пестрая, побольше скворца, но поменьше голубя. Дрозд, кажется. Натка в слезы — птичку жалко, Инга разнос охотникам устроила. Игорь взял бы, да извинился. Так нет, заявил, что дичь будет жарить. Мол, раньше цари ели да нахваливали, а мы не хуже. Уже и ощипывать начал. Девчонки, понятно, на дыбы. Слово за слово — скандал. Разобиделись и ушли. Гуляют по лесу, дуются. Но недалечко, чтобы глаза мозолить и на совесть давить.

Игоря мы вразумили, конечно. Птицу подальше в кусты забросили. На душе, правда, стало тоскливо как–то. Распадается, чувствую, наша теплая компания. Разлетимся скоро кто куда, и не соберешь больше. Слишком уж мы разные стали. Сижу, думаю, как буду девчонок мирить с Игорем. Смотрю — бегут обратно. Напуганные какие–то. «Детишки там, — говорят, — странные». А тут уже шашлыки поспели. Я их зря жарил, что ли? Налили в одноразовые стаканчики водочки, чокнулись. Серега, конечно, пива безалкогольного выпил. Только закусили, смотрим — правда, идут. Все в каких–то плащиках желтых, как цыплята. Штук двадцать, наверное. И голова у каждого голая, что твоя коленка. «Харе Кришна», — хихикнул Игорь. Только больше они были похожи на маленьких буддийских монахов, мне кажется. Видел как–то в кино. А когда поближе подошли, Натка прошептала: «Смотрите, у них бровей нет!».

А когда они подошли совсем близко, оказалось, что у них и ресниц нет, почти ни у кого, даже у девочек. Нам немного жутковато стало. Ну, это мужскому полу. Инга с Наткой, конечно, совсем оробели. Но тут вышла вожатая этих монстриков, девица лет этак двадцати. Симпатичная. И с волосами, представьте. Говорит: «Здравствуйте. Нас отсюда должны забрать скоро. Не возражаете, если мы рядом расположимся?». Ну, что тут еще скажешь? 'Располагайтесь, — говорим, — где хотите, место не куплено'.

Ну, сектанты эти отошли метров на двадцать, рюкзачки скинули. Только садиться не стали. Смотрим — достают какие–то большущие пакеты, и айда в них мусор собирать. «Странные какие–то тимуровцы пошли», — фыркнул Серега. А Инга говорит: «Никакие не тимуровцы. Из хосписа они, наверное». Ну, Инге лучше знать: у нее тетка раком болела. Тут и я припомнил, что после химиотерапии так бывает, когда все волосы выпадают. Как–то вдруг не до веселья стало. Повеселись–ка, когда рядом умирающие детишки бродят. Гляжу — Инга молча поднялась, пошла им помогать собирать мусор. И Натка за ней. А мы что, деревянные, что ли? Тоже пошли. Достали мешок из машины, который под это дело приготовили, за уборку взялись. Ребятишки вообще на нас почти не реагируют, так и ходим вперемешку. Загажено–то изрядно, хоть неделю прибирай. Такая вот картина. Солнышко уже по–летнему греет, новая травка пробивается, рядом озеро волнами рябит. Идиллия, короче. И детишки эти на фоне.

Мы свой мешок в момент набили. Гляжу — воспиталка другой несет. «Держите, — говорит, — в этот побольше поместится». Мешок не больше нашего с виду, но я спорить не стал. «Хорошо, — говорит она еще, — что дети видят, как вы лес прибираете. Это просто здорово». «Да чего там, — отвечаю, — дело нужное». Мешок и вправду емкий оказался. Кладешь в него, кладешь, а все место есть. Разговорились мы за уборкой маленько. Сказала, что Алиной звать. С детишками года два уже работает. Тяжело, но справляется. Только толком–то поговорить мы с ней не успели. Слышу, пищит кто–то из желторотиков: руку бутылочным осколком располосовал. Я на Игоря глянул, а он глаза отворачивает, будто кот нашкодивший. Снайпер, блин. Стрелок ворошиловский.

Ну, мне–то дело привычное — сколько раз инструментом попадало. Сходил к машине, принес аптечку. Ранку промыл пострадавшему. Пацан оказался. Пацан — одно название. Худющий, кожа тонкая, почти прозрачная, все прожилки видно. На меня похож маленько. Только я в его годы о–го–го, какой пострел был. Шкура загорелая, ветром и водой выдубленная. Коленки, само собой, вечно содраны. Вихры — как пакля. Шантрапа деревенская, короче. А это — так, бледная немочь. У него и кровь–то почти не шла, хоть глубоко порезался. Хотел я ему руку обработать и забинтовать. Открыл йод, говорю: «Сейчас щипать будет, потерпи». Но тут Алина принесла какую–то штуку, вроде карандаша. По ране поводила, и все затянулось, только шрам красный остался. Ну, я йод за ненадобностью закрыл. «Хорошая штучка, — говорю, — это где такие делают?». «У нас», — отвечает. Но поговорить мы с ней опять не успели. Детишки гвалт подняли: убитую птицу нашли.

Гляжу, Игорь совсем растерялся. Отвернулся, делает вид, что мешок рассматривает. А чего теперь–то? Вон и винтовка у дерева стоит, состав преступления налицо. Алина эта на меня уже совсем другими глазами смотрит, как на врага народа. Детишки ей мертвую птицу в руки суют и какую–то чушь несут. «Давайте, — говорят, — заберем и восстановим. Она все равно уже мертвая». «Нет, — говорит Алина, — нельзя ее с собой брать. Ничего, что мертвая. Ее другие животные съедят, муравьи или еще кто. А заберете — пищевая цепь может нарушиться. И она все равно выжить у нас не сможет». Я стою, как балбес, глазами хлопаю, и ничего из этого разговора понять не могу. А мой знакомец, которому я рану промывал, гляжу, винтовку в руки взял. Взвесил в ладошках, взялся за ствол, и ка–ак ахнет о дерево! Откуда только силенки взялись. Ну, приклад пополам, конечно. Алина за своим поднадзорным бросилась, отчитывать принялась. Растерялась, чуть не плачет. «Правильно сделал, — говорю, — не ругай пацана!». Серега подошел, только рукой махнул. Забрал обломки, бросил в багажник. Наши девчата тоже пацифиста поддержали. Игорь только промолчал.

Я уж думал, что конфликт улажен. Воспиталка своего по руке поглаживает, успокаивает. Только пацан, похоже, психованный попался, и Алине как закричит: «Врешь ты все! Врешь! Никакие они не люди, только притворяются! Выродки они все! Дикари!». Вырвался, ко мне подскочил и тоже крикнул: «Ты ведь притворялся, что помогаешь! Притворялся, да? А сам хотел еще больнее сделать! Ненавижу вас всех! Ненавижу!».

Я растерялся, не знаю, что и сказать. Да и все, в общем, опешили слегка. И тут Алина приказала: «Дрынь, сейчас же отойди от дикаря!». Я удивился, откуда она мою фамилию знает. Я же не поп–звезда, не писатель какой знаменитый. И только потом до меня дошло, что она крикнула это не мне, а своему психованному. Это меня, по правде, удивило не меньше. Я‑то совершенно точно знаю, что Дрыней в нашем городе всего три: мама, папа и я. Да что в городе — в области. А может, и в стране. Очень редкая фамилия. И вдруг такое совпадение. И ошибки никакой, потому что Алина ему кричит: «Ну, Дрынь! Больше со мной не поедешь!». «Очень мне надо ездить с тобой, — пробубнил тезка, — сам с тобой больше не поеду».

Я, вообще, не обидчивый, но тут меня досада разобрала. За «дикаря», ну и вообще. Серегу тоже, между прочим. Игорь только все молчит. Молчит и смотрит. Серега первый не выдержал, и говорит: «Зря вы так, не виноват он вовсе. Не он в птицу стрелял». «Эх, вы, — поддержала Натка, — мы ведь вам помогали…». «Это не вы нам помогали, — заявила Алина, — это мы вам помогали». Мы стоим, ничего понять не можем. Психи они все, что ли? Но тут, наконец, Игорь вмешался: «Неправда. Вы это и для себя делаете. Я знаю, откуда вы, — и показывает мешок. — Это ведь принцип субмолекулярного сжатия, верно?».

Гляжу, притихли детишки, на воспиталку смотрят. Алина только на часы поглядывает. «Это неважно, — говорит, — что вы знаете. Мы скоро уйдем, и больше не встретимся». «Возможно, и не встретимся, — сказал Игорь. — Умоляю, скажите только: гипотеза Римана у вас доказана?». И тут этот психованный тезка заявляет: «Гипотеза Римана не подтвердилась. А что, тебя кроме этого больше ничего не интересует?». «Интересует, — отвечает Игорь. — Теория алгоритмов». Пацан морщится. «Понятно, — говорит, — одни числа. Физика, химия. Ничего кроме них не видите. Скоро вы это все и жрать будете, потому что больше ничего не останется». «Дрынь! — снова кричит Алина. — Сейчас же перестань вести себя, как дикарь! Хочешь быть, как они? Оставлю тебя здесь — будешь знать!». «Напугала, — буркнул тезка. — Захочу, и останусь. Чего я дома не видел?». Алина, смотрю, растерялась немножко. Почувствовала, что контроль над своими подопечными теряет. Больные или нет, они в этом возрасте все такие — палец в рот не клади, руку по локоть отхватят. В конце концов, Алина показала вундеркинду кулак и сказала: «Собирайтесь! Отбываем через десять минут!».

Все успокоилось, вроде. Детишки собираться стали. И мы поближе к своему мангалу подтянулись. «Ну их, этих психованных», — сказал Серега. Наташка вздохнула: «Перестань. Больные дети, пожалеть надо». «Странные», — согласилась Инга. А Игорь, смотрю, водки налил и замахнул полстакана разом. «Балбесы вы, — говорит, — и ни черта не понимаете». Мне, конечно, трудно спорить с человеком, у которого ай кью в полтора раза выше моего. «Поясни, — говорю, — а не выпендривайся». Усмехается: «Чего тут пояснять? Они из будущего, вот и все. Приходят наше свинство прибирать, потому что им в нем жить приходится». Нет, ну мы привыкли, конечно, к прибабахам нашего математика, но чтобы настолько… «А вдруг правда?» — спрашивает Инга. «Успокойся, — говорю, — дядя шутит». А сам чувствую — как–то вдруг спина похолодела. Тезка этот безволосый никак из головы не выходит. «Гляди, — шепчет Натка, — к нам идет».

Оборачиваюсь — точно, подходит. Вид виноватый такой, лысую тыковку почесывает, носом швыркает. «Вы извините, — говорит, — не сдержался». И поворачивается уже, чтобы уйти. А Игорь ему: «Ты про гипотезу Римана точно знаешь?». «Точно, — говорит, — мы ее в школе проходили недавно». Игорь аж присвистнул: «Ну вы даете! У вас там все такие башковитые?». Тезка малость насторожился, сделал каменное лицо, и говорит: «Разные. Прощайте, мне идти надо». «Да подожди, — попросил Игорь — его уже немножко развезло, — скажи хоть пару слов — как там у вас? Звездолеты, летающие машины — все есть? Бластеры–шмастеры? На Марс летали хотя бы?». «Да им, наверное, нельзя ничего рассказывать, — вмешалась Инга. — Мальчик, ты его не слушай». Тот усмехается: «Я и не слушаю. Мне извиниться сказали — я извинился».

Черт меня дернул его догнать! Сам не знаю, зачем это сделал. Все Игорь. Поймал тезку за рукав, к себе развернул, и сказал все как есть. Что фамилия у нас одна, то есть. Думал удивить, вот и удивил. Кто же знал, что так выйдет. Гляжу, совсем побелел пацан, вот–вот заревет. Пятится и головой мотает. Похоже, заклинило его снова. Помотал–помотал, да как заорет опять: «Нет! Не хочу! Не хочу! Ненавижу тебя! Всех, всех вас ненавижу! Дикари! Дурацкие дикари!». И в лес припустил, только пятки засверкали. Алина опомнилась, и за ним. Наши за меня даже испугались, повскакали. А я чуток в себя пришел, и тоже в лес. Я эти места неплохо знаю. Там, куда они убежали, овраг начинается. Глубоченный, а по дну ручей бежит. Деваться некуда, короче.

Алину я метров через триста нашел. Сидит на колодине, рыдает в голос. Спесь–то подрастеряла, гляжу. Меня увидала, всхлипывает: «Н-у за что мне он такой д-остался? Все д-ети как дети, а с этим сладу нет! Где т-еперь его и-искать?». «Иди, — говорю, — чтобы остальные не разбежались. Я его найду, не переживай. Мы, дикари, тоже люди».

Короче, нашел я его у оврага. Сидит, ноги свесил. Подошел, рядом сел. Сидим и молчим, ногами болтаем. Сосны кругом шумят, солнышко припекает, птицы какие–то у ручья внизу насвистывают. Сидел бы так до вечера. Он первый не выдержал. «Алина ругается?» — спрашивает. «Нет, — говорю, — плачет». Вздыхает: «Возвращаться надо. Из–за меня могут всех не пустить в другой раз. А им гулять нужно». «Рука не болит уже?» — спрашиваю. «Не болит».

Поднялись и пошли потихоньку. В лесу весной хорошо. Прошлогодняя брусника кое–где под ногами краснеет. Я приостановился, набрал немного, в рот закинул. Красота! Тезка только глядит на меня, как на умалишенного. «Чего, — смеюсь, — у вас, поди, так не сделаешь? Все в асфальт закатано?». Молчит. Я ему нарвал тоже, в руку насыпал. Говорю: «Ешь, не бойся». Он с такой миной попробовал, будто это хинная таблетка. Потом, гляжу, раскушал. Осмелел, сам начал собирать. А как подходить стали, опять нос повесил. «Извини, — говорит, — что я тебе всяких грубостей наговорил». Я его по–дружески так по плечу потрепал, и отвечаю: «Не такие мы и дикари, если с нами поближе познакомиться. В душе–то мы одинаковые». А он все молчит.

Так и ушел молча к своим. Гляжу, на полянке оживление. Детишки построились в колонну по два, по углам какие–то светящиеся вешки воткнуты. Рюкзачки свои расстегнули, одеваются. Мама дорогая! Напялили желтые комбинезоны, застегнули наглухо. Потом все разом надели маски–респираторы, а сверху еще накрылись капюшоном. И не разберешь теперь, где мой знакомец — все одинаковые, как солдатики. Алина, гляжу, волосы с головы стянула и в карман сунула, тоже респиратор надевает. Это у нее парик был, оказывается. Я варежку разинул, дальше наблюдаю. Между вешками воздух вдруг задрожал, как марево в пустыне, и потемнел. Детишки повернулись и пошли в это марево.

Я поближе чуток подошел — стою, глазам не верю. Не каждый день видишь, как дверь в будущее приоткрывается. Только зря подошел я так близко, потому что из этой двери таким смрадом на меня дохнуло — думал, наизнанку вывернет. Нет, ребята, неладно что–то у них там. Небо какое–то грязно–лиловое, сырое, в ртутном блеске луж, как в зеркале, отражается. Горизонт мутной дымкой затянут. И ни деревца кругом. Алина напоследок обернулась и направила на меня коробочку какую–то. «Все, — думаю, — сейчас память мне сотрет. А может, оно и к лучшему». Только маленькая рука вдруг протянулась из последнего ряда и Алине помешала. Стало быть, не захотел тезка, чтобы я забыл его.

Марево дрогнуло и пропало вместе с вешками. И ничего на поляне не осталось, будто и не было никого. Я к мангалу вернулся, растолкал своих — ни черта не помнят. Рассказываю — не верят. Думают, просто прикемарили, пока я по лесу болтался. Я уже и сам не знаю, было ли, не было. Вроде бы, предки в шизиках не числились, только математику не слишком любили. Так что у меня к вам просьба маленькая будет. Вы этого пацана узнаете, если встретите. Голова у него гладкая, что твоя коленка, уши чуток оттопырены, и шрам на правой руке. Фамилия еще редкая, Дрынь. Только как зовут, не успел спросить. Так что по–настоящему не тезка он мне, а однофамилец. Короче, если встретите, скажите ему… Черт, я и не знаю толком, что ему сказать–то… Скажите, что мы не такие уж плохие, как он думает. Не все, во всяком случае. Скажите, что я все сделаю, чтобы у них там чуток получше стало. А еще скажите, что я написал все это из–за него. Пусть он там, в своем будущем, прочитает. Нескладно немного, но как сумел, так и написал. Вдруг чего важное про нас поймет. Полюбить не полюбит, конечно. Но, может, хотя бы ненавидеть перестанет.

Content

Ерошин Алексей Прекрасное далёко

Алексей Ерошин Прекрасное далёко