Елена Литвиненко

ВОЛЧИЦА СОВЕТНИКА

ЧАСТЬ 1

ЖЕСТОКИЕ ИГРЫ

Light is easy to love, look at my darkness

(изменен. R. Queen)

1

Я сбежала от Йарры через три дня после нашей первой ночи. И нет, совсем не потому, что в первый раз он был груб. Наоборот — нежен. Ну, насколько это возможно при одержимости флером…

Помню, ночь была душной и по груди, по шее стекали капельки пота.

Я тогда совсем не умела шнуровать корсажи, и вся моя решимость закончилась примерно на втором ряду, когда атласные завязки обвились вокруг пальцев. Я краснела, дергала их, чувствуя себя круглой дурочкой, и на глаза наворачивались злые слезы — мало того что мне приходится раздеваться перед графом, так еще и…

— Я помогу.

Я даже не заметила, как он подошел, — босиком Йарра двигался совершенно бесшумно. Мужские руки быстро справились со шнуровкой и потащили платье вниз, лаская обнажающееся тело. Магическая татуировка рода в виде оскалившегося волка на его груди искрила, больно покалывая кожу, а на ум так некстати пришло, что ладонь, сейчас лежащая у меня на животе, способна проломить деревянный щит. Я вцепилась в шелк платья, не позволяя ему сползти ниже.

— Трусиха…

Я стояла посреди комнаты, опустив голову и прячась под волосами. Йарра обошел меня, остановившись за спиной. Его ладони легли мне на плечи, огладили их, пробежались вдоль ключиц, собрали локоны в горсть, заставив наклонить шею вбок и назад. Горячий рот оставлял жаркие следы на моей коже, а когда его губы прижались к бьющейся на шее жилке, я не выдержала, всхлипнула, силясь вырваться.

Граф не позволил, накрыл мой рот поцелуем, заглушая вскрик, прикусил и тут же лизнул губу, ловя мое дыхание. Хорошо помню свои ощущения тогда: липкий шелк платья в горсти, морозные уколы татуировки в ладонь — я уперлась в его грудь, пытаясь сохранить расстояние между нашими телами, — свою лихорадочную дрожь и давление его твердых губ. Руки Йарры скользнули по обнаженной спине, сжали ягодицы, притиснули меня к его бедрам.

— Моя Лира…

Я закрыла глаза, чтобы не видеть его темного от страсти взгляда, даже отвернулась, а он развел мои руки в стороны, и ничем не удерживаемое платье сползло, алой лужицей растеклось по полу. Остались лишь чулки и туфли с пряжками на щиколотке — розочки застежек показались мне невероятно глупыми.

Йарра положил меня на кровать, попытался вовлечь в любовную игру, но я лишь комкала простыни, заставляя себя лежать смирно. Сперва графа забавляло, как я вздрагиваю и дергаюсь от легчайших прикосновений, потом стало раздражать.

— Что же ты как кукла…

Тяжесть мужского тела мешала дышать. Жесткие мозолистые ладони сжали холмики груди, жадные губы вобрали одну розовую маковку, потом другую. Посасывали, пощипывали, тянули, пока я не начала стонать. Йарра спустился ниже, целуя живот, бедра, его горячее дыхание опалило промежность, и мир взорвался.

— Не надо!

Я выгнулась, упираясь в его плечи, пытаясь оттолкнуть, оторвать от себя. Его язык творил что-то невообразимое, неправильное, греховное. Я вся превратилась в один оголенный нерв, извиваясь под графом. Никогда не думала, что он способен на такое… Что я способна пережить такие ощущения. Томление нарастало, я, растеряв всякий стыд, прижимала его голову к бедрам, двигалась навстречу его губам и, кажется, просила не останавливаться.

Помню яркую вспышку удовольствия и сладкую судорогу, скрутившую тело, помню, что горло пересохло, — я часто дышала и никак не могла надышаться, помню довольную улыбку графа, странный, чуть солоноватый вкус поцелуя, короткую боль и непривычное ощущение наполненности.

Йарра наконец-то дал себе волю. Стиснул меня в объятиях так, что я охнула, его хриплое дыхание вырывалось сквозь сжатые зубы, а губы впивались в мою шею и грудь. Наконец он застонал и обмяк, придавив меня к матрасу.

Я тихо лежала, чувствуя, как мужское дыхание щекочет щеку. Через несколько минут граф перевернулся на спину, увлекая меня за собой так, что я оказалась у него на груди. Его сердце стучало как раз напротив моего уха, а пальцы перебирали волосы.

Было стыдно и неловко.

Я завозилась, попытавшись отползти в сторону, но рука на пояснице стала тяжелой.

— Не прекратишь ерзать — мы повторим.

Я сразу же замерла.

Граф тихо засмеялся. Райанский Волк на его груди наконец успокоился, спрятался, превратившись в незаметную глазу татуировку.

— Наедине разрешаю звать меня по имени. — И, не дождавшись реакции, добавил: — Поцелуй меня, Лира.

Сжав мои ягодицы, Йарра подтянул меня выше, теперь уже я смотрела на него сверху вниз, и в голове не укладывалось — поцеловать его? Самой? Графа?

— Ну же.

Зажмурившись, я мазнула губами по уголку его рта и спряталась под волосами.

— А теперь скажи: «Раду».

— Ра… — повторила я и осеклась. Замотала головой. Называть по имени человека, которого всю жизнь звала господином? Немыслимо.

Йарра хмыкнул и шлепком отправил меня к стене.

— Спи.

Утром меня разбудил быстрый дразнящий поцелуй. Еще сонная, я перевернулась на бок, потянулась и вдруг — вспомнила. Распахнула глаза, наткнувшись на насмешливый взгляд Йарры. На лице графа играла легкая улыбка.

— Мне пора, — погладил он меня по щеке. — Из покоев ни шагу, поняла? Я оставлю у дверей охрану, если что потребуется — скажешь им.

Я кивнула, натягивая на себя одеяло.

— До вечера, — попрощался граф и, насвистывая, вышел.

Я подтянула колени к животу, прислушиваясь к своему телу, пытаясь найти какие-то… изменения, что ли. Я — женщина! С ума сойти. При мысли о произошедшем ночью я залилась краской — неужели так будет всегда? Если да, то… то я, пожалуй, не против.

А еще я никогда не слышала, чтобы граф насвистывал мотив «Морячки»! И вообще насвистывал что-то.

Может, быть его любовницей не так уж и плохо? По крайней мере, за помощь Сорелу он меня не прибьет — а я твердо решила спасти сына бывшего Первого Советника.

Из окна гостиной был виден помост с последними из рода Дойер — остальных вчера вырезали люди князя. Самого Советника мне не было жаль, за одно то, что пришлось по его вине пережить Тиму, моему приемному брату, я была готова лично удавить Дойера, а вот Сорел… К Сорелу я привязалась. Не так, как к Тимару, конечно, или к Алану, которого я вряд ли когда-нибудь еще увижу, но…

Сложно это все.

Насколько все было проще и понятнее, когда у меня был только Тим!

Решительно надев халат, я потребовала, чтобы кто-нибудь из стражи добыл мне еды, причем желала я непременно сыр, копченое мясо и хлеб. И побольше! Да, вот такие у юной леди вкусовые пристрастия.

В ожидании завтрака устроила бардак в гардеробной, разыскивая плотные зимние панталоны, которые можно было бы носить как бриджи. Успев взмокнуть как мышь и проклясть все на свете, нашла их на самом дне сундука с бельем, надела. Поверх — легкое светло-желтое платье. Его цыплячий цвет мне никогда не нравился, хотя фрейлины и врали, что я похожа в нем на бабочку. Косу закрутила в плотный узел, перевив лентой так, чтобы ни один волосок не выбивался. В большую дорожную сумку из кожи какого-то редкого зверя — часть приданого принцессы Эстер — положила все деньги, что были у меня милостью Советника. Немного, всего сорок монет серебром. Подумав, спрятала во внутреннем кармане три перстня, несколько колец и серьги. Дурную идею добавить туда же колье, подаренное вчера Йаррой, прогнала, хотя даже на мой неискушенный взгляд его стоимость тянула не на одну сотню золотых.

Еды принесли целый поднос — видно, стражник не мелочился, выполняя мой приказ. Головки острого сыра, трех колец колбасы и каравая хватило бы минимум на троих.

— Еще что-нибудь, госпожа?

— Да, — уставилась я на солдата, — приборы, пожалуйста.

Тот непонимающе уставился на меня.

— Приборы, столовые. Ножи-вилки. — Чуть не рассмеялась, вспомнив Тимара. — Вот же… казарма! Кинжал хотя бы оставь, чем я все это богатство буду резать? Портняжными ножницами?

Покрасневший солдат отстегнул кинжал и, неуклюже поклонившись, сбежал, пока взбалмошная девчонка еще чего-нибудь не захотела. Дурак.

Громко оповестив стражу, что собираюсь наводить красоту, я приказала, чтобы меня не беспокоили. Завернула еду в тонкое полотно, сложила ее в сумку, а сверху добавила лекарств. Кажется, все. Одежда, конечно, тоже бы не помешала, но где ее взять?

Во дворе загомонили.

Я бросилась к окну в гостиной, пытаясь рассмотреть происходящее сквозь кружево гардин. Вон Йарра — высокий, худой, он выделяется в толпе разряженных придворных, как ворон среди павлинов. Лицо нейтрально-услужливое, но между бровями хмурая складка. Я точно знала, что он не сторонник развлечений князя — полноватого мужчины с тонкими усиками, обрамлявшими капризно изогнутую верхнюю губу.

Увидев мастифов, натасканных для охоты на людей, я сглотнула. Сидя, эти псы были почти с меня ростом. Надеюсь, они не имеют отношения к Лесным тварям, потому что иначе я пропала. С одним кинжалом против всей своры — отличный способ самоубийства.

Сорела освободили от колодок, подтащили к князю. Тот что-то сказал юноше, похлопав его по щеке ладонью. Меня передернуло, когда я вспомнила, как эти липкие руки касались меня во время танца.

Дальше я не смотрела. Выбросила сумку в окно спальни, выходившее в сад. Спрыгнула сама, выставив руки, чтобы смягчить удар. Оправив платье на случай, если кого-нибудь встречу, зашагала по боковым тропинкам к леваде, где со вчерашнего дня гуляли неприкаянные кони. Рыжий жеребец, уже знакомый со вкусом флера, быстро отозвался на зов.

Я навьючила на него сумку и повела к реке, окаймляющей сад. Насколько я помню окрестные ландшафты, единственное место, где можно спрятаться от охоты, — скалы в нескольких лигах южнее. Готова поспорить, Сорел отправится именно туда.

Я едва не опоздала. Помню, как внезапно ослабели руки, когда я увидела окруживших Сорела псов. Швырнула флер, превращая дрессированных убийц в слюнявых щенков.

— Кто ты? Ты ведь не принцесса, верно?

— Верно. Я Лира, ты знал меня как Лауру Орейо. Помнишь маленькую девочку, которую ты опекал в замке Йарры?

— Ты?! Все остальное тоже было ложью?!

— Прости, Сорел, — отвернулась я. — Если сможешь — прости, если нет, хотя бы не проклинай. У тебя есть три дня, чтобы добраться до Меота. Я уведу охоту.

Не глядя больше на парня, я спустилась к реке и побежала по мелководью, следя, чтобы мастифы оставляли четкие, хорошо различимые следы. Обернулась я только один раз, чтобы сделать благословляющий знак вслед всаднику на рыжем коне.

Охоту я водила за нос до самых сумерек. Я еще никогда так не выкладывалась, используя флер, чтобы заглушить вбитую в собак преданность хозяину и рефлекторное желание выполнять команды, подаваемые рогом. Уже ночью, когда предгрозовая духота стала невыносимой, а я окончательно выбилась из сил, я оставила псов в узкой расселине между скалами, велев им сидеть тихо. Мрачно улыбнулась, представив реакцию князя на пропажу любимой своры. Нет, псов, конечно, найдут, но не раньше завтрашнего дня — я завела охоту далеко в горы, где конному не пройти. А пешком, по скалам, ночью, с лошадьми на поводу, в сапогах на тонкой подошве… Может, заплутают? Хотя на такую удачу я не рассчитывала — чувство направления у Йарры лучше, чем у намагниченной иглы.

Брань князя оглашала округу на несколько лиг. Каких только кар он не обещал псарям, если собаки не найдутся! Во время забега вдоль реки, карабкаясь в горы, я заставляла вожака подавать голос каждые двадцать — тридцать минут, а теперь псы молчали уже несколько часов. Мысленно пожелав удачи преследователям, я обошла их по широкой дуге и волчьим скоком — сто шагов бегом, сто быстрым шагом, направилась обратно к замку.

2

Никто не заметил моего отсутствия — стража рассудила, что принесенной еды вполне хватит на сутки, а обдурить княжеские караулы оказалось проще простого. Даже не ожидала. Но устала как собака — когда я взбиралась по карнизу в свои покои, чуть не свалилась — руки свело, а ног я уже давно не чувствовала. Да и голова плохо работала, чем иначе объяснить брошенные в ванной лохмотья? Уже задремав, я подскочила на кровати и, оскальзываясь, бросилась к остаткам платья, разорвала его на лоскуты и оставила тлеть в камине. Завернулась в одеяло, как в кокон, и провалилась в мертвый сон. Я не слышала ни стражников, колотивших в дверь, ни того, как они, порядком поспорив, вошли в покои проверить, почему я молчу третьи сутки, ни раскатов грома, от которых раскачивалась люстра, ни шума ливня, ни даже криков во дворе, оповещающих о возвращении князя.

Проснулась оттого, что с меня содрали одеяло, едва не сбросив с кровати.

— Ты что себе позволяешь, дрянь?! — раздалось над ухом.

Испуганно охнув, я отпрянула от нависшего надо мной графа. Во мраке комнаты, освещаемой лишь вспышками молний, он был похож на ожившую статую Темного — угловатые костлявые плечи, облепленные насквозь мокрой одеждой, полные ярости, горящие ледяным серебром глаза. Татуировка на его груди не светилась — прожигала рубашку.

— Я сутки князя по горам водил, чтобы дать тебе, идиотке, время уйти от псов! Ты чем думала, а?! Задницей? Спасительница хренова! Я шесть амулетов перевел, чтобы притянуть грозу!

Я забилась в угол кровати, с ужасом глядя на беснующегося графа.

— Сейчас тебя, ведьму лярвину, по всему графству ищут! Твое счастье, что храмовников не привлекли, дура! Князь грозится того, кто испортил его псов, в масле сварить! Собаки чуть с ума не сошли, когда унюхали меня! МЕНЯ!

Йарра схватил меня за щиколотку, рывком подтянув к краю матраса. Его пальцы больно впились в плечи, заставляя меня встать на колени.

— Если бы Луар их не отправил к магу, — зарычал граф, — в глаза смотри, курва! Если бы Луар не отослал собак к магу, они бы весь замок разнесли, прорываясь к тебе!

От хлесткой пощечины я свалилась на подушки лицом вниз. Граф вывернул мне руку, заставляя подняться.

— Ты, дура, сейчас живьем бы варилась!

Йарра оттолкнул меня, и я только сейчас заметила, что он мнет в кулаке лоскут желтого шелка. Плюнув, граф прошел к камину, поворошил угли и грязно выругался, швыряя в каменное жерло зажигательный амулет.

— У тебя ума не хватило, даже чтобы сжечь платье!

Полыхнуло так, будто в камин плеснули масла. Яркое пламя загудело, пожирая дрова и остатки лохмотьев. Некоторое время в комнате был слышен лишь шум ливня. Я сидела, завернувшись в одеяло, и мечтала о том, чтобы графа вызвал князь.

Йарра отряхнул руки и повернулся, зло щурясь.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — протянул он, снимая мокрую рубашку через голову. Его лицо перекосила презрительная ухмылка, радужка глаз совершенно потеряла цвет от едва сдерживаемой ярости. — Что я не позволил бы князю тебя тронуть. Что перерезал бы псов, но не позволил бы им тебя выдать.

Граф остановился у кровати, пристально глядя на меня. Я отползла к противоположному ее краю, с ужасом понимая, что значит его плотоядный взгляд. На мне не было ничего, кроме сорочки и пары шерстяных носков, которые я натянула, прежде чем уснуть.

— Я ведь угадал, Лира?

Я замотала головой.

— Нет!

— Маленькая лгунья…

Йарра медленно, но верно загонял меня в угол, приближаясь. Вскоре у меня за спиной осталась только стена.

Я сжалась в комок, прячась под волосами. Граф опустился рядом, ленивым движением убрал локоны с лица и медленно намотал их на кулак.

— Ты права! — выдохнул он. — Я бы псов передушил голыми руками, и Луара с ними. Но если ты считаешь, что эта выходка сойдет тебе с рук, то сильно ошибаешься!..

Дождь не прекращался четвертый день. В бывшем графстве Дойер, ныне ставшем частью коронарных[1] земель, началось наводнение, каких страна не знала несколько сотен лет. Мойри, Кайа и Дженна вышли из берегов, размыли дороги, подтопили деревни и города. Рожь и овес гнили под слоем воды в локоть высотой, ливень сбил цвет с деревьев, а в одном из городков, из-за сточных вод, попавших в колодцы, началась эпидемия.

Вознаграждение за ведьму, наведшую порчу на княжеских собак и вызвавшую колдовством потоп, возросло до пятидесяти золотых, и во многих местах уже вовсю дымили костры. Подозреваемых в ведовстве жгли в их собственных домах, в часовнях, в относительно сухих амбарах. Некоторых топили. Еще несколько человек забили камнями. Я сама видела безумные толпы, вооруженные дубинами, вилами и чадящими факелами.

Из замка я сбежала, едва Йарра покинул покои.

Я притворялась спящей, пока он одевался и завтракал, старательно сопела, боясь шевельнуться, когда он остановился рядом с кроватью. Раздался шорох ткани, и на подушку рядом с головой опустилось что-то тяжелое. Заскользило вниз и остановилось, упершись в одеяло.

Хлопнула входная дверь, и только тогда я позволила себе приоткрыть глаза, рассматривая широкий браслет из белого золота с колючими рубинами — родными братьями тех, что были в колье.

Неужели Галия терпит его скотское поведение в обмен на украшения?!

Сквозь шум дождя донеслись выкрики, топот копыт по камням внутреннего двора, гулкий звон поднимающейся решетки ворот — Йарра уехал создавать видимость поисков ведьмы. Методично, как два дня назад, я начала набивать сумку, собирая еду и смену одежды. Подошла к окну в спальне и выругалась — внизу гуляли караульные. Та же картина ждала меня и в гостиной, и даже под узким окном ванной комнаты. Лярвин дол!

Из покоев я выбралась через каминную трубу. Страху натерпелась — не передать, мне все казалось, что я застряну, а кто-нибудь разожжет подо мной поленья. Я утешала себя тем, что трубочист Дойера был ничуть не тоньше меня, и, собирая на голову сажу, упорно лезла вверх, подтягивая за собой цепляющую стены сумку.

Чихая, будто нанюхалась перца, я выкатилась в комнаты, где раньше обитали мои фрейлины. Всюду валялись шелковые чулки, подвязки, туфли, стояли колокола накрахмаленных нижних юбок, на столе — забытые книги стихов и романсов, растянутая на пяльцах вышивка. Казалось, девушки вышли всего несколько минут назад и сейчас ворвутся шумной смеющейся толпой.

В одном из кресел лежал кошелек. Я несколько раз отдергивала руку, прежде чем взять из него деньги — медь и пара серебрушек. Наверняка, если бы я порылась в вещах, то нашла бы еще, но стало противно. Будто мертвых обираю. Глупо, наверное, — мне сейчас деньги гораздо нужнее, но пересилить себя не смогла.

В коридоре никого не было. Быстрыми перебежками я пересекла обезлюдевший замок наискось, заперлась в чьей-то, на этот раз мужской, комнате. Внизу, под окнами, никого не было. Слава Светлым, граф не додумался оцепить весь замок.

Брать одежду и оружие мне было совсем не совестно — в этих покоях я разжилась двумя рубашками, бриджами, носками, плащом, огнивом, перевязью ножей и — кто бы мог подумать — сюрикенами. Прежний владелец додумался нашить их на пояс как украшения.

Одежда была велика, ну да демон с ней — рукава рубашек я закатала, бриджи обрезала. Правда, пришлось проковырять в ремне новое отверстие, но это мелочи. Вниз я спустилась по водосточной трубе. Никем не замеченная, прокралась через двор, взобралась на стену и спрыгнула вниз, кувырком покатившись под откос. Хорошо, что Дойер не был таким параноиком, как Йарра, — дома подобная акробатика привела бы меня к волчьим ямам. Насквозь промокшая, грязная, я, стуча зубами, набросила плащ, закинула сумку на плечо и, укрытая плотной серой пеленой ливня, припустила в сторону ближайшего города.

Помню, мне в каждой тени, в каждом прихотливо изогнутом дереве, в каждом шорохе чудился Йарра.

Забавно.

У меня не было ни малейшего представления, что я буду делать, освободившись от графа, но была заготовлена целая речь на случай, если он меня найдет. Я оскальзывалась на хвое, продираясь через лес, и репетировала: «Простите, Ваше Сиятельство… Сама не знаю, что на меня нашло!» Нет, не так. Лучше сразу падать на колени: «Простите, господин!»

За неделю пути я накрутила себя настолько, что ожидала появления Йарры с минуты на минуту, и каждый раз страшно удивлялась, что его нет ни за приметной грядой холмов, ни в густой рябиновой роще, ни у реки, где я устроила долгий привал. Почему-то я была уверена, что он сам занимается моими поисками, и оказалась совсем не готова к тому, что найдут меня наемники.

3

Это случилось спустя две недели, когда я уже обжилась в городе, старательно изображая из себя мещанку в услужении у широко известной в узких кругах куртизанки. До сих пор не понимаю, как, как я могла довериться этой холеной суке с черными глазами чистокровной райаны, встретившей меня на улице, и вдруг — ни с того ни с сего! — предложившей работу. Помню, меня ее нарочитая искренность подкупила — она, ни капли не смущаясь, сказала, что содержит частный бордель, а я идеально подхожу на роль одной из ее «кузин».

— Погоди, — подняла она руку, прежде чем я успела возразить, — не отказывайся сразу. Я же вижу, ты ищешь работу, хотя на служанку совсем не похожа. Поживешь у меня, осмотришься, будешь помогать кухарке и выполнять поручения кузин. Понравится — станешь одной из них, нет — горничной. Но платить буду меньше, — предупредила леди Лойр.

Меня убедили именно последние ее слова, настолько по-деловому, почти как у Тима, они прозвучали.

— Думай и соглашайся, — улыбнулась леди Лойр. — Моя вилла называется «Дом Розы», я буду ждать тебя.

Думала я недолго. Деньги заканчивались, и последние две ночи я спала на чердаках. Работы не было — к лекарям, аптекарям и алхимикам идти я боялась, хотя знаний с лихвой бы хватило — ведь где еще будет искать меня Йарра? По той же причине не пошла к белошвейкам и галантерейщикам — первые места, куда обращаются в поисках заработка юные леди. К моменту встречи с леди Лойр передо мной стояла дилемма — воровать или работать подавальщицей в трактире. И то, и другое одинаково претило.

Естественно, я согласилась, тем же вечером постучав в ажурную калитку с коваными чугунными розами.

Я не подозревала, что леди Лойр с первого же взгляда определила во мне беглянку — потрепанное и мятое, но дорогое платье, аккуратные руки, здоровые волосы, чистое лицо и растерянный взгляд. Именно она, выяснив, КТО ищет высокую синеглазую блондинку шестнадцати лет, продала меня наемникам графа Йарры.

Дверь распахнулась, и по моим рукам побежали мурашки — не от холода, от предчувствия. Восемь мужчин, вошедших в комнату, были совсем не похожи на дворян, посещавших «Дом Розы», и серебряная вилка, которую я уже отполировала и отложила, сама собой прыгнула в руку.

— Она, — коротко кивнул один из мужчин, и на колени леди Лойр, сидящей в кресле, упал кошелек.

По-моему, Йарра не озаботился объяснить своим наймитам, кто я, а может, они не поверили. Ничем другим объяснить их беспечность я не могу, и удовлетворение в глазах предводителя быстро сменилось яростью боли — он схватил меня за плечо, а я, не раздумывая, воткнула в его руку вилку.

Надо было в глаз.

Перекатившись через стол, я выхватила из-за пояса орущего мужика кинжал и полоснула наемника по бедру, вогнала клинок в бок стоявшему слева, прорываясь к окну, успела сломать кадык третьему, а потом в голове взорвался огненный шар. Последним, что я услышала, прежде чем потерять сознание, был голос леди Лойр:

— Такую вазу разбила…

Очнулась я висящей вниз головой — меня везли, перекинув через седло. В ушах шумело, рана за ухом кровила; темные, почти черные капли стекали на щеку и срывались вниз, засыхая на растрепанных косах.

Главного среди наемников, того, кому я распорола ногу и проткнула руку, звали Арз — он все не замолкал, поливая меня бранью и рассматривая наспех перевязанную ладонь.

— С-сука! Правую руку!..

Его приятели помалкивали и настороженно косились на меня.

Потом была короткая остановка у Ратуши — Арз отправил графу радостное известие.

— Его Сиятельство будет к ночи, — довольно сообщил он, вернувшись. — Велел привезти девку в «Бронзовый щит».

— Там дорого, — вздохнул кто-то.

— Так нам не обязательно там сидеть, — рассудил Арз. — Пока можно и таверной попроще перебиться.

— Или не таверной, — подсказал наемник, тенью следовавший за предводителем.

— Или не таверной, — согласился Арз. — Главное, чтоб шлюхи чистые и лекарь был — руку осмотреть.

Коней пустили рысью, и меня немилосердно затрясло. Каждый лошадиный шаг отзывался тупой болью в затылке, а голоса вокруг сливались в невнятный рокот, похожий на шум прибоя. Несколько раз наемников останавливала городская стража, но, услышав магическое «граф Йарра», неизменно отпускала.

Кварталы Вздохов здесь были точно такие же, как в Эйльре, — сначала богатые бордели, ниже по улице — дешевле, на отшибе — совсем уж дыры. И запах такой же — тяжелый, приторный, пудровый, как если бы смердящую рану залили духами.

Благо, внутрь меня не потащили, решив оставить на конюшне. Потом долго спорили, кто будет охранять. Не повезло Иону — племяннику Арза. Не посмев ослушаться дядьки, этот гаденыш отыгрался на мне — сначала швырнув на дощатый, лишь слегка присыпанный соломой пол, а потом стянув веревкой и без того затекшие руки так, что я заорала от боли.

— Урод!

— Заткнись! — рявкнул он, отвесив мне пощечину. Прошелся туда-сюда и опустился у стены напротив, поигрывая ножом.

Я заворочалась, усаживаясь хоть сколько-нибудь удобнее и в красках представляя будущий разговор с Йаррой. Что я там собиралась ему врать? «Простите, помутнение нашло»?

Но, кажется, помутнение нашло на мальчишку-охранника.

— А ты ничего, хорошенькая, — заявил Ион, придвигаясь ближе и кладя ладонь мне на лодыжку.

— Руки убери, — сквозь зубы посоветовала я.

— Ой, какие мы грозные, — насмешливо протянул мальчишка, проверяя узлы у меня на ногах. Грязная рука скользнула выше, мазнула колено.

— Граф с тебя шкуру спустит.

— За тебя, что ли?..

Я стиснула ноги и дернулась, отодвигаясь. Горе-охранник осклабился и потянулся за мной. Это был шанс, который я не могла упустить. Чуть отвернулась и резким коротким движением впечатала голову в его нос, а потом, спружинив ноги, пнула под ребра. Мальчишка отлетел, ударился о двери стойла и сполз на пол.

Когда в конюшню вошел Арз, я почти перепилила веревки на ногах. Ему и другим наемникам хватило одного взгляда на Йона, лежащего в неестественной позе, на меня с ножом, неловко зажатым между связанными руками.

— Курва!

Первый удар пришелся в живот, и мир перевернулся. Так больно мне не было никогда — перед глазами плавали круги, рог наполнился едкой желчью. Я подогнула колени, пытаясь хоть как-то закрыться, и меня вырвало прямо на юбку. А удары сыпались один за другим — по спине, по ногам…

Очнулась я от вылитого на меня ведра воды. Захлебнулась, закашляла, отплевываясь и пытаясь сфокусировать взгляд. Перед глазами все плыло, голова раскалывалась, тело сотрясала крупная дрожь.

— Очухалась? Поднимайся!

На веревке меня протащили через весь город.

Помню еще, погода была дрянная. Тот безумный ливень давно прошел, но сила, выпущенная Йаррой из амулетов, все не рассеивалась, каждый день проливаясь короткими, не по-летнему холодными дождями. Ветер бросал в лицо пригоршни влаги, трепал волосы, ноги скользили по мокрым булыжникам, и все, о чем я думала, — не упасть, иначе не встану.

Я настолько замерзла, что не сразу сообразила, почему меня отвязали от лошади и куда тащат, крепко держа под руки. Даже боли от толчка, бросившего меня на пол, не почувствовала. Главным было тепло, благословенное тепло и прочные сосновые доски пола, едва уловимо пахнущие смолой.

— Ты действительно думала, что я тебя не найду, Лира? — раздалось над ухом. Стальные пальцы впились в плечо, вздернули на ноги. — Или ты считаешь, что мне заняться больше нечем, кроме как твоими поисками?!

Пощечина оглушила, наполнила рот кровью. Я отшатнулась, налетела на стол, с ужасом глядя на Йарру, выдергивающего из брюк ремень.

— Не надо!

— Не надо?.. — звенящим от ярости голосом переспросил граф. — Не надо?! — Свистнувший ремень ожег ягодицы.

Взвизгнув, я метнулась в угол, прячась за креслом.

— Простите меня!

— Простить?! — бесновался Йарра. — Простить?! Две недели!.. В борделе!.. У Лойр, этой сводницы!.. Ты чем там занималась, а?! Отвечай, с-сука!..

Граф схватил меня за воротник, тряхнул так, что я чуть не ударилась головой о стену. Мокрая ткань поддалась, поползла, и рука, занесенная для новой пощечины, остановилась.

— Синяки откуда?

— Нае… мники… — выдавила я, захлебываясь слезами.

Йарра рванул кофту, обнажив меня до пояса, и забористо выругался при виде живота и спины.

— Что они с тобой сделали? Не молчи, говори!

— Били…

Наступившую тишину — только ветер свистит в каминной трубе — можно было резать ножом.

Выдохнув, Йарра опустился на одно колено, ощупал мои ребра, осторожно пробежался пальцами по налившимся багрово-черным кровоподтекам.

— Кровью плевала?

— Нет…

— Сибилл, — сжал Йарра амулет связи, — возьми накопитель и немедленно ко мне. — И добавил: — Одежду для Лиры захвати.

Смутно помню, что было потом, — слишком уж кружилась голова, слишком болело тело.

Йарра — он несет меня вверх по лестнице, и жена трактирщика, поминутно оглядываясь, освещает ему дорогу трехрогим подсвечником.

Сибилл — осматривает, ощупывает.

— Легкое сотрясение, две трещины в ребрах, ушиб селезенки. Жить будет, — и по лицу мага видно, что он явно недоволен этим обстоятельством. — Считать ее?

— Нет. Лечи. Позже считаешь Лойр.

Хлопнувшая дверь — Йарра и маг уходят.

Горячая вода и две пары женских рук, тихие голоса.

— Бедняжка… За что ее так?

— Сбежала вроде…

— От такого мужа и сбежать не грех…

— Опекун…

— Спит…

Трактирщика допрашивали последним.

— Имя?

— Рейко, господин.

— Возраст?

— Сорок два года.

— Полукровка?

— Во мне одна пятая райанской крови, господин.

Дознаватель кивнул. Сам он, чистокровный райан, в шестьдесят четыре выглядел моложе, чем Рейко в сорок.

— Что ты видел?

Трактирщик моргнул и опустил глаза.

— Ничего, господин, Светлыми клянусь!

— И тем не менее, — потряс одним из мелко исписанных листов дознаватель, — тебя нашли на чердаке, спрятавшимся в сундук. Что ты там искал, Рейко? Бабушкино наследство? Или ты знал, что к тебе на кормежку идет нежить? — Сквозь нарочито-мягкий голос прорывался рык, а татуировка Младшего Лорда на запястье плевалась злыми искрами. Выдернутый из постели, райан уже пятый час одного за другим допрашивал немногих свидетелей бойни, произошедшей в таверне на окраине, но все, чего смог добиться, — это невнятные слова об ознобе, погасших факелах и тени, пронесшейся мимо. А потом нашли трупы.

Отдельный зал, как удалось выяснить, в тот вечер занимали шестеро наемников, празднующих удачную охоту. Праздновали шумно, пили много, поднимая кружки за графа Йарру, тискали подавальщиц — и вдруг наступила тишина. Причем не только у них, а во всей таверне, но никто из присутствовавших так и не смог сказать, почему замолчал. Просто стало не до смеха, не до соленых шуток, не до перебранки, даже не до выпивки. Хлопнула дверь, заплясало пламя факелов, погасло несколько свечей. Мелькнула размазанная, «ей-богу, как сквозь грязное окошко видел», тень — и в отдельном зале осталось шесть трупов. Насмерть перепуганная служанка, забившаяся в угол, лепетала о белоглазом демоне, голыми руками разорвавшем горло «вот этому, с перевязанной рукой» и снесшем головы остальным. Чем? Когтями. Как он появился и куда исчез, девчонка не видела.

— Так почему ты сбежал, Рейко?

Трактирщик устало потер лицо скованными руками.

— Господин, вы когда-нибудь видели Большую Волну? Вы, райаны, называете ее цунами. Мне было семь, когда мой остров смыло, я выжил лишь потому, что отец запихнул меня в сундук на чердаке. Четыре дня меня носило по волнам, потом подобрал фарлесский торговый корабль…

— Душещипательная история, — перебил его дознаватель. — Только каким боком она относится к случившемуся?

— Большая Волна гонит перед собой жуть, господин, — тихо сказал трактирщик. — Воздух становится вязким и тяжелым, дышать почти невозможно. Ты захлебываешься им, глохнешь, пытаешься глотнуть, но ничего не выходит — он как тина в болоте. И собаки… Они сходили с ума, обрывая цепи, и бежали на холмы, пытаясь спрятаться. Сегодня… Было то же самое. Псы вокруг заливались лаем, а потом пришла жуть. И я сбежал.

— Уведите, — велел дознаватель страже.

Устало сжав виски, райан спросил у мага — совсем еще мальчишки, зеленого от увиденных трупов.

— Что скажете, господин Кроу?

— Трактирщик не врал. — Чтобы занять дрожащие руки, юноша вертел толстую тетрадь школяра. — И остальные тоже. То, что Рейко называл жутью… Я до сих пор чувствую эти эманации. Они похожи на точки проклятия… Ну, знаете, есть места силы, а есть точки проклятия, — маг поспешно листал тетрадь. — Вот, я сейчас вам прочту…

— Господин Кроу, вы просто скажите — что это была за нежить, где найти и как убить.

— А это не нежить, — оторвался от конспектов юноша. — Это был человек.

Я попыталась перевернуться на бок и зашипела — волосы больно натянулись. Перекатилась обратно на спину и увидела Йарру — граф спал, намотав мою косу на кулак и уткнувшись в нее носом. Я затихла, боясь разбудить его.

Вот и закончилась моя свобода.

Я смахнула навернувшиеся слезы и зажмурилась, заставляя себя успокоиться. Все равно убегу! Хотя бы для того, чтобы иметь удовольствие просыпаться в одиночестве, а не вот так — с чужой рукой в волосах и ногой, закинутой мне на бедро.

Ягодицы саднили — Сибилл не стал убирать следы порки. В назидание, видимо. Спасибо, хоть побои наемников вылечил, раньше я у него мазь от ожогов неделями выпрашивала.

Раньше…

Все детство, с того самого дня, как Йарра обманом вывез меня из замка князя Луара, я носила браслеты, жжением ограничивающие мой дар. Или проклятие — как посмотреть. Я была счастливой обладательницей флера, возможности которого все еще познавала. Счастливой — в очень больших кавычках. Из-за флера меня трижды чуть не изнасиловали в детстве, из-за флера пощадили, когда я заколола напавшего на меня Стефана Виоре, старшего брата Йарры, из-за флера меня обучали шифрованию, фортификации, алхимии, языкам, Искусствам — чудный список для юной девушки, правда? — и именно из-за флера, будь он проклят, я оказалась в постели графа.

Мой дар позволял приручать диких животных, мое проклятие вызывало у людей расположение, приязнь, а еще — болезненную страсть. Как у Йарры, которого я случайно отравила флером, пытаясь усмирить мантикору. С той страшной ночи прошло больше пяти лет, но до последнего времени я считала графа кем-то вроде доброго заботливого дядюшки — он дарил мне сладости, игрушки, книги, прощал проказы, за которые Тим, старший брат, оборвал бы мне уши. А потом я выросла.

Ненавижу!

Граф зашевелился, его рука с моей косой поползла вверх, заставляя выгнуться, но нога, слава Светлым, соскользнула с бедер. Скрипнув зубами, я подалась вверх и вправо и застыла, как кролик перед удавом, наткнувшись на взгляд Йарры.

— Выспалась? — ровно спросил он.

— Да… Господин, я горничной была у леди Лойр, я клянусь! — сбивчиво заговорила я. — Честное слово, я не лгу! Я никогда, ни разу, ни с кем…

— Я знаю. — Йарра навис надо мной, опираясь на руку, и я, сглотнув, вжалась в матрас. Татуировка на груди графа спала, но я помнила, как мало времени нужно Волку, чтобы проявить себя. — Если ты еще раз сбежишь, я с тебя шкуру спущу, ты поняла меня, Лира?

Я кивнула.

— И не приведи боги, ты хоть раз, хоть с кем. Я предупредил… Болит что-нибудь?

— Нет…

Йарра отбросил одеяло, потянул бретели сорочки вниз; горячий рот прижался к моему плечу, будто пробуя кожу на вкус.

…Наверное, я должна быть благодарна Его Сиятельству — он прикрыл меня перед князем, простил побег, не прибил за жизнь в публичном доме и даже сейчас делает все, чтобы я получила толику удовольствия, хотя мог бы просто изнасиловать.

Благодарности не было.

Особого удовольствия, впрочем, тоже.

4

Портал открылся на плацу, и меня оглушили знакомые с детства звуки — звон оружия, лошадиное ржание, выкрики тренирующихся, брань капитанов, тонкий, на грани слуха, свист стрел и глухие удары арбалетных жал в деревянные мишени.

Сухой ветер бросил горсть пыли в лицо, закатное солнце ослепило лучами, отраженными от стекол замка, и на мгновение мне показалось, что я никуда не уезжала, что последние месяцы были сном — дурным сном, который наконец закончился. Вот сейчас я открою глаза и увижу Роха, потягивающего свой богомерзкий напиток из тонкой фарфоровой чашки, хмурящегося Тимара — я снова прогуляла уроки, удрав купаться, и Алана, огорченно разводящего руками, — он честно пытался меня прикрыть, но обдурить Учителя и Тима — это что-то из области нереального.

А потом наступила тишина, и наваждение схлынуло.

Первыми на наше появление среагировали лучники, ощетинились стрелами, но так же быстро убрали их, узнав графа. Вытянули вверх сжатые кулаки и стукнули себя по груди. За ними приветствие повторили арбалетчики, мечники, копейщики, вытянулся старый сержант, и только новички, которыми он командовал, продолжали форсировать полосу препятствий. Йарру любили. До недавнего времени я тоже входила в число его почитателей.

Я осторожно шевельнулась, намекая, что неплохо бы меня отпустить. Граф кивнул окружающим, крепко поцеловал меня в губы и исчез в телепорте.

— Я же говорил, не про твою честь девка, — услышала я тихий голос. Обернулась и узнала капитана Левайра. Рядом с ним стоял Висайр — тот самый светловолосый лучник, веселивший меня байками о Лизарии.

От понимающих взглядов солдат стало тошно. Казалось, каждый из них знал, что делал со мной Йарра. И этот демонстративный поцелуй графа… Он будто клеймо поставил. Меня аж затошнило от злости. Убила бы! Если б смогла…

— Ты, — указала я на наемника, шарящего по мне наглыми глазами.

Видимо, новенький, как и его приятель, отпустивший сальную шутку.

— Ты, — подозвала я этого паяца.

— Ты, — указательный палец уперся в грудь варварообразного, будто вчера из Степи, мужика. У меня отличный слух, и именно он спросил у стоящего рядом мечника: «Хозяйская шлюха?»

— Подойти! — рявкнула я. — Почему не в форме Йарры? Где нашивки?

— Приказа об их зачислении в гарнизон еще нет, госпожа Орейо, — подтвердил мои догадки Левайр.

— Вот как, — протянула я. — Проверочные бои были?

— Назначены на вечер.

Капитан ощутимо напрягся, и я его не разочаровала:

— Перенести на утро. Я сама с ними… поработаю.

Один из наемников хохотнул, повернувшись к солдатам, но смех его никто не поддержал.

Приятно, что меня помнят.

— Оружие возьмете свое… Можете возвращаться к тренировкам, — разрешила я остальным.

И все. Будто и не было насмешки и толики презрения на лицах, остались лишь почтение и настороженность, целительным бальзамом пролившиеся на израненное графом самолюбие.

А в окне библиотеки показалась знакомая рыжеволосая фигура.

— Тим! Ти-и-и-м! — завопила я. — Я вернулась!

Не чувствуя ног, я бежала к замку, расталкивая не успевших посторониться солдат. Ступени, тяжелая входная дверь из черного дуба, гулкие залы, бесконечные коридоры и лестницы…

Потом слуги шептались, что видели лишь смазанную фигуру, пронесшуюся мимо.

— Тим!

Тимар встретил меня в дверях библиотеки. Всхлипывая, я запрыгнула на брата, как мартышка обхватила его руками и ногами.

— Задушишь, — прохрипел он, карикатурно закатывая глаза.

Не ослабляя хватки, я уткнулась носом в его плечо.

Тим прислонился к стене и осел на пол, прижимая меня к груди. Гладил по волосам, по спине, баюкал, вытирая слезы. А я все никак не могла успокоиться.

— Живая, — тихо сказал Тим. Глубоко вздохнул и стиснул меня до боли. — Боги, как же я за тебя боялся… Я чуть заикой не стал, когда в монастырь приехал Айвор. И потом, когда ты бросила то яблоко…

Айвор Третий — нынешний король Лизарии, слабого государства, находящегося под патронажем райанов. Он и Первый Советник князя Дойер попытались отделить Лизарию от наших границ магической стеной; Айвор таким образом надеялся получить независимое государство, а Дойер, устранив Айвора, — занять его место на троне, для чего потребовал у короля руку младшей сестры. Не для себя, конечно, для сына. Для Сорела.

Вместо принцессы в замок Дойера приехала я.

Йарра, Второй из Совета Четырех, долгое время безуспешно пытался внедрить своих людей в окружение Дойера, но безрезультатно, и время от времени получал плотно зашитые мешки с чем-то круглым внутри. В такие дни на Йарру было страшно смотреть, а уж попадаться под руку…

Свадьба Сорела оказалась для графа долгожданным поцелуем Анары — Дойер не стал устраивать ментальное сканирование невесте сына, захудалой, но все же принцессе, две трети жизни проведшей в монастыре. За месяц до помолвки Эстер выкрали из Приюта богини, а я, лизарийка наполовину, такая же белокожая, синеглазая и светловолосая, заняла ее место. О подмене, кроме самого Йарры, знали трое — Четвертый Советник, объединившийся с графом против Дойера, некий Женор, натаскивавший меня в генеалогии Высоких Родов Лизарии, и Настоятельница.

Послушницы и служительницы ничего не заметили — следуя уставу монастыря, я жила в отдельной келье, прятала лицо под плотной вуалью, тихо говорила и ужасно сутулилась, скрывая высокий рост. Приезд Его Величества Айвора Третьего, решившего лично «осчастливить» сестру вестью о скорой свадьбе с одним из райанов, едва не стал провалом — я просто не узнала своего «брата», оказавшегося совсем не похожим на миниатюры.

На брата он тоже оказался не похож — эта венценосная сволочь, вдоволь насмотревшись на валяющуюся у него в ногах сестру, влила мне в горло магически усиленную настойку воробейника, объяснив это государственной необходимостью — его сыну не нужен конкурент на престол, рожденный от райана.

Месячных у меня не было уже полгода, настоящую Эстер эта настойка просто убила бы.

Второй проблемой стал Дойер. Оказалось, что Первый Советник совсем не похож на злодеев, о которых я читала в романах, — он не ел младенцев, не якшался с демонами, не имел привычки оставлять где попало компрометирующие письма, а все деловые встречи проводил исключительно в своем кабинете, защищенном не только крепкими дверями, но и пологом, испепеляющим всех, кто пытался нарушить границы хозяйского крыла замка.

Магическую преграду я заметила чудом, и в очередной раз поблагодарила Тимара, заставлявшего меня зубрить теорию защитных плетений. Помню, как стояла на лестнице, до слепоты вглядываясь в расплывающиеся контуры магических светильников, и пыталась понять — показалось или нет. Потом бросила в проход, ведущий к кабинету Дойера, яблоко — свой поздний ужин, и до крови закусила губу, когда оно вспыхнуло и осыпалось пеплом, налетев на невидимую обычному глазу огненную стену.

В хозяйское крыло замка я попала благодаря Сорелу, проведшему меня сквозь заслон и давшему заклинанию отмашку: «Она своя!»

Сорел, Сорел, Сорел… Неуклюжий Сорел, похожий на смешного черно-белого медвежонка, живущего в зарослях бамбука. Смелый Сорел, не побоявшийся вступиться перед князем за безвестную девчонку. Глупый Сорел, полюбивший меня.

А теперь, наверное, проклявший.

В кабинете Дойера я нашла многое, очень многое. Боги, почему, почему, ну почему он не уничтожил письма пятилетней давности?! Почему он так надеялся на защиту полога? Почему был так уверен в своей неприкосновенности?!

С тех пор как Первый Советник нашел месторождение алмазов в коронарных землях, мысль превратить камни в амулеты, наполнив их силой, не давала ему покоя. Дойер организовал мятеж на одном из подконтрольных княжеству архипелагов, дал денег восставшему лорду на оплату услуг магов, и он же, когда Йарра взял архипелаг в кольцо, «спас» студиозов-недоучек, таким хитро-закрученным способом заманив их в княжество.

Как Дойер уговорил юных волшебников поделиться жизненной силой с бриллиантами, я не знаю. Знаю лишь, что к зиме у него было около двух сотен сочащихся магией артефактов и уговор с Айвором на постройку заслона, который отделит княжество от Лизарии. Я нашла карту, отмечающую положение стражей, несколько писем, косвенно подтверждающих вину Дойера в мятеже на Рисовом архипелаге, выкрала брачный договор между сыном Айвора и будущей дочерью Эстер, и оставила в кабинете магического шпиона, записавшего разговор Советника и лизарийского короля.

Этого хватило не только для того, чтобы сместить конкурента, на что рассчитывал Йарра, но и для полного уничтожения рода Дойер. Граф довольно потирал руки, Тимар, всей душой ненавидевший Советника, убившего его отца, наконец-то почувствовал себя отомщенным, а я получила рубиновое колье, непроходящее чувство вины перед Сорелом и жизнь Алана.

— У него все хорошо, — сказал Тим. — Он служит матросом на «Тироххской Деве». Алан — умный парень, держу пари, через два-три года он станет помощником капитана.

Я тяжело вздохнула, и вздох перешел во всхлип.

— Не плачь, маленькая. Все закончилось.

— Закончилось? — истерично засмеялась я. — Закончилось?

— Лира… Что было между тобой и графом?

— Все.

Тим надолго замолчал. Отстранил меня, неловко поднялся.

— Не очень-то это педагогично, но… Выпить хочешь?

Так мы и сидели до рассвета. Пили сангрию, молчали, лишь время от времени перебрасываясь словами. Раньше Тим никогда не пил прямо из кувшина.

— Он тебя… Он был груб?

— Нет, — ответила я, не глядя на брата.

— Хоть что-то, — пробормотал Тимар. — А если бы ты уехала, как я предлагал…

— … то тебе тоже бы досталось, — перебила я. — Я ведь сбежала от него. Последние две недели я пряталась в Карайсе, но граф меня нашел.

— Я не знал.

Свечи оплыли и догорели, испятнав стол кляксами воска, едва заметный сквозняк из приоткрытого окна шевелил портьеры, шелестел бумагами на столе.

— Ненавижу его, — сказала я, глядя на розовеющее на востоке небо. — Знаешь, как он меня называет? Кукла. Лярвина кукла.

— Он Галию замуж выдал, — невпопад заметил Тим. — За кого-то из Младших Лордов.

— Бедный ее муж, — посочувствовала я.

— Угу… Дай, — отобрал у меня кубок Тимар.

— У тебя же целый кувшин!

— Кончилось, — буркнул брат. — Спать пойдем? — спросил он, когда стрелки часов добрались до цифры пять.

— Да… Нет! Не хочу пока, — вспомнила я о трех хамах.

— Ну, как знаешь, — зевнул Тимар.

Я встала, с хрустом потянулась, разминая суставы. Тело просило движения, и я наклонилась, обняв колени, выгнулась назад, став на мостик, и, дурачась, зашагала каракатицей по комнате.

— Может, служителя вызвать? — фыркнул Тим. — Для обряда экзорцизма.

Протянул руку, помогая распрямиться.

— Пойду разомнусь, — показала язык я.

На плацу, находящемся между внутренней и внешней стенами замка, никого не было — до побудки солдат еще далеко, и вся вытоптанная до каменной твердости, чуть присыпанная пылью площадка принадлежала сейчас мне.

Сегодня я впервые буду танцевать одна, без Наставника.

Стало страшно — а вдруг не смогу? Полгода прошло…

Солнечные столбы, пробиваясь сквозь бойницы в восточной стене, частой решеткой прорезали двор. Смежив веки, я шагнула в сноп света и сложила ладони чашей, наполняя их теплом пробуждающегося дня.

Пустыня… Яркое белое солнце и линялое небо цвета глаз Йарры, бубенцы и детский смех песчаных духов… Горячий ветер ласкает губы, и сотни мелких частичек кварца скользят по шее, груди, как тысячи поцелуев.

Я тоже скучала. Боги, как я скучала!

Дрожит раскаленный воздух над барханами, сгущается дымчатым шелком невесомой чадры, растекается миражами дворцов и башен в окружении финиковых рощ. А впереди, на вершине холма, безудержным белым пламенем горит оплавившийся стеклянный столб караванной тропы — моя точка равновесия.

Пустыня щедро делится со мной покоем. Постоянством. Вечностью.

Проходят годы, неторопливо ползут века, проносятся мимо смазанной лентой иллюзий реальности, но пустыня все та же. Яркое белое солнце и блекло-синее небо, медные бубенцы песчанников и миражи дворцов, густеющая полоса самума на горизонте и медленно наливающаяся алым точка моего покоя.

Тимар так и не добрался до спальни. Стены сдвигались и раздвигались, как крестьяне в своих топотушках, которые они называют танцами, пол бугрился, будто что-то выпирало из-под плит. Тим споткнулся раз, другой, запнулся больной ногой и упал.

— М-да… Кажется, я пьян, — пробормотал он, с трудом поднимаясь. — Ну, Лира…

Держась за стену, Тимар вернулся в библиотеку. Наткнулся на книжный шкаф, свалил подсвечник со стола, едва не убился тяжелым креслом, почему-то опрокинувшимся от легкого прикосновения.

— Л-ляр-вин дол! — пропыхтел Тим, поднимая кресло и подталкивая его к окну.

С высоты третьего этажа уже был виден рассвет, но двор, окруженный высокой, в четыре роста стеной, по-прежнему укрывал полумрак, рассеченный лишь лучами, пробивающимися сквозь бойницы. Лира стояла в одном из таких солнечных пятен — тоненькая, высокая, натянутая как струна. Ладони горстью подняты вверх, глаза зажмурены, губы упрямо сжаты, и шапка растрепанных волос горит, как золотой шлем.

Потребность видеть Лиру ощущалась физической болью в солнечном сплетении, иногда сильнее, иногда слабее, но — постоянно. Эти несколько месяцев без нее чуть не доконали Тимара. Артефакт, показывающий происходящее вокруг девушки, был слабой заменой, не говоря уже о том, что в замке Дойера была не Лира с ее живой мимикой, резкими порывистыми движениями, вечно чумазым лицом, а Эстер — чопорная, холодная. Настоящая принцесса. И не скажешь, что дочь кухонной девки и безземельного рыцаря.

Тим давно перестал анализировать свои чувства к Лире. Раньше, в первые дни, еще в княжеском замке, пытался. Жалел ее, но близко к себе не подпускал — боялся флера; живой пример Стефана, обезумевшего брата Йарры, надолго врезался ему в память. Потом было долгое путешествие через горы, нападение духов — и перепуганная девчонка, вцепившаяся в его ремень. Маленькая, как мышонок, с еще незажившими синяками на лице от побоев матери, с огромными синими глазами, полными слез… И Тимар пропал.

Он сам не понимал, что с ним, лишь чувствовал, что рядом с Лирой тепло. По-человечески тепло. И ледышка, образовавшаяся на месте сердца слишком много повидавшего семнадцатилетнего парня, начала таять. С Лирой можно было смеяться до слез, до икоты, молчать — о, как он ценил тишину! — и говорить. Просто говорить, не опасаясь, что его слова переврут и донесут учителям или графу, как бывало.

Кто бы мог подумать, что он, Орейо, станет водить дружбу со смеском! С непризнанным бастардом! С девчонкой! И будет горло готов перегрызть тому, кто оскорбит ее за нечистую кровь. Рядом с ней он становится сильнее, умнее. И жестче, не без этого. Он до последнего тянул с отравлением Стефана, а потом, чтобы защитить свое синеглазое солнышко, не колеблясь, отправил к Корису двадцать человек. Не сомневаясь ни минуты, признал Лиру сестрой, принял в семью Орейо. Отец наверняка в гробу перевернулся — Тимар хорошо помнил, как он кичился чистотой рода. И Джайр… Лира опередила его буквально на полшага, потому что Тим сам тем вечером подбросил в вещи слуги сенешаля перстень, снятый с руки пьяного гостя.

Он был готов на все, лишь бы его девочка была рядом, лишь бы греться рядом с ней. Кто бы заменил ему Лиру? Ее непосредственность, ее умение рассмешить, да черт с ним, со смехом, нахамить так, что не обидишься, ибо правда? Галия?.. Возможно, да. Но уехать от Лиры? Видеть ее пару раз в год? Немыслимо! И он отказался от великодушного предложения графа, заметившего, как его помощник поглядывает на его любовницу.

Тимар понимал, что когда-нибудь Лира выйдет замуж, и с ужасом ждал этого дня. Муж, кем бы он ни был, увезет ее, и хорошо, если в соседний город. А если в другой конец страны? А если на Острова?! Потом стало ясно, что граф готовит ее отнюдь не к выгодному брачному контракту, и Тим немного расслабился. А когда окончательно убедился, что Йарра попал под воздействие флера, даже обрадовался. Поначалу. И, хорошо изучив взбалмошную девчонку, начал надоедать ей разговорами о графе — нельзя с ним общаться, не стоит, неприлично, опасно! Все получалось как нельзя лучше — ведь запретный плод сладок, тем более для этой маленькой бесовки, — пока Йарра все не испортил. Ну что ему стоило за ней поухаживать! Подождать еще хотя бы полгода-год!

Из Эйльры Лира вернулась потухшей, запуганной, издерганной. Нервно вздрагивающей от резкого звука или движения, прячущей синяки на шее и запястьях. Скотина!

Видеть бледную тень Лиры было больно, и Тимар, готовый к одиночеству, к холоду — невыносимому холоду, замораживающему душу, предложил ей побег. Но она отказалась.

— Жертвенный агнец, — скрипел зубами Тим, наблюдая за Лирой в магическом зеркале.

Поехала в Лизарию, уничтожила Дойера, спасла Алана и только тогда сбежала, злая на весь мир. А граф нашел ее и вернул обратно.

Втайне Тимар был ему благодарен. Потому что с Лирой тепло.

Тим вздрогнул, как от толчка, и открыл глаза. Проспал он недолго — часы показывали начало седьмого утра. Голова гудела, в горле стоял противный ком, а сердце немилосердно колотилось от духоты.

Морщась, Тим распахнул окно, жадно вдохнул свежий воздух. Воды бы…

Лира все еще была на плацу. Тимар оперся на подоконник, пытаясь понять — мелкая хоть шевелилась за то время, что он спал? Та же поза, то же сосредоточенное лицо, та же, единственная, цепочка следов в пыли, и лишь небольшой пятачок вытоптан в месте, где она стоит.

Во дворе, тихо переговариваясь, уже собирались солдаты, стояли десятками, но ни один из капитанов не пытался вывести свою команду для утренней тренировки. И Тим понял почему — Лира вдруг шевельнулась. Легко, не потревожив песка, скользнула вправо, развела руки в стороны, ловя ветер расшнурованным рукавом шотты. Воздушный поток змеей скользнул вдоль ее руки, натянул рубашку на груди и завихрился, направленный левой ладонью вниз, стер и без того едва заметные следы на песке. Лира припала к земле, будто пытаясь удержать ветер, а потом кошкой прыгнула вверх. И там, в высшей точке полета, размазалась в движении, нанося удары невидимому сопернику со скоростью, за которой не успевал глаз. Упала на песок — Тим узнал позу, которую на пару с Аланом вколачивал в нее Рох, — левая, толчковая, нога согнута, правая отставлена и напряжена, готовая в любой момент ударить или принять вес тела. Спина прогнута, ладони упираются в землю — все для того, чтобы кувырком приблизиться или, наоборот, откатиться от врага.

Секундная стрелка не прошла и четырех делений.

Лира медленно встала, вытягиваясь струной, и снова подняла ладони к солнцу.

Спустя несколько минут все повторилось. И еще раз. И еще. Разнились лишь комбинации ударов и стойки, в которых она заканчивала. Некоторые Тим узнавал, некоторые видел впервые — да и не только он, судя по гулу под окнами.

Кстати, да. Почему солдатня пялится на его сестру? Совсем страх потеряли?! Или заняться нечем? Так он устроит им внеплановые учения, благо полномочий хватает!

Лира закончила связку ударов и поднялась, а Тимар, всерьез раздумывавший, гаркнуть ли на солдат сверху или все-таки спуститься во двор и приватно объяснить начальнику гарнизона, как не стоит вести себя рядом с девицей благородного происхождения, замер и вцепился в стену. Из казарм вышли двое наемников, братья, появившиеся в замке пару дней назад. Оба при оружии, в кожаных доспехах, в отличие от остальных солдат, тренирующихся по утрам в одних брюках. Наемники остановились в десяти локтях от Лиры, и девушка поднялась, повернулась к ним хищным движением.

Тимар неверяще глядел на сестру — так похожа сейчас она была на Йарру. С точно таким же лицом граф обычно шел убивать.

5

Поток ледяной воды обрушился мне на голову, ударил по плечам, едва не сбив с ног. Зашипев, как мокрая кошка, я отпрыгнула в сторону и… очнулась. Пропала пустыня, исчезла горящая кровавой луной точка равновесия, осыпался мелкими песчинками самум, темной волной захлестнувший барханы.

— Что ты делаешь, Лира? Ты с ума сошла?!

Я заморгала, снизу вверх глядя на Тимара. Тим и пустое ведро — верная примета неприятностей, хуже черной крысы, перебежавшей дорогу. Потом перевела взгляд на плотное кольцо солдат вокруг, и стало не до смеха. На меня смотрели… не то чтобы со страхом, но как на опасного зверя. И опускали глаза, отворачивались, стоило встретиться со мной взглядом.

— Ты с ума сошла? Ты что творишь? Ты убить его собиралась? — встряхнул меня Тим, поднимая за шиворот.

Убить?

Да.

Уничтожить, растоптать, снести, размолоть в прах, как самум превращает в пыль деревца саксаула. На брюках шотты — россыпь бордового бисера, костяшки сбиты даже не в кровь — в мясо. У меня слабые руки, гораздо слабее мужских, и только поэтому Йарра еще жив.

— Йарра? — Тимар перешел на тирошийский. — Лира, это не граф! Парня зовут Кайн!

Я, не понимая, смотрела на брата. Я же все помню — голубые глаза цвета линялого неба, полные губы Стефана, презрительную усмешку…

Тимар за руку подтащил меня к полубессознательному мужчине. Последние несколько минут он даже не сопротивлялся.

— Смотри! Смотри, что ты натворила!

Кровь, много крови. Моя, его… Не спас даже кожаный доспех, укрепленный металлом. Из плеча выдран не просто клок одежды — кусок мышцы. На ноге кошмарная рана от сломанной в трех местах кости. Железная нашлепка, призванная защищать живот, смята сильным ударом и, кажется, мешает Йарре дышать.

— Кайн! Его зовут Кайн!

Услышав имя, мужчина дернулся, пытаясь поднять голову. Не смог. Его глаза заплыли, но цвет радужки еще можно различить — светло-голубой, лишь на пару тонов темнее, чем у графа.

Помню накатившую волну тошноты и руки Тимара вокруг моей талии — я по-девчоночьи брыкалась, пытаясь вырваться. Кажется, брат решил, что я хочу добить этого парня, которому не повезло иметь тот же цвет и разрез глаз, что и у графа. А я… Я хотела сбежать. Помню, как снова провалилась в пустыню, как смешались реальности — барханы, замок, песчаные духи, люди, помню пульсирующий алым столб караванной тропы, взметнувшийся самум, удерживающего меня Тима и страшную боль растянутых в боевом трансе связок.

Если бы не Тим, я бы сорвалась.

Помню его беспокойные темные глаза, отливающие голубиной синевой, и яркую россыпь веснушек на бледной коже — близко-близко. Я вцепилась в него, в его голос — единственную путеводную нить, способную вытащить меня из самума.

— Лира… Лира… Что же ты делаешь, Лира… Все хорошо, маленькая, очнись…

Помню, как песчаная буря сдирала кожу, помню соблазн не бороться с самумом, а отпустить его, отдаться ему, окунуться в пыльно-алую ярость. И снова Тимар. И веснушки. И рыжие пряди, выбившиеся из его косы. Мое солнце. Мой воздух. Моя пища и вода.

Шаг за шагом я выползала из кошмара боевого транса, ведомая его тихим голосом и смешными рыжими кляксами на тонкой переносице.

— Что же ты делаешь, Лира…

— Что с тобой было?

Я затрясла головой, залпом выпивая еще один стакан успокоительного. Помогало слабо — руки по-прежнему дрожали, дергалось веко, но, по крайней мере, я уже осознавала, где я и кто рядом со мной.

Тимар вздохнул, заправил за уши выбившиеся из косы волосы. Солнечно-рыжие, переливающиеся, яркие, и только на виске широкая седая прядь — память о зимней ночи, когда меня едва не съела мантикора.

— Это все островные штуки, которым научил тебя Рох?

— Йарра, — выдохнула я, клацнув зубами о край кружки.

Точку равновесия помог найти мне граф, а не Учитель, искренне считавший, что Искусства отнюдь не для таких, как я. Наставник жил в замке только потому, что ему нравился Алан… и награда, обещанная графом, — мешок золота в мой вес.

— Я видеть гордыня в твои глаза. Это Раду тебя учить?

— Да, господин.

— Ты думать, он тебе помогать, спасать. Но он вредить. Ты знать, что он не доучиться? Я выгнать его из школа. Ты повторять его путь.

— Так, может, Йарре расскажем, что случилось? Тебя же трясет всю. Вдруг он знает, что делать?

— Нет! — подскочила я. — Не зови его!

— А если Сибилл?

— Не вздумай!

— Хорошо, хорошо! — замахал руками Тим. — Не буду. Но ты точно… — замялся он, подбирая слова.

— Не озверею? — подсказала я. — Точно. Я сейчас даже встать не могу.

— И слава Светлым! И все же, я тебя запру.

— Да что хочешь делай, — вяло отмахнулась я.

— За что ты его так? — спросил Тимар, уже стоя в дверях. — Только потому, что он похож на графа?

— Он меня оскорбил!

— Но ты же понимаешь, что это не повод?

Я дернула плечами и отвернулась.

Сейчас — понимаю. И ограничилась бы просто парой выбитых зубов, как произошло с его братом. Но тогда… Тогда, сквозь пустынное марево, я видела лишь голубые глаза Йарры и пухлые губы Стефана, растянутые в улыбке. И этого хватило, чтобы покой точки равновесия захлестнула буря.

Наемника, к слову, было не жаль. Совсем. Никогда не любила идиотов, у которых язык работает быстрее, чем голова.

Я откинулась на подушки широкой кровати Тимара, завернулась в одеяло, пытаясь унять тремор. Ну дура же. Какая же я дура — лезть в транс на холодные, не разогретые мышцы и связки. Наслаждайся же теперь вонючей согревающей мазью, болью, сопровождающей каждое движение, и опухшими, забинтованными суставами! Хотя… Если Его Сиятельство решит почтить меня своим присутствием — его ждет бо-ольшое разочарование. Месяц отсрочки стоит того, чтобы потерпеть боль, горько улыбнулась я. Лишь бы Сибилла не позвал…

Взгляд рассеянно перебегал с одного знакомого предмета на другой: полотняная ширма на деревянном каркасе, делящая спальню пополам, шкаф для одежды, где висели костюмы Тима и мои немногочисленные платья — любым «ты-же-девушковым» нарядам я предпочитала бриджи и свободные рубашки без воротника, зеркальный комод, на котором восседает фарфоровая кукла — подарок графа мне на одиннадцатилетие. На полу вытертый шерстяной ковер, где так любит валяться Уголек. Где сейчас моя пантера? Я ведь даже не спросила о ней… На двери темным пятном выделяется новый металлический засов. Правда, что-то мне подсказывает, даже он не удержит Йарру, реши тот снова войти в эту комнату.

При мысли о графе руки сами собой сжались в кулаки. Как же меня бесят его собственнические замашки! Ненавижу! Почему он не похож на Тима? Или, если я прошу слишком многого, на Алана? С их заботой, с их человеческим ко мне отношением, а не как… к кукле!

Йарра приехал через день. Я даже не удивилась тому, как бесцеремонно он вломился в спальню.

— Добрый день, Ваше Сиятельство, — закрыла я книгу и поморщилась, выползая из-под одеяла.

Подумала еще — хорошо, что Тим меня из кровати выгнал, нечего, мол, ему матрас вонючими мазями пачкать! — и я лежала на своей кушетке за ширмой. Вот было бы крику, застань меня граф в постели Тимара…

— Голова твоя где была? — спросил наконец Йарра, вдоволь налюбовавшись на зеленую от притираний меня. Вообще-то, лицо мазать необходимости не было, но я, желая разыграть Тимара, старательно нарисовала узоры — справа руны, слева клеточки. Все остальное тоже было под стать — бледно-салатовое, обмотанное бинтами, вроде старых мумий, которые иногда находят в древних могилах. Эффект был грандиозным и очень, очень громким, когда я, завывая, разбудила брата ночью.

Губы графа странно подрагивали.

— За солдата наказывать не буду, ты сама себе уже достаточно навредила. Но впредь держи себя в руках — за длинный язык полагаются карцер и плеть, а не сломанная шея. Ты поняла меня?

— Да, господин.

— Хорошо. Тренироваться можешь в моем зале, я предупрежу Тимара. И еще. В полную силу — только со мной.

Йарра коснулся моих губ легким поцелуем и исчез.

Я вытерлась, отплевываясь. Надо было и рот зеленкой намазать.

6

— Это тебе. — Тим со стуком поставил на стол небольшую банку, полную искрящегося золотым состава, и склянку с какой-то гадостью, похожей на сопли.

Я, весь вечер пролежавшая в потемках, недовольно сощурилась на свечу.

— Что там?

— Лекарство с хиэром. Подвинься.

Брат опустился на край кушетки, помял мне плечо. Больно…

— Откуда это все? — кивнула я на эликсиры. Хиэр — дорогая штука. Невзрачный вечнозеленый кустарник рос исключительно в Лесу, хирея и засыхая, когда его пытались пересадить. Цвел он раз в пять — семь лет, а его лакированные, похожие на шиповник ягоды были живыми концентратами силы. Некоторые даже считали хиэр родней Кристаллам, но это уж, по-моему, совсем ерунда. Я видела Живые Кристаллы на картинках — сходство между ними и кустарником примерно такое же, как между слоном и буристой. То есть никакого.

— Ты сама как думаешь? — ответил Тимар. — Не дергайся, суставы разминать нужно, — проворчал он, продолжая свое костоломное дело.

— Я не буду это пить, — тихо сказала я.

— Лежать пластом, тебе, конечно, нравится больше? — Не то вопрос, не то утверждение.

— Как ты не понимаешь! Я же… У меня же все пройдет через день-два! И тогда он снова начнет…

Тим надолго замолчал, растирая мне колени и голеностоп, потом снова заговорил.

— Йарра так тебе неприятен? Раньше он тебе нравился.

— Не нравился!

Тимар красноречиво поднял брови.

— Ну, разве что чуть-чуть, — призналась я. — Но как опекун, как ты, не больше! А он… — Я прикоснулась к еще горящим от поцелуя губам и расплакалась. Зло вытерла глаза рукавом, но слезы не унимались. — Не смотри! — рявкнула я на сочувствующего Тимара.

— Меня-то не гони…

Брат задул свечу и откинулся на спинку дивана, дожидаясь, пока я успокоюсь.

— Ты же понимаешь, что он тебя не отпустит. — Я снова захлюпала носом. — Ты можешь драться с Йаррой, можешь воевать, но ни к чему хорошему это не приведет. Смирись. Прими его. Граф не урод, не садист, щедр. Женщины его любят…

— А я — нет!

Тимар вздохнул.

— У тебя выбора нет, Лира.

— Я убегу!

— Ты уже один раз убежала. Порка понравилась?

— Откуда?.. — поразилась я.

— Про… место, где ты пряталась в Карайсе, мне сегодня Йарра рассказал, а как выглядят следы от ремня, я знаю. — Тим поджал губы, прищурился, и я поежилась — таким неприятным вдруг показалось его лицо, будто кто-то чужой и страшный выглянул из брата. — И поверь, дражайшая сестрица, с графом тебе повезло, я бы по твоему заду прошелся розгами, чтоб ни сидеть, ни лежать не могла. Ума палата — в услужение к куртизанке! Не о себе, так о репутации рода бы подумала!

— Прости…

Тим устало потер лоб, улыбнулся и снова стал любимым и родным.

— Да что с тебя взять… Дурочка ты.

— Сам дурак! — обрадовалась я, что он не сердится.

— Ехидна малолетняя.

— Индюк надутый!

— Курица ощипанная.

— А ты, ты… Тьфу! Угу-му-гу! — Воспользовавшись моментом, пока я подбирала прозвище пообиднее, Тимар влил мне в рот «сопливый» эликсир, а потом сжал подбородок ладонями, не позволяя его выплюнуть.

— Предатель!

— Ну говорю же, дура. Мазью сама воспользуешься, если захочешь.

Само собой, я не захотела. Но и без нее всю ночь проворочалась, не сомкнув глаз, — зуд, сопровождающий сращивание мышц и восстановление связок, буквально сводил с ума, а утром я встала разбитой, злой, невыспавшейся, голодной, как волкодлак в полнолуние, но практически здоровой, лишь колено еще болело.

Мазь, принесенную графом, я выбросила. Тим только головой покачал, обнаружив разбитую банку под окнами.

— Лучше бы мне отдала.

— Извини… Я не подумала, — повинилась я.

Погода портилась, со стороны гор шла гроза, и больная нога Тима разнылась.

— Именно. Когда же ты думать начнешь…

Думать, честно говоря, не хотелось совершенно. Особенно над словами Тимара. Принять графа, смириться с его домогательствами! Да никогда! Ненавижу его…

На фоне всего случившегося возвращение Уголька стало ярким, пенящимся бокалом счастья. Я тогда тренировалась во дворе — метала кинжалы и жутко досадовала, что плечо все еще не позволяет как следует размахнуться. У ворот раздались крики, истеричное конское ржание, рев, я, забыв о колене, повернулась к опасности… чтобы бросить кинжалы и побежать навстречу пантере.

— Уголек! Хорошая моя, золотая… Девочка моя…

Невероятно, но кошка стала еще больше, полностью оправдывая свое Лесное происхождение. Теперь она вряд ли поместится в моей кровати, скорее раздавит ее! Но какая красавица! Когда она шла по двору, крупные мускулы перекатывались под шкурой, заставляя шерсть вспыхивать антрацитово-черным. Усы кустами, янтарные глаза и трехвершковые клыки.

Пантера зарычала и оскалилась, остановившись в трех локтях от меня. Я протянула руку, чтобы почесать ее за ухом, и полетела на землю, сбитая ударом мощной лапы. Кто-то выругался, раздался характерный щелчок взведенного арбалета.

— Только попробуйте, — не хуже пантеры оскалилась я. — Убью того, кто тронет кошку!

В свете недавних событий мне поверили.

Я поднялась, снова приближаясь к пантере. Ее предупреждающий рык, и моя улыбка. Удар лапы — и кувырок, я успела увернуться. Сощуренные от дневного света янтарные глаза не отпускают мой взгляд. Хвост мечется из стороны в сторону, хлещет по бокам. Задние лапы Уголька напряглись, она подобралась, как взведенная пружина, и прыгнула, повалив меня на спину.

Чуть желтоватые клыки сжали мое горло, и пантера утробно зарычала.

— Я тоже соскучилась, — прошептала я, обнимая ее за шею.

Кошка фыркнула и вырвалась. Ударила напоследок подушечкой лапы по уху и, гордо задрав хвост, независимо потрусила к лестнице, ведущей в замок. Растирая шею, украшенную розовыми вмятинами зубов, я покосилась на преувеличенно не обращающих на меня внимания солдат и подумала, что снова получу взбучку от графа.

Уголек обиделась. Пантера отказывалась брать у меня еду, выбивала из рук миски с молоком, которые я подсовывала ей под нос, не давалась гладиться и демонстративно ночевала в ногах у Тимара. Она даже в ванну ко мне больше не пыталась запрыгнуть, хотя я нарочно наполняла ее по три раза в день.

— А чего ты ожидала? — спросил Тим, почесывая кошачье ухо. — Она же решила, что ты ее бросила. Когда ты уехала, киса тебя по всему замку искала и орала дурным голосом, служанки выйти в коридор боялись. От еды отказалась, я уже всерьез начал переживать, что умрет. Потом выбила окно и сбежала. В марте появилась, нагадила на твою кровать и снова ушла.

Я расхохоталась, представив страшную кошачью месть. Из-за ширмы донесся оскорбленный рык — пантера отлично понимала, когда над ней смеются.

— Тихо, тихо, — погладил ее Тим.

— Ошейник — твоя идея? — спросила я.

Тимар зевнул.

— Идея — моя, исполнение — графа.

— Серьезно?! — Я заглянула на половину Тимара. Тот приглашающее кивнул, и я с удовольствием уселась на его кровать, разглядывая плетенный из стеблей светлого растения и серебряных нитей ошейник на Угольке. Потянулась, повернула к свету небольшую подвеску в виде оскалившегося волка.

— Она же шляется по феоду, пристрелить могли из-за шкуры. А серебро и тарлич отлично видно даже в темноте.

— Но как Йарра смог надеть на нее ошейник? — Я все не могла отойти от удивления, потирая кулон. Пантера фыркнула и сжала мою руку зубами. — Или грызи, или отпусти, — дернула я ее за усы.

— Как-как… Выследил и надел.

— Но подвеска… И плетение… Это же дорого…

— Ты еще не заметила, что Йарре для тебя ничего не жалко?

— Да ну тебя, — рассердилась я, спрыгивая с кровати. Колено отозвалось болью. — Достал ты меня! И граф твой достал! И вообще все достало!

— Ты куда? Ночь на дворе!

— Прогуляюсь!

— Лира!..

— Что смотришь, иди за ней, — скомандовал Тим пантере. — Иди-иди, а то опять хозяйка пропадет, — спихнул он с матраса пушистую тушу.

Кошка свалилась комком сырого теста, недовольно рыкнула и, мягко переступая лапами, большими, чем мужская ладонь, растворилась в темноте.

Злая, как ведьма, я с грохотом скатилась по лестнице, хлопнула входной дверью, пересекла двор и вышла через неприметную дверь во внешней стене. Запертую, конечно, но маленькая брошь в виде дракона, которую я носила на рукаве, великолепно трансформировалась в отмычку.

Выбравшись из замка, я спустилась к ручью, отводящему лишнюю воду изо рва, запрыгала по обнажившимся камням, пересекающим русло. Сейчас жарко, и они почти сухие, а сам ручей чуть выше колен. Осенью, во время дождей, он превращается в полноводную реку, в которой запросто можно утонуть.

Успокоилась я только на другом берегу, спрятавшись под раскидистой ивой. Ее ветви образовывали зеленый шатер, сквозь который проглядывало небо, усеянное крупными, низкими перед дождем звездами — россыпь бриллиантов на черном вельвете небесной шкатулки. Сорел любил звезды — осколки душ тех, кто гуляет в Садах Светлых. Как много он знал об этих льдистых холодных искрах… То есть знает. Конечно же, знает, ведь он жив. И Алан жив. Но почему же так хочется плакать?..

Когда ивовый шатер дрогнул, впуская внутрь темную фигуру, я сначала решила, что это Тим. Еще успела подумать, что из вредности не вернусь в спальню и останусь ночевать здесь, тем более что ночь теплая. Да и он, зная меня, наверняка принес плед… Потом я унюхала до колик знакомый шипровый запах одеколона и вскочила.

— От кого прячешься? — спросил граф.

— Я не прячусь… — попятилась я. — Мне… я… Я спать собиралась идти! Спокойной ночи! — и нырнула в заросли, надеясь скрыться в темноте.

Не получилось.

Йарра схватил меня за локоть, дернул назад, прижав спиной к своей груди.

— Маленькая врушка, — пробормотал он, касаясь губами моего затылка. — Ты же выбежала из замка десять минут назад. Поссорилась с братом?

Я извернулась, пытаясь освободиться, и хватка графа стала крепче.

— Я задал тебе вопрос, Лира!

— Да, мы повздорили, — выдавила я, вцепившись в мужскую ладонь, ползущую вверх.

— Из-за чего? — Голос низкий, бархатный, и от горячего дыхания, опаляющего шею, по спине побежали мурашки. — Из-за чего ты поссорилась с братом, а? — повторил Йарра, сжимая мою грудь сквозь тонкий шелк.

— Отпустите!

— Даже не знаю, что на это ответить. — Я почувствовала, что он улыбается. — Не могу или не хочу.

— Я закричу!

— Кричи, — развеселился Йарра. — А что ты скажешь тем, кто прибежит на твои вопли?

— Ненавижу вас! Ненавижу! Отпустите! — забилась я.

Йарра толкнул меня к ивовому стволу, впился в губы, в шею. Рванул рубашку. Его руки шарили по мне, тискали, не отпускали, и от стыда и страха я хотела провалиться сквозь землю.

— Не надо! Не надо, ну пожалуйста…

— Лира! — донеслось от ручья. — Лира, твою мать! Второй час ночи, где тебя лярвы носят?!

Йарра замер и зажал мне рот ладонью.

Я замычала, упираясь в его плечи, а потом изо всех сил вцепилась зубами в мужскую руку.

— Дрянь! — охнул граф.

— Я здесь, Тим! — Боги, какой у меня хриплый голос…

— Лира, если ты сейчас не выйдешь, я тебя за ухо выведу! Не посмотрю, что взрослая!

Глаза Йарры чернели флером. На секунду мне показалось, что он сейчас пошлет Тима Лесом, а брат будет вынужден подчиниться и уйти.

— Отпустите меня, пожалуйста, господин… — шепотом взмолилась я. — Пожалуйста… Пожалуйста, Ваше Сиятельство…

Граф выругался и разжал руки. Отвернулся. Глотая слезы, я одернула перекрученную, измятую одежду и побежала к Тимару.

— Ты чего ревешь? — опешил брат.

— Упа-ла, — всхлипнула я. — Блузку порвала… Любимую…

— Наказание мое, — покачал головой брат. Снял с себя рубашку, надел ее на меня, затянув шнуровку у самого горла. — Быстро домой! Чтобы, пока дойду, ты под одеялом была и спала!

— Хо… Хорошо…

Пантера выбралась из кустов и уселась рядом с Тимом. Парень потрепал ее по загривку, даже чмокнул в макушку.

— Молодец, киса.

Отправленная за Лирой, Уголек вернулась почти сразу — зарычала, зафыркала, вцепилась в его ногу, стаскивая с кровати. Сердце сжалось, и Тим, где мог, бегом, а где просто съезжая по перилам, бросился вниз. И, как оказалось, не зря. В ответ на его крики из-под раскидистой ивы донеслась возня, тихое «Дрянь!» и глухой голос Лиры, а потом девчонка выскочила оттуда как ошпаренная. Растрепанная, заплаканная, в криво застегнутой рубашке с оторванными верхними пуговицами.

Тим дождался, пока Лира скроется за внешней стеной, и севшим от злости голосом заговорил, обращаясь к ивняку.

— Что же вы делаете, Ваше Сиятельство? Таскаете девочку по кустам, как последнюю шлюху… Вы в своем уме? Она же после каждого вашего, — Тим запнулся, — после каждой встречи с вами как в воду опущенная! Вы ее сломать хотите?.. Вам мало, что она готова в притоне жить, лишь бы не с вами? Ждете, пока с башни спрыгнет? Или на косе повесится?.. Ей дури и решимости хватит, не думайте… Вы для чего ее растили, господин? Зачем Роха наняли, зачем кормили буристой, семь лет учили?.. Только для того, чтобы сделать своей девкой?!. Ваше Сиятельство, я вам клянусь, если вы сломаете Лиру, я вас уничтожу. И плевать, что со мной потом будет.

Пантера вдруг оскалилась и зашипела, отпрянула в сторону.

— Зубы отрастил, Орейо? — спросил появившийся из темноты граф. — Выбью.

Отшвырнул Тима с дороги и зашагал к замку.

Ночью Тимар проснулся от горьких всхлипов, но сам не пошел — знал, что девушке будет неприятно, если он застанет ее плачущей. Отправил Уголька и спустя пару минут услышал:

— Ну куда ты лезешь? Фу, вонючка, уйди! Какую дрянь ты ела?.. Не надо, щекотно! Ну перестань, Тимара разбудим!.. Куда ты лезешь, кровать сломаешь! У-у, буйволица клыкастая…

7

Завтракать я отказалась, обедать тоже. Не лезло.

Долго рассматривала пятна на шее и синяки на запястьях, прямо на тех местах, где в детстве были ожоги. А на плече — следы зубов. Как же он любит оставлять метки! Ненавижу…

«Моя!»

Ничья! Своя собственная! Может, немножко Тимарова и чуть-чуть Уголька… Боги, как же вовремя появился вчера брат! Спасибо, Анара, спасибо, Светлые! И спасибо за то, что он не видел произошедшего… Как же стыдно, господи…

От выплаканных слез болела голова, лицо опухло, как у утопленницы. Нехотя я слезла с постели, где просидела весь день, и пошла умываться. Утром я притворилась, что сплю, в обед Тим был занят — не знаю, с графом ли, чтоб его печень гули выели, или еще чем — на брате висела должность кастеляна замка, управляющего имением, личного секретаря Йарры, и дел у него всегда было невпроворот, — но вечером он обязательно заметит набрякшие веки и красные, как у кролика, глаза. И вранье об испорченной блузе уже не пройдет.

Я сунула голову под струю холодной воды, сжала зубы, чувствуя, как от спазма начинает ломить виски и темя, но терпела, дожидаясь, пока ледяной поток вымоет жалость к себе и апатию. Кажется, в дверь постучали, но за шумом бьющей по чугуну ванны воды я не расслышала. Я никого не жду, у Тима есть ключ, а служанки идут Лесом. Тем неожиданнее было вдруг оказаться вздернутой на ноги и с полотенцем на голове.

— Ты что творишь, идиотка?! Мозговой горячки захотелось?

Йарра грубо растирал мне голову, шею, уши. Взвыв, я рванулась прочь и, налетев на бортик ванны, почувствовала, что падаю. Сильная рука обхватила мою талию, помогла принять вертикальное положение и сдернула наконец это треклятое, полностью ослепившее меня полотенце.

— Быстро под одеяло!

Я не заставила себя упрашивать, запрыгнув на кушетку и с головой завернувшись в плед. Боги, что он здесь делает? Какой Темный его принес?

Граф тем временем захлопнул открытые окна, лишив комнату легкого сквозняка, потом поймал в коридоре служанку, велев все бросить и немедленно принести горячего чиару. Вернулся в спальню, подтащил к моей кровати стул с высокой спинкой и уселся на него верхом. Глаза светлые, злые.

— И часто ты полуголой разгуливаешь?

Полуголой — это в брэ.

— Только когда Тима нет, — тихо ответила я, остро чувствуя, что от графа меня отделяют всего пара локтей и тонкая шерсть.

Вернулась служанка, оставила кувшин с травяной настойкой и незаметно исчезла. Йарра плеснул чиар в высокий стакан, протянул мне.

— Пей.

От горячего медового напитка прошибло потом, и я немного спустила плед. Поймала взгляд графа на голом плече и натянула плед обратно.

Йарра смотрел на меня и молчал, только желваки на скулах ходили. Я сидела смирно, опустив ресницы и преувеличенно внимательно разглядывая простыню.

— Я уезжаю на два месяца, — сказал наконец он.

Я едва не подпрыгнула. Два месяца?! Целых два месяца, ура!

— Рада? — заметил Йарра мои вспыхнувшие глаза. — Можешь не отвечать, и так вижу. Надеюсь, за это время ты привыкнешь к своему новому положению.

Никогда я к нему не привыкну!

— Кроме того, переедешь в комнаты рядом с моими.

— Зачем? Мне и здесь…

— Затем, что я так сказал, — отрезал граф. — Сделаешь там ремонт, обставишь по желанию. Все счета — Тимару, за новые платья в том числе. На булавки — пять золотых в месяц.

Я смотрела на Йарру расширенными глазами. Пять! Золотых! В месяц!

А граф, уставившись на мои губы, продолжал:

— Из замка без сопровождения ни шагу, тренировки только в моем зале. И, Лира, я ОЧЕНЬ надеюсь найти тебя здесь, когда вернусь. Упаси тебя Светлые сбежать — в Северной башне запру. Все поняла?

Я кивнула.

— Отлично.

Йарра поднялся, с грохотом отодвинув стул. Остановился у моей постели, протянул руку, предлагая встать. Сглотнув и покрепче захватив плед, я поднялась. Между нами была от силы ладонь, и запах кожаного шипра окутывал, дурманил.

— Посмотри на меня, Лира.

Закусив губу, я подняла ресницы и сразу же опустила; желания графа ясно читались в его глазах, радужка которых отливала темной сталью.

Йарра чуть улыбнулся и поцеловал мое запястье.

— Увидимся в сентябре.

Чтоб вас Темные забрали, Ваше Сиятельство.

Не могу сказать, что эти два месяца были триумфом свободы, но передышка пошла мне на пользу — я наконец-то начала нормально спать и есть, а не через силу давиться едой и просыпаться по пять-шесть раз за ночь. Иногда я даже смеялась — в те минуты, когда забывала о своем «новом положении».

Забывать, впрочем, получалось редко.

Тем летом каждое мое утро начиналось с мысли: «До сентября осталось пятьдесят девять… пятьдесят пять… пятьдесят дней», и я хотела завыть, натянуть на голову одеяло и никогда-никогда не просыпаться. Если бы не Тим…

Боги, если бы не Тим, я бы рехнулась. Это он вытряхивал меня из хандры, точно так же, как из самума боевого транса, это для него я заставляла себя каждое утро вставать с постели, для него пыталась вести привычный образ жизни — я ведь видела, как он волнуется, как боится, что я что-нибудь с собой сотворю. Однажды он застал меня с кинжалом у виска и, кажется, решил, что я хочу порезать себе лицо. Или горло.

— Не смей!

— Отвяжись, мои волосы — что хочу, то и делаю!

— Ты… Стрижешься? — тихо спросил Тим, прислоняясь к стене.

— Нет, в носу ковыряюсь, — огрызнулась я.

— Лира, маленькая моя… Пообещай, поклянись мне, что ты ничего с собой не сделаешь… Я прошу тебя. — Тим отобрал кинжал, обнял меня. — Пожалуйста, Лира, пообещай…

Первые три недели были самыми сложными. Я в буквальном смысле на стену лезла — от злости, от безысходности, от нежелания играть роль — быть! — девкой Йарры. А приходилось. Ко мне зачастили визитеры. Ко мне. Визитеры. Представляете?

Первым, буквально через день после отъезда графа, явился меотский торговец. Имя еще у него было невыговариваемое — Вабилевс-что-то-куда-то. Я как раз из зверинца выходила, вся в соломе, с перьями в волосах и в старой одежде, в которую намертво въелся кислый дух созданий Леса. Вы бы видели лицо Вабилевса, когда один из оруженосцев указал глазами на меня! Но, надо отдать должное, купец быстро пришел в себя и рассыпался в комплиментах. Угу. Как я прекрасна и прочее-прочее. А мне пришлось пригласить его на обед.

— За каким брыгом он явился?!

— Привыкай, — философски сказал Тим, поправив мне стоячий воротник короткой, на пару ладоней ниже бедер, туники. — Теперь просители к тебе косяком пойдут. Ночная кукушка, и все такое… Ай!

— Еще одна такая шуточка, и я тебе зуб выбью.

— Понял, больше не буду, — поднял руки Тимар.

— Лучше скажи, что мне с купцом делать, — проворчала я, пытаясь разобрать колтун в волосах.

— Да ничего, — пожал плечами Тим. — Предупреди, что к делам графа ты отношения не имеешь, но обязательно передашь прошение секретарю. Мне то есть. Подарки бери, если понравятся, от денег отказывайся.

— Мне еще и деньги предлагать будут?

— А как же…

Предлагали не только деньги. В обмен на обещание «обязательно передать графу нижайшую просьбу» мне пытались всучить украшения, ткани, меха, лошадей, щенков, птичек — юные леди так любят канареек! — редкие алхимические ингредиенты, заряженные накопители, антикварные книги и ценные бумаги.

— А Галия это все принимала?

— Когда как. Если была уверена, что граф удовлетворит прошение, могла еще и довесок потребовать.

— Ого! — невольно восхитилась я предприимчивостью бывшей любовницы Йарры. — А откуда она знала, что он подпишет, а что нет?

— В отличие от некоторых, она интересовалась его делами, — съязвил Тим, оторвавшись от документов.

— Пф!

— Не фыркай, лучше счета проверь. Я не успеваю…

С купцами, рыцарями — да-да, они тоже рвались ко мне, лордами я была неизменно вежлива и осторожна в словах, и за мной закрепилась слава оригинальной, но весьма мудрой особы. Я всегда была умной девочкой и прекрасно понимала, что, как бы я ни относилась к Йарре, в глазах остальных в доме Первого Советника Княжества Райанов должны царить тишь да гладь. Это потом я могла орать в пустых залах, срывая голос, разбивать в щепки макивары и падать замертво на турнирном поле, намотав в кроссе десяток лиг. Это потом Тим, качая головой, уводил меня в спальню и помогал натереть сведенные судорогой мышцы лечебной мазью, укладывал в постель и, как в детстве, читал мне вслух. А по утрам я натягивала радушную улыбку на лицо и замшевые митенки на сбитые костяшки рук:

— Доброго дня, господа. Добро пожаловать в замок Йарра… О да, мне тоже очень не хватает Его Сиятельства.

Зато на решивших выразить свое почтение леди, еще недавно входивших в свору Галии, я отыгрывалась по полной — хамила, грубила, изводила, с милой улыбкой доводила до слез, будучи уверенной, что ТЕПЕРЬ они все проглотят. Я ведь помнила, прекрасно помнила их смешки, колкости, завуалированные и прямые оскорбления, которыми они осыпали меня с подачи Галии. И теперь мстила. С прямо-таки садистским удовольствием.

— А ты жестокая, — заметил Тим, услышавший мою отповедь набивающейся в подруги девице. — Зачем ты это делаешь?

Я мрачно улыбнулась, глядя из окна библиотеки, как несостоявшаяся подруга усаживается в карету, размазывая по лицу слезы.

— Когда мне было десять, эта милая девушка сказала, что место смесков — у свиного корыта, а не в графском замке. Назвала меня хрюшкой, бросила на пол пирожное и предложила его съесть.

Смесками называют тех, у кого доля райанской крови меньше четырех пятых. Мой отец был райаном, а мать — лизарийкой.

— Почему ты мне не рассказала?!

— А что бы ты сделал?..

Тим грязно выругался.

— Ого, — уважительно покосилась я на него, — можно, запишу? — и пригнулась, уворачиваясь от подзатыльника.

— Только попробуй, — пригрозил строгий старший брат. — Рот с мылом вымою.

И ведь вымоет же, я однажды рискнула…

— Знаешь, я одного не понимаю. Где гордость этой Брайаны? — я задумчиво водила пальцем по оконной раме, прослеживая древесный узор. — Я ведь не в первый раз ее выгоняю! Но она возвращается и делает вид, что ни-че-го не было! Совсем ничего! А ты даже половины того, что я ей наговорила, не слышал!.. Нет, погоди, — подняла я ладонь, не давая себя перебить. — Я понимаю, что, пока не надоем графу, ну или пока он не женится, буду центром местной светской жизни. Я помню, что Галия постоянно ссужала этой девице деньги, я знаю, что закладные на две трети земель ее отца — у Йарры, но… Я бы удавилась, но к смеску на поклон не пошла!

— Это не у нее гордости нет, это у тебя грех гордыни, — дернул меня за вихры Тим. — И откуда только!

— С кем поведешься…

— У меня столько нет, — фиглярски вывернул карманы Тимар.

Далеко впереди снова запылила дорога.

— Как думаешь, это ко мне или к тебе?

— Ставлю на тебя, — Тим положил медяшку на подоконник. И выиграл.

— Тьфу! Достали!.. Знаешь что? Гони-ка ты их в шею! Леди-шлюха ушла наводить красоту для Его Сиятельства, чтоб его лихоманка хватила!

— Лира!

— Что «Лира»?.. Я уже почти семнадцать лет как Лира! А если эта Брайана снова появится, я на нее собак спущу! Или каменных пауков!.. Шучу, — соврала я, успокаивая Тимара.

Сама я успокаивалась на тренировках. Отличное, знаете ли, средство — представить вместо мишени или мешка с песком графа, и бить, бить, бить, пока не останется ни сил, ни связных мыслей в голове.

Самум больше не приходил. Я старалась, распаляла себя, пытаясь вызвать бурю, надеясь, что с ее помощью избавлюсь от графа — не станет же он стражу звать, в самом деле! У него ведь тоже грех гордыни! Но ничего не получалось. Совсем ничего — только большие грустные глаза песчаных духов, свист ветра в барханах и виноватое позвякивание бубенцов.

Потом я увидела тренировочный зал Йарры и поняла, что до уровня Сиятельного гада не дорасту никогда. И заниматься в его личном филиале ада не стану, ибо жить хочу, а горящая смола, сюрикены, беспорядочно летящие стрелы и вооруженные реальным оружием фантомы этому отнюдь не способствуют.

В итоге я оккупировала один из пустующих залов в гостевом крыле.

Большая светлая комната с высокими окнами, зеркальная стена, гладкий камень пола, нагревающийся от солнечных лучей. Под моим чутким руководством слуги сняли тяжелую люстру и повесили на ее крюк мешок с песком, расставили макивары вдоль стен, принесли несколько матрасов — отрабатывать кувырки на них гораздо удобнее. И поваляться можно, да.

Стреляла я по-прежнему на плацу, работала на выносливость на полосе препятствий, бегала вместе с солдатами вокруг турнирного поля. Не совсем вместе, конечно. Они — кучкой, я сама по себе. Но иногда, обгоняя десяток новичков во второй или третий раз, я слышала их капитана:

— Вашу мать, ногами шевелите, балеринки ярмарочные!

И улыбалась.

А бой со степным варваром, назвавшим меня хозяйской девкой, закончился позорной ничьей. Я прыгала вокруг него, как собачонка вокруг слона, но пробить эту гору мышц так и не смогла. Я злилась, краснела, шипела ругательства, и точка равновесия, сланцевый столб караванной тропы моей пустыни, розовела, вихрилась алой мутью, будто в стакан упала капля крови. Но… варвар оказался умнее меня — сделал шаг назад и, бросив щит и деревянный меч, опустился на одно колено:

— Простите меня, маленькая госпожа.

Помню оглушающую тишину во дворе и шум собственной крови в ушах, колющую боль в отбитой об варвара ноге и склоненную мужскую голову с десятками косичек, свисающих почти до самой земли. И — собственную ладонь, когда я, неосознанно подражая Йарре, протянула варвару руку. А он, вместо того чтобы встать, поцеловал ее и прижал костяшками ко лбу:

— Мое имя Сэли, госпожа. Позвольте служить вам.

— …Ну и что ты с ним делать будешь, а? — бушевал под дверью ванной Тимар, пока я грелась в горячей воде, укрытой слоем душистой пены. — Зачем тебе этот гризли?

— Гризли — в горах, а он степняк. Значит — бизон, — сумничала я.

— Да хоть стрекозел! — рявкнул Тим. — Зачем?

— Чтобы был!

— Под спальней караул нести? Или блох из пантеры вычесывать? А как к этому граф отнесется, ты подумала?

— Нет… — притихла я.

Самое забавное, что «не подумала» я еще дважды, буквально на следующее утро, когда на поклон притащились избитые мной наемники — Кайн и Дирк. Это было настолько неожиданно, что я лишь ошалело кивнула, принимая их присягу. Магическую. Йарре такую только Тимар и Сибилл дали.

— Я же чуть не убила Кайна, Тим… Почему они хотят служить мне?

— А почему пес ластится к хозяину, несмотря на пинки и побои?

Не знаю. Никогда не понимала собачьей преданности. Верность — понимала. А глупую преданность…

Так и не придумав, чем занять своих «рыцарей», я отдала их под начало капитана стражи. Как и остальные солдаты, они участвовали в патрулировании дорог и охране замка, в рейдах по уничтожению нечисти и сопровождали гостей и торговцев. Вот только платила я им из своего кармана, и в дни ежемесячных расчетов ругала себя последними словами. Мысленно, само собой. Не признавать же вслух, что эта троица мне — как репьи на собачьем хвосте.

А вообще, знатная у меня свита получилась — горная пантера, степной варвар и два скудоумных головореза. И если от Сэли еще был толк — поставишь его за спиной, принимая гостей, и почтительность увеличивается сразу втрое, хотя, казалось бы, куда уж больше, — то от братьев-наемников был шум и время от времени драки в трактирах. Честно говоря, я была уверена, что граф их выгонит.

Прошел июль, и я наконец-то втиснула свою жизнь в прежнюю колею. Как в ссохшиеся сапоги — со скрипом, с кровавыми мозолями, с проклятиями и болью, от которой хочется выть.

Но смогла.

Сначала стало легче дышать. Хорошо помню тот вечер — с гор спускалась гроза, и свежий ветер разогнал духоту долины. Хлопали флаги и штандарты на башнях, срывались с веревок развешанные для просушки простыни, низко, почти цепляя землю, летали ласточки и стрижи, а я стояла у распахнутого окна и жадно пила влажный, вкусный, насыщенный запахами мокрого дерева, земли и почему-то гречишного меда воздух. И вдруг поняла, что ДЫШУ, что тяжести, давившей на грудь с того проклятого вечера в Эйльре, больше нет.

Я тогда всю ночь просидела в Северной башне, наблюдала, как взрываются верхушки гор от бьющих в них молний, как беснуется, превращаясь в реку, ручей, отводящий лишнюю воду изо рва, как ветер безумным куафером расчесывает травы на лугу, начинающемся у замковых стен. Я смотрела и дышала. И боялась уснуть — мне казалось, что если закрою глаза, то начну задыхаться. Глупо, наверное. Но…

Потом вернулся аппетит, и я наконец-то отказалась от укрепляющих и тонизирующих настоек, которые пила не каплями — кувшинами. На щеках снова появились ямочки, перестали ломаться ногти, и, кажется, даже грудь подросла, что, впрочем, не особо радовало.

Последним наладился сон, пропавший еще в замке Дойера. Снотворные на меня не действовали, и, в бытность невестой Сорела, я ночи напролет лежала, смежив веки либо уставившись воспаленными глазами в балдахин. Иногда читала. Чаще — тупо смотрела в книгу, отговариваясь тем, что привыкла к ночным бдениям в монастыре. Помню, все прислушивалась к шагам стражи за дверью, в любой момент готовая отпрыгнуть в сторону, уходя с линии выстрела или броска сети, и раздавить амулет переноса. Время от времени я, как в омут, проваливалась в тяжелые липкие сны, но они изматывали еще больше, чем явь, — Стефан, Джайр, умертвия, трупы с ледяной коркой на лице, Стефан, успевший перехватить мою руку с кинжалом, мантикора, Йарра, Алан, болтающийся в петле, снова Стефан — он нависает надо мной, и в глазах его плещется безумие…

Дома кошмары не прекратились. Но здесь был Тимар, держащий меня за руку, пока я не усну, недовольно фыркающая пантера, придавливающая меня теплой лапой, когда я начинала метаться во сне, изнурительные тренировки — и кошмары отступили. Медленно, нехотя, как ядовитый болотный туман, который не тает на рассвете, лишь прячется под корнями чахлых поникших деревьев. Но даже этого хватило, чтобы я снова начала улыбаться. И пакостить. Правда, за неимением Галии, гадить особо было некому — ну не слугам же, в самом деле. Но некоторым особо назойливым гостям очень, о-очень не везло.

Мое утро снова начиналось танцем с лучами и звоном бубенцов песчанников, плавно перетекало в завтрак с Тимаром, затем я встречала гостей, обедала с ними, картинно смахивая слезы грусти по Его Сиятельству. Избавившись от этих рыб-прилипал, шла в библиотеку — обсуждать с Тимом прошения, помогала ему разгребать завалы документов и переписки. Порой, как в детстве, пряталась за портьерой на подоконнике и читала. Вечером я тренировалась, а после ужина зубрила мертвый ассаши — язык, который в совершенстве знал Сорел. Единственным, по чему я скучала, была верховая езда, но конвой, простите, эскорт, конечно же, эскорт, навязанный Его Сиятельством, сводил на нет как удовольствие от скачки, так и все попытки сбежать, — за мной постоянно следили.

До сентября оставалось двадцать четыре дня.

8

Он дал ей гораздо больше двух месяцев, вернувшись лишь в середине октября, когда понял, что сходит с ума без этой маленькой ведьмы, которую хотелось не то от… любить, не то придушить за ее своеволие, за кукольную покорность, за то, что смела противиться ему, за то, что все лето, каждую ночь он рычал и кусал подушку, потому что в шелке простыней чудилась ее кожа, а в запахе трав, которые разбрасывали в коридорах, — аромат ее духов. И ворочался, не мог уснуть, не мог дышать, и скрюченные пальцы впивались в матрас, выдирая клочья конского волоса.

Днем было легче. Днем были дела — приняв армию, Раду отказался отдавать кому-либо флот, где знал каждый корабль, помнил имя каждого капитана, и днем его рвали на части — ведь был еще и князь, и Третий с Четвертым, и подготовка к войне с Лизарией. Подготовка — потому, что Дойер, надеявшийся занять трон соседнего королевства, практически развалил вверенную ему армию. Необученные солдаты, задолженность перед наемниками, гнилое обмундирование, больные кони и ржавое оружие. И это — райаны! Днем забот было по горло, и порой Раду думал, что Дойеру стоит свечу поставить в благодарность за возможность выкинуть девчонку из головы хотя бы на несколько часов.

Днем было легче — до недавнего времени. Пока эта маленькая дрянь не проникла из его снов в явь, пока не начала мерещиться в каждой блондинке-смеске, пока ревность, глупая, иррациональная, было улегшаяся, снова не начала жечь его кислотой, пока из-за этой синеглазой шильды он не захотел грязную служанку с низкой кухни. Раду бы и не заметил той девки, не наткнись на ее дерзкий ненавидящий взгляд. И как магнитом потянуло. Не так, как к Лире, когда похоть напрочь затмевала рассудок, когда промедление причиняло физическую боль, когда, с тех пор как девчонке исполнилось тринадцать, все его силы уходили на то, чтобы не изнасиловать ее, в спальне ли, в роще, или на конюшне, — но похоже. Служанка была гораздо старше Лиры, но ее серо-синие глаза горели тем же огнем, а длинные сальные волосы, выбившиеся из неряшливой косы, так же обрамляли узкое лицо с высокими скулами.

Раньше было проще. Раньше Лира была лишь фантазией, тенью, вздохом, звонким смехом и ароматом вербены. А потом он лишил ее невинности, и тень обрела цвет, форму, вкус и голос. Дни без нее наполнились ревностью, а ночи — болью и желанием на грани помешательства, но Раду упорно сидел в столице — не столько для того, чтобы девчонка привыкла к роли любовницы, сколько пытаясь доказать себе, что способен противостоять флеру.

А потом увидел синеглазую девку. И, как зачарованный, потащился за ней до самых кухонь.

Кажется, ее звали Мина.

Брыгово семя!

Раду вдруг подумал, что мать Лиры тоже была служанкой, что не забери он девчонку, та сейчас была бы такой же, как кухарка, — грязной изможденной игрушкой в руках солдатни, — и скрипнул зубами.

Разговор смолк, и граф неохотно поднял голову. Что еще? Он снова пропустил обращенный к нему вопрос? Проследил за взглядами соседей по столу и понял, что тонкий серебряный кубок в его руке смят чуть ли не в лепешку. Раду с усилием разжал пальцы и поднялся.

— Прошу прощения, господа, мне нужно вас покинуть.

Октябрь выдался морозным, сухим и очень ветреным. Ров замерз почти до самого дна, река стала, а пыльная поземка, гонимая биза,[2] была такой плотной, что служанки не успевали вытирать подоконники в восточном крыле. Колючая серая крошка была везде — забивала нос и глаза, хрустела на зубах, и даже вернувшаяся с охоты пантера пахла не кровью и зверем, а старым пыльным ковриком.

Тимар озабоченно хмурился — с Сибиллом связи не было, а господин Левиньйе не смог остановить биза даже с помощью накопителей, лишь слегка добавил влаги в воздух, чтобы укрыть озимые тонким слоем снега.

— От Леса идет, лорд Орейо, — огорченно развел руками старик.

— И что делать?

— Ждать, пока закончится.

— …Знаешь, — сказал мне тем вечером Тимар, — иногда мне кажется, что сами боги хотят войны с Лизарией — зерна не хватает даже в урожайный год, а без привозной пшеницы, с вымерзшими озимыми у нас, с полностью пропавшим урожаем в графстве Дойера — из-за потопа, помнишь? — будет голод.

— А если вывезти продукты из архипелагов?

— Тогда голодные бунты начнутся там, а мы не потянем войну на два фронта.

— Но можно купить? В Рау или Фарлессе, например, нет?

— В Рау? — усмехнулся Тим. — Если они нам что и продадут, то порченым. Все знают о грядущей войне, и все надеются, что она нас ослабит. Все — Рау, Меот, Фарлесс, верзейцы. Помогать нам не будут, торговать, снабжая, не станут. Или цены задерут так, что пшеница будет даже не золотой, а из чистого электрума.

— Но воевать зимой… А дороги? А снег? Холод? Ладно солдаты, но как согревать и поить лошадей? Почему не начать поход летом?

— Потому что даже с учетом княжеских амбаров зерна хватит на семь-восемь месяцев — ровно на столько, чтобы пережить пару неурожаев, если затянуть пояса. А потом все, — объяснил Тимар. — Озимые в этом году в Лизарии не сеяли, сейчас там тоже подъедают запасы. За яровые в ожидании войны никто не возьмется. Если начнем летом, то вряд ли закончим к августу, выходит, снова пропустим сев. Уже в ноябре нам будет нечего есть, фураж тоже выйдет. Мы избежим голода, только если Йарра возьмет юг в ближайшие месяцы.

Я поморщилась и отвернулась: образ спасителя и кормильца никак не вязался с моими нынешними мыслями о графе.

Биза утих только к середине месяца. Просидев все две недели бури в замке, я теперь пораженно глядела на голую рощу, еще зеленую десять дней назад, на замерзший ров, на снежную кашу во дворе. При каждом выдохе изо рта шел пар, как из закипающего чайника.

— Я погуляю, — предупредила я начальника гарнизона.

— Не отходите далеко, госпожа, — попросил меня капитан.

— Помню-помню, — отмахнулась я. — Десять минут.

Если я скроюсь из глаз на большее время, он вызовет Йарру и настучит о моем побеге. Но спрятаться в роще было негде, облетевшая, она насквозь просматривалась со стен, и капитан успокоился.

— «Не отходите далеко…» — бурчала я, перебираясь через ручей. — «Я всего лишь выполняю приказ…» А если Йарра ему прикажет с моста головой вниз прыгнуть — он тоже приказ выполнит?

Почему-то казалось, что да.

Я взобралась на холм и остановилась под старым ясенем. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась долина. Яркая и пестрая летом, сейчас она навевала лишь уныние и грусть — серая земля, серые кляксы снега на полях, серый дым из печных труб и серое небо, похожее на клочья грязной ваты. Ветер трепал полы плаща, рвал с головы капюшон, шаг за шагом толкал к обрыву.

В прошлом году я была здесь с Аланом, и он крепко держал меня, смеялся, что я похожа на пушинку одуванчика: отпусти — взлечу! В тот день в меня будто демон вселился — я напропалую флиртовала со своим другом, дразнила его; понимала, что это жестоко, что он любит меня, но остановиться не могла — так мальчишки со злым любопытством отрывают крылья стрекозам. Здесь, на краю обрыва, когда красно-желтые листья ясеня скрыли нас от караульных на стенах, Алан решился меня обнять. Я позволила ему привлечь меня к груди, коснуться губами волос, а потом оттолкнула и бросилась прочь.

— Догоняй!..

Это произошло ровно за неделю до Эйльры. Где же ты сейчас, Алан?..

Тяжелые ладони легли мне на плечи, и я подумала, что схожу с ума. Зажмурилась, боясь поверить в чудо, и позволила развернуть себя. В нос ударил запах соли, йода… И шипра.

— Вы?..

В глазах защипало, в коленях, в животе разлилась противная слабость. Боги, я так надеялась, что граф уже не приедет! Что я ему надоела, что он нашел при дворе новую игрушку! Я даже свечи ставила, чтобы он мужскую силу потерял!

— Ты ожидала увидеть кого-то другого?

— Нет, — прошептала я и отвернулась.

Йарра сжал мой подбородок, заставляя поднять голову, и его рот прижался к моим предательски дрожащим губам.

Позже я сидела в горячей ванне и тоскливо смотрела на часы, минутная стрелка которых описывала круг за кругом со скоростью, достойной призового скакуна. В восемь мне нужно быть в кабинете графа.

— Хочу, чтобы ты поужинала со мной сегодня, — сказал он, когда поцелуй закончился.

«Поужинала», как же. Это теперь так называется.

Впустив в напаренную ванную волну прохладного воздуха из спальни, вошла пантера. Мяукнула, требуя обратить на нее внимание, оперлась лапами на бортик и подставила лобастую голову, напрашиваясь на ласку. Хорошо, что ножки ванны вмонтированы в пол, иначе опрокинула бы — вес пантеры зашкаливал за тридцать стоунов.

— Радость моя усатая, морда ты клыкастая…

Кошка фыркнула и плеснула водой, требуя, чтобы я вылезала, — на часах было половина восьмого.

— Знаю, — вздохнула я. — Это тебя Тим прислал?

Я была благодарна брату за то, что он дал мне возможность побыть одной. Его сочувствующего, понимающего взгляда я бы точно не выдержала, устроив истерику.

Я вылезла из ванны, растерла тело грубым полотенцем — терпеть не могу мягкие. Привычно прошлась пробкой от духов за ушами, по груди и запястью — и вдруг сообразила, ЧТО я делаю. Бросилась обратно к воде, пытаясь смыть запах, но, втертый в распаренную кожу, он лишь усилился. Вот брыг, а… Теперь граф решит, что я специально для него готовилась.

Да пошел он!

— Гад, сволочь, ублюдок, скотина, недоумок, тупица, урод! Гад! — Я поняла, что повторяюсь, и замолчала. Запустила пальцы в волосы, прижалась лбом к запотевшей поверхности зеркала. Сколько займет «ужин»? Час? Два?..

Я надела рубашку, бриджи, мягкие тапки из тонкой кожи. Постояла у разожженного камина, давая волосам немного подсохнуть. Почувствовав мою нервозность, заурчала, заговорила Уголек, улеглась у двери, всем видом показывая, что мне лучше остаться внутри.

— Защитница моя… — Я крепко обняла кошачью шею и решительно встала. — Пусти. Если он придет сам — будет хуже.

По дороге к кабинету я не встретила в переходах ни одного человека. Интересно, это граф или Тим постарался?.. Подошла к высокой двери из темного дерева, подняла руку для стука… И поняла, что не могу. Просто не могу.

И уйти не могу.

Сползла по стене и уселась на пол, обняв колени.

Часы пробили восемь, половину девятого, девять, десять часов. Дверь распахнулась, и на пороге появился граф — злой, на скулах желваки, губы сжаты. Увидел меня и застыл.

— Ты почему здесь сидишь?.. Тьма тебя раздери, Лира! — зарычал он, не дождавшись ответа, и, рывком подняв меня на ноги, втолкнул в кабинет. Запер дверь.

— Брыгово семя, Лира!.. — хрипло выругался он, швырнув ключ на письменный стол. — Я хочу быть с тобой терпеливым, я пытаюсь быть терпеливым, но ты же!..

Не договорив, Йарра стиснул меня в объятиях и накрыл губы грубым поцелуем. Хорошо помню терпкий вкус табачного вина — ни разу не попробовав, я уже успела его возненавидеть, жадные руки, лихорадочно расстегивающие верхние пуговицы блузки, а потом, рывком, содравшие ее с меня через голову. Помню стук разлетевшихся жемчужин, украшавших манжеты, и неловко заломленные плечи — граф не потрудился снять блузу целиком. Помню его тяжелое дыхание, ладони на ягодицах, свой всхлип — когда Йарра поставил клеймо на моей шее, опрокинувшийся потолок, волчью шкуру, треск поленьев в камине, раздвинутые коленом бедра и короткий дискомфорт. Помню, как он замер, позволяя мне привыкнуть, его перекошенное от страсти лицо и бляху ремня, холодившую бок, — граф даже не разделся, лишь расстегнул брюки — и громкий, животный стон в конце. Помню все — как он скатился с меня, как вытянулся рядом, поправляя одежду, как глухо засмеялся чему-то. Помню так, словно это было вчера. Сегодня. Час назад. Стоит закрыть глаза, и я все еще слышу его тихое:

— Жива?

И чувствую поцелуй в плечо.

Я отодвинулась, а граф поморщился — его всегда злила моя подчеркнутая неприязнь. Он вскочил, налил себе вина, глядя, как я воюю с рукавами перекрутившейся и связавшей мне запястья рубашки.

— Помочь?

Ответом я его не удостоила, отвернулась к огню в камине. Жар высушил выступившие слезы, приподнял пушистые волоски на висках. Йарра оттащил меня от пламени.

— С ума сошла? Хочешь ожечься?

Помог мне выпростать руки из рукавов, растер следы от впившегося в кожу шелка и жемчужин.

— Ты голодна? — тихо спросил он. — Пить хочешь? Твою мать, Лира! — встряхнул он меня. — Ты так и будешь молчать?!

Я упрямо закусила губу и отвернулась.

— Ну, молчи.

Йарра сел, прислонившись к стене, притянул меня к себе, устроив на коленях. Меня трясло — не от холода, от нервов, я все пыталась прикрыть грудь, стиснуть ноги, и впервые жалела, что, подобно благороднорожденным леди, вывела с тела лишние волоски.

Мужские губы путешествовали по моей шее, по затылку. Вверх-вниз, до самого плеча. Вверх-вниз, пощипывая мочки ушей, покусывая их, когда я, дрожа, пыталась увернуться от настойчивого рта, от горячих рук. Вверх-вниз, пока я не сдалась, не замерла, позволив ему ласкать меня.

— Ты пахнешь летом… — прошептал Йарра. — Лира моя…

И накрыл рот долгим поцелуем, прежде чем я успела возразить.

Это был его первый нежный поцелуй. По-настоящему нежный. Помню, я зажмурилась, когда его губы прильнули к моим, готовая к смятому рту, к болезненному укусу, как бывало не раз, к его языку, бесцеремонно толкающему мой, — и удивленно распахнула глаза, почувствовав ласку. Наткнулась на его взгляд и поспешно опустила ресницы, но он успел разглядеть мои изумление и недоверие. И легкую ноту восторга.

— Еще? — спросил граф, выписывая большим пальцем узоры у меня на щеке.

Я осторожно кивнула — понимала, что именно этого он ждет, — и… не пожалела.

Поцелуи Йарры стали нежными и сладкими, как южный шоколад, руки осторожными, а движения мучительно-медленными. Не было больше ни стальных объятий, в которых, кажется, вот-вот задохнешься, ни жестокой страсти, ни грубой ласки, от которой недолго рехнуться.

Лишь нега, томление и странная неудовлетворенность.

И тревожные мурашки по телу.

И колотящееся, будто лигу пробежала, сердце.

И неожиданно острое желание обнять графа, прижаться к нему, почувствовать его глубже, полнее. Помню, я опешила. И уперлась в его плечи, умоляя остановиться, испугавшись теперь уже не его, а своих чувств. До сих пор не знаю, как он сдержался и где нашел силы меня успокаивать. И продолжать только тогда, когда я сама рефлекторно шевельнула бедрами.

А потом был восторг, и тот самый полет, о котором, как я успела решить, врут книги, и вязкая бархатная темнота, и стон графа одновременно с моим.

Йарра очнулся первым. Чуть приподнялся на локтях, покрывая мое лицо поцелуями.

— Кошка дикая, — улыбнулся он, — ты мне всю спину расцарапала. — И засмеялся при виде моих расширившихся глаз, когда я вдруг сообразила, что одна моя рука по-прежнему лежит на его плече, а другая на голых ягодицах.

— Вы!.. Вы!.. — задохнулась от возмущения я и рванулась. — Пустите!

Йарра захохотал еще обиднее, поймал мои запястья, прижимая их к шкуре.

— А я уже хотел было спросить, кто эта покорная девица и куда она дела Лиру!

Завизжав, я забилась под ним, укусила за плечо, боднула головой. Йарра навалился на меня, зажал рот ладонью, прерывая поток оскорблений.

— Тебе Тимар никогда рот с мылом не мыл?

— У! Угу! Гу! — замычала я и попыталась испепелить его взглядом.

— Жуткое зрелище, — прокомментировал Йарра. — Я сейчас уберу руку, но, Лира, насчет мыла я не шутил.

Ладонь он убрал… и едва успел отдернуть голову, когда я клацнула зубами перед его носом.

— О боги… — Граф спустился ниже, целуя мне плечи, грудь. — Тебе не надоело драться? Тебе же хорошо со мной…

— Плохо!

— Да ну?

— Да!

— А если так? — Его рот сомкнулся на соске, потянул, и я закусила губу, сдерживая крик.

— Да!

— А вот так?

О боги!.. Он хочет еще? И забрыкалась:

— Да!

— Так тоже плохо? — Йарра вдруг поднял мою ногу, забросив ее себе на плечо, и прижался губами к чувствительному месту под коленом.

Надеюсь, он смог расслышать мое «да» среди стонов.

— Лира, проснись.

— У…

— Лира, мне пора.

— Угу… — Она даже глаз не открыла.

Уже одевшийся, Раду опустился рядом с ней на одно колено. Светлая кожа девушки разительно контрастировала с зимним мехом черного волка, и ладонь сама легла на хрупкое плечо. Скользнула ниже, сжав аккуратный холмик упругой груди. Пальцы ущипнули затвердевший сосок, и Лира застонала.

— Ну не надо, пожалуйста… Вы же и так всю ночь мне спать не давали…

Раду покосился на часы на каминной полке и неохотно убрал руку.

— Оденься хотя бы, — проворчал он, отворачиваясь. Розовые лепестки девичьих губ манили, искушали, а темное пятно от поцелуя на шее вызывало едва контролируемый приступ желания.

— Вы рубашку испортили, — равнодушно пробормотала Лира, и граф тихо выругался. Рывком стянул с себя шерстяную тунику, как куклу, одел в нее слабо сопротивляющуюся девушку.

— Колется…

— Потерпишь. — Туника, доходившая ему до середины бедра, укрыла Лиру балахоном, закрывающим колени. — Держись за шею, — велел он, поднимая девушку на руки.

— Куда вы меня несете? — вяло спросила она.

— В твою спальню.

Крепко прижимая спящую девушку к груди, Раду вышел из кабинета, пинком ноги захлопнул дверь… и остановился, будто на стену налетел, — в коридоре, всего в нескольких шагах, сидел Тимар. Сидел достаточно близко, чтобы слышать все происходящее ночью.

Глубоко вдыхая запах вербены и лайма, Йарра прикрыл глаза, успокаивая поднявшуюся волной ярость. Если бы не Лира на руках, он, скорее всего, свернул бы наглецу шею. Или нос — хорошего секретаря найти сложно.

— Как видишь, я ее не съел.

— Вижу, — кивнул Тимар. — И безмерно этому рад. Позвольте мне? — Орейо шагнул ближе, пытаясь забрать сестру.

Глаза графа из светло-голубых стали стальными.

— Пошел вон, — прошипел он, оттолкнул парня плечом и быстро зашагал по коридору.

А Лира спала. Спала, доверчиво прижавшись щекой к его груди, и забавно морщила нос во сне. Ее не разбудили ни перебранка, ни ворчание графа, обнаружившего, что покои, соседствующие с его спальней, заперты, ни даже поцелуй — Раду не смог отказать себе в удовольствии почувствовать вкус ее губ перед уходом.

9

Записка, придавленная ниткой радужных опалов, гласила, что Его брыгово Сиятельство собирается навещать меня по средам и субботам. Радуйся, Лира! Рассерженно фыркнув, я смяла и бросила бумагу под кровать. Опалы я бы с удовольствием швырнула туда же, если б не предчувствие, что граф меня на этой нитке повесит.

Проснувшись поздним вечером, я долго соображала, где нахожусь, — кровать лишь ненамного шире моей кушетки, жесткий матрас, жесткая подушка, тонкое одеяло, темная громадина шкафа, прогоревший камин, белеющие штукатуркой стены без следов какой-либо обивки, голый каменный пол с единственной шкурой у постели. Потом сообразила, что, кроме одеяла, укрыта еще и мужским плащом с толстым меховым подбоем, увидела записку и наконец узнала спальню графа — я была в ней однажды, шесть лет назад, когда он очнулся после нападения мантикоры и впервые почувствовал зов флера.

Я поманила магический светильник, силясь прочитать убористые строчки.

— Ярче!

Зашипела, когда брызги света ударили по глазам, проморгалась и наконец разобрала: «Вынужден тебя покинуть — дела. Постараюсь выкраивать время по субботам и точно буду по средам. Р.В.»

«Р.В.» — Раду Виоре, но все, кроме Галии, звали его по титулу — Йаррой.

— «Вынужден покинуть», — бухтела я, рассматривая в зеркале пятно на шее. Удивительно, но других следов в этот раз больше не было, даже на руках. — Да чтоб вы провалились!

Само собой, такого удовольствия он мне не доставил. Не провалился, не утопился, не свалился с лестницы, чего я ему искренне желала, его даже холера не брала! И регулярно приезжал в замок.

— Тимар, что любит твоя сестра?

— Что, простите?

— Орейо, у тебя со слухом проблемы? — Амулет связи искажал голос, и казалось, что граф страдает зубной болью.

— Лира… Секунду… Молочный шоколад с изюмом, свежие вишни, верховую езду, шелк, но только тот, что легкий, плотный ей не нравится, кашемир, замшевые митенки, жемчуг и дамские романы, особенно истории об Эванджелине.

— О ком?

— «Эванджелина — повелительница духов», «Эванджелина — несчастье короля», «Эванджелина — искушение шейха» — неужели не слышали? — Тимар прикусил палец, чтобы не рассмеяться.

— Слава Светлым, нет.

— Кроме того, она учит ассаши и недавно жаловалась, что свитков не достать — не то что подлинников, но даже копий.

— Ясно. Благодарю.

— Не за что, Ваше Сиятельство.

Хуже всего было по средам.

По субботам князь устраивал приемы, покидать которые раньше Его Светлости было, мягко говоря, неразумно, и потому граф приезжал в замок поздней ночью, всего на несколько часов — утром в Рассветном начинались маневры флота. Я же к его появлению успевала вымотаться на полосе препятствий так, что засыпала на ходу, и мне было глубоко плевать, куда меня несут, — лишь бы не будили.

Хорошо помню те осенние вечера — стылую мглу и колючие снежинки в лицо, боль в легких от морозного воздуха и мечущееся пламя горящих смоляных бочек, оледенелые бревна частоколов, стоящие колом канаты и сдавленные ругательства Кайна и Дирка за спиной, почему-то решивших, что обязаны бегать вместе со мной. Зато ночей совсем не помню. Кажется, поцелуи, кажется, губы на груди и мозолистые ладони на бедрах. И шипр. После ночи с графом я вся пахла шипром, а во рту был вкус табачного вина, который не могла перебить даже гвоздика.

А по средам было плохо. По средам Йарра приезжал сразу после обеда и оставался до утра четверга — подписывал подготовленные Тимом документы, просматривал привезенные с собой отчеты, иногда что-то чертил на морских картах — и все это обсуждал со мной. Зачем-то.

От игры в молчанку граф отучил меня быстро. Еще секунду назад что-то рассказывающий о вымоченных в льняном масле досках, он вдруг замолчал и решительно запер дверь кабинета.

— Ну, раз ты не хочешь разговаривать…

— Хочу! — вскинулась я, впервые за день посмотрев ему в лицо.

— Нет уж, — усмехнулся он. — Теперь — я хочу…

И мы разговаривали, да. Как раньше, до того, как я стала его девкой. Граф учил меня разбираться в морских картах, навигации, карте звездного неба.

— Зачем? Есть же магнитная игла.

— А если она сломается? — щелкнул меня по носу Йарра.

— А если звезд не видно?

— Значит, ориентируйся на свою внутреннюю иглу. Закрой глаза, — велел он.

Я послушно зажмурилась, а он раскрутил меня, как юлу.

— Ну? Где север?

— Тут? — И заалела, когда граф поймал губами выставленный мной палец.

Он рассказывал о происходящем на материке и на архипелагах, об истоках и подоплеке тех или иных событий, о разнице между причиной и предлогом. Четко, ясно, с примерами. Иногда на лизарийском, иногда на меотском языках. Учил меня основам языка рау и объяснял идиомы островных наречий. Вместе с ним я читала отчеты о состоянии армии, флота, дорог, торговли, о наступлении и удержании Леса, о добыче угля и выплавке стали.

С Йаррой было интересно, и порой я забывалась — бегала вокруг стола, прослеживая пальцем течения на расстеленном полотнище карты, заглядывала через его плечо, когда он, веселясь, поворачивал документ так, что тот невозможно было прочесть, спорила до хрипоты, доказывая свою правоту и выводя десятки алхимических формул — в чем в чем, а в том, как смешать что-нибудь убойно-самовозгорающееся и ядовитое, я неплохо разбиралась. Ломать же всегда интереснее. В такие моменты даже его рука на моей талии не раздражала. А была она там почти всегда. Или на бедре. Иногда — в заднем кармане бриджей, или под туникой, на пояснице. Йарра приучал меня к себе — к прикосновениям, к голосу, к запаху, к уколу колючей щеки, когда он терся ею о мою, к складке справа от губ — от кривой усмешки, заменявшей ему улыбку. К ритму дыхания, к контрасту наших рук, к размеренному стуку сердца, к тонкому шраму над бровью, который видно только вблизи. Я дергалась, отталкивала графа, шипела, отпрыгивала — и все равно оказывалась у него на коленях.

И были поцелуи. Легкие, осторожные касания твердых губ завораживали, дразнили, дыхание смешивалось, и только Светлые знали, чего мне стоило сидеть смирно, когда по телу разливалась горячая волна, когда внизу живота все сжималось, стоило графу запустить руку мне в волосы, лаская затылок, когда соски собирались в твердые горошины от одного его урчащего «Лир-р-ра».

— Не надо…

— Что не надо?

— Не надо так…

— Не надо так?.. Или вот так, мм?.. Лира моя…

Порой он увлекался, и его ладони стискивали мое лицо, а поцелуй становился болезненно-жестким, жадным. Хозяйским. Но Йарра быстро приходил в себя и снова, как паук доверчивую мушку, опутывал меня тщательно сдерживаемой страстью и неторопливой нежностью. А потом сталкивал с колен:

— Какое построение используется, если войско окружено превосходящим противником?

И я, раскрасневшаяся, возбужденная, вцеплялась в стол так, что белели костяшки пальцев:

— Орбис, Ваше Сиятельство.

— Замечательно. Спустя всего две недели ты это запомнила. И будь добра, не ломай столешницу.

А потом мы вместе ужинали, и граф, вместо того чтобы использовать лежащую перед ним салфетку, собирал губами и языком крошки песочного печенья с пальцев, а я сидела, как на иголках, очень ярко представляя себе, что еще умеет делать его язык. Доходило до того, что я ждала наступления ночи едва ли с меньшим нетерпением, чем Йарра.

И это было хуже всего — даже хуже, чем откровенное насилие, — тогда я могла бы ненавидеть графа за унижение и причиняемую боль. Но тому, что он делал сейчас, ненависть я противопоставить не могла. Понимала, что должна, хотела, но не могла. Не получалось.

— Зачем он это делает, Уголек? Я же и так его шлюха, я же никуда не денусь — за мной следят, как за княжескими регалиями! Почему он так себя ведет? Для чего все это? Его уроки, его подарки, его… — Я даже пантере стеснялась сказать «поцелуи». — На приемах он представляет меня чуть ли не женой!.. Зачем он играет со мной, Уголек? Мне же больно…

Пантера сочувствующе скалилась, и подвеска в виде волка на ее ошейнике — еще одно мое «зачем?..» — светилась в темноте кладовки.

Граф с легкостью разбивал, растаптывал броню, за которой я пыталась спрятать чувства и эмоции, вытряхивал меня настоящую, голую, ранимую, не позволяя отрешиться от его слов и поступков. Зачем?! Ему не все равно?

Меня добили вишни — корзинка свежих вишен в начале декабря — и толстая папка, перевязанная бархатной лентой, с черновиком еще даже не отданной в типографию «Неукротимой Эванджелины».

— Зачем? — хрипло спросила я.

— Что «зачем»? — повернулся меняющий рубашку Йарра.

— Зачем это все? — я сглотнула образовавшийся в горле ком. — Зачем подарки? Эти украшения, — вскочив с кровати, я открыла шкатулку, набитую подаренными драгоценностями, — эти наряды? — Обвиняемое мной яблочно-зеленое платье мерцало мелкими изумрудами.

— Лира…

— Нет, не трогайте меня! Не сейчас, не надо, пожалуйста, дайте договорить! — я уперлась в его плечи, отталкивая. Меня трясло, как в лихорадке. — Пожалуйста.

Граф медленно разжал руки и отступил.

— Что вам от меня нужно?! — убито заговорила я. Обняла себя за плечи, пытаясь согреться. — Зачем ваши уроки, зачем подарки, достойные княжны? Я же смесок, ваша девка, ваша собственность, я никуда от вас не денусь! Для чего вы все это делаете?!

Йарра скрестил руки на груди, сверля меня теряющими голубизну глазами.

— Уроки — потому, что мне нравится проводить с тобой время. Подарки — потому, что я могу их дарить. Я не понимаю, что тебя не устраивает, Лира. То, что я добр? Что щедр? Что?

— Зачем вы ко мне в душу лезете, Ваше Сиятельство? — опустила голову я.

— Боги, как же вы, женщины, любите все усложнять! — Граф отвернулся, застегивая пуговицы рубашки, и бросил через плечо: — Одевайся, я не люблю опаздывать.

А еще он очень не любил, когда я задавала неудобные вопросы. И когда сидела вот так — сломанной куклой. И еще больше — когда я отворачивалась, пряча лицо.

— Если мои подарки доводят тебя до подобного состояния — их больше не будет, — сухо сказал Йарра. Надел камзол, пристегнул кинжал, увидел, как я дрожащими руками пытаюсь натянуть чулок, и ругнулся.

— Сегодня останемся дома.

Сон, как и Стефан, пришел около полуночи.

— Ли-и-ра… Где ты, малы-ышка?

Я сижу в темном углу спальни, прямо под открытым окном, и ветер раздувает передо мной тонкие газовые занавески.

Пахнет лилиями и кровью.

— Ли-ира-а… Негодная ты девчонка…

Снежная пыль серебрится в лунном свете, осыпается мелкой водяной пылью мне на голову, на голые плечи, открытые разорванным платьем. В ушах — звон от пощечины, сквозь который пробивается хриплое:

— Ли-и-и-ра-а-а… Я все равно найду тебя…

Спальня, почему-то очень длинная, как коридор, опоясывающий замок, и такая же узкая. И там, в дальнем конце, у двери, стоит темная фигура. Я не могу разглядеть лица, но точно знаю, что это — ОН. И что бежать — некуда, потому что двоим в этом коридоре не разминуться.

— Ли-и-ра-а…

Я билась, задыхаясь в тесных объятиях.

— Нет! Не надо! Господин Стефан! НЕТ!

— Лира, это сон!

— Не надо! НЕТ! НЕ-Е-ЕТ!

Рот зажала сильная рука.

— Ты сейчас весь замок перебудишь!

Я царапалась, кусалась, пытаясь вывернуться из-под навалившегося на меня мужчины. Сейчас он сожмет мне горло, и все…

— Это я, Лира! Раду! Не Стефан!.. Да посмотри же на меня!

Замычав, я замотала головой, выгнулась и снова рухнула на матрас.

— Просто открой глаза. Лира, слышишь? Открой глаза! Просто открой. На счет три, хорошо? Раз… Два… Да какого тролля! — Лицо обожгло пощечиной, я вскрикнула от боли в прикушенном языке, и сон наконец-то исчез, рассыпался звонкими стекляшками калейдоскопа.

Йарра привлек меня к себе и крепко обнял.

Я уткнулась ему в грудь, тяжело дыша и чувствуя, как по спине, по лицу, по груди стекают капли пота. Граф осторожно перебирал мои волосы на затылке, укачивал, как ребенка, и шептал какие-то глупости, что никому меня не отдаст — ни Стефану, ни самому Корису, реши Темный тут появиться.

— Можно я умоюсь?

Я долго плескалась в его ванной, смывая пот и липкий страх, долго вытиралась, рассматривая бритвенные принадлежности и банный халат, которым граф на моей памяти ни разу не пользовался. На одной из полок стоял флакон с одеколоном Йарры. Воровато оглянувшись на дверь, я отвинтила крышку, вдохнула разлившийся аромат шипра, кожи, табака и пачулей. Боги, какой чудесный запах! Совсем не похожий на проклятые белые лилии…

К моему возвращению слуги успели сменить постель. Одетый в брюки граф лежал на хрустящих от крахмала простынях и лениво просматривал рукопись «Эванджелины».

— Зачем она сбежала от короля?

— Он казнил ее мужа, — тихо сказала я, забираясь в постель и уже под одеялом избавляясь от полотенца.

— Но муж же жив, — нахмурился граф. — Вот, написано!

— На самом деле король его помиловал и инсценировал казнь, потому что уважал его как человека, но граф Таори был слишком богат и влиятелен, и…

— Боги, что за чушь ты читаешь, — фыркнул Йарра, приглушая светильник и устраивая меня на плече. — Соперников и конкурентов не отпускают, при всем уважении их тихо удавливают или травят.

Я отодвинулась.

Он притянул снова.

Я затихла, позволяя ему играть с пальцами на моей руке.

— Кошмар приснился из-за моих подарков?

— Что?.. Нет. Это мой особый кошмар, еще с детства, — грустно улыбнулась я.

— Часто?..

— Часто. Но обычно Тим успевает меня разбудить, у него очень чуткий сон.

— Та-ак, — протянул Йарра, и татуировка больно уколола ухо искрами раздражения. — Значит, тебя Тимар все еще будит? Я кому велел переехать?!

Граф приподнялся, навис надо мной, рассерженно глядя в глаза.

— Мне не нравятся покои Галии, — буркнула я.

— Значит, живи в моих!

— Что, с пантерой?

— Да хоть с гоблином, я всего два раза в неделю здесь бываю!

Граф злился, но это была совсем не та злость, что заставляла сжиматься в комок и пытаться слиться с мебелью. Подобные вспышки меня скорее веселили.

— Я подумаю.

Притворно зарычав, Йарра прижался к моим губам в крепком поцелуе. Тоже не страшном. Кто бы мог подумать, что Его Сиятельство, великий и ужасный Райанский Волк, будет пытаться отвлечь меня от страшного сна!

…как ненавидеть его после этого?..

А «Эванджелину» я все-таки прочитала, хоть и обещала себе к ней не прикасаться. Открыла папку… и пропала. Если бы Тим не напоминал мне, что нужно поесть, а организм — о естественных нуждах, я бы вросла в кресло. Помню еще, я все огрызалась на Тимара, пытавшегося выгнать меня на улицу.

— Отстань, — когда братец дернул меня за вихры.

— Уйди, — когда его руки начали разминать мне шею. — Хотя ладно, продолжай.

— Ты с ума сошел?! — завопила я и вцепилась зубами в мужскую руку, вдруг оказавшуюся слишком близко к вырезу рубашки. — Вы?..

— Ну и зубы у тебя, — скривился граф, рассматривая наливающийся кровью укус.

— Простите… Я испугалась… А разве сегодня среда?

— Пятница. Я ненадолго.

— …Мне показалось или я слышал хлопок телепорта? — заглянул в библиотеку Тим.

— Показалось, — проворчала я, прячась за книжными стеллажами, где спешно застегивала рубашку и поправляла ремень на бриджах. Йарра действительно пробыл недолго, но этого хватило, чтобы я походила на жертву урагана.

— Ну, значит, показалось, — покладисто согласился Тимар. — Все хочу спросить — как у тебя с графом?

— Чудесно, — проворчала я. — Тебе-то что?

— Мне? Любопытствую. — Судя по звукам, Тим устраивался в библиотеке надолго. — Это не твоя пуговица на полу?..

Лярвин дол!

— А с графом вы отличная пара.

— Тим, я сейчас тебя стукну.

— За что?

Услышав приближающиеся шаги, я вытащила первую попавшуюся книгу и раскрыла на середине.

— За неуемное любопытство!

Тимар прислонился к шкафу, стараясь не давить на больную ногу, растер бедро, откинул за спину свесившуюся косу.

— Я просто хочу, чтобы у тебя все было хорошо, а для этого нужно, чтобы ты прекратила накручивать себя и трепать нервы Его Сиятельству.

— Ему потреплешь, как же!

— Тебе это неплохо удается. — Тим вдруг фыркнул. — Ты книгу вверх ногами держишь!

Брыг!

Захлопнув том, я запихнула его на место и попыталась протиснуться мимо Тимара, но брат поймал меня за талию.

— Нет уж, от разговора ты не сбежишь. Служанки слышали, как вы позавчера ругались — из-за чего?

— Я не хочу об этом говорить. Пусти, — задергалась я.

— Не пущу. Давай пошипи на меня.

У Тима очень светлая улыбка, преображающая его нервное лицо с тонкими чертами. И веснушки… Яркие солнечные крапинки на носу и под глазами, которые он все пытается вывести огуречным бальзамом. Люблю его…

— Я тоже тебя люблю, — Тим погладил меня по волосам, по спине. — Рассказывай, что ты себе навыдумывала? Эли подробностей не слышала, боялась долго у двери стоять.

Не выдержав, я засмеялась.

— Сумасшедший! А если бы граф узнал, что ты велел за нами шпионить?

— Думаю, он бы мне нос свернул набок. Так что рассказывай сама, не заставляй меня рисковать чудесным профилем.

Вздохнув, я уткнулась ему в плечо.

— Он ведет себя, как мой друг. Я не понимаю зачем, Тим? Для чего? Он же мой хозяин и господин, я же все равно сделаю что бы он ни велел. А он… Понимаешь, я боюсь ему верить! Я уже считала его другом, и что из этого вышло?

— М-да… — Тим отстранился и, опираясь на мое плечо, пошел к креслу. — Болит, зараза! Никак к метели. Садись, — кивнул он на стул. — Как говорится, отсутствие женского воспитания налицо… Лира, ты же умная девушка, неужели в твою хорошенькую головку никогда не приходила идея, что ты ему просто нравишься? И что подарками он выказывает свое расположение? Или ты ждешь, что он рухнет на колени с воплем: «Любимая, я жить без тебя не могу?» Что серенады петь начнет? Лира, он граф, Первый Советник князя, он начинал службу простым капитаном, а стал Лордом-Адмиралом! Сам! Без протекции отца! Ты всерьез считаешь, что в Его Сиятельстве можно отыскать хоть каплю романтизма? Ему тридцать семь, Лира! Он взрослый мужчина, как ты правильно сказала, твой хозяин — и чтобы сопли на кулак мотал, добиваясь твоего расположения? Он привык просто БРАТЬ, ничего не давая взамен, тебя же засыпает подарками, о которых Галия могла только мечтать! Он позволяет тебе то, за что другую уже давно отправил бы в казармы, на потеху солдатне, или просто высек. Какие еще доказательства тебе нужны, скажи?..

…мне действительно позволялось многое.

Я была в легком шоке, когда узнала, что обыденные для меня вещи недоступны другим леди — не то что признанным бастардам, но даже законнорожденным. Книги, учеба, уроки верховой езды и плавания — все то, что долгое время я считала обременительной обязанностью, вдруг оказалось редкой привилегией, возможным капризом отца или опекуна. О прогулках в одиночестве, без десятки компаньонок, о горной пантере в спальне, о разговоре на равных, о ежемесячно выделяемых деньгах, которые я могла тратить по своему усмотрению, даже не упоминаю.

Хорошо помню один из вечеров, устроенных в честь графа парой его баронов. Я, как посмеивался Йарра, бунтовала, отказываясь надевать платье — холодно, неудобно, на грудь все пялятся, и Его Сиятельство позволил остаться в чем есть, удовлетворился иллюзией, делающей меня старше и… как бы это сказать, более развитой. В чем есть — это в брюках, рубашке, короткой меховой жилетке и невысоких сапожках. И с залихватским платком на шее, прикрывающим следы страсти графа. Когда слуга принял мой плащ, тишина в зале наступила гробовая — не то чтобы общественность не знала, что в домашней обстановке я предпочитаю одежду пажа, но такой откровенный вызов приличиям и устоям! Штаны носили только оголтелые наемницы и магианы. И я.

Охота еще была.

В ответ на мой умоляющий взгляд Йарра кивнул:

— Развлекайся. — И чуть придержал коня.

А я возглавила загонщиков, пустив Ворону вскачь впервые за год, и отпустила поводья, только когда не менее довольная, чем я, кобыла выбилась из сил. Тогда же я позволила псам взять след — до этого они, гонимые флером, просто бежали по лесным тропам. Помню обалдевшего лося в кустах — свора лишь облаяла его и понеслась дальше.

— Беги, сохатый! У тебя сегодня счастливый день!

— …Накаталась? — спросил граф, когда догнал меня. — Шапка где?

— Ой… Потеряла, кажется, — спохватилась я.

— Ой, — передразнил граф и натянул мне на нос капюшон плаща.

Йарра даже пощечину мне простил.

Тем вечером мы были на стрельбище, и Его Сиятельство, якобы рассказывая что-то серьезное и, несомненно, важное, шептал мне на ухо такое!.. Такое!.. У меня даже кончики волос покраснели. Я едва дождалась, пока капитаны десяток отвернутся, давая отмашку следующим арбалетчикам, и, вырвавшись, со всех ног бросилась в конюшню. Граф догнал меня почти сразу, схватил за плечо, развернул, и…

— Ты в своем уме? — ровно спросил он.

На его щеке алел отпечаток моей ладони.

— А вы! Вы!.. — задыхаясь от страха и возмущения, выкрикнула я. — Вы думаете, какие гадости говорите?

— Гадости? Когда я их делаю, а не говорю, тебя все устраивает!

— А вот и нет! — сообразив, что если не получила оплеуху сразу, то мне уже ничего не грозит, я осмелела.

— Нет, значит? — В глазах у Йарры зажглись шальные огоньки. — Как говорят в Рау, вызов принят… — Граф схватил меня за локоть и втолкнул в стойло к своему жеребцу.

— Нас же увидят!..

— Кричи громче, тогда и увидят, и услышат…

— …Ваше Сиятельство, я не могу, он смотрит!

— Стрига, похабник копытный, отвернись!..

А еще была Айрин, дочь одного из баронетов на службе Йарры. Эта тринадцатилетняя девочка-девушка появилась на званом вечере с жутким гримом на лице, укрытом плотной вуалью. На нее косились, ей в спину неслись шепотки — о, как хорошо я помню эти приглушенные голоса, отравлявшие мне детство! — а я все пыталась понять, какой сумасшедший решил испортить ее еще детскую кожу белилами и пудрой. И только в дамской комнате я поняла, что грим и вуаль были призваны скрыть жуткие синяки.

— Простите, я не знала, что вы здесь, — прошептала девушка, спешно опуская на лицо кисею, но я уже увидела разбитые губы и заплывшие глаза.

— Красиво, — сказала я, перекрыв выход. — Кто это тебя так?

— Отец.

— За что?!

— Я сама виновата… Простите, госпожа, я не хочу заставлять отца волноваться, мне нужно…

— Тебе нужно грим поправить. Сядь.

По лицу меня не били никогда. Само собой, в детстве Тим меня порол, и не раз — но за дело, и оплеухи я получала, одну так даже заслуженно. Но чтоб вот так, по лицу, превращая его в уродливую маску…

Айрин была влюблена в двадцатилетнего юношу, соседа, служившего помощником капитана на флоте, а отец желал выдать ее не за нищего мальчишку, а за богатого рыцаря. Девушка посмела спорить.

— Ваше Сиятельство, вы можете вмешиваться в семейные дела вассалов? — не вытерпела я, когда мы возвращались домой.

— Могу. — Йарра сразу понял, к чему я веду. — Но не буду.

— Почему? Вы же видели, что баронет Шойс сделал с дочерью! Он же мог ее убить!

— И был бы в своем праве, — пожал плечами граф. — Это его дочь.

— А вы его господин! Ваше Сиятельство! — Я подтолкнула Ворону коленями, перегораживая дорогу.

Йарра придержал зло всхрапнувшего Стригу:

— Что ты от меня хочешь, Лира?

Речь я заготовила еще в гостях. И даже отрепетировала.

— Разрешите Айрин выйти замуж за ее капитана! Да, Дэройс пока помощник, но представьте, какой стимул он получит, если обязательным условием свадьбы будет его офицерская должность!.. И девушка как раз успеет подрасти, ей же всего тринадцать! Как можно отдать ее… — Я чуть не ляпнула «тридцатилетнему старику». — Как можно отдать ее тому пивному бочонку?

— Ты предлагаешь мне поссориться с двумя вассалами? — сверкнул глазами Йарра.

— Зато вы получите по гроб жизни обязанного вам офицера!.. Ну Ваше Сиятельство! — взмолилась я, вцепившись в его руку. — Ну пожалуйста! Вам же ничего не стоит! Я прошу вас… — еле слышно добавила я, понимая, что хватать графа за рукава все-таки не следовало. И дорогу перекрывать, пожалуй, тоже. — Простите…

— Да брыг с тобой! — Граф вдруг сморщился, будто у него разом заболели все зубы. — Будет ей свадьба! Завтра поговорю с Шойсом.

— А сейчас ты думаешь, в чем причина его симпатии — ты сама или флер, — проницательно прищурился Тимар. — Не будь дурой, Лира. Флер — это часть тебя, не противопоставляй себя ему, лучше использовать научись… И да, можешь не благодарить! Заранее не за что!

Терпеть не могу, когда озвучивают мои мысли еще до того, как я их в голове сформулировала. Как он это делает?!

— Я просто слишком хорошо тебя знаю, — самодовольно усмехнулся Тим.

— Р-р-р-р!

Постукивая пальцами по подлокотнику кресла, Раду внимательно прислушивался к разговору брата и сестры.

— Я просто слишком хорошо тебя знаю, — брызнул искрами амулет связи.

— Р-р-р-р!

Смех, шаги, хлопнувшая дверь. Шелест бумаг и усталый голос Тимара:

— Это подло, Ваше Сиятельство. Вы играете ее чувствами, как…

— Подло — это флер, Орейо, — оскалился Йарра. — Не переживай, я буду хорошо с ней обращаться.

— Но если она к вам привяжется? — тихо спросил Тим.

— Значит, будет лучше исполнять приказы.

В День Поворота повалил снег. Крупный, хлопьями размером с голубиное яйцо, он в течение пары часов засыпал двор чуть ли не по колено. Помню, я стояла у парапета на западной террасе, грела ладони о высокий стакан с горячим глинтвейном, а снежинки все сыпались, сыпались, сыпались… Цеплялись за ресницы, наметали островерхие сугробы на макушке и плечах, щекотали нос. Пахло свежестью, хвоей, еловой смолой и имбирными пряниками. И еще чем-то таким вкусным и очень-очень холодным, как замороженные сливки с ванилью.

Граф разрешил устроить праздник, мне даже уговаривать не пришлось. Хмыкнул, кивнул, оставил денег. Я попробовала заикнуться, что у меня есть — пять ежемесячных золотых тратить было просто некуда, но Йарра велел не болтать глупостей. Я и не стала, приготовила подарки всем живущим в замке: гарнизону и свободным слугам — премии, островитянкам — теплые шали, старому служителю Светлых — новую мантию, а солдатской детворе — сладости и медяки. Но если с премиями все прошло отлично, то с одеждой и конфетами случился затык. Не привыкла я чувствовать себя благодетельницей.

И Куколка вспомнилась — с ее подачками, швыряемыми голодной малышне с балкона. Противно стало.

Раздачу одежды я свалила на госпожу Миару, домоправительницу, а мешок с конфетами оставила в классной комнате, предоставив дележ учителям. Правда, от благодарностей все равно сбежать не удалось — сначала ко мне явились слуги, потом, пугливыми зайцами, островитянки, и наконец начальник гарнизона. А от окружившей детворы я еле отбилась.

— Спасибо, госпожа! Спасибо, госпожа Орейо!

— Мне, княжна! Бросайте мне!

Своих оторви-да-выбрось я вытащила из холодной, куда их посадил за прогул службы начальник разъездов, Сэли подсунула одноразовый связник — его силы хватит на короткий разговор со Степью, Тиму традиционно подарила одеколон, а графу… Брыг его знает, что графам дарят. Особенно на их же деньги.

С Йаррой я решила помириться.

Не для вида, чтобы избежать его раздражения, а по-настоящему.

Несмотря на устроенную из-за вишни истерику, отношение Его Сиятельства не изменилось ни на гран — безграничное терпение, нежность, поцелуи, которые нравились мне все больше, — и увесистый шлепок пониже спины, когда он услышал, что я называю себя его девкой.

— Прекращай.

Рука у него гораздо тяжелее, чем у Тимара, а учитывая, что моя попа в тот момент была прикрыта лишь тонкой сорочкой… В лицо графу полетела подушка. Йарра притворно зарычал, попытался схватить меня, но я кубарем скатилась на пол и залезла под кровать.

— О боги… — простонал Йарра, рухнув на матрас. — Вылезай, — велел он через пару минут.

— Вы деретесь, — проворчала я, потирая горящее полупопие и пытаясь рассмотреть, будет ли синяк.

— Больше не буду.

— Угу… Тим тоже так говорит.

— Я сейчас рассержусь, — предупредил граф. — Пол холодный, вылезай немедленно!

Голос Йарры подрагивал от смеха, но интонации я различать уже научилась и сочла за лучшее вернуться в постель.

Йарра притянул меня к себе на грудь, перевернулся, вминая в матрас. Погладил щеку ладонью и, наклонившись ниже, поймал ртом мою нижнюю губу. Чуть потянул и отпустил. И еще раз. И еще, слегка сжав зубами.

— Вы что делаете? — подозрительно спросила я.

— По-моему, это очевидно, — улыбнулся граф. Поймал мои запястья и завел их себе за шею. — Руки нужно держать здесь, Лира… Нет, не убирай. Держи.

Это было так странно… Самой обнимать его. Я еще порадовалась, что Йарра положил руки на шею, а не на плечи — он же двигается, получилось бы, что я его глажу… При одной мысли об этом я вспыхнула.

Граф будто не замечал моего смущения — все дразнил, дразнил… Играл с моим ртом, с грудью, полностью скрытой его ладонями. Поцелуи были то почти настоящими, то снова превращались в легкие касания, которых было мало. Момент, когда я начала целовать Йарру, прошел мимо меня, помню лишь шок от осознания, что я! сама! запустила руки ему в волосы, не позволяя снова отстраниться, и с любопытством первооткрывателя исследую его рот кончиком языка.

— Почему ты остановилась? — тихо спросил граф.

Вместо ответа я спрятала горящее лицо у него на груди — эдакий хитрый маневр, чтобы не смотреть в потемневшие от желания глаза Йарры. Нет, его страсть уже не пугала меня. Смущала, часто раздражала, но порой, как сейчас, резонировала во мне дикими тамтамами, звала раствориться в графе, требовала отдаться ему, забыться в его руках.

Терять голову мне категорически не нравилось.

— Трусиха…

Его Сиятельство поцеловал меня в кончик носа и поднялся.

— Вставай. Приведи себя в порядок, хочу кое-кого тебе показать. Платье поприличнее подбери.

— Хорошо, господин.

— Раду, Лира, — поморщился граф. — Когда же ты наконец мое имя запомнишь?.. Ладно, иди.

Платья — и те, что были сшиты для принцессы, и подаренные Йаррой — хранились в гардеробной Галии — комнате едва ли не большей, чем спальня Тимара. Знаете, несмотря на то что покои эти давно считались моими, каждый раз, входя в них, я чувствовала себя воровкой, прокравшейся в чужой дом. Вот сейчас выглянет рыжая, топнет ногой, обругает смеском, метнет в меня кинжал…

— Если с ним что-то случится, я тебе глаза этой зубочисткой выколю!

И плевать, что в тот единственный раз, когда мы с ней подрались, я победила. Все-таки детские страхи — самые неистребимые.

Наряд я выбрала простой — густо-синий, делающий мои нерайанские глаза темнее, шелк, расшитый сапфирами, тонкий черный пояс на талии, отложной белый воротничок, — Йарре нравились такие платья, напоминавшие по крою одежду пансионерки или послушницы. Волосы спрятала под серебряную сетку, ибо Его Сиятельство бесилось при виде моей стриженой шевелюры, которая в ты-же-девушковых нарядах притягивала взгляд своей неуместностью.

— Иллюзия тебе сегодня не понадобится, — покачал головой граф. Отобрал у меня перстень с амулетом, меняющим внешность, и протянул черную кружевную маску на пол-лица. Сам надел металлическую. — Держись, — велел он, открывая портал.

Порой мне казалось, что Йарра использовал телепорты только потому, что это был единственный способ заставить меня обнять его, прижаться, зажмурившись, и долго-долго не отпускать. Перемещения я ненавидела.

Портал открылся… в ночи. В княжестве было всего пять часов пополудни, а здесь над головой мерцали крупные звезды южного полушария, складывались в знакомые лишь по картам фигуры Стрелка, Девственницы и Конской Гривы. А еще было тепло. Очень-очень тепло, как в мае. Пахло жимолостью, жасмином и шиповником, цвиркали цикады, а в густых кронах мандариновых и гранатовых деревьев перемигивались светлячки.

— Где мы?

— Ш-ш-ш… — прижал палец к моим губам граф. — Хочешь мандарин?

Я закивала, восхищенно глазея по сторонам. Так далеко на юге я ни разу не была. Хотя… Я вообще нигде не была, кроме лизарийского монастыря и разоренного парка Рисового архипелага.

Так просто мандарин мне не отдали — Йарра скармливал его по дольке, перемежая сладкую мякоть с поцелуями, от которых кружилась голова и слабели ноги.

— Где мы?..

— Потом, Лира.

— Нас увидят…

— Не увидят. Хочешь еще?

— Нет!

Но цитрусовая свежесть наполняла рот, от ласки твердых, влажных от сока губ графа бежали мурашки, и я радовалась тому, что Йарра держит меня, не позволяя упасть.

— Брыг, и здесь занято!

Ломая кусты, на поляну вывалились двое, судя по фигурам — совсем мальчишки, может, чуть старше меня. Ахнув, я отпрянула от графа, радуясь, что лицо скрыто маской.

— Сарт, ты идиот! Не обращайте на нас внимания! — Неуклюже, едва не выронив бутылку с дубовой водкой, поклонился юноша. — Господин, прекрасная леди…

Пьяная парочка, поддерживая друг друга и хихикая, исчезла, а я, мучительно краснела, прижимая руку к горящим губам.

— Какой тролль принес этих недоумков, — проворчал Йарра, подавая мне руку. — Кракена им… Идем.

Ориентируясь на свет бумажных фонариков, граф вывел меня на широкую аллею, по которой гуляли десятки людей. Мы раскланивались со встречными, перебрасывались ничего не значащими словами о погоде — на тирошийском! — о чудесном празднике, поднимали кубки за какую-то Алиссандру и постепенно продвигались в направлении подсвеченного сотнями свечей возвышения.

— Какая красивая! — восхищенно выдохнула я, глядя на стройную темноволосую женщину лет тридцати, сидящую в резном кресле. Открытое платье обнажало ее руки и большую часть груди, кожа светилась перламутром, на изящных руках позванивали вычурные браслеты, но больше всего привлекали ее глаза — ярко-лимонные, чуть прищуренные, смеющиеся. Счастливые.

Красавица прижалась щекой к плечу мужчины, сидящего в соседнем кресле; он что-то сказал, целуя ее узкую ладошку, и женщина улыбнулась, кивнула, поправив прядь выбившихся из прически волос.

— Мы можем подойти ближе? — спросила я.

— Не стоит, — покачал головой Йарра, остановившись в тени. — Мне здесь будут не рады. — Граф заменил наши кубки на полные и тихо заговорил: — Мы находимся в империи Араас, помнишь, где это?

— Да, конечно… К юго-востоку от Архипелага Светлого Храма. — Это же больше двух тысяч лиг от княжества!

— Верно. Рот прикрой, пока пчела не залетела, — улыбнулся Йарра, целуя меня в висок. — А прямо перед тобой Император Син, Владыка Горячих течений… Рот закрой, говорю… Слева от него Алиса… Алиссандра Ройс, его метресса и официальная фаворитка на протяжении последних пятнадцати лет… Лира, ты знаешь, что твои приоткрытые влажные губы навевают очень неприличные мысли?

Я поспешно запихнула в рот пирожное.

— Да, так действительно лучше. — Голос графа снова стал серьезным. — Син женат, но жена его политического веса не имеет в принципе, вся власть сосредоточена в руках Алисы. Она же воспитывает наследника престола, и, насколько мне известно, тот без ума и от мачехи, и от сводных братьев, которые станут управляющими провинциями.

Йарра замолчал, давая мне время осмыслить сказанное.

— А кем была Алиссандра до встречи с императором?

Граф одобрительно кивнул моим умозаключениям.

— Бесприданницей, признанным бастардом-полукровкой из обедневшего рода.

Как я.

Помню, я порывисто обернулась, но рассмотреть в темноте лицо графа не удалось. Йарра стиснул мою талию, привлекая ближе, и продолжил, медленно проговаривая слова:

— В родной стране ее ждал бы брак с кем-то вроде жениха незабвенной Айрин — как ты его назвала? пивной бочонок? — и провинциальная жизнь, скучная до зевоты. Либо монастырь и благопристойная нищета — на богатый приют денег у Алисы не было. Либо внешне приличная работа домоправительницы… с дополнительными функциями постельной грелки хозяина и отсутствием рекомендательных писем, взбрыкни она. Но, как ты сама заметила, Алиса очень красива, а еще очень умна — она выбрала четвертый, крайне неприличный с точки зрения морали вариант, и стала фавориткой императора. Посмотри на нее, Лира. Разве она выглядит несчастной?

— Вы ведь сейчас не только об Алиссандре говорили, верно?

— Думай, Лира, думай…

И я думала — весь вечер, пока мы гуляли по боковым аллеям. Всю ночь — граф уже уснул, а я все ворочалась до тех пор, пока Йарра, заворчав, не придавил меня тяжелой рукой. Весь день — вспоминая довольное лицо Алиссандры — бесприданницы, полукровки, чужестранки, ведь она райана! — сидящей на троне рядом с императором Арааса.

— А на сплетни — плюнь и разотри, — велел Тим после моего рассказа. — Пакостные слухи всегда сопровождают успех, а стать Леди Первого Советника, Лорда-Адмирала, Хранителя Востока и ближних островов — это победа. Вы больше не ссорились?

— Нет, — уныло вздохнула я.

— Он… ну-у-у… — сделал неопределенные пассы в воздухе Тимар, — не обижает тебя?

— Нет.

— А что дуешься?

— Тим, я его не люблю.

— Не люби, так даже лучше, — дернул плечом брат. — Уважения и дружбы вполне достаточно. Пригласи графа на День Поворота, ему будет приятно. Давай, — активировал Тимар амулет связи.

К праздничному ужину я вышла в одном из платьев, шитых для принцессы, — белый бархат, серебряное шитье, похожее на морозные узоры, высокий кружевной воротник веером, узкие рукава и аккуратный вырез-каре. И тонкий золотой обруч на высоко взбитых волосах. Тим был восхищен, слуги не узнали, а капитаны десяток, рыцари и прочие, сидевшие за нижним столом, просто замолкали и поднимались, когда я неторопливо плыла мимо них к ожидающему на возвышении брату.

— Мне кажется, если дать отмашку, то корону Лизарии тебе принесут уже к утру, — прошептал Тим, улыбаясь уголком рта. — В зубах. Тебя Леди Зима прозвали, слышала?

Слышала. И даже знаю, кто сказал это первым, — Сэли. Кто бы мог подумать, что у моего варвара тонкая душевная организация менестреля?

Еловые ветки, украшавшие зал, одуряюще пахли живицей и хвоей. Служанки увили стены омелой, пустили по столам косы из остролиста, а иллюзия, созданная с помощью простенького накопителя, превратила потолок в звездное небо. Красиво получилось. И как-то очень душевно, непохоже на предыдущие Дни Поворота — с нервной, требовавшей почтения Галией, со щурившимся, как сыч, Сибиллом, с быстро напивающимися, в отсутствие графа, рыцарями.

Мага с нами не было — чем старше, чем сильнее он становился, тем громче, настойчивее звал его Лес, и Сибилл, опасаясь раствориться в Зове, уезжал, появляясь в замке лишь два-три раза в течение месяца. На его место я посадила служителя Мийса, с некоторой заминкой, но все же, села справа от пустующего кресла Йарры; Тим, как обычно, устроился слева.

— Начинаем?

— Да, давай!

Была короткая проповедь смущенного служителя — раньше ему не давали слова, не усаживали за высоким столом, не слушали так, что было бы слышно жужжание мухи, проснись она среди зимы. Был пир — подстреленный моими оторви-да-выбрось олень, говяжий бок, вывалянный в каменной соли и поджаренный на открытом огне, добытый Сэли кабан и множество пирогов — с мясом, с птицей, сыром, отварные и запеченные овощи, свежий хлеб, сидр, эль, а на сладкое — медовые пирожные. Было выступление актерской труппы, были танцы — их открыли мы с Тимом, был менестрель.

Графа не было.

Понятно, что раньше полуночи его никто не ждал, но пробил час, потом два, три, и я поняла, что вот-вот разревусь от унижения и обиды.

— Я спать пойду, — повернулась я к Тиму.

Он кивнул.

— Проводить?

— Нет, не нужно. С Днем Поворота тебя.

— И тебя, сестренка.

Я сделала реверанс всем присутствующим — настоящий, королевский, леди Мильен могла бы гордиться — и, задрав нос, чтобы не выкатилось ни единой слезинки, ушла. А скрывшись за поворотом лестницы, дала волю гневу — швырнула о стену одну дорогущую туфлю, потом вторую, третьим был раздражавший меня весь вечер высокий воротник.

— Да пошел он! И не очень-то хотелось!

Ноги сами привели меня к тренировочному залу. Я поманила одолженный из спальни Йарры магический светильник:

— Ярче!

Содрала платье, еще и пнула его напоследок так, что ни в чем не повинный наряд взлетел в воздух и повис на макиваре. Рыча не хуже Уголька, я сдернула с крючка перевязь с ножами, набросила ее на плечо, закрепила на талии. Нижняя сорочка мешала делать широкий шаг, и я безжалостно распорола ее по бокам, получая злое удовольствие от вида испорченной вещи. Неожиданно удобными оказались подвязки — они отлично удерживали оружие.

Ненавижу!

Не разминаясь, на холодные мышцы, сделала сальто, кувырок, пируэт. Метнула нож в развороте. Бросок в кувырке. В прыжке. С пола. Пируэт. Бросок.

Ножи с громким стуком врезались в деревянный щит, укладываясь в человеческую фигуру, а я представляла на месте деревяшки графа. Гад! Сволочь, скотина! Он же сказал, что будет, я, как дура, его полночи прождала!

Пируэт. Бросок. Падение и ушибленный локоть. Несмотря на боль, бросок. И еще. Недоумок!

Ножи кончились — последний, дрожа, воткнулся слева, там, где сердце.

Я устало опустилась на пол, разглядывая сбитые колени. Обычно я их перематываю бинтами, но сегодня пренебрегла.

Плесень вы болотная, Ваше Сиятельство.

Я стянула с головы золотой обруч, взъерошила волосы и поднялась.

О боги!

Йарра стоял в углу зала, в шаге от границы света и тени. Высокий, плечистый, непривычно-элегантный в темном костюме, расшитом мелкими рубинами. Руки скрещены на груди, а в крупном кулаке — мои туфли. Как давно он здесь?..

— Здравствуй, Лира.

И я напротив. Грязная, как беспризорник, с содранными, местами окровавленными ладонями и коленями, в разорванной сорочке, в прорехи которой выглядывают белье и еще полчаса назад белые чулки.

— Добрый вечер…

Граф аккуратно поставил туфли на пол и протянул руку.

— Подойдешь?

Меня шатнуло к нему навстречу — на шаг или два, а потом я замерла, глядя на графа исподлобья.

— Не будь колючкой, Лира. Ты же сама меня позвала.

Он не торопил, даже руку, будучи левшой, протянул правую — я так делала, когда не хотела пугать необъезженных коней искрами татуировки. Закусив губу, я сцепила руки за спиной и медленно, с носка на пятку, пошла к Йарре.

Ладони графа я не приняла, просто остановилась рядом.

— Ну, хотя бы так, — сказал он, подтягивая меня ближе и заключая в объятия.

Война с Лизарией началась через две декады.

10

Райанские войска форсировали Дэн, естественную границу между княжеством и королевством, в середине января, когда княжеский маг и Сибилл заморозили реку так, что лед выдержал даже тяжеловооруженных рыцарей.

По замыслу Йарры, стотридцатитысячная армия райанов быстрым маршем подойдет к Каринне, ближайшему к границе лизарийскому городу, где пополнит запасы фуража и зерна; после разделится на три корпуса. Первый, под командованием барона Гайли, отсечет уже возведенную цепь стражей, призванных защищать границы королевства от нашествия, закрепится на холмах и будет охранять княжеского мага, методично разрушающего возведенный заслон. Второй корпус пойдет к столице, его задача — разграбить предместья и встречающиеся по дороге городки, уничтожить все, что не удастся вывезти, и отойти, укрепиться в монастыре Анары. Третий, самый крупный, под командованием Йарры направится к Альери — крепости, запирающей дорогу на юг, к лизарийским черноземам.

Альери и Лисанти — два ключевых города королевства. В первом — продовольствие, в столице — король. Захватив Альери, Йарра собирался дождаться подкрепления — своих, проверенных в десятках стычек и мелких островных войнах солдат, — семьдесят галер поднимутся к крепости по незамерзающей Астэе; еще пятьдесят, идя против течения Валора, пристанут в Ториссе и возьмут провинцию под контроль. Сразу после Альери — Пратча, городок с королевской магической школой. Восемнадцать лет назад Пратча стала кровавой мясорубкой, смоловшей чуть ли не треть войска райанов, но в этот раз все будет по-другому. Совсем по-другому.

А пепелище засыплют солью.

Лисанти… Лисанти останется стоять. Династия сменится.

Наблюдая с холма за переправой войск, Раду время от времени тер ладонью подбородок. От пальцев все еще пахло вербеной и лаймом.

Наверное, в это сложно поверить, но первое время слово «война» ассоциировалось у меня с тишиной, практически с кладбищенским безмолвием.

Замок будто вымер. Я могла часами слоняться по двору, по галереям — и не встретить ни души. Казармы пугали темными провалами окон, опустевшие конюшни покрывались наледью прямо на глазах, а снега на полосе препятствий намело чуть ли не по пояс. И ветер выл, протяжно так, тоскливо, будто брошенный щенок.

Муторно было. Я даже не подозревала, насколько привыкла к постоянному гомону, лязгу металла, к конскому ржанию, пока все эти звуки не пропали. Так, говорят, городскому жителю в деревне недостает гула толпы и выкриков стражи под окнами.

Проигнорировав приказ графа, я снова перебралась в спальню Тимара. Там мне было спокойнее — уютно похрапывал брат, вздыхала Уголек, внезапно обнаружившая, что ей не хватает мужской любви и ласки, и теперь разрывающаяся между зовом природы и флера, поскрипывала кушетка и стучали по чугуну ванны капли воды: кап… кап-кап… кап-кап-кап-бздынь! И стены, обитые деревянными панелями, не пугали аскетичной белизной и гулким эхом.

Весь январь я, как в детстве, ходила за братом хвостом: он в библиотеку — и я в библиотеку, он на обед — и я на обед, он на объезд фермеров и шахт — и я с ним. Тим даже смеяться начал — с каких это пор я боюсь оставаться одна?

— Ничего я не боюсь! — надулась я.

— Ой ли?

— Просто… жутковато.

Кони звонко топали копытами по промерзшей земле, дорожные столбы горели зеленым в морозной дымке, а огромные Лесные вороны хрипло каркали нам вдогонку, щеря черные клювы.

— Ты же посидишь со мной, пока я тренируюсь? — жалобно спросила я, когда мы вернулись домой.

Тим кивнул, снимая меня с коня.

Наступил февраль, и война превратилась в кошмарные цифры потерь, в короткие записки, которые я, сверяясь с присланными графом бумагами, писала десятками в день: «Ваш сын пал смертью храбрых в бою под Алессой. Скорбим вместе с Вами».

«Ваш муж погиб неподалеку от Лисанти. Граф Йарра позаботится о приданом для Ваших дочерей».

«Ваш отец пропал без вести. Предположительно, мертв».

Свернуть, капнуть воском, приложить печать с изображением тигра, оставить метку направления.

И голуби. Черные Лесные голуби, приманенные и прирученные флером. Крупные, с янтарными бусинками глаз и громким курлыканьем, они за трое суток пересекали княжество из конца в конец.

К марту стало меньше еды. Нет, мы не голодали — была рыба в прудах, была птица, оленина, добытая Сэли, прошлогодние овощи. Но разносолы закончились — исчезли свежие устрицы, которые так любил Тим, шоколад, а вместо плесенных сыров к столу подавали козий творог. Хлеба тоже не хватало. Никогда не думала, что снова, как в детстве, стану радоваться поджаристой верхушке каравая!

Война высасывала деньги — сотни, тысячи золотых уходили на жалованье, снабжение, лечение, постройку укреплений, на амулеты связи и перемещений. Я знала первоначальный план Йарры, но, читая вместе с Тимом новости о ходе боев, понимала — все, все идет не так. Каринна оказалась пустой, не считая горстки смертников, оставленных, чтобы заманить наши войска в центр города, и под завязку начиненной взрывающимися амулетами и драконьим огнем — смесью земляного масла и серы. Я даже представить боюсь, что бы было, войди армия в город. Если бы не Йарра…

Позже я узнала, что граф развернул Стригу, перегородив дорогу лордам-командующим, навязанным князем, и пообещал прирезать того, кто сделает хоть шаг в сторону подозрительно пустой Каринны, из которой серой волной по белому снегу бежали крысы.

Катапульты установили только к вечеру, но первое же попадание в часовую башню ратуши заставило содрогнуться землю на несколько лиг вокруг. Взрывы шли один за другим — амулеты детонировали от ударной волны, превращая город в полыхающую Долину Темных, и спустя несколько минут от Каринны остались лишь горы мусора и камней. Едкий запах серы выжигал легкие, долетевшие до войска осколки крепостных стен ранили несколько человек, а земляное масло, которое невозможно затушить водой, горело почти сутки.

И так было везде, во всех приграничных поселениях — Каринна, Вирая, Фалсина, Диала, — Айвор превратил их в смертельные ловушки — отравленные колодцы и пища, поднятая нежить и нечисть, выпущенные на улицы брошенных городов.

Граф бесился, зверел, в полной мере оправдывал свое прозвище, оставляя позади выжженную землю, — и упрямо шел вперед во главе войска. Конные разъезды. Йарра. Сибилл. Затерявшиеся среди личной гвардии лорды-командующие. Рыцари, обтекавшие со всех сторон пехоту и стрелков, и, в центре, солдаты, едва ли не молившиеся на графа, паранойя и подозрительность которого спасли не одну сотню жизней под Каринной и, еще больше, в пути. Граф чувствовал ловушки едва ли не раньше мага, опасность была для него хлесткой песочной пощечиной, порывом раскаленного ветра; ощутив их, он на мгновение замирал, приподнимаясь на стременах, и медленно обнажал кхопеш.

И порой к моменту, когда приходило подкрепление, Йарра уже оттирал боевой серп от крови и слизи, а Сибилл, презрительно ухмыляясь при виде рыцарей в укрепленных магией доспехах, гасил на ладони бьющий молниями пульсар.

…А провиант и фураж все-таки пришлось вывозить с Островов.

Наступил апрель, и война окрасилась в багряный цвет крови, завопила криками раненых, запахла приторной вонью гниющих ран и душным паром чанов с кипятящимися бинтами.

Первые крупные сражения, первые победы графа — и сотни убитых и раненых в боях под Сентелли и Флориссой, городах на пути к главной житнице Лизарии. Телепорт на плацу срабатывал три-четыре раза в сутки, иногда пять. Раненые лежали на телегах, на носилках, порой — просто на кусках брезента. Покрытые грязью, кровью, копотью, наспех перевязанные, они не всегда соображали, где находятся, и пытались драться с солдатами гарнизона, перетаскивающими их в казармы и гостевое крыло замка, спешно переоборудованное в госпиталь.

Получив приказ графа помогать лекарям, я, мягко говоря, удивилась. Его Сиятельство не терпел мужчин рядом со мной, даже танцевать с кем-то, кроме Тима, запретил — и вдруг такое!

— Ты тоже это слышал? — спросила я, когда амулет связи потух.

— Видимо, рук не хватает, — пожал плечами Тимар. — Пойдем посмотрим, — встал он из-за стола.

— То, что рук не хватает, я в курсе, но какой из меня лекарь!

Тим захохотал:

— «Господин Орейо! Смилуйтесь! Уберите госпожу Лауру! Она же меня залечит к лярвам! Она мазь наносит, будто кистенем избивает, честное слово!» — громко зашептал он, подражая Алану. Увидел, как дернулась моя щека, и извинился: — Прости.

— Это было не смешно, — отвернулась я.

Алан Ривейра — мой друг, оруженосец-полукровка. Мы познакомились здесь, в замке, четыре года назад. Вместе тренировались у Роха, вместе учились у Тима, вместе катались верхом и бедокурили до тех пор, пока о нашей дружбе не узнал граф. Как же он разозлился тогда… Кричал, кричал, тряс меня, как тряпичную куклу. А Алана избил так, что юноша два месяца пролежал пластом, несмотря на усиленные магией настойки и мази.

— Встать, солдат!

С трудом поднявшийся на четвереньки Алан трясет головой, медленно встает, сплевывая кровь. Уворачивается от удара правой рукой, ставит блок левой… и летит на землю от сильного пинка в грудь, катится, ударяется головой о камни. Со стоном переворачивается на бок.

— Встать, солдат!

А потом брыг понес меня в Эйльру…

— Прости, Лира. Я идиот, я не хотел…

— Отстань, Тим.

Я вывернулась из-под его руки и быстро пошла по галерее к гостевому крылу.

Крики, стоны, хриплые ругательства я услышала издали, находясь на пару этажей выше.

Весь зал был устлан тюфяками и матрасами, на которых лежали заросшие, перевязанные мужчины. Между импровизированными койками сновали островитянки, спешно превращенные в сестер по Шорду, или, как их называют в Меоте и Рау, сестер милосердия. Они меняли белье, повязки, наносили мази, кормили лежачих и помогали ходить, разрабатывая конечности, выздоравливающим.

— Хей, — схватила я за рукав одну из девушек, — где господин Майур?

— В столовой, леди, — поклонилась усталая, затурканная служанка.

— Спасибо.

— О, к нам снизошла Светлая! — завопил кто-то, когда я спустилась в зал.

— Я смотрю, вы уже здоровы, — осадила я шутника. — Граф Йарра будет рад возвращению столь бравого солдата… Леди Орейо, — брызнула я татуировкой тигра на запястье.

В столовой, превращенной главным лекарем в операционную, мне стало дурно. На столе, на длинном деревянном столе, за которым когда-то обедала княгиня, лежало мясо — еще живое, чувствующее, совсем недавно бывшее людьми. Закатившиеся глаза, жуткие рубленые раны, сизо-багровые клубки кишок, звон арбалетных болтов, которые вынимали из тел и бросали в жестяные ведра, запах паленого волоса, спирта, карболки, противно-приторный — опиума и разлагающихся тканей, духота. Помню, как задрожали руки и ноги, как брызнули слезы, как заплясали круги перед глазами, как к горлу подкатил ком…

— Леди, какого хрена вы здесь забыли?! — рявкнул Майур, бывший в госпитале князем и богом. Подсунул мне под нос нюхательные соли, оттолкнул к приоткрытому окну. — Только с вами мне возиться не хватало!

Я жадно присосалась к форточке, вдыхая чистый морозный воздух.

— Меня граф прислал. Помогать, — в два приема проговорила я.

— Помогать? Чем, простите?

Я пожала плечами. Понятия не имею. Пусть он меня сейчас выгонит, и я с чистой совестью скажу Йарре, что в госпитале мои лекарские потуги никому не нужны.

— Раны чистить умеете? Бинтовать?.. Нет?

— Нет.

— Ну так идите отсюда, здесь люди, а не куклы, и, пока я с вами разговариваю, они умирают!

— Успокойтесь, господин Майур, — услышала я голос Тима.

Хорошо, что он пришел. Пусть выведет меня из этого кошмара, пока я в обморок не свалилась. Может, через окно сбежать? Плевать, что на мне домашние туфли, а на дворе совсем неапрельские сугробы. Там, прямо позади меня, лежит совсем мальчишка с располосованной грудиной, и под сломанными ребрами виднеется розовая тряпочка легкого. Не хочу на это смотреть.

— Успокойтесь, Майур. Его Сиятельство не прислал бы мою сестру без серьезной причины. Да, она не умеет шить раны и вправлять кости, но это же не все травмы?

— Еще ожоги, — скрестил руки на груди главный лекарь. — Как леди относится к хорошо прожаренным стейкам?

— К ожогам нормально, — прошептала я.

Все детство с волдырями на руках проходила.

— Еще что? — допытывался Тим.

Майур недовольно скривился.

— Еще яды. Но граф с меня голову снимет, если с его… кхм… леди что-то произойдет.

— Что за яды? Магические?

— Слава Светлым, нет. Лизарийцы используют какую-то растительную дрянь, начиняют шипами духовые трубки. Колючки острые, они глубоко проникают в тело и начинают разлагаться, размягчая ткани и отравляя кровь. Да сами полюбуйтесь!

Майур подвел нас к лежащему на столе мужчине. Тело бледное, раздутое, как у утопленника, а на плече, на животе, на боку — темно-синие круги размером с монету.

— Нож, — не глядя, скомандовал он, и одна из островитянок спешно протянула ему продезинфицированную сталь.

Лекарь полоснул мужчину по плечу, и я шарахнулась прочь при виде гноя.

— Боги, — уткнулась я в плечо Тима. Брат, сглотнув, прижал к носу надушенный платок.

Майур бросил на нас презрительный взгляд.

— Распорки!

Служанка быстро вставила в рану расширитель, а лекарь подозвал меня.

— Полюбуйтесь, леди. Видите шип? Он уже почти растворился.

Да, я видела — тонкая ярко-зеленая игла, прошившая дельтовидную мышцу.

— Ложку!.. И эту дрянь нужно удалить, рану промыть, наложить целебную мазь и перевязать… — комментировал Майур свои действия. — Вот сука! Арон! — Окликнул он лекаря, больше похожего на коновала. — Шип сломался и ушел вглубь, ложкой не достать! Нужно вырезать мышцу!

— Не руку? — спросил Арон. — Кость задело.

— Убейте, — хрипло прошептал раненый. — Лучше убейте…

— Налюбовались? — зло спросил Майур. — А теперь проваливайте, барон! И сестру уведите!

— Поняла? — тихо спросил меня Тим.

— Поняла, — прошептала я, борясь с дурнотой. Протиснулась мимо лекаря и сунула пальцы в рану.

— Вы рехнулись, леди?!

Тим крепко схватил Майура за плечо. При необходимости руки брата могли быть стальными.

— Видите ли, господин Майур, — тихо заговорил он, — у моей сестры иммунитет к большинству ядов. Но это, как вы понимаете, тайна. Поэтому сейчас вы громко восхититесь ее волшебными ручками и чудесной мазью, предохраняющей кожу от отравы. А потом, так же громко, посетуете, что мази мало и вам самим придется довольствоваться хирургическими ложками. Одно-единственное слово об иммунитете Лауры — и я вас на струне повешу. Все ясно? — улыбнулся Тимар, поправляя Майуру лямку мясницкого фартука.

— Я снимаю с себя всякую ответственность за жизнь леди, — пропыхтел тот, безуспешно пытаясь вырваться.

— Не стоит, — посоветовал Тимар. — Лучше следите, чтобы она никуда не влезла.

— Достала, — показала я тонкий, как игла для вышивки бисером, обломок. — Тим, одолжи, пожалуйста, платок.

Сообразив, что я имею в виду, Тимар снял с шеи тонкий шелковый шарф, свернул его треугольником и повязал, закрывая мне нос и рот. Цитрусовый нероли его одеколона частично забил сладковатый запах дурно пахнущих ран.

— Удачи, господин Майур, — похлопал лекаря по плечу Тим. — Справишься? — поцеловал он меня в висок.

Я поморщилась — можно подумать, у меня выбор есть. Йарре можно дерзить, можно втихую игнорировать его приказы, но открытого неповиновения он не потерпит.

— Эти шипы в ранах… Они часто ломаются? — спросила я.

— Восемь из десяти. Наденьте фартук, леди, — велел Майур.

— И вы каждый раз вырезаете мышцу?!

— Или отнимаем конечность, или даем смертельную дозу опиума. Если не вынуть иглу в течение пары суток — человек не жилец, — хмуро сказал Майур. — Давите на рану сильнее, не бойтесь.

Брызнул гной, и я с криком отпрянула в сторону. Ко мне повернулись головы лекарей.

— Может, вскрывать будет кто-то другой, а я только доставать? — жалобно спросила я, с ужасом глядя на слизь, забрызгавшую передник у меня на груди.

— Хорошо, дайте нож. И наденьте хотя бы перчатки, какая-никакая, но защита. С вами действительно ничего не случится? Не хочется быть колесованным, знаете ли. Или повешенным.

— Точно, — кивнула я и, закусив губу, сунула руку в рану. Проклятая колючка будто убегала от меня. Я упустила ее раз, другой, а на третий она впилась в мизинец. — Брыг!

Я осторожно, двумя пальцами, выдернула шип из-под ногтя. К горлу подступила желчь, и я с усилием сглотнула комок.

— У вас много таких раненых?

— Две-три дюжины в сутки.

В конце смены меня вырвало.

Весь день я, не жалуясь, в зародыше задавив скулеж, ковырялась в грязных ранах. Майур, видя, что со мной дело пошло гораздо быстрее, велел внести еще один стол и организовал подобие мануфактуры: он вскрывал карман с гноем, служанка вставляла распорки, позволяя всей гадости стечь, я вынимала шип. Оставалось лишь промыть рану и нанести лечебную мазь. А роль чудо-средства, защищающего меня от яда, играло дешевое серое мыло, толстым слоем которого я покрывала руки.

Как заведенная, я перемещалась вокруг стола. После первого десятка я уже перестала отличать лежащих передо мной мужчин друг от друга — блондины, брюнеты, рыжие, худые, мускулистые — все одно. Был лишь голос Майура: «Плечо. Нога. Грудь. Лопатка», металлический блеск скальпеля и сладковатый душок над обжигающе-горячими ранами.

Потом солдат уносили — доставать стрелы или болты, зашивать, накладывать шины на сломанные руки, а я все кружила вокруг стола под бас главного лекаря:

— Нога. Плечо. Обратите внимание, он три шипа в бедро поймал, причем кучно. Бок. Спина… Все, госпожа, это последний.

— Все? — тупо переспросила я.

— Да, все. Вот полотенце… Позвольте мне.

Майур усадил меня на табурет, помог снять фартук.

— Простите, леди, — прокашлялся он, опускаясь на колени и вытирая мои руки чистой тканью. — Ваша помощь действительно неоценима. Сегодня мы впервые не потеряли ни одного отравленного. Я… Я был чудовищно неправ.

Я вяло кивала его словам, потом увидела, что он собирается целовать мне руки, и отодвинулась: Йарра узнает — прибьет.

— Я приду завтра. Спокойной ночи, господа, — попрощалась я с лекарями и вышла в окно, почувствовав, что не добегу до уборной.

Спрыгнула с подоконника вниз, по грудь утонув в сугробе. Дрожа от холода, от отвращения, из последних сил сдерживая рвотные спазмы, загребая снег, будто плыву, я спряталась от пытавшихся догнать меня лекарей и долго блевала за конюшней.

Я их ненавидела.

Раненых.

Всех и каждого.

Всех тех, кто ждал моей помощи, тех, кто умирал без нее, тех, по чьей вине я никак не могла отмыться от сладковатого запаха гноя и металлического — крови.

А они меня обожали.

Молились на меня, как на образ Светлой, целовали подол юбки, ставили свечи за мое здоровье. Даже пару песен сложили.

Боги, какая пошлость.

Как же они мне были противны…

Редкие встречи с графом — он переносил меня в свой шатер в военном лагере — стали праздником. Лярвин дол, как же я ему радовалась! Не показывала, конечно, но на деле была готова прыгнуть Йарре на шею, лишь бы он забрал меня из этого кошмара.

Я даже прикинулась больной, чтобы избежать работы в лечебнице. Яд скорпиона сузил зрачки, вызвал жар, тошноту и гул в голове — все признаки тяжелой лихорадки. Тогда я провалялась в постели два дня.

Считаете меня эгоистичной тварью, да? А вы, вы сами когда-нибудь совали руку в грязную рану? Трогали волокнистые мышцы, покрытые слизью? Отмывали ладони от буро-зеленых комков гноя?! Нет?!

Тогда не смейте меня судить.

Мне и Тима хватило.

— Что же ты делаешь, Лира? Там люди умирают. У-ми-ра-ют! И кроме тебя, помочь им некому! Вставай! — выдернул он меня из-под одеяла. — Какой дряни ты наглоталась? Как ее нейтрализовать?..

Еще больная, я приползла в лечебницу. Голова кружилась, все время хотелось пить, я чуть с лестницы не свалилась, спускаясь вниз, — меня подхватил Сэли. И, извиняясь через слово, заматерился, ругая графа и Тимара.

— Так, разэтак, и через колено! Простите, госпожа… Они там совсем охре… сду… ума лишились?! Вы же горите вся! Тут не вам, тут вас лечить надо!

— Не надо… Я в порядке. Отпусти меня.

— Госпожа…

— Будь добр, поставь меня на пол. — Я встряхнула головой, разгоняя мушки перед глазами, и, спотыкаясь, пошла в сторону операционной.

А солдаты… Они просто прижимали кулаки к груди, отдавая честь, и делали благословляющие знаки.

Оказывается, умирать от стыда — не просто расхожая фраза.

— Светлые, хоть бы никого не было. Хоть бы сегодня никого не было, пожалуйста… — шептала я, расставляя свечи вдоль ряда богов в часовне. — Я больше не могу, правда. Я с ума сойду, честное слово…

Я затеплила последнюю свечу, согревая Брыга-Пакостника, и села на скамью, одну из двух дюжин, расставленных вдоль прохода.

— Светлые, пусть сегодня не будет сражений!

Рассветные лучи пробивались через витражи позади статуй, прокладывали по полу дорожки — бирюзовые, розовые, желтые, салатовые, и в разноцветных солнечных столбах плясали тысячи пылинок.

Голова была тяжелой — с тех пор как я начала помогать лекарям, большую часть раненых ядовитыми шипами направляли к нам, и за последние двое суток я спала всего три или четыре часа. И то урывками.

Свечи дрожали от сквозняков, приплясывали, расплывались, двоились, и вишневые опалы глаз Брыга горели темно-красной венозной кровью, сияли, переливались всеми оттенками пурпура.

— Альери-и…

— Что?

— Не ходи… Останься… Сбеги…

Сверху посыпалась золотистая труха, будто кто-то ходил по крыше. Мелкая, щекотная, теплая, как та иллюзия с бабочками, что устроил для меня Сорел, она запорошила нос и слипающиеся глаза. Мне еще привиделось, что она растаяла, попав на ладони.

— Дай умере-еть…

— Кто здесь?! — вскрикнула я и… проснулась.

Я устало потерла виски, выудила из кармана усиленный лепестками папоротника концентрат сока островной гуараны и одним глотком опустошила всю склянку. Последнюю неделю я держалась только на эликсирах — такое количество яда не проходило бесследно даже для меня.

Хлопнула закрывшаяся дверь; ворвавшийся сквозняк шевельнул ризы, раскачал плети воскового плюща, увившего стены, как выдох именинника задул свечи вдоль ряда Светлых, не принявших подношения. Выстоял только огонь, затепленный перед Брыгом, — он закоптил, взвился почти на локоть в высоту и опал, согревая Темного Пакостника.

Амулет связи, подаренный мне графом, задергался, когда я чистила очередную рану. Без слов поняв, что значит мерцание крупной черной жемчужины в подвеске, господин Майур протянул мне влажное полотенце — оттереть руки.

— Здравствуй, Лира.

— Добрый день, Ваше Сиятельство. Простите, что не отвечала, — я в госпитале.

— Заканчивай, — велел граф. — Жду тебя через два часа.

— Хорошо.

Огорченно развела руками, показывая Майуру, что остаться никак не могу, сопровождаемая поклонами и восхвалениями, покинула гостевое крыло и, чуть ли не приплясывая, побежала мыться.

Военный лагерь или лечебница?

Йарра или завшивевшие солдаты?

Поцелуи или смердящие раны?

Как по мне — выбор очевиден.

11

Его Сиятельство, сама пунктуальность, появился ровно в девять. Как обычно, вошел без стука, по-хозяйски обнял меня за талию, притягивая ближе.

— Я скучал.

И поцелуй — долгий, страстный, до подкашивающихся ног и сбившегося дыхания.

— Готова?

— Да, почти.

Осторожно, чтобы граф не подумал, будто я снова отталкиваю его, вывернулась из мужских рук, запихнула в сумку склянки с эликсирами — оставлять их нельзя, если Тим найдет, то обязательно выльет. Мой братец-ретроград почему-то считал все усиленные настойки жутко вредными, угрожал мне язвой желудка и ремнем, и даже из-за буристы меньше переживал. Не спорю, эффекты от вытяжек волшебных трав порой были странными, иногда интересными, но иллюзорная реальность меня совсем не прельщала, а один-единственный откат раз и навсегда отбил желание экспериментировать.

Что еще мне понадобится? Смена одежды, зубная щетка и расческа. И книжка — чтобы не скучно было в течение дня.

— Все.

Я крепко вцепилась в ремень Йарры, зажмурилась, а когда открыла глаза, мы уже были в его шатре. Уф-ф… Ненавижу телепорты! Эта щекотка, этот подкожный зуд просто с ума сводят!

Йарра отобрал мою сумку, бросил ее в кресло — я лишь порадовалась, что склянки небьющиеся. Его губы были твердыми, настойчивыми, требовательными, руки жадными, а нетерпение болезненным. Поморщившись, я уткнулась ему в плечо, вытянула руки вдоль тела и едва не засмеялась, сообразив, что в точности выполняю рекомендации Настоятельницы монастыря Анары, любившей пугать послушниц рассказами о супружеском долге. Для полного соответствия осталось только гимн запеть. Представила реакцию графа на мое «Славься, Светлая Алексия, покровительница дев, защитница от похоти и низких помыслов» и, не сдержавшись, фыркнула. Эдакий истерический смешок получился.

— Больно?

— Нет…

Руки Йарры обвились вокруг меня, прижимая теснее, и щетина на подбородке уколола грудь. Наверняка следы останутся…

Как там дальше было? «…Да пребудь со мной, и не оставь меня ни в девичестве, ни в замужестве…» Брыг, а я ведь не замужем…

«…Ни в девичестве, ни в… незамужестве, и покрой меня благодатью своей, дабы исполнила я обеты, и ниспошли мне сил, чтобы с честью претерпеть испытания…»

Гимн кончился. Надо было что-то подлиннее выбрать — граф, он… выносливый. Очень.

— Хорошо, Лира… — простонал Йарра. — Как же хорошо…

Я осторожно положила кончики пальцев на его бугрящиеся мышцами плечи, открыла глаза — графу нравилось, когда я смотрела на него. И когда обнимала. И когда приоткрывала губы навстречу поцелую. А вот притворства он не терпел — однажды я попыталась изобразить удовольствие, понадеявшись, что граф успокоится, но только разозлила его.

— Не смей, — зарычал он, наматывая мои отросшие волосы на кулак, заставляя больно вывернуть шею. — Никогда так больше не делай, Лира! — И глаза — светлые, страшные…

— Устала? — тихо спросил Йарра между поцелуями.

Я смущенно кивнула. Он погладил меня по щеке, убрал прилипшую ко лбу прядь, криво улыбнулся, укрывая одеялами — всеми тремя.

— Отдыхай.

Сам встал, оделся, но этого я уже не видела — меня убаюкали выкрики солдат, звон оружия, запах костров и тонкий аромат шипра от подушки.

Раду вышел из шатра, шумно вдохнул весенний воздух, напоенный влагой недавно пролившегося дождя. Свежий ветер хлопал парусиной палаток, нес солому и огненные искры, холодил спину, прикрытую лишь полотняной рубашкой.

Граф стиснул зубы, борясь с желанием вернуться к Лире, тряхнул засмотревшегося на пламя оруженосца:

— Койлин, вынеси плащ.

Мальчишка с удивлением взглянул на него, но без промедления выполнил приказ.

— Еще что-нибудь, господин?

— Присматривай за госпожой, внутрь никого не пускай. Если меня будут искать — я на обходе, — велел Раду, запрыгивая на коня. Сжал коленями лоснящиеся бока Стриги: — Пошел!

Несмотря на близость полуночи, лагерь не спал — отовсюду доносились возгласы, смех, лошадиное ржание, песни, звон клинков, ругань и женский визг. Восемьдесят семь тысяч человек. Альери, к пригородам которой они подошли, защищают сорок тысяч… И три десятка обученных магов.

…Возьму! Выгрызу!

Граф пришпорил коня, направляясь к периметру. Часовых он проверял лично, и, с тех пор как вздернул десяток, от которых несло вином, больше пить на посту никто не рисковал. Равно как и дремать, опираясь на древко копья.

— Все спокойно, Ваш-Сия-ство! — бодро отрапортовал начальник караулов.

Еще бы. По приказу Йарры каждую стоянку, даже для одной ночевки, укрепляли так, что лагерь мог пережить пару магических атак, не говоря уже о партизанских налетах лизарийцев: частокол, ров, вал, волчьи ямы и взрывающиеся амулеты создавали практически непреодолимую преграду.

Поначалу шептались — эти слизни, не вылезавшие из своих замков последние пятнадцать лет, откупавшиеся взятками от службы в островных гарнизонах. В чистеньких костюмчиках с белыми брыжами и манжетами, в плетенных из серебряной проволоки кольчугах, с обозами, ненамного меньшими войскового. Спорили — для чего, зачем, от кого? От лизарийцев?

— Нам, райанам, — брызгал слюной лорд Стен, — зарываться в землю?! Зачем?!

Право называться райаном он потерял, когда купил армейскую должность. Ку-пил.

— Чтобы пережить ночь! — прошипел Раду, подняв плешивого, несмотря на неполные тридцать, мужчину за воротник. — И вы, барон, сейчас заткнетесь и велите своим людям работать… Или я сам вас заткну.

— Мой отец…

— Далеко. А я прямо перед вами. И Темными клянусь, я вышвырну вас ночевать за ограду, вам ясно?.. Кивните. Отлично. — Раду разжал руки, и лордик кулем свалился на землю, растирая горло.

В ту же ночь на лагерь напали умертвия — брыгова стая умертвий, которыми управлял маг. Часть из них преодолела частокол, но изо рва не выбралась ни одна тварь. Это было в самом начале войны, через тридцать лиг от Каринны. С тех пор вопросов «зачем» не возникало.

…Насколько же проще все было во флоте! Там, где ему верили, где его приказы выполнялись беспрекословно! Здесь же… Сволочи. Сколько времени он потерял из-за них в самом начале войны! Проволочки, нарочитые задержки, манкирование и перекладывание обязанностей друг на друга…

За подобный бардак Дойера следовало не обезглавить, а, по меньшей мере, четвертовать. Или колесовать. Прилюдно.

Стрига остановился на вершине холма, с которого Альери была как на ладони. Старая, видевшая еще драконов и пережившая их атаку. Хищная, как морда огненного змея. Считающаяся неприступной, она стояла на склоне высот, покатых к Астэе. Крепостная ограда бастионного начертания имела форму треугольника с основанием вдоль берега реки и прямым углом, направленным на север. Главный вал достигал высоты четырех человеческих ростов, а ров, по донесениям шпионов, шести. Днем с холма были видны красные крыши домов и складов Альери, сейчас, ночью, на стенах горели сотни огней. Время от времени окрестности освещали вспышки амулетов.

«Скорее небо упадет на землю, и Астэя повернется в своем течении, чем капитулирует Альери», — ответил на предложение сдаться начальник крепости.

Читая письмо, Раду криво улыбался — будет тебе и небо на земле, и повернувшаяся река. Последние три дня солдаты возводили вал, ров и стену — точные копии крепостных. Неделя тренировок — и штурм. Сибилл, чистокровный борг, оттянет на себя лизарийских магов, войска, разделенные на три колонны, возьмут приступом стены, и путь на юго-восток будет открыт.

Йарра заранее предвкушал бешенство боя; приподнимавшаяся в волчьем оскале верхняя губа обнажала клыки, а по телу пробегала дрожь, предшествующая трансу, ярости берсерка, выпивающей силы до дна, но дарующей эйфорию, за которую не жаль и умереть.

Эта драка была нужна ему. Необходима — ради возможности выпустить скопившееся раздражение, злость, ярость неудовлетворенности. Ради того, чтобы испытать восторг победы — ПОБЕДЫ, а не бледную тень удовольствия обладания Лирой.

— Вы должны идти в бой с холодным сердцем, — прохаживался вдоль ряда учеников Рох. — Есть только небо над головой, и солнце, дарующее вам свет, льдистая прохлада воды и, над всем этим, незамутненный рассудок… Раду, ты понимаешь меня? — Островитянин ткнул палкой высокого костлявого юношу с белыми волосами снежного волка и искрящейся татуировкой на груди.

— Да, Учитель. — Глаза у юноши бледно-голубые, похожие на льдинки. Невозможно разглядеть, что они скрывают — прочный наст или стремнину.

— Разбейтесь на пары.

Граф вернулся под утро. Я слышала сквозь сон, как он вполголоса говорит, что-то диктуя, как переодевается — хлопнула крышка сундука с хранящейся в нем одеждой, как пьет кофе — жуткое варево, горькое до невозможности, еще худшее, чем зеленый чай Роха.

Единственным достоинством этого самого кофе был довольно приятный запах. Помню, я все принюхивалась, впервые увидев, как оруженосец Йарры варит напиток в медной джезве.

— Хочешь? — протянул свою кружку граф. — Осторожно, горячий.

Я, конечно, хотела. Отхлебнула, стараясь не касаться того места, где секунду назад были губы Йарры. А потом сидела, вытаращив глаза и зажав рот ладонью, убеждая себя, что не такая уж это и гадость, что воробейник был хуже, и вообще, плеваться некрасиво. Особенно при графе.

Йарра смеялся.

— Как вы это пьете? — жалобно спросила я.

— Так же, как и ты усиленные настойки. Кстати, прекращай глотать их прилюдно — не стоит подчеркивать свое отличие от окружающих. Ты и так у них как бельмо на глазу.

— Я больше не буду.

— Надеюсь.

Он всегда говорил мне «надеюсь», и очень редко «я приказываю». Смысл, правда, от этого не менялся.

Тормошить меня Йарра не стал — коротко поцеловал, оставив вкус кофе на губах, надел на палец перстень, держащий на мне иллюзию, положил на соседнюю подушку записку и снова ушел. Честно говоря, я не очень понимала, зачем он привозит меня в лагерь, если большую часть времени все равно проводит с солдатами. Да что там большую — почти все, оставаясь со мной лишь на пару-тройку часов и иногда на ночь.

С другой стороны, я была совсем не против дожидаться его в шатре. Спать в свое удовольствие, читать, растягиваться — и точно знать, что никто не откинет полог, закрывающий вход, не влетит с безумным лицом:

— Госпожа, раненых привезли!

«Вернусь вечером. В шкатулке на столе — свитки ассаши. Не скучай. Р.В.»

Прочитав записку, я несколько раз зевнула и снова провалилась в сон — двое суток на ногах давали о себе знать. Мне даже есть не хотелось, лишь лежать в тепле и чувствовать прикосновение пушистого одеяла к телу.

Второй раз я проснулась, когда уже начало темнеть. Вывернулась из беличьего гнезда одеял, умылась, даже обтерлась влажным полотенцем — умница Койлин все приготовил.

— Ярче! — велела я магическому светильнику, плавающему над столом.

Это был, конечно, не танец с лучами, скорее, с дымками от пяти жаровен — но как здорово расправить затекшие мышцы, зависнуть каплей ртути над точкой равновесия, подхватить созданный тобой же ветер и пустить его по шатру, наблюдая, как он бугрит парусину! К слову, со временем мой вихрь, мой воздушный толчок, становился все сильнее. И хотя я не могла отшвырнуть человека одним лишь движением руки, как это делали маги и истинные Искусники, но свеча, находящаяся на расстоянии в несколько локтей, уже гасла, а на ее оплавившемся воске оставались выемки, похожие на следы оспы.

…или крупного песка.

То, как я тушу свечи, видела только Уголек. Пантера выгнула спину, зашипела на меня и сбежала к Тимару, брат еще спрашивал, чем я кошку так напугала, что она из-за софы вылезать отказывается.

Наскоро перекусив, я переоделась — Его Сиятельство крайне не одобрял моей привычки расхаживать в брэ и с полоской замши, перетягивающей грудь. Он вообще не любил, когда я грудь перетягивала. Признавал эту необходимость при верховой езде, например, или для тренировок, но…

— А в остальное время будь добра носить то, что приличествует леди.

Судя по тому, что он мне дарил, леди приличествует носить фривольные, совершенно ничего не скрывающие сорочки, чулки с кружевными подвязками и строгие благообразные платья с белыми воротничками под горло.

Само собой, ничего подобного я не надевала, обходясь брюками и рубашками. А в качестве компромисса — вместо нормальных, извините за подробности, брэ — шелковые тряпочки, в которых мерзла попа.

Йарра ворчал.

Решив, что выгляжу достаточно прилично, на случай, если граф придет не один, я взялась за запертую шкатулку. Тяжелая, овальная, выточенная из черепахового панциря, мерцающая темными вкраплениями драконьих камней, она решительно не желала открываться. Я крутила ее, вертела, ощупывала, обнюхивала, чуть ли не облизывала! И — ничего.

Лярвин дол!

Но, раз граф сказал, что там свитки, значит, он открывал ее? Как?

И ведь не скажет, если спросить… «Думай, Лира, думай…»

Йарра часто подбрасывал мне задачи — логические, инженерные, тактические. Некоторые, например транспортные, я решала быстро — Тим отлично натаскал меня в логистике. С инженерными было сложнее, но в замковой библиотеке хранилось много справочников и пособий, а тактические… Тактические я решала однобоко — перетравить всех к лешему. И сразу же выдавала два десятка способов, как это сделать.

Помню, на третьей или четвертой гипотетической крепости, для захвата которой я поочередно предложила отравить реку, снабжающую защитников водой, рассеять над окрестностями магически усиленный толченый дурман и пустить по ветру ядовитую пыльцу вой-травы, Йарра пообещал посадить меня на хлеб и воду, если не перестану валять дурака и не начну думать, как захватить эту брыгову цитадель без побочного уничтожения всего живого вокруг.

— Кто будет работать, если ты всех перетравишь? Во что превратятся земли? В конце концов, кто будет убирать трупы на зараженной территории?

Пришлось снова лезть в книги — на этот раз в жизнеописания и мемуары полководцев.

…А шкатулку я уже огладила так, как никогда не гладила не то что Ворону, но даже Уголька. Отшлифованная, отполированная — ни зазора, ни малейшей выемки, ни скрытых пружин — ни-че-го!

Зараза лакированная.

Я уселась в кресло графа, положила локти на стол, уперлась подбородком в кулаки, гипнотизируя взглядом черепаховую крышку.

— Hashiash! Отопрись! — велела я на ассаши.

Насмешливо мигнули драконовы камни инкрустации, издевательски заблестели сглаженные, как у крупной ракушки, боковые панели.

— Чтоб тебя!

Не помогли ни руна Као, ни простукивание, ни даже пемза, которой я, пытаясь найти крапление, чуть не до крови натерла указательный палец.

Может, сломать ее, и сказать, что случайно уронила? А вдруг свитки поврежу? Жалко…

И Тимара не спросить… Правда, я и так знаю, что он бы мне посоветовал:

— Отвлекись, Лира. Расслабься. Подумай о чем-нибудь другом.

Все-таки стукнув по неподдающейся шкатулке, я расставила жаровни полукругом и, как жрица огнепоклонников, села в центре, радуясь теплу. Несмотря на апрель, в Лизарии было сыро и промозгло. Как только воины металлические доспехи носят и не болеют? На таком ветру даже поддетая стеганка ведь не спасет…

Из-за горящих внутри углей жаровни напоминали огненных драконов, готовых выдохнуть пламя. Эти маленькие бронзовые обогреватели появились в шатре Йарры из-за меня. Равно как и шкуры на полу, и теплые одеяла, и небольшое возвышение, на котором теперь стояла кровать. В первый мой, так сказать, визит, походное жилище графа практически ничем не отличалось от палатки простого пехотинца, и большую часть ночи я, завернутая в плащ, просидела у Йарры на руках, дожидаясь, пока шатер прогреется. Впрочем, холод совсем не мешал графу целовать меня.

Он понимал, что пугает ее — несдержанностью, желанием, силой объятий, в которых девушка не могла шевельнуться, в конце концов, тем, что перенес ее за сотни лиг от дома, — но остановиться не мог, наслаждаясь нежностью припухших от его поцелуев губ, шелковистостью рта, заигрыванием с ее острым язычком. Ее вкус, ее запах, прерывистый вздох, когда его рука пробралась сквозь слои одежды, влага на пальцах сводили с ума:

— Лир-ра…

— Демонов вызываешь?

— Ой… Добрый вечер! — вскочила я.

— Здравствуй, Лира.

Бросив дублет на спинку кресла, Йарра шагнул ко мне. Обнял, желая поцеловать, и недовольно нахмурился, когда я отвернулась.

— Что не так?

— От вас лошадьми пахнет… Очень. Простите…

— Хочешь сказать, мне нужно помыться? — скупо улыбнулся граф. Сжал мой подбородок, заставляя поднять голову, и все-таки поцеловал — жадно, крепко, сминая губы и ловя дыхание. Чуть отстранился, забавляясь моим смущением:

— Ты краснеешь, как пансионерка на первом свидании.

Потом заметил след, оставшийся от щетины:

— Пожалуй, побриться тоже не помешает.

Я сидела спиной к раздевающемуся графу и, светя кончиками алеющих ушей, представляла, как он снимает рубашку, сапоги, брюки… Несмотря на то что мы спали вместе, я по-прежнему ужасно стеснялась его и своей наготы. Нет, я спокойно стояла неглиже перед зеркалом, пересчитывая свеженабитые и старые синяки, но раздеваться перед Йаррой по-прежнему было стыдно. Тем более что он почти никогда не разрешал гасить свечи…

— Лира, — окликнул меня граф, — ты умеешь брить?

— Умею, господин, — повернулась я и зажмурилась, закрыв глаза ладонями. — Вы не одеты!

— Знаешь, твое избыточное целомудрие раздражает, — проворчал Йарра, оборачивая бедра полотенцем. — Ты уже давно не в монастыре. — Сел на табурет. — Ну? Мне тебя долго ждать?

Мыло для бритья пахло еловой хвоей и лавром. Помазок я не нашла, и пену пришлось наносить руками, осторожно касаясь мужских щек, подбородка, места над верхней губой.

— Я не кусаюсь.

— Иногда кусаетесь…

Йарра пристально смотрел на меня, а я изо всех сил старалась не встречаться с ним взглядом. Воспоминания о тех минутах — как детская мозаика: металлический блеск бритвы, смуглая кожа под чуть желтоватой пеной, короткие и густые ресницы графа, его странно-темные брови, разительно контрастирующие с белоснежными волосами, запахи хвои, лавра и кожаного шипра. Помню еще, я жутко боялась его порезать — до дрожащих рук, до повлажневших ладоней.

Я выбрила правую щеку и подбородок, когда граф отобрал у меня лезвие.

— Подай зеркало.

Несколькими точными движениями Йарра закончил то, с чем я возилась бы еще не менее получаса.

— Так лучше? — спросил он, прижав мою ладонь к своей щеке.

Я кивнула, упорно избегая его взгляда, — там темнота, там страсть, там жажда и волчий голод. И насмешливый вызов.

…и тревожный рокот тамтамов в ушах, и пересохшее горло, и покалывание в кончиках пальцев, которыми я наносила пену на мужское лицо, и жидкий огонь, разливающийся по венам, при одной мысли о…

Рассматривать шрамы на теле Его Сиятельства было безопаснее.

— Бронебойная стрела, — заметил Йарра мой интерес к своему плечу.

— О… А этот? — указала я на рваный рубец под начавшей проступать татуировкой.

— Шипованный цеп.

Граф поцеловал мою ладонь и накрыл ею бугристую звезду в солнечном сплетении:

— Арбалетный болт… А это от метательного ножа, — показал он тонкую и аккуратную полоску. Насколько я помню анатомию, рана должна была стать смертельной.

— Вы не увернулись?

— Мне было девять.

Я потрясенно уставилась на Йарру.

— Это было давно, — криво улыбнулся граф. — Продолжим экскурсию?.. — прижал он мою ладонь к длинному косому шраму, пересекающему темную дорожку внизу живота. — Меч.

Шрам спускался к паху и заканчивался на бедре.

Я попыталась отобрать руку, но Йарра не позволил, довел ей до самого края полотенца и только тогда ослабил хватку.

— Трусиха…

Притянул меня ближе, медленно, снизу вверх, расстегнул пуговицы рубашки, покрывая поцелуями живот и грудь.

— Так и будешь стоять столбом?

— Почему вы не свели шрамы? — спросила я, положив руки ему на плечи. Потом, подумав, погрузила пальцы в его мокрые волосы, погладила затылок.

— Они не мешают, — пробормотал Йарра, ущипнув губами мой сосок. Один раз, другой… Вобрал его в рот, перекатывая между зубами.

— Но вы же граф, — выдохнула я, прижимаясь теснее. О, Его Сиятельство отлично знал, что заставляет меня терять голову…

— В первую очередь я солдат, Лира.

Я взвизгнула, когда Йарра подхватил меня под колени и, перекинув через плечо, понес за ширму, скрывающую наше ложе. Опустил на матрас, поймал запястья:

— Не закрывайся. Хочу видеть тебя… Всю… И не терпи, слышишь? Будет больно — скажи.

Больно не было.

Было хорошо.

Очень, очень хорошо…

Проснувшись на рассвете, Койлин выполз из-под отсыревшего одеяла, с хрустом потянулся, потер лицо, попрыгал на месте, разгоняя кровь. Напоил и накормил Стригу, принес воды для умывания графа и госпожи, сбегал к повару лорда Файлена — в дни, когда гостила леди Лаура, Его Сиятельство столовался не в солдатской кухне, а у виконта.

Завтрак был еще не готов, и Койлин присел у очага, отогреваясь. С благодарностью принял чашку горячего чиара и сыр. Проглотил немудреную еду и поджал губы, с сожалением думая, что до неприхотливости отца ему далеко — граф запросто мог обходиться без еды в течение дня. А то и двух.

— Снова приехала? — спросил Хастер, оруженосец Файлена. Мальчишки не то чтобы дружили, но общались — одногодки, бастарды, оба большую часть жизни проведшие в военных школах.

— Угу, — кивнул Койлин.

— А она правда такая красивая, как говорят?

— Ты уже спрашивал.

— А ты не сказал! Ну Койлин! — Хастер подсел ближе, толкнул приятеля плечом. — Интересно же! Днем она не выходит, а вечером под капюшоном ничего не рассмотреть!

— Она… красивая, да.

Трепаться о госпоже не хотелось. Во-первых, отец не одобрит, а во-вторых…

Во-вторых, Койлин ее побаивался, втихомолку считая ведьмой. Он слышал, как госпожа читала заклинания на каком-то странном шипящем языке, видел, как летала, зависая в воздухе над жаровнями, видел, как, повинуясь движению ее тонких пальцев, лагерная крыса бросила украденную корку и начала отплясывать ригодон, поводя усами и размахивая длинным облезлым хвостом. Это было бы смешно, если бы не было так жутко.

А еще… Еще… Еще у госпожи было странное лицо. Оно текло, менялось, и из-под смазливой девичьей мордашки проступали черты зрелой женщины — брови вразлет, острые скулы, яркие карминовые губы, тонкий, с хищными ноздрями нос.

Юноша пытался намекнуть отцу, что госпожа Лаура выглядит несколько иначе, чем показывает зеркало, но граф оборвал его:

— Я знаю, кто она. А вот откуда это знаешь ты?

Дальше была встреча с Сибиллом, множество проверок, жуткая боль в висках и глазах, и вердикт мага:

— Он видящий, причем не самый слабый. Даже удивительно, — пожевал губами маг. — Думаю, кровь вашей бабки отозвалась.

— … И легла на кровь его матери, — задумчиво протянул граф.

— Может быть, — согласился Сибилл. — Мальчик может видеть охранки, защитные плетения, чары и несложные иллюзии. Ну, или намеренно упрощенные, — сощурился маг, явно на что-то намекая. — Я бы рекомендовал убрать его из княжества, хотя бы до тех пор, пока он не научится отличать свои желания от зова Леса.

— Да, госпожа Лаура красива, — повторил юноша приятелю.

— Худая? Полная? Правда, что стриженая? — не унимался Хастер. — А с этим, — красноречиво поднял ладони горстями, — как?

— Отлично, — покраснел Койлин, вспомнив маленькие камушки сосков под изумрудным шелком рубашки. — Худая, волосы чуть ниже плеч.

— В лагере говорят, она наложением рук лечит, как Светлая. Правда?

— Понятия не имею. Слышал пару раз, как отец с ее братом обсуждали работу госпожи в госпитале, больше ничего не знаю. Все, Хастер, я пошел, — вскочил Койлин, прежде чем приятель спросит еще что-нибудь.

Быстро составил тарелки с едой на поднос, накрыл блюда крышками и поверх полотенцем — чтобы не остыло, поблагодарил повара и зашагал к шатру графа, благо тот стоял недалеко.

У входа прислушался, но внутри было тихо. Прижав поднос к груди, юноша откинул полог, вошел и смущенно замер.

— Простите, госпожа, я думал, вы еще спите.

Девушка сидела в кресле графа и сосредоточенно водила пальцем по крышке черепаховой шкатулки, медленно, будто на ощупь, составляя рисунок из ясно видимых Койлину разрозненных кусочков, изображающих поющего в черемухе соловья.

Госпожа коротко взглянула на него и прижала палец к губам. Койлин понятливо кивнул.

— Я оставлю завтрак? Или позже зайти? — прошептал он.

— Оставляй, — прошелестела девушка. — Занимайся своими делами, не обращай на меня внимания.

Легко сказать, не обращай, насупился Койлин. Лицо госпожи снова растеклось, пошло рябью, явив вместо нежно-розовых губ алый рот. Юноша встряхнул головой и отвернулся — пока что взор приносил ему одну головную боль, и в прямом, и в переносном смысле.

…а еще отец сказал, что по окончании войны оставит его в Лизарии, при одном из гарнизонов.

Койлин аккуратно поставил поднос на два табурета, добавил угля в жаровни, собрал грязную одежду графа, чтобы позже отнести ее прачкам, положил на место, к другим бритвенным принадлежностям, выкатившийся из кармана брюк Йарры помазок.

— Наконец-то! — вдруг услышал он ликующий шепот госпожи — девушка закончила собирать картинку на крышке шкатулки, и та с легким шипением поднялась. — О-о… О-о… — восторженно застонала Лаура, вынимая свитки из змеиной кожи. — О боги, какая редкость… Таких даже у Сорела не было… Hasti shi orie v’en… Что за бред?

И через мгновение убитое:

— Песья кровь, оно еще и зашифровано!.. К лярвам!

Лаура заглянула за ширму, убедилась, что граф спит, вытащила из сумки несколько склянок и быстро осушила одну за другой — Койлин ойкнул про себя при виде исходящего от настоек золотистого сияния магии.

Точно, ведьма.

В военном лагере я прожила неделю. Отсыпалась, как ни удивительно, но отъедалась — дома, из-за раненых мне редко удавалось поесть вовремя, корпела над свитками ассаши, решив если не прочесть, то хотя бы в общих чертах понять, что в них. С шифром я была знакома — древний змеиный код считался классикой криптографии, но, учитывая уровень моих познаний в мертвом языке… Если уж совсем честно, понимала я его с пятого на десятое и без словаря могла лишь пафосно зачитывать отрывки, напуская на себя невозможно важный вид и представляя, что говорю не с жаровней, а с драконом. Так что единственное полезное, что я сделала, это расшифровала пару свитков — те, где, судя по цифрам, были рецепты. Дома переведу.

Надеюсь только, что это не рекомендации по приготовлению супа…

Пару раз граф вывозил меня на прогулку — на холм, с которого была видна Альери. При виде крепости у меня перехватило дыхание — ров, насыпь, бастионы и, судя по размытым границам осветительных амулетов, защитный купол. На высоких стенах непрерывно горели факелы, сновали дозорные, стояли снаряженные требушеты, а если прищуриться, можно было разглядеть котлы — наверняка с кипятком или смолой, и баллисты между зубцами.

Стало страшно. За Йарру, за себя — что станет со мной и Тимом, если Его брыгово Сиятельство погибнет?! Он же не будет просто руководить войсками, такие шрамы, как у графа, наблюдая за боем, не заработаешь!

…а наследник Орейо слишком лакомый кусок, чтобы позволить ему просто уйти.

— Ты затихла. Что-то случилось?

— Нет, ничего… — Потом решилась. — А вы… Вы тоже примете участие в штурме?

— Да. — Йарра наклонился ко мне, обдал ухо теплым дыханием. — Я поведу колонну к южным воротам, — указал он на правую сторону цитадели.

— Но вы же граф! Ваше дело командовать, а не лезть в драку!

Его Сиятельство усмехнулся и положил подбородок мне на плечо.

— Я солдат, Лира, — сказал он так, будто это все объясняло. — Мне приятно, что ты за меня волнуешься, — добавил он.

И губы — теплые, твердые…

— На нас смотрят!

— Никто нас не видит, успокойся. Темно…

Граф вернул меня домой накануне штурма.

— Орейо, Лира с тобой?

— Нет, господин, — отложил счета Тимар.

— Где она?

— В лаборатории. Ваше Сиятельство, я бы хотел…

— Потом, Орейо, — оборвал граф. — Прими документы.

Хлопок, и на столе материализовался плотный конверт.

— Я могу посмотреть, что внутри?

— Обязательно посмотри и ближайшие двое-трое суток имей при себе. Там документы на имя Тимара Гранёт, винодела, его сестры, Рэйлиры Гранет, дарственная на имение в Льесской провинции Империи Араас, реквизиты банковского счета и транспортник, способный унести троих. Если я погибну во время штурма, сразу же, немедленно хватаешь Лиру и переходишь в Араас. Туда же прибудет мой сын Койлин, отправишь его к матери.

— А кто его мать? — запустил руки в волосы, взлохмачивая косу, Тимар. Он знал, что штурм Альери будет опасным, но чтоб настолько…

— В письме сказано. И еще… Если Лира беременна, ты усыновишь ребенка, или я тебя из Подвалов Темных достану, — плюнул злыми искрами амулет связи.

— Я бы сделал это и без вашего… кхм… указания, — тихо сказал Тим. — Я люблю ее.

Граф замолчал.

На той стороне что-то звякнуло, стукнуло, забулькало.

— Вопросы, Орейо?

— Кого еще взять? Вы сказали, что транспортник на троих.

— Пантеру.

12

В ночь перед штурмом мне приснился отец.

Косой шрам на смуглой шее, потертый шнурок амулета, усталые добрые глаза и мозолистые ладони — шероховатые, они царапали щеки, когда папа вытирал мне слезы, — больно уж сказка о рыцаре-эльве была грустной.

— Ну вот, расстроил тебя, — вздохнул отец. — Надо было про лису рассказывать.

— Про лису я уже знаю, — шмыгнула я носом и прижалась к его боку.

Мы сидели на высокогорном лугу, заросшем ромашками. Где-то вдалеке мычали коровы, звенели бьющие в подойники струи молока, лаяли собаки. Тепло было. Хорошо…

Шмель жужжал.

— Пап, а почему мама с нами не поехала?

— Не захотела.

— А почему? — не отставала я. — Почему она никогда с нами не ездит? Ни на праздник, ни на ярмарку, ни кататься?

— Сложно это, котенок.

Отец сорвал и прикусил тонкий стебель пастушьей сумки, лег на траву, положив голову на согнутую в локте руку. Глядя на него, я сделала то же самое.

— Пап?

— Что?

— Это потому, что ты ее украл, да? Поэтому она нас с тобой не любит?

Отец резко сел, прошипел что-то на незнакомом мне языке.

— Кто тебе сказал это, котенок?

— Никто… — смутилась я. — Я случайно слышала… От госпожи Ринон и госпожи Унц.

— Курвы старые… Не слушай их, котенок, они все врут. Мы с мамой… Иногда мы ссоримся, но мы тебя любим. Очень-очень, поняла? — щелкнул он меня по носу.

— Поняла, — улыбнулась я. — А что такое «курвы»?

— Это плохое слово, котенок. Никогда его не говори, — поморщился отец. И, кажется, даже покраснел.

— А почему ты сказал?

— Я солдат, мне можно.

— Я тоже хочу быть солдатом! — вскочила я. — Как ты!

Отец засмеялся.

— Тогда уже рыцарем! Хм… Но рыцарю нужны меч и конь… Что бы придумать… — Оглядевшись, он сорвал длинный стебель ромашки и коснулся им моего плеча. — Сим нарекаю вас, леди Лира, рыцарем войска райанов!

Я восторженно завизжала и захлопала в ладоши, а папа схватил меня под мышки и усадил себе на плечи.

— Копье наперевес! — скомандовал он, крепко держа меня за лодыжки. — В атаку-у-у! — И побежал вниз по склону, пугая коров и крестьянок с подойниками…

Картинка сменилась.

— Пап, а тебе обязательно ехать? — спросила я, глядя, как отец навьючивает лошадь.

— Да, котенок, — погладил он меня по косичкам. — Еще два контракта, и мы сделаем тебе татуировку, как у настоящей райаны.

— Не хочу татуировку, хочу, чтобы ты остался, — заныла я, вцепившись в его ногу.

— Я тоже хочу остаться, маленькая. Но ты помнишь, о чем я тебе рассказывал? Про татуировку, ферму, свой дом? Про школу для тебя…

— Помню…

— Ну вот. Не нужно плакать, Лира. — Отец поднял меня, посадил на сгиб руки. — Будешь меня ждать?

— Буду, — шмыгнула я носом, уткнувшись ему в шею.

Косой шрам, потертый шнурок амулета… Запах кожи, металла и шипра.

Морской соли и йода.

— Я обязательно вернусь, котенок. Клянусь Светлыми.

И снова луг. Но солнца нет, нет коров, нет травы по колено — только голые камни и хриплое карканье ворон. И почему-то заснеженная дорога с горящими зеленым столбами. А далеко впереди — крепость Альери.

— Папа, не уезжай! Папа! Папа!

— Не плачь, это просто сон… Плохой сон, слышишь? — Граф крепко обнимал меня, позволяя выплакаться. — Все хорошо. Я здесь, никто тебя не обидит, никому не позволю… Все хорошо, котенок…

— Нет, не хорошо, — глухо сказала я, прижавшись мокрой щекой к мужскому плечу.

— Что не так? Ну?..

— Будьте осторожны, господин…

— Ты из-за меня плачешь? Странно, а драконы еще не вернулись, — пошутил Йарра, поглаживая меня по волосам, по спине. Рука у него шершавая, мозолистая. — Меня сложно убить, Лира. Веришь?

Граф сжал мой подбородок, осушая губами слезы.

— Веришь?

Я кивнула и, зажмурившись, обняла Йарру. Сама. Крепко. Как раньше обнимала только Тима.

В объятиях графа было тепло и уютно.

А утром — отчаянно стыдно: за слезы, за то, что прижималась к нему, рисуя пальцем узоры вокруг шрамов, за то, что до рассвета рассказывала об отце, вываливая на Йарру детские воспоминания.

К счастью, Его Сиятельство даже не намекнул на произошедшее ночью — перед штурмом ему явно было не до меня. Граф хотел все проконтролировать лично, везде успеть и нетерпеливо постукивал по столу, дожидаясь, пока я переоденусь.

— Готова?

— Да, господин, — прижала я к груди драгоценные свитки ассаши.

Удар сердца — и я дома, на плацу.

Благословляющий знак я сделала уже в пустоту.

А потом пошла собирать вещи — сменную одежду, обувь, деньги, драгоценности и самые редкие свитки. Велела близнецам приготовить коней, а Сэли — оружие. Свистнула пантере и заварила сонный сбор для Тима — опоить и вывезти брата гораздо проще, чем объяснять ему, почему я не хочу отдаваться на милость князя, если с графом что-то случится.

Записка, придавленная плоским флаконом, лежала в центре кровати.

«Внутри яд. Он густой и хорошо держится на оружии. Л.О.»

Раду удивленно поднял бровь, встряхнул флакон и, отвинтив крышку, капнул на хлебную корку. Крыса, получившая нежданное угощение, умерла через два удара сердца.

…брыгова девка!

Штурм Альери начался в три часа утра, когда Сибилл проломил наконец защитный купол, укрывающий крепость.

Стягиваемые к назначенным местам солдаты матерились и отворачивались при виде сдвоенных молний, бьющих в заслон, — в мгновения, когда магия Сибилла сталкивалась с колдовством лизарийцев, защитное плетение вспыхивало сплошной белой стеной, выжигая сетчатку глаз. От грохота, сопровождавшего удары, закладывало уши, а земля, еще пару часов назад вязкая и сырая, засасывающая ногу, иссохла в пыль.

Вспышка, грохот, белое пламя высотой в полсотни локтей, обжигающий жар, раскаляющий доспехи.

Вспышка, грохот, пламя.

Вспышка, грохот… И над всем этим — Сибилл, дорвавшийся до родника, пьяный им, смакующий его, как коллекционное черное вино. Маг стоял на холме, прямо в центре выхода силы, и боль от потоков, проходящих сквозь тело, дарила эйфорию на грани экстаза. Сырая магия бурлила в крови, заставляя трепетать все его существо, трепетать и упиваться собственным могуществом. Он мог все! ВСЕ! Что такое этот заслон, что такое стены крепости, кто они такие, эти жалкие ремесленники волшбы, чтобы сопротивляться ЕМУ?!

Зрачки борга вытянулись в узкие щели, кожа покраснела, вспухла волдырями; она лопалась, оставляя кровящие струпья, сползала с мышц, слетала шелестящими змеиными чешуйками. Сырая магия осушаемого родника разрывала, изнашивала тело мага, но он все пил, пил, пил — как путник, добравшийся до колодца в пустыне, как новорожденный, припавший к материнской груди.

…как преступник, которому много лет назад заблокировали доступ к свободным потокам силы, разлитой по миру.

Сибилл уничтожил купол, проломил в двух местах городскую стену, и райаны пошли в атаку — закрываясь щитами, они наводили мосты через ров, взбирались на вал, скатывались, сраженные стрелами лизарийцев, снесенные осколками камней из требушетов, и все равно не отступали — так рыжие муравьи давят численным перевесом черных.

Раду прорвался к пролому чуть левее южных ворот в числе первых. Удар Сибилла снес бастион и верхнюю часть стены и вместе с ней защитников. Колонна, ведомая графом, быстро рассредоточивалась, вырезая на захваченном участке остатки лизарийцев, опрокидывая по ту сторону стен любезно вскипяченную ими смолу.

Справа, со стороны северных ворот, послышались крики, топот, лязг оружия — лизарийцы не собирались ждать, пока отряд Йарры укрепится.

— Щиты! — рявкнул граф, прячась за остатками катапульты.

По дереву загрохотали арбалетные болты.

— За мной!

Дыхание Раду участилось, кхопеш сам прилип к ладони, и короткий, резкий взмах серпа отбил шальную стрелу.

Лязгнули мечи, вырываемые из ножен, группа лизарийцев ощетинилась остриями, сомкнула плечи. Вперед выступила женщина — полная, круглая, с раскрасневшимся лицом, она свела вместе ладони, будто сминая снежный ком, и швырнула искрящий молниями шар в графа.

Йарра увернулся, почувствовав, как нагрелась на боку кольчуга, отразившая часть заклинания. Выхватил нож и в развороте метнул его в ведьму. Магиана отшатнулась, лезвие, вместо того чтобы войти в горло, царапнуло ей подбородок. Но этого хватило — яд, приготовленный Лирой, действительно был убойным.

Йарра ускорил шаг, побежал — прямо на лизарийцев. В него стреляли, швырнули каким-то амулетом, разнесшим зубец стены позади, когда граф пригнулся. Попытались окружить — и отхлынули, оставив обезглавленные трупы.

Он даже не дрался с ними — он их просто убивал.

Брызги крови на губах имели вкус и запах штормящего океана. ZiraSoy, как называют его на Острове Сладкой Росы, Безумный Старец, чья ярко-алая борода из цветущих водорослей, как невод, собирает утопленников.

…и душит еще живых, вливая им в горло их собственную кровь.

Участок стены вдоль южных ворот был зачищен быстро, и Йарра, оставив три четверти отряда, повел солдат на помощь виконту Файлену, осаждавшему бастион. В том месте глубина рва и высота вала были столь велики, что лестницы пришлось связывать по две — и все это под шквальным огнем неприятельских лучников.

Малую группу, движущуюся на них с юга, лизарийцы не приняли всерьез. Огрызнулись стрелами, заставив нападающих спрятаться за щитами, и послали новый залп вниз, выкашивая людей Файлена.

Обрубив впившиеся в щит стрелы, граф метнулся вперед, к стене башни, рывком вскочил на зубец стены и, опасно балансируя на шатающихся камнях кладки, забросил в бойницу взрывающийся амулет. В бастионе громыхнуло. Не давая лизарийцам опомниться, Йарра прыгнул в пролом. Полоснул кончиком кхопеша по горлу воющего от ожогов врага, вспорол бок его приятелю, недостаточно быстро сменившему арбалет на меч.

На него напали двое — судя по укрепленным кольчугам, кто-то из лордов. Оба удара — и сверху, и снизу — Йарра парировал и, не мудрствуя, пнул ближайшего лизарийца в пах. Тот, что нападал сверху, отскочил, закрывая напарника, атаковал, целясь в плечо, клинки соприкоснулись… и меч лизарийца скользнул вниз по вывернутому лезвию кхопеша, а серп в левой руке графа рассек ему бедро.

Коротким, выверенным движением стряхнув кровь с оружия, Йарра развернулся в поисках нового противника и скривился при виде своих людей, добивавших защитников бастиона. Бой для графа закончился, не успев начаться, а по наконец-то установленным лестницам взбирались солдаты Файлена, одержимые желанием мстить.

Бледный рассвет, зачерненный дымом и копотью, не помешал графу рассмотреть, что вал взят, неприятель вытеснен из крепостных верхов и отходит во внутреннюю часть города.

— Наступаем, граф? — с какой-то бесшабашной веселостью спросил виконт. Его лицо было перевязано грязным платком, кольчуга на плече рассечена, а вместо дорогого фамильного меча он сжимал простой и очень надежный клинок. — Переломился, зараза! — пожаловался Файлен. — Если не убьют здесь, то дед точно удавит…

Райанские колонны с разных сторон двинулись к центру города.

Оставив протестовавшего, но быстро заткнувшегося Файлена защищать стену, граф повел свой отряд к центральной площади, вынуждая встречных лизарийцев прятаться по подвалам либо умирать на улицах с оружием в руках.

Одиночки-смертники, группы стрелков, засевшие на крышах зданий, двадцатки и полусотни на баррикадах, маги… Раду упивался боем. Защищенный укрепленной Сибиллом кольчугой, с кхопешами, по длине не уступающими бастардам, он ввязывался в короткие поединки, как таран, проламывал строй стоящих щитом к щиту врагов, создавая бреши в их обороне, а когда, взвившись в невозможном, нечеловечески-высоком прыжке, опустился на вал баррикады, лизарийцы побежали, спасаясь от воплощенного Кориса.

Отряд Йарры отстал на пару сотен локтей; солдаты не вмешивались — они отлично знали, кто их господин и на что он способен. И благоразумно уходили с дороги берсерка.

Впрочем, кто такие Искусники, знали не только райаны, и Раду, спустившись по ту сторону завала, перегородившего улицу, оказался в ловушке.

Его ждали, он понял это сразу — по напряжению рук арбалетчиков, высыпавших из подворотен, по удовлетворению на лицах восьмерых магов.

Раду зло усмехнулся, кроша кхопешами выпущенные в него болты, и снова скрестил серпы в положении для защиты.

— Не стесняйтесь, господа. У вас есть шесть… Нет, уже пять минут до того, как здесь будут мои люди.

— Этого хватит! — прошипел маг, спуская с ладони струю огня.

Йарра кувырком ушел в сторону, заплясал, сбивая ледяные биты и уворачиваясь от плазменных шаров. Амулет ментальной защиты нагрелся, реагируя на волшбу, пошел тонкой сетью трещин, но выдержал, зеркально отразил атаку, и одна из фигур в балахонах кулем осела на землю. Тишина оглушила, а потом взорвалась женским визгом:

— Райанский пес!

Взметнувшийся песчаный вихрь дезориентировал, ослепил, и в спину один за другим врезались четыре арбалетных болта. Звякнув, отлетели, но силы ударов хватило, чтобы швырнуть его на колени. Кварцевая пыль смерча душила, резала глаза, опаляла жаром, и граф — с угрюмой радостью, с предвкушением — провалился в транс,

…спустил ZiraSoy. Безумный Старец благосклонно поделился силой,

резкий порыв штормового ветра снес вихрь, превратив песок в вязкую грязь с запахом болотной тины.

Алая борода ZiraSoy оплела его плотным коконом ярости, требуя крови, жертв, толкая к безумствам —

граф открылся, подбираясь ближе к магу, лишь в последний момент принял на кхопеш зеленую молнию заклинания.

Магия, вплетенная в серп, отразила большую часть заклятия, но крох, прошедших по клинку, хватило, чтобы рука онемела. Резкая боль прошила до самого плеча, царапнула сердце, осела где-то в солнечном сплетении и…

— Где Син?! Говори, щенок!

Удар, еще один. Кажется, хрустнул зуб.

— Где Син?!

Он подогнул колени, защищая живот, закрыл голову руками.

— Где Син?!

Кто-то хватает его за волосы, оттягивает голову назад. Глаза заплыли, и он не может разглядеть мучителя — только луна усмехается сквозь слуховое окно за спиной тирошийца.

— Я ведь не стану убивать тебя, парень… Ты будешь жить. Долго. И тебе будет очень больно. Где Син?

Он молчит — самонадеянный четырнадцатилетний мальчишка, ослушавшийся Учителя. И быстро теряет сознание от боли, прострелившей до самого сердца, когда ноготь зажатого в тисках большого пальца с хрустом выходит из лунки.

Раду исчез, став бездушным орудием ZiraSoy.

И снова клубящаяся тьма бури вокруг, свист ветра в снастях, хлопанье сорванного паруса и яркая вспышка молнии, озаряющая алую бороду Безумного Старца… Она близко, она, как спрут, оплетает корабль, стальным неводом впивается в тело, проникает в самое существо…

Кхопеш — парировать удар. Длинный нож — рассечь горло.

Кто сказал, что кровь соленая?

Вы просто ее не пробовали…

Магический шпион был прикреплен к капитану сотни мечников, входящему в доверенный круг графа Йарры. Насекомое пряталось среди металлических шипов на предплечье доспехов — отличный обзор, отличная защита.

Отображавшееся в платиновом зеркале действо заставило княгиню побледнеть, а князя Луара, правителя райанов и сюзерена графа, вцепиться в спинку кресла, в котором сидела женщина.

Йарры не было, вместо него по круглой площадке между домами металась серо-алая тень, и там, где она мелькала, люди умирали — быстро и страшно. Маги не могли им помочь — граф уходил от заклинаний, размазываясь в движении, прикрываясь лизарийцами. Ледяные биты, камни, молнии разили своих, и, оставшиеся без двух третей войска, колдуны бежали — исчезли в телепортах, бросив солдат.

Впрочем, солдаты не успели осознать, что остались одни.

Тень сделала по площади последний круг и остановилась.

— Не подходить! Не подходить! — заорал командир полутысячи, сдерживая взорвавших баррикаду райанов. — Господин!.. Ваше Сиятельство!..

Йарра стоял, прикрываясь трупом лизарийца. Кхопеш уже за спиной, но длинный нож все еще зажат в кулаке.

— Господин! Это я, Свейр!.. — Мужчина поддернул рукав кольчуги, обнажая татуировку Младшего Лорда.

В горящих серебром глазах графа мелькнуло узнавание.

— Я в порядке. — Йарра оттолкнул труп, оглядевшись, подобрал парный серп — вытащил его из-под сухощавого старика-мага. Откромсал от балахона колдуна кусок ткани и прижал его к лицу, останавливая кровь, — от дикого напряжения тела лопнули сосуды в носу, в глазах. — Построить колонну. Впереди лизарийцы.

— …Значит, действительно Искусник, — пробормотал князь. Ему доносили о талантах вассала, но одно дело доклад и другое — самому увидеть, как граф вырезал полсотни человек и трех магов.

— Он похож на бешеного пса, сорвавшегося с цепи, мой господин, — тихо сказала княгиня Анна, наблюдая, как Йарра скрывается среди солдат. — Вам не стоило приближать его к себе.

— Мне нужен этот пес, чтобы выгрызать победу, — жестко ответил Луар. — Рау и Меот уже сейчас намекают, что западные и южные провинции Лизарии когда-то принадлежали им и неплохо бы восстановить историческую справедливость. Степняки поднимают голову — Айвор вчетверо уменьшил приграничные гарнизоны, а восточные побережья королевства грабят верзейские пираты. — Князь щелкнул пальцем по матке ос-шпионов, и та послушно сменила изображение. — Полюбуйтесь, Анна! Войска во Вратах Меота… Войска у предгорий со стороны Рау… А это — Канн и Фроя, — ткнул он в исходящие дымом и чадом останки городов. — Их разграбили и сожгли верзейцы двое суток назад.

Князь наполнил два кубка — себе и жене. Отхлебнул, смакуя терпкую сладость черного вина. Его левая рука, рассыпая брызги татуировки, сжималась и разжималась, будто Луар комкал только ему видимый лист бумаги. Глаз дергался. Голос пока был ровным, но Анна, предчувствуя вспышку гнева, замолкла, почтительно кивая мужу.

— Йарра заткнет меотцев и рау, наведет порядок на побережье, поставит степняков на колени… А там посмотрим. Уверен, если хорошо поискать, мы найдем его слабое место — и наш Райанский Волк станет ручным. А если нет — устроим ему пышные похороны Вы устроите, дорогая. Я же знаю, что граф вам поперек горла с тех пор, как заболела Марианна… В конце концов, он обычный человек и тоже смертен, — усмехнулся Луар, глядя, как оруженосец принял на щит стрелу, предназначенную Йарре, — колонна подошла к последнему укреплению защитников Альери.

13

Утро накануне штурма Альери было теплое, тихое, уютно-серое, с низкими тяжелыми облаками, обещающими долгие моросящие дожди. В такую погоду хочется бродить по окрестностям, собирая дикие ландыши, часами сидеть где-нибудь в роще, читая книгу и прислушиваясь к голосам вернувшихся с зимовки птиц.

Вместо этого я собирала вещи: упаковала смену одежды для себя и Тима, разбила копилку — да, у меня до сих пор была свинья-копилка, и, благодаря Йарре, золотых в ней водилось куда больше, чем в шкатулке Тимара. Дольше всего я провозилась со свитками ассаши — слишком уж они хрупкие, и драгоценностями, выбирая те, которые можно было бы продать, не вызывая подозрений. Граф ведь действительно не скупился, и большая часть моих украшений — каждое из них — стоила, как небольшое поместье.

Глупо, наверное… Но все же скажу.

Знаете, пока я ковырялась в шкатулке с украшениями, у меня возникло какое-то… смутное, что ли, липкое, тревожное ощущение, что я хороню графа. Он ведь жив! А я будто приговариваю его этими сборами, этой мышиной возней над сумками…

Я не верила в приметы, но тогда стало жутко.

Особенно когда я вдруг поняла, что Йарра — это не только мужчина, который обнимает меня по ночам, но и весь мой мир, мой привычный образ жизни, который я совсем не хотела менять. Йарра — это замок, это библиотека, это лаборатория, это оружейная, это возможность учиться, тренироваться, в конце концов, возможность говорить то, что думаешь. Потому что Йарра — это еще и защита.

Что ждет меня на новом месте? Рутинная работа аптекаря, настойки от ревматизма, грудные сборы и сиропы от кашля? Да я же рехнусь! Или быт наемницы, необходимость выгрызать заказы, перешагивать через трупы, делая себе имя? Я уже убивала, и знаете, мне это совсем не понравилось.

Но о том, чтобы остаться в замке, если граф вдруг погибнет, не было и речи — слишком хорошо я помнила масленые глаза князя, его настойчивые приглашения ко двору, которые Йарра, благо, отклонял — оказывается, я очень болезная особа…

Знаете, в тот вечер я впервые в жизни искренне, истово молилась, желая графу победы. И, на всякий случай, варила яды. Про запас. Мало ли, вдруг в будущем мне не удастся обустроить такую чудесную лабораторию.

Наверное, вы сочтете странным, что подобные мысли пришли мне в голову только сейчас, спустя почти пять месяцев после начала войны.

Конечно, я знала, что где-то там, в Лизарии, люди убивают друг друга. Я лично отправила сотни писем с черными голубями, а кладбище, находившееся в трех лигах от замка, пришлось расширять — несмотря на старания лекарей, раненые умирали. Но…

Понимаете, это же Йарра. Лучший ученик Роха, пусть и не закончивший его школу. Я видела, что граф делает с оружием, видела, как на него — безоружного! — нападала двадцатка воинов — и рассыпалась, разлеталась в стороны. Видела, как он вслепую метает ножи и ловит стрелы, видела, как он ездит верхом, — даже я, связав животное флером, на такое не решалась, видела, как плавает — зимой, после Дня Поворота, он нырнул в одну прорубь и вынырнул в другой — в сорока локтях вверх по течению. И спокойно, босиком, пошлепал к замку. Зимой. По морозу. Я в тот день в шубе из чернобурки — очередном его подарке — приплясывала, чтобы не окоченеть.

Да мне даже в голову не приходило, что граф может погибнуть!

А потом я увидела Альери. Альери, огни которой мерцали из-под защитного купола, Альери, чьи стены высотой в четыре человеческих роста защищали маги.

И папа приснился. А ведь его я тоже считала самым-самым…

Час ночи, два, три. Шесть утра. Тим с синими кругами под глазами, Сэли, уговаривающий меня хоть что-нибудь съесть. Кайн, с ужасом и восхищением глядящий, как я перетираю ягоды белладонны с листами аконита. Ягоды брызгаются, и сок попадает на щеку, на лоб, но я даже не замечаю — помешиваю, измельчаю, процеживаю. Единственное, на чем я сконцентрирована, — слух. Хлопнет ли телепорт? Сколько человек из него выйдут? С какими новостями?..

Десять утра, и в лаборатории нечем дышать от ядовитых испарений, но Уголек не хочет уходить, лежит, прижав нос ко входной двери, из-под которой просачивается свежий воздух. Перерыв я сделала именно из-за нее. Включила вытяжку на полную мощность, открыла окна, промыла глаза, нос и рот — себе и кошке. Повеселев, пантера вцепилась в штанину шотты, вытащила меня во двор, Сэли что-то спросил, а Кайн запихнул в открытый для ответа рот кусок отварной курицы.

— Хозяин нас запорет, если вы в голодный обморок свалитесь, госпожа.

Чудесно, не правда ли? Плачу им я, а хозяин у них Йарра.

— Где Дирк?

— С лошадьми, госпожа. Мы приготовили пять верховых и три вьючных.

— Хорошо…

Полдень и Тимар.

— Лира?

— Мм?

— Собери самое необходимое. На всякий случай.

Может, его даже опаивать не придется.

Два часа дня, и я снова в лаборатории. Процеживаю, фильтрую, наполняю флаконы ядами, и каждой маленькой бутылочки хватит, чтобы отправить на тот свет две сотни человек.

Пять вечера, двенадцать часов с начала штурма. Лярвин дол, сколько же времени нужно, чтобы захватить эту троллью крепость?!

Шесть часов вечера, семь. Восемь. Девять. Флаконы с ядами плотно завинчены и составлены в сундучок, переложены ватой. Оборудование блестит как новенькое — я вымыла и начистила реторты так, что они сияют не хуже фамильного хрусталя.

Десять часов, и по-прежнему никаких новостей.

Одиннадцать.

Полночь. Я расхаживаю вокруг стола, уткнувшись в подаренный графом свиток ассаши, тот самый, с цифрами, периодически заглядываю в словарь, но даже осознание, какое сокровище у меня в руках — свиток написан тильдой, такой, как я! — не помогает словам задерживаться в голове. Dgorka r’es, ну какая, к брыгу, паутина флера, там же Йарру убивают!..

Час ночи. Два. Три. Светлые, защитите!

Четыре утра. Пять. Семь. Десять. Руки дрожат, мне никак не удается зажечь свечу, и я молюсь, до слепоты глядя на солнце.

— Помогите мне, Светлые, ибо путь мой скрывает тьма. Ты, Данкан, бог воинов и защитник, осени графа своей благодатью, ибо кто он без твоего покровительства? Жалкая капля металла в горне войны… Ты, Анара, богиня удачи, направь Йарру, помоги ему добиться победы, ибо кто он без твоей опеки? Жалкий лист, уносимый ветром. Шорд-целитель, прости мне грех, совершенный против Сорела, твоего слуги, убереги Йарру от ран, если не ради меня, то хотя бы ради Тимара… Помогите Его Сиятельству, Светлые, укажите ему безопасный путь сквозь Альери…

Хлопок телепорта. Ухнувшее куда-то вниз сердце и резкая боль, мешающая дышать.

Распахнувшаяся дверь лаборатории, нож, зазвеневший по плитам пола, — я даже не заметила, как сжала его в ладони…

— Здравствуй, Лира.

…и облегчение, безумное облегчение, от которого хочется плакать и смеяться одновременно. Живой!

Йарра сгреб меня в охапку, стиснул так, что я застонала. Приподнял, не прерывая поцелуя, и посадил на стол, запустил руки в мои волосы, вынимая ленту, шпильки.

— Я победил, Лира…

На лбу у графа широкая царапина до самой брови, нос опух, будто его сломали, а потом торопливо срастили, и пахло от Йарры потом, кровью, гарью и дымом. Войной. Наверное, в какой-нибудь другой день я бы его испугалась — грязного, в кольчуге, покрытой бурыми пятнами, с кхопешами за спиной, с пустой перевязью для ножей на боку, — но не сегодня. Сегодня я обнимала его за шею и упоенно отвечала на поцелуи.

— Ты что, все время здесь сидела, паршивка хвостатая? Тебе не стыдно? — ругалась Любимая Хозяйка. Ругалась, впрочем, беззлобно, не так, как за порванную подушку, поцарапанные панели или Замечательную Блестящую и Шелестящую Штуку, оказавшуюся пристегивающимся воротником. Точнее, его остатками.

— Не стыдно, а?

Стыдно Угольку решительно не было. Наоборот, пантера гордилась собой — она набралась смелости прошмыгнуть в дверь вслед за Тем, Кто Надел Ошейник, и присмотреть, чтобы этот человек, от которого за лигу несло смертью и сталью, не вздумал снова обижать Любимую Хозяйку.

Правда, в этот раз Хозяйка была рада белоголовому, но и он, зная, что Уголек бдит, вел себя прилично. Почти как Серый Нос, Лесной ягуар, с которым пантера познакомилась в декабре.

— Я за тобой хоть раз подсматривала? — Пахнущая травами и чуть-чуть металлом и мужским потом рука Любимой Хозяйки обидно дернула за ухо, а потом, извиняясь, почесала брылья. — Где ты паутину на усы нашла, глупое создание?..

Кто еще тут глупый, фыркнула пантера. Всем известно, что котят заводить нужно зимой, а не в середине весны, как некоторые, и делать это нужно на земле, а не на столе. Еще б на люстру залезли, затейники.

Раненые под Альери начали поступать спустя десять минут после ухода графа. Помню, сначала я хотела прокрасться мимо плаца, незаметно добраться до торца замка и по водостоку влезть на западную террасу, где и отоспаться, но потом представила, что скажет на это Тим, и обреченно поплелась в лечебницу.

Знаете, кто был одним из первых пациентов Майура в ту ночь? Алан. Алан Ривейра, мой земляничный друг, сосланный Йаррой на флот после казни лорда Дойера. Он лежал на длинном, покрытом белым полотном столе, за которым когда-то обедала княгиня, и умирал.

А я даже не сразу узнала его — он был просто… просто одним из многих, одним из десятков, из сотен раненых, которые ждали моей помощи. Просто еще одним грязным, обожженным, покрытым ранами и синяками мужчиной, чье лицо изуродовано, а тело раздуто от… семь… восемь… тринадцать…

— Боги, четырнадцать шипов! Как он жив до сих пор?

— Он молод, госпожа, — ответил лекарь, вскрывая нарыв. — Думаю, только поэтому. Война не щадит мальчишек…

Я еще подумала — какой же это мальчишка? Плечи широченные, почти как у Йарры, мышцы как у тяжеловоза, ладони — две моих… А потом заметила едва теплящуюся татуировку на запястье и почувствовала, как порхавшие после встречи с графом бабочки в животе осыпались горьким пеплом.

— Нет… Нет-нет-нет… — зашептала я, отказываясь верить.

Этого не может быть, потому что быть не может.

Что бы он делал под Альери?!

Я ошиблась, наверняка ошиблась!.. Вот сейчас я вычищу эту рану и вон ту, промокну кровь, стекающую с плеча, и увижу, что родинок нет.

Их действительно не было. Просто потому, что на плече отсутствовал лоскут кожи.

А Майур уже снимал грязную, все еще мокнущую повязку с лица моего друга, и я не сдержала крика при виде жуткой резаной раны от брови до подбородка.

Я будто оглохла, ослепла.

— Господи… Боже мой…

Куда же вы смотрели, Светлые?! Как вы это допустили? Почему? За что?! Его-то за что?!

И голос Майура — будто из-под воды:

— Хреново… Глаз спасти уже не удастся. Твою мать, а… Как же ты так, парень? Куда ты лез, юный идиот? Славы захотел?.. Воды, что смотришь, дура! — Это уже служанке. — Раствор квасцов и нитки! Дурак, ой дурак…

Меня оттесняли в сторону, но я упорно цеплялась за стол.

— Я могу помочь… хоть чем-нибудь?

— Вы уже помогли, госпожа. Дальше я сам, вас ждут другие солдаты, — отказался Майур. Искоса взглянул на меня. — Лучше прогуляйтесь. Если вы в обморок свалитесь, легче никому не будет… Эй, Сэли! Сэли, да?.. Выведи госпожу, пусть в себя придет.

— Нет! — взвизгнула я, вцепившись в руку Алана. — Я не пойду! Никуда не пойду!

Как же так, Светлые?! За что?!

Алан, боже мой, Алан… Земляничная вода и ромашки, кувшин вишневого компота на двоих, воздушный змей с хвостом из моих лент: «Он летит! Летит!» Душный воздух конюшни, охапка сена, темные, до лопаток, волосы, собранные в низкий хвост: «Я люблю… лошадей». Танцы с лучами и неподдающийся прием: «Здесь все просто, госпожа». Побег с уроков — через окно библиотеки, безумные скачки по летнему лугу, купание в реке и темные с зеленым отливом глаза: «Оденьтесь, госпожа. Простудитесь». День Поворота и венок из омелы: «Не буду я с вами целоваться! Лорд Орейо меня прибьет!.. Лаура, ты обиделась? Подожди, Лаура!.. Прости! Можно, в щеку? Пожалуйста?..» Осенняя ночь, скользкий карниз под пальцами, узкое окно и крепкие руки, которые точно не уронят: «Ты с ума сошла! А если Тимар узнает?»

Алан, боже мой, Алан…

— Сэли, уведи ее.

— Нет… Нет-нет-нет…

— Идемте, госпожа.

— Нет, я сказала!

И лица, лица вокруг: сосредоточенное и нахмуренное — Майура, он уже шьет рану на щеке Алана, недоумевающее и сочувствующее — Сэли, любопытные — служанок и лекарей, подозрительные — моих надсмотрщиков, моего эскорта, навязанного графом. Они повсюду: внутри замка, снаружи, на лестницах, в переходах, вокруг лаборатории, в госпитале. Я научилась не замечать их, проходить, будто это не люди, а статуи, будто я верю, что они здесь только для того, чтобы помогать переносить раненых. Но…

Еще один вопль, слезинка — и Йарре донесут, что всего спустя час после расставания с ним я билась в истерике над каким-то солдатом. И у Алана не будет ни единого шанса очнуться.

— Ты как себя ведешь? Ты леди или девка портовая?!

— Алан мой друг!

— У тебя не может быть друзей!

— Встать, солдат!..

Примерно тогда же у меня появилась теория.

Богам скучно.

У них же все есть, понимаете? Им воскуряют фимиам и приносят жертвы, им не нужно работать, добывая хлеб, не нужно воевать, защищая дом. И они скучают. А чтобы развлечься, находят себе какого-нибудь человека и превращают его жизнь в безумные качели.

Посудите сами. Несколько счастливых лет и любящий отец, а затем кухонное рабство и Стефан, брат Йарры. Едва успевшее стать светлым детство под крылышком Тимара — флер, Джайр, мантикора. Только выплыла, только все наладилось, едва успела подружиться с Аланом — Эйльра, и планы графа, и Сорел, я никогда не забуду скорбной складки меж его бровей. Альери и триумфальное возвращение Йарры — да, лярвин дол, я была ему рада! — и Алан.

И скукожившиеся крылья бабочек, совсем недавно порхавших в животе.

Надеюсь, ТЕПЕРЬ вам весело, Светлые?

Я стояла, уткнувшись лицом в грудь Сэли, и меня трясло, било в ознобе. Страх за Алана, злость на графа, по чьей вине мой друг оказался в мясорубке войны, презрение к себе — пока я отдавалась Йарре, пока неторопливо шнуровала шотту, мой друг лежал в грязи и умирал!

— Идемте, госпожа.

— Нет.

— Это неразумно… — увещевал меня Сэли.

— Приведи Кайна. Сейчас же. И убери руки, я в порядке.

Лица, лица вокруг. Любопытные, сочувствующие, сомневающиеся, подозревающие… Решение пришло само собой.

— Пожалуйста, — дрожь в голосе даже изображать не пришлось, — пожалуйста, прикрывайте им раны на лицах. Я не хочу на это смотреть.

И поток флера по комнате — к лекарям, к служанкам, к моим надзирателям. Грустная улыбка, легкий румянец на щеках, выбившиеся из пучка волосы обрамляют лицо — нужно сместиться чуть правее, под лучи магической лампы, и тогда они засияют золотом. Я ведь вам нравлюсь, правда?

Теперь, вспоминая ночь после взятия Альери, вы будете думать о моих глазах — о да, я знаю, они становятся сапфирово-синими, когда на них падает свет. О длинных ресницах, о губах, о том, что шотта практически не скрывала изгибов фигуры, и только фартук, дурацкий фартук мясника мешал разглядеть детали. Желаете меня, да?

О, вы еще не осознаете этого, просто чувствуете, что я вам нужна, очень-очень нужна — видеть меня, прикасаться ко мне, дышать мной. Я же… как там пишут в пошлых дамских романах? Само совершенство, верно? И вы запомните только это — блеск моих глаз, чуть влажные губы, слезинку на щеке, — я так испугалась изуродованного лица какого-то солдата! Сначала вы будете оберегать меня — прикрывать платками самые страшные раны, ухаживать за мной, исполняя любые прихоти, добиваться меня… Потом захотите большего.

Но к этому времени я от вас избавлюсь. В островных гарнизонах вечно не хватает людей.

Я не тронула только Майура — он сочувствовал Алану и вместе с Рохом просил за него графа, когда моего друга бросили в тюрьму.

Прибежал встрепанный Кайн, и я поспешно втянула флер.

— В лаборатории, на третьей полке слева от двери, стоят овальные флаконы. Принеси, пожалуйста, два из них, — попросила я наемника, протянув ему ключ.

— Хорошо, госпожа, — поклонился он.

— Я тоже мог бы сходить в лабораторию, — тряхнул косичками вернувшийся варвар.

Нет, Сэли, не мог. Ты ведь не давал мне магической клятвы…

Сияющий — еще бы, такое доверие! — Кайн вернулся спустя пять минут.

— Помоги, у меня руки грязные, — велела я наемнику, отворачиваясь от хмурящегося Сэли.

С чуть ли не религиозным трепетом — его восхищало все, связанное с алхимией, — Кайн откупорил склянку и приложил ее к моему рту. На самом деле, кажется, в восьмой за последние сутки дозе стимулирующего эликсира не было необходимости, мне нужен был лишь Кайн, и только он.

— Я буду честен перед моей госпожой и верен ей, — прошептала я начало магической клятвы.

Повеяло озоном. Светло-голубые, лишь на пару тонов темнее, чем у графа, глаза Кайна подернулись дымкой.

— Исполню любой ее приказ, буду любить то, что любит она, и избегать того, что она избегает, — закончил наемник. — Боги свидетели.[3]

— Сейчас ты пойдешь в лабораторию, оставишь пустую склянку на полке, откроешь низкий шкаф — тот, что под окном. Найдешь внутри банку с коричневыми гранулами и отсыплешь горсть. В ящике стола возьмешь розовую пластинку, похожую на мармелад. Одну. Запрешь лабораторию, вернешь мне ключ и будешь помогать устраивать раненых. А как только начнет темнеть, прогуляешься по гостевому крылу, и во все, во все до единой жаровни, в каждый камин, в каждый очаг незаметно бросишь по две гранулы. Потом вернешься в свою комнату, съешь «мармелад» и обо всем забудешь. В памяти останется только то, что ты устал, перетаскивая больных.

— Да, госпожа.

Надеюсь, я ничего не напутала при приготовлении состава, мутящего воспоминания, — применять его раньше мне не доводилось. Но защититься даже от призрачной угрозы ментального считывания я была обязана.

Проводив наемника, я натянула на низ лица косынку, отгораживаясь от царивших в госпитале запахов, и вернулась к столу с ранеными, стараясь не замечать обожающих взглядов лекарей.

14

Гранулы, подброшенные Кайном в очаги, трещали и подпрыгивали, как перец на раскаленной сковороде, благо только мое ухо улавливало характерные хлопки, с которыми они лопались, а происхождение бледно-серого, чуть сладковатого, стелящегося по полу дымка мог бы распознать разве что Сорел — он ведь тоже читал на ассаши и тоже знал, что такое Грезы Валесси…

Время я рассчитала идеально, и к полуночи весь нижний этаж замка погрузился в крепкий наркотический сон. Спали солдаты, спали служанки, неуклюже прислонившись к стенам, похрапывали лекари. Даже мыши спали — я увидела двух зверьков, сомлевших над огрызком сухаря.

Хорошо помню, как пробиралась между спящими, стараясь не наступить на чью-нибудь руку или ногу, и очень надеялась, что никому из дозорных не придет в голову заглянуть в госпиталь, больше похожий сейчас на замок Спящей Принцессы.

Алана положили в углу, ближайшем к операционной, — чтобы был на глазах у Майура. Пожилой лекарь искренне переживал за каждого раненого, и особенно за юношей, так напоминавших ему о пропавшем без вести сыне.

— Может, Шорд оценит мое рвение, — говорил он, — и Тэйс отыщется. Ну не может он умереть — я бы почувствовал…

Алан же, несмотря на все усилия Майура, умирал: я приложила ухо к груди парня, но так ничего и не услышала, и даже пушинка из подушки, поднесенная к ноздрям, дрожала не от его дыхания, а от сквозняка.

— Только попробуй умереть! Честное слово, я найду некроманта, который тебя поднимет, и лично прибью!

Я протолкнула между губами Алана утиный клюв, с помощью которого служанки отпаивали тех, кто лежал без сознания, и начала медленно, по каплям вливать парню в рот укрепляющий эликсир из выросшего в магических аномалиях алоэ и медового отвара хиэра.

— Не смей умирать, дурень!.. Слышишь? Не смей! — шептала я, глотая слезы. А они все текли, текли, пятнали бинты на груди Алана…

Луна светила. Огромная, медно-красная, она нагло заглядывала в окно, и прозрачный эликсир в ее лучах приобретал цвет свежесцеженной крови.

Бинты с головы Алана я сняла с третьей или четвертой попытки. Сняла — и расплакалась еще горше.

— Господи… Светлые, ну за что?.. Его — за что?

Вся левая половина лица моего друга превратилась в гротескную маску — даже будучи сшитой, рана выглядела ужасно. Я все пыталась закрыть ее ладонью, но длины пальцев не хватало: прикрою подбородок — рубец торчит над бровью, закрою глаз — ползет вниз по щеке… А Алан ведь красивый… Был.

Лекарственную мазь, усиленную лепестками папоротника, я распределила тонким слоем по всему лицу парня, рану же смазывала трижды, просидев у постели друга всю ночь. Перебирала пальцы, удивляясь каменным мозолям на его ладонях, гладила коротко стриженную голову, молилась…

Когда я уходила, грудь Алана мерно поднималась в такт его дыханию.

Звон поминального колокола — гулкий, протяжный, осуждающий, выворачивающий душу — разносился над окрестностями. Каждый его удар отдавался тупой болью где-то в затылке, спазмом давил на темя, а на самой высокой ноте стягивал виски жгучим обручем мигрени.

— Бом-м… Бом-м… Бом-м…

От него не удавалось спрятаться ни под подушкой, ни под одеялом. Я затыкала уши, зажимала их ладонями, накрывалась одеялом с головой, но даже тогда вибрировала вместе с воздухом, с землей, с самим полотном мироздания.

— Бом-м… Бом-м…

Тошно было. И Стефан приснился — но не в обычном кошмаре, а вместе с тем наемником, которого я убила в «Доме Розы». Старший брат Йарры и воин из отряда Арза пили по очереди черное вино из одной бутылки и одобрительно мне улыбались.

И жутко было — а на что еще я способна?

Я ведь не жалела, понимаете?

Тогда я совсем ни о чем не жалела.

— Бом-м… Бом-м… Бом-м…

Сутки спустя на деревенском кладбище похоронили восьмерых солдат, так и не проснувшихся после Грез Валесси.

Я проснулась от пощечины — брат впервые ударил меня по лицу.

— Доигралась? — прошипел он. — Поднимайся!

Тим выдернул меня из постели — я спала не раздеваясь — и чуть ли не за шиворот оттащил в часовню.

— Леди Лаура изъявила желание помочь вам, служитель, — чуть поклонился он Мийсу, толкнув меня к длинному ряду укутанных в саваны тел.

Мигали и гасли от духоты свечи, чадили курильницы, голос Мийса гремел где-то под куполом, а я задыхалась от запаха тлена и страха.

Кто еще знает?.. Что теперь будет?..

И мыслишка — подленькая, жалкая: Тим ведь не скажет! Никому не скажет!

Светлые, я ведь не хотела! Клянусь, не хотела! Я всего лишь спасала Алана! Это ведь из-за меня! Все, что случилось с ним, — из-за меня… Не потащи я его в Эйльру…

Святая Книга тяжело оттягивала руки, а братская могила напоминала провал, что приведет меня прямо в подвалы Темных. Черные ленты змеями обвивали закутанные в саван тела и медленно опускали их на дно. Рыжая пыль покрывала туфли, руки, хрустела на зубах, но я боялась отвернуться от несущего ее ветра и наткнуться на пустой взгляд разом постаревшего Майура, на отчаянный, неверящий — госпожи Дорен, потерявшей мужа.

Поминки были. Во главе стола — выточенный из гранита серп, похожий на кхопеш графа — именно такими Корис пожинает смертельный урожай. Скатерть бордовая с белой каймой, а блюда — черные. Каждый съел ломтик хлеба, пластинку прессованного творога и ложку меда. Компот был несладким — сахар закончился еще зимой.

Тересса Дорен долго рыдала на моем плече, а ее притихшие дети, целый выводок девчонок-погодок от двух до восьми лет, сбились в тесный кружок и расширенными от страха глазами смотрели то на серп Кориса, то на бордовую скатерть, то на Сэли, не отходившего от меня ни на шаг.

Кайн и Дирк маячили неподалеку; старший из близнецов время от времени встряхивал головой и недоуменно оглядывался, не понимая, где находится и что случилось. Благо, к концу недели побочные эффекты зелья прошли.

А потом я говорила речь.

Тимар заставил, как до этого — помогать служителю Мийсу.

— Я не смогу! Тим, пожалуйста!

— Сможешь! — Я охнула от боли, когда он сжал под столом мою руку. — А потом я с тобой поговорю!..

Меня слушали, со мной соглашались, обещали отомстить лизарийцам, по чьей вине ушли лучшие из нас, и в конце я осела на лавку едва ли не в обмороке.

Помню залп восьми горящих стрел, прочертивших сумеречное небо, глаза пантеры, в которых отражалось пламя, и перепуганного лекаря, принесшего весть о пропаже Майура. Мы обыскали весь замок, весь двор, рощу, даже ров багром проверили, прежде чем я догадалась сунуть грязную рубашку Майура под нос Угольку.

— Ищи!

Пантера заурчала, перевернулась на спину, играя, но, получив по ушам, обиженно мяукнула и гигантскими скачками понеслась через поля к деревне. Опасаясь потерять кошку из виду, я даже не стала седлать Ворону — просто запрыгнула ей на спину, крепко держась за гриву.

Мы нашли Майура на кладбище. Он стоял на коленях у длинного холма братской могилы и плакал. И все шептал, умоляя его простить. Сволочью безрукой себя называл, проклинал… Умолял Шорда простить его и позаботиться о Тэйне, чтобы сыну не достался коновал вроде него самого.

Мы долго сидели рядом — лекарь и убийца, и фигуры моего эскорта сливались в темноте со стволами кладбищенских вязов.

— Проводите его, — попросила я своих надсмотрщиков, когда Майур, с трудом поднявшись, зашагал к замку. — Упасите Светлые, что-нибудь с собой сотворит… У него же руки золотые…

— А вы в замок не идете, госпожа?

— Пока нет. — Они медлили, и я взорвалась. — Вы что, всерьез думаете, что я сбегать собираюсь? Без седла, без узды, в домашних туфлях и без единого медяка?!

Один из солдат все-таки пошел за Майуром, а я взобралась на спину Вороне и медленно поехала к роще, оттягивая возвращение домой. Там ждал меня мышонок, завернутый в батистовый платок брата, — мертвый мышонок с неестественно скрюченными лапками, маленьким открытым ртом и серой пылью Грез Валесси вокруг носа.

— Ваше Сиятельство, прошу прощения за беспокойство.

— Да, Орейо?

— Если у вас есть время, поговорите с Лирой. Сегодня я был злым дознавателем, и ей нужна поддержка.

— Что случилось?

— Ничего особо выдающегося, я лишь заставил ее исполнять роль хозяйки замка на похоронах.

— Доброй ночи, Лира. Не спишь?

— Нет. — Голос девушки, искаженный расстоянием, звучал невнятно. — Здравствуйте, Ваше Сиятельство.

Прерывистый вздох, похожий на всхлип.

— Ты плачешь?

— Нет.

— Я же слышу, что да. Что случилось?

— Ничего, — тихо сказала Лира. — Просто я устала. Сегодня похороны были, я помогала Тимару. А потом мы главного лекаря искали… И колокол этот еще… Он меня с ума сводит. Звонит, звонит, звонит с самого утра! — Последние слова она практически выкрикнула.

— Так. — Раду отложил отчеты о допросах пленных, решительно поднялся. — Где ты сейчас?

— В роще. А что?

— Оставайся на месте, — велел граф и сжал амулет телепортации.

Над замком висела низкая медно-красная луна. Круглая, пятнистая, она напоролась на шпиль сторожевой вышки, как всадник на пику, и теперь заливала окрестности тягучими, как густеющая кровь, лучами. Забавно, но над разоренной Альери она была совсем другой — бледной и прячущейся за тучами.

Раду поморщился — кровавая луна вызывала у него не самые приятные воспоминания.

Тяжелое, надсадное дыхание палача, крутящего ворот, скрип деревянных валиков и жесткая веревка, все сильнее впивающаяся в запястья и лодыжки. Боль в растягиваемых, разрываемых суставах и связках — она все не заканчивается, и медно-красная луна, заглядывающая в зарешеченное окно, слушает его крики.

— … Он так и не сказал, где Син? Тогда страппадо.

Раду встряхнулся, как промокший волк, и зашагал с плаца за стены замка. Пересек ручей, дал отмашку солдатам, сопровождающим Лиру.

Девушка сидела на выступающих из земли корнях ясеня. Ее плечи дрожали — не то от холода, не то от истерики. Услышав шаги, она подняла голову, глядя на него темными провалами глаз, и неловко поднялась. Пошатнулась, потеряв опору, — Раду едва успел ее подхватить.

— З-здравствуйте, — выдавила Лира, уткнувшись лбом ему в плечо.

— Здравствуй, — тихо сказал граф.

Расстегнул камзол, прижал девушку к груди и запахнул полы, согревая ее теплом своего тела.

— Бом-м… Бом-м… Бом-м…

Лира застонала, зажимая уши.

— Тш-ш-ш… Хочешь, я велю снять колокол?

— Нельзя… Он же… Помина-альный… — всхлипнула она. — Богохульство же…

— Глупости. Корису начхать на ритуалы, они нужны людям, а не Темным богам. — Ресницы Лиры слиплись, и Раду осторожно провел по ее векам большими пальцами, снимая слезинки. — Ты из-за солдат так расстроилась?.. Идет война, люди умирают, и от этого никуда не деться. Успокойся.

Он прислонился к стволу ясеня, увлек Лиру за собой, закрывая ее плечом от лика кровавой луны. Девушка, все еще вздрагивая, тихо сопела ему в подмышку.

— Я скажу Тимару, чтобы он не донимал тебя. Или сама ему вели. Ты же леди этого замка, в конце концов, и имеешь полное право приказать сенешалю идти Лесом, — хмыкнул граф.

— Ну да, а потом он по праву старшего мужчины в роду надает мне по шее, — грустно улыбнулась Лира.

— Воспользуйся правом просить защиты у сюзерена, — посоветовал Раду.

— Сюзерен далеко, а глава семьи рядом…

— Сюзерен всегда готов прийти на помощь.

Лира тихо засмеялась, обняла его за талию и затихла. Раду тоже не шевелился, опасаясь спугнуть ее — дикого лесного котенка, наконец-то решившегося выбраться из мешка и попить молока, предложенного похитителем.

Кровавая луна насмешливо смотрела на девушку, прячущуюся в объятиях любимчика Кориса. Она-то знала, что ждет светловолосую подружку Брыга дальше…

И предвкушала.

Ей тоже было скучно.

Лира вернулась под утро — сонная, усталая, в мужском камзоле, наброшенном на плечи. С припухшими от поцелуев губами и растрепанными волосами, в которых явно побывала рука Йарры.

Тимар скрипнул зубами, заглушая неуместную ревность, зажег свечу:

— Нагулялась?

— Я думала, ты спишь…

— А я думал поиски организовывать. Мало мне Майура, еще и ты туда же!

Лира аккуратно повесила камзол на спинку стула, подошла к кровати Тимара и опустилась на колени, по-кошачьи подставив затылок и ухо.

— Не ругайся на меня…

— Ты где бродила? — Одежда девушки была в порядке, и раздражение стихло, но Тимар, решивший до конца отыграть роль дознавателя, недовольно скрестил руки на груди.

— В роще была Тим, прости меня. Я не хотела, я не собиралась никого убивать! Я клянусь! Я не думала…

— Лира, ты заметила, что ты сначала делаешь что-то, а потом думаешь? — жестко спросил Тимар.

— Тим…

— Молчи! Ты могла подменить настойки, ты могла попросить меня о помощи — я бы придумал, как смазать рожу твоему Алану незаметно для остальных! Я хоть раз, хоть в чем-нибудь тебе отказывал?.. Но ты решила, что уже достаточно взрослая и можешь все сделать сама. И убила восьмерых невинных людей. Теперь живи с этим.

— Тим…

— Спокойной ночи.

Тимар задул свечу и отвернулся. Лира по-прежнему сидела у его кровати, уткнувшись лицом в простыни.

— Не гони меня… Пожалуйста, Тим… Тимар… Тими… — Девушка положила ладонь ему на плечо, осторожно потянула за кончик косы. — Прости… Накричи на меня, ударь, если хочешь! Только не разговаривай со мной, будто я чужая! У меня же никого, кроме тебя, нет…

Стряхнув ее руку, Тимар отодвинулся.

Тикали часы на каминной полке, потрескивал догорающий огонь, вздыхала пантера, не рискующая влезать в ссору между братом и сестрой. Со двора доносился лязг металла, перекличка часовых и визг точильного камня.

Лира все так же сидела у его постели.

— Брыг с тобой, ложись, — не выдержал Тим.

Девушка с готовностью забралась под одеяло, прижалась к нему нашкодившей кошкой, обняла, покрывая поцелуями щеку.

— Прости-прости-прости… Я дура, идиотка… Хочешь, я брошу алхимию? Сделаю все, что скажешь, только прости, не злись на меня…

Тим сжал ее плечи, останавливая.

— Не нужно ничего бросать. — Уложил рядом, укрыл, завернул в кокон одеял и только тогда позволил себе обнять ее. — Научись просчитывать последствия своих поступков, Лира. Или хотя бы просить о помощи. Я понимаю, что ты у меня гордая, самостоятельная и независимая, но все же… Обещай мне, что больше никогда не сотворишь ничего подобного.

— Обещаю. Я люблю тебя, Тим…

Сон так и не пришел. Вздохнув, Тимар осторожно переложил девушку с плеча на подушку, погладил ее по щеке, легко коснулся губами лба. Воротник рубашки съехал, и Тим поморщился, увидев на плече Лиры темное пятно.

…хоть на шее метить перестал.

Желание уничтожить, продать графа князю порой становилось неодолимым — сначала за синяки и слезы Лиры, потом за тихие стоны в библиотеке и пуговицы ее рубашки на полу, за собственные вывернутые руки.

— Ты же хочешь, чтобы твоя сестра была счастлива, Орейо? Значит, сделаешь все, чтобы она меня приняла. Как ты правильно сказал, я растил ее не для того, чтобы запереть в спальне. Оставим это, как последнее средство.

Одно-единственное письмо, один-единственный конверт! Но…

Дружба с корсарами, тайная разработка алмазов, вооруженные налеты и грабежи княжеских кораблей, двойная бухгалтерия и гостья, живущая в охотничьем домике на окраине леса, привели бы на плаху любого — кроме Йарры. Граф же просто исчезнет. А потом вернется — за ним и за Лирой, как однажды за Стефаном.

Жить хотелось. Трусость? Пусть так.

Тим наплевал бы на себя, продолжай Йарра относиться к Лире, как к дворовой девке, но с осени граф вел себя безукоризненно. Безукоризненно настолько, что по долине ползли слухи, будто Сиятельство влюблен, и, кажется, никто, кроме Тимара, не замечал расчетливого блеска холодных голубых глаз. Сама же Лира, успокоившись, не видела ничего странного ни в изматывающих тренировках — она и раньше жила ими, ни в моделировании сражений, прыгала от радости, когда граф построил ей лабораторию, с успехом взламывала замки, добираясь до запертых подарков, и все чаще улыбалась Йарре.

А если влюбится? А если Йарра снова причинит ей боль?

А как же он? Он сам?..

От всех этих мыслей во рту появлялся кислый привкус, как от дешевого пойла, подаваемого в деревенских трактирах.

Прогоняя хандру, Тим умывался обжигающе-холодной водой и составлял план на день. Разобраться с пойманными браконьерами. Проверить подготовленные для посева овса поля. Проверить, как идет ремонт амбаров — для семенного и пищевого зерна, которое в ближайшие дни начнут поставлять из Лизарии. Отправить госпожу Миару в госпиталь — пусть старушка ужаснется грязным жаровням и заставит служанок вычистить сажу, а с ней — остатки наркотика. Почта. Прошения. Межевой спор. Не забыть открыть счета на имена тех, кто осиротел милостью Лиры.

…надавать бы ей по заднице, как в детстве!

В обещание Лиры быть осмотрительнее он не поверил ни на гран; оставалось лишь надеяться, что девчонка сделает правильные выводы после устроенной им встряски и впредь будет лучше заметать следы — Тимару дурно становилось при мысли, что кто-то другой мог обнаружить дохлых мышей у жаровни и связать в одну цепочку алхимические изыскания Лиры, беспробудный сон, сваливший всех, кто был в госпитале, мертвых зверьков и смерти солдат.

15

К дверной ручке был привязан гибкий стебелек одуванчика. Совсем свежий, с едким белым соком на месте излома, он указывал ярко-желтой головкой налево.

Вы когда-нибудь держали на ладони новорожденного щенка? Еще слепого, жалобно скулящего и пытающегося посасывать ваш палец? Теплого, с влажной бархатистой шкуркой и черным живым носиком? Его хочется приласкать, защитить, спрятать от окружающего мира, чтобы он никогда-никогда не узнал, что такое боль, холод и голод.

Примерно так же я себя чувствовала, глядя на тот одуванчик. Я его даже снять не решалась — все гладила, гладила желтую головку, водила пальцем по липкому стеблю… Потом сообразила, что веду себя, по меньшей мере, странно — упаси Светлые, увидит кто-нибудь, как я глупо улыбаюсь дверной ручке, — и поспешно спрятала одуванчик в карман.

И пошла налево.

Невероятно двусмысленная фраза получилась…

Следующий одуванчик лежал на подоконнике. Третий — на карнизе стенной панели. Четвертый указывал на лестницу, а пятый нашелся через два этажа. Фиалка направила меня во внешнюю галерею, ландыши привели в северное крыло, а ярко-алая гербера — как он влез в оранжерею?! — указала на приоткрытую дверь пустующих покоев.

— Алан?

— Я здесь, — отделилась от стены темная фигура.

Сначала я смутилась, даже испугалась немного, таким огромным он показался — Лесной медведь, вставший на задние лапы, честное слово! — но потом тряхнула головой и решительно обняла его — это же Алан! Мой Алан! Самый лучший, самый земляничный друг на свете…

— Как я рада тебя видеть! — тихо сказала я. И сразу же обругала: — Ты зачем бинты снял? Рано еще!

— Надоели, — отмахнулся парень. — Боги, Лаура… — Алан уткнулся носом мне в макушку, тяжело вздохнул и вдруг стиснул — крепко, до боли. — Не могу поверить, что это ты… Как же мне тебя не хватало! Я чуть с ума не сошел! Все время думал — как ты, что с тобой!.. Я ведь люблю тебя! Очень, очень люблю!..

Он совсем не умел целоваться, но с лихвой компенсировал отсутствие опыта напором и страстью — я даже пикнуть не успела, когда его рот накрыл мои губы. Я опешила, вытаращив глаза, уперлась ему в плечи — но Алан не отпустил.

— Потом дашь мне по физиономии, — прошептал он, и я затихла. Мне было любопытно — я ведь ни с кем, кроме графа, не целовалась. Честное слово, всего лишь любопытно!

А потом стало смешно — таким неуклюжим был поцелуй. И губы — мягкими, и вкус — больничным, совсем не похожим на горьковатое табачное вино. А еще он почему-то считал крайне важным затолкать свой язык ко мне в рот. Фу…

— Все, хватит. Отпусти, иначе действительно по физиономии получишь, — отвернулась я.

— Тебе не понравилось?.. Это из-за шрама, да? Я теперь урод…

Светлые, ну что я могла на это сказать? «Нет, не понравилось»? Ну… Да. Наверное, так было бы честно и правильно. Потом стоило бы отчитать парня за снятые бинты и отправить обратно в госпиталь, пока его не хватились. А еще — придумать правдоподобное объяснение его исцелению.

Но я сказала другое. Тоже правду, но… Не ту, что следовало.

И потому случилось то, что случилось.

— Ты не урод, ты дурак. Йарра убьет тебя, если узнает.

Я даже шаг назад сделала, чтобы не провоцировать… уже не столько друга, сколько сильного молодого мужчину, чьи плечи закрывали дверной проем, а ладонь была вдвое крупнее моей.

— Я сам его убью, — угрюмо и как-то очень спокойно сказал Алан. — Я ведь все знаю, Лаура, знаю, что он с тобой сделал. В Эйльре я не защитил тебя…

Не защитил, сбежал, как трус, как последняя сволочь… Прыгнул в ночь, скатившись по водосточной трубе… Но далеко не ушел — его окружили стражники, и первый же выпущенный болт впился в плечо.

— Следующий будет в шею.

Скованные за спиной руки, связанные ноги, лошадиный бок перед носом. Тошнота и противная слабость. Каменный мешок, где он мог сидеть, лишь согнув колени. Холод, озноб, сырая солома. Болт в плече. Боль. Темнота…

Яркий свет, резь в глазах, голоса — прокуренный, низкий, и резкий, отрывистый. Запах спирта и лекарств.

— У него заражение начинается. Почему сразу не привезли?

— Приказа не было.

— Когда его ранили?

— Трое суток назад.

— Почему не перевязали?

— Приказа не было.

Острая боль.

— Терпи, парень…

Темнота.

Каменная клетка — шесть локтей в длину, четыре в ширину. Узкая лежанка, тонкий, набитый опилками матрас, воняющее плесенью одеяло, двойная цельнометаллическая дверь с зарешеченным окном. Раз в сутки оно открывается, и красноносый, вечно харкающий тюремщик протягивает миску похлебки и кувшин воды.

— Какой сегодня день?.. Месяц?.. Время года?! Хоть что-нибудь скажи!

Темнота — свечей не положено, лишь в коридоре чадит тусклый факел.

— Я Алан Ривейра, сын капитана двадцатки мечников! Вы не имеете права держать меня здесь! Лорд Орейо с вас шкуру спустит, когда узнает об этом!

Он орал, пока не сорвал голос.

Никто не ответил.

Тогда он начал бить в дверь — и сорвал ее с петель, впервые провалившись в боевой транс. Его утихомирил маг — тот самый маг, что наводил татуировку рода.

— Господин Левиньйе! Скажите лорду Орейо, что я здесь!..

Когда он очнулся, на руках и ногах были кандалы.

Потом приехал Сибилл — змеиные движения, змеиные зрачки, — и он потерял путь к маленькому лесному озеру, точке своего покоя.

Темнота. Вши. Вонь помойного ведра. Раз в сутки — паршивая еда. Мелкий камешек в похлебке — им удобно царапать стены, отмечая каждый приход тюремщика.

Месяц. Два. Три. Пять.

За что?!

Почему?!

Идиот…

Лаура…

— Встать, солдат!

Скрежет ключа в замке.

— Выходи.

Короткие, из-за цепи на ногах, шаги, лохань с горячей водой, щелок, тюремный цирюльник, обритая голова и выскобленное тупым лезвием лицо. Новая одежда — морской мундир, конверт документов — право на имя, визированное графом Йаррой, и контракт на пятьдесят лет на службу на «Тироххской Деве». С подделанной подписью. Мастерски подделанной.

А дезертирам — виселица.

Путешествие к океану с двумя десятками будущих сослуживцев, не спускающий с него глаз сержант и болтливый белобрысый парень, упорно не замечающий его нежелания разговаривать.

— А меня Эрси зовут. Вообще-то, Эрсай Тур, но друзья зовут меня Эрси. Ты Алан, я знаю. Сам откуда?.. Я из Улийсы, признанный бастард. А ты? Тоже признанный, да?.. Эх, Алан, ты смотри, какая попка!.. Молчу, господин Юлтис!.. А спереди она тоже ничего! А у тебя подруга есть, Алан?.. У меня была… Эх… Лизариечка… Люблю лизариек! С войны себе парочку привезу! И матери помощь, и мне веселье!.. В смысле, какая война? Так с Лизарией же! Первый Советник Йарра войска собирает… Нет, Дойера казнили за измену, теперь Волк не только Лорд-Адмирал, но и Главнокомандующий. Ты откуда такой дикий, из Леса, что ли?.. А кто такая Лаура, Алан? Ты ее по ночам зовешь… Все, понял, молчу!

«Тироххская Дева» — двухмачтовая галера с окованным сталью тараном и линяло-желтыми парусами. Первое построение, зычный голос капитана, обещающего сделать из них слабое подобие Райанского Волка или, ха-ха, утопить. Гребля. Тяжелое неструганое весло, занозы и «хорошо, что нас вместе на весло посадили, да, Алан?».

Учения.

— А ты неплохо сражаешься, парень. Военная школа?

— Наставник Рох с Острова Сладкой Росы.

Недоверчивый прищур капитана, шелест голосов за спиной, косые взгляды старослужащих матросов, восхищенный Эрси:

— Так ты Искусник?

— Я не доучился.

Первый шторм, трюм, где ему, самому высокому из команды, воды почти по грудь. Нескончаемые ведра — он как заведенный подает их наверх одно за другим. А на голове — крысеныш. Маленький, с ладонь размером, с красными бусинками глаз и голым розовым хвостом, он цепко держится коготками за волосы.

Учения. «Тироххскую Деву» атакуют одномачтовая галера и юркая фелюка. Упавший ворон[4] проламывает палубу, и на борт «Девы» один за другим прыгают условные враги, размахивающие деревянным оружием.

— А-лан! А-лан! — скандирует команда «Девы», глядя, как он, танцуя с лучами, вышвыривает нападающих за борт.

— Отдай парня мне, Ноур.

— Перетолчешься, Фрайс.

— Три золотых даю.

— Перетолчешься.

— Три золотых и бутылку черного вина!

— Иди на хрен… Ривейра, отставить! Отставить, твою мать! Что за балаган ты устроил?..

— Прошу прощения, господин капитан.

Его назначили командиром десятки. А спустя два дня разжаловали в рядовые матросы.

— Извини, Ривейра. Приказ пришел сверху.

И снова учения…

Первый бой — уничтожение пиратской эскадры. Свист стрел, дрожание древков в щите, толчок — он едва удержался на ногах, когда «Дева» протаранила шебеку. Полуторный меч, чужая палуба, чья-то раззявленная рожа, палаш — он едва успел пригнуться, попытка — на инстинктах — уйти в транс и дикая головная боль. Если бы не Эрси, он бы утонул, свалившись за борт.

— Спасибо…

— Что с тобой было?

— Не знаю.

Стоянка в порту, отдых.

— Ривейра, тебе запрещено покидать корабль.

— Совсем?!

— Совсем.

— Приказ оттуда, — мотнул он головой в сторону материка, — да?

Едва заметно качающаяся палуба под ногами, низкое осеннее небо, промозглая сырость… Огни Светлого Эллиса[5] на мачтах, на парусах. Гамак. Клопы. Крыс — толстый, отъевшийся, наглый.

— Кто такая Лаура, Алан?

— Отвали.

— Она хоть красивая?

— Очень.

— Расскажи!..

Крыс переполз с плеча на живот, сидит тушканом, чистит усы.

— Она самая замечательная девушка на свете… Улыбка Посланницы Светлых, глаза, как меотские сапфиры, волосы — янтарь под солнцем… — Он вдруг усмехнулся. — А еще у нее ручная пантера, и она, даже не запыхавшись, может задать перцу всем на этом корабле, включая меня.

— Врешь!

— Не хочешь — не верь…

Патрулирование, маневры, сопровождение торговых судов, яхт… Редкие гражданские пассажиры. Учения. Бои. Подавление мятежей. Маневры. Учения. Патрулирование. Сопровождение. Гражданские.

Леди Галия. Все такая же красивая, нервная, желчная. С брачным браслетом на руке. Она мазнула по нему равнодушным взглядом, насмешливо подняла бровь, заметив интерес рослого солдата, и вдруг — узнала. А он как завороженный смотрел на узорный серебристый металл, и ужас предчувствия шевелился в его животе клубком ядовитых змей.

— Алан! Светлые боги, какая встреча! Дорогой, — окликнула Галия пожилого мужчину в тяжелой бобровой накидке, — ты не против, я побеседую со старым знакомым? — не дожидаясь ответа, отвернулась от мужа. Прищурилась, скривившись, — и вмиг растеряла красоту: — Да-да, милый мальчик, ты все правильно понял… Теперь граф спит с твоей маленькой подружкой. Уже примерно… год. — Она вдруг хохотнула. — Даже не знаю, осталось ли что-то, чего она еще не испробовала… Его Сиятельство весьма… изобретателен. Тебе неприятно, да? Ничего, — погладила Галия его руку, — привыкай. Ты теперь часто будешь слышать о новой женщине Лорда-Адмирала. Может, даже увидишь ее — Раду не любит воздержание и наверняка притащит твою Лиру сюда, к кораблям. Надеюсь лишь, ей хватит ума не трепыхаться, а то Раду ведь и придушить может… невзначай.

И ушла.

Стерва.

Он сбежал в первом же порту — спустя шесть часов его нашли.

Десять ударов кнутом и ведро морской воды на измочаленную спину, расплывающееся лицо Эрси, Крыс, тычущийся носом в щеку, боль. Темнота. Лаура…

Лаура, Лаура, Лаура!..

Светлые, куда же вы смотрели?! За что? Ее-то за что?! Этому чудовищу, этому зверю в человеческом обличье?!

— Ривейра, я тебя повешу!

— Вешайте! Я все равно сбегу!

— Заковать, пока не поумнеет.

Весло — тяжелое, занозистое, — за четыре месяца он отполировал его ладонями до блеска. Скрип дерева в уключинах и мягкий шлепок по воде: «Лау-ра. Лау-ра…» Влажный трепет паруса на ветру — «Лау», и хлопок, похожий на щелчок кнута — «ра». И боль такая же. «Лау-ра. Лау-ра…»

— Друг, ну ты даешь… Лаура Рэйлира Орейо, серьезно? Леди Первого Советника? Ты рехнулся?

— Отвали, Эрси.

«Поумнел» он к весне, когда услышал разговор капитана с каким-то офицером — они обсуждали лизарийскую кампанию. Порадовались победам Йарры, со вкусом перемыли кости князю и его ставленникам, выпили за павших, а потом…

— Всех отравленных шипами свозят в замок Волка. Его Леди, говорят, знатная лекарка, вроде бы даже с Даром. Если б не она…

Этого хватило.

— Господин капитан, я прошу прощения за свое поведение.

Прочувствованная речь Ноура, весь смысл которой — мы плывем воевать, не посрамите, порожистая Астэя и первая встреча с лизарийскими магами. Похороны Эрси. Дрожащий за пазухой Крыс, лишившийся лапы и половины хвоста.

— Мы должны занять пригороды Альери и перекрыть лизарийским войскам путь к отступлению на юг. Вперед, райаны!

Огромная крепость в двадцати лигах впереди и деревенька, которую нужно зачистить. Упыри и гули, бродящие по улицам, — не забыть плюнуть в рожу тому, кто сказал, что нежить боится света. Лизарийские стрелки на крышах. Короткая стычка, и теперь ладонь липнет к окровавленной рукояти меча. Ловушка на главной площади: кто-то из солдат инициировал цепочку взрывающихся амулетов, закопанных в землю. Дрожащая земля, звон и вата в ушах, вспышка рядом с бочками, в которых плещется черная маслянистая жидкость.

— Ложись!

Воздушная волна, удар о стену, хруст кости — его слышно несмотря на заложенные уши. Падение. Ручеек горящего масла, бегущий навстречу. И — наконец-то! — боль, чуть сильнее укуса овода. Стреляли справа.

…в замок Волка свозят только самых тяжелых отравленных.

Направо.

Дым. Пыль. Чад. Звон в ушах — слух до сих пор не вернулся. Блеск металла на краю зрения, разворот, блок — и короткий клинок, вместо того чтобы вспороть ему горло, срезает кожаный доспех вместе с лоскутом кожи на плече. Финт, пинок в колено, в грудь.

…ты сам — оружие.

Удар под подбородок, ломающий шейные позвонки. Укус дротика. Еще один.

Направо.

Всадник. Прыжок в сторону, удар мечом — и размахивающий кистенем лизариец валится из седла. Алан выдернул полуторник из спины трупа, перевернул тело — посеребренный кистень отличное оружие против стайной нежити. Наклонился, разжимая пальцы лизарийца, а тот открыл глаза, чтобы нанести последний удар.

— Сдохни!

Острый кинжал распорол бровь, щеку, задел глаз.

Укус дротика. Еще один. И еще… Земля рванулась навстречу, и юноша упал лицом в грязь — холодная, она успокаивает жжение в ране на лице.

Темнота. Боль. Последняя мысль — четырнадцать жал, этого достаточно, чтобы считаться тяжелым отравленным?..

— Я убью Йарру, — поклялся Алан. — Я ведь знаю, что он с тобой сделал! Я… Я не представляю, кем нужно быть, чтобы!.. — Он закусил губу, проглотив последние слова — не стоит напоминать Лауре о пережитом позоре. — Ты же такая красивая… Такая… — Он хотел коснуться ее щеки, но девушка отшатнулась. — Ты и меня теперь боишься?.. Прости, я не сдержался, полез с поцелуями… Я больше не буду. Я понимаю, ты стесняешься, тебе нужно привыкнуть ко мне…

Шагнул к ней, осторожно обнял. Боги, какая она маленькая, какая хрупкая… Он представил ее бьющейся в руках Йарры, и его затрясло от ярости. Выродок! Мерзавец! Подонок…

— Я увезу тебя, слышишь? — зашептал Алан ей на ухо. — Мы уедем к Наставнику, Рох нам поможет! Мне не важно, что ты не девушка, мы поженимся, и ты все забудешь, как страшный сон! Я куплю тебе дом, у нас будут дети… Дочка, такая же красивая, как и ты… Я люблю тебя. Очень, очень люблю! Я люблю тебя с того самого дня, как впервые увидел! Ты не помнишь, наверное… Ты играла с пантерой, и Уголек напугала коня моего хозяина… А ты схватила ее за хвост, извинилась и оттащила прочь. Ты улыбнулась, а мне показалось, что это солнце вышло из-за туч… Я люблю тебя… Ты самое дорогое, что у меня есть! Я не сдох на корабле только потому, что думал о тебе, Лаура…

— Не надо, Алан. Прекрати. — Пальцы девушки прижались к его губам.

— Почему? Это же правда! — Он покрыл ее ладонь поцелуями, прижал к лицу, вдыхая знакомый аромат трав.

Лаура отобрала руку.

— Я уже убегала от Йарры, и ни к чему хорошему это не привело. Ты не знаешь, что он за человек, Алан. Он просто убьет тебя!

— Я не боюсь!

— Зря. А я — боюсь. Отпусти меня, пожалуйста.

Помедлив, Алан неохотно разжал руки.

— Я чуть с ума не сошла, когда он пригрозил тебя четвертовать, — отошла к окну Лаура. — Ты не представляешь, что я чувствовала, когда увидела тебя в госпитале!

— Подожди-подожди-подожди… Граф пригрозил, что убьет меня, и ты… — Он похолодел от внезапной догадки. — Ты… Купила мою жизнь ТАКОЙ ценой? О чем ты думала, Лаура?!

— Нет! Нет, ты неправильно понял…

— Да что тут понимать! — схватился за голову Алан. — Что тут понимать! Ты думаешь, я не замечал, как он смотрел на тебя все эти годы? Он же… Да он же преследовал тебя! Он же всюду за тобой ходил как тень!..И все-таки добился своего, будь он проклят! — Кулак парня врезался в стену, оставив на деревянной панели розовую вмятину. — …Но ты, как ТЫ могла согласиться?! Как мне жить, зная, что из-за меня ты стала девко…

— Девкой Йарры? — закончила за него Лаура. — Ты это хотел сказать?.. Его шлюхой, подстилкой, да?.. Меня, знаешь ли, никто не спрашивал! — зло усмехнулась она. — И выбор был — либо граф, либо князь!

— Прости, — он покаянно опустил голову, чувствуя себя не меньшей скотиной, чем Йарра. — Прости, я не это хотел сказать.

— Но сказал именно это… А ты хорошо подумал, прежде чем позвал меня замуж? Не побрезгуешь объедками с графского стола? Я ведь порченый товар, Алан!

— Лаура, что ты такое говоришь!

— Держи, — сунула она ему букет одуванчиков, который все это время сжимала в руках. — Дай мне пройти.

— Лаура, не уходи! — Он поймал ее руку, но девушка вывернулась резким движением — такого сброса захвата он не знал. — Я жить без тебя не смогу! Я люблю тебя…

— А я тебя нет, — резко ответила она.

— Не верю, — покачал он головой. — Ты бы никогда не покорилась графу, если бы я был тебе безразличен.

— Я считала тебя другом, а ты назвал меня шлюхой. — Она прижала руку ко рту, несколько раз глубоко вдохнула. Гордо задрала подбородок, став прежней Лаурой, только что получившей взбучку от Тимара. — Ты дашь пройти или мне в окно лезть?

— Лаура, прости… Не уходи!

Хлопнула дверь.

— Твою мать, твою мать, твою мать!

Виски сжало болезненным спазмом, закружилась голова. Его повело, он несколько раз мазнул по стене, прежде чем смог ухватиться за дверную ручку. Нужно догнать Лауру… Объяснить ей!.. Идиот, какой же он идиот! Он ведь не думал, никогда не думал ничего подобного! Даже в мыслях не допускал, что она сама пошла бы к графу!

— Лаура, подожди! — закричал он, наплевав на опасность быть услышанным слугами и стражей.

Девушка побежала, скрылась на лестнице, ведущей в хозяйское крыло. Преодолевая дурноту, Алан пошел за ней. Ноги заплетались, дыхание сбилось, а каждый шаг отдавался яркой вспышкой под веками — как если бы он долго сидел, а потом резко поднялся.

В картинной галерее к нему привязался Старый Хозяин. Фиолетовый туман просочился сквозь забрало доспехов, принял форму человеческой фигуры — длинная коса, тонкий нос, нервные руки — Алан узнал лорда Орейо. Призрачный Тимар покачал головой, указал на дверь, приказывая уйти. Скривившись, Алан сделал отвращающий знак, и дух превратился в Йарру — горящие ледяным серебром глаза, за спиной — не то плащ, не то нетопыриные крылья Кориса. В руках кхопеши. Тоже призрачные. Вот только боль от них была настоящей.

Спасла его Уголек. Пантера зашипела и заслонила Алана собой — она еще помнила его запах и руки. Старый Хозяин не посмел прикоснуться к любимому зверю леди замка, истончился, снова приняв облик качающего головой Тимара, и исчез, растаял в стене.

Алан задрал рубашку, разглядывая набухающие кровью порезы на груди и животе. Неглубокие, но длинные, и очень, очень «сочные» — так называл их Эрси.

— Чтоб тебя развоплотило и хлопнуло! — выругался парень. — …Спасибо, киса! — с чувством поблагодарил он пантеру.

Уголек мяукнула, принюхиваясь к крови. Ее глаза горели зеленым, а на шее блестела подвеска в виде оскалившегося волка.

…даже до кошки добрался.

Алан встряхнулся, поднялся, держась за стену.

— Где Лаура, Уголек? Ищи Лауру! Помнишь, мы в прятки играли?.. Ищи Лауру!

Пантера заурчала, потерлась о его бедро и потрусила впереди, указывая дорогу к покоям Йарры.

Если бы не задержка в картинной галерее, он шагнул бы в коридор одновременно с варваром — графским наймитом, несущим в охапке рыдающую Лауру.

— Отпусти! Отпусти меня!

Варвар что-то неразборчиво проворчал — Алан, спрятавшийся в тени, услышал лишь несколько слов:

— …шею свернет… с ума сходит. В башне запереть грозится…

— Отпусти… Я сама пойду…

Наемник решительно покачал головой и скрылся в спальне Йарры.

Светлые боги, бедная девочка…

Он сидел на полу, привалившись к стене, и тихо выл. Ему было плевать, что его могут услышать, плевать, что будет, если его найдут. Там, за тяжелой дубовой дверью, которую не сразу проломил бы и корабельный таран, плакала Лаура, а он ничем не мог ей помочь.

16

— Я буду честен перед моим господином и верен ему… — произнес Йарра начало клятвы.

Глаза Тимара подернулись дымкой, запахло озоном.

— Исполню любой его приказ, буду любить то, что любит мой господин, и избегать того, что он избегает.

— Расскажи мне о встрече Лиры и Алана.

— Нет.

— ЧТО-О-О?!

Ярость графа швырнула Тима на колени, пригнула к полу, скрутила судорогой боли.

— Я… не стану… доносить… На нее… — прохрипел Тимар, корчась на каменных плитах. Все его тело будто облили огнем, горящим драконовым огнем — и на мгновение ему показалось, что он видит это пламя — ревущее, жестокое, пожирающее плоть и оголяющее почерневшие кости.

Тим очнулся от выплеснутого на лицо стакана воды, отплевываясь, сел, глядя на Йарру снизу вверх.

— Еще раз, Орейо?

Тимар поежился, вытер кровь из прокушенной губы. Не хватало, чтобы Лира услышала его крики.

— Можете еще раз, — парень попытался встать, но ноги не держали, и он снова опустился на пол. — Но если я стану овощем, Лира вас не простит.

— Ты считаешь, меня волнует ее ко мне отношение? — сверкнул потерявшими радужку глазами Йарра.

— Если бы не волновало, вы бы сейчас не меня допрашивали, а ее. — Кровь из прокушенной губы стекала в рот, мешала говорить. Тим оттянул рукав, сплюнул на него, вытер тыльной стороной ладони лицо. — Но вы же полгода провозились, прежде чем Лира снова начала вам доверять. Обидно будет опять все испортить…

На скулах графа заиграли желваки.

— Наглеешь, Орейо.

— О сестре забочусь.

— Она тебе не сестра!

— Ваше Сиятельство, вы понимаете, что это говорит флер, а не вы? — осторожно спросил Тимар. — Я никогда не претендовал на Лиру. И не стану. Для меня она — сестра, и только. Мышонок, которого я вывез под плащом из княжеского замка.

— Убирайс-ся, — прошипел сквозь зубы Йарра.

— Да я бы с удовольствием, но встать не могу. Вы простите, господин, я еще немного помозолю вам глаза… Между Лирой и Аланом ничего не было. Совсем ничего, никогда — мы с Рохом за этим следили, — да и быть не могло: Алан для Лиры — что трехлапый щенок — и играть можно, и шпынять, и прогонять, когда надоест. И точно знать, что он прибежит, виляя хвостом, стоит только поманить. Понимаете?.. И если она сначала пожалела его из-за раны на лице, то после того, как он назвал ее вашей дев… Оскорбил ее, — поправился Тимар, перехватив взгляд Йарры. — Не смотрите на меня так, Ваше Сиятельство. Вы же прекрасно понимаете, что, несмотря на положение вашей леди, для чистоплюев Лира просто еще одна шлюха Высокого Лорда. В лицо этого, конечно, никто не скажет, но за глаза… Но тут вы сами разберетесь. А Алан… Я уже отправил его на Острова, приписал к гарнизону Зеленого Мыса без права на отпуск в ближайшие десять лет. Вы больше о нем не услышите. — Сплюнув кровь, Тим закончил: — Я на вашей стороне, господин.

— Браво, — поаплодировал Йарра. — Отличный монолог. Но я хочу знать, что произошло. Кто тебе помогал?

— Что?

— Ты не мог провернуть все один, ты бы просто не угнался за Лирой. Кто за ней следил?.. Ну же, Орейо. Ты все равно мне скажешь… так или иначе.

— Сэли, — сдался Тимар.

В библиотеке было темно и тихо. Тим прополоскал рот вином, промокнул лицо подолом рубашки, облегченно вздохнул: подмостки не проломились, единственный зритель поверил. Твой выход, варвар.

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство.

— Здравствуй, Сэли. Расскажи мне о том, чем занималась госпожа в последние дни.

— Последние дни — это сколько? Два? Три? Пять?

— Десять.

— После взятия Альери?

— Именно. Подготовку к побегу можешь опустить, я о нем знаю.

Варвар замялся.

— Я тебя внимательно слушаю, Сэли.

— Если о побеге вам известно, то сразу после вашего визита она пошла в госпиталь, помогала господину Майуру.

— Дальше?

— Потом ушла спать.

— Ваше Сиятельство, он опустил часть событий, — вмешался Сибилл. Маг появился в кабинете за несколько минут до начала допроса и теперь, повинуясь приказу графа, продирался сквозь эмоции и верхний слой мыслей степняка.

— Сэли?

Варвар искоса взглянул на Сибилла, скривившись, потер лоб над переносицей и продолжил:

— Госпожа очень расстроилась при виде одного из раненых — у парня было рассечено лицо и поврежден глаз. Ночью она, я и лорд Орейо вынесли его в отдельную комнату, и госпожа лечила его своими эликсирами.

— Дальше?

— Я отнес его обратно. Утром были похороны, поминки…

— Плевать на поминки! Лира… Госпожа ходила к этому раненому?

— Нет, Ваше Сиятельство, он пришел сам.

— И?

— Они разговаривали.

— Наедине?

— Госпожа меня не видела, думаю, сочла, что они одни. Этот парень, Алан, предлагал ей сбежать с ним, но госпожа отказалась — мол, вы его убьете, а она не желает быть виновной в его смерти.

— Дальше?

— Тогда он оскорбил ее.

— Недоговаривает, Ваше Сиятельство.

— Сэли?

— Я говорю, как было.

— Они целовались, — хмыкнул Сибилл. — Лира и Алан.

Карандаш, который вертел в руках Раду, с громким треском сломался пополам.

— Сэли, если потребуется, я выбью из тебя правду, — тихо сказал граф.

— Правда в том, что ваш маг лжет, — жестко ответил варвар. — Алан начал распускать руки, но госпожа вырвалась, ударила его, и тогда он ее оскорбил. Я не успел вмешаться, потому что госпожа убежала и плакала на чердаке.

— Продолжай.

— Госпожа уснула там, среди коробок, и я отнес ее в ваши покои.

Граф исподлобья взглянул на варвара, рассматривающего пол кабинета.

— Они еще встречались?

— Нет.

— Не договаривает, Ваше Сиятельство.

— Они не встречались, но госпожа следила за его выздоровлением и подменяла лекарства господина Майура на эликсиры.

— Не договаривает.

Варвар скрипнул зубами.

— Алан искал с ней встречи, пытался подловить в коридорах, но госпожа сбегала.

— Дальше?

— Я все сказал.

Степняк стоял, сцепив руки за спиной, и раскачивался с пятки на носок. Молчал — лишь постукивали костяные амулеты, привязанные к его косам.

Молчал и Йарра — выбивал дробь обломком карандаша. Грифель крошился, пачкал столешницу.

— Упоминать о том, что госпоже не стоит знать о нашем разговоре, я думаю, излишне? — спросил наконец граф.

Варвар кивнул.

— Свободен.

— Крутился, как уж на сковородке, — прокомментировал допрос степняка Сибилл. — И сохнет по девчонке.

— По ней половина гарнизона сохнет. Предлагаешь всех перевешать?..

…а хотелось бы. Любого, кто только взглянет!

Маг неопределенно пожал плечами.

— Я могу идти?

— Иди Сибилл! — окликнул он борга.

— Да, Ваше Сиятельство?

— Не пытайся больше оболгать ее. — Татуировка на груди графа пульсировала в ритм сердцебиению, выжигая контур волка на полотне рубашки.

В кабинете пахло вербеной и лаймом. Тонкий аромат назойливо щекотал ноздри, сочился откуда-то сверху… справа… слева… Отовсюду. Раздражал, отвлекал, дурманил, выводил из себя, как теми летними ночами, когда он едва не свихнулся. И мед, терпкий привкус меда на языке, сладкая горечь — от нее першит горло и перехватывает дыхание.

…и хочется выдернуть ее из постели, впиться в нежные губы, притиснуть к стене — прямо в коридоре, плевать на слуг — это его замок, его женщина, он волен делать что и где хочет! — и любить ее, любить, пока она не забьется в руках, не застонет:

— Я больше не могу, господин… Пожалуйста… Хватит…

…и продолжать — пусть царапается, пусть кричит сколько влезет! — и брать ее до тех пор, пока не пресытится, пока не затошнит, пока не наступит похмелье, пока не утихнет огонь, сжирающий его изнутри, это чертово желание, из-за которого он сам не свой, эта похоть, мешающая здраво мыслить и рассуждать.

И чем дальше — тем хуже, тем острее, и только в бою он мог выплеснуть накопившуюся ярость и боль.

…маленькая лицемерка! Из-за чего она рыдала той ночью? Из-за похорон? Колокола? Или из-за Алана?

…а ведь он все это время берег ее. Не хотел пугать войной, не хотел видеть ужас в ее глазах, успокаивал, был добр, смешил ее, ухаживал за ней, как мальчишка! Сделал своей леди, хотя мог превратить в подстилку! Стоило ли? Если не ценит?!

…Алан всегда был для нее как трехлапый щенок, Ваше Сиятельство.

…когда он начал распускать руки, госпожа вырвалась и ударила его.

…она просто пожалела его из-за раны на лице.

— Тш-ш-ш… Хочешь, я велю снять колокол?

— Нельзя… Он же… Помина-альный…

— Все хорошо, котенок…

— Нет, не хорошо…

— Что не так? Ну?..

— Будьте осторожны во время штурма, господин…

— Ты из-за меня плачешь?

Флакон с ядом — на его постели, а не в вине, тонкие холодные пальцы, обрисовывающие шрам на плече, всхлип и попытка спрятаться к нему под мышку от колокольного звона…

Два этажа вниз. Четыреста пятьдесят шагов — до заспанных глаз, до растрепанных волос, до тихого смеха и тонких запястий, которые можно удержать одной ладонью.

— Шильда, — прохрипел Раду, вцепившись в подлокотники и вжимаясь в спинку кресла.

Запрокинул голову, стиснул зубы, задержал дыхание — будто снова искал черепаховые шпильки Роха на дне лагуны. И — как тогда — звон в ушах, и колотящееся сердце, и резь в легких — до слез, а над головой — толща воды и бездонное небо. И ступни Наставника — он сидит на деревянном настиле пристани, опустив ноги в волны прилива.

Раду сморгнул видение и выдохнул.

Медленно и осторожно вдохнул, пробуя на вкус запахи кабинета: мастика, воск, кожа, яблоневые дрова. Кофе и табачное вино. И среди них — невесомым шлейфом, рассветной дымкой — исчезающий аромат вербены.

Наваждение схлынуло, оставив дрожь в руках и капли пота на лбу. И глухую злость — на Лиру, на себя. На этого… щенка. На Сибилла — «они целовались!».

…хотел, чтобы она бежала с ним, но госпожа отказалась.

Второго шанса он ему не даст.

И ее свободу стоит… поурезать.

…хватит прятать девчонку в замке, пусть привыкает.

Йарра положил ладони на стол, дожидаясь, пока уймется тремор. Вытер вымазанные в графите пальцы о листок бумаги, вынул из сейфа документы, образцы поглощающих амулетов и шагнул в телепорт.

Утром его ждал Совет пока еще Четырех.

— Здесь три сотни серебром, Сэли. Благодарю тебя за помощь.

— Не нужно, лорд. Госпожа платит мне достаточно.

— Бери.

— Нет, — тряхнул косичками варвар.

Пожав плечами, Тимар бросил кошель в ящик стола.

— Где ты научился противостоять ментальному считыванию, варвар? Ты маг?

— Нет, лорд. Просто заклят. Моя двоюродная тетка — ведьма.

Он подошел к нему снова, спустя несколько часов — высокий худой мужчина с единственной косой, плетение которой означает «верность», с нервным лицом, так не похожим на милое лицо госпожи. В детстве Сэли часто путали с его кузеном, и теперь степняк поражался тому, как могут различаться родные брат и сестра — совсем ничего общего, кроме, пожалуй, роста и сложения. И слепого обожания в глазах при виде друг друга.

О том, что лорд смотрит на маленькую госпожу как мужчина, он старался не думать, несмотря на паскудные слухи.

— Пройдемся?

Пожав плечами, Сэли зачехлил арбалет, забросил его за спину. Укоротил шаг, приноравливаясь к походке хромого.

— Тебе лучше уехать, Сэли, — без предисловий сказал лорд Орейо.

— Почему?

— Для твоего же блага… Она тебе нравится, верно? — усмехнулся лорд. И добавил: — Можешь не отвечать.

— Мои чувства не касаются никого, кроме меня, — остановился варвар. Амулеты на косичках согласно щелкнули.

— Касаются, если начнут приносить проблемы Лире! — резко развернувшись, прошипел Орейо. Красивое лицо лорда перекосила злость. — У Алана тоже были… чувства!

— Господин, я не понимаю, к чему этот разговор. Я не мальчик, который не может держать себя в руках, а взрослый мужчина.

— Видишь ли, Сэли, — тщательно подбирая слова, заговорил Тимар. — Моя сестра красива и умеет нравиться. Зачастую не желая этого. Внимание с твоей стороны ее оскорбит. И навредит ей — граф ревнив. Уезжай.

— Я уеду, если так прикажет госпожа.

— Видимо, я опоздал, — поджал губы лорд. Смерил его раздосадованным взглядом и, припадая на ногу, зашагал к замку, напомнив Сэли паука-сенокосца: та же кособокая походка, те же сети. Тонкие, почти незаметные, они кажутся куда менее страшными, чем лассо ловчего паука — крупного хищника размером с мужскую ладонь, но оттого не менее опасны.

— Он ее на шаг от себя не отпускает, с самого детства! В библиотеку — вместе, кататься — вместе, ели вместе, жили в одних покоях! Граф, когда узнал, в монастыре ее запер на полгода!.. Думаете, подействовало, господин? — захлебывалась Синтия.

Эта прачка напоминала Сэли гадюку — так и брызгала ядом, в обмен на медяшку вываливая самые грязные сплетни об обитателях замка.

— А как война началась, так и спать вместе стали! Снова! Да, снова!.. Таких, как лорд Орейо, в Араасе…

Семнадцать лет назад.

Великая Степь,

стоянка рода Лои-ас-Ми, Детей Ковыля

Юрта Кэи-ас-Кори-Вин, Рыжей Пустельги, стояла в пяти перестрелах от стойбища, в котловане, оставшемся от упавшей с неба звезды. Сюда не доносились ни детские крики, ни лошадиное ржание, ни собачий лай, ни, слава Матери, пение шоора[6] и хууров,[7] отмечающих его поражение.

Еще вчера он звался Сэли-ас-Вэй-Тэр, Черный Бык, а сегодня… Сегодня он был никем. Безымянным изгнанником, не имеющим права на имя.

Бросившим вызов и проигравшим.

— Ты щенок шакала, — презрительно бросил Хан-ас-Ли-Рой, глядя на лежащего у его ног мальчишку. — Только шакалы кусают руку, что их кормит, а потому — пошел прочь! Еще раз появишься в моей степи — и я убью тебя… Валу! — окликнул Хан старшего сына. — Проводи это ничтожество.

Сэли все-таки нашел в себе силы встать.

— Я вернусь, дядя.

— Ты вернешься за смертью.

Сэли лежал на лошадиной шкуре, смотрел вверх, и маленькая звезда подмигивала ему, заглядывая в отверстие дымохода. В юрте было душно, хотелось наружу, но подняться не получалось — руки и ноги тряслись, голова кружилась, тошнило, будто он перепил кумыса. И юноша лежал. Лежал, глядя на далекую звезду и прислушиваясь к пению тетки, перебиравшей травы у входа.

Кэи-ас-Кори-Вин была еще не стара, время не успело ни выбелить ее волос, ни украсить лицо почтенными морщинами. Вчера она остановила Валу и перехватила руку Хана, взвалила Сэли на коня и увезла в свою юрту. Умыла, зашила порезы, вправила хрящи сломанного носа.

— Ты поторопился, Сэли.

— Но ты, ты сама сказала мне, что я получу Солнечную Плеть, когда встречу серебряного волка, что волк поможет мне!.. Я видел его, тетя!

— Духи-покровители Хана обманули тебя, Сэли. Это был не тот волк.

17

С битвы под Альери прошло десять дней, пять — с выздоровления Алана и три — с тех пор, как я видела бывшего друга в последний раз, Сэли схватил его за шиворот и втолкнул в телепорт, когда парень пытался подстеречь меня в переходе.

Я не стала спрашивать, куда его отправили. Не на войну — Тим обещал, — и лярвы с ним. Знать его не хочу!

— Ты стала девкой Йарры! Как ты могла?! — Как помоями облил…

С тех пор как Йарра сделал меня своей, я постоянно ждала чего-то подобного — от посторонних. От лордов и леди, от тех, кто кичился своим происхождением, своей кровью, родственными связями с самим князем! Я на каждом приеме сидела как на иголках, готовая дать отпор, укусить в ответ, в каждом слове, в каждом жесте ждала намека… Но они молчали. И были вежливы. Почтительны. А некоторые — я клянусь! — некоторые даже завидовали: леди — что граф не смотрит на них, лорды — что не подсуетились и не подсунули Йарре своих дочерей.

И я успокоилась.

А Алан… Он метался по комнате — и говорил, говорил, говорил… Перемежал проклятия с площадной бранью, хватал меня за руки, обнимал и снова отталкивал… А потом решил осчастливить, женившись. Спаситель брыгов! Где он раньше был, когда я сходила с ума от страха в замке Дойера, когда тряслась от каждого прикосновения Йарры! Когда… Светлые, да что теперь об этом говорить! Чтобы спасти его, я убила восемь человек, едва не потеряла дружбу и любовь Тимара, а он смешал меня с грязью.

Да кто он такой?! Кто он такой, лярвин дол, чтобы претендовать на меня, чтобы решать за меня?! Что он знает обо мне?

— Мы убежим и поженимся!

С чего он взял, что я пойду за него замуж?! Откуда такая непробиваемая уверенность в праве на меня?!

Он на безумца был похож — так не вел себя даже одержимый флером граф. И я сбежала.

Знать его не хочу, видеть не могу! Больно…

Кулак врезался в наполненный песком мешок, и я зашипела — бинты, защищающие костяшки, сползли, змеями стекли с рук еще полчаса назад, но тогда мне было все равно: я пыталась заменить физической болью душевную. Не вышло.

Я со вздохом обняла мешок и уткнулась в него лбом. Покосилась на стену, где Йарра тушью изобразил связки ударов и комбинации блоков. Не раскисай, Лира. Работай. Аланы приходят и уходят, умения остаются — так сказал Тимар, а он меня ни разу не обманывал.

Я поправила бинты и снова примерилась к мешку.

Дже-Ху-Апп. Jeduo-Huno-Appeki — Хлыст-Крюк-Дуга с наречия Острова Сладкой Росы. Хлыст отвлекает; он короткий, хлесткий, не очень сильный, но разбитый нос или подбитый глаз дезориентируют противника. Сразу после него крюк — в печень или скулу, и, если повезет, дуга, удар в подбородок, уже не понадобится. Ну, это я так надеялась. Йарра всегда требовал добивать.

— Это тройная связка, Лира!

— Я поняла, господин.

Дже-Ху-Апп. Хлыст-Крюк-Дуга. Снова и снова, и кровь от разбитых по глупости костяшек, просачиваясь сквозь бинты, пятнает мешковину.[8]

— … Почему ты остановилась?

— Больно, господин.

— В бою ты тоже попросишь врага подождать?..

Как и Рох, Его Сиятельство не давал ни поблажек, ни скидок на то, что я девушка. Разве что палкой не бил…

Закончив, я бросила бинты на полу — знак служанкам, что их нужно постирать, поманила за собой магический светильник и поплелась мыться. Ванна была уже готова — Тени, Тень, как я называла прикомандированную ко мне тихую служанку, ревностно относилась к своим обязанностям. Впрочем, их было немного. Одевалась я сама, мылась — тем более, волосы последний раз укладывала еще до войны, драгоценности носила редко, оттого их и не приходилось чистить с регулярностью столового серебра. Все, что требовалось от моей Тени, — это готовить ванну и следить за одеждой.

Невероятно тяжелая жизнь у моей горничной.

Амулет связи сработал, едва я распустила шнуровку шотты.

— Здравствуй, Лира.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство.

— Я буду через час, распорядись насчет ужина. — Голос резкий, отрывистый, совсем не похожий на тот нежный бархат, что окутывал меня в ночь кровавой луны, — Йарра был явно не в духе.

— Хорошо, господин.

— И собери вещи, утром перейдешь со мной в лагерь.

Вот и полежала в ванне.

С другой стороны, хорошо хоть, за час предупредил, а не за двадцать минут — такое тоже бывало.

Я со вздохом потерла виски и опустилась в горячую воду, о которой мечтала чуть ли не с самого утра, — шел сев, и мы с Тимаром объезжали поля, потом я проверяла, как отремонтировали погреба и ледник, а брат следил за сортировкой вывезенного из Лизарии зерна. Несмотря на поздний час, он до сих пор был где-то там, у амбаров, а подводы, груженные рожью и пшеницей, все прибывали и прибывали.

— Иди, сам справлюсь, — отмахнулся Тим, когда я, приплясывая после ледника, предложила помочь. — Не хватало еще, чтобы ты среди вилланов крутилась.

Граф был не просто не в духе, он был в ярости — Карильо, мастер над финансами и Третий из Совета Четырех, зажимал золото, и Его Сиятельству пришлось оплатить заказ оружейникам и артефакторам из своего, далеко не бездонного, кармана.

Род Виоре был богат, очень богат, но его богатство составляли плодородные земли долины Йарра, виноградники, медные, железные и серебряные рудники, фамильные драгоценности и ценные бумаги, торговые корабли, солеварни и несколько имений на островах. А вот со свободными деньгами были проблемы, особенно сейчас, когда граф отдал полторы тысячи золотых в уплату вообще-то княжеского долга.

Все это я узнала из документов, папку с которыми мне бросил Йарра, прежде чем приступить к еде.

— Полюбуйся.

Помню, я просматривала колонки цифр — и у меня волосы на затылке шевелились: это что же выходит, мы теперь всем замком полностью на натуральное хозяйство перейдем? Ввиду экономии? А ходить будем голышом либо в шкурах, потому что хлопок у нас не растет, льна не хватит, а овец мы выращиваем только мясных, с них много шерсти не настричь. А еще нужно крышу перекрыть, и Южная башня после пришедшей со стороны Леса грозы прямо умоляет о ремонте. И я сейчас даже не говорю о плате солдатам гарнизона, свободным слугам и лекарствах для раненых.

Потраченные деньги можно будет компенсировать продажей драгоценностей, породистых коней из графских конюшен либо одного из имений. Но кто их купит во время войны по настоящей цене?..

— Ваше Сиятельство, я могу спросить? — осторожно подняла голову я.

— Спроси.

— Почему князь это допустил? Армия ведь, в конечном счете, принадлежит ему! Почему он не заботится о солдатах?

— Луару выгодны дрязги в Совете, — зло ухмыльнулся Йарра, снова наполняя тарелку. Не удивлюсь, если он ест впервые за день. — Разделяй и властвуй, слышала о таком?.. Кроме того, он щедро компенсировал мне потраченное. Ты смотри, смотри.

Дарственная на один из островов архипелага Дэй выглядела откровенной издевкой: виноградники, тутовые деревья, белая глина, рыбный промысел… и магическая аномалия, не позволяющая открыть телепорт. А вокруг — саргассы, превратившие не один десяток кораблей в плавучие призраки. И не скажешь ничего — княжья милость, ведь ресурсы острова Лан оцениваются куда дороже полутора тысяч рейнов.

Неудивительно, что графа потряхивает от злости.

— Знаешь, Лира, я очень рад, что хотя бы ты не доставляешь мне проблем. — Йарра вытер руки влажным полотенцем, бросил его на стол. — Вели здесь прибраться.

Помню, я шла к двери позвать служанок и думала, что если после свары в Совете граф узнает еще и об Алане, то свернет мне шею. Или шкуру спустит — ленточками. Он умеет, я видела.

Да чтоб этого Карильо Лес позвал! Он наподлил, а мне расхлебывать…

— Подойди, — велел Йарра, едва мы остались одни. — Распусти волосы, Лира.

Началось. Анара, помоги…

Кивнув, я вынула шпильки, и еще влажные после купания пряди неохотно легли на плечи. Ноздри графа затрепетали.

— Смени духи. Мне не нравится вербена.

— Я не надушена, господин…

Татуировка на груди Йарры полыхнула, заискрила в полумраке спальни, и я отшатнулась, вспомнив ночь в замке Дойера. Ту, что последовала за спасением Сорела.

— Вернись, — тихо приказал Йарра. — Ближе. Еще… На тебе сегодня нет нижней сорочки, — констатировал граф. — Нижних юбок тоже нет?

— Нет, — прошептала я. Не успела надеть.

Йарра криво улыбнулся, и его ладони легли на мои бедра. Пальцы медленно перебирали ткань, поднимая ее, открывая туфли, щиколотки, лодыжки.

— Панталоны, Лира? — усмехнулся граф. — Неужели женское начало берет наконец верх? Или это какие-то особенные, мальчишечьи?

— Обычные…

Йарра усадил меня к себе на колено, стиснул талию, удерживая на месте; его левая рука скрылась под юбкой.

— Не зажимайся… Ну надо же, действительно настоящие панталоны, — язвительно удивился Его Сиятельство, добравшись до прорези. — …Не смей отворачиваться, Лира. Смотри на меня.

Глаза Йарры холодные, бледно-голубые, и только у самого зрачка вихрится темнота безумия флера. Неприятная улыбка, грубая ласка, глубокая складка между бровей, капельки пота на висках, тяжелое дыхание… И поцелуй — злой короткий укус.

И страшно представить, что будет, если граф снова сорвется.

Всхлипнув, я подалась навстречу его губам, обняла за шею, прижалась к нему всем телом:

— Не надо, господин… Пожалуйста…

Йарра замер, а я, развивая успех, покрывала мелкими поцелуями его подбородок, колючие щеки:

— Пожалуйста, господин, не надо, не так…

— А как? Как, Лира? — хрипло спросил он. — Как?

Под пристальным взглядом графа я потянула его руку — ту, что хозяйничала под юбкой, поцеловала шершавую, привычную к кхопешам и поводьям ладонь, прижала ее к губам.

Йарра развернул меня, заставив сесть лицом к лицу.

— Давай, Лира, расскажи мне, как ты хочешь. — И голос — обжигающий холод дубовой водки, предупреждающее порыкивание снежного волка. — Раз уж остановила меня — не молчи… Я жду, Лир-ра.

Заалев, я положила его ладонь себе на грудь. Надавила, и сосок под тонкой тканью собрался в горошину. Йарра тоже это заметил, потер его пальцем.

— Ты не находишь, что платье нам мешает?

— Д-да…

— Ты хочешь, чтобы я его снял? — вкрадчиво спросил он.

Я кивнула — во рту пересохло.

— Скажи это.

— Снимите… — выдавила я.

Йарра дернул крючки на спине, стянул лиф, обнажив меня до пояса. Я ойкнула, зажмурилась, когда мужские пальцы ущипнули, потянули розовые маковки, когда губы графа мазнули по щеке, скуле, прижались к шее, когда Йарра прикусил тонкую кожу — там, где бьется жилка.

— Я все делаю правильно, Лир-ра? — выдохнул на ухо граф.

— Да…

— Открой глаза и посмотри.

Контраст нашей кожи завораживал. Смуглая — графа, фарфоровая, совсем светлая — моя. И розовые следы от его рук, мнущих грудь.

В прохладной прежде спальне стало неожиданно жарко.

— Что теперь, Лира?

В отблесках татуировки губы Йарры казались скульптурно-твердыми.

— Поцелуйте меня…

…они и были твердыми. Твердыми, безжалостными, грубоватыми. Его язык настойчиво искал вход, и я застонала, впуская его, принимая страсть, дыхание, вкус Йарры, задрожала, отвечая на его поцелуи. У меня голова кружилась — от ласк графа, от горького запаха шипра, от бугристого шрама под ладонью — того самого, от бронебойной стрелы, напоминающего, что Его Сиятельство в первую очередь воин и только потом — титулованный лорд.

В животе поселилась противная ноющая боль. Я уже знала, что это значит — мне мало поцелуев, мало прикосновений, хочется большего — боги, ну почему же он медлит?

— Господин, пожалуйста… — не выдержала я.

— Пожалуйста что?

— Вы знаете…

— Не знаю. Скажи мне.

…И стыдно, и сладко, и тошно — он ведь понимает, все понимает! — и трудно дышать, и это торжество в его потемневших глазах…

— Скажи, Лира!

— Я хочу… вас… Пожалуйста.

Я не сразу поняла, зачем Йарра приподнял меня, стиснув бедра, и вскрикнула, когда он резко опустил меня вниз. Вцепилась в его рубашку, глядя на графа широко открытыми глазами, хватая воздух — тот самый воздух, что он только что выдохнул.

— Хорошо?

— …д-да-ах…

— Продолжим?

— Да!..

— …А теперь сама, — откинулся Йарра на спинку кресла. — Не ленись. — И улыбнулся при виде моего шокированного лица: — Ну же, Лира… Ты ведь любишь верховую езду…

— Замечательное кресло, — сказал граф, лениво накручивая на палец мой локон. Раздражение и злость, с которыми он пришел, исчезли, растворились в яркой вспышке удовольствия, и Йарра снова стал собой — спокойным, сдержанным и, несмотря на близость, чуточку холодным. — Умеют же в Мабуту делать мебель, верно, Лира?

Я угукнула, прячась у него под мышкой. Как смотреть в глаза Йарре после всего, что тут было, я даже не представляла.

— Стесняешься? Зря… Останемся в кресле или пойдем на кровать?

— Лучше на кровать.

Я сползла на пол и на нетвердых ногах убежала к шкафу. Достала ночную сорочку, спряталась за открытой дверцей, переодеваясь. Услышала смешок Йарры, снимавшего сапоги. Прошмыгнув мимо графа, забралась в постель, завернулась с головой в одеяло и отвернулась к стене.

Позже, когда Йарра уснул, я выбралась из-под его руки и на цыпочках выбежала из спальни: сумку я так и не собрала, не успела, и теперь прикидывала, что же может мне понадобиться. Понятно, шотта, ясно, что смена одежды, причем не одна — с тех пор как я четыре дня проходила в рубашках графа и к моим прозвищам Краснеющей Пансионерки, Ледышки, Колючки и Послушницы добавилось еще и Пьетро,[9] я предпочитала набирать вещей по максимуму.

Расческа, мыло, зубной порошок, банка с притиранием для носа — чтоб не шелушился, пара книг, ленты-шпильки.

И никаких юбок, платьев и панталон! Ну их к лешему…

Я остановилась у двери в наши с Тимом покои, прижала холодные ладони к щекам, успокоила дыхание. Поскреблась, предупреждая о том, что вхожу.

Тимар не ответил, он спал, обняв подушку и уткнувшись в нее лицом. Устал. И нога разболелась — в комнате стоял густой травяной запах лекарственной мази и меотского коньяка.

Я не стала будить брата. Неслышно ступая, запихнула свои вещи в сумку, шикнула на заурчавшую пантеру, решившую, что три часа утра — отличное время для игры, поправила сползшее одеяло Тимара. Волосы у брата длинные, вьющиеся, густые, и маленький бесенок внутри меня восторженно заверещал, когда я, забравшись на кровать, поделила рыжую шевелюру на две части, заплела в косы, свернула в бублики над ушами и скрепила розовыми ленточками — двойным, заметьте, узлом.[10] Граф научил. Полюбовалась на дело своих рук, поцеловала Тима в щеку и едва не лишилась чувств от звука хлопнувшей двери.

— Лярвин дол!

В коридоре никого не было.

— Ф-фух… Светлыми клянусь, еще одна такая шуточка — развоплощу! — пообещала я Старому Хозяину. — Даже нет, вернусь — развоплощу! Достал!

Домой я вернулась только через год.

18

Неладное я почувствовала спустя две недели — время шло, но граф даже не заговаривал о моем возвращении в замок. Тогда я, ужасно соскучившаяся по брату, спросила сама. Помню еще, время выбрала после ужина, после тихого разговора Йарры с Безбородым Дином, корсаром, подчинявшимся сначала графу, а потом короне. Довольный Йарра выслушал доклад пирата о выгруженных на складе посредника слоновой кости и шелках, о перепроданных в Оазисы невольниках, потушил амулет связи и повернулся ко мне.

— Тебе здесь плохо?

— Нет, что вы, господин…

— Тогда почему ты так хочешь от меня сбежать? Мм?

— Я не хочу убегать, — испугалась я.

— Вот и хорошо, — кивнул граф. — Будь добра, сними нагар со свечей, мне нужно работать.

А еще через три дня Его Сиятельство разбудил меня затемно и велел собираться — войско выступает на марш.

— О, — обрадовалась я. Запрыгнула в бриджи, надела рубашку, схватила сумку. — Я готова!

Йарра покачал головой.

— Шотта, свитер, хауберк, — указал он на блестящую серебром кольчугу, — обязательно капюшон на голову. Ламелляр,[11] поверх плащ.

— Зачем, господин?.. — прикусила я губу, уже зная ответ, — я ведь видела, видела, как принесли вчера эти брыговы доспехи! — но отказывалась верить.

— Ты едешь со мной.

— Зачем?..

Йарра пальцем погладил меня по щеке:

— Я хочу, чтобы ты мне помогала.

— Но я же ничего не умею!

— Научишься.

— Но…

— Лира, не тяни время.

Я смотрела на него, и кулаки сжимались — от обиды и злости: Его брыгову Сиятельству, как обычно, было глубоко плевать на то, чего хочу я. А хотела я домой, к Тимару! К Угольку! К кушетке, на которой я могла бы спать одна, к ванной, в которой я могла бы запереться!

За эти десять дней стоянки, пока шла зачистка провинции от поднятой магами Айвора нежити, пока налаживались поставки зерна и солонины в княжество, пока ремонтировались осадные орудия, а вокруг Альери возводили новые укрепления, Йарра успел надоесть мне до мелких бесенят. Честное слово, я бы лучше в госпитале работала!

Ночью с графом было… хорошо, но днем… Боги, как же много его было днем!

…просыпаться от вкуса кофе на губах и руки в волосах, вместе завтракать, вместе обедать, сопровождать его на совещаниях и объездах города — из-за удаленности и загруженности Тима Сиятельство решил, что из меня выйдет неплохой секретарь. И только по вечерам я могла побыть одна — графа часто приглашали на пирушки, где леди, по его словам, делать совершенно нечего. И слава Светлым за это!

В те дни я чуть ли не на стенку лезла от переизбытка внимания Йарры и чужих людей, с которыми приходилось быть вежливой, — лорды-командующие все-таки. И я… леди Первого Советника, впервые представленная им официально.

А еще он мне имя поменял, представляете?! Уже три месяца как, оказывается.

Рэйлира Лаура Орейо, побочная ветвь рода Орейо, баронов. И кресло рядом с Его Сиятельством — на меня все совещание косились.

— Рэйлира? Рэйлира?! — возмутилась я, едва командующие разошлись.

— Рэйлира — хорошее райанское имя, и сокращение его не вызовет вопросов.

— Но мне нравится Лаура!

— Можешь представляться Лаурой, я не против.

Боги, неужели теперь всегда так будет?.. Везде с ним? Всегда с ним?! Не хочу! Не хочу, не хочу, не хочу!..

Я домой хочу, к Тиму, и чтоб никто не трогал, никто не глазел, не слюнявил запястий, прикладываясь к рукам, чтобы не строчить стенограммы советов, черновики приказов, «помогая» Йарре! Лярвин дол, я же ничего не смыслю в военном деле, в снабжении — верхи, которых я понахваталась, это же все ерунда, это теория, которая так же далека от реалий, как Лизария от Арааса! Больше скажу — я НЕ ХОЧУ в этом разбираться! А он требует…

Я домой хочу — к Тимару, к ассаши, к лаборатории, где, наверное, уже скисла вытяжка дурмана в перегонном кубе, к полосе препятствий, к Сэли, которого можно избивать вместо мешка с песком, к близнецам — они отлично работают в тандеме!.. Я смирилась с присутствием графа в моей спальне — лучше он, чем князь, чем кто-то другой, мне с ним сладко, он добр, но, Светлые боги, неужели я всю свою жизнь должна подчинить его желаниям?!

Наверное, мои мысли отразились на лице, потому что взгляд Йарры заледенел.

— Я велел тебе переодеться. Лира!

Проглотив ругательство, я вытряхнула шотту и свитер из сумки, ушла за ширму. Повернулась — стоит всего в трех шагах, смотрит…

Хорошо помню, как он надевал на меня хауберк — кольчуга не звенела, а странно похрустывала — скользкая, холодная, выглаженная магией, она закрывала горло, колени и на три четверти руки.

— У тебя есть что-нибудь покрыть голову?

— Нет, — угрюмо соврала я.

Йарра открыл свой сундук, достал шейный платок, прикрыл им мои волосы, натянул на лоб плетеный капюшон. Опустился на корточки, помогая надеть кольчужные же чулки.

Я потеряла равновесие, схватилась за его плечо, и граф, повернув голову, поцеловал мое запястье. Я отдернула руку, а он чуть улыбнулся, глядя на меня снизу вверх:

— Колючка.

— Я домой хочу…

— После Пратчи заедем, — отрезал Йарра. — Подними руки.

Ламелляр был тяжелым, и вся я, запакованная в сталь, казалась себе неповоротливой и неуклюжей. Йарра надел на меня плащ, еще раз осмотрел, все ли в порядке, и протянул одноручный фламберг.

— Не думаю, что он тебе пригодится, но пусть будет.

Его Сиятельство собрался куда быстрее — шотта, кольчуга, кхопеши, — даже помощь оруженосца не потребовалась.

— Идем… Идем, Лира.

Лучше бы я его мантикоре скормила.

Помню еще, туман тем утром был густой, и солдаты, собиравшие палатки, казались призраками, а лагерные костры походили на болотные огоньки. Легкий светлый плащ, которым укрыл меня Йарра, моментально отсырел, обвис мокрой тряпкой; на непокрытой голове графа, на его ресницах засеребрились бисеринки влаги.

Туман пугал: серая мгла на высоте четырех локтей, у земли он сгущался, перекатывался плотными молочно-белыми клубами, скрывая ноги, скрадывая шаги, вытягивал длинные щупальца, будто хотел схватить, опрокинуть в траву, утащить к озеру — туда, где его сгустки образовывали причудливые фигуры древних чудовищ.

Призрачный язык попытался лизнуть мои пальцы, и я шарахнулась в сторону.

— Не бойся, — обнял меня граф. — Обычная магическая дрянь, даже не нечисть. Твои любимые песчанники гораздо опаснее Сэли! — окликнул Йарра.

Мой варвар здесь?..

Оказалось, не только он — из-за шатра донесся глухой стук копыт, звон удил, и вслед за степняком выплыла недовольно всхрапывающая Ворона, а за ней — Кайн и Дирк.

Йарра поправил кольчужное плетение, закрывающее лошадиные бока, ослабил и заново затянул подпруги, подсадил меня в седло. Сам запрыгнул на Стригу, сжал его бока коленями, направляя вперед.

— Будешь путешествовать с пехотой, — уведомил меня Его Сиятельство.

Да, именно так он и сказал — «путешествовать». Увеселительная прогулка, ага.

— Две остановки в день — одна в обед, вторая на ночь. Спать будешь в палатке — Сэли поставит. Если что-то потребуется — отправишь ко мне одного из этих, — кивнул Йарра на близнецов. — Защиту не снимать, кроме ламелляра и шоссов на время сна. Все ясно?

— Да, господин.

— Хорошо, — скупо улыбнулся Йарра. — … И прекрати дуться, Лира, — добавил он.

— Но Тим… Кто будет помогать ему? — сделала я последнюю попытку.

Граф вдруг закашлял, будто что-то мешало ему дышать, потер нос, как если бы унюхал что-то неприятное.

— Не припомню, чтобы моему сенешалю требовалась помощь.

— Но…

— Я знаю, что ты скучаешь по Тимару, но ты не можешь жить с ним все время.

— Почему? Неужели вам мало, что…

Граф не дал мне закончить, перебил:

— Твоя привязанность… к брату, — это слово он практически выплюнул, — по меньшей мере, противоестественна. Ты же душишь его, Лира.

— Что?! — Я аж развернулась в седле.

— Тимар не женится, не заводит детей — исключительно из-за тебя, боится, что ты не уживешься с его законной. Он тискает служанок по темным углам, потому что ты постоянно околачиваешься в его комнатах. Он даже ногу не восстанавливает, хотя денег у него сейчас больше чем достаточно, — все переживает, что золото может понадобиться тебе.

Я слушала Йарру и чувствовала, что мне трудно дышать. Наверное, ламелляр давил. Или кольчуга.

— Вы… вы неправду говорите, — прошептала я, глядя прямо перед собой.

Мы приблизились к колонне мечников, и Йарра придержал коня.

— Ты так думаешь?.. Поразмысли над моими словами, Лира. Увидимся вечером… И смени, наконец, духи.

— Я не надушена.

Граф поморщился, отвернулся. Коротко переговорил с капитаном сотни и исчез в тумане, а меня, Сэли и близнецов затерли в центр построения.

Хорошо помню свой первый марш: серую страшную мглу вдоль дороги и блестящую в свете факелов реку бацинетов[12] и лат, глухие голоса переговаривающихся солдат и резкие выкрики командиров, каменное лицо Сэли, сочувствующее — Кайна, а еще — отвратительное чувство собственной беспомощности. Как одиннадцать лет назад — в день, когда Тимар увозил из столицы маленькую девочку, которой не повезло привлечь внимание сиятельного графа.

Во время короткой стоянки появился Койлин, привез еду, какой меня давно не баловали не то что в лагере, но даже в замке, — свежий белый хлеб, копченый угорь, сыр с пустынными пряностями и пухлые оладьи с повидлом. И все это — на чеканном серебряном подносе. Я смотрела на мнущегося мальчишку и хохотала, как ненормальная, — неужели Его брыгово Сиятельство, плесень вельможная, всерьез решил, что кормежка заменит мне Тима?

Я ведь ни на гран не поверила словам графа. Я мешаю брату? Да это же бред! Чистый, незамутненный бред! Сколько раз Тимар прогонял меня, когда я действительно мешалась и отвлекала, — не счесть! И что, постеснялся бы отправить на ночевку в другие покои? Да брыга с два!

Йарра просто хочет разлучить меня с Тимом, как до этого с Аланом! И пусть воспоминания о бывшем друге сейчас не приносили ничего, кроме глухого раздражения, сама мысль о том, как граф отобрал его у меня, вызывала злость и бессильную ярость. А теперь он отбирает Тимара… Предложив взамен кусок сыра!

Койлина с его подносом я отправила обратно к графу, а сама отобрала тарелку у Сэли и подошла к кашеварящему солдату:

— Накормите голодную странницу?

У солдата чуть ложка из рук не вывалилась. Он кое-как наполнил мою миску, попытавшись набросать в нее побольше мяса, с неловким поклоном протянул. И хотя овсянка была недоваренной, говядина по жесткости совсем чуть-чуть уступала подметкам — корова явно умерла от старости в окружении правнуков, а заварка для чиара больше напоминала опилки, я упрямо все съела. Потом так же упрямо терпела резь в желудке — иммунитет к ядам отнюдь не означал, что я могу питаться всякой дрянью.

— Госпожа! Госпожа! — громким шепотом окликнул меня Кайн, когда дорога снова запылила от тысяч марширующих ног. — Я на двадцать серебрушек поспорил, что вы не блева… Ну, не вырвет вас! Вы уж потерпите, пожалуйста! Я вам половину денег отдам!

— Пятнадцать, — прохрипела я, заталкивая обратно рвущуюся наружу корову.

— Госпожа, поимейте совесть! Двенадцать!

— Четырнадцать, и буду терпеть, — согласилась я.

Сэли молча ухмылялся в кулак, а за пару часов до ночевки куда-то уехал. Вернулся поздно и выгрузил из полотняной сумки вареные яйца, кувшин с простоквашей и прошлогодние яблоки.

— Украл?

— Купил, госпожа, — обиделся варвар.

— Прости… Сколько ты заплатил? Я верну.

— Не нужно, госпожа.

— Но почему же…

— Не нужно, — отказался Сэли. — Ешьте.

— Спасибо.

Потом я сидела в своей палатке в обнимку с фламбергом и угрюмо дожидалась графа. К счастью, он не приехал — не знаю, что было бы, попытайся Йарра ко мне прикоснуться. Мечом бы пырнула, честное слово.

— Как она, Сэли?

— Молчит, Ваше Сиятельство.

— Ест?

— Ест.

— Хорошо.

И так изо дня в день.

Утром — холодная склизкая мгла, густая и плотная. Она стелилась по земле, текучим саваном окутывала холмы, и с высоты лошадиной спины в ее клочьях виделись раззявленные рты и пустые глазницы. Ворона боязливо всхрапывала, высоко, будто в пассаже, поднимала передние ноги — я так и не смогла убедить ее, что в тумане нет ничего опасного, главное, не вглядываться долго в эти клубы, в эти сплетения и фигуры, не вслушиваться в шорохи и всхлипы, раздающиеся в зарослях.

Завтрак — еду мне добывали телохранители. И если словам варвара о ее покупке я верила, то Кайн… Он был неисправим.

— Повесят тебя за мародерство, и правы будут.

— Какое мародерство, госпожа, о чем вы? Я всего лишь взял немного мяса… И сыра… И изюм, вот. Вы же любите сладкое!

— А серебряные ложки тебе зачем? И кубок?

— Нашел, госпожа! Светлыми клянусь, нашел!

С восходом солнца колонна выступала на марш — войско двигалось в сторону Скорфи, небольшого городка в дельте Донна. Армия ползла линнейской анакондой, медленной, объевшейся, делая по десять-двенадцать лиг в сутки: впереди разъезды, Йарра, Сибилл, лорды-командующие, в центре — пехота, которую обтекают рыцари. Иногда с флангов слышались крики, звон оружия, и тогда сотня останавливалась, замирала, в любой момент готовая перестроиться в боевой порядок. Сэли выдергивал меня из седла, а близнецы прикрывали с боков — как какую-то… совершенно беспомощную девчонку! Сначала мне это было безразлично, как и все происходящее вокруг, потом стало раздражать — по мере приближения к Скорфи нападения нежити участились, а Сэли, кажется, получал какое-то извращенное удовольствие, удерживая меня под мышкой.

— Пусти! — рявкнула я, выворачиваясь из его рук. — Пешком пойду!

Спустя пару часов такого «путешествия», как обозвал мое пребывание в действующей армии Йарра, я сняла плащ, потом ламелляр, а на стоянке избавилась от шоссов — казалось, их вес увеличивается на стоун с каждым шагом.

— Граф будет недоволен, — попытался остановить меня осторожный Дирк.

— Плевала я на твоего графа, — прошипела я, натягивая наконец-то любимые сапоги, и сбросила капюшон хауберка.

— Госпожа, оставьте платок на голове, — тихо сказал Сэли. — Все знают, что вы леди Главнокомандующего, но не стоит лишний раз провоцировать мужчин.

Можно подумать, у меня фламберг для украшения болтается.

— Как она?

— Сняла всю защиту, кроме кольчуги. Не рекомендую попадаться ей на глаза — прирежет.

Граф криво улыбнулся — злая Лира импонировала ему куда больше апатичной девицы.

— Присматривай за ней, Сэли.

Свою первую нежить я убила на пятый день марша.

Это был гуль — восставший мертвец, мерзкая тварь, одержимая желанием жрать. Весь в трупных пятнах, с горящими красным глазами, он прыгнул на мечника, шагавшего впереди, и вгрызся в его горло. Засопел, зачавкал, жадно разрывая плоть, и я увидела белый столб человеческого позвоночника всего в трех локтях от меня. Мечник задергался, обмяк, и фляга, которую он собирался завинтить, упала в пыль.

Сэли не оттолкнул — отшвырнул! — меня за спину, выдернул из ножен двуручник:

— Не высовывайтесь!

Мечники перестраивались, разбиваясь на сработанные пары, и вдвоем нападали на гулей, сыпавшихся из выходного окна портала. Кто-то толкнул меня, кто-то обругал, кто-то, узнав, отпихнул еще дальше от нежити:

— Стойте здесь! — а я все не могла отвести взгляда от парня, которого дожирало чудовище.

Его звали Рэнди — я запомнила. Всего два часа назад он затянул хулиганский мотив, который вообще-то не пристало напевать при леди, — о солдатах, чье главное оружие… хм… совсем не клинок, — за что и получил по уху от командира. Обернувшись, злобно покосился на меня и вытаращил глаза, когда я начала насвистывать припев:

Да ну? Ну да!

Сильнейшее оружие пониже живота![13]

Когда постоянно крутишься рядом с казармами, на плацу — не такого наслушаешься, и я уже давно не тушевалась от пошлятины.

Спустя час вся колонна горланила вместе со мной:

…Будут девчонки

Довольны и рады!

Будут в подоле

Новые солдаты!

Рэнди пел громче всех и время от времени лил на голову воду из фляжки — солнце палило немилосердно. Сейчас его фляга валялась в пыли, и чеканная роза на ней из серебристой превратилась в алую.

Я выхватила фламберг, пригнувшись, проскочила под чьим-то свистнувшим мечом, полоснула одну из тварей по ногам и бросилась к мигающему порталу. Гуля, что загрыз Рэнди, я убила походя — увлекшаяся едой тварь даже не заметила меня; а дальше все завертелось сплошной каруселью, как на уроках Роха, — только вместо деревянного меча у меня был посеребренный фламберг, а вместо палки Наставника, летящей в голову, в грудь, бьющей по ногам, — нежить.

— Мы потеряли десятку солдат, Ваше Сиятельство!

Зрачки Сибилла то вытягивались, превращаясь в кошачий зрачок, то сужались в точку — пламя, которое он был готов вылить на гулей при малейшей угрозе жизни Лиры, жгло ладони, требовало выхода, и маг стряхнул его на ближайший куст, превратив бузину в хлопья пепла.

— Она уже сейчас стоит этих десятерых. Представляешь, что будет, если я ее обучу?

— Если удержите.

— Удержу, — скривил губы в улыбке граф.

После боя с гулями я снова перестала спать.

Страшно было. Непривычно страшно. Я даже в замке Дойера так не боялась, ведь там мне противостояли обычные люди, а не маги, способные открыть портал в любую точку страны — даже сюда, в эту палатку — и напустить нежить, готовую насаживаться на клинок, лишь бы дотянуться до горла.

Всю первую ночь я просидела в обнимку с фламбергом, вздрагивая от каждого шороха, и мои ладони были мокрыми от пота. Я даже полог неплотно опустила, чтобы иметь возможность быстро выскочить в случае опасности, и теперь палатка медленно наполнялась клубами тумана. Когда плотные молочно-белые языки подбирались слишком близко к ногам, я делала отвращающий знак, и они замирали, застывали, отползали назад, чтобы спустя несколько минут снова выпустить тонкие нити, похожие на виноградные лозы.

А к утру все шкуры — отлично выделанные медвежьи шкуры, устилавшие пол палатки, — покрылись плесенью и протухли, невредимым остался лишь тот угол, где сидела я.

Бессонная ночь не прошла даром — ноги заплетались, голова раскалывалась, и в итоге я вернулась в седло, надеясь, что верхом будет проще. И едва не убилась, свалившись под копыта Вороне, но этого я совсем не помню. Помню лишь, как проснулась — мужская грудь за спиной, крупная рука поперек живота, щелканье костяных амулетов, привязанных к косичкам.

— Доброго дня, госпожа.

— С ума сошел… Отпусти, — прошептала я, испуганно косясь на мечников.

Солдаты шагали, неодобрительно поблескивая наносниками шлемов и горжетами.

Вообще, после нескольких боев — порталы с нежитью начали открываться чуть ли не каждые четыре-пять часов — они стали смотреть на меня совершенно другими глазами: не как на красивую игрушку, которую потащил за собой Главнокомандующий, но как на товарища, что ли. Боевая подруга, да. Тем более что дралась я хоть и не лучше — все же опыта и сил у меня маловато, — но, по крайней мере, не хуже многих. И еще я была гораздо быстрее и увертливее, а фламберг, врученный мне Йаррой, мог перерубить как гвоздь, так и брошенный на него волосок, — я проверяла.

В войске меня полюбили. Мила, красива, не дура, не зазнайка, знаю, с какой стороны браться за клинок, а после налетов лизарийцев еще и жизни в госпитале спасаю — когда я все это услышала, то почувствовала, что между лопатками свербит, и, на всякий случай, проверила, не режутся ли крылышки Светлой.

Но все это было потом, спустя несколько недель, а пока что я затылком чувствовала возмущенные взгляды тех, кто еще вчера восхищался моим умением держать меч.

— Отпусти, Сэли.

Варвар спустил меня на землю, и я, пряча горящее от смущения лицо, отошла от него подальше.

Рядом с Сэли я всегда чувствовала себя неловко — слишком уж дерганой, нервной, по-глупому порывистой выглядела я рядом с невозмутимым степняком, теперь же к чувству неловкости добавился еще и стыд за ту ночь, когда я рыдала на его плече над осколками дружбы с Аланом. Всхлипывала, жаловалась, выкрикивала бессвязные проклятия… Даже драться пыталась, требуя, чтобы выпустил меня из спальни графа, что я сейчас вернусь в госпиталь и искалечу этого дурака, который решил меня осчастливить, а потом всю жизнь напоминать о собственном благородстве. «Не важно, что ты не девушка!» И спустя пять минут: «Ты стала девкой Йарры!» И эта ненависть, эта брезгливость на его лице…

— Хотите, я ему язык вокруг шеи завяжу, госпожа? — спросил тогда варвар, и мышцы на его руках затвердели.

А я вдруг испугалась — и правда ведь завяжет.

— Не надо! Я сама могу! И вокруг шеи, и на узел… Морской…

А Сэли засмеялся — я впервые услышала его смех:

— Вы очень грозная, госпожа…

Потом сработал связник, и я, отвернувшись от варвара, наврала Йарре, что сплю в его покоях, а нос заложен, потому что книжка грустная была. Граф еще посмеялся, мол, снова ерунду читаю, а я начала спорить, что «Сметенные штормом» — никакая не чушь, а самая настоящая правда, лишь чуть-чуть приукрашенная… Когда я закончила разговор, Сэли уже не было.

Вечером был еще один бой — на этот раз с умертвиями, но, слава Светлым, нам помог Сибилл. Умертвил хуже, чем гидры, — я рубила, рубила, рубила эту заразу, а она снова срасталась, несмотря на порезы, и сдохла, только когда кто-то из солдат ткнул в нее факелом.

— Ложитесь! — прогремел голос мага, и над нашими головами прошла стена огня — аж кольчуга раскалилась, оставив на спине ожоги.

Когда я поднялась, меня трясло. Вокруг валялись ошметки плоти и съеживались, догорая, клоки волос и шерсти. У Вороны обгорела грива, и кобыла даже не ржала, лишь мелко тряслась и отказывалась подниматься с колен. Я уговаривала ее, упрашивала, подстегнула флером, а когда она все-таки встала, едва удержала в желудке обед: к металлической сетке, защищавшей лошадиные бока, прикипел кусок человеческого лица — рваные ноздри, лопнувшие, сочащиеся гноем губы, — прежде чем подняться умертвием, труп пролежал в земле несколько недель.

И после этого вы хотите, чтобы я нормально спала?! Зная, что если из строя выйдет хоть один из амулетов, защищающих лагерную стоянку, могу обнаружить в палатке сросшийся труп? Или упыря — покажите мне того кретина, что романтизировал стриг! Я ему в глаза плюну… Вы ведь не видели упыря в боевой трансформе, верно? А я видела — он мне еще долго в кошмарах снился: узкое лицо, покрытое пергаментной кожей, острые мелкие зубы, длинные когти и тело, расчерченное багрово-синими венами. Отвратительный запах тлена от лохмотьев и невыносимая вонь свернувшейся крови изо рта. В глаза я не смотрела — достаточно мельком зацепиться за черные зрачки, и все, что ты сможешь, — это сдвинуть горжет, чтобы твари было удобнее тебя жрать.

Ну что, вы все еще хотите поцелуев с неумершим? А объятий с големом? А еще скелеты были. Они вылезли из-под земли и убили два десятка солдат, прежде чем их разнесли в пыль боевыми молотами. Пару раз налетали стимфалы — их перья запросто пробивали кольчуги, и вся колонна пряталась под щитами, превращаясь в гигантскую черепаху. За три недели марша я успела увидеть виверн, химеру и даже мар — неупокоенные души, питающиеся живыми. Они принимают облик самого близкого тебе человека, зовут, дразнят, и ты, совершенно забыв, что твоя мать умерла, что сестра находится за тысячу лиг, что отец давно сгинул в море, шагаешь в их объятия. Я увидела Тима.

Если я когда-нибудь вернусь домой, обязательно брошусь в ноги служителю Мийсу, ведь только благодаря ему, благодаря его терпению, его таланту объяснять и обучать я запомнила молитву, защищающую от духов.

Если вернусь домой…

Знаете, эти две декады непрерывного марша, постоянного напряжения, страха, ожидания боли, ожидания смерти — пусть не моей, чужой, все равно страшно! — сражений с чудовищами, которых я видела разве что в бестиарии, эти две декады, слившиеся в один бесконечный кошмар, превратили жизнь, которую я вела в замке, во что-то эфемерное, далекое, нереальное — будто и не было никогда библиотеки с ее широкими подоконниками, кушетки с потертой обивкой, алхимического кабинета… Я даже Тимара вспоминала с трудом, представляете?! Память играла со мной злые шутки, и я могла выудить из нее лишь узкую ладонь с нервными пальцами — печатка Орейо блестит платиной на безымянном, длинную косу с завивающимся кончиком, поднятую бровь, тревожные глаза, веснушки… И все. Будто и не жила бок о бок с ним столько лет.

Будто его никогда и не было, будто я его выдумала…

Будто вся моя жизнь — бесконечный марш, пыльная дорога, бряцание доспехов, бои, слава Светлым, с нежитью, не с людьми — лизарийцы и наемники Айвора атаковали фланги и обоз — палатка четыре на пять локтей, тарелка с какой-то бурдой, прошлогодние яблоки с вялой кожицей. Мокрая салфетка вместо купания, зимние шкуры снежных волков, на которые я падала по вечерам. Бессонница. Йарра.

Граф приходил в час совы, после объезда лагеря. Оставлял кхопеши у входа, снимал кольчугу, вытягивался рядом, обнимал меня и моментально засыпал. Я даже завидовала его умению отрешаться: стоило мне закрыть глаза — и снова дорога, и топот тысяч ног, блеск бацинетов и вой химеры, которая сожгла трех мечников, прежде чем ее уничтожили.

— Зачем вы привезли меня сюда? — глухо спросила я в одну из ночей. — У вас же есть два замка в горах, владения на архипелагах и в Араасе… Куда бы я делась с острова, Ваше Сиятельство?! Из башни?! Зачем — сюда?! Я видела призрак Рэнди, и Трис… Он же из нашего гарнизона! Это он мне качели в роще сделал…

Йарра не ответил — он спал. Или притворялся спящим.

На подходе к Скорфи лизарийские маги прорвали охранный купол, установленный над ставшим на отдых лагерем.

Яркие вспышки в ночном небе и громкий треск были похожи на сухую грозу — такие часто проносились над княжеским замком, оставляя после себя оплавленные шпили башен, обожженные флаги и трещины в рамах. В первые мгновения я даже не испугалась, лишь вздохнула оттого, что дождя не предвидится. А потом моя палатка вспыхнула, будто ее облили драконьим огнем. Горело все — тент над головой, полог, закрывавший вход, дымили волчьи шкуры, вскипел металл дуг — я заорала от боли, когда его капли обожгли щеку.

Закрыв лицо локтем, я выкатилась наружу и очутилась в аду. Кричали люди, ржали кони, звенело оружие, свистнувшая стрела врезалась в спину мечнику, сражавшемуся с наседавшими на него лизарийцами, а над землей, на высоте трех локтей, горело выходное окно портала.

От арбалетного болта я увернулась чудом. Упала, поползла, пытаясь разглядеть Сэли и близнецов. Мимо, едва не задев меня копытами, пронеслась лошадь, волокущая за собой мертвого всадника — его нога запуталась в стремени. Над головой кружили стимфалы, а где-то совсем рядом выл перевертыш.

— О господи… О господи… — шептала я, забившись под телегу. Одно из ее колес отвалилось, телега перекосилась, и я сидела, прячась под углом, клонившимся к земле. — Светлые, да что же это?! Как же это?!

Земля содрогнулась от взрыва, меня подбросило, я ударилась виском об ось повозки и, кажется, потеряла сознание, потому что следующее, что помню, — улыбающееся лицо лизарийца, заносящего надо мной меч.

— Ти-и-м! — глупо заорала я, откатываясь в сторону, и клинок вошел в землю буквально в пальце от моего плеча. — Ти-и-м!.. Сэли!.. Кайн! Ваше Сиятель!.. — Кованый сапог ударил меня под ребра, как котенка, вышвыривая из-под телеги, наступил на волосы у самой головы, и я захлебнулась воплем, беспомощно глядя на опускающийся кошкодер.

— Давай, Лира! Брыгова ты девка!.. Он же без горжета, дура!

Лизарийца я даже не отравила — утопила во флере. Солдат отшатнулся, и его меч, вместо того чтобы пришпилить меня к земле, лишь распорол шотту, а я изо всех сил пнула мужчину в пах.

— Тоже неплохо… Как она его оттолкнула?

— Одурманила флером, господин.

Охнув, лизариец сложился вдвое, и я ударила его пяткой в подбородок. Тяжело дыша, поднялась, глядя на поверженного противника и с ужасом понимая, ЧТО должна сделать.

Сейчас, когда солдат был без сознания, он не выглядел таким уж страшным. Обычный мужчина чуть старше тридцати — перебитый нос, щетина на щеках, грязная шея — наверняка он, как и я, последний раз мылся не меньше недели назад. Брачный браслет на руке. А вдруг у него дети?! Маленькая девочка пяти лет…

Время замерло, застыло кусочком янтаря. Бой отодвинулся, стих, я слышала лишь собственное дыхание, шум крови в ушах и колотящееся сердце — оно ухало в грудной клетке.

Я подобрала кошкодер — короткий меч с широким клинком и гардой в виде восьмерки — и примерилась острием к мужской шее.

— Ну же, Лира!

Лизариец застонал, открыл глаза — и даже света пожаров мне хватило, чтобы разглядеть плещущееся в них безумие флера. Мужчина что-то прошептал и, улыбаясь, потянулся ко мне, схватил за лодыжку.

Перо пролетевшего стимфала насквозь пробило его голову, и по кончику цвета старой бронзы, выглядывающему из подбородка, потекла черная кровь.

— Dgorka r’es!.. Взорви к лярвам эту брыгову повозку! Пусть дерется!

Плазменный шар с налету ударил в телегу, под которую я собиралась снова залезть, и она разлетелась на части, засыпав меня горящим деревом.

— Твою мать!

Если бы не шотта, я бы превратилась в горелый бараний бок — в точно такой же, какой накулинарил Дирк.

Рука графа стиснула мантию на груди Сибилла:

— Ещ-ще одно такое попадание — и я тебе руку с-сломаю, — прошипел Йарра.

— Это не я, — сжал запястье Йарры борг. — Это лизарийские маги. Мне их убрать или позволим им ополовинить войско, прикрывая вашу даму? — последние слова Сибилл выкрикнул в спину подстегнувшего Стригу графа.

— Лярвин дол!

Я покатилась по земле, сбивая с шотты искры, отбросила волосы с лица и завыла, на четвереньках отползая назад, — размахивая мечами, ко мне бежали двое солдат без опознавательных нашивок. Не райаны, не лизарийцы. Наемники.

От первого удара я ушла, кувыркнувшись через плечо и вскочив на ноги. От второго — прогнувшись назад. Третий парировала — и ахнула от удара в живот, выронила кошкодер, согнулась, хватая воздух. Рванулась навстречу земля, мелькнули пьяные от крови, безнаказанности и чувства собственного превосходства ярко-желтые глаза рау.

И знаете что? Драться меня заставили именно эти искры его гордыни — не страх смерти, не инстинкт самосохранения, не желание защитить близких, — падая на колени, я наконец-то увидела Сэли, отбивавшегося от троих лизарийцев, Дирка — его ранили, и все, что он мог, — это уворачиваться от меча.

Я стиснула зубы и перебила напавшему на меня мужчине кадык, потому что Я не могла проиграть Ему. Превосходство Роха надо мной несомненно, главенство Йарры неоспоримо, но кто такой этой наемник, чтобы победить?!

Верхняя губа Лиры приподнялась в злом оскале, и девушка впечатала предплечье в горло рау.

— Сука! — сплюнул напарник уже трупа.

— Dgorka r’es venti sih! — не осталась в долгу девчонка. Где только нахваталась?!

Скользнула мимо опускавшегося клинка, перехватила руку с оружием и сломала ее в локте. Поймала выпавший из пальцев меч, вогнала его наемнику в бок, повернула и выдернула оружие из раны. Взвесила трофей, сделав им пару взмахов, сморщившись, отбросила и, подобрав кошкодер, побежала спасать своих телохранителей.

Раду довольно кивнул, вернул метательный нож в перевязь и кончиком кхопеша распорол живот пробегавшему мимо лизарийцу.

Я больше не медлила, не отступала, не пыталась оглушить или обезоружить — пинок по ребрам и удар в живот очень доходчиво объяснили, что меня щадить никто не станет.

Солдата, напавшего на Дирка, я убила ударом в спину — Данкан простит, а нет — подарю его Эльвии браслет, пусть как-нибудь умаслит бога честной войны. Наверняка в Садах Светлых тоже есть кресла из Мабуту…

Сэли справился сам. Мой варвар был отличным воином, и если бы я, с перепугу, не убежала от пожара на другую сторону лагеря, то сейчас бы чистоплюйствовала за его широкой спиной, сбивая стрелы, а не дралась с волкодлаком. Ненавижу магическую дрянь, магов, магию и все, что с ней связано!

Я припала к земле, уворачиваясь от удара лапой, и пырнула чудовище в бедро. Меч соскользнул по плотной шерсти, лишь оцарапав, и волкодлак зарычал, опустился на четыре лапы, щелкнул клыками, обдав меня зловонным дыханием… Мой кошкодер вошел в нёбо зверя одновременно с чьим-то метательным ножом, вонзившимся в горящий алым глаз. Вошел — и застрял. Лярвин дол! Волкодлак выл, катался по земле, царапая лапами морду, до тех пор, пока Сэли не перерубил ему хребет. Наступил на лобастую голову, выдернул меч, вернул мне оружие и очень тихо — я не расслышала в царящем бедламе, прочитала по губам — попросил никогда так больше не делать.

— Как?

— Не бросаться на чудовищ! Вы в своем уме, госпожа? Вы же женщина!..

Пожелание Сэли я выполнила — на чудовищ я больше не прыгала. Я сцепилась с магом. Он молодой был, ненамного старше меня, и, кажется, поджарить молнией чумазую девчонку, разбившую ему нос, стало для него делом чести.

К моменту появления волшебника, окруженного десяткой воинов, мы почти очистили низину, где догорали остатки палаток колонны. Бой продолжался за холмами, в тумане, а здесь было уже тихо, лишь звенели клинки шестерых, сошедшихся в поединке, солдат.

Я тяжело привалилась к боку Сэли, с другой стороны меня подпирал Дирк, водящий по сторонам полубезумными глазами, — он не видел Кайна с начала сражения. Тут и там из разгоняемой пожарами и вспышками амулетов мглы выплывали фигуры мечников; при виде меня их лица разглаживались — живая! — и нас троих снова затирали в кольцо, ставшее отличной мишенью для файербола.

Плазменный шар размером с крупную тыкву сжег заживо четверых, еще не меньше десятка получили страшные паленые раны и с воплями покатились по мокрой от ночной росы траве. Двадцатка мечников бросилась на охранников мага, прорываясь к колдуну, кто-то, матерясь, снаряжал арбалет, и снова вспышка, снова крики… Светлые боги, да какой же сволочью нужно быть, чтобы жечь людей! Вот так, запросто, швыряя в них сгустками пламени! Зная, что они не могут ответить!.. О, как я жалела в тот момент, что у меня нет с собой ни единой коробки с пыльцой вой-травы! Я бы с удовольствием посмотрела, как этот лизариец задыхается, выблевывая собственные легкие!

Сэли понял, что я собираюсь сделать, еще до того, как я шагнула в сторону мага, и схватил меня в охапку:

— Не дурите, госпожа!

— Отпусти!

— Ты чувствовать воздух, Обезьянка! Ты знать, где палка! Прислушаться к себе!

— Ай!

— Прислушаться к себе, а не считать воробей!

Да сквозь эту брыгову повязку не то что воробья, слона не разглядеть!

— Покой, Обезьянка! Палка тревожить покой, ты чувствовать жар там, где опасность!..

Опасность ощущалась холодом, струей морозного воздуха — даже сейчас, когда в меня летел переливающийся белым и голубым плазменный шар. Оборот, пируэт, резкий запах паленого волоса — кажется, у меня больше нет бровей.

Мечники связали боем охрану колдуна, и лизариец, сжигая пущенные в него стрелы, помогал своим, швыряясь зелеными молниями. Скотина! Не придумав ничего лучше, я схватила камень, бросила ему в лицо. Удар вышел слабым, но из носа мальчишки брызнула кровь — и этого хватило, чтобы он соизволил обратить на меня внимание.

Мороз по коже, и я, не рассуждая, подчиняясь вбитому Рохом рефлексу, ничком упала на землю, перекатилась. Ветвистая молния, пролетевшая в трех локтях над головой, ослепила, подняла дыбом растрепанные волосы. Не останавливаться, главное, не останавливаться, нельзя дать ему возможность прицелиться. Как там говорил Рох — удар и отскок? Бить я не могу, не достаю, но отпрыгнуть все равно не помешает…

Холод, обжигающий холод. Кувырок, и меня перекосило от отвращения — я попала рукой в объедки, уколола ладонь об осколок обгорелой птичьей косточки. Фу…

Забавно. Я прекрасно понимала, что в любой момент от меня может остаться точно такой же закопченный обглодок, и все равно было противно. Противно настолько, что я даже притормозила, вытирая руку о мокрую траву. И сразу же отругала себя за дурость, когда кочка в шаге от меня взорвалась, забарабанила по спине песком и тяжелыми комьями земли.

Я, как заяц, прыгала из стороны в сторону, приближаясь к магу. На пару минут смешалась со сражающимися, кружащими вокруг колдуна в безумной тарантелле, — подрезала сухожилия одному лизарийцу, полоснула по шее другого и вынырнула у мага за спиной. А он учуял меня, не знаю как, но учуял, повернулся с уже готовым сорваться с рук заклинанием.

— Привет. — И улыбнулся. В отсветах файербола его кожа казалась пергаментной, как у упырей, а глаза по-акульи черными.

Мне повезло. Безумно, невероятно повезло, как везет, наверное, единожды в жизни — и я даже боюсь представить, ЧТО Анара потребует взамен. С четырех шагов маг промахнулся, и сгусток огня лишь ожег мне бок. Но это не страшно, я привыкла к волдырям — оковы сдерживающих флер артефактов давно научили меня терпеть боль и двигаться вопреки ей.

Я ударила кошкодером в ничем не защищенный живот мага — но ощущение было, будто я пытаюсь пропороть добротный кожаный доспех. Щит! Магический щит! Наверняка такой же горжет у него на горле и, готова поспорить, шоссы на ногах!

Один из охранников мага почти достал меня мечом и охнул, неверяще глядя на обрубок руки, из которого хлестала кровь. Сэли. Умница Сэли, благословите его Светлые. Варвар все-таки нагнал меня и теперь крутился волчком, не подпуская ко мне лизарийцев.

А я догадалась, как обезвредить мага. И, едва он сложил ладони, делая пасс, перерубила ему запястья — силы удара как раз хватило, чтобы повредить лучевые кости.

— Господин?

— Да, Лира?

Его Сиятельство сидит за столом, откинувшись в кресле, вертит в руках кубок, поглядывая на меня. За окном шумит дождь, но в кабинете графа тепло и уютно.

— А это нормально, что я чувствую опасность как холод? — задаю я мучающий меня последние недели вопрос. — Учитель Рох говорит, что я должна ощущать жар, но… — Я повожу плечами, показывая, насколько мне это недоступно.

Йарра улыбается:

— Учитывая, что твоя точка покоя по температуре больше напоминает Подвалы Темных, — совершенно нормально. Ты необычная девочка, Лира.

— Мне почти четырнадцать! — надуваюсь я, глядя на него исподлобья.

— О, ну тогда почти девушка, — веселится граф. — Встань. — Долго смотрит на меня, щурится, морщится, и я невольно провожу тыльной стороной ладони по губам — не осталось ли шоколадных усов. — Сшей себе платье, Лира, может, тогда меня перестанут спрашивать, почему один из оруженосцев носит женское имя.

Бой в низине закончился.

Степняк отрубил голову магу, мечники добили лизарийцев и последнего огрызавшегося волкодлака. Лира, первым делом высвистев кобылу и убедившись, что с ней все в порядке, спустилась к озеру, туда, где не было трупов. Села на траву, положила меч перед собой, оперлась о ствол липы и закрыла глаза.

Варвар, не отходивший от девушки ни на шаг, остался стоять. Выходное окно портала все еще мерцало в воздухе, и Сэли не поворачивался к нему спиной.

Раду отступил в темноту, деактивировал невидимость. На холмах сражение продолжалось, и он направил Стригу туда, где громыхали заклинания Сибилла.

В перевязи графа не хватало двух метательных ножей.

19

Йарра появился ночью. Кхопеши в руках, а не за спиной, ворот рубашки и волосы мокрые — купался.

— Не спишь?

— Нет…

Весь день я помогала раненым, но, несмотря на смертельную усталость, сон не шел. Я закрывала глаза, проваливалась в забытье, а через несколько минут подскакивала от жара драконьего огня, охватившего шатер Главнокомандующего. Убедившись, что это просто кошмар, ложилась, но спустя четверть, часа снова скатывалась с кровати от запаха дыма и боли в обожженной потекшим металлом щеке.

Битва с лизарийскими магами закончилась на рассвете, тогда же пришел приказ перенести лагерь на две лиги южнее, к высокому берегу реки, откуда виден Скорфи. И — персонально мне — записка от Йарры: «Лекарей не хватает. Помоги в госпитале. Р.В.».

…и снова, как в замке, не имена, а раны, не лица, а ожоги. Шины на руки, шины на ноги, промыть, зашить, перевязать — всему этому я научилась у Майура. Вычистить рану, вырезать зазубренный болт, вытолкнуть гладкое жало, заставляя стрелу пройти тело насквозь. И бьющий по нервам визг пилы по кости: вж-ж… вз-з… В спешно установленную палатку, где отнимали искалеченные конечности, я не входила. В то, что выносили из нее, завернув в изодранные плащи, тоже старалась не всматриваться.

Слава Светлым, нашелся Кайн. Мой оторви-да-выбрось играл в кости на тот самый кубок, что «обнаружил в ничейной кухне», добывая еду, когда в двух десятках локтей из портала посыпались упыри. Меч Кайн достать не успел и влепил по морде вампиру серебряным кубком, а потом вбил ему в глаза уже проигранные ложки.

Обидно, наверное, — упырю. Столько лет пробыть Старейшим и окончательно умереть от десертной ложки в черепе… Мне бы было неприятно.

Кайн это потом все в лицах рассказывал, и очередь раненых прирастала не столько из желания, чтобы им помогла я, сколько послушать этого паяца. Вмешался Сэли — что-то тихо проворчал близнецам, и те исчезли, а спустя несколько часов отрапортовали, что шатер готов и мыться подано — прачки из обоза потом два дня лохань искали…

Но я об этом не знала и с облегчением окунулась в теплую воду, смывая грязь, пот, кровь — свою и чужую. У меня действительно обгорели брови и часть волос, на щеке красовались волдыри, а на боку — ожог от заклинания, огрызнувшийся болью на легкое прикосновение. Синяк от пинка ногой по ребрам, кровоподтек на животе, стесанная ладонь, разбитый локоть… Ерунда по сравнению с тем, на что я насмотрелась в полевом госпитале.

Помывшись, я затеплила магсвет — на живое пламя свечей даже глядеть не хотелось — и попыталась заснуть.

Не получилось.

Было страшно, невыносимо страшно и очень хотелось к людям, чтобы не сидеть одной в полутемном шатре, не вздрагивать от каждого резкого звука, не ждать, что вот, вот сейчас парусина вспыхнет от врезавшегося в нее файербола.

Я передвинула кресло Йарры поближе к выходу, забралась в него с ногами, оставив кошкодер под рукой. Чтобы был. С мечом я не расставалась весь день, даже в госпитале он лежал на столе, соседствуя с ножами, зажимами и расширителями.

— Не спишь? — спросил вошедший граф.

— Нет…

Йарра поднял двумя пальцами мой подбородок, рассматривая лицо, нахмурился. Ну да, красота неписаная. И это он еще волос не видел — я заплела косу, уложив ее вокруг головы, чтобы прикрыть плешь на виске. Брыга с два мной теперь перед лордами-командующими похвастаешься.

— Идем, тебе нужно отдохнуть, — протянул он руку. — Идем, Лира.

Я послушно встала. Я настолько устала за эти три недели марша, за вчерашнюю ночь, за сегодняшний день, что у меня просто не осталось сил воевать еще и с графом. Мне было плохо, больно. Голова кружилась — я повисла на Йарре, сделав всего пару шагов.

— Держу, — обнял он меня за талию. — Говорят, ты остановила мага и убила волкодлака. Ты молодец.

— Спасибо.

По-моему, Йарра хотел сказать что-то еще, но передумал. Подтолкнул меня к кровати, приглушил магсвет, лег сам. Расстегнул пару верхних пуговиц на моей блузе, оттянул ворот и, уткнувшись носом мне в ключицу, уснул.

Той ночью я не стала отодвигаться от графа, наоборот, сама подлезла под тяжелую руку, прижалась теснее. С Йаррой было не так страшно, как одной.

Зачистка окрестностей Скорфи от нежити заняла две с половиной декады. Сам город, наводненный упырями и гулями, Йарра велел уничтожить.

— Я не собираюсь рисковать своими людьми только ради того, чтобы сохранить лизарийцам дома. Перезимуют как-нибудь.

Требушеты установили на холме, долго пристреливали из-за сильного бокового ветра, сносившего снаряды. Переместить же камнеметы в другое место не было никакой возможности — нежить чуяла живых, чуяла кровь раненых и перла волнами, разбиваясь о мол лагерной ограды и ров. Нас практически в осаду взяли — что и было основной целью прорыва лизарийских магов. Натравить чудовищ. Задержать. Связать боями. Измотать перед генеральными сражениями у Пратчи и Лисанти. Потеря хотя бы одного из этих городов будет означать крах Айвора и сделает полную победу Йарры лишь вопросом времени.

А пока мы стояли у пылающего от земляного масла Скорфи, и мечущиеся гули издали походили на горящих факелами людей. Выли и визжали они по-звериному.

— Откуда их столько, господин?

Йарра дернул щекой.

— Понятия не имею. Столько не согнать, даже если поднять все лизарийские кладбища!

— О…

Мы с Его Сиятельством снова разговаривали. Точнее, я с ним снова разговаривала, он же вел себя так, словно ничего не было — ни недель моей отчужденности, ни последних ночей, когда я сама забиралась к нему под мышку. Дождавшись, пока он уснет, само собой.

По утрам я выезжала на зачистки в составе рыцарской двадцатки. Возвращалась грязная, усталая и… с чувством удовлетворения, будто от хорошо сделанной работы. А после того как наш отряд попал в засаду, я поняла, зачем Йарра притащил меня на войну — действительно помогать. Кроме него самого, Сибилла, Сэли и еще нескольких рыцарей, мага в поединке была способна убить только я. Не из-за силы удара, пробивающего волшебный щит, как это делал мой варвар, но благодаря точности, скорости, чутью на заклинания и яду на фламберге — меч, как и хауберк, нашли на пепелище в низине и, почистив, вернули мне.

Трофейный кошкодер стал моим запасным мечом; я возила его притороченным к седлу и искренне недоумевала, как некоторые, в том числе и Йарра, умудряются носить оружие за плечом. Неудобно же, лярвин дол! Вы перекатываться пробовали, имея за спиной металлическую дуру? Нет? Попробуйте, поймете, что я имею в виду.

После Скорфи был Доэли, еще один котел, бурлящий нежитью, — как раз в его предместьях я и убила своего второго мага.

Трис, Вьен, Аллеей, городки и безымянные деревни, затканные паутиной ырхов, чудовищ, на которых, как и на мантикору, практически не действовал флер. Сражения, короткие стычки, налеты лизарийцев — и я больше никому не давала шанса меня ударить.

На войне я научилась убивать.

Я могла это и раньше — защищаясь. Теперь я нападала.

Боялась и, изживая страх, лезла вперед — как в детстве, когда училась плавать в глубокой воде. Только теперь вместо короткого ножа, которым я срезала опутывавшие ноги водоросли, у меня был посеребренный фламберг, а вместо Тима — граф.

В те дни Его Сиятельство проявлял несвойственную ему чуткость, если это слово вообще можно применить по отношению к Райанскому Волку. Думаю, он видел, что со мной происходит, видел ломку, видел страх, усталость, синяки и ожоги — и не настаивал. Наши ночи проходили целомудренно, как если бы я спала с Тимом: граф просто заворачивал меня в одеяло, обнимал, целовал в висок — даже не в губы! — и все.

И мелочи, глупые мелочи, благодаря которым я, ежедневно закрывавшая глаза трупам в госпитале, особенно остро чувствовала, что жива. Ароматное мыло для умывания. Новая щетка для волос взамен пропавшей в пожаре. Сорочка из плотной мягкой ткани, новая шотта. Горсть вишен из Арааса. Ширма, которой я могла отгородить угол шатра во время купания, пахнущее лавандой полотенце. И кастет — лучший подарок девушке, — Йарра протянул его, заметив сбитые костяшки на моих пальцах.

— Спасибо, господин, — поблагодарила я, сдерживая смех.

— Надень и разведи пальцы.

— О-о… — восхитилась я, когда шипы и стойка упора исчезли, и кастет превратился в четыре перстня со звериными головами: волк-тигр, волк-тигр. Виоре-Орейо. — Спасибо!..

Кастет я испробовала на Йарре в тот же вечер, когда подо мной убили Ворону — мою дурную, трусливую, вредную, ласковую, верную, храбрую до безрассудства кобылу. Она встала на дыбы, пнув лизарийского конника, замахнувшегося на меня цепом, и какой-то ублюдок-рау из налетевшей полусотни проткнул ее пикой. Я не помню, как выкатилась из седла, как встала на ноги. Мимо проносились люди, кто-то убивал, кого-то убивали. А Ворона умирала, и знала, что умирает, и тихонько ржала, всхрапывала, а меня оттесняли от нее — и приходилось драться, отмахиваться мечом от лизарийцев. Я делала шаг вперед, а меня оттесняли на два, я убивала одного, а на его месте появлялся другой, и все, что я могла, — дотянуться до нее жгутом флера, погладить за ушами, провести нитью моего дара по бархатному носу…

Когда все закончилось, она была уже мертва. И морда в крови — напоследок цапнула кого-то. Не кобыла, а драконица…

— Госпожа… Мы похороним, — тихо сказал Кайн.

— Да. Похороните.

Я обвела взглядом отряд, выбрала коня — самого лучшего, командирского, — подманила его флером, взлетела в седло, дала шенкелей и галопом понеслась к лагерю. Напрямик, через незачищенную деревню, которую только собирались сжечь, и когда я добралась до частокола, за мной тянулась длинная свита из упырей. Кто сказал, что они боятся света?!

Кажется, часовые решили, что весь отряд, кроме меня, погиб. Завыли, загудели сигнальные рога, распахнулись ворота, высыпали рыцари, вооруженные посеребренным оружием. Я же, не притормаживая, не разбирая дороги, сбивая не успевших отпрыгнуть людей, натянула поводья лишь у шатра Главнокомандующего.

Оттолкнула с дороги Койлина, выглянувшего на шум и крики виконта Файлена, и, влетев внутрь, бросилась на Йарру с кулаками. Дже-Ху-Апп, Хлыст-Крюк-Дуга, все, как он учил.

Ударить я не успела, граф отклонился, и кастет лишь чиркнул по небритому подбородку, а в следующую секунду я уже стояла на носочках, прижимаясь спиной к груди Йарры, и никто из лордов-командующих не видел ни оружия, ни того, что моя ладонь вывернута в костоломном захвате.

— Нам с госпожой Рэйлирой необходимо побеседовать наедине, — ровно сказал Йарра. — Продолжим через два часа, лорды. Мои извинения… Лира, где твои манеры? — Мой мизинец почти покинул суставную сумку.

— Доброго дня, господа, — выдавила я.

Командующие вышли, и Йарра впечатал меня грудью в стол с расстеленной на нем картой.

— Ты рехнулась?! — прошипел он мне в ухо. — Ты что себе позволяешь? Тебя не пороли давно?

— Ненавижу вас! Ненавижу! Будьте вы прокляты! — Я извернулась и, прокусив губу до крови, сломала себе палец, стараясь добраться до Йарры.

Хруст кости прозвучал неожиданно громко.

Йарра замер.

Ругнувшись, отступил, отпустил меня, а я снова ударила — ногой. Он блокировал, стряхнул пинок и, схватив меня за плечи, притиснул к себе — ни шевельнуться, ни вырваться. Но я все же попыталась, перемежая проклятия с попытками вцепиться ему в горло.

— Ненавижу вас! Ненавижу! Это все вы виноваты! Вы!.. Вы притащили меня сюда, будьте вы прокляты!.. Чтоб вас Лес позвал! Чтоб вас песчанники унесли! Чтоб…

— Что случилось, Лира? — встряхнул он меня.

— Ворону… у… убили… — всхлипнула я и снова забилась в его руках. — Вы виноваты! Вы ее сюда… Вы меня сюда… Ненавижу вас… Ненавижу! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..

Губы графа сжались в тонкую полоску.

— Койлин! — рявкнул Йарра. — Вина, — скомандовал он вбежавшему в шатер оруженосцу. — И хиэр, он в коробке в сундуке.

Тычок в солнечное сплетение я почувствовала, несмотря на кольчугу. Подавилась криком, согнулась, хватая воздух. Йарра резко вздернул меня на ноги, всыпал в рот горсть ягод, заставил проглотить табачную дрянь — ту, что он предпочитал всем другим напиткам.

Раньше я никогда не мешала хиэр с алкоголем, и крепкое вино сразу ударило в голову. Перед глазами все поплыло, я покачнулась и обмякла на руках у графа.

— Койлин, позови Сибилла.

Я сидела на поперечной жерди ограды, любуясь кобылой-двухлеткой, носившейся по леваде. Черная, с красным на солнце отливом и единственным белым пятнышком, портящим породу, она была диво как хороша.

— Придумала имя? — спросил подошедший Тим.

— Смолка, — улыбнулась я.

Брат одобрительно кивнул, сгрузил мне на ладонь кубики сахара.

— Угости.

— Смолка, Смолка! — позвала я кобылу.

Та заинтересованно повернулась, скосила на меня карий глаз, подумала и потрусила к ограде. Съела сахар, позволила почесать нос и вдруг, пронзительно заржав, цапнула меня за плечо.

Взвизгнув, я едва не свалилась с ограды — спасибо Тиму, поймал, а эта… стерлядь копытная задрала хвост и, насмешливо игогокая, ускакала на другой конец левады.

— Ах ты гадина! Коза безрогая! Свинья! — разорялась я под хохот Тимара. — Нет, ты посмотри! Посмотри!.. — показывала я укус. — Правильно ее отбраковали, зря мы ее купили! Ее на цепи держать надо, а еще лучше — на колбасу отправить! Никакая ты не Смолка, поняла?! — отозвала я кличку, которую носила кобыла входившей в Окту магианы. — Шильдой будешь!.. Или нет! — придумала я прозвище пообиднее. — Вороной!..

Во сне Ворона была жива, и, открыв глаза, я еще чувствовала ее атласную шкуру, бархатный нос и жесткую челку. Часто задышав, я зажала ладонью рот и уткнулась в подушку, заглушая всхлипы.

— Тише-тише-тише…

Сильные руки приподняли, повернули. Твердые мужские губы прижались к моим, соленым от слез, дрожащим, не позволяя снова скатиться в истерику.

— Тшш…

Поцелуи, нежные, сладкие, такие нужные сейчас, следовали один за другим, и слезы высыхали — от вспыхнувших щек, от теплого дыхания Йарры, от горячей волны, прокатившейся по телу, когда мужская ладонь сжала мою грудь сквозь ткань шотты.

А потом наши руки встретились на шнуровке.

— Я сам.

Граф был сдержан той ночью — мне уже достало опыта, чтобы оценить. Сдержан и очень терпелив. И ласков. Я плавилась от его прикосновений, от поцелуев, льнула к нему в поисках утешения.

— Пожалуйста, господин…

— Раду, эльвеныш…

— Пожалуйста…

И только когда я, тяжело дыша, упала ему на грудь, отпустил себя, стиснул мои ягодицы, двигаясь резче, грубее, быстрее, впился в губы, укусил, сдерживая крик…

Снаружи донеслось конское ржание, и я вздрогнула. Руки обнимавшего меня графа напряглись.

— Снова плачешь?

— Нет… — закусила я саднящую от поцелуев губу и быстро заморгала.

Пальцы Йарры запутались в моих волосах, чуть потянули, заставляя поднять голову, посмотреть на него.

— Ты его убила? Наемника, что ранил Ворону?

— Он сбежал в телепорт, я не успела.

— Запомнила?

…светлые рыбьи глаза и каштановые кудри из-под черепника, сломанный в двух местах нос и амулет солнцеворота поверх кожаного доспеха. Нет верхней фаланги на безымянном пальце левой руки и мертвый ноготь на указательном.

— Запомнила.

— Объяви награду за его голову. Пара золотых, и его жизнь не будет стоить иссеченной медяшки.

— Я хочу его живым, — угрюмо сказала я.

В глазах Йарры мелькнуло одобрение.

— Пообещай безопасный проход тем, кто доставит его в лагерь.

— Мне не поверят…

— Не поверят Лауре Рэйлире Орейо, — выделил Йарра имя рода. — А Волчице? Как думаешь?..

О, как бесило меня это прозвище, данное солдатами! Орейо ведь всегда были тиграми! Причем раздражала даже не принадлежность графу — глупо спорить с тем, что я его, но… Стать Волчицей означало навсегда переместиться в тень Йарры.

Злило.

Я ведь тоже кое-что могу, тоже что-то значу!

Грех гордыни, да.

Но ради Вороны…

Йарра поднял мой подбородок, стер большим пальцем одинокую слезинку со щеки.

— Не нужно плакать, Лира, лучше отомсти. Месть — сладкое чувство, тебе понравится.

Мне действительно понравилось.

Фламберг с лязгом ударил по абордажной пике, соскользнул по наконечнику, оставил еще одну зарубку на порядком потрепанном древке. Рау крутанул копье, метя в ноги, — четырехгранный наконечник легко распарывал кожу и плоть, но маленькая госпожа легко подпрыгнула, отскочила. Снова шагнула вперед, пытаясь достать наемника, выставившего перед собой длинную, в четыре локтя, пику.

Рау продали свои же, привезли, плотно спеленав металлической сетью, — двадцать золотых перевесили клятву дружбы и верности, что давали наемники, вступая в отряд. Сэли лишь презрительно сплюнул, глядя, как они пересчитывают монеты сквозь тонкую кожу кошелька.

— Развяжите, — велела shialli. — Накормите. И глаз с него не спускайте.

Вечером они — маленькая госпожа, Сэли, близнецы, граф в сопровождении двадцатки рыцарей замкового гарнизона — выехали за пределы лагеря, спустились в узкую ложбину между холмами.

— Я умру в любом случае? — впервые за день заговорил рау.

— Если сможешь меня ранить, тебя отпустят, — сухо сказала shialli.

— Врешь, девка, — не поверил наемник.

— Слово Орейо! — ощетинилась shialli, кончиком полотняной туфли толкнув наемнику абордажную пику — ту, что вдвое короче обычной.

Рау подхватил оружие и выставил его перед собой. Опытный. Умелый — металлическое жало чутко реагировало на каждое движение маленькой госпожи, кружившей вокруг наемника, как… степная волчица вокруг подранка.

Блеск фламберга, поймавшего закатные лучи, лязг, отскок. Удар — отскок. Удар — девушка выгнулась, уходя от острых граней наконечника, свистнувшего в трети ладони над грудью.

— Срань господня, хоть бы доспех надела! — шепотом выругался Кайн, поставивший пять серебряных на победу госпожи за пять минут до того, как узнал, что shialli наденет из защиты лишь шипованные наручни. — Куда граф смотрел!

Граф, неподвижно, как статуя, сидел в седле, и только характерно сжатая ладонь выдавала скрытый в рукаве метательный нож.

Промахнувшись, рау толкнул древко под мышкой, не позволяя перерубить дерево, принял меч на жало, стряхнул клинок вниз. Снова отступил, держа дистанцию, не подпуская девушку к себе.

Чуть наклонив голову к плечу, shialli обошла наемника, остановившись так, чтобы заходящее солнце опускалось прямо за ее спиной, заиграла мечом, картинно выписывая изящные вензеля, — будто фламберг с колыбели был ее любимой игрушкой. Удар — лязг — отскок. Удар — лязг — отскок от острого жала.

…и снова нарочитые позы, столь непривычные, нелепые в исполнении маленькой госпожи, вычурные взмахи — как у ярмарочных мастеров меча, за пять медяков дающих уроки вилланам. И рау расслабляется. Да, она кое-что может. Кое-что, не более. С фламбергом. Отличным фламбергом стоимостью в небольшую деревню. А без него?

…пусть не убить — не позволят, но просто приголубить по смазливой мордашке так, чтобы без мага не заросло!

Удар — лязг — отскок.

Удар — клинок скользнул по пике, выбил щепу, неудобно завяз в древке из мербая,[14] и наемник закрутил копье, вырывая меч из женских рук, ожидая беспомощного крика, стона от боли в растянутом запястье. А дальше тычок, и…

Последнее, что увидел рау перед смертью: взвившийся в воздух фламберг — маленькая госпожа, подавшись вперед, с готовностью выпустила оружие из рук, — синие сощуренные глаза и блеск шипованного наручня, летящего в горло.

Убрав волосок, прилипший к губе, shialli отстегнула защиту и брезгливо бросила наручень Кайну:

— Вычисти.

Помедлив, сделала шаг в сторону, обходя мертвого наемника, а потом, поймав взгляд Йарры, решительно перешагнула через труп.

Следуя за возглавлявшей отряд парой, Сэли неодобрительно поджимал губы. Женщина должна быть милой и нежной, любящей и ласковой, должна рожать детей и поддерживать огонь в очаге, дожидаясь возвращения мужчины. Она может взяться за лук и стрелы, даже за кинжал, чтобы защитить свою семью, — но затем ей следует убрать оружие и вернуться к шитью. То же, во что граф превращал shialli…

Сэли многое замечал. И умел задавать правильные вопросы. А еще — слушать, отделяя шелуху сплетен от крупиц фактов.

И он ясно видел, как Йарра лепит из девушки свое подобие, как привязывает к себе shialli, еще полгода назад дравшуюся с ним напополам.

Степняк отлично помнил свой первый бой — ему едва исполнилось тринадцать, когда Хан повел отряд кои-рши-дэ, братьев-всадников, в набег на соседей, — и как было страшно, и бессонницу после, и то, как во время ночевок он клал седло и потник неподалеку от дяди, — плевать, что Хан отнял у него Плеть, главное — не собирается отбирать жизнь…

Сэли смог справиться со страхом и сохранить ненависть, но он мужчина, а маленькая госпожа всего лишь женщина. Shiala, но женщина, которой нужны защита и поддержка. А рядом лишь граф. Чуть-чуть ласки, немного заботы, толика нежности, обещание безопасности — и вот уже девушка сама льнет к Йарре, подставляет губы для поцелуя. Сквозь щель неплотно опущенного полога шатра было видно, как граф вынимает шпильки из ее волос, запускает пальцы в живое золото локонов.

Сэли закрыл глаза и отвернулся. Хлопнули на ветру полы плаща, щелкнули амулеты…

Семнадцать лет назад.

Великая Степь,

стоянка рода Лои-ас-Ми, Детей Ковыля

Кэи-ас-Кори-Вин, Рыжая Пустельга, появилась на свет сорок весен назад. Девятая дочь девятой дочери, двоюродная сестра великого вождя Тэр-ас-Го-Валу, она была отмечена духами Предков еще при рождении — по ее шее, плечам, по высокой груди, никогда не знавшей прикосновения мужчины, ползли живые рисунки Степи.

В детстве Сэли боялся этих черных извилистых линий, что вдруг появлялись в вырезе рубахи тетки любопытным носом землеройки, слетали на ее ладони расправившим крылья орлом, упорно взбирались вверх по смуглой шее, украшая ее тюльпанами и пушистыми кисточками ковыля; в часы же, когда Кэи колдовала, благословение Предков принимало вид пустельги. Сегодня маленькая, размером в четверть ладони птичка замерла на женской щеке, спряталась под заплетенной наизнанку косичкой.

— Я покажу тебе Волка, Сэли, — тихо сказала ведьма, перетирая меж ладонями пучок трав. Сухие стебли крошились, осыпались в медную чашу, стоящую на углях, тлели, исходя ароматным дымом.

От кусочка стреловидного гриба сушило во рту. Пальцы дрожали, и это казалось невероятно забавным. Сэли то сжимал руки в кулаки, то снова открывал ладони, собирая в пригоршню звездную пыль, льющуюся с Конской Гривы. Искры небесного серебра мерцали, окутывали чарующей дымкой, кружились вокруг юноши зимней метелью. И весь мир кружился, вращался, рождался и умирал, тонул в потоках слез Великой Матери, чтобы снова подняться из морских пучин, подсвеченных снизу алой лавой подводных гор.

Недвижим оставался лишь Сэли. И Кэи, надавившая ладонью на его затылок, заставившая вдохнуть горький запах жженного оленьего рога и диких трав.

— Душу человека можно увидеть, когда она счастлива. И когда ей больно. Когда она ненавидит и любит. Я покажу тебе. — Голос тетки то приближался, оглушая грохотом походного дабыла, то становился тонким, как комариный писк, растворялся в шорохе трав и песне ветра. Сэли пытался сосредоточиться на ее словах, но их смысл ускользал, просачивался, тек, как сухой песок сквозь редкое сито.

…а внутреннему взору открывались картины далекой страны, страны северных лордов, о которой он слышал от старейшин и пленников: дикие скалы, царапающие небеса, и зачарованный Лес, ждущий эльвов; горные луга с такой сочной травой, что Хан положил бы всех кои-рши-дэ ради выпасов; звенящие ручьи, скачущие по камням, и зеленые долины; деревни овцеводов и шумные города; хижины лесорубов и замки, каждый из которых больше, чем вся стоянка рода Детей Ковыля.

Люди. Чужие, непонятные. Смуглые. С темными, почти черными глазами и белесыми прядями в волосах, с татуировками зверей на груди и запястье. Они — воины, закованные в железо и сталь, и клеймо на их оружии — мечах, палашах, молотах и боевых цепах — рождает на языке имя: райаны.

…и почему-то привкус полыни. Акациевого меда и пыли.

— Смотри, Сэли! Смотри внимательно!

…глаза. Бледно-голубые, как весенний лед, они горят ненавистью, ревностью, завистью.

Худой беловолосый мальчишка сидит на почетном месте за одним столом с мужчиной, на которого он очень похож, и с юношей — точной копией отца. Мальчик ковыряется в тарелке, кивает, что-то отвечает на заданный вопрос, и, кажется, всем доволен, но вот его взгляд останавливается на брате, и лицо подростка искажает волчий оскал.

…роскошный зал, потолок которого подпирают колонны, десятки людей — мнущихся, шепчущихся. Неуверенных, даже напуганных. Двери распахиваются, и северные лорды поспешно расступаются перед высоким мужчиной с волосами снежного волка. Он размашисто шагает по алому ковру, поднимается по лестнице, ведущей к трону, усаживается. Он спокоен, но из-под маски холодного равнодушия проглядывает алчная радость урвавшего добычу зверя.

…Волк, наблюдающий за боем из тени. Его ладонь сжимает метательный нож, глаза отражают зарево пожаров, а на лице отчетливо читается восхищение. Кем? Чем? Сэли не успевает разглядеть, потому что…

…горе Волка он чувствует, как свое. Его отчаяние, его боль — мучительную, острую, угнездившуюся прямо под сердцем, — от нее не спасают ни вино, ни опиум, ни чужие смерти, что щедро сеет лезвие кхопеша, и он кружится в безумии транса, сжигая, загоняя себя, а когда врагов не остается — набрасывается на своих.

Белоголовый успевает вырезать почти всех, прежде чем появившийся маг опутывает его сетью, сбивает с ног и швыряет в портал — прямо к постели темноволосой женщины и круглолицего мужчины.

— Помогите ему!

— Син, пожалуйста!..

— Держите!..

Но даже втроем они не могут перекричать вой потерявшего волчицу одинца.

Сэли вздрогнул и открыл глаза. Кэи-ас-Кори-Вин сидела по ту сторону костра, и маленькая пустельга, оправдывая имя,[15] трепетала крыльями у ее виска.

— Ты видел его.

Сэли кивнул. Криво обрезанные волосы — еще одно унижение — упали на лицо, и юноша досадливо заправил их за уши. Не скоро он сможет заплести двадцать восемь косиц свободного воина…

Дым кругами поднимался над чашей, раздражал обоняние едким запахом жженого рога, срезанного у сайгака-трехлетки, резал глаза. Дышать было больно.

— Это отголосок его боли. Завтра пройдет.

Болело еще месяц, а по ночам снились ярко-синие глаза, тонкие девичьи запястья, хрупкая фигурка, распятая на узком ложе, и золотистые волосы одуванчиком.

20

Йарра снова был не в духе. Вошел в шатер, сунул перевязь с кхопешами Койлину, умылся — все это не глядя на меня.

— Отчет о состоянии войска готов?

— Да, господин.

— Где?..

— Вот, — спешно протянула я листы бумаги.

Йарра бегло просмотрел их, смял, бросил на походный стол.

— Это устаревшие данные, Лира. Где цифры по последним четырем городам, где мы оставили гарнизоны?

— Я не…

— Чем ты занималась весь день?

— Я была…

— Мне плевать, где ты была! — рявкнул граф. — Я дал тебе задание, ты его не выполнила. Переделать!

Закусив губу, я собрала разбросанные бумаги, аккуратно разгладила их, взяла чистые листы, документы и ушла в свой угол.

— Где карта с запечатанными источниками? — понеслось мне вдогонку. — Что ты на моем столе устроила? Ни хрена ничего не найти! — Йарра разворошил подшивки, папки. Часть свитков упала, покатилась по полу.

Пришлось вернуться.

— Карта запечатанных Сибиллом источников силы слева от вас, прямо под локтем. Перекрытые родники выделены зеленым, красным — потенциально опасные, те, что могут подпитать портал более чем на дюжину единиц нечисти, — ровно ответила я, собрав разбросанное. — Я могу еще чем-то помочь?

— Нет, — скривился Йарра. — Займись отчетом, к утру он должен быть готов.

Перепады настроения графа сводили меня с ума. Ласковый и заботливый мужчина, нежный любовник, терпеливый Наставник, он вдруг превратился в тирана, вот уже неделю изводящего меня своими придирками. Дошло до того, что я рядом с ним дышать боялась, опасаясь услышать очередную нотацию о поведении, приличествующем леди, или хамское мнение о моих умственных способностях.

Йарра будто с цепи сорвался — он смотрел на меня так, словно хотел удушить, грубил, изводил, доводил до слез, распекал даже не за провинности, за какие-то мелочи вроде не заточенных вовремя гусиных перьев или моей привычки читать в постели, лежа на животе. Сначала я думала, что он просто срывает зло — за тающее по гарнизонам Лизарии войско, за задержку пополнения, за княжеских интендантов, подчистую выгребающих продовольствие в тех немногих городах, что открывали перед нами ворота. За приближение Пратчи, где нам предстояло сражение с недоучками, но все-таки магами, за князя, вызывающего Йарру на Советы в самые неподходящие моменты, за падеж обозных лошадей, за саботаж, но потом поняла, что дело во мне. Вот только объяснить, что именно я делаю не так, Его Сиятельство не удосужился.

Граф несколько дней избегал меня — не приходил ночевать, игнорировал, проезжал на марше, будто мимо верстового столба. Потом вернулся — и понеслось.

А ведь ничего не предвещало.

Разве что складывалось все слишком удачно. Помните, я говорила о качелях, что, скучая, устраивают людям боги? В дни, когда я отомстила за Ворону, они были на взлете, а спустя декаду стремительно помчались вниз.

Помню, тогда дожди шли. Холодные, с ледяным крошевом, с ветром, пронизывающим до костей, — как тот потоп, что устроил граф, защищая меня от князя. Дороги размыло, и движение войска замедлилось. Латники брели по щиколотку в жидкой грязи, кони рыцарей проваливались чуть ли не по бабки, а лошади обоза выбивались из сил и в кровь стирали спины, вытаскивая телеги из ям. Йарра злился, сыпал бранью, но стоило Сибиллу развеять одну тучу, как появлялась другая, еще крупнее, и, громыхая раскатами, поливала только-только подсушенную дорогу.

— Это до бесконечности будет продолжаться, если не устранить погодника! — проворчал маг, превращая тяжелые капли дождя в мелкую морось. — Я его чую, Ваше Сиятельство. Стихийник, мастер порталов, не старше четвертой, но и не меньше второй ступени. Скорее всего, со Змеиного, но, может статься, из Рау.

Сибилл направил жеребца в сторону от дороги, спешился у высокого круглого холма, увенчанного короной кромлекса. Оскальзываясь на жирном глиноземе, взобрался на вершину и взлетел на менгир. Развел руки в стороны, принюхиваясь, пробуя морось на вкус.

— Сильный. Все время перемещается. — Маг резко повернулся на восток, к дороге, по которой медленно ползли солдаты. — Он там, лигах в десяти.

— В нашем тылу?!

Сибилл кивнул.

— И у него не накопитель, нет, — протянул борг. Зрачки мага вытянулись, загорелись зеленым. — Он берет силу прямо из потоков… Скотина одаренная… — Сибилл подался вперед, жадно раздувая ноздри; его верхняя губа приподнялась, открывая длинные и тонкие, как у древесной кобры, клыки. — Ворожит…

Небо на востоке потемнело. Низкие гучи над головой зашевелились и, будто всасываемые гигантской воронкой, потекли по спирали, сливаясь в свинцово-черную мглу. Стихший было ветер снова загудел, засвистел меж менгиров, раздувая плащи, сталкивая вниз.

— Ты можешь это прекратить? — крикнул Йарра, цепляясь за мшистый камень.

— Это равносильно перетаскиванию одеяла, — Сибилл слеветировал на землю, с видимым усилием возвращая глазам и зубам привычную форму. — Бурю я, конечно, отведу, но от мага нужно избавляться. В идеале — поймать его живым. Я хочу зарядить накопители. — Три из восьми перстней на пальцах Змееглазого разительно отличались от наполненных силой, собратьев.

Ливень колотил по крыше шатра, по земле, по озеру, бурлящему от тугих струй, словно чан, наполненный кипятком. Я выглянула за полог, закрывающий выход, и, рассерженно фыркнув, спряталась обратно, завернулась в шкуры. Согреться не удавалось, несмотря на сухую одежду, и я бы полгода жизни не пожалела за возможность принять горячую ванну, съесть горячего супу и вытянуться у горящего камина.

О том, каково сейчас простым пехотинцам, я старалась не думать. Вряд ли их палатки подняты над землей на пол-локтя, как шатер Йарры, и сомневаюсь, что у них есть хотя бы одна жаровня. Мне Его Сиятельство, отсыпав огненных амулетов, позволил разжечь аж целых три. Другое дело, что толку от них почти не было — тепло выдувалось шквальным ветром бури, спущенной лизарийским погодником.

Без Сибилла нас, скорее всего, смыло бы наводнением.

Кто бы мог подумать — я благодарна Сибиллу!

Я хмыкнула, повертела головой — вот уж, действительно, неисповедимы пути Светлых! — вынула из жаровни крупный голыш, обжигаясь, завернула его в полотно и засунула под одеяло, согревая постель. Заодно отхлебнула табачного вина из фляжки, прислоненной к решетке. Гадость несусветная, но лучше дождевой воды — озеро, близ которого нам пришлось разбить лагерь, оказалось заболоченным, а его низина была рассадником лихорадки; если Йарра и Сибилл не устранят лизарийского мага в течение недели, в войске начнется эпидемия.

Йарра и борг гонялись за неуловимым погодником уже четвертые сутки. Граф приходил поздно, уходил рано, порой заглядывал на полчаса — переодеться и проверить почту, и снова исчезал, оставив гору мокрой и грязной одежды, и сапоги, из которых я выливала воду, прежде чем набить их тряпками и поставить сохнуть.

Вот как сейчас.

Полог, закрывающий вход, сдвинулся, впустив Йарру и вместе с ним непогоду. Я спешно вскочила, помогла снять плащ, протянула кубок с подогретым вином. За эти четыре дня у нас сложился почти ритуал — я помогала Его Сиятельству расшнуровать рубашку, растирала ему спину и грудь жесткой тканью, подавала сухую одежду и обувь. Кажется, графу нравилось, что я суечусь: он кривовато улыбался и, притянув меня к себе, целовал в висок.

— Вы голодны?

Йарра кивнул, уселся за стол, жадно вгрызся в сыр и вяленое мясо.

— Я накопившиеся документы разобрала и сделала выжимку, — осторожно сказала я, подтолкнув пальцем листы бумаги, над которыми корпела полдня.

— Пакеты вскрывала? — прекратил жевать Йарра.

— Нет, что вы! — испугалась я. Что я, самоубийца?

Конверты с печатями грифонов, орлов и винторогих оленей, родовыми знаками князя и Советников, материализовывались в шкатулке Йарры два-три раза в день, и, само собой, к ним я даже не прикасалась — чревато.

Граф допил вино, проверил содержимое шкатулки, просмотрел мои записи, потом вытащил наугад несколько документов из стопки высотой в ладонь, сравнил. Видимо, я все сделала правильно, потому что Йарра кивнул:

— Ты молодец.

Протянул руку, приглашая подойти, и я с готовностью забралась к нему на колени, поерзала, устраиваясь удобнее. Йарра обнял меня за талию, коснулся губами щеки, уголка рта, уперся колючим подбородком мне в плечо и прикрыл глаза. Устал.

После смерти Вороны, после того, как я отомстила за нее, наши с графом… отношения неуловимо изменились, стали теплее, причем сами собой. Это не было моим осознанным выбором, как зимой, когда я решила заключить с Его Сиятельством мир, просто…

Он проезжал мимо во время обеда, и мне на колени упало яблоко — свежее, сочное, будто только что с ветки.

Йарра чертыхался, опаздывая на Совет, и я помогла ему застегнуть мелкие пуговицы на камзоле.

Я освободилась в госпитале раньше, чем рассчитывала, и застала графа проверяющим целостность моей кольчуги и остроту фламберга.

Его Сиятельство занозил ладонь и благополучно забыл об этом, пока ранка не начала нарывать. Но не идти же с такой мелочью к лекарю или магу! Я почти час ковырялась в его руке, вычищая гной, вынимая колючку и накладывая шов, и все мои действия сопровождались ворчанием, что «вскрыть достаточно, само засохнет», пока я не попросила графа замолчать. Потом, конечно, извинялась.

В дни отдыха мы снова стали завтракать вместе, разговаривать — и не только о войне. Йарра вдруг заинтересовался ассаши, алхимией, даже об Эванджелине меня однажды спросил. О любимой героине я рассказывала с опаской — а ну, опять начнет высмеивать… Не стал. Наоборот, предложил посетить Оазисы — после войны, конечно, — и улыбнулся, когда я чуть ли не запрыгала на своем табурете:

— В Тэфлис? Мы поедем в Тэфлис?!

— И в Аграбу, посмотришь на восточный базар. В Магрик — там гробницы древних царей, а в Фессе — Великий Сфинкс, может, он даже загадает тебе загадку, — сказал Йарра, глядя мне в глаза. — Если, конечно, сможешь его разбудить. У меня не вышло.

— Вы были в Фессе? — чуть не умерла от зависти я. Ведь именно там Эванджелина снова встретила графа Таори! Там танцующие фонтаны и минареты, финиковые рощи и мощенные мрамором улицы! Там девушки носят кафтаны из прозрачного шелка, там лучшие пустынные скакуны! И именно там гнезда песчаных духов, тех, что я вижу во время медитаций!

— Был. Я много где был.

— Расскажите! Ну пожалуйста, господин!

— Вечером. Мне нужно работать.

Я потом весь день, как лиса, ходила вокруг графа. Даже почту его разобрала. Даже стенографировала без обычно кислой физиономии. Даже вызвалась присмотреть за сборкой требушетов. Даже волосы в любимую прическу Сиятельства уложила — свободная коса и пряди вдоль лица, — ему нравилось накручивать их на пальцы.

— Вы спите?..

— Сплю.

— Вы хотели про Фесс рассказать…

— Разве? — повернул голову Йарра.

— Да! — честно закивала я.

Граф усмехнулся, втащил меня к себе на грудь.

— Ну, слушай…

Голос у него красивый. Низкий, бархатный — мурашки по коже. И пальцы в моих волосах. Кожа горячая, а шрамы на ней заметно холоднее. Я ловила себя на мысли, что ужасно хочу их потрогать, и, смущаясь, радовалась темноте.

Йарра же ни в чем себе не отказывал. Обнаружил ощупью у меня родинку в форме полумесяца на бедре, бугорок шрама под лопаткой.

— Откуда?

— Это в детстве…

— Откуда?

— Джайр, он… толкнул меня, я упала на деревянный настил, прямо на гвоздь.

— Поганец, — тихий рассерженный рык.

— Это случилось еще в княжеском замке…

— Я понял.

Еще Сиятельство узнал, что я боюсь щекотки, и потом дня не проходило, чтобы он не стискивал меня в охапке и, смеясь, не слушал мои повизгивания ему в подмышку.

Мы изучали друг друга — осторожно, будто канатоходцы без страховки. Я узнала, что Йарра не любит говорить об учебе у Роха, как он к нему попал и почему ушел от Наставника, а еще о том, как вышло, что у Койлина, его сына и оруженосца, лимонно-желтые глаза Алиссандры Ройс, метрессы императора Арааса.

— Надеюсь, ты не станешь об этом распространяться?

— Нет, господин… Простите.

Я не любила разговаривать о Тимаре. Я ужасно скучала по брату и совсем не хотела, чтобы граф мне о нем напоминал. И о родителях тоже. А больше всего — о Стефане.

— Я так испугалась, что вы убьете меня за него…

— Глупая… — И легкие поцелуи, снимающие слезы со щек.

О Дойере, об Алане, о лете моего побега мы не упоминали — по обоюдному молчаливому согласию.

Зато запросто обсуждали политику Луара, Советников, наступательную кампанию, даже связи Йарры с пиратами, периодически грабившими корабли князя и лорда Карильо, того, что мастер над финансами.

— Откуда узнала, паршивка?

— Слышала…

— От кого? — Звонкий шлепок по ягодицам.

— Ай!.. Чуть-чуть от вас, немножко от Тима… Там письмо, здесь записка… Вот и догадалась.

— Женщина не должна быть такой умной, Лира.

— Вы сами хотели, чтоб я училась! Ай!

— И дерзкой.

— Простите, господин…

— Раду, Лира. Повтори. Ну?.. — А я пряталась у него под мышкой и с удивлением понимала, что… Тим снова оказался прав, не так уж и плохо мне с графом. Не так и страшен он, Райанский Волк, хоть и ест, по слухам, медальоны из младенцев и антрекот из невинных дев.

Мы изучали друг друга. В темноте это было проще.

Нижняя губа у графа полнее, чем верхняя, но он поджимает ее, выдвигая подбородок вперед. Ресницы колючие, а брови — мягкие и густые.

— Не нужно меня бояться.

— Я не боюсь… Просто у вас глаза светятся.

— Это драконий дар. Виоре — род Всадников, ты разве не знала?

— Нет, господин, откуда…

Затылок у него чувствительный.

У Йарры болела голова, он морщился, и я, осмелев, положила кончики пальцев ему на виски. Массируя, спустилась к напряженной шее, к закаменелым плечам, а когда коснулась затылка, короткие волоски приподнялись, встали дыбом — ни дать ни взять волчья щетина. И урчал граф, как снежный волк:

— Лир-ра…

Он был добр, и мне снова, как в детстве, хотелось видеть одобрение в его глазах. Я старалась — и скоро о Волчице заговорили не только наши солдаты.

Он был ласков — не так, как зимой, когда, покупая мое расположение, осыпал подарками и потакал прихотям. Все стало другим — его тон, его слова, его прикосновения и взгляды. Неуловимо другим.

Он был нежен, и чем дальше, тем сложнее мне было игнорировать хмурые складки меж его бровей и глубокие продольные морщины на лбу. Он ведь уставал, смертельно уставал, хоть старался и не показывать этого. Раду… То есть Йарра. Конечно, Йарра. На марше и во время штурмов Йарра спал по три-четыре часа в сутки, ругал меня за стимулирующее, а сам горстями глотал пилюли, изготавливаемые Сибиллом. И везде сам, все сам. Йарра никому не доверял, особенно командующим князя, и его худощавая фигура в черненом доспехе мелькала то у осадных орудий, то у обоза, то среди рыцарей и пехотинцев.

А теперь еще этот брыгов погодник-рау.

Я тихо сидела на руках у задремавшего графа, смотрела на глубокий порез на мужской шее — след от пера стимфала, и в моей голове рождалось чудесное дополнение к плану Его Сиятельства, собиравшегося стравить Меот и Рау, слишком уж активно вмешивающихся в нашу войну.

Лизария проиграла — это было очевидно для всех. Даже если наши войска не дойдут до столицы, если мы повернем обратно прямо сейчас, королевство уже не оправится. Юг страны, плодородные черноземы Альери и Ториссы принадлежат нам, население страны сократилось на четверть, и столько же умрет зимой от голода и холода. Шпионы доносили, что Лисанти наводнена беженцами, тут и там вспыхивают бунты и погромы, чернь нападает на лордов, стремясь добраться до их погребов, и единственное, что сдерживает знать от выдачи Айвора, — осколок Живого Кристалла, с которым король не расстается даже в уборной. Полгода назад Лизариец собирался с его помощью запереть границу, отгородившись от Княжества, а теперь наполненный силой Кристалл стал гарантом неприкосновенности королевской персоны — обычные клятвы верности уже не имели значения.

Лизария велика — и Рау с Меотом решили, что мы, райаны, прекрасно обойдемся без пары-тройки ее провинций. Тем более они же не с нами будут воевать, наоборот, помогут, так сказать, дружеской державе добить взбунтовавшегося короля. А что в обеих столицах сейчас идет инструктаж эмиссаров, собирающихся похитить беременную лизарийскую королеву, — так то наглая ложь и поклеп, не пристало послам уважаемых райанов прислушиваться к досужим сплетням. Действительно, кому нужен законный наследник престола соседней страны, именем которого впоследствии можно будет устроить смуту?

— Мне — точно не нужен, — сказал Йарра. — У меня уже есть одна наследница.

— У вас? — подавилась я внезапной догадкой.

— У меня, — чуть улыбнулся граф. — Неужели ты думала, что я отдам настоящую Эстер Луару?

— О-о… — протянула я, восхищаясь масштабом задумки Его Сиятельства. — О-о-о!!! — А потом погрустнела, нахохлилась.

— Что случилось? — заметил смену моего настроения Йарра.

— Что будет со мной, когда вы женитесь?

Граф прищурился, прослеживая ход моих мыслей, и усмехнулся:

— Ты решила, что я собираюсь взять в жены малютку-принцессу?

— А разве нет?

— Представь себе, нет. Скажу по секрету, — губы Йарры коснулись моего уха, — она для Койлина.

— А королева? — спросила я между поцелуями.

— Королева умрет.

Люди Йарры задержат меотского эмиссара и не станут чинить препятствий посланнику Рау, чтобы тот смог вывезти Эллину-Викторию из Лисанти, затем «помогут» обеим группам встретиться на границе Меота и Рау, после чего добьют победителей и избавятся от лишних тел, оставив улики, обличающие рау в похищении королевы Лизарии — урожденной меотки Младшего Рода.

Дальше добрые соседи пусть сами разбираются, была ли королева и кто виновен в гибели графа Ришара, эмиссара Рау и сына герцога Ришара, третьего в очереди на престол.[16] Это определенно убавит им нахрапистости и прыти.

— Ваше Сиятельство, — шевельнулась я в руках Йарры.

— Мм?

— Я подумала… Если граф Ришар будет умирать от яда, а мечом его лишь добьют, у герцога появятся веские основания подозревать в смерти сына короля Жоффрэ, решившего подстраховаться и избавиться от возможного конкурента. В Рау начнется… — запнулась я, лихорадочно вспоминая умную фразу, слышанную от Тимара, — герцог займется расследованием смерти наследника, отзовет свои войска из предгорий Меота, и в Рау начнется кризис элит. Им точно станет не до Лизарии вообще и пакостей нам, вроде наемников и свободных погодников, перешедших на службу к Айвору.

— Отличная идея, Лира. С одной маленькой поправкой — Ришар не выпьет яд. В его отряде будет маг, а у него самого — наверняка — амулет, определяющий отраву.

— Из моих рук — выпьет, — тихо сказала я. — Кроме того, флер влияет на эмоции, а не на рассудок, и остаточных следов ментального принуждения не будет. Получится, что графа отравил кто-то из своих.

Йарра приподнял мой подбородок, заглянул в глаза.

— Ну-ка, посмотри… Это ведь опасно, Лира. Хочешь сказать, что ты готова ради меня на такой риск?

Я неопределенно повела плечами. Воспаленная царапина на шее графа снова начала кровить, и я прижала к ней мягкую ткань платка.

…а ведь стимфалы — порождение могильников, тех, что на границе Рау и Джунглей! И не к могильникам ли ведут телепорты, сбрасывающие на нас нежить?..

Жаль, что заниматься этим некогда и некому: княжеский маг все еще выкорчевывает Стражей, а место Сибилла здесь, рядом с войском. Однажды я спросила графа, почему он не создал корпус магов, не нанял одаренных со Змеиного Архипелага, или, скажем, из Фарлесса.

— Наши маги слишком слабы и будут обузой, а пришлым я не доверяю — ты уверена, что они не перейдут на сторону лизарийцев во время боя?..

Не уверена. Оказывается, подозрительность Его Сиятельства — крайне заразная штука.

— Лира?

— Да, господин?

— Какой яд ты предлагаешь?

— Вытяжку корня архиссы. Она полностью растворяется в спирте и не меняет ни вкуса, ни запаха эля или вина. Почти не меняет, — поправилась я.

— Насколько «почти»?

— Ну-у… Немного отдает мускатным орехом, но если не знать, то… Ай!

— Ты что, на себе ее испытывала?! — дернул за ухо граф. — Сумасшедшая девчонка!

— Я больше не буду…

Взять живой погодницу не удалось — она предпочла раствориться в источнике, но не попасть в руки Сибилла. Честно говоря, я ее понимала.

Но не жалела — даже несмотря на то, что магианой оказалась девушка, лишь на пару лет старше, чем я сама. Восемь дней посреди болота, без возможности согреться, обсохнуть и нормально поесть превратили войско в толпу чихающих и кашляющих мужчин, почти три сотни слегли с лихорадкой, а несколько десятков не покидали отхожих мест из-за болей в животе. Мы с лекарями двое суток перетирали кору хинного дерева и готовили отвары кровохлебки, а Сибилл насыщал лекарства силой, чтобы поднять людей на ноги максимально быстро.

Со смертью погодницы ливневые дожди наконец прекратились, и лагерь смог перейти на холмы, к чистой воде, к чистому воздуху и теплому майскому ветру, сушившему плащи, одеяла и одежду. Стоянка продлилась декаду — Йарра решил дать людям отдохнуть перед походом на Пратчу. Сибилл наполнял накопители и ставил ловушки — на случай, если нас попытаются атаковать прямо здесь, лорды-командующие приводили свои сотни в порядок, виконт Файлен курировал поставки продовольствия, Его Сиятельство принимал телепортами брони — те самые, за которые отдал полторы тысячи золотом, я помогала графу и… кажется, была счастлива.

…Просыпаться от вкуса кофе на губах и руки в волосах, вместе завтракать, вместе обедать, сопровождать его в объездах лагеря, стенографировать на совещаниях, вместе ужинать, спать на его плече…

Я вдруг открыла для себя, что Его Сиятельство, оказывается, красив — той хищной, чуть жутковатой красотой, что отличает старые статуи Темных богов: та же скрытая мощь, та же сила и непробиваемая жесткость гранита. Я тайком наблюдала за графом — как он двигается, как держит оружие, как сидит, откинувшись в кресле, и, полуприкрыв глаза, слушает гнущихся в поклоне лордов. Он завораживал — как буйство стихии, как те бураны, что шли со стороны Леса, как молнии, взрывающие верхушки гор. Я наблюдала за ним и начинала понимать Галию, и тех, других, что выпрыгивают из корсетов при встрече с Йаррой.

Иногда наши взгляды встречались. Я смущалась, опускала ресницы, отворачивалась, но затылком чувствовала — смотрит! — и в груди становилось тесно. Его взгляд не давил, не пригибал к земле, наоборот, ласкал, согревал, нежил — и тем неожиданнее и обиднее было вдруг натолкнуться на холодную ярость. Я ведь ничего не сделала! Совсем ничего! Мы целовались, когда Йарра больно стиснул плечи, снял меня со стола. Криво усмехнулся и подтолкнул к ширме:

— Иди, мне нужно работать, — и зарычал, стоило мне промедлить: — Уйди, я сказал!

Он тогда всю ночь просидел над документами, а утром исчез. Следующие три дня я его видела лишь издали, а на четвертый…

— Господин! — обрадовалась я, увидев графа в шатре, — он осматривал мое оружие.

— Тебя разве не учили ухаживать за клинком, Лира? — поднял голову Йарра, и я попятилась при виде горящих злым серебром глаз. — Зазубрины не сточены, весь в пятнах! Ты на нем бурую ржу вырастить решила? Немедленно привести в порядок! — И мне в лицо полетел фламберг.

Дальше — хуже.

Я все, все делала не так. Сидела, стояла, писала, чертила, держала метательный нож, дралась, не в той последовательности надевала доспех — боги, да какая разница?! — до сих пор не научилась как следует затягивать подпругу, трензель слишком мал для лошадиного рта — я почти не пользуюсь поводьями, флера достаточно, но разве его это волнует?! Чумазая, как крестьянка, коса, будто с сеновала, сапоги пыльные — какими еще им быть после стольких часов по лизарийским дорогам?! — задники тренировочных туфель стоптаны, шотта мятая, перевязь перекручена, на рау я не говорю, а мычу…

Я кивала, извинялась, исправлялась. Собирала разбросанные графом бумаги, покорно переделывала отчеты, каждый вечер полировала меч и кинжалы до зеркального блеска, даже если они не покидали ножен в течение дня.

Неделю.

Потом, не выдержав, спросила, в чем виновата, ведь раньше все было в порядке! Сиятельство обругал меня и послал Лесом. Ну я и ушла… в госпиталь. Там и сидела полночи, меняя повязки раненым и помогая кипятить скальпели и ложки, пока Йарра не явился.

— Всем выйти, — прошипел граф. — …Ты какого лешего ночью по лагерю шляешься, Лира?! — Йарра схватил меня за локти, встряхнул. — Приключения на задницу ищешь?! Так я тебя ими обеспечу!.. — выволок меня из лекарского фургона, закинул на Стригу, отвез к шатру, толкнул внутрь так, что я едва удержалась на ногах. Помню, мы стояли друг против друга, и я отчетливо понимала, что, если он меня сейчас ударит, я ударю в ответ. Скорее всего, фламбергом — он совсем рядом, стоит лишь протянуть руку.

И тогда Йарра меня убьет.

И пусть!

Той ночью я впервые открыто смотрела ему в глаза — зло, отчаянно, готовая в глотку вцепиться, если тронет, и жидкое серебро в его взгляде не пугало, наоборот, заставляло скалиться в ответ.

Горел, пульсировал алым сланцевый столб караванной тропы, кружились песчаные вихри, гомонили, рыдали, предупреждая о самуме, пустынные духи…

Йарра отступил.

На лице — не то улыбка, не то гримаса.

— Вы меня ненавидите, да? — тихо спросила я. Пусть скажет — и тогда я точно буду знать, что нельзя привязываться ни к кому, кроме Тимара.

— С чего ты взяла?

— Из-за флера. Я ведь не леди Алиссандра, даже не Галия! Просто… я.

Крестьянка чумазая, только что с сеновала, лентяйка… Бастард, смесок, кухонная девка без роду и племени — мы ведь оба знаем, что я не имею ни малейшего права на татуировку Орейо.

— Не подходите к ней, насекомых наберетесь!

— Ой, это что, навоз на сапогах?

— Чучело…

— Я не собиралась вас связывать! Я просто хотела выжить! — крикнула я в спину графу.

— Я тебя не ненавижу, — бросил он через плечо и исчез в ночном тумане.

— Все в порядке, госпожа? — спросил Сэли сквозь полог шатра.

— Да. — Я поднялась с пола, вытерла мокрые щеки ладонью — хорошо хоть, он не видел, что я плачу. — Попроси Кайна согреть воды, я хочу умыться.

…а девчонка была хороша. Невероятно, просто бесподобно хороша! Гордая, злая. Когда-то у него самого не было ничего, кроме злости и гордости. Сильная. Умеет держать лицо и удар — и задирает узкий подбородок еще выше, прищуривает глаза. Они у нее синие. Не меотские сапфиры, нет — дикие воды у атоллов Рассветного.

«Вы ненавидите меня, да?»

Ненавидел. До дрожи ненавидел. До желания удушить, когда понял, что страсть не проходит, что дальше — хуже, что после первой ночи, и без того желанная — до одури, до безумных фантазий, как если бы он был мальчишкой, Лира превратилась в навязчивую идею, мешающую работать и жить. Брыгова девка, сделавшая его насильником, маленькая дрянь, из-за которой по альковам все лето гулял анекдот: «Хочешь подружиться с Советником? Подари ему синеглазую лизарийку».

«Вы ненавидите меня?»

Ненавидел. Убить был готов — за преследующий его горький запах вербены, за приступы лихорадочного жара, за боль неудовлетворенности, за то, что он часами просиживал над бумагами, не различая ни цифр, ни слов. Дрянь, гадина, стерва, змея подколодная, шильда проклятая, отравившая собой его кровь!..

…а потом наваждение уходило, оставляя капли пота на висках, дрожащие руки и отвращение к себе при воспоминании о рыдающей, бьющейся под ним девушке и ее теле, украшенном пятнами от его губ. Для полного сходства со Стефаном оставалось только начать ее избивать и запугивать.

Тошно было. От самого себя тошно — и это тоже не добавляло к ней любви.

Но справился же!

Перетерпел, притерпелся, заново, как пять лет назад, обуздал похоть, удержался на грани, встретив Лиру по возвращении из столицы. Даже смог вернуть доверие девчонки, на которую потратил столько денег и сил. Научившись противостоять одержимости, он снова стал нормальным — почти нормальным: флер еще прорывался беспричинной ревностью, горячечными снами, резким ароматом вербены и острым желанием близости; Раду заглушал его зов войной — слава Темным за мятежи и пиратов! — работой до изнеможения, до ряби в глазах от бесконечных отчетов и планов, и Лирой. Дважды в неделю — как пилюли от островной лихорадки.

И все было хорошо — до последнего времени. До той проклятой ночи, когда на спящий лагерь напали лизарийские маги, до того самого момента, как наемник-рау ударил Лиру, а она, стиснув зубы, заставила себя встать и ударила в ответ. Именно тогда впервые накатило ЭТО — изумление, недоверчивое восхищение, неуместное желание защитить — не прикрыть, чтоб не убили раньше времени, нет! — именно защитить, вывести ее из сражения, спрятать там, где никто не тронет. Оно же заставило его метнуть нож в волкодлака, хоть зверь и был обречен, — Раду сам научил девушку резкому, короткому удару снизу. Из-за него он едва не забыл об уроке, едва не прикончил мага, посмевшего замахнуться на глупую девчонку, вытирающую о траву испачканные ладони.

И после боя оно не прошло, осталось занозой где-то под сердцем. Острой, колючей, тревожащей, заставляющей снова и снова искать ее глазами — он успокаивался только тогда, когда девушка была рядом. Неделями наступал себе горло, отправляя Лиру с патрулями, а потом рычал на подчиненных, дожидаясь возвращения отряда, и каждую ночь проверял ее оружие и кольчугу. И часами лежал, задыхаясь, захлебываясь флером, но не прикасаясь к ней, потому что знал — прижимаясь, Лира ищет защиты, а не ласки, покоя хотя бы на время сна.

…у нее волосы пушистые и длинные ресницы, слипшиеся от слез, — она часто всхлипывает во сне. Розовые губы и по-детски нежные щеки. Тонкие запястья и холодные пальцы — и он все чаще ловил себя на мысли, что хочет согреть их дыханием.

Нежность, глупая, ненужная нежность угнездилась рядом с занозой, выросла из нее, как воздушный вьюнок, однажды увивший бизань «Райанского Волка». Тогда он безжалостно выдрал его, велев матросам отполировать мачту, а сейчас… Сейчас не получалось. И это копилось, копилось, копилось, пока наконец не прорвалось — в споткнувшемся сердце при виде ее горя из-за смерти Вороны, в объятиях, когда он утешал ее так, как умел, в ночных разговорах до самого утра.

…она любит вишни из Арааса и истории, написанные дочкой верзейского пирата. Мечтает увидеть Фесс и дернуть за кисточку хвоста Великого Сфинкса, примерить кафтан и найти в барханах бубенец песчаного духа. «Глупо, да?.. Ну не смейтесь, господин!»

Он не смеялся.

Смеяться оставалось разве что над собой, попавшим в собственную ловушку, расставленную для этой маленькой шильды. О, как сатанел он последние дни, пытаясь найти в ней хоть что-нибудь, хоть один недостаток, который позволил бы выползти, вынырнуть, выдохнуть!..

Искал — и не находил.

Лира была идеальной. Гордой, стойкой, упрямой. Злой и умелой в бою, умной и расчетливой. Жесткой. Когда нужно — циничной, жестокой. Сильной — война не сломала ее, лишь закалила, превратила в клинок темной райанской стали, упругий и прочный, прекрасный своими узорами.

«Вы ненавидите меня, да?»

Нет.

Она спит у него на плече пушистым котенком и восторженно слушает сказки о южных городах. Она нежная и сладкая, страстная, восхитительно чувственная и до смешного смущающаяся, вспыхивающая разом и вся, до самых кончиков волос. Она прячется от него за чашкой с чиаром и осторожно, будто ненароком, гладит его шрамы.

Лира пахнет летом, тем летом, когда ему самому было семнадцать и Наставник возил его на Королевские Игры. Рох, Син и Алиса, маленький бумажный домик для гостей, садик с зарослями вербены. Чай с корочками лайма, терпкий акациевый мед. Горячий песок сквозь туфли и сменяющие друг друга противники. Лента паутинного шелка в кулаке — он живой, он трепещет на ветру! — и арена взрывается криком, приветствуя победителя. Солнце сквозь парус — прямо на веки, белый дуб корабля, Алиса, белкой прыгающая по канатам, и отрешенный Син, танцующий с лучами. Волны за бортом — прозрачно-синие, искрящиеся. Как ее глаза.

— Почему мы повернули, капитан?

— Дальше дикие воды, господин, — ответил пожилой фарлессец. И пояснил: — Там живут сирены. Заплывем — погибнем.

…Лира, Лира, Лира, брыгова ты девка!

Что же делать с тобой?..

Часовые выступали из тумана, вытягивались во фрунт при виде мрачного, как Лесная туча, Главнокомандующего, третий раз за ночь объезжающего периметр, и, на всякий случай, делали ему в спину отвращающие знаки.

Йарра вернулся на рассвете.

Глухо стукнули о настил сапоги, зашуршала одежда, плеснула вода. Хлопнула крышка сундука, где хранились свежие сорочки, запахло кофе и шипром.

— Доброе утро, Лира.

Надо же, он снова со мной разговаривает.

Я порадовалась, что лежу к Йарре спиной, и закрыла глаза. Может, уйдет?..

— Я вижу, что ты не спишь, — негромко сказал граф.

Сплю.

Кровать скрипнула, прогнулась под его весом.

— Повернись-Я с тобой разговариваю, Лира!

Я рывком села, обняла колени, не глядя на Его брыгово Сиятельство. Что на этот раз не так? Бумаги не в алфавитном порядке? Одеяло не параллельно доскам настила? Что еще ему от меня нужно?

— Последние дни я был несдержан. Подобного больше не повторится. — Помолчал и, не дождавшись ответа, протянул бархатный мешочек. — Это тебе.

Извиняясь за ночь в замке Дойера, ту, что последовала за спасением Сорела, Йарра подарил мне тяжелый золотой браслет, украшенный рубинами, — убегая, я бросила его под стол. Неделю нервотрепки граф приравнял к стоимости филигранной серебряной заколки со впаянными звездочками молочно-белых камней.

Я повертела украшение и положила его на подушку.

— Спасибо. Очень красиво.

— И все?

Я изумленно уставилась на Йарру — а чего еще он ждет? Что я с благодарностями брошусь к нему на шею? У меня аж глаз задергался от возмущения. И руки задрожали — я сцепила их, чтобы тремор был незаметен. Граф меня изводил, шпынял, хамил, грубил мне, обращался как со слабоумной идиоткой, а теперь подсунул заколку и ждет, что я запрыгаю от радости?! Понятно, я все проглочу, никуда не денусь: я же его девка, его собственность, его орудие — шпионка, отравительница, убийца! — но у меня тоже есть гордость!

Скрипнув зубами, я повторила:

— Это очень красивая вещь, господин. Я вам очень благодарна. Мне сложно описать всю глубину моей благодарности.

— Дерзишь? — усмехнулся Йарра.

— Нет, что вы. Простите, — угрюмо процедила я, безуспешно пытаясь подавить обиду и злость.

— Прощаю, — кивнул граф и вдруг подался вперед, стиснул мое лицо в ладонях, впился в губы, заставляя принять поцелуй. А я, ошалев от бесцеремонности Его Сиятельства, влепила ему оплеуху. И сама испугалась того, какой звонкой она получилась — кажется, ее слышал весь лагерь.

— Простите, господин, — залепетала я, вмиг растеряв весь запал при виде алого пятна на мужской щеке. — Я не хотела…

— Пар спустила? — ровно спросил Йарра. — Идем завтракать.

Я пряталась от графа весь день: за кружкой, за книжкой, за ширмой, за документами, за чашкой ранних араасских вишен. С удовольствием бы сбежала из шатра, но он не отпустил, указал на низкий табурет:

— Сиди здесь.

Я сидела. Большей частью молчала, на прямые вопросы отвечала коротко и почтительно. Если приказывал — подходила, зарывалась в бумаги, разыскивая нужные цифры, на шутки и прикосновения реагировала натянутой улыбкой, от которой могло бы скиснуть молоко. И чувствовала себя при этом дура дурой. Я ведь не боялась Йарру — побаивалась, да, но тоскливого ужаса, отравившего прошлое лето, уже не испытывала. Не ненавидела его — ненависть давно прошла, даже не злилась — пощечину графу я отвесила от души, действительно спустив накопившийся пар.

Я на него обижалась. Дулась, как на Тимара, как, давным-давно, на Алана. Как на Сорела, когда тот отказывался со мной танцевать.

Но это же неправильно, лярвин дол! Кто мне Йарра? Друг? Брат? Жених? Кто?! Радоваться нужно, что он извинился, что подарок принес, что пообещал больше не вести себя как скотина!.. Вместо этого я упорно от него отворачивалась, отмалчивалась, а когда граф пригласил меня на прогулку, отговорилась разболевшейся головой.

То, что я вру, Йарра понял сразу, но ничего не сказал. Поморщился, повел плечами, будто замерз, вышел. А я осталась. Пнула скамейку так, что она пролетела через весь шатер, и выругалась от боли в рассаженном пальце. Дохромала до кровати, рухнула на шкуры, обняла подушку и заревела.

Нет, в самом деле, а чего я ждала?.. Что он прыгать вокруг меня будет? Прощения просить, как Тимар? Заглядывать в глаза, как Алан? Уговаривать?

«Был несдержан, этого больше не повторится».

Да что он за чурбан такой?! Сухарь! Пенек Лесной, бесчувственный!

И я… дура. Его Сиятельство Раду Виоре, граф Йарра, Советник князя, Хранитель Востока и ближних Островов, Лорд-Адмирал, Главнокомандующий армией райанов. А я Лира. Просто Лира. Шильда, смесок, глупо понадеявшаяся, что те ночи — они не просто так…

К возвращению графа я успокоилась. Сменила мятую одежду, заплела волосы в свободную косу — как нравится Его Сиятельству. Даже щеки пощипала, чтобы не выглядеть бледной немощью. Полила на руки, подала полотенце, протянула охлажденное вино.

…у вилланов есть чудесная поговорка о сверчках и шестках. Не стоит о ней забывать.

Даже когда он так смотрит.

В глазах Йарры горел темный огонь; раньше он пугал меня, но сейчас, наоборот, заставлял трепетать в предвкушении поцелуя. Граф медленно пил вино, лаская меня взглядом, и я чувствовала, как начинают гореть губы, как становится тесно в груди, как слабеют ноги.

— Ужин будет готов через час, господин, — сказала я, чтобы нарушить тишину.

Граф кивнул.

— Вас искал виконт Файлен.

Еще один кивок.

Допив вино, Йарра поймал меня за ремень, притянул ближе.

— Я… Простите меня за утро. Я правда не хотела…

Кубок негромко стукнул по поверхности стола, и мой рот накрыли прохладные губы. Твердые, требовательные, настойчивые. Очень умелые. Мужские руки обвились вокруг талии, стиснули так, что я застонала, и Йарра выпил мой всхлип, как до этого — табачное вино. Язык графа раздвинул мои губы, наполнил рот послевкусием черной смородины — как я не замечала его раньше? Горячая ладонь легла на затылок, не позволяя отстраниться, поцелуй, и без того жадный, стал глубже, грубее — но мне был приятен его напор, сладко было чувствовать, что я — его.

Я вцепилась в плечи графа, отвечая ему, ласкаясь. Сверчки, шестки… Ну их к лешему, я подумаю о них позже, а сейчас…

Жесткие ладони с мозолями от кхопешей на моей груди — я даже не заметила, как оказалась на шкурах, без рубашки. Его рот, сомкнувшийся на мочке уха, горячее дыхание, обдающее шею, мужские губы, задержавшиеся на плече, там, где ямка под ключицей. Укус и поцелуй, успокаивающий короткую боль, волчья метка.

— Моя…

Мурашки по телу — от холодного вина, от горячего языка, собирающего рубиновые капли, от рук, сжимающих ягодицы, когда граф спускается ниже. Он дразнит, играет со мной, но я уже знаю, что это игра для двоих. Граф научил меня, а я всегда была старательной ученицей.

— Ах ты, маленькая ведьма…

Чувствовать его на себе, в себе, прижиматься к нему, знать, что сейчас, прямо сейчас, он мой и только мой, отдаваться ему, быть его, смотреть в темные от страсти глаза и видеть в них свое отражение, двигаться в унисон, дышать одним воздухом, быть одним целым…

— Раду… Еще…

— Лир-ра!..

Пьяная близостью, утомленная, я лежала в объятиях Йарры, водила губами по шраму — тому, что от шипованного цепа, и слушала, как успокаивается дыхание графа. Нега, нежность, легкие прикосновения мужской руки к волосам, смешное урчание, с которым Йарра терся колючей щекой о мою ладонь, — кажется, ему нравилось, как я хихикаю…

Молочно-белое сияние камней подаренной заколки. Их неверный свет, похожий на лунные дорожки, тревожил, беспокоил, и в голову снова полезли мысли о сверчках и шестках, о смесках и Высоких Лордах.

Йарра заметил, что я погрустнела, и объятия стали крепче.

— Что случилось?

Я пожала плечами и спряталась к Йарре под мышку. Как объяснить ему, если я сама себя не понимаю?..

Так странно, так тревожно… Хочется то плакать, то смеяться, то обнять его, то оттолкнуть, спрятаться. Быть с ним, а еще лучше — никогда его не знать. И царапает, царапает что-то, рвется наружу, ноет, болит…

— Тебе будет хорошо со мной, Лира, — глухо сказал Йарра, поглаживая меня по спине. — Нам будет очень хорошо вместе.

Сверчки, шестки…

Галии тоже было с ним хорошо. И где она теперь?..

— Глупая ты девчонка. — Йарра повернулся на бок, осторожно потянул за прядь волос. — Все будет хорошо, я обещаю, — повторил граф. — Веришь мне?

Я молчала, и татуировка на груди Йарры засветилась, загорелась серебром — Его Сиятельство господин Главнокомандующий изволили раздражаться.

— Веришь, Лира?

— Верю, — прошептала я. В конце концов, кроме Галии, есть еще леди Алиссандра…

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

В покоях Марианны не было ни зеркал, ни полированных поверхностей, и даже паркет перестали натирать мастикой и застелили коврами. Княгиня Анна, просидевшая у постели дочери всю ночь, погладила двумя пальцами руку девушки — чуть выше локтя, там, где белела не пораженная плесенью кожа, — и, сняв тонкие лайковые перчатки, бросила их в жаровню. Подобрала юбки и, сдерживая слезы, вышла из спальни.

Болезнь мутировала. Зеленая плесень, трудносводимая, но все же излечимая у полукровок, на чистокровной Марианне, и без того слишком подверженной магии Леса, превратилась в коросту, а вчера вечером новые пятна появились на шее, груди и ногах.

Не помогало ничего. Волшба, лекари, мази на основе хиэра, притирания, о составе которых княгиня предпочитала не задумываться, посты, молитвы, гимны, заговоры, даже темные ритуалы — все впустую. И Марианна, ее радость, ее гордость, ее красавица, медленно превращалась в урода. Кожа на девичьем лице и ладонях стала грубой, жесткой, бугристой, как кора старого дерева; иногда она лопалась, и из трещинок сочилась кровь пополам с жидким плесенным субстратом. Ресницы истончились и выпали, ногти расслаивались, не успевая отрасти, и только волосы, как в насмешку, стали еще красивее. Длинные, густые, блестящие — если смотреть со спины, Марианна казалась прежней. А потом она поворачивалась.

Будь он проклят!

Будь они оба прокляты! Йарра, изуродовавший ее дочь, Луар, поставивший на девушке крест, едва узнал о бесплодии!

Анна стояла на открытой террасе, и ветер трепал полы халата, нес обрывки платка, который княгиня раздирала в клочья, представляя на месте батиста Раду Виоре.

Подонок! Солдафон! Драконье отродье!

Что бы ни говорил Луар, Анна была уверена — слуга сенешаля, изуродовавший девочку, действовал по приказу графа. Пусть не по прямому, но княгиня отлично знала, сколь многого можно добиться одними лишь намеками и полуоттенками. И ничуть не сомневалась в способности Йарры на подобную подлость. Что для человека, пославшего убийц к родному брату, доведшего до самоубийства собственного отца, испоганенная жизнь невинной девушки!

— Вы устроите нашему герою великолепные похороны, — пообещал ей князь.

Но смерть будет слишком легким наказанием для Йарры. В промысел Светлых Анна давно не верила и точно так же не доверяла мукам посмертия. Граф должен страдать при жизни — чтобы она его видела, чтобы могла насладиться каждой минутой, каждой секундой его боли. Не в застенках, нет.

Его Сиятельство имел неосторожность влюбиться в свою подопечную, в Рэйлиру Орейо, ту самую, что участвовала в раскрытии заговора Дойера. Сперва Анна не верила слухам, но при виде фамильного украшения рода Виоре — заколки с молочными унами, поблескивающей в волосах смеска, зло улыбнулась.

— Я хочу, чтобы ее убили. Медленно. Что вы с ней сделаете, мне неинтересно. Тело оставьте там, где граф сможет его найти, если вернете в шатер — получите еще сто рейнов сверх обещанного. Не подведите меня, лорд Стен, — пригубила чиар княгиня, тайно прибывшая в военный лагерь.

— Мои люди выкрадут бастарда Орейо во время штурма Пратчи, Ваша Светлость, — поклонился плешивый, несмотря на неполные тридцать лет, мужчина.

Через четыре дня.

ЧАСТЬ 2

ВКУС ПОБЕДЫ

ВМЕСТО ПРОЛОГА

— Ай-я, римела!

Летят расписные кибитки, пылит дорога, стучат копытами некованые кони. Встречный ветер надувает пузырями алые рубахи верховых, обжигает смуглые лица, несет запах дыма и копоти. Впереди разоренный город, и не понять, кто бродит по его руинам — люди или нежить.

— Ай-я римела!

Римела бегут. Прочь от войны, подальше от потерявших человеческий облик райанов и лизарийцев. Звери — вот в кого превратились завоеватели… и завоеванные. Драконий огонь пожирает города вместе с жителями — им больше не предлагают сдаться, а на уже оккупированных территориях один за другим вспыхивают кровавые бунты.

Самый первый, самый страшный был в Ториссе — провинция поднялась, когда до нее дошли слухи о Пратче, городе, чьих жителей лишили посмертия. Говорят, там кого-то искали. Райаны разобрали город по бревнышку, перекопали его в поисках подземных ходов, пустот и катакомб, даже вскрыли старую, еще эльвийскую, клоаку. Живых тщательно осматривали, найденные тела свозили в предместья и замораживали. Когда же заклятие сняли, оказалось, что отпевать нечего — трупы растеклись зловонными лужицами.

И Торисса взбунтовалась. Райанские гарнизоны заперли в казармах, здания облили маслом и подожгли. Конные разъезды забили камнями — озверевшие горожане стаскивали рыцарей с лошадей и чуть ли не голыми руками разрывали на части. Мечников и арбалетчиков давили числом, оттесняя в тупики узких улочек. За двое суток в мирной, считавшейся лояльной провинции, не далее как три месяца назад открывшей порты княжеским кораблям, не осталось ни одного райана.

Тогда же появилась Вероника Малек. Опальная магиана, бастард правящего дома Русси, она объявила себя спасительницей Лизарии и новой королевой, а ее армия, десять тысяч наемников-Рубинов и четыре некроманта, уничтожила семнадцатитысячный корпус райанов, посланный для подавления мятежа в Ториссе. Эта победа привела под ее знамена Высокие Роды Лизарии, и восстание перекинулось на Альери и центральную провинцию Лэйн.

Именно Вероника совершила то, что до нее смог сделать лишь борг Сибилл и не удалось драконам, — проломила стены крепости Альери. Иссушая себя, женщина открыла проход для Рубинов, а потом повела их в атаку. Пленных не брали, и крестьяне, набиравшие воду для полива в Астэе, еще долго вылавливали трупы с бледными искрами татуировок.

Она была смелой, Вероника Малек. Смелой, отчаянно храброй и не жалеющей себя. Умной и дальновидной — магиана отлично выбрала момент для возвращения в Лизарию. Она могла бы стать хорошей королевой… Если бы ее не убил Райанский Волк.

Говорят, сначала он собирался отдать ее солдатам. Вероника была красива — длинные золотистые волосы, ярко-синие глаза, гордо вздернутый узкий подбородок и идеальная осанка, которую не испортили даже запирающие магию оковы. Йарра долго рассматривал ее лицо, а потом убил ударом стилета в сердце.

Ториссу, Альери и Лэйн подвергли децимации. Бунтовщиков вешали на воротах их собственных домов, на деревьях, на верстовых столбах, и римела, проселочными дорогами пробирающиеся на запад, к Меоту, не выпускали детей из кибиток. Дважды табор грабили Рубины, четырежды перетряхивали райаны, сдирая мониста с женщин и отбирая наборные пояса у мужчин, и лишь удача римела да заговоры старой шунави позволили им выжить и выбраться из Лизарии.

И до сих пор не верится, что этот кошмар позади.

Впереди, всего в двух днях пути, Врата Меота — и гремят, гремят колесами расписные кибитки, пылит дорога, надуваются пузырями от встречного ветра алые рубахи верховых.

— Ай-я, римела! — летит над табором.

Только шунави приказывает зятю натянуть вожжи. Старая женщина делает благословляющий знак в сторону сожженной Тренты и шепчет:

— Да примет вас в объятия Матерь, пусть будет легким ваш путь к ее порогу…

1

Сегодня ее не было, и Арно, под разочарованные вздохи попрошаек, убрал кошелек, взбежал вверх по лестнице храма Шорда. Служба уже началась, и мужчина остановился в притворе, ощупывая взглядом прихожан и выделяя тех, кто мог бы доставить неприятности леди Виктории.

Ремесленник в потрепанной суконной одежде — он пьян и излишне шумен.

Наемник — он оставил меч в притворе, но за голенищем его сапога прячется дубинка.

Женщина в белом — слишком близко наклонилась к госпоже. Опасно близко, и ладонь кольнуло шариком пульсара, готового превратиться в файербол. Отделился от колонны и шагнул к амвону Марио, выцеливая меотку из малого арбалета, а мастер Робер, сопровождающий госпожу, резко выставил руку, ограничивая личное пространство миледи.

Не отрываясь от молитвы, леди Виктория провела ладонью по полу и протянула женщине в белом деревянные бусины. Та благодарно кивнула и отодвинулась, даже не подозревая, что лопнувшие четки едва не стоили ей жизни.

Арно потушил пульсар и снова прислонился к стене. Глаза молодого мужчины привычно обшаривали окружающих, но мысли его бродили далеко.

Где она? Почему не пришла? Заболела? Просит милостыню в другом месте? Или римела уже покинули город? Но нет, утром шатры еще стояли у Восточных ворот…

Восточные ворота… Нужно получить пропуски у градоначальника для двадцатки отряда и проверить телепортационные амулеты — если госпожа родит в ближайшие дни, необходимость в этом безумном путешествии отпадет. Карету можно будет бросить, а вот портшез и женские тряпки его людям придется тащить через Оазисы до самого Сноурра, иначе взбалмошная девчонка снова закатит истерику. Может, оплатить стационарный портал до баронства?.. Или открыть самому? Да, так будет безопаснее. А место выплеска силы замаскировать обвалом.

…и все-таки где она?

Впервые Арно увидел ее пять дней назад, когда леди Виктории приспичило помолиться Шорду о скорых родах. Уговоры, просьбы, предложения организовать часовенку в ее комнатах на постоялом дворе привели лишь к слезам и нарочитому хватанию за живот, и Арно, скрипнув зубами и навесив еще одну охранку на этаж, уехал разведывать безопасный путь к храму.

Темнело. Вечернее богослужение давно закончилось, и в усаженном яблонями дворе святилища никого не было. Узкое и длинное здание храма свечой тянулось вверх, мерцая в полумраке, — так бывает, когда внутри хранятся чудотворные мощи. Или когда служители нанимают мага, чтобы тот навесил иллюзию на мрамор, скривился Арно, разглядев плетение, укрывающее стены.

Два человека у ворот, прикинул Арно, медленно поднимаясь по лестнице, ведущей к молельне. Пятеро рассредоточатся во дворе, еще трое на паперти, там, где, съежившись от прохладного ветра, сидит нищенка. Арно бросил ей медяшку и дернул кольцо входной двери.

Внутри храм был точной копией других святилищ Шорда. Темный притвор с утопленной в полу купелью для омовения страждущих, расписанная фресками молельня, высокие колонны, подпирающие свод. В центре амвон.

…леди Виктория наверняка решит послушать проповедь, значит, Марио останется у второй колонны.

Справа от амвона статуя Шорда и стол для подношений и, в темном углу, исповедальня.

…интересно, а грехи Служители отпускают точно так же, как лгут о камне, на котором якобы остался отпечаток божественной ступни?

Храмовников Арно недолюбливал — слишком уж часто пересекались интересы Церкви и Государства внутри Рау, где у большинства жителей был малый дар и любой студиоз мог найти объяснение «чуду». Арно отрицательно покачал головой на приглашающий жест служителя и вышел, едва сдержавшись, чтобы не чихнуть прямо в храме — запах ладана и мирта внутри был нестерпимым.

Ветер гнал по паперти пыль и яблоневые листья, трепал светлые, почти льняные волосы нищенки, негнущимися пальцами левой руки выцарапывающей из щели брошенную им медяшку; ее правая рука висела безжизненной плетью — даже ногти почернели. Присев, Арно вытащил застрявшую монету, протянул ее побирушке:

— Держ… — и осекся.

Нищенка была совсем юной, не старше Амелии, и невероятно, просто потрясающе красива. Была. Кожу на ее щеке стягивал рубец плохо зажившего ожога, нос сломан, а разбитые жестоким ударом губы потеряли форму.

Шокированный Арно выругался, и девушка, испуганно вскрикнув, отпрянула. Драные юбки римела сбились, задрались, открывая искривленные переломами ноги, и стало понятно, что костыль, прислоненный к каменным перилам лестницы, ее.

Арно выгреб из карманов все серебро, что у него было, и, сложив аккуратной кучкой перед девушкой, ушел.

Потом полночи прокрутился на узкой постели.

Ему не раз приходилось убивать — защищая себя и своих людей, выполняя приказ отца или короны. Пытать — если рядом не находилось менталиста. Но Светлые боги, что должна была сделать, что могла знать эта девочка, чтобы ее — так?.. И ведь, скорее всего, ничего. Ей просто не повезло попасть в руки подонкам.

Утром, сопровождая миледи в храм, он снова оставил ей денег. И на следующий день, разменяв золотые у трактирщика, ведь леди Виктория молилась столь усердно, что целитель заявил, будто госпожа готова разродиться в любой момент, и ехать дальше — безумие.

— Ребенок слишком беспокойный, господин Бланкар! Он вертится, крутится, ему только тряски в карете не хватает, чтобы запутаться в пуповине!

— Избавьте меня от подробностей, — передернуло Арно. — Просто скажите, на сколько мы здесь застряли.

— Может, дня на два, — пожевал губами Робер. — А может, на пару недель. Но это вряд ли, госпожа и так перехаживает…

…и все-таки где она?

Служба закончилась, и леди Виктория захлопнула молитвенник, поднялась с колен, тяжело опираясь на руку Робера. Оставила пожертвование храму, приготовила кошелек с медяками для нищих. Целитель отобрал у нее книгу и, шагая чуть шире, чем женщина, плечом расчищал ей дорогу среди прихожан. Марио пристроился позади, Арно слева.

Благочестие и милосердие госпожи раздражало его неимоверно — миледи считала необходимым одарить каждого попрошайку на паперти, погладить щечки всех вшивых детей, что ей подсовывали, надеясь выудить больше денег.

…она никогда не клянчила. Смущалась и пряталась под волосами каждый раз, когда ей бросали монету. Иногда плакала — Арно замечал темные пятна на камне лестницы. А его боялась — до мучнистой бледности, до дрожащих губ. Боялась, несмотря на его покровительственное отношение.

Это задевало.

Мужчина встряхнулся и оттолкнул особо наглого нищего.

— Что вы делаете, Бланкар! — возмутилась миледи. — Неужели у вас нет ни капли жалости?

— На его руки посмотрите, госпожа. У него же чесотка! Не жалеете себя, подумайте о ребенке!

Леди Виктория помертвела и торопливо зашагала к портшезу. Робер укоризненно посмотрел на него, но Арно лишь поморщился — а как иначе?..

У коновязи крутился мальчишка-римела. Юркий, смуглый, кучерявый, с раскосыми угольными глазенками, он восхищенно цокал языком при виде чистокровок, гладил их по носам, кормил яблоками, подобранными в храмовом саду.

— Кыш! — отвесил ему подзатыльник Марио.

Мальчишка показал язык и отбежал, но стоило рау отвернуться, как мимо уха просвистел огрызок.

— Из арбалета его, — посоветовал Арно другу, схватившемуся за плеть. — Что уж мелочиться.

Тот плюнул и вскочил на коня.

— Ты не едешь? — удивился Марио, заметив, что Арно не торопится догонять портшез.

— Пока нет. Замени меня, я скоро буду.

Арно дождался, пока отряд сопровождения скроется за поворотом, а потом вернулся в храмовый сад, где давешний мальчишка собирал паданцы.

— Эй! Тебя как зовут?

— А вам зачем? — подозрительно спросил римела, выглядывая из-за дерева.

— Собственно, ни за чем, — пожал плечами Арно. — Вчера здесь девушка из ваших была. Блондинка, синие глаза, на костылях…

— Вы про Лиру? — мальчишка вытер нос рукавом грязной рубахи, подпоясанной обрывком ремня. — Она с малышней сидит.

— Лира, значит, — покатал на языке имя Арно. — Странное имя для римела.

— А она не римела, она раклюшка![17]

— Вот как. Вы же не любите чужих, как Лира у вас оказалась?

— Серебрушку дадите — расскажу, — предприимчиво заявил мальчишка. Даже из-за яблони вышел.

— А не многовато? — фыркнул Арно, скрестив руки на груди.

— В самый раз, господин, — явно подражая взрослым, паренек засунул большие пальцы рук за ремень. — Я не чаюри,[18] врать не стану, золотить не попрошу. Серебро в самый раз будет. А вообще, мне идти пора. Дела! — римела заметил его размышления и демонстративно повернулся спиной. Но глазом косил — мало ли, вдруг любопытный господин попытается его схватить. Говорят, гаджо детей едят…

Тонкая ветвистая молния, сжегшая траву в полупальце от босых ног, заставила мальчишку подпрыгнуть.

— Ай-вэй, господин, что ж вы не сказали, что вы маг! Я бы и так… И без денег! — затараторил римела. Черные глазенки испуганно забегали, но взрослых — его взрослых — рядом не было. А гаджо с магом связываться не будут. — Это честь… служить… — пятился он, пока не уперся в ствол яблони.

— Говори, — велел Арно, поигрывая пульсаром. — Кто такая Лира, как у вас оказалась, что с ней случилось. Соврешь — зажарю. И съем. Я еще не завтракал.

Мальчик икнул и вцепился в дерево.

— Лиру привез дядька Лачо, когда мы еще из Лизарии ехали. У шунави,[19] лошадь пала, он новую хотел достать… Не украсть! Просто бесхозную… Там, где сражения, часто ничейные кони гуляют… — Голос римела стал тоньше — вот-вот заплачет. — Дадо[20] говорил, мол, дурак, пошел за лошадьми, а привез девку, и та еле живая. Я слышал, дядька Лиру в овраге нашел, уже такую… Ну, битую. А что случилось — она не рассказывает, только спрашивала, когда мы обратно…

— Это все?

— Все…

— Где именно Лачо ее нашел?

— Возле Паричи…

— Пратчи?

— Да, господин! — закивал мальчишка. — Возле Пратчи! В овраге!

— У нее было что-нибудь с собой? Украшения? Вещи?

— Дядька ее в плаще привез, — прошептал римела. — Я видел…

— Dgorka r’es…

Пульсар, как монета фокусника мелькающий меж пальцами Арно, сам собой разросся до размеров яблока, превратился в боевой файербол, и мальчишка, всхлипнув, осел на землю, закрыл лицо локтем.

— Я не вру, господин! Не убивайте меня!..

Выдохнув, Арно с силой свел ладони вместе, и огненный шар исчез.

— Лачо на конской ярмарке? Отведешь меня к нему?

— Его… райаны… повесили, — прорыдал мальчишка. — Еще… в Лизарии… Они… Они обыскивали кибитки, столкнули Лиру с сундука, где она лежала, а Лачо… Лачо…

— Понятно. Как тебя зовут?

— Зурало, господин…

— «Сильный» по-вашему?

— Да…

— Силачи не плачут. Лира завтра… будет у Храма?

— Да… наверное…

Арно сунул мальчишке монету, потрепал по голове и, взяв коня под уздцы, зашагал к постоялому двору.

На город медленно опускалась ночь.

2

Я ненавидела меотские ночи. Тихие, темные, пахнущие осенью и астрами, они несли сны, в которых я снова была Лаурой Рэйлирой Орейо, Райанской Волчицей, скачущей стремя в стремя с Йаррой. Блеск бацинетов и топот сотен тысяч ног, длинные пики на плечах пехотинцев и развевающиеся знамена, зубоскалящий Кайн, осторожный Дирк и невозмутимый Сэли. И Тимар. Не рядом, нет, но где-то в войске — он отлучился по приказу Йарры. А впереди — бесконечная лента дороги, и я точно знаю, что все будет хорошо, ведь он обещал…

А потом я просыпалась и заходилась в рыданиях, кусала ладонь, чтобы не завыть при виде шатров римела и собственного искалеченного тела. Я ведь даже ходить не могла — сломанные ноги срослись неправильно, теперь даже стоять, просто стоять, опираясь на костыль, было пыткой. А правой руки у меня больше не было.

Да, вот так. Не было. Она высохла, и шунави уже трижды заговаривала о том, что ее необходимо отнять. Ругалась, топала на меня ногами…

— Великая Матерь, чаюри, ну чего ты ждешь?! На пальцы посмотри, на ногти!.. Синие же совсем, отваливаются!.. Ждешь, пока гнить начнет, разбрильянтовая ты моя? Пока всю тебя отравит?!

А я рыдала, снова рыдала, уткнувшись в подол старой женщины, нянчила правую руку культяпкой со сломанными пальцами, когда-то бывшей левой ладонью…

— Ну не плачь, детонька… Не плачь… Что ты душу себе вынимаешь?.. Будет твой ромэ[21] тебя любить. И с рукой, и без руки! Главное, чтобы жив был!

— Зачем я ему… такая?!

— Какая «такая»?! Какая, а?.. С лица воду не пить, не за красоту любят! Ноги я тебе зимой вылечу, пальчики твои левые вылечу! Будешь, как коза, бегать! Вернешься к своему Раду, поженитесь, деток ему родишь… Знаешь, как ромэ любят, когда им сыновей рожают? Ай-вэй, опять ревет… Ну с чего ты взяла, что рожать не можешь?.. Чаюри, успокойся, ну что ты меня, старуху, доводишь… Дэвлалэ,[22] да будь она проклята, эта война! Что с людьми творит! Когда эти райаны подавятся уже!.. Опять мы с тобой всю ночь просидели… Давай я тебе умыться помогу, Лира. Скоро в город ехать…

На рассвете, после скудного завтрака, меня и шунави подсаживали в телегу, к другим добисаркам. Римела выстаивали долгую очередь у Восточных ворот и, дважды обысканные и четырежды обруганные стражей — взять с кочевников нечего, а время тратят, — въезжали в город.

Аликанта была захолустьем — с Йаррой я повидала немало городов, чтобы сравнивать. Узкие улочки со смыкающимися над ними верхними этажами домов, сточные канавы, разливающиеся в дождь и превращающие город в дурнопахнущее болото — без ходуль не пройти, полчища крыс и смрад дубилен, стоит ветру сменить направление. Но в Аликанте был рынок с конской ярмаркой, была площадь перед Ратушей, где гадалки-римела приставали к прохожим, и храм, на ступенях которого оставляли меня, — табор обеднел, и нахлебники им были не нужны.

Я садилась на холодных каменных ступенях, реже, если непогода разгоняла других попрошаек, на паперти, расправляла складки одежды, чтобы хоть как-то прикрыть висящую плетью руку, опускала голову к плечу, пряча воспаленный шрам, и тихо умирала с каждым шепотком, с каждой брошенной монетой.

Выпрашивать деньги я так и не научилась.

Равно как и благодарить за истертые медяки. И тем более целовать руки подающим — за что неоднократно получала пощечины от купчих и мелких дворянок, решивших облагодетельствовать убогую, а она — горделивая тварь! — нос воротит и от подаяния, и от толстых пальцев, унизанных дешевыми перстнями…

Сначала я еще пыталась барахтаться. Как слепой щенок, брошенный в ведро с водой.

Очнувшись в кибитке римела, я долго не верила, что жива, что выжила после… них. Потом была истерика — когда я попыталась сесть и увидела, что осталось от рук. Они ведь нарочно ломали именно руки, именно пальцы… Ноги — это когда я упала в овраг, на каменный горб, выпирающий со дна ручья. Знаете, меня даже обезображенное лицо и шея пугали не так, как собственная беспомощность. Подумаешь, разбитые губы, подумаешь, ожог, стянувший кожу, превративший меня в шута из Оазисов — им надрезают щеки, продлевая улыбку… Лицо — это не страшно. Это лечится, Сибилл умеет. Главное — добраться до него. Но как? Как?! Римела не поедут в Лизарию раньше следующего лета, никто не поедет — я упрашивала, я просила, я валялась в ногах у шунави и баро! А одна я… Что я могу — одна? Без правой руки, с негнущимися пальцами левой, неспособная не то что бежать, но даже ходить?! В Меоте, на границе Рау, за две тысячи лиг от ставки Йарры? В стране, где райанов едва терпят, а Йарру ненавидят, где за голову Волчицы дадут пять сотен золотых? В ортодоксальном Меоте, полном Паладинов, заподозривших во мне шильду?..

Я ведь пыталась бороться…

Я одурманила старого баро и шунави — надеялась, что смогу выманить у них таборные деньги, уговорю найти целителя и вылечить меня.

Я бы отдала! Я бы до медяшки потом все вернула, и Тим насыпал бы столько же сверху! А Йарра… Йарра бы озолотил их, я уверена! Я же его радость, его лето, дикий лесной котенок, глупая девчонка, которую нужно беречь и защищать!..

Но денег у римела не было. Совсем. Ни денег, ни золота, ничего кроме кибиток и собранных на полях сражений коней — табун гнали ночами, увешав животных отводящими глаз амулетами. И я, едва поднявшись с постели, присоединилась к добисаркам, добытчицам — так римела называют женщин, что ходят гадать, продают наичудеснейшие эликсиры, набранные в ближайшей реке, и заговаривают болячки. Помню, подманивала флером очередного простака, раскладывала веером потрепанные карты и несла какую-то чушь о казенном доме, неземной любви и страшной опасности, исходящей вот от этой Тройки Кубков.[23]

— Так тут же девушки нарисованы! С вином! Счастливые, пляшут!

— Ай-вэй, яхонтовый мой! — И еще один жгут флера — прямо в солнечное сплетение. — На костях твоих плясать будут! Меня слушай, а не картинки рассматривай!.. А не нравится, — оскорбленно поджимала я губы и начинала собирать Таро, — так иди, не держу! Но потом не жалуйся, не говори, что не предупреждала!

— Не-не-не, подожди! А это что значит? — указывал крестьянин на Башню рядом с сигнификатором.[24]

— Видишь, Башня сломанная? Это препоны все на твоем пути ломаются! Хорошая карта! — упирала я в бок левую руку, стараясь не смотреть на Земфиру и Алмазу, у которых глаза на лоб лезли от моей ахинеи. — В путешествие езжай смело, — указывала подбородком на Колесницу, прямиком ведущую к Девятке Мечей, — но по бабам там не ходи! И много не пей! Помни про этих гарпий с кубками. А теперь иди, жена заждалась.

— Я вдовец… — икнул крестьянин, делая отвращающий знак.

— Ай-вэй, ну и что с того? Сегодня вдовец, завтра женат! Иди уже, надоел, разбрильянтовый!.. Э, стой! А платить кто будет?! — И крестьянин, оглушенный вспышкой флера, покорно опустошал кошелек.

В крупных городах я не наглела, лордов Меота и тех, кто, проморгавшись, мог нажаловаться в Ратушу, не трогала. Бедняков, впрочем, тоже — что мне их медяки? Угрызения совести старательно игнорировала. Еще и иронизировала, посмеивалась над собой, в красках представляя, как буду рассказывать Тиму о буднях гадалки-римела и моих «разбрильянтовых». Может, даже юбку эту сохраню, длинную, с рюшами. И блузу, открывающую плечи и верхнюю часть спины — Йарра оценит.

Тогда я еще надеялась на исцеление, на возвращение, на месть — я найду и убью их сама, ведь деньги серебряным дождем сыпались мне в подол, а кончики пальцев правой руки еще чувствовали холод монет.

А потом я встретила Паладина.

В те дни, в Меоте, я снова начала развивать свой дар — он был моей единственной надеждой вернуться домой. Я ведь не могла рассказать римела, кто я… Райан они ненавидели настолько, что, скорее, добили бы меня — за повешенного Лачо, за заколотых Миро и Алеко, за изнасилованных девушек, — и я в кои-то веки радовалась спящей татуировке, подтверждающей нечистую кровь смеска.

Хотя нет, это я вру. Никто бы меня и пальцем не тронул — не те они люди, но из табора бы выгнали, несмотря на симпатию, пробужденную флером. Как думаете, долго бы я прожила без их защиты и опеки?.. Становиться же игрушкой одурманенного торговца или лорда мне совершенно не хотелось, особенно после них. Тогда я еще надеялась, что успею, что смогу сама — я же выжила несмотря на «заботу» матери, убила мантикору, обманула Дойера!

Я была самонадеянной дурой, совершенно забывшей, что ведьм и шильд сжигают на кострах. Или варят в масле — как повезет. Я ведь никогда не видела Паладинов и старательно травила меотцев флером, собирая деньги на мага.

Первая вспышка вышла случайно, когда я, шуткой Анары, приманила торговку, разбиравшуюся в картах не хуже шунави. О, какой крик она подняла, когда я, постукивая пальцем по перевернутому Пажу Кубков,[25] наобещала ей неземной любви с высокородным блондином!

— Шарлатанка! Лгунья! Вы только послушайте, что она несет! Еще и деньги требует, бесстыжая! — Меотка выковырнула у меня из рук уплаченные монеты, прихватив заодно пару медяков, оставленных рыбаком. — Я сейчас стражу позову, я тебя…

— Отдай! — вцепилась я в ее подол. — Это мои деньги! — На мгновение я увидела себя со стороны — грязную растрепанную девчонку, повисшую на ширококрупой меотке, но даже легкий шок от осознания, что чумазое лицо, руки в цыпках и ругань на всю площадь мои, не заставил меня отступиться. — Отдай сейчас же! Отдай, гадина!

А потом случилось что-то. Золотистая пудра флера, к которой я привыкла настолько, что даже не замечала ее, вдруг полыхнула ослепительно-белой вспышкой, заискрилась. Торговка замерла, запнувшись на полуслове, и, больше не возражая, вернула не только медяшки, но и опорожнила кошелек. Лицо у нее было, будто Светлую увидела — еще чуть-чуть, и гимн затянет.

— Иди домой, — приказала я, разглядывая женщину. Та кивнула, повернулась и неторопливо зашагала с площади. И только у арки, ведущей к боковой улочке, споткнулась, шало осмотрелась, ощупала пустой мешочек на поясе и бросилась обратно, но я успела спрятаться за колодцем.

В той деревне я больше не появлялась — сидела в таборе, присматривая за детьми. Рассказывала им сказки, стихи читала и заодно пыталась повторить вспышку. К вечеру третьего дня у меня получилось.

Три города спустя именно такой вспышкой я привлекла внимание храмовника.

— Точно тебе говорю, любит тебя твоя Розита! — вела я пальцем по ладони кожевника. — Видишь, бугорок Кьяры наползает на завиток Дануба? А линия сердца как раз к печенке ведет! Во-от… Еще не рад будешь, что женишься, всю плешь тебе ревностью проест, яхонтовый!

— Так она ни разу даже не посмотрела на меня… И на танцах высмеяла, — горько вздохнул парень. — Все с этим писарчуком гильдийным… Вот ты скажи, римела, может, стоит ему… — красноречиво сжал он кулаки.

Ну дурак же.

— Слушай сюда, кунжут с моей булочки, — понизила я голос. — Не вздумай бить секретаря, иначе Розита будет его жалеть, а тебя считать идиотом, у которого весь мозг в кулаках. Начни с мыла.

— С чего-о?

— С мыла! Помойся, воняет от тебя! Одежду смени, нарви девушке цветов, подарок купи — не дорогой, иначе не примет, но и не дешевку, понял?.. Учителя манер найми, ты пока со мной разговариваешь, три раза плюнул — фу!.. Пять суббот подряд придешь к ней с букетом, на шестую не появляйся, и она сама прибежит. А дальше все в твоих руках.

— И что, сработает? — с сомнением протянул кожевник. — А может, ты заговор прочтешь, чтоб она в меня влюбилась? Или снадобье какое?

Я едва не застонала. Вот же темные люди! Не бывает любовной магии! Не бы-ва-ет! И приворотных зелий не бывает. А фарлесская мушка,[26] как и флер, вызывает совсем другие чувства.

— Заговор прочту, — кивнула я. — Но без всего, что я рассказала, он не подействует. — Положила руку парню на плечо и пробормотала скороговорку на островном тирокко, ту, что про рака. — Все, удачи тебе, разбрильянтовый. Дочку Лирой назовешь! — Привычно полыхнула флером и ополовинила кошелек меотца. — Иди, да пребудет с тобой Матерь, — размашисто сделала я благословляющий знак. — Следующий!

— Мне погадай, — оттолкнул уже опустившегося на корточки пекаря высокий худой мужчина в расстегнутом из-за жары камзоле. — На удачу.

Пекарь, детина лишь ненамного меньше Сэли, побагровел, но с аристократом, судя по пристегнутому к поясу кинжалу, спорить не решился, отошел, отвесив неуклюжий поклон.

— Добрый день, господин, — опустила я голову. Не люблю гадать благородным. Слишком уж избаловал меня Йарра, слишком привыкла я открыто смотреть в глаза виконтам и маркизам, поглядывать свысока на баронетов и рыцарей. Здесь и сейчас за подобную дерзость я, в лучшем случае, получу оплеуху. В худшем — плетей. — Что вы предпочитаете? Гадание по руке? Таро? Воск?

— Таро.

— Хорошо, — кивнула я, снимая верхнюю карту. — Это ваш сигни… — Я икнула, увидев Смерть. Сейчас я ему так напредсказываю, что плети покажутся счастьем. — Простите, господин, я совсем забыла перетасовать колоду. Алмаза, будь добра, помоги, — попросила я римела.

Женщина посмотрела на меня, на сощурившегося лорда, улыбнулась…

— Ай-вэй, господин, — затараторила она, — вы красивый такой, совсем нашу Лиру смутили! А давайте я вам погадаю, а то сгорит девочка от смущения!

— От смущения? — странно хмыкнул меотец. — Это вряд ли.

Лошадиный стек уперся в мой подбородок, заставил поднять голову. Старательно уложенные волосы сдвинулись, открыв лицо, и по толпе, окружавшей нас плотным кольцом, побежал шепоток. Кто-то присвистнул, кто-то охнул. Несколько женщин сделали отвращающие знаки и, подхватив юбки, быстро зашагали прочь.

— Да ты красотка, — оттопырил губу лорд.

Кожаная петля на конце хлыста проследила шрам вдоль щеки, обрисовала воспаленную кожу на шее, остановившись лишь у края блузы.

— Господин, зачем вы? — тихо заговорила Алмаза, сжав стек ладонью. — Чаюри и так не слад…

Меотец, не глядя, хлестнул ее по груди.

— Пшла вон, — рыкнул лорд вскрикнувшей женщине. — А ты гадай, — подтолкнул он ко мне колоду карт.

Одним из приличествующих послушнице монастыря Анары качеств было смирение. Думаю, Мать Настоятельница была бы в восторге при виде моей равнодушной покорности в те минуты — я сидела, уставившись на ветхий ситец юбки, и даже не вздрогнула, когда петля стека стукнула меня по губам.

— Я жду, римела.

…только улыбнулась, отчего в толпе заплакал ребенок. Я ведь найду тебя, меотец. И запорю этим самым стеком. Ты еще сапоги мои будешь целовать, умоляя остановиться. А пока поспособствуй моему выздоровлению.

Я достала из колоды сигнификатор, немного удивившись, что это снова Смерть, и вспыхнула флером.

— Ваша карта, госпо…

Мужской кулак, летящий мне в лицо, показался огромным. Я рефлекторно попыталась отвести удар правой рукой, но все, что смогла, — лишь слабо дернуть ей. Последнее, что помню, — качающееся меотское небо, хоровод расплывающихся лиц и торжествующий голос:

— Вяжите шильду.

Я очнулась в темноте и колодках.

Спина и плечи затекли, но стоило хоть немного согнуть колени, как в горло упиралось неструганое дерево. Оно впивалось занозами, мешало дышать, и я, поскуливая от острой боли в ногах, снова поднималась, пытаясь найти положение, в котором пытка закончится.

Стопы скользили по волглой соломе, блуза намокла от пота и влажной духоты. Несколько раз по ногам пробегали крысы, царапали коготками, путались в рюшах юбки, пищали, кусали, если не успеть их пнуть.

Но боялась я не крыс.

— Вяжите шильду.

Голос меотца гулким набатом стучал у меня в висках, отдавался болью в затылке. Как он узнал?! Как почувствовал?!

Что теперь будет?! Меня что, сожгут?.. Просто возьмут и сожгут?.. Или будут медленно опускать в котел с кипящим маслом? Или пытать, пока я не сознаюсь?..

Я не хочу умирать!

Господи, Ваше Сиятельство, Раду, ну где же вы? Вы же обещали, что все будет хорошо, вы же клялись, что всегда будете знать, где я и с кем!.. Вы так нужны мне! Я думала, что я сильная, что я справлюсь, что смогу! Что все сделаю сама, и вы не увидите меня такой — колченогой, грязной, беспомощной!..

Я… Я ничего не могу, господин… Совсем ничего. Я старалась, и вот что из этого вышло…

— Где вы, господин? — всхлипнула я.

Неужели поверил, что я мертва?..

Он ведь искал меня, я слышала о том, что граф устроил в Пратче! Райаны весь город разобрали по камушку, перерыли окрестности, заморозили трупы, лишив жителей посмертия! Но меня же там не было! Не было!.. Меня подобрали, увезли римела! Я здесь, в Меоте, и я умру, по-настоящему умру, если вы не придете за мной…

Светлые, ну зачем, зачем я выпустила флер? Что мне стоило потерпеть прикосновения хлыста?.. Унижением больше, унижением меньше… А теперь? Что теперь? Что мне делать — теперь?..

Где-то капала вода, шуршали крысы. Кто-то стонал — может быть, даже я. Минуты сливались в часы, часы в дни. Или в года? Я потеряла счет времени, стоя в темноте. Сознание мутилось. Я то выныривала, то снова погружалась в забытье. Шеи, спины, плеч я не чувствовала — только острую пульсирующую боль. И очень хотелось пить. Я слизывала слезы, но от них было только хуже. Язык превратился в жесткую терку, воспаленные, разбитые ударом губы схватились корочками. Дышать становилось все тяжелее.

3

Утро того же дня,

Великая Степь

Кэи-ас-Кори-Вин стояла на коленях перед зарослями дудника,[27] водила ладонями вдоль жестких стеблей, внимательно прислушиваясь к голосу трав.

Это растение болеет, и толку от него не будет. Лишь вред.

Это слишком молодо, хоть и вытянулось выше собратьев.

Это… Это пойдет.

Знахарка аккуратно, чтобы не растерять семена, срезала соцветия, складывала их в полотняную сумку. Разрыхлив землю, с усилием тянула корневища. Позже она отмоет их и высушит, подвесив в тени. Большую часть сложит в короб, не пропускающий влагу, — отвар дудника хорош при лихорадке и болезнях горла; остаток истолчет в порошок, ссыплет в мешочки — фарлесские, лизарийские и даже меотские пекари платят полновесным серебром за степную приправу.

Последний на сегодня корень — корзина уже полна — никак не поддавался. Кэи, поминая Прародительницу и полночных духов, дернула раз, другой, третий и, не удержавшись на ногах, упала на сумку с соцветиями. Засмеялась — вот до чего доводит жадность! — потерла уколотое сухим стеблем место, отбросила косы за спину и охнула: прямо над ее головой застыли три облака. Их белые вершины горели зимними снегами, ложе темнело свинцом, а форма… Кэи сложила ладонь козырьком, разглядывая ощерившегося Волка, склонившего голову Быка и больного Shial — полосатого хищника, что изредка спускается со Срединного Хребта.

Облака провисели пять ударов сердца и, убедившись, что их заметили, рассыпались клубами, потекли к океану, гонимые ветром с гор.

Кэи-ас-Кори-Вин, Рыжая Пустельга из рода Детей Ковыля, низко поклонилась Степи и травам, указавшим на знак, повесила на плечо сумку и, подхватив корзину, наполненную корневищами дудника, зашагала к юрте — готовиться к приезду гостей.

Вечер того же дня,

Лизария,

пригороды Лисанти

— Я не могу без вас, господин… Ничего не могу! Мне страшно… Ваше Сиятельство!.. Раду! Я не хочу умирать!..

— Лира!.. — крикнул Йарра… и проснулся. Вино из опрокинутого кубка растекалось по столу, мочило рукава, брюки, раздражало ноздри приторным запахом опиатов.

Выругавшись, граф сбросил на настил шатра документы, спасая их от темно-коричневой лужи. Рявкнул на нерасторопного Койлина, выхватив у сына полотенце, ушел умываться.

Йарра долго лил на голову холодную воду, шумно фыркал, смывая маковый сон и тихий плач.

Я не хочу умирать, господин!

Сегодня ей бы исполнилось восемнадцать.

Папка с очередной «Эванджелиной», свитки ассаши, ее любимые духи — вербена, лайм, бергамот и медовая акация — в каплевидном флаконе меотского хрусталя до сих пор лежат на дне сундука, а вчера, паскудной ухмылкой богов, пришли документы на дом в Фессе. Центр Старого города, сорок шагов до площади Танцующих Фонтанов. Сто — до лавки торговца шелком, чья жена шьет кафтаны супруге шейха, триста вниз по улице — к восточному базару. А из окна их спальни виден Великий Сфинкс.

На хрена ему теперь этот дом?!

Зачем лошадь, точь-в-точь ее погибшая Ворона, — он месяц искал фризскую кобылу порченой масти! Контракт на поставку араасских вишен, парные браслеты с бубенцами песчанников — он лично заказал их ювелиру, старательно игнорируя вытягивающееся лицо старого мастера. Ничего ведь больше не будет — ни ее смеха, ни растрепанных от скачки волос, ни губ в вишневом соке, ни тонких рук вокруг его шеи: «Спасибо-спасибо-спасибо!»

Зарычав, он пнул табурет. Оловянный таз опрокинулся, заливая пол, с гулким звоном ударился о сундук.

— Уйди, Койлин, — не поворачиваясь, велел граф. — Уйди, позже приведешь кого-нибудь убраться.

Пороть ее надо было. Пороть, чтобы живого места не осталось, чтоб научилась наконец выполнять его приказы! Чтобы ждала его там, где велел, — ждала и осталась жива!

Или запереть, спрятать ото всех на том самом острове, дарованном князем. В месте, куда не ведет ни один телепорт, где саргассы, сквозь которые только он провел бы корабль! Пусть бы рыдала, уговаривала, отказывалась и топала ногами — но была бы жива!

Граф, спотыкаясь, бродил по шатру, чувствуя, как иссушающим жаром накатывает флер: дурнота, дрожащие руки, бессвязные мысли — и сквозь них, красной нитью, желание обладать. Раду оперся о влажную столешницу, глухо засмеялся, захохотал.

Лиры нет, девчонка три месяца как мертва, но он сходит по ней с ума. И пусть бы только флер, лярвы с ним! С одержимостью можно жить. Пусть ломка, пусть жажда, пусть видения женского тела, распятого на простынях, — он привык. Их можно забить, заглушить, перетерпеть — но что делать со спазмом, стискивающим горло при мысли о ней? С болью в сердце — острой, от проклятой занозы?

Пилюли не помогали.

Разве что запить их млечным соком араасского мака…

И тогда приходили сны. Сны, в которых Лира была жива, скакала рядом с ним стремя в стремя. Тонкие холодные пальцы в его ладони, золотистые волосы пахнут вербеной и лаймом, подхваченные ветром, щекочут его щеку. Длинные пики на плечах пехотинцев и развевающиеся знамена, блеск бацинетов и топот сотен тысяч ног, а впереди — бесконечная лента дороги и город, ключи от которого поднесут ему на коленях…

Но были и другие. В них Лира плакала, давилась слезами, уткнувшись в колени, прикрытые драной юбкой.

— Зачем я ему — такая?

И самый жуткий, преследующий его третьи сутки:

— Я не хочу умирать, господин!

И тихие всхлипы во мраке.

Нужно велеть Орейо отнести в склеп магсвет. Глупая девчонка, она всегда боялась темноты в помещениях. Зажигала свечи, подползала к нему под мышку…

— Раду, вы нужны мне… Господин! Ваше Сиятельство!..

От удара о настил бутыль с млечным соком взорвалась не хуже амулета.

— Я умру, по-настоящему умру без вас!

Умерла! Похоронена!

— Я не хочу умирать!

Боги и демоны, сколько это будет продолжаться?!

Ругаясь, он топтал осколки, размазывал лужу по шкурам подошвами сапог. Почему это случилось с ними?! С ним?! С ней? Почему не проходит, не отпускает, болит?! Что еще нужно сделать?!

Схватив кхопеши, Йарра выскочил из шатра, взлетел в седло, пришпорил Стригу так, что жеребец встал на дыбы, замотал головой, кося на обезумевшего седока, и, негодующе заржав, взял с места в карьер.

— Останьтесь! — рыкнул граф отряду сопровождения.

Холмы, вырубленные рощи, загаженная река — они осаждают столицу Лизарии уже третью декаду. Айвор закрылся в крепости, штурмовать которую — безумие. Лизарийцу больше нечего терять: война проиграна, жену выкрали и увезли рау, и он не преминет инициировать Кристалл во время битвы, наплевав, что выпущенная сила уничтожит и нападающих, и защитников. И Йарра не торопился. Столица голодает, болеет. Шпионы доносят, что каждый день умирает по двадцать — тридцать человек, по слухам, сам король не избежал болезни живота. Через две-три, максимум пять декад лизарийцы сами принесут ему голову Айвора.

Всхрапнул, предупреждая, Стрига, и через мгновение из теплой августовской ночи выступил Сэли.

После Пратчи степняк не отходил от него ни на шаг. Сэли был единственным, кого не прошибали хамство и вспышки гнева, он же, вместе с Тимаром, занимался сортировкой трупов под Пратчей. А теперь по ночам напивался вместе с графом.

— Ты любил ее?

— А вы?

— Не твое дело.

— И не ваше.

Сэли, Сэли-ас-Вэй-Тэр, сын Тэр-ас-Го-Валу, вождя, четверть века назад объединившего Степь и подведшего полчища кочевников к столице Ториссы, южной провинции Лизарии. Сам Раду жил тогда у Роха, но даже до Острова Сладкой Росы дошли слухи о степной саранче и ее битве с райанами, не пожелавшими делиться добычей.

Тэр погиб, и Плеть поднял Хан-ас-Ли-Рой, его двоюродный брат. Осторожный, хитрый и осмотрительный, он вывел войска из Ториссы и прислал князю полсотни лошадей в попонах, расшитых золотыми монетами, десяток степных носорогов и младшую сестру. Служанкой.

Извинения приняли — степнячка была красива, а носороги по сей день украшают зверинец Луара.

Двадцать пять лет спустя Сэли, сын Тэра, пришел в замок Йарра.

— Три тысячи золотых? — Раду откинулся на спинку кресла, с насмешкой разглядывая стоящего перед ним степняка. Граф не часто встречал людей выше, чем он сам, но Сэли превосходил его чуть ли не на полголовы. Три десятка длинных кос свободного воина, костяные амулеты на удачу и от сглаза, рубашка, до треска обтянувшая плечи, светло-карие глаза смотрят с вызовом равного.

— Или пять сотен рыцарей. Этого хватит, чтобы вернуть мою Плеть.

— С чего ты взял, что я стану тебе помогать? Хан-ас-Ли-Рой вполне устраивает Его Светлость, Совет и лично меня.

— Потому что однажды вам понадобятся люди, преданные лично вам, люди, о которых не будут знать ни князь, ни Совет.

— Да ну? — прищурился Йарра. — И зачем же?

Сэли улыбнулся, качнулся с носка на пятку.

— Младший сын лорда Виоре, самый удачливый корсар Рассветного океана, капитан княжеского флота, командир флотилии Архипелага Трой, контр-адмирал, вице-адмирал, — перечислял степняк, — Лорд-Адмирал, Второй, а теперь уже Главный Советник Князя… Я могу продолжить.

— Продолжай.

— Я слышал, Его Светлость Луар и Его Высочество княжич Освальд слабы здоровьем, и если вдруг они… слягут от болезни, в столице могут начаться беспорядки, а в княжестве, не приведи Матерь, смута. И тогда Главному Советнику потребуются люди — восемь — десять тысяч воинов, чтобы предотвратить гражданскую войну и удержать власть до гм… появления преемника Луара. Наемников же вы не чтите с тех пор, как в одном из сражений Араасские Изумруды перешли на сторону ныне почившей сестры Императора Сина.

— Твои домыслы попахивают подстрекательством к измене, Сэли.

— Это всего лишь слова, Ваше Сиятельство.

— Слова — это опасное оружие.

— Только в умелых руках.

Йарра засмеялся.

— Ты мне нравишься, варвар. Я подумаю над твоими словами, если ты принесешь мне магическую клятву.

— На крови, — отрицательно качнул головой Сэли. — Марионеткой я не буду.

Граф остро взглянул на него исподлобья, кончиками пальцев выбил дробь по подлокотнику.

Степняк невозмутимо рассматривал карту на стене.

— Можешь остаться в замке, — решил наконец Йарра, — в свите леди Рэйлиры, раз уж ты пожелал служить женщине. Ритуал крови проведем на рассвете.

Лисанти дымила погребальными кострами. Запах смолы и обугливающейся плоти доносился даже сюда, к холмам, и Стрига нервно прядал ушами, переступая с ноги на ногу.

На ее похоронах он не был, лишь велел оставить тело в усыпальнице Виоре. В тяжелом саркофаге, чтобы ни одна скотина из будущих поколений не смогла избавиться от девушки из рода Орейо, лежащей среди Драконьих Всадников.

— Сэли, что твоя вера говорит о мертвых?

— Они рядом, Ваше Сиятельство. Духи предков защищают…

— Я не о предках.

Степняк надолго замолчал.

— Невинные души уходят к чертогам Матери, где ждут перерождения. Но иногда остаются — если их держит любовь, жажда мести или невыполненное обещание.

— Тэфлис? Мы поедем в Тэфлис?!

— И в Аграбу, посмотришь на восточный базар. В Магрик — там гробницы древних царей, а в Фессе Великий Сфинкс, может, он даже загадает тебе загадку.

— Вы были в Фессе?!

— Был.

— А песчанников видели?! Расскажите, господин!

Парные браслеты, имитирующие погремушки песчаных духов, он собирался подарить ей после Пратчи. Браслеты и ожерелье, прикрывающее грудь. Юбку одалиски она давно сшила сама, еще зимой — Раду застал ее перед зеркалом. Лира тогда покраснела так, что, казалось, вот-вот вспыхнет, и, спешно переодевшись, затолкала наряд на дно сундука.

…прозрачная юбка, длинные стройные ноги, тонкая талия, маленькая девичья грудь стыдливо прикрыта ладошками:

— Я… Я просто… Хотела… Как у Эванджелины…

Горло стянуло спазмом.

Ночь,

замок Виоре

В усыпальнице было тихо, лишь, осыпая ржавчину, покачивалась, поскрипывала цепь, удерживающая крепление факела. Сухие лепестки диких роз бледно-розовыми шестиугольниками налипли на сапоги, подхваченные сквозняком, разлетелись по крипте, запутались в свисающей с колонн паутине.

Раду переложил на канун[28] букет свежих хризантем, провел ладонью по крышке саркофага, снимая печать.

«Лаура Рэйлира Орейо, любимая сестра. Мне тебя не хватает».

Похоронами занимался Тимар. Бальзамирование, обряжение, отпевание, поминальная служба — Раду так на них и не появился. И самого Орейо последний раз он видел три месяца назад — тот стоял на коленях в грязи, баюкая искалеченное женское тело.

Граф с усилием сдвинул крышку саркофага. Сверкнула серебряная маска, заблестели рыжие в полумраке волосы, пахнуло миррой и кассией. Раду осторожно погладил мягкие пряди, потянув, как раныие, намотал их на кулак и с проклятием отпустил. Приподнял серебряную маску — но так и не снял. Виконт Файлен, тоже участвовавший в поисках, как-то обмолвился, что лошадиное копыто превратило ее лицо в кровавое месиво.

Со стороны входа послышались шаги. Идущий приволакивал ногу, и Раду заторопился. Приподнял подол платья, юбки, достал из кармана браслеты для ног. Бубенцы печально звякнули.

— Dgorka r’es!

Браслет не застегивался, не сходился на щиколотке, обтянутой белым шелком чулка. Неужели не угадал?.. Поджав губы, он оставил погремушки в ногах Лиры и отбросил тяжелые кремовые кружева, укрывающие кисти рук.

Браслеты не сошлись и там.

Не может быть.

Ладно щиколотки, но запястья?! Тонкие, изящные, столько раз целованные, пахнущие вербеной в месте, где прощупывается пульс? Запястья, которые он с легкостью удерживал одной ладонью?

Медленно, как во сне, Раду поднял женские руки, свел их вместе, сжал…

Не те.

Не те!

Толще, крупнее.

Не ее.

Раду шагнул назад, налетел на канун, вцепился в каменную полку, испещренную оспой ячеек для свеч.

Это все опиум. Брыгов араасский мак, мешающий реальность с мечтами. Сколько раз он приходил в склеп, сдвигал крышку гроба и находил там Лиру — живую, плачущую в темноте! Она маленькая, хрупкая, у нее тонкие запястья и узкие ладошки, ей просто не хватало сил сбить тяжелый мрамор плиты!.. Он сжимал ее в объятиях, выносил на воздух, целовал мокрые щеки, дрожащие губы и просыпался. Раз за разом. И снова пил, вызывая запах вербены и ощущение женского тела в руках…

Рыжие в полумраке волосы, серебряная маска, белое платье невесты, лучистая звезда амулета, защищающего от тления. Скрип цепи, удерживающей крепление факела. Желтые хризантемы и алые герберы, лепестки диких роз.

Запястья. Не те. Не ее.

Он потер лицо, удивившись бороде и усам, запустил руки в отросшие до плеч волосы. Снова сжал женские пальцы, убеждаясь.

— Прости, — хрипло зашептал он, переворачивая тело на бок, — прости…

Маска скатилась, глухо стукнула о мрамор саркофага, и Раду прикрыл то, что осталось от лица, платком. Грязным, обтрепанным, с монограммой «А.Р.» в уголке.

Крючки не поддавались. Раньше он просто рванул бы, оторвал бы их к лешему, но сейчас… Медленно, аккуратно, один за другим…

Зажмурившись, представляя ее, он вел кончиками пальцев по позвоночнику, по лопаткам. Шрам был. Но — тоньше и длиннее. Не тот короткий бугорок.

— Откуда?

— Это в детстве…

— Откуда?

— Я упала на настил с торчащим гвоздем… Еще в княжеском замке.

— Ваше Сиятельство? Вы… Вы что творите?! — Голос Тимара прокатился по склепу, отразился гулким эхом от каменных стен. С силой, которой он никогда не подозревал, Орейо оттолкнул его от саркофага. — Вы в своем уме?! Позвольте ей хоть в гробу лежать спокойно!

Увидел расстегнутое платье и побелел.

— Вы… Вы… Храмовников на вас нет!

Костистый кулак Орейо врезался в солнечное сплетение, а от удара по уху у Йарры посыпались искры из глаз. Граф вскинул руку, закрываясь от набалдашника трости, пнул Орейо по больной ноге, и Тимар с проклятием рухнул на пол.

— Не троньте ее!

— Это не Лира, кретин!

— Вы не в себе! От вас маком за лигу несет!

— Я-то, как раз, в себе… — оскалился Йарра. — И все вижу! — Он снова шагнул к саркофагу и, заматерившись, упал рядом с Тимом, когда тот ударил его тростью под колени.

— Не трогайте ее! Хоть сейчас не трогайте!.. Убирайтесь! Вы и так ей всю жизнь испоганили, из-за вас ее убили, будьте вы про…

Схватив Орейо за горло, Йарра ударил его в зубы, заставляя заткнуться, а потом затылком об пол — раз, другой, — пока Тимар не обмяк. Тяжело дыша, разжал руки, встал. Голова кружилась.

Йарра выбросил из гроба цветы, стряхнул ворох лепестков — оказавшись вдали от амулета, они стремительно истончились и высохли, рассыпались пылью. Шнуровку панталон он оторвал, сдернул их, обнажив покрытые безобразными синяками бедра.

Родинки — маленькой, в форме полумесяца — не было. Боясь ошибиться, он проверил трижды.

— Это не она, Орейо! Не Лира!.. Ты на руки ее посмотри!.. На… Идиот! Что за крестьянку ты притащил в усыпальницу Виоре?!

— У нее шрам… — едва ворочая языком, выговорил Тим.

— На спине, от гвоздя! Он крупнее и ниже, под лопаткой! У Лиры родинка на бедре! А у этой… Светлые боги, Орейо, если она умерла, если я мог ее спасти — и не спас, — я убью тебя!.. Сибилл! — рявкнул граф, стискивая связник, служивший одновременно маяком. — Ко мне, немедленно!

Появившийся маг, округлив глаза, уставился на избитого Тимара, прислонившегося к колонне крипты, на Йарру с рассеченным ухом, на полуголое женское тело, свисающее из гроба.

— Я что-то пропустил, Ваше Сиятельство?

— Это не Лира, — мотнул Йарра головой в сторону саркофага. — Найди мне ее. Что хочешь делай, но найди!.. А ты, — повернулся граф к Тимару, — вели убрать это отсюда!

На лице Сибилла проступила и исчезла чешуя борга.

— Вы уверены, Ваше Сиятельство? В том, что это не ваша женщина? — Маг принюхался, покачал головой. — Араасский мак…

Татуировки Высокого Лорда полыхнули яростью, и рубашка Йарры загорелась. Граф прихлопнул синие языки пламени ладонью и тихо, срываясь на свист, заговорил:

— Я буду честен перед моим гос-сподином…

— Не стоит, Ваше Сиятельство, — поднял ладони Сибилл. — Я понял, это не она, все ищем леди Рэйлиру. Но позвольте напомнить вам — я маг, а не колдун. Мне проще сжечь и заморозить город, чем найти вашу подопечную. Тут ведьма нужна. Или шильда, вроде нее самой.

— Так найди мне ведьму!.. — вспылил Йарра. — Ведьму, колдуна, шамана! Обещай им все, что угодно! Деньги, артефакты, защиту от Паладинов! Драконью кровь!.. Я им своей кровью, кровью Всадника заплачу, если потребуется!

— Тетка Сэли… ведьма… — шевельнулся Тимар. — Если уговорите его…

Ночь,

Великая Степь

Их было четверо, вошедших в юрту.

Рослый костлявый мужчина с белыми волосами снежного волка, с пегой неухоженной бородой и безумным взглядом. Хрупкий хромающий юноша — Кэи слышала, что северные лорды застывают во времени, но впервые увидела это своими глазами.

— Сэли! — обрадовалась женщина племяннику. — О Матерь…

— Тетя, — Сэли опустился на колени, поцеловал руку знахарки. — Мы пришли за помощью.

— Я знаю, — закивала Кэи, и тот, кого духи назвали shiall, изумленно уставился на Пустельгу, расправившую крылья на женской щеке, на мотыльки донника, порхнувшие по ее лбу и скрывшиеся под волосами. — Я сделаю все, что смогу, но он, — указала Кэи на четвертого гостя, — он пусть выйдет.

Четвертый не был человеком. Его кожа шелестела чешуйками, а волосы пахли грозой и злым суховеем. Глаза — яркие, желто-зеленые, почти немигающие — заставляли Пустельгу заходиться беззвучным криком, а когда гость увидел трещотку гремучей змеи, висящую над дымоходом, его верхняя губа приподнялась, обнажая тонкие, как иглы для бисера, клыки.

— Сибилл, выйди, — не глядя, скомандовал беловолосый.

Четвертый гость отвесил насмешливый поклон и растворился в звоне цикад.

— Меня зовут Раду Виоре, я граф Йарра и Главный Советник князя райанов…

Глупый сын Великой Матери, считающий, что громкие имена имеют значение пред Ее взором. Глупый, мятущийся, никогда не знавший покоя. Выбравший право сильного, но еще не осознавший, что одна лишь сила не даст ему желаемого.

— … я заплачу.

— Мне ничего не нужно, — улыбнулась Кэи. — Сядь, Раду из рода Виоре. И ты…

— Тимар из рода Орейо, — подсказал юноша.

— Сэли, — указала знахарка на вышитую кошму.

Разлила в косы[29] ширчой, двумя руками подала гостям. Сама приготовила жаровню и особую смесь трав, села, скрестив ноги, перед очагом. Благословление Предков вынырнуло из ее рукава, сбежало по пальцам тонкими морозными нитями, потянулось к shiall.

— Ты будешь счастлив, Тимар из рода Орейо, — подняла голову Кэи. — Предки принимают тебя и считают достойным.

— Благодарю, — глухо сказал юноша с глазами старика и уткнулся в пиалу.

— Ты мне не веришь, — сдула тонкую косичку знахарка. Пустельга трепетала на ее шее, косила на гостей темным глазом. — Но это не страшно. Просто знай.

Медная жаровня нагрелась, покраснела. Растираемые в порошок травы дымили и вспыхивали, даже не касаясь металла. Взмывали в воздух, плясали золотистыми искрами.

Кэи омыла ладони в глубокой чаше и высушила их над очищающим пламенем, зачерпнула дым полной горстью, затянула песню, вводя себя в транс. В ее голосе слышался клекот орла и жужжание пчел, крик ночной птицы и сотни шорохов, наполняющих степь.

Зрачки ведьмы закатились, оставив пустые белки. По стенам юрты запрыгали тени, которые некому было отбрасывать, и трещотка гадюки вдруг заплясала, загремела, подхваченная порывом ветра. Кошма, на которой сидели мужчины, поднялась, будто кто-то огромный прополз под ней, снова опала. Медная чаша, зазвенев, взмыла в воздух — Йарра едва увернулся, когда она полетела ему в лицо, а где-то над дымоходом хлопнули лишенные перьев крылья.

Сэли перехватил руку потянувшегося к оружию графа и покачал головой.

Ведьма опустилась на четвереньки, перебирая ладонями, закружилась посолонь — медленно, потом все быстрее и быстрее. Визги, шепотки, стоны, гул. Дым над углями — удушливые черные клубы, обтекающие чьи-то фигуры. Щипки и удары — на лице Тимара расцвела пощечина, Сэли скривился от набухающей алым царапины, а на руке Йарры закровил укус, будто сотни игл вонзились ему в предплечье.

— Дай! — неожиданно-сиплый, мужской голос Кэи прорезал юрту. Тени замерли. Воздух стал вязким, тяжелым, будто болотная тина. — Ее вещь!

Вытянув бледную руку вперед, ведьма ползла к мужчинам. Пальцы на ее ладони изгибались, выворачивались, будто разом лишились костей. Длинные косы полностью скрыли лицо, тянулись по шкурам, сливаясь с темнотой.

— ДАЙ!

Раду и Тимар одновременно протянули женские ленты, и даже Сэли сунул руку за пазуху, нащупывая плетенный из шелка, потерянный shialli браслет.

Кэи по-собачьи обнюхала руки райанов, сгребла обе ленты и поднесла их к лицу, широко раздувая ноздри.

— С-сладкая… — заурчала она. — Вкус-сная…

На губах женщины заблестела слюна. Тонкая струйка стекла по подбородку, капнула на пол.

Кэи отползла назад — прямо по пышущим жаром угольям. Намотала ленты на ладонь и вдруг по локоть сунула руку в очаг. Обожженная до каменной твердости земля брызнула комьями.

— Нет, — разочарованно протянула ведьма, медленно вынимая руку из образовавшейся ямы. На бахроме ее платья повис длинный белый червь. — Живая… Пока живая… С-себе х-хочу… Х-хо-о-оч-ч-ч…

Кэи не договорила — шаманку будто вздернули под мышки. Она замерла, неуверенно качнулась, переступила с ноги на ногу. Прижала ухо к плечу, будто прислушиваясь, и засмеялась.

Слышать чистый, кристально-детский смех было не менее жутко, чем видеть тени.

— Она жива, она моя, — хихикала знахарка. — Она та-ам, — Кэи вытянула перемотанную лентами руку на северо-запад. — Та-а-м… Да, там… Палки-мечи-звезды, палки-мечи-звезды. Пиалы. Палки и звезды… Я тоже хочу домик на колесах! Ты подаришь мне домик? — Молочные, лишенные зрачков глаза уставились на Йарру.

Тот кивнул.

— Обещаешь?

— Да.

— Ей ты тоже обещал, — заулыбалась знахарка. Шагнула к графу, наклонилась, положив руки на его плечи. — Обещал, что все будет хорошо, — хихикнула она в лицо Йарре. — Лето мое, радость моя…

Граф дернулся, как от удара. Стиснул кулаки, с ненавистью глядя на Кэи.

— Тебе будет хорошо со мной, Лира, — баритоном протянула знахарка. — Ты ей соврал! — взвизгнула ведьма, ударив Йарру по голове. — Соврал! Ей плохо! Больно! — кричала женщина, швыряя в Раду углями, посудой. — А будет еще хуже — из-за тебя! Из-за тебя, из-за тебя! Ты виноват! ВЫ ВИНОВАТЫ! НЕНАВИЖУ ВАС! НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ-НЕНАВИЖУ! ЧТОБ ВАС ЛЕС ПОЗВАЛ, ЧТОБ ВАС ПЕСЧАННИКИ УНЕСЛИ!

Ведьма захлебнулась дымом, замолчала. Атласные ленты сползли с ее ладони, распускаясь на нити основы и утка. Тонкий шелк осенними паутинками поднялся в воздух — вращаясь, закручиваясь длинными спиралями.

— Он ее убьет, — прошептала Кэи, сжав ладонями горло. — Он ее убьет, если она не скажет. — Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ, РАДУ! Мне плохо без вас, господин… Где вы… Я думала, что сильная, что смогу… — Голос перешел во всхлипы, стих. — Ты виноват, ты виноват, ты виноват! — завопила Кэи и, упав, забилась в конвульсиях. Ее зрачки то появлялись, то снова закатывались, на губах пузырилась кровавая пена — ведьма прикусила язык. — Ты виноват, ты наврал!

— Помогите, граф! — вскочил Сэли.

Духи покидали тело тетки, но были отнюдь не прочь прихватить женщину с собой.

Зажав голову женщины между колен, степняк сунул ей в рот деревяшку для костра — как трензель. Йарра, получив пинок в живот, навалился на ноги, Тимар поймал руки Кэи, отобрал острый камень, которым она едва не пробила себе висок.

Ведьма визжала, скулила, сыпала проклятьями, обещая страшные кары. Детский смех, кошачьи вопли, хриплые, переходящие в рычание голоса сменялись всхлипами Лиры и просьбами отпустить.

— Тим, Тими… Не держи меня… Сэли… ir so lameri, ra noh! Раду!..

Каменное лицо степняка, закушенная губа Тимара, играющие на скулах Йарры желваки — «Сэли… ir so lameri». Сэли, я люблю тебя.

Кэи рванулась последний раз и замерла, глубоко вдохнула. Ее взгляд стал осмысленным, и мужчины отодвинулись.

— Значит, Лира… — Раду не договорил. В груди закололо, и он проглотил несколько пилюль из тубы, что последнее время всегда имел при себе.

— Жива. — Знахарка выплюнула деревяшку, вытерла рот. Стыдливо оправила платье.

— Вы не могли ошибиться, госпожа Кэи? — напряженно спросил Тимар.

— Духи не лгут, — из-за прикушенного языка речь женщины стала невнятной. — Сейчас она жива.

— Вы точно уверены?!

— Я понимаю, почему ты боишься поверить, — тихо сказала Кэи. — Ты потерял ее, похоронил и не хочешь снова чувствовать боль. Но она жива.

— И она на северо-западе, — глухо сказал Раду. — Как ее туда занесло? Она сбежала?.. Ее похитили? Если да — почему молчат, не выдвигают требований? Чего они ждут?

— Я не знаю, — пожала плечами знахарка. — Я сказала все, что видела.

— Домики на колесах, палки, пиалы, звезды, — перечислил Тим.

— Мечи, — добавил Сэли.

— Кто-то хочет убить ее, — сжал губы Йарра.

— Северо-запад, — потер виски Тимар. Он еще не верил, но… Но… А вдруг?! — Провинции Лэйн, Пекарро, Фронзьоне, дальше Меот. Палки-пиалы-мечи. Палки, пиалы…

— Мечи, — повторила Кэи, делая взмах рукой от себя, будто что-то бросая. — Палки, пиалы, звезды. На картинках.

— Палки, пиалы… Жезлы? Кубки? Мечи и пентакли! — вскочил Тим. — Это же карты Таро! — скопировал он взмах Кэи.

— Таро — это римела. Домики на колесах, — запустил руки в волосы граф, — это их фургоны.

— Кибитки.

— Плевать. Госпожа Кэи, кто хочет убить Лиру?

В наступившей тишине знахарка сжала горло ладонями.

— Огненный человек, — прошептала она. — Вам нужно спешить.

4

Клинг-кланг!

Лязг металла вырвал меня из забытья.

Клинг-кланг! — второй засов, тот, что на уровне груди.

Клинг-кланг! — третий, у самого пола.

Шильды хитры, они дурманят людей, заставляют выполнять свои мерзкие прихоти, и потому их запирают, как диких зверей. Двойная цельнометаллическая дверь, три засова, две замочные скважины — и простая отмычка здесь не поможет, буде кто попытается взломать запоры; колодки — обездвижить, чтобы шильда не могла искушать, развалившись в бесстыдной позе на охапке соломы; тяжелые кандалы артефактов — ведьма сожжет себе ноги, прежде чем отравит кого-нибудь.

А еще им не дают пить — чтобы все мысли шлюхи Темных были о стакане воды, а не о колдовстве.

Я разлепила воспаленные веки, но смогла разглядеть лишь три силуэта, подсвеченные факелом. Пламя трепетало у них за спиной, и на мгновение мне показалось, что человеческие фигуры облиты жидким огнем.

— Это она, господин коадъютор. — Голос говорившего заставил меня съежиться. «Погадай на удачу!»

— Вы не находите, что девка стара для шильды, Ньето? — насмешливо спросил тот, что пониже. — Сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — попыталась сказать я и не смогла. Из горла вырвался хрип.

Раздался всплеск, и мне в лицо ударил поток воды. Благодарно застонав, я попыталась слизнуть капли с верхней губы, с подбородка.

— Пить… Пожалуйста… Господин!

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Когда начались регулы?

— В тринадцать… Дайте попить, прошу вас!..

Говоривший отвернулся.

— Ньето, вы всерьез считаете, что она пять лет прожила, не привлекая внимания?

Ньето. Вот как зовут моего мучителя.

Ньето.

— Я считаю, что она научилась управлять своим… флером, — выплюнул Ньето. — Я наблюдал, как она выманивает деньги на площади, а потом спровоцировал на вспышку, от которой, слава Светлым богам, меня защитил амулет.

— А может, вам показалось, что амулет защищает вас? Иногда медальоны просто блестят…

— Я не потерплю такого тона, Рамос!

— Тише, господа, вы пугаете девушку, — мягко заговорил третий, и спорщики моментально умолкли.

Мужчина зачерпнул ковш воды, поднес к моим губам, придержал, помогая пить.

— Как тебя зовут?

— Лира, господин, — заплакала я. — Клянусь, я не шильда!

— Ты римела?

— Нет, я лизарийка… Беженка. Я прибилась к табору под Пратчей…

— Ты знаешь, что ложь противна Светлым, Лира? — укоризненно спросил тот, кого называли коадъютором. — Римела не берут чужих.

— Я не лгу, господин! Меня спас Лачо, он привез меня в табор…

— Почему он тебя спас, Лира?

— Мы любили друг друга, — прошептала я. — Иногда встречались… Еще до войны, когда табор приезжал в Лэйн. Лачо нашел меня… когда я умирала.

Коадъютор сжал мою ладонь, рассматривая кривые изломанные пальцы. Алая тусса его мантии блестела в свете факела, переливалась всеми оттенками красного.

— Кем были твои родители, Лира?

— Я из рода Клементе, Младшая ветвь, — назвала я захудалую дворянскую фамилию, казненную Йаррой за подстрекательство к бунту.

— У тебя были домашние животные? Канарейки, кошки, собаки?

— Кошка, господин.

— Она была послушной?

— Только если накормить сметаной…

Коадъютор засмеялся. Вроде бы весело, но от его смешков меня пробрало ознобом.

— Как ее звали?

— Уголек.

— Ты ездишь верхом?

— Нет, господин, не умею. У отца не было денег на приличный выезд, а мулами он брезговал.

— Ох уж эта гордость родовитых бедняков, — покачал головой коадъютор. Убрал волосы с моего лица, сжав подбородок, повернул обожженную щеку к свету, и я вскрикнула от боли в затекшей шее.

— Потерпи, дитя. Еще несколько вопросов, и мы отпустим тебя.

— Я ни в чем не виновата, господин…

— Хочешь еще воды?

— Да, пожалуйста!..

Мои зубы заклацали о жестяной ковш, вода пролилась на дерево колодок. Подсохшая корочка на губах снова начала кровить.

Сердце стучало так, будто хотело проломить грудную клетку, меня тошнило от боли и слабости. А от страха дрожали ноги. Коадъютор до жути напоминал мне Ремайна, Четвертого Советника. Милейший старичок, тот с одинаковой улыбкой хвалил повара за ужин и принимал участие в княжеской охоте на двуногую дичь.

Я не хочу умирать! Господи, я же не виновата, что родилась такой! Я не хотела флера, я проклинала его! Все, все, что со мной случилось, — Стефан, Джайр… Йарра — все из-за него! Йарра, Йарра, Йарра, где же вы?.. Найдите меня, ну пожалуйста! Помогите мне…

— Как вышло, что девица дворянского рода пребывала незамужней до восемнадцати лет?

— Я бесприданница, господин…

— Расскажи мне, как ты встретилась с суфраганом Ньето? С господином, что привез тебя сюда?

— Я гадала на площади вместе с римела, — прошептала я. — Господин Ньето попросил погадать на удачу, а потом ударил меня. Очнулась я здесь.

— Она вспыхнула флером, господин коадъютор!

— Помолчите, суфраган. Вашу версию, переполошившую город, я уже слышал. О чем вы только думали, выкрикивая обвинения на площади? Вы хоть представляете, что это такое — взрослая шильда? Существо, превращающее людей в животных, способное заставить их убивать друг друга?.. Вы паники хотели в Барсене, суфраган Ньето?.. Или в провинции? Мне пришлось потратить уйму сил, чтобы успокоить слухи, чтобы заставить самых болтливых умолкнуть! Я ценю ваше рвение, вижу молодость, понимаю желание услужить Ордену и потому не стану писать Кардиналу о вашей ошибке… Я сказал, ошибке! — повысил голос коадъютор, заметив, что Ньето пытается возразить. — Вы говорите, что девушка контролирует флер. Кто бы мог обучить ее этому? Где бы она взяла артефакты, запирающие проклятие, если все браслеты принадлежат Ордену?

Не все…

— Или эта нищая лизарийка имеет контакты с боргами?.. Или наши люди пропустили ее первую неконтролируемую вспышку?

Их люди?!

— У шильды нет шансов дорасти до восемнадцати лет и не привлечь внимания.

— Если у нее нет покровителя, — буркнул под нос Ньето.

Третий, тот, что облил меня водой, громко хмыкнул. Коадъютор тоже услышал.

— И кто же ее покровитель? Римела? Этот, как его… Лачо? Будь у нее покровитель, она не оказалась бы в таборе. Снимите с девочки колодки.

— Но…

— Снять!

Светлые боги! Неужели?! Меня затопила эйфория, даже боль, кажется, ушла. Господи, меня отпускают! Спасибо! Спасибо!

— Спасибо, господин, спасибо!

— Не благодари меня, дитя, — улыбнулся коадъютор и, наклонившись, поцеловал в лоб. — Свет в тебе. И прости нас. Наш долг — защищать добрых людей от созданий Тьмы…

Он еще что-то говорил, но я не слушала: Ньето и тот, второй, разомкнули колодки, и боль вернулась. Ахнув, я упала на мокрую солому — ноги отнялись, спины и шеи я совсем не чувствовала. Всхлипывая, я начала растирать руки, плечи, возвращая им чувствительность, и, помню, все поглядывала на ведро с водой, стоящее в углу камеры, — разрешат ли еще попить? Боги, а как хочется есть!.. Я не знаю, сколько пробыла здесь, по ощущениям — не меньше недели, но вряд ли так долго. Дня два, может быть, три.

Хоть бы только римела не уехали!..

Господи, неужели закончилось? Спасибо, Анара, спасибо, Светлые!

— Я велел снять колодки, а не артефакты, суфраган Рамос, — жесткий голос коадъютора заставил меня вскинуть голову. От резкого движения в глазах поплыло, и мужская фигура в алом шелке показалась огненным столпом. — Я тоже человек и тоже могу ошибаться. Мы обязаны проверять всех подозреваемых в ведовстве, тем более если обвинение выдвигает рукоположенный брат Ордена. Выпускайте животных.

— Каких животных? — помертвела я, а глаза Ньето вспыхнули торжеством.

— Их не кормили неделю, — ухмыльнулся мой мучитель и поспешил к выходу.

Клинг-кланг! — лязгнул засов. Взвизгнули несмазанные петли, что-то заскрежетало; в окошке, что в верхней части двери, появилось лицо коадъютора.

— Молись Светлым, дитя, — велел он, и стена за моей спиной поползла вверх.

Сперва ничего не происходило. Камеру наполняло мое тяжелое дыхание, чавкающая солома — я отползла в противоположный угол, к ведру с водой, сжала в ладонях жестяной ковш, мое единственное оружие. Стук капели, чьи-то стоны, тишина. Звук.

Цок-цок. Цок-цок-цок. Цок — так стучали когти Уголька по каменным плитам коридоров, когда пантера возвращалась с охоты. Цок-цок. Цок-цок-цок. Цок. Тишина.

Цок-цок. Цок-цок-цок. Фырканье — влажное, шумное.

Визгливый хохот ударил по нервам, и во мраке тоннеля зажглись три пары желтых огоньков. Мечущийся свет факела выхватил из темноты горбатые фигуры, свалявшуюся серую шерсть и круглые уши. Ослепленные пламенем, твари замерли на несколько секунд. Повели носами и захохотали, залаяли, взвыли, в четыре прыжка преодолев разделявшее нас расстояние. Я заорала от ужаса, когда две пятнистые гиены располосовали юбку, а третья, самая крупная, с задранным обрубком седого хвоста, успела вцепиться в плечо, прежде чем натянулась удерживающая ее цепь.

Я очнулась в трясущейся кибитке шунави.

— Пить… Пить, пожалуйста…

— Отпсирадо якха! О, дэвлалэ!.. Лачинько, санакунэ, выпиес…[30] Лира, девочка… Янош, осторожнее, не брюкву везешь!

Вода, омерзительно-теплая, задохнувшаяся в жестяном жбане, показалась мне нектаром. Я пила, пила, пила, пока живот не скрутило судорогой. А потом меня вырвало — желчью.

— Простите… — всхлипнула я. — Биби[31] Шукар, я уберу… — Попыталась встать и поняла, что не чувствую правой руки. Совсем.

— Сосуды повреждены, — хмуро сказала шунави, затирая рвоту. — Я сделала что смогла, но… — Увидела, как я стремительно бледнею, понимая, и зло швырнула тряпку. — Ай-вэй, Матерь, на кого ты нас покинула! Что от мира остается, во что люди превратились!.. Райаны, лизарийцы, войны, храмовники эти, Паладины, будь они неладны! Во имя Светлых! Так тот бэнг[32] сказал, когда тебя увозил! Да какие ж это Светлые боги, дэвлалэ! Во имя каких богов детей травят псами?!

— Гиенами… — прошептала я, раз за разом втыкая в правую ладонь подобранную щепку — до крови. Вот только крови почти не было. И боли тоже, как если бы из плеча росла перемотанная бинтами деревяшка.

Притихшие дети — Ягори и Ружа — со слезами смотрели, как я терзаю руку, а потом не выдержали и с ревом убежали к родителям, на козлы.

Шунави, вытирая глаза кончиком платка, молча гладила меня по волосам.

Я так и не выпустила флер в темнице. Кандалы — тяжелые, высокие поножи — обожгли бы голени, протяни я тончайшую нить дара, и это был бы конец. Голодные гиены, спущенные на меня коадъютором, показались бы играющими котятами по сравнению с застенками Паладинов.

Из подземелий городской тюрьмы меня вынесли в час совы, отдали Яношу и Илоро, дежурившим у входа.

— Лира, чаюри! Лачинько!

А я ничего не могла сказать, только мелко тряслась и открывала рот, хватала воздух, как выброшенная на берег рыбешка. Было страшно, до жути страшно — вдруг коадъютор передумает, вдруг Ньето убедит его снова устроить испытание зверями… Он ведь до последнего не верил, осматривал мои ноги чуть ли не через выпуклую линзу — такие использовал Сорел для наблюдения за звездами.

— Что и требовалось доказать, господин коадъютор! Шильда контролирует флер!

— Что и требовалось доказать, Ньето, ты идиот! — усмехнулся суфраган Рамос. — Выслужиться захотел? Самый умный? Самый наблюдательный? — покосился на заполняющего бумаги коадъютора и прошипел: — Знаешь, сколько я видел таких, молодых и резвых? Через голову прыгнуть решил? Так я позабочусь, чтобы тебя перевели поближе к райанским горам — там тебе и ведьм, и нечисти по горло будет!

— Я докажу вам, что я прав! Она же не остановится! Она…

— Достаточно, младший суфраган Ньето, — поднял голову коадъютор. — Перевяжите девочку и верните ее римела.

Рука начала сохнуть после «перевязки» суфрагана. Крепкий жгут, спрятанный под бинтами, я проносила почти шесть часов вместо положенных двух — от шока я не чувствовала ни боли, ни онемения. А потом стало поздно.

Я сидела в трясущейся на ухабах кибитке, ковыряла ладонь, глупо надеясь, что уж следующий укол я точно почувствую, и вспоминала прощальные слова Ньето:

— Мы оба знаем, что ты такое. Я буду за тобой следить.

Я думала, он блефует, пугает меня, и выронила карты, когда при очередной попытке «погадать» — в глухой деревушке, за полсотни лиг от Гренады! — в мой подбородок уперся стек.

— Здравствуй, римела. Погадаешь на удачу?

Я смотрела на улыбку суфрагана, на спящий медальон Паладинов, демонстративно блестевший поверх камзола, и понимала, что это конец, что Лаурой Рэйлирой Орейо, Волчицей райанов, Обезьянкой Роха мне больше не быть, даже если я доберусь до княжества.

Однорукая калека Йарре просто не нужна. Тимару — может быть, но Йарре…

Я же не дура, я прекрасно понимала, какой меня хочет видеть граф! Сильной, смелой, способной отвечать за себя и других. Как он гордился мной, когда я вывела попавшую в окружение полусотню! Когда возвращалась, пропыленная, запыхавшаяся, и бодро рапортовала, что его приказ выполнен! Как горели его глаза, когда меня хвалили командиры — «если будет позволено сказать, господин, леди Орейо оказала отряду неоценимую помощь». Он сжимал мое лицо в ладонях и тихо говорил, перемежая слова короткими поцелуями:

— Умница. Ум-ни-ца.

А я млела в его объятиях и готова была наизнанку вывернуться, луну с неба достать, пойти в Лес и нырнуть на дно океана — лишь бы не отпускал. Лишь бы шипр, лишь бы сильные руки, лишь бы теплые губы и тихий шепот:

— Лето мое, радость моя…

И его сердце, бьющееся у моего уха.

Я заболела Йаррой еще в лагере, еще до Пратчи. Граф вдруг стал необходим мне, как воздух, как вода, как Тимар, и даже чуточку больше. Я стеснялась, краснела, пряталась от него — упасите Светлые, догадается, заметит! Засмеет же… Это же глупость, слабость, а я должна быть сильной, такой, как леди Алиссандра, — я уже знала, что она училась вместе с графом и Императором Сином у Роха. Иногда я даже нарочно сбегала в другой конец лагеря — само собой, по уважительным причинам: осмотреть обоз, проверить периметр, еще что-нибудь, а Йарра находил меня и беззлобно ругался, ворчал:

— Ну что ты бегаешь от меня, как от чумного?

— Я?.. Я не бегаю, что вы! — Уткнуться в его грудь, задыхаясь от радости, что он здесь, со мной, что он сам искал меня, а не поручил Койлину. Обнять его, ответить на поцелуй и шагнуть назад — чтобы удержал, чтобы сам удержал, а не я на нем висла! И благословлять темноту, что никто не видит, и особенно — он…

Я болела Йаррой и с ума сходила при мысли, что ничего больше не будет: ни крепких объятий, ни ночных разговоров, ни бешеной скачки — на врага, ни танцев с лучами, где Йарра вел меня, как раньше Рох, и жаркий воздух пустыни вдруг наполнялся запахом соли и йода… Зачем я ему — такая? Жалкая калека, грязная побирушка… Чтобы он был со мной только из-за флера? Чтобы, стряхнув наваждение, обливал презрением и спешно уходил, как те, кто совал мне монеты на паперти?.. Я ведь не могла больше помогать добисаркам — мое лицо и изломанное тело больше отпугивали, чем привлекали… А надежду заработать на целителя я потеряла в тот момент, когда Ньето снова нашел меня:

— Погадаешь на удачу, римела? — И чуть тише: — Я ведь говорил, что буду присматривать за тобой.

А рука стремительно сохла, спустя три недели я не чувствовала не только ладони, но даже выше локтя не ощущала щипков. Ногти синели, кожа морщилась и темнела, пальцы скрючивались, и шунави все чаще заговаривала о том, чтобы отнять руку.

— Нет, не надо! Ну пожалуйста, не надо! Может, еще пройдет!

— Что пройдет, как оно само пройдет? Ждешь, пока гнить начнет, пока всю тебя отравит?! — ругалась Шукар, а потом плакала вместе со мной, гладила по волосам: — Дэвлалэ, бедная девочка…

А я рыдала, понимая, что не сегодня завтра меня просто стукнут по голове, и я открою глаза с обрубком на месте плеча — шунави уже дважды пыталась подпоить меня отваром конопли. И тогда — только в реку, их много в Меоте…

— Зачем я ему — такая?!

— Дура ты! — кричала на меня обычно тихая шунави. — Айвэй, как есть дура! Ну хоть ты ей скажи, Земфира!.. Янош!.. Ягори, детка, объясни этой лизарийке, что жизнь важнее!

Ягори с ревом убегала из шатра, Земфира отворачивалась, Янош вдруг вспоминал о срочных делах и уходил, несмотря на поздний час, а я падала на груду ветоши, заменявшей постель, и скулила, тихо выла от тоски и безнадежности, понимая, что во всем, во всем случившемся виновата сама — я же сама подставилась, глупо подставилась, когда ослушалась Йарру, велевшего ждать его в госпитале, и поднялась на холмы посмотреть на сражение.

На штурм Пратчи Йарра меня не взял. Опасно. Слезные просьбы не помогли, граф только посмеялся, а когда я затопала ногами от злости — отшлепал. Потом я, уже непритворно, всхлипывала у него под мышкой, а Его Сиятельство, успокаивая, гладил меня по спине.

— Ну почему нет, господин? Я же была в бою, была на зачистках! Я могу! Вы же берете Койлина!..

— Койлину нужно тренировать взор.

— А мне навыки!.. Ай!

— Не смей меня перебивать.

— Простите…

— Тебе твой фламберг нравится? — спросил вдруг Йарра.

Шмыгнув носом, я кивнула. Как он может не нравиться? Он же великолепен! Пламевидный клинок темной райанской стали с вытравленными узорами-змейками, двойная гарда и рукоять, обтянутая замшей, — он был опасным оружием, с легкостью пробивающим ламелляры и прокалывающим доспехи в местах сочленений. Свой меч я обожала.

— Ты им дрова рубить будешь? — поинтересовался граф.

— При необходимости — буду, — буркнула я, хоть аналогия мне и польстила.

— Этой необходимости сейчас нет.

Ну как же нет, когда есть! В Пратче обучались одаренные со всей Лизарии, и каждый пятый, если не третий, житель умел колдовать. А уничтожить мага в поединке могли, от силы, человек двадцать из нашего войска, и Йарре снова придется сражаться на пределе сил, а потом горстями пить пилюли от болей в сердце…

Но я больше не спорила, поняла, что бесполезно. Просто прижалась щекой к груди графа, обняла его.

— Хочешь домой? — тихо спросил Йарра. — Побудешь с Тимаром, а когда штурм закончится…

— Нет! — вцепилась я в графа. Я же с ума сойду от ожидания! — Нет!.. То есть да, хочу… — поправилась я, поймав странный взгляд Йарры. — Но потом… Возьмите с собой Сэли, Ваше Сиятельство, — попросила я, радуясь, что граф не стал обсуждать мое нежелание ехать в замок. — Вам он будет нужнее. Ну пожалуйста, не отказывайтесь! Что со мной может случиться в тылу? Тех десятерых для охраны вполне достаточно, и Кайн с Дирком…

Близнецов убили первыми.

Мы сидели в оливковой роще, на холме, в лиге от лагеря и в трех — от стен Пратчи. Вспышки заклинаний были практически не видны в дневном свете, но крики, гул, хлопки телепортаций, грохот взрывов и истеричное конское ржание долетали даже сюда, а земля дрожала так, что подпрыгивали фляги с водой.

Стрелы, тучи стрел, камни и осколки, посылаемые пращами требушетов, черная смола, льющаяся на атакующих, отливающий зеленью щит, выставленный Сибиллом над нашими солдатами — успел! успел, благословите его Светлые! — и текущее по нему пламя лизарийских магов. И где-то там, в этой бойне, — Йарра.

Я сидела, зажав ладони между колен, и тихо молилась всем богам, которых знала, даже Корису с Брыгом. Пусть уберегут графа, пусть не допустят, пусть…

— Восточный бастион заняли! — вскочил вдруг Кайн. Зрение у него было как у орла, куда там мне, спотыкающейся в потемках. — Взяли, госпожа! Теперь… — и замолчал, захлебнулся кровью, повалился на меня.

Из его спины торчала стрела. Точно такая же, с серым оперением, насквозь прошила шею Дирка, а третья — мое бедро. Четвертая стрела пробила правую руку, и я выронила меч. Помню, я даже боли сначала не почувствовала, с ужасом глядя на утыканные болтами трупы тех, кто меня охранял, и на райанов — не лизарийцев, не наемников-рау, которым я успела порядочно насолить! — на райанов, выходящих из-за деревьев.

Боль пришла позже, когда зазубренные стрелы, прокручивая, выдирали из тела. Когда пнули в лицо и по одному сломали пальцы на левой руке.

— Йарра… вас…

— Рот ей заткни. — И на правую ладонь опустился каблук.

Били меня… не злобно, нет. Расчетливо и деловито, и свет перед глазами то и дело мерк.

— Раду найдет вас… и освежует… Живьем… — прохрипела я, подтягивая колени к груди. — А я буду подавать ему ножи.

Наверное, тогда меня и сбросили в овраг — медленно захлебываться в вонючей жиже нечистот, но этого я совсем не помню. В памяти остались лишь два ярких фрагмента: пылающая головня, приближающаяся к щеке, и удавка флера, которую я, услышав топот копыт, набросила на шею верховому.

Всадником оказался Лачо, младший сын шунави. Он вытащил меня из оврага, кое-как вымыл в ручье, перевязал, привез в табор. Ухаживал за мной, поил через соломинку, кормил растертой похлебкой, отдавая половину своей порции. Поругался с баро, требовавшим вернуть раклюшку лизарийцам, и пообещал матери, что уйдет из семьи, если мне не позволят остаться.

Спустя три недели его повесили райаны. Думаю, это были дезертиры — я не представляла, чтобы солдаты из армии Йарры шарили по сундукам римела, отбирая шелковые рубашки и холщовые полотенца. И подушки. Одному из бандитов понравилась подушка, на которой я лежала, и он сбросил меня на пол кибитки. Брызнула кровь из носа, треснула деревяшка, примотанная к ноге. Лачо бросился на мародера с кулаками, и… И все.

Биби Шукар вылечила меня в память о сыне — младшем, любимом. Иногда даже «бори» меня называла — невесткой.

— Вы не вините меня?.. Совсем?..

— В чем? В том, что я вырастила хорошего ромэ, готового вступиться за женщину? Если я кого и виню, то райанского князя, которому вечно мало земель и почета, и его цепного пса.

— Волка…

— Еще хуже.

И признаться после этого, что я та, кого называли Волчицей?.. Попросить отвезти меня к Йарре?

Я надеялась, что справлюсь сама. Наберу достаточно денег — я ведь смесок, нечистокровная, от целителя не потребуется столько усилий, как для лечения Тима, а потом украду коня, оружие и сбегу. Обратно, на войну, к моему графу. Что те две тысячи лиг, что нас разделяют! И за Лачо отомщу — лично возглавлю рейды против мародеров, и за себя — я помню их, и помню, где я их видела раньше!

А теперь, с появлением Ньето, от надежды ничего не осталось.

Обмотанная кожей рукоять хлыста упиралась в мой подбородок, медальон Паладина горел алым в свете заката, а осенний ветер холодил тело — все тело, кроме правой руки. Ею я ничего не чувствовала.

— Погадаешь на удачу, римела?

Гадать я не умела. Совсем. Даже в названиях Старших Арканов путалась. А мое лицо отпугивало больше людей, чем привлекало. Лишь изредка кто-то подходил поглазеть на урода…

Так я оказалась на паперти — табор обнищал и нахлебников прокормить не мог. Даже дети бегали по городу, выпрашивая медяшки, оказывая мелкие услуги — донести покупки с рынка, почистить обувь, — продавая полевые цветы и собирая по округе съедобные коренья. Ничего этого я делать не могла, а потому каждое утро усаживалась на ступени, ведущие к храму Шорда, и медленно умирала с каждой брошенной монетой, с каждым шепотком. С каждой рукой, протянутой для поцелуя за милость.

А по ночам рыдала, заходилась слезами, вспоминая объятия Йарры, улыбку Тимара, жесткую челку Вороны и любопытный нос Уголька, Сэли, Кайна и Дирка, Койлина — я успела привязаться к нему, как к младшему брату. Приемы, что посещала с графом, лабораторию, библиотеку, шатер Главнокомандующего и поединки, на которые распадалась каждая стычка…

— Лето мое, радость моя… Эльвеныш… Лир-ра…

— Ну что ты плачешь, чаюри? Ну сколько можно?.. Что ты себе душу рвешь? Меня, старуху, доводишь? Хватит, прекрати!.. Лучше Матери молись, она все слышит, она непременно поможет!

Но, видимо, мои молитвы услышал кто-то из Темных.

5

— Меня зовут Арно Бланкар. — Светловолосый рау в распахнутом на груди колете, с плащом, переброшенным через плечо, опустился на корточки, взял меня за руку. — Я хочу помочь. Пойдешь со мной?

От него, как от Сибилла, едва уловимо тянуло озоном, а в ухе покачивалась подвеска из наполненного силой Кристалла.

Впервые я увидела его шесть дней назад, здесь, на паперти. Как же он напугал меня…

Маг, сильный маг, вроде борга, может разглядеть дымку флера, а в том, что протянувший монету мужчина — волшебник, у меня не возникло ни малейшего сомнения: запах грозы, ухоженные, слишком ухоженные руки с длинными пальцами музыканта — таких не бывает у наемников, таких не было даже у графа! — и невзрачный, но в действительности безумно дорогой камень в серьге.

Маг вытащил застрявшую в щели монету — «держи» — и уставился на меня, как на привидение. А потом начал ругаться, страшно ругаться. Ругаться так, что подвалы храмовников снова встали у меня перед глазами и я опять почувствовала гнилую солому, смертельную жажду и вонь из пасти гиены, нацелившейся в горло.

Вскрикнув, я отпрянула, понимая, что… Светлые боги, я отравлю, утоплю его во флере — пусть он изнасилует и убьет меня прямо здесь, чем снова в застенки!

— Не подходите!

Маг встряхнул головой и сунул руку в карман. За связником? Маяком? Боевым амулетом?! Концентрированный флер ожег солнечное сплетение, готовый выплеснуться наружу, я до крови закусила губу, прощаясь с Тимаром и Раду, а маг… Маг выложил передо мной стопку монет и ушел.

Я ничком упала на каменные плиты, захлебываясь слезами и истеричным смехом: маг — ненавистный рау, один из тех, кого я убивала, тот, кого бы я, не задумываясь, проткнула отравленным фламбергом! — пожалел меня. Первый, кроме римела, кто пожалел меня за эти месяцы.

На следующий день он снова оставил денег. И на третий, добавив к серебру завернутую в платок сладкую слойку. А на четвертый прогнал куражившихся надо мной мальчишек, чьи родители пришли на обедню. Маленькие стервецы отобрали мой костыль и приплясывали с ним, как макаки с палкой. Другие нищие смеялись и показывали пальцем, римела рядом не было, добрые же прихожане поднимались по ступеням храма, совершенно не обращая внимания на детские игры.

— Отдайте!

— Встань и отбери!

— Хромоножка!

— Уродина!

— Чучело!

— О боги, Робер, Бланкар, сделайте что-нибудь! — Юная девушка, почти девочка, остановилась на лестнице, с негодованием глядя на происходящее. Ее телохранители поморщились, переглянулись, что-то сказали ей, но девушка топнула ногой, демонстративно прижала ладонь к огромному, как южный арбуз, животу. Один из мужчин, тот, что постарше, воздев очи горе, шагнул было вниз, но появившийся из притвора маг опередил его, спрыгнул вниз, минуя лестницу.

— Любишь издеваться над слабыми? — тихо спросил он, поймав заводилу за ухо. — Я тоже люблю, — усмехнулся рау, приподнимая мальчишку над землей. Тот взвизгнул, как поросенок, и замычал, вращая глазами. — Если ты, — встряхнул его маг, — или твои друзья, — еще один рывок, такой, что в кулаке остался захваченный с ухом вихор, — или не друзья… Если кто-нибудь ее тронет, я тебе уши оторву. И пришлю твоим родителям в шкатулке. Все ясно?.. — Мальчишка завыл, закивал, размазывая по лицу сопли и слезы. — Говорить сможешь завтра. Под себя перестанешь ходить через месяц. Пошел вон.

Маленький гаденыш с ревом побежал с церковного двора; его приятели с опаской выглядывали из-за деревьев храмового сада, из-за каменных старух и нищих, украшавших лестницу. К воротам, перекрытым охраной темноволосой девушки, подойти не рисковали.

— Ты в порядке? — присел передо мной маг.

— Да, господин, спасибо, — прошептала я, отодвигаясь от него подальше. Упасите Светлые, почует…

Кажется, мое недоверие задело Бланкара — мужчина нахмурился.

— Тебе есть где переночевать?

— Да, господин.

Рау кивнул, поднялся. Вернул костыль — я приняла деревяшку, старательно избегая прикосновения к мужским пальцам. Дымка флера — едва заметная, легче газовой вуали, тоньше волоса — окутывала меня золотистым сиянием, и я совершенно не хотела проверять, что будет, если маг ее зацепит.

А он вдруг потянулся и вынул яблоневый лист из моих волос.

И ничего не случилось.

Совсем ничего.

Бланкар лишь ругнулся, когда я шарахнулась прочь и закрылась рукой, ожидая удара — «вяжите шильду».

Мужчина резко развернулся и, по-военному чеканя шаг, скрылся в храме. На обратной дороге, сопровождая свою госпожу к портшезу, он даже не взглянул на меня, а я…

Спрятав повлажневшую ладонь в складках юбки, пытаясь унять выпрыгивающее из груди сердце, рискуя, невозможно рискуя — ведь Ньето где-то рядом! — я послала вслед Бланкару тонкую нить флера.

— Вы же маг… Вам же ничего не стоит… Помогите, пожалуйста…

— Меня зовут Арно Бланкар. Пойдешь со мной?

Да! Да, пойду! Но сначала…

— Вы целитель? — Это не для меня. Для нищих, прислушивающихся к разговору, для сплюнувшего Ньето. Для добрых прихожан, поглядывающих на прилично одетого господина, заинтересовавшегося побирушкой.

— Нет. Но хочу попытаться. Хуже не будет, поверь.

Верю. Хуже быть просто не может.

— Ты же понимаешь, что можешь лишиться руки? — Бланкар осторожно погладил мою ладонь, надавил на нее. — Я знаю, у тебя нет оснований мне доверять, но счет сейчас идет даже не на дни — на часы.

— Я пойду с вами.

— Отлично. Встать можешь?

Я неловко потянулась за костылем, и тогда Бланкар сжал мою талию, поставил, как большую куклу.

— Потерпи.

Маг развернул плащ, набросил его мне на плечи, скрывая грязную одежду и изломанную фигуру, и под улюлюканье нищих понес к своему коню.

— Лошадей не боишься?

— Нет, господин.

Бланкар усадил меня боком, легко запрыгнул в седло, тронул поводья. Я выдохнула, пытаясь подавить стон — жеребец пошел рысью, и тряска отдавалась в ребрах и ногах жуткой болью. Меня замутило.

— Здесь недалеко.

Сначала я пыталась запомнить, куда он меня везет, но дома и лавки сливались в яркие пятна, перемежаемые темными отрезками глухих улочек. Точно знаю, что мы свернули — дважды. Проехали арку. Потом еще одну. Снова поворот и наконец остановка. Я не сползла — свалилась с седла на руки Бланкару. Маг набросил мне на лицо капюшон, перебросился парой слов на рау: — «Все в порядке?» — «Да, господин», и вошел в… трактир? на постоялый двор? — а впрочем, какая разница… Лишь бы только помог, лишь бы не было поздно — «счет идет на часы».

Светлые, защитите! Анара, Шорд! Данкан! Клянусь, я никогда больше не буду использовать яды, я закрою, опечатаю лабораторию, я… Боги, я приют для нищих организую, только помогите!

Сапоги Бланкара застучали по лестнице, безо всякой паузы — отпереть — скрипнула дверь, и маг усадил меня на кровать, снял капюшон, развязал шнурок, удерживающий плащ. Задернутые шторы не пропускали свет, и глаза Бланкара по-кошачьи поблескивали зеленым.

— Я скоро вернусь. Ничего не трогай.

В комнате было тихо — шторы глушили не только полдень, но и уличные звуки; казалось, стоит успокоить дыхание — и я услышу легкий шорох, с которым мелкие пылинки опускаются на вытертый коврик у кровати, на стол, заваленный оружием и бумагами, на табурет с приклеенными к нему свечами.

Я зябко повела плечами, погладила правую руку левой ладонью. Хоть бы только не было поздно… Пожалуйста, Светлые…

— Молишься? Это правильно, — усмехнулся вернувшийся Бланкар. — Целитель я аховый.

Маг сделал короткий пасс, и свечи на табурете ярко вспыхнули.

— Рукав придется отрезать.

— Хорошо.

— Неразговорчивая женщина, надо же. Я думал, таких не бывает, — сверкнул зубами Бланкар. — Повернись к свету, — велел он, подцепив кинжалом потрепанный ворот блузы. Ткань поползла, открывая шрам от укуса гиены и черную полосу — след жгута.

Я отвернулась, чтобы не смотреть.

— Тебя собаками травили? — спросил маг.

Я кивнула.

— За что?

— Мне не сказали.

— За что ломали пальцы тоже не знаешь?

— Нет. — Мне даже врать не пришлось. Я ведь действительно не знаю, не представляю, почему и за что они надо мной издевались.

— Лира, — позвал Бланкар. — Да, я знаю твое имя, — ответил он на мой взгляд. — Ляг. И возьми это в рот, — протянул он кусок моего рукава.

— Зачем?..

— Будет больно.

Маг провел ладонями над свечой — не то очищая их, не то забирая ее тепло, — мужские руки загорелись розово-желтым, а свеча растеклась сальной лужицей. Бланкар несколько раз сжал кисти в кулаки, встряхнул ими, и я тихо ойкнула, когда с мужских пальцев сорвались самые настоящие искры, — попав на блузу, они прожгли ее, ужалили кожу. Руки мага засияли, стали прозрачно-алыми, и сквозь плоть, как в толстом витраже, проступила проволока костей и крупных сосудов.

— Готова?

Я кивнула.

— Не шевелись, — велел Бланкар и прижал ладони к моему плечу — туда, где я еще чувствовала прикосновения.

Сначала было тепло и легкая щекотка. Потом жар и зуд. Просто жар, просто зуд — куда слабее, чем пламя буристы и чесотка персональных порталов. Что вы знаете о боли, господин Бланкар…

А потом раздался треск — с таким разрушаются накопители, — и в мои вены хлынула кипящая смола. Густая, булькающая, она затопила с головой, выжгла связные мысли, превратила меня в зверя, ведомого лишь ужасом и одним-единственным инстинктом — бежать!

Маг навалился на меня, удерживая, что-то крича. Его рот открывался, губы выталкивали слова и фразы, но их смысл тонул в бело-розовом тумане всепоглощающей муки. Боль — чистая, слепящая — вытеснила рассудок, на секунду я окунулась в самум, рванулась прочь, налетела подбородком на что-то твердое и потеряла сознание.

Из забытья меня вывели осторожные похлопывания по щеке и масло герани.

— Как ты?

— Плохо, — прошептала я, не открывая глаз.

Тело ныло так, словно меня пропустили через мельничные жернова. Каждая клеточка пульсировала острой болью, сорванное криками горло саднило, а от ломоты в костях хотелось выть.

— Посмотри на меня, — велел Бланкар. Щелчок, и на кончике его указательного пальца загорелся огонек. Маг поводил им перед моим носом, удовлетворенно кивнул.

— Тошнота, шум в ушах?

— Немного… Господин, а рука?..

— С рукой все хорошо, — улыбнулся Бланкар. — Кровообращение восстановилось, мышцы я частично нарастил, кость собрал. Работы еще много, но все будет хорошо, — повторил маг. — Покой, нормальная еда, и через две-три недели ты будешь здорова. Хей, ты что, плакать собралась?.. — Маг присел на край кровати, знакомым жестом Йарры снял слезинки с ресниц, погладил по волосам. — Успокойся, лисенок. Все закончилось, тебя больше никто не обидит. Я позабочусь об этом, — сказал мужчина, и в его ярко-зеленых глазах мелькнули темные жгутики флера.

6

Время с Йаррой летело, как пришпоренный жеребец из Оазисов. Энергичный, предприимчивый, активный граф всегда был чем-то занят, что-то делал, что-то писал, с кем-то разговаривал, и даже отдых у него был ненормальным — охота, тренировки, ходьба под парусом, стрельбы… Находясь рядом с графом, я невольно подстраивалась под его ритм, успевая за день столько, сколько до того — за неделю. И время летело — невозможно быстро, стремительно, как Халле, на котором я носилась по полям, когда Галия уезжала на Острова.

Рядом с Бланкаром время тянулось каплей живицы, сползающей по стволу Лесного кедра. Я совершенно потерялась в днях, часах и минутах. Я ела, спала, просыпалась, терпела лечение, снова спала, опять ела — и с удивлением узнавала, что сегодня все еще среда, хотя по ощущениям прошло не меньше недели. А то и двух.

— Так всегда бывает при прямом вливании силы, — сказал маг, массируя мою правую руку. Размял мышцы, согнул в локте, разогнул. Повращал запястье, ощупал суставы на пальцах. — Болит?

— Немного.

Этой боли я радовалась. Раз болит — значит, есть чему болеть.

— Еще пара сеансов, и будешь есть самостоятельно, — улыбнулся маг.

Кормили меня с ложки. Иногда служанки, чаще сам Бланкар — его крайне веселило выражение лица, с которым я открывала рот, готовясь принять очередную порцию протертого супа, отварной куриной грудки или жирного творога с яблочным вареньем.

Моя левая рука висела в перевязи, ноги тоже зафиксировали шины — Бланкар сломал неправильно сросшиеся кости, растянул меня, как на дыбе, и дважды вливал силу, подталкивая образование мозолей. Благо, все это время я была без сознания.

Маг сжал мою ладонь меж своими, и я скривилась от жжения в пальцах — восстановление суставных сумок шло медленно.

— Почти все, — тихо сказал Бланкар. Покосился на мою щеку, поморщился. По-моему, шрам ему мешает гораздо больше, чем мне. — Может, все-таки?..

— Нет. Нет, пожалуйста! — взмолилась я. — Сначала ноги!

— Они прекрасно срастутся сами.

— Через месяц! Я с ума сойду, господин!

Этот спор у нас происходил трижды в день. Бланкар сразу предупредил, что сможет потратить на меня два накопителя, не больше. Их как раз хватит, чтобы привести в порядок лицо, руку, и ускорить выздоровление. Я упросила мага использовать оба рубина для восстановления ног и рук.

— Ты же девушка, Лира. Красивая девушка, — ворчал Бланкар, до жути напоминая мне Тима с его «ты-же-девочкой». — Неужели тебе все равно, как ты выглядишь?

— Я не хочу быть беспомощной, господин.

— Чего ты боишься, лисенок?

Ньето.

Я боюсь, до ужаса боюсь суфрагана. Того, что он войдет сюда, что снова засунет меня в клетку с гиенами. Или, что ничуть не лучше, расскажет магу о своих подозрениях. Что сделает, узнав о флере, Бланкар, я старалась не думать — инстинкт самосохранения нашептывал, что с этим магом я не справлюсь даже здоровая.

— Я хочу снова есть ножом и вилкой, а не ложкой измельченное мясо, — через силу улыбнулась я.

Маг хмыкнул, сдвинул руки от моих пальцев к запястью.

— Умеешь пользоваться столовыми приборами?.. Теория магии, языки — образ крестьянской девушки, прибившейся к римела, рушится прямо на глазах. Шпионки бы из тебя не вышло, — поддразнил мужчина. — Неужели ты боишься, что я выдам тебя кому бы то ни было? — серьезно спросил он. — Тебе ничего не угрожает, Лира. Тебя никто не обидит.

Никто, кроме самого Бланкара.

Я ведь вижу, как он смотрит на меня, чувствую, как трогает волосы, думая, что я сплю. А еще сорочка. Та самая, что была на мне надета, когда я очнулась. Служанки, если бы меня действительно переодевали они, никогда не спутали бы декоративные швы и изнанку.

— Ты боишься меня, потому что я мужчина? Или потому, что я незнакомый мужчина? — проницательно спросил маг.

— Я вас не боюсь.

— Но опасаешься. — Бланкар сжал ладонями мой локоть, и я ойкнула. — Еще две минуты, и до вечера все, — пообещал он. — Я не беру женщин силой, лисенок.

— Почему вы называете меня лисенком?

— Ты рыжая, — тряхнул головой, убирая непослушную прядку, маг.

— Я не рыжая! — возмутилась я.

— При свечах — рыжая. И краснеешь…

…как пансионерка на первом свидании.

— …до самого кончика носа, — засмеялся Бланкар. — Так только рыжие умеют. Все, отдыхай, — поднялся маг. — Мне нужно уйти.

Уходил он часто.

Бланкара нанял ювелир из Рау, чтобы маг и его отряд вывезли из Лизарии овдовевшую дочь мастера — ту самую темноволосую беременную девушку, что велела защитить меня от мальчишек. Муж госпожи Виктории Боттичелли попал под децимацию в Ториссе, сама Виктория едва не потеряла ребенка, когда к ней в дом вломились райаны. Бланкар нашел госпожу Боттичелли у соседей спустя две недели после казни мужа, каким-то чудом — ведь беременным нельзя пользоваться порталами! — провез ее сквозь центральные и северные провинции Лизарии, где шли бои, успел, как и римела, до закрытия Врат Меота — соседнее королевство больше не принимало беженцев, а теперь, когда до цели путешествия оставалась всего пара декад пути, отряд застрял в Аликанте из-за приближающихся родов. На мое счастье.

Я откинулась на подушки, сминая пальцами правой руки упругую морскую губку и преодолевая сон, в сотый, наверное, раз начала продумывать план возвращения в Лизарию. Самым сложным будет достать приличное оружие, обувь, одежду и коня, самым простым — пересечь горы: диких зверей я не боюсь, охотиться умею, от людей спрячусь. А после забегов по скалам, что устраивал для меня и Алана Рох, я и по козьей тропе без снаряжения пройду. В Лизарии же достаточно будет выйти к любому гарнизону, показать татуировку Орейо — и Йарра узнает обо мне в течение часа.

Йарра…

Йарра, Йарра, Йарра!..

Как же мне не хватает его! Его защиты, уроков, советов, подсказок, просто осознания того, что он рядом!.. Как я скучаю по его объятиям — в них можно спрятаться от целого мира, по его поцелуям, по кривой улыбке — в отличие от Бланкара, мой граф совсем не умеет смеяться. По запаху шипра, по ласковому прикосновению жесткой ладони к щеке… Светлые боги, я даже по нотациям его соскучилась!

…а еще он, наверное, выдерет меня за то, что ослушалась приказа, что подставилась сама и подставила его людей. Ну и ладно, потерплю. Не кнутом же он меня будет пороть, в самом деле…

…не выдерет — вспомнила я обжигающий лед его взгляда. Отругает наверняка, отшлепает, а потом… Я заалела при мысли, чем заканчивались все воспитательные беседы Его Сиятельства. По этому я тоже скучала.

Мне потребуется неделя, чтобы окрепнуть, еще две или три — добраться до гор, месяц, чтобы пересечь Срединный Хребет, — показываться вблизи Врат Меота я не хотела. Слишком много там беженцев, солдат, наемников и дезертиров двух армий — тех, кто слышал о Лауре Рэйлире Орейо или даже видел ее. Тех, кто сможет узнать меня и прельститься наградой за голову Волчицы.

И Ньето. Его поиски задержат меня на несколько суток. Думаю, в ближайшие дни суфрагану очень не повезет быть ограбленным. Фатально не повезет — ведь какого только сброда сейчас нет в Меоте…

Я крепко зажмурилась, вызывая образ пустыни, и окунулась в жар барханов. Приклеенная к табурету свеча дрогнула. Заплясал язычок пламени, стекла восковая слеза.

Бланкар любил свечи, и в комнате, которую он разделил со мной, как в Храме, пахло медом и копотью. Свечи были повсюду — на заваленном бумагами и оружием столе, на каминной полке, на табурете, даже на сундуке и божнице — маг зажигал их все разом, одним коротким выверенным пассом. А потом, задумавшись, пил живое пламя.

— Вам не больно? — не удержалась я вчера. Или сегодня утром?..

— Ты не спишь? — поднял голову Бланкар, и огненная перчатка на его руке медленно впиталась в кожу.

— Нет… Вам не больно, господин?

— Не больно, — улыбнулся Бланкар. Потом заметил, как я съежилась, как потерлась обожженной щекой о плечо, и сжал ладони в кулаки; свечи потухли — остались лишь три огонька на табурете.

— Я думала, магию можно брать только из потоков и мест силы.

— Я не беру магию из огня. Он помогает настроиться, — Бланкар сел рядом, ощупал мою ногу, проверяя, как идет сращивание кости. — Откуда девушка без Дара знает о способах подпитки?

Брыг!

— Разве это тайна? — ответила я, глядя в стену, и только потом сообразила, что вопрос был задан на тирошийском. И ответила я на том же языке.

Дважды брыг!

— Я буду рассуждать, — сказал Бланкар, зачем-то разминая мне стопу. — Ты лизарийка, но отлично говоришь на меотском, знаешь классический диалект Арааса и, как мне кажется, неплохо понимаешь рау. Ты не задаешь глупых вопросов о лечении, со знанием дела следишь за перевязками и сама начала делать разминку для суставов. Ты не боишься оружия и, подозреваю, умеешь им пользоваться. — Он сделал этот вывод лишь на основании того, что я задержала взгляд на кинжале?! — У тебя красивые ноги, — неторопливо продолжил маг. — Раньше ты носила хорошую обувь, — провел он пальцем по не успевшей огрубеть коже. — Под Пратчей по тебе стреляли, тебя пытали. Сначала я думал, что ты обычная беженка — крестьянка, горожанка. Просто та, которой не повезло, — Бланкар кивнул на мой шрам, — но… Не сходится. Если же предположить, что ты одна из леди Лизарии, причем Высокого Рода — Младших так не учат, — либо спутница некоего влиятельного лорда, получится очень правдоподобная картинка… Кого ты не захотела оставить под Пратчей, Лира?.. Мужа? Отца?.. Или любовника? — заглянул мне в лицо Бланкар.

— Вы во всем ошиблись, — задрала я подбородок, скрывая растерянность и легкий испуг. Он ведь прав! Прав во всём, кроме того, что я лизарийка!

— О да, — хмыкнул маг. — Как я мог забыть о знаменитой гордости лизарийских простолюдинок!.. Я не прошу исповеди, Лира, но зная, откуда исходит опасность, смогу лучше защитить тебя.

— Почему вы возитесь со мной?

Я задала этот вопрос отнюдь не потому, что не знала ответа. Жгутики флера вихрились у зрачка рау, но их оказалось слишком мало, чтобы Бланкар перестал соображать. Маг наблюдает за мной, анализирует мои слова и недомолвки, делает выводы, и неизвестно, до чего додумается сам, если я не спрошу.

— Ты мне нравишься, — просто ответил Бланкар. — И я люблю загадки Кажется, я собираюсь тобой увлечься, лисенок, — улыбнулся мужчина. Его глаза горели, как два хризопраза, а губы были горячими и сухими.

От поцелуя я увернулась — почти увернулась. Рот Бланкара скользнул по щеке, скуле, прижался к шее. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы сердце сделало кульбит.

— Не надо, пожалуйста!.. — уперлась я рукой в его плечо.

— Не буду. — Маг отодвинулся, и я с облегчением выдохнула. — Не буду, пока ты сама не захочешь.

— А если я никогда не захочу? — взглянула я исподлобья.

Бланкар усмехнулся и вернул на место сползшую бретель моей сорочки.

Снова сон, еда, пожилая служанка, обтирающая меня влажным полотенцем. Душная комната, полная теней и свеч. Руки — непослушные, неуклюжие, будто не мои, и я упрямо рву в клочья бумагу, перебираю пуговицы и мелкие белые камушки с вкраплениями кварца. Как же все-таки сложно их удерживать…

Сон, еда и довольный Бланкар — я восстанавливаюсь гораздо быстрее, чем он ожидал. Думаю, в немалой степени благодаря ослиному упрямству, с которым раз за разом поднимаю тяжелый глиняный кувшин с водой. Рох бы усами подавился, глядя на мои «тренировки»…

Сон, еда, опротивевший полезный творог. Жирный, чуть желтоватый, влажный — я давлюсь им, вызывая смех мага, и удивляюсь собственному непостоянству: всего несколько дней назад я, не особо брезгуя, пила плесневелую простоквашу, а тут, надо же, творог с вареньем не лезет.

Кстати, а какой сегодня день?

— Пятница.

— Как пятница? До сих пор?..

— До сих пор, — кивнул Бланкар. Сел на край кровати, вложил мне в ладонь кожаный шнурок. — Завяжи, пожалуйста.

— Вам расчесаться нужно.

Бланкар тут же протянул щетку, и я улыбнулась — Тим точно так же напрашивался на косы, усаживаясь у моих ног.

Сон, еда, лечение. Тени и свечи — маг сам меняет их, расставляя витые столбики в только ему понятном порядке. Сон, еда, служанка, обтирающая меня полотенцем, — я научилась считать дни по ее появлениям. Сон, еда, тихие, почти неразличимые голоса наемников за стеной и сеансы лечения, ставшие короче и чаще. Я снова могу писать! «Л-и-р-а» — вывожу я на райанском и, испугавшись, рву листок в клочья, а потом еще и съедаю его. Мало ли, вдруг маг умеет восстанавливать бумагу из пепла…

Сон, еда, лечение. Пытающийся разговорить меня Бланкар. Иногда я поддерживаю беседу, но чаще отмалчиваюсь — мне так проще.

Сон, еда, лечение. Дурацкое ощущение, что я знакома с магом чуть ли не с детства. Я понимаю, что все это из-за вливаний силы — Бланкар отдает частичку себя, пропуская и направляя магию, заключенную в накопителе, но поделать с приязнью ничего не могу.

— Не смущайся, — гладит мою ладонь рау, — я чувствую то же самое… — Мужчина тянется ко мне, но я снова отодвигаюсь, отворачиваюсь. — Нет?.. Почему нет, Лира? Это же просто поцелуй, он ни к чему не обязывает.

Ну да, ну да. Можно подумать, я не знаю, к чему ведут поцелуи…

— Да пребудет с вами благодать Светлых, господин. Пожертвуйте храму.

Стол для подношений сегодня укрыли ризами, и служитель с сухим, удивительно бледным для меотца лицом, низко кланяясь, обходил прихожан. Звенели о поднос монеты, шуршала подпоясанная вервью хламида, босые ноги неслышно скользили по мраморному полу.

— Пожертвуйте храму.

Леди Виктория опустошила кошель, благоговейно приняла благословение и снова прикрыла глаза, перебирая четки.

Арбалет Марио исчез в широком рукаве, и рау прислонился к колонне, слушая хорал. Мелодичные голоса то почти стихали, то, нарастая, отражаясь от стен, оглушали, вызывая оторопь и дрожь. Узорная деревянная решетка скрывала певчих, и, казалось, музыка льется из-под купола храма, сияющего благодатью Светлых даже в самый пасмурный день.

Все дело в акустике и расположении зеркал, объяснил когда-то восхищенному мальчишке молочный брат.

Служитель, как огромный блеклый мотылек, вынырнул из полумрака, склонился в поклоне.

— Пожертвуйте храму. — И зашептал: — Ваш друг в опасности, его околдовала лизарийская девка, которую он подобрал. Во имя Светлых, не позвольте ведьме окончательно свести его с ума, избавьтесь от нее! — Служитель перестал гнуть спину, расправил плечи, и Марио узнал его — последние два дня меотец бродил вокруг занимаемой отрядом таверны.

— Идите с богом, не лезьте не в свое дело. — Наемник покачал головой и отвернулся.

— Вы не понимаете, ваш друг одержим!

— Если мой друг чем и одержим, то хорошенькими женскими мордашками, — хмыкнул Марио.

Удивленный поначалу эскападой Арно, положившего глаз на нищенку, — это после придворных-то дам и Амелии! — он лишь повертел головой при виде отмытой девушки, спящей в постели приятеля.

— Как?..

— Нюх, — улыбнулся маг, разбирая пальцами ее локоны. — Слюни не распускай, делиться ею я не буду.

Глаза храмовника горели фанатичным огнем, и Марио поморщился.

— Если она ведьма, то почему разгуливала на свободе? Светлые с вами, отче, — обошел он служителя, пробираясь к леди Виктории.

Слова храмовника другу он все же передал. И вместе с ним посмеялся, вспомнив о безуспешных попытках приворота Арно соблазненными магом женщинами.

У «Лозы и Единорога» меотец больше не появлялся.

Сон, еда, лечение. Хмурый Бланкар, вливающий силу. Он старается скрыть плохое настроение, но его выдает складка меж бровей — как у Йарры.

— Что-то случилось?

— Нет, лисенок, все в порядке, — успокаивает он скорее себя. Потом не выдерживает: — Сколько времени женщина может проходить беременной?

— Э-э… Не знаю, господин…

Беременности и беременных я побаивалась с детства. Отекшие руки и ноги, вздувшиеся вены, огромные животы, вдруг растягиваемые маленькой рукой или пяткой, тошнота и красные пятна на лицах… И если находящиеся в интересном положении леди не показывали носа из своих покоев, то на островитянок, обрюхаченных солдатами гарнизона, я насмотрелась на всю жизнь вперед. А услышав крики рожающей двойню служанки, порадовалась, что Айвор напоил меня воробейником, — особенно в свете строгого внушения Йарры. Граф еще осенью предупредил меня даже не помышлять избавиться от его ребенка, иначе…

Осторожно расспрашивая мага, я узнала, что госпожа Виктория, дочь его нанимателя, перехаживает. Правда, с чего волноваться рау, так и не поняла — девушка беременна, и что? Целитель у отряда есть, маг в лице Бланкара имеется… Потом вспомнила количество наемников, богатый портшез, род занятий отца и умершего мужа Виктории и прикусила язык: я не я, если из Лизарии везут не только госпожу Боттичелли, но и драгоценности, доставшиеся ей в приданое и в наследство. А какого только сброда сейчас нет в Меоте…

— Роды могут начаться в любой момент, — присел рядом Бланкар. — И когда ребенок появится, мы с госпожой уйдем телепортом. Комната оплачена на месяц вперед, я вернусь за тобой, как только улажу дела в Рау. Дождешься меня? — Настроение мага чудесным образом изменилось, и он улыбнулся.

Я запыхтела, завозилась, отвела взгляд, поставленная в тупик неудобным вопросом. Вот что он хочет услышать? Да, дождусь? Но это же неправда, мы оба это понимаем. Нет, не дождусь?.. Сказать человеку, который тебя лечит, от которого ты полностью зависишь, что будешь рада от него избавиться?..

Бланкар посмеивался, наблюдая за моими потугами придумать ответ. Рау явно нравилось ставить меня в неловкое положение двусмысленными фразами, поздними астрами на коротких стеблях — они возникали в его руке будто из воздуха, и мелкими подарками, вроде гребня для волос или ленты. А я совершенно не знала, что со всем этим делать и как это принимать. Сначала пыталась благодарить, имитируя говорок лизарийских служанок и их резкие, как у пуганых зверьков, движения, а маг от хохота сполз со стула на пол. Тогда я обиделась, и следующее подношение — карамельную лису — встретила ледяным презрением.

— Не будь букой, — встряхнул волосами маг и водил конфетой перед моим носом до тех пор, пока я не сдалась и не улыбнулась.

Бланкар вел себя так, словно я была совершенно здорова, будто он подобрал меня не в канаве, а встретил на званом вечере. Или на балу — я часто наблюдала, как оруженосцы и рыцари протискивались в кружки моих фрейлин и развлекали девушек глупыми историями и, понизив голос, куплетами на грани приличий. Маг подшучивал, посмеивался, играл словами, как жонглер цветными мячиками, с ним было легко, как с Тимаром, и одновременно сложно и чуть жутковато, как с графом. Тим ведь никогда не смотрел на меня так, будто хочет съесть…

А еще меня жутко раздражало собственное косноязычие. С ума сойти — я, огрызавшаяся на Йарру, доводившая до слез леди и до белого каления лордов — с попущения и разрешения Его Сиятельства, само собой, — не знала, что ответить на подначивания, как принять комплимент и отобрать целуемую руку. Ну не в глаз же бить мага, в самом деле!.. Совсем дурочкой я не была, любовных романов прочитала гору и понимала, что происходящее называется флиртом и ухаживаниями. Но… За мной ведь никто никогда не ухаживал, Алан с его земляникой не в счет! — и эта сторона жизни юных леди обошла меня, хм, стороной. Я прекрасно знала, как себя вести себя в ситуации господин — слуга, бывала хозяйкой положения и сама подчинялась Йарре, но что делать, когда титул далеко, а мужчина, которому я нравлюсь, который желает меня и уверен, что получит, и притом не давит, не настаивает, рядом — я не представляла. Терялась и смешивалась, перехватывая темный взгляд, устремленный на мои губы, дрожала, когда ладони Бланкара скользили по ногам, расправляя криво сросшиеся мышцы, а потом жадно пила воду, потому что в горле пересыхало, и куталась в простыни — куцая сорочка открывала гораздо больше, чем прятала… Раньше меня это не беспокоило, но теперь, когда маг снял лубки с ног…

— Не бойся, — тихо сказал Бланкар, поддерживая меня под локти. — Всего два шага, Лира. Ты не упадешь, я рядом.

— Больно… — всхлипнула я.

— Конечно, больно. Я тебе часть мышц вырастил заново, теперь их нужно тренировать. И голеностоп разрабатывать, одни вливания тут не помогут, — терпеливо, как ребенку, объяснял маг. — Ну что же ты, лисенок… Я ведь не прошу тебя выплясывать эстампи.[33] …Будешь лениться — поцелую, — пригрозил наконец мужчина.

Я фыркнула сквозь слезы. Напугал…

— Ну что, целуемся или идешь?

Пусть целует, мелькнула шальная мысль. Он симпатичный… И незлой. Все лучше, чем упражнения, из-за которых я чувствую себя Ариэллой…[34]

— Иду… Сейчас иду.

— Жаль, — искренне расстроился Бланкар.

Ноги дрожали, ужасно болело бедро — там, где бугрился шрам от зазубренной стрелы, — и колени. Они хрустели, не сгибались, скрипели, как у старого сержанта, предсказывавшего погоду не хуже господина Левиньйе.

Шаг. Короткий, осторожный. Еще один, и я выдохнула, проглотив ругательство. Почему-то показалось, что Бланкар, как и Йарра, не оценит мои глубокие познания в солдатском жаргоне.

— Молодец. Теперь раскачивайся с пятки на носок.

Вверх-вниз. Становясь на носочки, я упираюсь взглядом в глаза Бланкара. Яркие, зеленые, как молодая травка, и в радужке вспыхивают золотистые искорки. Красиво… Я даже забыла о ноющих коленях, пытаясь сосчитать солнечные пылинки в глазах рау.

— С внутреннего края стопы на внешний.

Их много, этих искорок. Они манят, зовут, и у меня никак не получается отвести взгляд.

— Лира?..

— Да?..

Горячие руки, стиснувшие талию, мужское лицо — близко-близко, и обветренные, покрытые корочками губы. Одно дыхание на двоих, запах озона и легкое потрескивание, как перед грозой. Поцелуй… Почти поцелуй — в дверь постучали.

— Арно!

Ойкнув, я уперлась в мужские плечи, откинулась назад, испуганно глядя на мага.

Бланкар встряхнул головой, отбрасывая непослушную прядку, и засмеялся:

— Твою ж мать… — Усадил меня на кровать. — Заканчивай сама. И не вздумай вставать, рано.

Я кивнула, прячась под волосами.

— Марио, какого… — услышала я, прежде чем двери захлопнулись.

7

Меня разбудили плеск воды и глухой стук. Зевнув, я приподнялась на локте и шало уставилась на Бланкара, перегнувшегося через борт круглой лохани. Выскользнувший из его рук кусок мыла лежал у стены.

Маг покосился в мою сторону — я едва успела прикинуться спящей, — протянул руку, и темно-коричневый брусок сам прыгнул в его ладонь. Бланкар щелчком сбил с мыла что-то прилипшее и принялся усердно скрести плечи, спину, грудь. Окунулся, смывая пену, — раз, другой.

— Помочь не хочешь?

Ничего я не хочу, я сплю!

— А присоединиться?

Тем более!

Между прочим, приличные люди ширмы ставят перед купанием! И не моются при посторонних! И… И вообще! Неужели больше негде было?!

Услышав смешок мага, я засопела еще старательнее.

Всплеск и тишина. Долгая. Я навострила уши, шевельнула ресницами. Маг полусидел, положив руки на бортики лохани, и наблюдал за тенями, гуляющими по потолку. Капельки воды срывались с его волос, пятнали половицы.

— Моей семье принадлежит поместье рядом с Медными горами, — негромко заговорил Бланкар. — Оно почти заброшено — медные листы и проволоку дешевле купить у райанов, чем самим бурить шахты, — но, несмотря на это, я провел там детство. Силу долго не удавалось взять под контроль, а в Азуритах сплошной камень — жги не хочу, — усмехнулся маг. — Я жег… Много… Когда чувствовал, что распирает. Убегал от учителей и… Потом доползал до сада, что вокруг дома, и залезал в ручей — остывать. Сад старый, дикий. И деревья гнутые, с узловатыми корнями. Яблони в основном… Малина еще. Мелкая, кислая… Так вот, под корнями яблонь, в вымоинах, жили ежи. Крупные, с мяч размером, и мелочь не больше сливы. По ночам они выбирались из гнезд и разгуливали по саду, по двору, не боялись ни слуг, ни собак. По-моему, они считали себя хозяевами поместья, иногда даже в дом вламывались. Натыкались на наши вещи и громко сопели, прямо как ты сейчас, — повернул голову Бланкар.

Если он надеялся меня поймать, то просчитался — я даже темп дыхания не сменила. Не дурили вы Тимара, в две секунды глуша магсвет и пряча под подушку «Пышную розу страсти», господин маг!

И снова тишина. Тени и свечи. Рау, разглядывающий потолок, и багровые блики рубинов по стенам — широкие обручи темного металла с крупными накопителями плотно сидят на мужских руках от запястья до локтя. Кожа у мага светлая, почти как моя, но шея, лицо и треугольник кожи у ворота на груди покрыты красноватым загаром. Платиновые волосы чуть ниже плеч, длинные, как у девушки, ресницы, идеальный профиль. На вид лет тридцать, может, чуть старше, но точно младше Йарры. Я вдруг поняла, что откровенно любуюсь магом, и нахмурилась. У него шерсть на груди! Фу!.. Представила, как мои пальцы зарываются в эти золотистые завитки, и покраснела.

Он нарочно меня дразнит, пришло понимание. Вряд ли разбудил специально, но теперь, зная, что я не сплю, догадываясь, что смотрю… Да ну его к лешему! Вот уж правду говорят, они там, в Рау, все распущенные и ненормальные!

А потом маг встал, и я, заскулив, глубже залезла под одеяло. Широкие плечи, узкая талия, мускулистые ноги, золотистые завитки на груди, внизу живота… Спать! Срочно спать!

Плеснула вода, зашуршала ткань. Шаги…

— Подсматривать нехорошо, — услышала я у самого уха.

Докажите, что я подсматривала!

Пальцы Бланкара пробежались по моей шее, потянули за волосы, открывая лицо.

— Все время кажется, что они горячие, — тихо сказал маг, раскладывая мои локоны по подушке. — Хорошо, что ты спишь, лисенок. — Он наклонился так низко, что я почувствовала его дыхание. — Во сне ты не будешь против…

Обветренные губы легко коснулись моих. Осторожно, едва заметно. Нежно-нежно.

Исчезли.

Короткий поцелуй — не поцелуй, игра, — горячий рот вобрал мою верхнюю губу, чуть потянул, отпустил. Снова поймал, коснулся ее языком, неторопливо обвел. Отпустил. Поймал…

По телу катилось тепло, будто я выпила глинтвейна — тепло и пряный хмель, обожженные губы, внезапная слабость и сладкая истома. И путающиеся мысли — оттолкнуть? Ответить?..

А если не отпустит? Но он же обещал, что не тронет, пока я не захочу… А я не хочу. Совсем не хочу! И не важно, что сердце выпрыгивает из груди, что томление заставляет извиваться и кусать губы — мои? его? — боги, ну разве это поцелуй?

— Ого, — усмехнулся Бланкар, слизывая капельку крови. — Даже так… — И припал к моему рту, больше не сдерживаясь, но с такой упоительной нежностью, что я потрясенно затихла, а на глазах выступили слезы. Оказывается, так тоже бывает — безмерная осторожность, забота.

— …Не тяжело, лисенок?

— Нет…

Легкие прикосновения, на которые я, изумляясь сама и поражая своим удивлением мага, реагировала не менее остро, чем на жесткие ласки.

— Он так не делал?

— Нет…

Даже в нежности Йарра был грубоват. Раду захватывал, брал в стальной плен объятий, с бешеным напором закреплял и развивал успех, а Бланкар… Бланкар пьянил, как черное вино, дурманил, затягивая в буруны желания и страсти.

— Так тоже нет?

Ахнув, я выгнулась, прижалась теснее к ласкающим грудь губам.

— Он идиот.

— Не говорите так…

— Лисенок, ты не находишь, что выкать в постели глупо? Меня зовут Арно.

— Лира.

— Приятно… познакомиться… — хрипло засмеялся он, сминая мою сорочку, поднимая ее к талии.

— И мне… приятно… — выдохнула я, растворяясь в хризопразовой зелени мужских глаз.

…а волоски на груди у него мягкие. И щекотные.

Эйфория схлынула на рассвете.

Я ненадолго задремала, а, открыв глаза, испугалась до чертиков, обнаружив на бедре чужую ладонь со светлой нерайанской кожей.

— Что случилось, лисенок? — сонно пробормотал Арно, и только тогда я сообразила, кто обнимает меня. А вспомнив, чем мы занимались ночью, со стоном потянула на себя одеяло.

Dgorka r’es venti sih! Laste kar di o’nel! Брыг, брыг, брыг!

Это что же получается — я изменила Йарре?! Он же убьет Бланкара! И меня вместе с ним… Лярвин дол, да я сама себя прибью! Я же не хотела ничего такого, не нужен мне никакой маг, и тем более огневик-рау! — стряхнула я мужскую руку, поглаживающую зад.

— Не трогайте меня!

Арно нахмурился, потом усмехнулся, покачал головой.

— Не трогаю.

Встал, оделся.

— Лечиться будем?

Больше всего хотелось послать его Лесом — и с лечением, и с этой понимающей улыбкой, но голеностоп еще ныл, а зуд заживающих ран на лице — Арно все-таки перекроил его, полностью осушив еще два амулета, — сводил с ума. Поджав губы, я высунула ногу из-под одеяла, перебросила волосы через плечо, открывая шелушащийся рубец.

А едва маг ушел, спрыгнула с постели. Перед глазами заплясали цветные пятна, и, зашипев, я снова опустилась на матрас. Во второй раз встала куда осторожнее; по стенке, перешагивая через свечи, добралась до стола — там, выстиранная и аккуратно заштопанная, лежала моя юбка. Блузки не было. Ничего, без одной рубашки Бланкар не обеднеет — утонула я в широком вороте. И без запасных сапог тоже. И вообще, что человеку с осколком Кристалла в ухе до трех серебрушек и горсти меди?.. А этот кинжал я подсуну кому-нибудь в телегу. Или в вязанку бревен — я видела, как их сплавляют вниз по реке. Трехгранный клинок я бы с удовольствием оставила себе, но на райанской стали наверняка стоит маяк, а Бланкар — он из породы охотников… Как Йарра.

Спасибо, что вылечили, господин маг, и прощайте.

Мне даже с этажа спуститься не позволили.

— Господин Бланкар в курсе, что вы нас покидаете? — перегородили коридор два рау. Говорившего я узнала по голосу — Марио.

— Само собой, — заулыбалась я. — Даже денег мне дал, — помахала я перед носом наемника завязанными в платок монетами. — И разрешил надеть свою рубашку.

— Вообще-то, не разрешал, — раздался насмешливый голос Арно. — Лира, тебе еще рано вставать. — Горячие ладони легли на мои плечи, развернули, подтолкнули к комнате, занимаемой магом. Когда же я уперлась, Бланкар просто поднял меня на руки и понес обратно.

— Ну и куда ты собралась? — спросил маг, усадив меня на кровать. — Даже не попрощалась.

— К римела, — угрюмо соврала я, глядя в стену.

— Не надоело бродяжничать, Лира? Ты же девушка благородного происхождения — образованная, начитанная, воспитанная… Как насчет остаться со мной?

Я презрительно фыркнула.

— С вами?

— Да, — кивнул Бланкар. — Я отвезу тебя в Азуриты. Дом порядком обветшал, но, я уверен, ты сможешь привести его в порядок и заставить слуг работать. Там большая библиотека, я куплю тебе выезд, познакомлю с соседями. Твоя жизнь ничем не будет отличаться от той, что ты вела раньше. Я буду наезжать по мере возможности.

Как здорово он все придумал. Почти как Алан — мой бывший друг еще жениться обещал.

— Спасибо, господин, но вынуждена отказаться, — задрала я подбородок. — Я хочу вернуться домой, в Лизарию.

— Ты в своем уме? — поморщился маг. — Ты уверена, что твой дом цел? Что там тебя кто-то ждет? Ты хоть представляешь, на что сейчас похожи дороги? Дезертиры, бандиты, оголодавшие крестьяне, райанская солдатня! Война закончилась, но порядок в королевство вернется еще не скоро! Ты не думаешь, что может случиться там с одинокой женщиной? Тебе мало уже случившегося?.. Лира, в следующий раз рядом может не оказаться ни римела, ни меня!

— Я в состоянии о себе позаботиться! — вскочила я, и ойкнула, неловко наступив на больную ногу.

— Ну конечно, ты же сильная, — хохотнул Арно, поймав меня. — Свирепая и неукротимая! Прямо Райанская Волчица!

Маг прижал меня к груди, погладил щеку, стирая остатки шрама.

— Знаешь, прошлая ночь никак не выходит у меня из головы, — тихо сказал он, склоняясь к моим губам. От его поцелуев сбивалось дыхание и дрожали колени, сладко ныла уже знакомая с ласками мага грудь, кружилась голова. — Ты чудесная… Соглашайся, лисенок…

С Арно хорошо. Легко и нестрашно, упоительно — до слез, до громких стонов, которые я не могла и не хотела сдерживать ночью.

Только он не Йарра.

— Отпустите… Отпустите, пожалуйста! — уперлась я в плечи мага. — Арно! — Маг не ответил, тесня меня к кровати, и я, извернувшись, как учил граф, вырвалась из мужских рук. А потом выставила перед собой кинжал. — Я хочу уйти. Я благодарна вам за помощь, я заплачу вам, как только доберусь до дома, но сейчас я хочу уйти.

— Убери, — нахмурился Бланкар. — Убери, Лира.

Шагнул, пытаясь отобрать клинок, и отпрянул, когда острое лезвие едва не пропороло рубашку. Глаза мага рассерженно сверкнули, и я взвизгнула, нянча у груди обожженную руку, — щиток гарды раскалился добела. Мужчина оттолкнул оружие сапогом, схватил меня за покрывающуюся волдырями кисть руки. Один из наполненных жидкостью пузырьков лопнул под его пальцами.

— Мне больно!

— Никогда не трогай мужские игрушки, лисенок, иначе отношение к тебе будет соответствующим, — жестко сказал рау. — Давай не будем ссориться, — добавил он, залечивая ожоги. — Мое предложение в силе, подумай о нем, пожалуйста.

И запер меня.

Не на ключ — магией.

8

Княжество Райанов,

Замок Виоре

Со стороны Леса шла последняя в этом году гроза. Шквальный ветер гнул деревья, нес брызги дождя и гнилые листья, сдирал плащи, заталкивал обратно в глотки выкрики часовых. Ломаные молнии одна за другой били в Южную башню; каменная крошка стучала по перекрытиям галерей, по жестяной крыше казармы, сыпалась на брусчатку двора. Громовые удары сотрясали замок, но ни гул, ни вибрация стен, ни даже опрокинувшиеся подсвечники не могли отвлечь графа и его спутников от платиновой пластины, лежащей перед ними на столе.

Зеркало рябило, изображения, передаваемые магическими шпионами, то замирали, то вдруг проматывались с невероятной быстротой, и Йарра чертыхался, раздраженный невозможностью разглядеть в деталях разворачивающееся действо. А посмотреть было на что.

Меотскую таверну «Лоза и Единорог», находящуюся в Аликанте, в трех днях пути от границы с Рау, медленно брали в кольцо. Двойки лучников приникли к слуховым окнам соседних зданий, на замусоренных улочках, куда никогда не ступала нога стражи, вдруг появились солдаты городского гарнизона, а два десятка человек по системе подземных коридоров проникли в погреба таверны и теперь снимали с петель двери подвала, в надежде вырезать большую часть постояльцев-рау до того, как их заметят.

Меотцы поднялись по узкой темной лестнице, ведущей в кухню; при виде вооруженных людей кухарки взвизгнули, прижались к стенам, а потом, повинуясь кивку капитана отряда, гуськом потянулись вниз. Замешкался только принеси-подай, но парня быстро привели в чувство подзатыльником и пинком.

Йарра отметил его слишком светлую для меотца кожу, одежду не по размеру, из-за которой парень выглядел моложе, чем был на самом деле, амулет Светлых — рау, шевеля губами, сжал звезду в кулаке — и довольно потер руки: эмиссары двух королевств наконец-то нашли друг друга.

Граф Ришар, вывезший из Лисанти Эллину-Викторию Русси, будущую вдову ныне низложенного лизарийского короля Айвора Третьего, весьма удачно уходил от преследования на протяжении почти двух месяцев, и зеленый коридор, устроенный ему Йаррой, был скорее дополнительной страховкой, нежели необходимостью. Ришар то опасно разделял отряд, и тогда сквозь городские ворота проезжали сразу три кареты с беременными аристократками, то примыкал к караванам, то к группам беженцев и богомольцев. Иногда двадцатка рау на разномастных конях чудесным образом превращалась в военную полусотню, сопровождающую путешествующего инкогнито старика, а спустя несколько лиг люди исчезали среди гор и ущелий Меота. Йарра не потерял Ришара лишь благодаря спящему маяку, вплавленному в арбалет его друга еще во время инструктажа.

Раду собирался столкнуть меотцев и рау в районе баронства Сноурр, но Ришар по каким-то своим соображениям устроил длительную стоянку в Аликанте, по другую сторону границы. Ну что же, Аликанта тоже подойдет — захолустье со слабым магом, трусоватым градоправителем и привыкшим к спокойной жизни гарнизоном.

Предупрежденные принеси-подай рау встретили проникший в таверну отряд залпом из арбалетов. Рябящее от вспышек молний зеркало отобразило наспех сооруженную баррикаду, перегораживающую дорогу на верхний этаж, распростертых на полу убитых и раненых, пытающихся отползти с линии огня. Меотцы отступили в кухню, а спустя несколько минут возобновили атаку — теперь солдаты прикрывались деревянными щитами, в которых можно было узнать столешницы. Ругань, стук болтов, летящая во все стороны влажная щепа, вспышки файерболов — их швырнули со второго этажа, дикие крики обгоревших людей и над всем этим — пронзительный женский вопль. Обе стороны замерли, глядя на темноволосую девушку, подхватившую медленно оседавшего старика; грудь мужчины пронзила шальная стрела.

— Мастер Робер!

Не удержала, оступилась, пытаясь опустить его на пол, и, потеряв равновесие, с визгом покатилась вниз по лестнице. Один кувырок, второй — просторное платье задралось открывая ноги в панталонах и огромный живот. По деревянному настилу медленно потекла лужа.

Маг, заматерившись, бросился к королеве, а меотцы с утроенной яростью пошли на приступ, вытеснили рау из-за баррикады. Зазвенело оружие, ярко вспыхнул и сразу же погас затоптанный зажигательный амулет.

Рау разделились, перекрыли оба входа на верхний этаж, заняли слепые зоны. По узким лестницам одновременно могли подняться не более двух человек, и наемники, наверное, продержались бы час или два, если бы не глефы городской стражи — длинные древки глевий не позволяли приблизиться к солдатам, а их клинки-фальшионы наносили обороняющимся страшные раны.

Йарра, Тим и Сэли наблюдали за боем. Степняк увлеченно, граф с долей сомнения — не лишним ли был его приказ убрать часовых-рау, тех, что прогуливались по улице перед «Лозой», Тимар отрешенно — его мысли витали настолько далеко, что он лишь моргнул при виде живого пламени, отображенного зеркалом. Стена огня прошла по лестницам, по первому этажу и двору таверны, сжигая людей и обугливая стены, и опала. Четыре магических шпиона погибли — передаваемые ими изображения застыли в оранжево-алом, и только пятый, тот, что прилепился к потолку, показывал почерневшие человеческие тела в оплавленных доспехах, израненных рау, сгрудившихся у неприметной двери на втором этаже, и мага, идущего по коридору с плачущим свертком в руках.

— Королева… — с трудом поднялся Марио Дюбуа, молочный брат и близкий друг Ришара.

Граф покачал головой.

— Ребенок крупный. Я не смог вытащить обоих одновременно.

— Но…

— Я не целитель, лярвин дол, этим должен был заниматься Робер!.. Через полчаса я открою портал в Оазисы, из них — в Рау.

— Отсюда?

— Да.

— Ваше Сиятельство, — заискрила вдруг подвеска на груди графа.

— Ваша Светлость? — нахмурился Йарра. — Добрый вечер.

— Добрый, — согласилась подвеска. — Операция по устранению эмиссара и королевы уже началась?

— Да, Ваша Светлость.

— Вы замечали, что вы никогда не зовете меня «господином», граф? — усмехнулся князь. — Впрочем, неважно. Хочу напомнить, что мне нужны неопровержимые доказательства смерти королевы Лизарии. Вы меня поняли, Ваше Сиятельство? Пусть ваши люди доставят их… Да, пока помню. Княгиня приглашает вашего сына.

Койлина Виоре, в свою свиту на зимние праздники.

— Койлин — бастард, Ваша Светлость, — скрипнул зубами Йарра. — Ему негоже…

— Княгиня оказывает честь вашему сыну, — отрезал князь. — Отказ неприемлем.

Связник потух.

— Гастингс, — связался Йарра с капитаном отряда, — готовность — двадцать пять минут. Рау семеро, седьмой — маг. Опасен. Не подходить, уничтожить издали. Взрывающиеся амулеты только при крайней необходимости, следы портала должны остаться.

— Да, господин.

— Ребенка и тело королевы доставьте в замок, — приказал Раду. Поднял угрюмый взгляд на Сэли: — Что?.. Пусть Луар решает, еще я о младенцев не марался. — Тем более что Койлину жить в Лизарии. — Зимой поедешь в столицу — в замке князя моему сыну понадобится охрана.

Новая молния ударила в Южную башню, выбелила кабинет и жесткие мужские лица. Громыхнуло. Замок загудел, застонал, зеркало на столе пошло рябью, оставив лишь звуки.

— Что происходит, Арно?! — Женский голос вывел Тимара из оцепенения, заставил Сэли и Йарру подавиться воздухом. — Пожар? Нападение?.. Что это?

— Это называется «ребенок», — невнятно сказал Ришар. — Возьми.

— Зачем он мне?.. Откуда?!

— Из…

Тишина. Звук льющегося вина, стук кувшина о дерево стола.

— Прости, лисенок, — извинился за грубость Ришар. — У меня сейчас нет настроения ни для бесед, ни для уговоров. Выяснять отношения продолжим в Азуритах, ты переходишь со мной в Рау.

— Но я…

Рябь спала, зеркало прояснилось, явив целующихся мужчину и девушку. Ришар запустил руку в длинные волосы блондинки, не позволяя ей ни отвернуться, ни оттолкнуть — да она и не пыталась, крепко прижимая к себе новорожденную наследницу Лизарии.

— Лира… — прошептал Тимар. — Это же Лира!

— Лисенок, — оскалившись, поправил Йарра.

Он искал ее по всему Меоту и Лизарии, гонялся за римела, откочевавшими в Рау, смертельно рискуя, влез на территорию боргов. Он был готов ко всему — к шантажу, к угрозам, к запуганному искалеченному зверьку вместо Лиры, — он бы залечил, зализал!.. Душу бы вытряхнул из тех, кто украл ее у него, — они пожалели бы о каждой секунде своей жизни!..

Лира.

Живая, здоровая.

С другим.

В глазах потемнело от разочарования, злости и оглушающей боли — будто снова дыба и иглы под ногтями, исполосованное кнутом тело. И крюк под ребром. Слева, там, где сердце.

Вцепившись в подлокотники, Раду смотрел, как Лира, нахмурившись, облизывает нижнюю губу, как, положив младенца на кровать, сама целует Арно. Старый дуб подлокотника треснул под пальцами графа, защемил кусок кожи. Кровь темной струйкой потекла по дереву, закапала на пол.

— Я рад, что ты согласна, — улыбнулся рау. — Идем вни… — От резкого, отлично поставленного удара в живот маг согнулся пополам, рухнул на колени, и его стошнило.

— Ты что… творишь… — прохрипел мужчина.

— Сколько вина вы выпили? Арно! На меня смотрите! Сколько вы выпили?!

— Ты…

Ладони мага опасно загорелись алым, и Лира ударила его в подмышки, парализуя руки. Поймала, усадила, не позволяя упасть в собственную рвоту.

Лицо мага стремительно бледнело. Частое дыхание, сузившиеся до размеров булавочной головки зрачки, неровный пульс…

— Сколько вы выпили?! — Голова Ришара мотнулась от пощечины. — Сколько?! Не смейте терять сознание!

— Кубок… Ты же видела… — По лицу рау крупным градом катился пот, изо рта текла слюна вперемешку с желчью.

Спотыкаясь и оскальзываясь на расставленных по полу свечах, Лира подтащила мага к лохани с грязной после купания водой.

— Пейте! Пейте, Арно, или я вас утоплю! — прошипела девушка, держа мага за волосы. — Да пейте же, будьте вы прокляты! А теперь травите! — сунула она ему пальцы в рот, раздражая корень языка. — Блюйте, чтоб вас Лес позвал!

— Ты…

— Заткнитесь и пейте!..

Молния прошла совсем рядом со стеной, ударила в террасу этажом ниже. Громыхнуло так, что заложило уши. Искры электричества побежали по металлической оковке ставней, затрещали на каминной решетке, вздыбили волосы. Платина зеркала вспыхнула ослепительно-белым и погасла; изображение на ней застыло, сфокусировавшись на сосредоточенном женском лице. Сощуренные глаза, вздернутый подбородок — о, как часто он видел эту отчаянную решимость! — припухшие от поцелуев с другим губы.

Тварь.

Убью.

Йарра надел плащ, закрепил перевязь с кхопешами. Дождался, пока Тимар и Сэли выйдут, запер кабинет изнутри и шагнул в телепорт, ориентированный на Аликанту.

Граф не увидел ни ожившего зеркала, ни зеленого от токсинов архиссы Арно — маг сидел, привалившись к боку лохани, и, скрипя зубами, пытался справиться с болью в желудке, ни Лиры — убедившись в том, что жизни эмиссара Рау яд не угрожает, девушка с размаху опустила на его голову тяжелый деревянный поднос.

Закусив губу, я смотрела на лежащего у моих ног графа Ришара, рау, для которого я лично сварила яд чуть менее полугода назад, которого я, чтобы ускорить победу Йарры и упрочить позиции княжества, собиралась отравить своими руками — этими самыми руками, что все еще сжимают резной деревянный поднос.

Архисса, вкус которой я узнала бы из сотни других, объяснила все недомолвки и оговорки «Бланкара», осколок Кристалла в его ухе и браслеты работы боргов — таких не было даже у Сибилла. Мысль, последние двое суток зудевшая на задворках сознания, наконец-то обрела форму — чтобы маг такой силы, с такими артефактами и накопителями, был простым наемником? Вез простую дочь ювелира?!

Светлые, что же мне так не везет?!

Почему из десятков, из сотен магов, бродящих по Льетта, меня спас именно Арно?!

Я не хочу его убивать! Я просто не могу позволить его убить!

И еще ребенок этот орет, чертов ребенок, брыгов наследник Лизарии, под эгидой которого через несколько лет снова начнется война!

— Да замолчи ты! — рявкнула я на младенца. — Заткнись!

Тот, как назло, завопил еще громче.

— Арно! Все в порядке? — Застучал по двери пудовый кулак.

— Нет, не в порядке! Вы умеете переодевать обгадившихся детей?!

В коридоре смешались и отступили.

Господи, что же делать?! Что же делать, что же делать, что же делать?! — забегала я по комнате.

Изготовленная мной архисса действует быстро, а Арно должен умереть от стрелы или меча. Значит, — запустила я руки в волосы, взлохмачивая косу, — значит, у меня есть не больше десяти минут до появления людей Йарры. Нужно предупредить рау, пусть забирают Ришара и уходят.

Ребенок.

Рау не должны его получить.

— Арно! — снова заколотили в дверь. — Время!

— Мы сейчас, — откликнулась я, вороша оружие на столе.

Сколько их в коридоре? Пять человек? С пятью я справлюсь…

А если десять?.. А если в доспехах?! Может, лучше в окно? И ребенка туда же…

Высунувшись на улицу, я пыталась нащупать карниз и выругалась — камень покрылся наледью. С моей ногой сейчас самое то по стенам лазать. Остается коридор.

— Арно!

— Да идем мы!

Ребенок. Ребенка нужно забросить в перевязь, как это делают римела. Знать бы еще, как делаются эти лярвины перевязи! Брыг, брыг, брыг!

Маг застонал.

— Лира…

Что же ты так быстро в себя пришел?!

Я ударила Арно в висок рукоятью кинжала, и его глаза снова закатились. Сделала несколько вдохов, пытаясь успокоиться, стянула с рук Ришара браслеты с накопителями и сунула их в глубокие карманы юбки. Первое правило в войне с магом — отрезать его от источников силы.

Замок на подвеске с Кристаллом никак не удавалось расстегнуть, и я рванула серьгу из мочки. Брызнула кровь.

— Прости, — всхлипнула я. — Прости, Арно…

Светлые, ну почему, почему именно он — враг?!

Ребенок заходился криком. Прошипев проклятие, я подняла его под мышки, и тряпка, которой он… она была укрыта, свалилась. Девочка. Маленькая, с темными кудряшками до самых плеч. Икнув, она замолчала, уставилась на меня фиалковыми глазенками; по смуглой щечке медленно текла огромная слеза.

Не знаю, сколько времени мы смотрели друг на друга, но до сих пор думаю, что, глядя на меня, она все поняла — и то, что ей не повезло родиться наследной принцессой страны, чей трон слишком многие хотят получить, и то, что случится в ближайшие минуты, когда в эту комнату войдут райаны. Или рау. Или меотцы. Ей же все равно не жить, кому бы она ни досталась — если не нам, то пусть никому. Отравленная еда, питье, несчастный случай на прогулке, в детской, где угодно! Я слышала о людях, захлебнувшихся в миске супа…

Малышка пискнула и обреченно затихла. Как котенок, которого сейчас будут топить.

И только слезы крупным горохом — кап-кап-кап…

Богам скучно, помните?

И, развлекаясь, они заставляют нас делать выбор между долгом и совестью.

Можно отдать младенца рау, и, если девочка выживет в череде покушений, через десять — пятнадцать лет снова начнется война. Принцесса — это ведь не просто малышка с кудряшками. Принцесса — это плодородные земли Альери и Лэйна, выход к морю Ториссы, ценное дерево предгорий и источники силы Пратчи. Это аристократы, связанные кровью с династией Русси, и простолюдины с их глупой верой в истинного короля. Живая принцесса — это смута, восстание, голод, нищета и болезни. И смерти. Тысячи смертей.

А можно отдать ребенка райанам, чтобы переправили его Луару. И тогда, пару-тройку месяцев спустя, Раду или Тимар, отвернувшись к окну, расскажут мне о болезни, убившей несчастное дитя. Или, если очень-очень попрошу, покажут издали маленькую смуглую девочку с фиалковыми глазами и пружинками иссиня-черных волос. Вот только у нее не будет россыпи родинок на левой щеке. Я улыбнусь и удивлюсь тому, как выросла малышка, а позже, тайком, буду ставить свечи Корису и стараться забыть слезы, текущие по детским щекам.

Я выбрала третий вариант. Как мне показалось — единственно правильный.

Тогда я еще не знала, что порой последствия выбора предугадать невозможно, а у подброшенных богами задач не бывает верных ответов.

Во дворе мелькнули тени. Семь, десять, двадцать человек. Смуглая кожа и белесые пряди в темно-русых волосах, голубые искры татуировок из-под кольчуг. Райаны.

Кое-как завернув малышку в пеленку, я крепко прижала девочку к себе. В свободную руку взяла кинжал и решительно распахнула двери.

— Наконец-то! — буркнул Марио. Насколько я поняла, в отсутствие Ришара главным был именно он. — Где Арно?

Вместо ответа я вспыхнула флером:

— Здесь райаны. Забирайте Арно и бегите! Слышите меня, Марио?

— Да, — кивнул рау. Смотрел он на меня, как на ожившую статую Светлой.

Его друзья, даже те, кому явно было больно стоять, поднимались, выстраиваясь вдоль стены.

— Спасайте Арно и себя! Бегите!

Прыгая через несколько ступеней, я бросилась вниз. При виде обгоревших стен и обугленных трупов городской стражи меня затошнило — так вот откуда этот приторный запах жареного… Сплюнув ставшую клейкой слюну, я спряталась в чулане под лестницей, а услышав звуки боя, заткнула кинжал за пояс юбки, ужом вылезла в узкое окошко и вскрикнула от испуга и боли, когда прилетевшая откуда-то сверху стрела рассекла плечо.

Правая рука сразу же онемела.

Поминая Светлых, Темных, Матерь, демонов, песчанников, Духов Воды и Пустыни, которым поклонялись в Фарлессе, и, на всякий случай, Наставника Роха, я прыгнула в сторону, пытаясь найти слепую зону, покатилась, поползла, закрывая собой младенца. Стрелы с шипением рассекали воздух, со звоном отскакивали от стен, впивались в начавшую подмерзать землю. Несколько жал проткнули юбку, и, совсем недавно починенная, она снова превратилась в лохмотья.

Каким-то чудом мне удалось добраться до угла здания целой и невредимой — царапина на плече не в счет. А у ворот меня ждали.

— Поднимайся, — уперся в шею клинок.

Жгут флера ему на шею, и яркая вспышка моего дара.

— Пропусти.

Клинок исчез, а я ударила мужчину камнем по затылку, протиснулась сквозь решетку ворот и со всех ног бросилась вниз по улице.

После направленного пожара, устроенного магом, Аликанта будто вымерла. Ни одного зажженного фонаря, ни единой полоски света, пробивающейся между ставнями. Ни одного человека — только морозная октябрьская ночь, мелкие колючие звезды, громкий топот слишком больших для меня сапог, мое тяжелое дыхание и запах гари, плывущий над городом.

Один поворот, второй, третий. Арка. Чей-то сад, где я сделала короткую передышку, проверяя, не придушила ли ребенка. Нет, живая. Маленькая такая… Кукла, что мне Йарра в детстве подарил, и та больше.

— Хей, ты как?

Девочка захныкала, зачмокала.

— Ты, наверное, есть хочешь?.. Лярвин дол, мне же и дать тебе нечего… Тшш… Тише…

Я поплотнее укутала принцессу в пеленку, крепко прижала ее к себе, согревая.

— Теплый ветер присмирел… — тихо запела я, раскачиваясь на качелях. При дыхании изо рта вылетали клубочки пара и сразу же оседали на растрепанных волосах, разметавшихся по груди. — Вечер бледный догорел… Что же мне с тобой делать, Кудряшка?..

В храм девочку нельзя — именно в приюте ее будут искать в первую очередь. И не подбросишь никому… По крайней мере, в городе точно. И в предместьях. Тем более — римела. И с собой не взять.

Остается только одно.

Я решительно встала и, прикрыв калитку садика, побежала к городским воротам.

Аликанта стояла в излучине реки, неторопливо несущей воды на север. Укачивая Кудряшку, я шла по высокому берегу в поисках лодки. Пока что попадалась лишь рухлядь — полугнилые долбленки, из тех, что, даже если украдут, не жалко. Но все же Анара мне улыбнулась — или скорее принцессе: я набрела на ферму с небольшим причалом, к которому была прикована лодка. Замок, удерживающий цепь, я взломала в два счета. Затем, уговаривая псов не лаять, кур и индюков не орать, коз не блеять, а коров не размахивать хвостами и копытами — честное слово, гули и мантикоры не так страшны, как эти буренки! — натаскала сена, уложила его на дно лодки.

А потом меня озарило:

— Кудряшка, ты молоко пьешь?

Подозреваю, если бы не флер, коза, которую я попыталась подоить, подняла бы меня на рога. Еще и козла бы натравила — тот ходил по загону, угрожающе мекая и потряхивая бородкой, точь-в-точь как у Четвертого Советника. Молока я смогла выжать ложки две. Или даже три.

— Лярвин дол! Знаешь что, животное, ложись! А вы не привередничайте, Ваше Высочество, пейте что дают. Вымя я вытерла, сами видели!

Принцесса захныкала, завертела головой, но, когда на губы ей упала желтоватая капля молока, облизнулась, прекратила реветь и вцепилась в сосок. Аж вспотела от усердия, честное слово!

А потом описалась. И оплевала меня — наверное, в благодарность за спасение.

— О боги…

Испорченную пеленку я засунула в гору навоза, укутала Ее наконец-то уснувшее Высочество в свою рубашку и опустила девочку в лодку, присыпав для тепла сеном. Сняла сапоги, юбку, сорочку, оставила кинжал и, едва сдержав визг — вода ледяная! — голышом нырнула в реку. Выплыла на середину, толкая лодку перед собой. Стремнина подхватила челн и, закружив, быстро понесла его вниз по течению.

Вот и все.

Пусть Светлые присмотрят за тобой, Кудряшка.

Дрожа и кашляя, я выбралась на пристань, отжала волосы. Надела сорочку, юбку и заматерилась — сапоги умудрились свалиться с настила. Один, полный воды, застрял в камышах, где искать второй, тот, в котором я спрятала стилет, я даже не представляла. Восхитительно. Просто великолепно.

Мокрая, босая, почти голая — в тонкой шелковой сорочке без рукавов и драной юбке римела, — одна, в чужой стране…

И лед под ногами хрустит.

Я набросила подол юбки на плечи и побрела прочь от фермы, в сторону заливных лугов, туда, где в тусклом свете занимающейся зари виднелись копны укрытого дерюгами сена. Отогреюсь, отосплюсь, потом что-нибудь придумаю. Все будет хорошо. После того, что я пережила, все просто обязано быть хорошо.

Я ускорила шаг, потом, раскинув руки, побежала навстречу рассвету. Все будет хорошо. Все уже хорошо! Я жива, я здорова, я снова свободна! Жив Арно, жива девочка, Айвор низложен — Йарра победил, и я точно знаю, граф будет рад моему возвращению! Холодный воздух резал легкие, покрытый инеем кустарник колол, царапал голые икры, но я этого не замечала — ведь впереди горы, а сразу за ними — Раду…

— Лето мое, радость моя… Эльвеныш… Лир-ра…

О том, что я не позволила Арно умереть, я пожалела буквально через полчаса, когда облюбованная мной копна вспыхнула от врезавшегося в нее файербола. Треск и вой пламени, удушливый дым горящих тряпок, чад и кипящий металл спиц — я будто вернулась в ночь своего первого боя. Сейчас пролетят стимфалы, зарычит перевертыш, выбегут наемники…

Завизжав, я шарахнулась от горящего сена, сломя голову бросилась обратно к реке, но далеко не ушла — струя пламени прошла над головой, отрезала дорогу к спасительной воде.

— ЛИРА!

Попятившись, я развернулась и побежала к дороге, надеясь, что уж там магу жечь будет нечего. Зря. Загорелась сама земля — иссохла, пошла глубокими трещинами там, где поднимались огненные языки. Кустарник осыпался пеплом, а камни — камни просто текли!

— ЛИРА!

Раскаленный воздух обжигал глаза, гортань, нос. Ресницы трещали от жара, от волос воняло паленым. Подвывая от ужаса, я металась в сжимающемся круге пламени, пытаясь найти хоть какую-нибудь прореху, чтобы выскочить, сбежать, спрятаться от карающего демона, в которого превратился Арно.

Маг не просто лил пламя, он сам был огнем. Яростной разрушающей стихией, которую я умудрилась оскорбить.

— Где ребенок, Лира?

Ноги подогнулись, когда желто-алая фигура вышла из клубов дыма. Всхлипнув, я упала в пепел, поползла спиной вперед, боясь оторвать взгляд от этого… существа.

— Где ребенок?

— Не знаю!

— Где ребенок, я тебя спрашиваю?! — рявкнул маг, и мне в лицо дохнуло смертью. — Кто ты такая, Лира?! Откуда ты узнала о яде? Как заставила моих людей пропустить тебя? Где ребенок?! Кто тебя подослал?!

— Никто! — всхлипнула я, закрываясь локтем.

Пальцы Арно выжгли тавро на моем плече, а потом на шее.

— Ты понимаешь, что я убью тебя, Лира? — качнулось пламя, сдавливая мое горло, приподнимая меня над землей.

Я забилась, пытаясь оторвать его руку, захрипела, ожегшись от прикосновения к магу. Слезы уже даже не текли, оседали солью прямо на веках, а глаза, казалось, вот-вот закипят.

Хватка мага ослабла.

— Посмотри на меня, лисенок, — мягко сказал Арно, тот самый Арно, что еще вчера ласкал меня, нежил, целовал, шептал, что, кажется, собирается в меня влюбиться. — Я буду говорить, а ты просто кивай. Ты увидела пожар, вооруженных людей, услышала бой и испугалась, верно?

— Да, — выдавила я, не отводя взгляда от золотых искорок в хризопразовой зелени. — Да!

— Испугалась и, не рассуждая, инстинктивно убежала, спряталась. И спрятала ребенка. У вас, женщин, забота о детях в крови. Все правильно?

— Да…

— Ну вот видишь, — погладил он меня по щеке. — Мы уже почти все выяснили. Я не хочу тебя пугать, не хочу делать больно. Вспомни, как нам было хорошо вместе, лисенок. Все еще можно вернуть, исправить. Просто скажи, где ребенок?

— Он… Он… — выдавила я и замолчала.

Я смотрела на мага, а перед глазами стояло совсем другое лицо: смуглое, с холодными льдинками глаз и колючими щеками — мой граф совсем не любит бриться. У Раду сильные руки и низкий голос с урчащими нотками — «Лир-ра». Бугристые шрамы на теле и едкая кривая улыбка, усталые морщинки на лбу и следы от вынутых корсарских серег в левом ухе. Я предала его, ожегшись о силу мага, но больше этого не повторится.

— Где ребенок, Лира?

— Ничего я вам не скажу, — выдохнула я, и солнечные пылинки в глазах мага превратились в медную стружку. Острую, злую, колючую, и мое горло снова обожгло болью.

— Дрянь неблагодарная… — прошипел рау.

— Я вам жизнь спасла! — вцепилась я в наливающуюся жаром руку, по капле выдавливающую из меня жизнь. — Арно…

Маг вдруг пошатнулся, как от сильного толчка, и, уронив меня, развернулся к реке. В его спине по самое оперение засел арбалетный болт.

Всхлипывая и хрипя, жадно глотая воздух с крупинками пепла, я отползла от Ришара к самой границе огненной стены. Сейчас я бы, не раздумывая, прыгнула сквозь пламя — лишь бы оказаться подальше от мага! — но ноги не держали.

Новый толчок, и новый болт в Ришаре — теперь уже в плече. И еще один — в грудь. И еще…

Маг зарычал, вспыхнул, сжигая стрелы, залечивая, переплавляя себя. Кольцо пламени раздалось, диким зверем понеслось на засевших в засаде стрелков. Крики, запах паленой плоти, вой… И голос — родной, невозможно знакомый:

— Лира, беги!

Я поднялась на четвереньки, попыталась встать — и упала. Ноги подкосились. Ослепшая от слез, полузадушенная, поползла, размазывая по лицу сажу и пепел.

— Раду!

Вместо крика из горла вырвался писк. Но и его хватило, чтобы привлечь внимание мага.

— Сидеть! — рявкнул Ришар, и раскаленный воздух задрожал, предупреждая: шевельнешься — сгоришь!

Если маг был похож на огненного демона, то Йарра, шагнувший сквозь пламя, как никогда напоминал Кориса: высокий, худой — боги, как он осунулся! — и занявшиеся полы плаща за его спиной взвились нетопыриными крыльями.

Ришар, наклонив голову к плечу, рассматривал неожиданного противника. Его взгляд скользнул по волосам графа, по левому запястью и остановился на кхопешах.

— Лорд Виоре? Граф Йарра, верно? Наслышан.

— Взаимно, Ваше Сиятельство, — кивнул Раду. — Так значит, вы и есть тот самый маг из Рау, — выделил он голосом «тот самый».

— А вы Jukutatsu,[35] — пожал плечами Арно. — У каждого свои секреты. — Мужчины кружили вокруг меня, как два Лесных зверя, готовых вцепиться друг другу в глотки. — И эта юная леди обладает тайной, которую мне просто необходимо узнать.

— Она выполняла мой приказ, — не моргнув глазом, солгал Йарра. — Ребенок уже у князя. Вы опоздали, граф.

— Приказ, значит, — полыхнул Арно, и в Йарру полетел файербол.

Раду уклонился, а огненную струю принял на кхопеш. Оскалился, зашипел — серп раскалился до самой рукояти, — но оружия не выпустил.

Ришар скрипнул зубами и перетек ко мне за спину — я почувствовала это по дрожанию воздуха. И в ту же секунду вперед шагнул Йарра. Острый кончик кхопеша замер в полупальце от подбородка мага.

— Не тронь, — рыкнул Раду.

— Какая забота, — хохотнул Ришар, и я зажмурилась, закусила губу, сдерживая крик — спину будто облили кипятком. — С чего бы? Ведь ваша Волчица… Ну надо же, — осенило вдруг его. — Ли-и-ира. Рэй-лира. Да ты просто шкатулка с секретами, лисенок!..

— Отойди от нее. — Кхопеш уперся в горло мага.

— Скажите, что мешает мне убить ее прямо сейчас, граф? — подался вперед Арно. Серп рассек его кожу, и кровь рау капнула мне на лоб, потекла по щеке. — Или забрать с собой и обменять на младенца?

— У тебя не хватит сил открыть стабильный портал до Азуритов, — тихо сказал граф. — В любом другом месте я найду тебя в течение часа. А если ты причинишь ей вред, я убью твоего брата… И пришлю по частям, в конвертах, — страшно улыбнулся Йарра.

— Марио…

— Марио Дюбуа жив. Пока.

— Где он?

— Гастингс! — не сводя глаз с Арно, выкрикнул граф.

Огненное кольцо медленно опало, и в выжженный круг шагнули райаны. Связанного Марио я узнала только по длинным кучерявым волосам, свесившимся на лицо.

— Пат, Ваше Сиятельство, — сказал Йарра. — Предлагаю обменяться и разойтись. До следующего раза.

Пауза затягивалась.

Я сидела между мужчинами, тряслась, сжавшись в комок и уткнувшись лицом в подол обгорелой юбки. Горечь пепла во рту, горечь предательства и обмана — почему, почему, ну почему все случилось именно так?! Я ведь всего лишь хотела выжить! — металлический вкус страха и крови.

Движение воздуха за спиной, сдвоенный хлопок телепорта и резкий взлет — меня подняли под мышки.

— Цела?

Светлые, неужели все закончилось?..

Я заревела, вцепилась в графа. Йарра! Живой, настоящий Йарра! Не сон, каких были сотни за эти месяцы, не иллюзия больного воображения — граф! Мой граф!.. Сильные руки и запах шипра, стучащее у самого уха сердце. Безопасность и безумное, бездумное счастье. Помню, я заливалась слезами, повиснув на шее Йарры, икала, некрасиво шмыгала носом, дрожала как осиновый лист и клялась, что больше никогда-никогда его не ослушаюсь, пусть только не бросает меня, заберет с собой, я же не могу без него, ничего не могу, я умру, если снова останусь одна, я же… Я же его…

Руки графа стиснули меня — до боли, на минуту — долгую, бесконечно долгую, самую лучшую минуту в моей жизни, — он прижал меня к себе, зарылся лицом в мои волосы. Потом отстранил.

— Где ребенок, Лира?

— Я… — Клянусь, это последняя ложь в моей жизни! — Я оставила его у дороги, со стороны южных ворот.

Йарра кивком отдал приказ Гастингсу, крепко сжал мой локоть и раздавил амулет переноса.

А в княжестве, оказывается, идет снег. Плац перед замком расчищен, но вдоль внутренних стен уже намело сугробы. Топают, согреваясь, караульные, постукивают варежками и перчатками, пьют горячий чиар, что разносит укутанная в пуховую шаль островитянка. Лают собаки на псарне, взвизгивают пилы, жужжит неподалеку от кухонь точильный камень. Глухо стучат по мишеням арбалетные жала, лязгают мечи тренирующихся, и так же сипло, поминая мать-бога-душу, орет на новобранцев сержант.

Ничего не изменилось.

Совсем ничего. Только у брата появилась трость. Не замечая мороза, раздетый Тимар стоял на засыпанных песком ступенях замка и смотрел на меня, как на привидение.

— Тим! — рванулась я, но Йарра не отпустил. Крепко держа за локоть, подвел меня ко входу с торца, приложил к двери ладонь, отпирая. — Ваше Сиятельство, там же Тим!

— Молчи!

На верх Северной башни граф втащил меня чуть ли не за шиворот. Несколько раз я падала, оскальзываясь на оледенелых ступенях, вскрикнула, ударившись коленом о перила, но Йарра даже не посмотрел.

— Раду! Раду, остановитесь! Раду…

Йарра не ответил, только пальцы сильнее впились в плечо.

— Ваше Сиятельство!

Граф втолкнул меня в комнату под самой крышей, вошел сам, огляделся, проверяя, есть ли дрова и не отсырел ли кремень огнива.

— Раду! — дернула я его за рукав и ахнула, получив пощечину.

— Для тебя — господин, — прошипел граф. Ожег ненавидящим взглядом и вышел, запер меня снаружи.

Я ошарашенно прижала руку к разбитой губе, неверяще толкнула двери. За что?.. И вдруг поняла. Йарра спросил о ребенке! Он знал о нем! А значит, знает и…

Светлые, что же теперь будет?!

На выжженное поле было страшно смотреть. Черная земля, кружащийся в воздухе пепел, все еще красные, пышущие жаром межевые камни. Суфраган Ньето с суеверным ужасом оглядывался по сторонам — мужчина то принимался молиться, то делал отвращающие знаки. Воистину: не всегда боги одаривают достойных!

Местами сапоги проваливались в жирную сажу по самое голенище. Тут и там пузырились лужи металла, беззубыми ртами темнели глубокие трещины. Вряд ли это поле когда-нибудь сможет рожать, и даже двести лет спустя жители Аликанты будут обходить стороной место встречи мага и райана, уведшего шильду. Неудивительно, что девка так долго оставалась неузнанной! Райанский Лес, пьющий магию, иссушающий амулеты и одаренных, спрятал выплески флера, укрыл ведьму сплетением сучьев и лоз.

Но ничего. Он достанет ее. Обязательно достанет. Даже без благословения коадъютора, не поверившего, слишком осторожного, слишком милостивого… А может, просто околдованного?! Ньето громко выругался, и сверток у него на руках захныкал, завозился.

— Тшш… — покачал мужчина плачущего младенца.

Он достанет шильду. И сложит ей очистительный костер. За одурманенного коадъютора, за загубленную карьеру — о, Рамос не упустил случая избавиться от конкурента! — за свою мать, умершую от порчи. Ньето было шесть, когда она ушла. Молодая, цветущая женщина в одночасье превратилась в старуху — иссохшие руки поверх одеяла, и лицо, похожее на обтянутый кожей череп. Чужие голоса, шипящие что-то на проклятом ассаши, и страшные тени по стенам, которые некому было отбрасывать. И рвота. Мать постоянно рвало, а когда приступ заканчивался, в тазу блестели иглы, осколки стекла и змеиная чешуя. А отец ничего не замечал. Совсем ничего. И привел ведьму в дом за два дня до смерти жены. Костер для мачехи Ньето сложил, когда ему исполнилось шестнадцать.

И шильду он тоже достанет. За мать, за себя, за тех, кого она уже околдовала и одурманит, прежде чем он найдет ее. За ребенка, которого девка, желая убить, не замарав рук, отправила вниз по реке в утлом суденышке.

Ведьме — пламя!

На востоке, предвещая бурю, полыхала заря.

9

В башне я просидела две недели.

Бродила, завернувшись в одеяло, по комнате, скребла наледь на забранном частой решеткой окне, часами бездумно смотрела на тлеющие угли в жаровнях. Первые дни, помню, все прислушивалась — не раздадутся ли гулкие шаги, не появится ли Йарра с ремнем.

— Упаси боги, ты хоть раз, хоть с кем. Шкуру спущу.

Но графа не было. И вообще никого не было — даже слуг. Только Тимар по утрам и вечерам стоял у входа в башню, смотрел, запрокинув голову вверх. При виде брата я залезала на подоконник, прижималась к стеклу, махала ему, кричала, что люблю, хоть и знала, что не услышит…

Еду и дрова мне подавали через люк в стене, с помощью подъемного механизма. Тим еще одежду прислал и туалетные принадлежности. И короткую записку, из которой я узнала, что Уголек не появляется в замке третий месяц, но ее видели у границ Леса, что война окончена, но на Островах снова мятежи, и что Йарра сейчас в столице — у него крупные неприятности из-за пропавшего наследника Лизарии. Титула графа Его Сиятельство, конечно, не лишат — все-таки победоносный полководец, но из Совета турнуть могут запросто. Владения ему уже урезали, отобрав три острова Архипелага Трой и один из Архипелага Ласточки.

От всех этих новостей голова шла кругом. Я снова и снова спрашивала себя — а правильно ли поступила, солгав? Может, еще не поздно сознаться? Не обязательно же девочку убьют — в конце концов, запасных принцесс в жены княжичу много не бывает!

Но…

Йарра знает, что я спасла Ришара, — об этом красноречиво намекнула хлесткая пощечина. Что сделает граф после известия о неверном направлении поисков, думать не хотелось. Особенно если учесть, что последнюю неделю ребенка разыскивает Сибилл, обходящий Аликанту по спирали, а не только с юга.

И упасите Светлые, Раду догадается о ночи с Арно!

Лжи и предательства он мне не простит, даже несмотря на то, что я его лето.

Стукнул засов, повернулся ключ, пахнуло теплом от снятого замка. Я сползла с подоконника и осторожно улыбнулась:

— Доброе утро, господин.

Вместо приветствия Его Сиятельство защелкнул на моей руке поводок. Развернулся и вышел.

Помню, я сначала даже обрадовалась при виде широкого браслета, украшенного затейливой вязью рун и камнем направления. Решила, что легко отделалась. Поводок — все же не ремень… Неужели пронесло? Спасибо, Анара!

Впаянный в браслет бриллиант угрожающе мигнул, и я бросилась вслед за графом.

— Ваше Сиятельство!

— Да? — Йарра даже не повернулся, быстро спускаясь по узкой винтовой лестнице.

— У вас все в порядке? Тим говорил…

— Тимар слишком много болтает, — резко оборвал меня граф.

Радость исчезла.

— Господин, я могу все объяснить…

— У меня нет времени на болтовню, — отмахнулся граф, — через полчаса я уезжаю на Архипелаги. Ты едешь со мной, так что рекомендую собрать вещи, иначе перейдешь на побережье в чем есть.

— Но это не болтовня, это важно! Раду! — обогнав Йарру, я встала посреди лестницы.

— По-моему, я ясно дал понять, что не желаю с тобой разговаривать, — остановился граф.

У него новая морщина на лбу — поперечная, прямо посередине, и глубокая царапина на щеке. Я потянулась потрогать — как раньше, в лагере, но Йарра перехватил мою руку, больно сжал.

— Я запретил обращаться ко мне по имени. Проблемы с памятью, Лира?.. Через полчаса в кабинете. — Оттеснил меня с дороги и, распахнув двери, вышел из башни. Мне, чтобы попасть во двор, пришлось налечь на окованное бронзой дерево грудью.

— Господин! — захлебнулась я, схватив холодного воздуха. Оскальзываясь, побежала за Йаррой, поймала край его плаща. — Какое допустимое расстояние у артефакта?

— Двадцать лиг. — Освободился, скрылся в замке.

Йарра пренебрегал мной настолько откровенно, что это заметили все — слуги, рыцари, перешептывающиеся оруженосцы. Выдохнув и задрав подбородок, я прикрыла браслет, улыбнулась и неторопливо, будто так и нужно, пошла к главному входу. Брыга с два я дам повод для сплетен, разревевшись! А оказавшись внутри, промокнула уголки глаз подолом туники и со всех ног понеслась к брату. Плевать на вещи, я Тима полгода не видела!

Прошмыгнула в приоткрытую дверь библиотеки, подкралась к Тимару, закрыла ему глаза ладонями:

— Угадай, кто?

Тим засмеялся, сжал мои пальцы, повернулся — и я замерла, уставившись на резной браслет на его запястье. Неснимаемый, украшенный рунами, он был точной копией моего поводка, только вместо бриллианта мелкие сапфиры.

Йарра закольцевал артефакты на моем брате. Если расстояние между мной и Его Сиятельством превысит двадцать лиг, пострадаю не я, плохо будет Тиму. Перед глазами все поплыло.

— Он с ума сошел!..

— Я его не чувствую почти, — покрутил браслет Тимар. — Писать неудобно. — И усмехнулся. — Иди, обниму, что ли, блудная сестра…

Улыбка его была невеселой.

— Нет… Нет-нет-нет… Нет, подожди! — уперлась я в его плечи. — Как же так?! То есть он наказывает меня через тебя?!

— Он опасается, что ты снова исчезнешь. Но ты ведь больше не станешь, правда? — заглянул мне в глаза Тимар.

— Нет, конечно, нет!.. Тим, я поговорю с ним! Я заставлю его снять это с тебя!

Мне дурно стало при мысли о том, что Тим — совсем как я три недели назад! — будет смотреть на руку и ждать боли, разряда, ожогов. Ведь мы с Йаррой можем попасть в бурю, в магическую аномалию, меня могут похитить, а графа убить и увезти тело! Что угодно может случиться! — и брат понимает это не хуже меня. Вот откуда эта вымученная улыбка, бледные веснушки и горькие складки в уголках рта!

— Хей, не вздумай с ним сейчас ругаться. — Тимар сжал мое лицо в ладонях. — Слышишь? Посмотри на меня. Я серьезно, не лезь к нему, иначе попадешь под горячую руку. Из-за того, что граф упустил наследника Лизарии, Луар отобрал у него армию. Йарра снова Второй, его понизили, фактически сослали на Архипелаги. У графа полгода, чтобы навести там порядок, иначе он потеряет еще и флот. Вдобавок князь велел ему поспособствовать смене Протектора на Трой, спихнув его друга, лорда Каара! Йарра сейчас злой, как волкодлак, — все его усилия за десять лет пошли псу под хвост — из-за тебя. Не нарывайся, Лира, слышишь? — встряхнул меня Тим. — «Да, господин, нет, господин». Лучше даже без «нет», поняла? О браслете забудь. Смотри, — поднял он рукав, — здесь даже трети камней нет, Йарра их сковырнул, оставил только пять из двух дюжин. Со мной ничего не случится! Представь, что это просто украшение…

— Но это НЕ украшение! Ты что, не понимаешь?! — оттолкнула я брата. — Это НЕ украшение! Он права не имел так с тобой поступать!

— Не смей! Лира!..

В кабинет Йарры я вошла без стука. Его Сиятельство перебирал документы, раскладывал их по папкам. Часть в сейф, часть с собой, остальное в камин.

Йарра кивком указал на стул:

— Сядь. Я заканчиваю.

Я осталась стоять.

— Снимите браслет с Тимара, господин. Пожалуйста…

— С какой стати? — Йарра разорвал бумаги, поджег.

— Я прошу вас…

Граф хмыкнул, отвернулся.

— Но Тим же ни при чем! — выкрикнула я. — Это…

— Тон сбавь, — сверкнул глазами Йарра.

— Простите. Ваше Сиятельство… Господин, это моя вина, за что вы наказываете Тима? Это я ослушалась вас под Пратчей, не он!

— Только под Пратчей? Или еще под кем-то, лисенок? — оторвался наконец от документов граф.

— Я… Вы… Я и… — заикалась я, пытаясь подобрать слова. — Это случайно вышло, я клянусь!

— Случайно, значит, — аккуратно прикрыл дверцу сейфа Йарра. — Ты случайно трахалась с Ришаром, потом случайно начала с ним сосаться и откачивать от яда, я правильно тебя понял?

Лучше бы ударил.

Так со мной никогда не разговаривали, и от Раду… от графа я ожидала этого меньше всего. В глазах защипало.

— Ваше Сиятельство… Я…

— Что — ты? Что? Ну?.. — зарычал граф. — С кем еще ты была за эти месяцы, Лира? Всему табору дала?

Что он несет?! И если знает о римела, зачем поливает меня и их грязью?!

— Что вы говорите такое! Римела меня спасли! — всхлипнула я. — Сначала под Пратчей, когда я умирала, потом от мародеров, выходили после Паладинов!

— А от драконов они тебя не спасали? — язвительно спросил Йарра. — Умирала, говоришь? У храмовников была? Ну и где твои раны? Шрамы? Следы? Где они?.. От храмовников еще никто целым не уходил! Покажи мне!

— Меня Арно вылечил…

Графа перекосило.

— Не лги! — Он стукнул по столу так, что подпрыгнуло пресс-папье. — Ришар не борг и не целитель!

— Почему вы мне не верите?! Вы же ничего не знаете!

— А я и не хочу ничего знать! — Злость графа прорвалась, как созревший нарыв. — Не хочу, слышишь меня?!

…иначе я не знаю, что с тобой сделаю. За то, что сама целовала другого. За то, что не отрицаешь связь с ним, за то, что стащила ребенка только потому, что догадалась — я рядом! За то, что чуть не рехнулся, пока искал тебя, лживую суку. За то, что из-за тебя — из-за тебя, дрянь! — потерял контроль над армией и две тысячи рейнов годового дохода от Островов. За то, что могу потерять флот. За то, что несмотря на это…

— Я не хочу ничего знать, я видел достаточно! — зарычал граф, и татуировки на его груди загорелись. По-настоящему загорелись!

Рубашка задымила, и Йарра с проклятием сорвал ее, бросил под ноги. Я молча смотрела, как он затаптывает пламя, потом снова заговорила:

— Ваше Сиятельство… Пожалуйста… Меня наказывайте, не Тима… Я что угодно сделаю, только снимите с него браслет! — Голос сорвался, остаток фразы я прошептала.

— Все, что угодно, значит? — противно улыбнулся граф и, широко расставив ноги, сел в кресло. — Давай. Делай. Ты знаешь, чего я хочу.

Знаю.

Я опустилась перед Йаррой на колени, дернула ремень на его брюках. Тугая бляха не поддалась. Закусив губу, я попробовала еще раз. Потом еще, но даже на полпалыда не смогла ее сдвинуть. Я тянула, прокручивала, трепала этот брыгов кусок серебра и чувствовала, как от сдерживаемых рыданий меня начинает трясти.

— Н-не… п-п-получается…

Йарра не стал мне помогать. Громко хмыкнул и, вдосталь насладившись моим унижением, оттолкнул.

— Дура.

Резко встал, едва не опрокинув кресло.

— Поднимись! Не позорь себя и род, в который тебя приняли! Браслет с Тимара я не сниму.

— Почему — нет?! Наденьте его на меня! Делайте со мной что хотите, что считаете нужным, но Тима не трогайте!.. Пусть меня Сибилл считает! Ему вы поверите?

— Я не привык пускать в свою постель третьего, — отрезал Йарра. — Тем более Сибилла сейчас нет в княжестве.

— Но Ваше Сиятельство…

— Разговор окончен. Вещи собрала?

— Господин!

— Все, Лира, хватит! — рявкнул граф, и я съежилась, ожидая пощечины.

Не тронул.

Отошел к камину, оттолкнул шкуру подальше от огня, поворошил поленья, чтобы быстрее прогорели. Вернулся к столу, зазвенел ключами, запирая сейф, поставил печать. Надел дублет — прямо на голое тело.

— Идем.

— Господин…

— Поднимайся!

— Ваше Сиятельство, ну послушайте меня, пожалуйста! — снова заплакала я. — Тогда, под Пратчей, на меня напали люди лорда Стена, меня…

Я вскрикнула, когда граф больно дернул меня за косу, заставляя приподняться.

— Да-да, на тебя напали, а римела тебя спасли, и от храмовников уберегли, и от драконов, — прошипел Йарра. — А потом ты случайно переспала с Ришаром!

— Простите меня! — зарыдала я.

— Я дал тебе свое имя, положение, защиту… В глаза смотри, смесок… Я вытащил тебя из грязи, я выполнял твои прихоти и капризы. А ты все похерила. Наслаждайся результатами, — оттолкнул он меня.

— Вы несправедливы, — выдавила я.

Внутри разгоралась злость. Почему он мне не верит?! Почему не хочет выслушать? Почему не позовет Сибилла, как делал это раньше? Мне плевать, даже если маг увидит наши с Йаррой ночи! Или граф стыдится меня? Стыдится того, что шептал мне, того, как ласкал?! Как же, Высокому Лорду невместно целовать каждый пальчик на ногах смеска.

— Снимите свой браслет, — процедила я, глядя на Йарру, и вспыхнула флером. — Сейчас же!

Я тоже могу по-плохому.

Нельзя избавиться от поводка, не расстегнув ограничителя на руке графа. Флер задержит Йарру в кабинете, а я освобожу Тима и выброшу артефакты в подземный колодец. Брыга с два их достанут без мага, но к тому времени, как он доберется до замка, браслеты унесет течением.

— Снимите!

Взгляд Йарры затуманился. Граф покорно кивнул и пробежался пальцами по одному ему известным насечкам. По темному металлу ограничителя пошла трещина. Зубчатая, она становилась все шире, разжимая браслет, и точно такая же щель появилась на моем поводке.

— Снимите!

Светлые, помогите! Еще чуть-чуть…

Йарра вдруг застыл, поднял на меня безумный взгляд. Засмеялся, ударил себя по щеке, встряхнул головой, разгоняя муть флера, и восторженное выражение на его лице сменилось ненавистью.

— Ах ты стерва… — Браслет с громким щелчком закрылся.

— Снимите! — взвизгнула я, продавливая графа. Я же была так близко! — Снимите его!

— Нет!

Йарру затрясло — задергалась голова, как в конвульсиях, изогнулось тело. Он упал на колени, вцепился пальцами в плиты пола.

— Прекрати… Лира! Запорю…

Ломать графа было жутко. Но вместе с ужасом поднималась и злая радость — вот вам, Ваше Сиятельство! Хотели надо мной посмеяться — получите!

— Снимите браслет!

— Нет!

Противостояние воли — моей и его. На коленях, друг против друга: глаза в глаза, оскал в оскал. Алая струйка от его губы вниз по подбородку — прокусил, и точно такая же из моего носа — я вытерла ее рукавом. Пот по его вискам, по лбу, по груди — и у меня. Только кровавый.

Крупная дрожь, стучащие зубы, сиплое дыхание — мне тяжело, я еще ни разу не сияла так долго, принуждая человека к действию. Но и ему плохо! Флер пригнул Йарру к полу не хуже кованого сапога, граф скалится, рычит, горбится, бьет себя по лицу, пытаясь совладать…

А потом у меня внутри что-то лопнуло. В голове взорвалась сверхновая, в ушах зазвенело, и я потеряла сознание.

Открыв глаза, я обнаружила на лодыжках металлические поножи — точные копии тех, что надевали на меня храмовники. Узкая койка странно раскачивалась, комнатушка размерами больше напоминала чулан, а снаружи доносились крики чаек, альбатросов и шум океана.

10

Красноватые лучи пробивались сквозь щели в стенах, царапали веки. Голова раскалывалась — не то от птичьего гомона и криков матросов, не то от того, что я надорвалась. В горле кислым комом стояла тошнота.

Преодолевая дурноту, я села на кровати, осматривая свое новое жилье, — если Его Сиятельство, конечно, не отправит меня на палубу. Или сразу в трюм, за неимением карцера. В грядущем наказании за попытку манипулировать графом я даже не сомневалась, но мысли об этом были отстраненными, будто не моими. На рее не повесит, килевать не станет, в кандалы не посадит — уже, а ремень я переживу. Думать о том, каково сейчас Тиму, куда страшнее.

Сволочь сиятельная!

Я размазала слезы по щекам, поправила брюки, пряча поножи артефактов. Попробовала выпустить нить флера и зашипела — на голени будто плеснули кипятком. Dgorka r’es!

Подтянула колени к груди, обняла их, угрюмо глядя на круглый стол — он занимал большую часть каюты, на проолифленную карту на стене, на привинченный к полу сундук. Сумка с моими вещами, сапоги и плащ свалены кучей у незапертой двери. Впрочем, с сегодняшнего дня графу замки не потребуются — я сама буду бегать за ним, как собачонка.

— Отдать швартовы! — донесся резкий голос Йарры.

Корабль заскрипел, дернулся — я едва не свалилась с койки — и медленно отошел от берега. Сквозь неплотно пригнанные доски стен было видно, как удаляется пристань, как десятки других галер разворачивают паруса и выстраиваются в кильватере флагмана Его Сиятельства. Наверное, здорово было бы посмотреть на это с кормы, но попадаться сейчас на глаза Йарре равносильно прогулке в Лес.

…с чего я вообще взяла, что дорога ему? Потому что летом назвал? Радостью? Но с радостью так не поступают, радость не поливают грязью, не давая возможности оправдаться! Он ведь даже слушать меня не захотел! Ему важно лишь то, что я была с другим! Йарре плевать на моих убийц, плевать на храмовников — Его Сиятельство слишком уязвлен изменой!..

Я знаю, что виновата, что не должна была проводить ночь с Арно. И я готова вымолить, выслужить прощение. Но не так же! Не через жизнь и здоровье Тимара!

Я так хотела вернуться к графу! Я ночей не спала, я с ума сходила, боялась, что больше никогда его не увижу! И вот вернулась…

Браслет поводка тяжело оттягивал руку, поножи жгли, стоило забыться и позволить дымке флера окутать меня. Голова нещадно болела, от качки мутило. Добро пожаловать обратно, Лира.

Неделя путешествия к Острову Горгоны и следующие две к Архипелагу Трой обернулись кошмаром. Я стала вещью — чем-то вроде салфетки. Йарра пользовался мной, а потом брезгливо отбрасывал.

— Иного отношения ты не заслуживаешь.

Заговаривать с графом мне не разрешалось. Старый араасец, приносивший еду и питье, упорно делал вид, что не понимает ни райанского, ни классического тирошийского. Амулета связи Йарра мне не оставил, покидать каюту запретил. А при любом намеке на неповиновение мне доставалось, как провинившейся служанке.

Так было, когда я вышла на палубу, потому что в каюте стало нечем дышать.

Когда стащила связник и, пытаясь дозваться Тимара, попала на Четвертого Советника Ремайна.

Когда отказалась разбирать документы до тех пор, пока Йарра не позволит поговорить с братом.

— Ты! Будешь! Выполнять! Мои! Приказы! Дрянь!

— Не буду! — зло выкрикнула я, натягивая юбку на горящие ягодицы. — Ненавижу вас! Ненавижу, слышите?! — плюнула я в графа.

— Тварь!.. — почернел он, вытирая щеку.

Я воевала с Йаррой и безнадежно проигрывала. Понимала, что шансов нет, что делаю хуже, что нужно заткнуться, проглотить обиду и гордость, стать, как Галия, пушистой кошкой, трущейся о ногу хозяина, и тогда граф будет добрее. Но после того, как он надел на меня поводок, после того, как унизил, оскорбил, показал свое истинное лицо, назвав смеском, — при мысли покориться ему все внутри переворачивалось. Ненавижу! Гад, сволочь, скотина!

А он ненавидел меня.

За Арно, за флер, за то, что по моей вине оказался от кресла Главного Советника дальше, чем был двенадцать лет назад. Если бы еще узнал, что я солгала о ребенке, то, наверное, удушил бы.

Йарра стал жесток, расчетливо груб, каждое его слово било пощечиной, а после ночи с ним я чувствовала себя, будто после вылазки в тыл лизарийцам. Он не жалел меня, а я не просила пощады, наоборот, пыталась уязвить в ответ. Иногда получалось, и Йарра сжимал кулаки так, что белели костяшки. Стиснув зубы, смотрел на меня исподлобья, и я понимала: еще одно слово — убьет. Но все равно говорила… Вам больно, Ваше Сиятельство? Мне тоже больно!.. Граф, ругаясь, выскакивал из каюты, а я сворачивалась клубочком, подтягивала колени к животу и смотрела на расплывающуюся время от времени карту на стене. Фарлесс, Верзейские Острова, Джун-Джун, Мабуту, Араас, Оазисы…

Тоска, едва не сведшая меня в могилу в Меоте, вернулась, ядовитой змеей вползла в душу и день за днем травила изнутри. А стоило ли выживать? Если результат — вот он, синяками на запястьях, ненавидящим взглядом Йарры? Если все, о чем я мечтала, оказалось притворством графа? Ведь не может человек одновременно звать летом, а потом это самое лето — в помои, даже не выслушав?.. Он же не знает, ничего не знает и знать не хочет! А Тима за что?! За верную службу?!

Чувство вины перед братом давило, сводило с ума. Меня трясти начинало при мысли, что, может быть, сейчас, прямо сейчас, Тим корчится от боли. Я храбрилась, прогоняла кошмарное видение, убеждала себя, что графу нужен наследник Орейо — живой и вменяемый, что в браслете всего пять камней из двадцати четырех — но страх держал за горло, а от моих вопросов Йарра либо отмахивался, либо ограничивался сухим «с Тимаром все в порядке». День за днем.

День за днем.

Штормил океан, хлопали паруса, монотонно выстукивал дробь барабанщик. Если приоткрыть двери, его становилось видно — смуглого коротышку с короткой косой на темени и бритым затылком. Первое время я подглядывала в щели за тем, как он важно дует щеки, задавая гребцам ритм, выворачивала себе шею, пытаясь рассмотреть корабль и свинцово-серые волны Рассветного. Потом стены каюты обили шкурами, и мое единственное развлечение пропало. Я часами лежала на кровати, запоминая узор древесных слоев на потолке, поднимаясь лишь для того, чтобы умыться, надеть свежую рубашку и поскандалить с графом.

А однажды утром я поняла, что просто не хочу вставать. Ради чего? Зачем? Ради новой порции ругани? Его Сиятельство не желает меня слушать, не собирается давать шанс на искупление. Я нужна ему лишь для того, чтоб заглушить зов флера, — и брыг с ним. Пусть что хочет делает, мне уже все равно. Лишь бы с Тимом все было в порядке. И с Угольком. А я… Что я? Наверное, мне действительно было бы лучше умереть в том овраге. Я бы умерла счастливой, думая, что я его радость, а не подстилка таборная…

Ночью, когда ладонь Йарры поползла по бедру, я не стала его отталкивать. Приподнялась, выпутываясь из плотной ткани сорочки, и с размаху ударилась локтем о стену. Ахнув, заплакала — глупо, жалко, как слабая девчонка. Зажала себе рот, пытаясь заглушить всхлипы, но стало только хуже. Плач перешел в скулеж, как если бы щенку отдавили лапу.

Рука графа исчезла, а потом он, чертыхнувшись, вскочил с кровати и исчез за дверью. Наверное, ему стало противно — мало того, что смесок никчемный, так еще и в соплях…

…стало паскудно. Докатился, нашел врага — девчонку на двадцать лет младше себя. Увез, запер, тиранит ее, изощряется в оскорблениях, вымещая разочарование и злость. С мрачным удовлетворением смотрит, как она съеживается от его слов, как пытается оправдаться. Хреново, да? А представь, каково мне! Увидеть тебя с другим, узнать, что изменила! Мне тоже!..

Впервые за пятнадцать лет — больно.

Он уже забыл, как это бывает. Когда рвет, тянет душу, когда хочется выть оттого, что, поверив — не один! Есть Син, есть Алиса, есть те, кто примет, поймет! — всего лишился.

— Мы больше не друзья, Раду.

И если тогда — по собственной дури, то сейчас!.. Умереть вместе с ней, и вдруг узнать, что жива! Не находить себе места, не спать сутками, плюнув на осаду, мотаться по материку, пытаясь найти, холодеть при мысли, что, может быть, опоздал, опять опоздал — а потом понять, что не нужен. Что не был нужен. Осознать, что просто терпела, увидеть, как целует другого! Сама! Дрянь, гадина, стерва, убить мало!

…за что?

Широко расставив руки, Раду оперся о фальшборт. Кадык графа дергался, по скулам ходили желваки. Ледяной ветер свистел в такелаже, укрывал хрустким инеем палубу, но Раду не чувствовал холода.

…рехнулся? За что убить? За то, что изменила? Или за то, что он ей безразличен? За то, что сам придумал себе сказку, а потом поверил в нее? А теперь Лира рядом — беззащитная и доступная?

…и строптивая ведь, упрямая, как ослица! Ее непокорность, неповиновение бесили, демонстративное игнорирование приказов доводило до исступления, а змеиный язык, с которого разве что яд не тек, порой хотелось выдрать — лишь бы замолчала.

Тихий беспомощный плач отрезвил.

…что он творит? Чего добивается? Старается выбить себе крохи любви, чтобы хоть раз взглянула на него, как на Орейо? Чтобы сама поцеловала, как проклятого рау?.. Совсем свихнулся на четвертом десятке? Светлые боги, Лира же всего на три года старше Койлина!

И первые разумные мысли за месяц — как она вообще оказалась с Ришаром? И если спасла от яда — почему не ушла с ним, почему украла ребенка? Почему Сибилл до сих пор не нашел младенца? Кто укрывает наследника Лизарии, и что бы случилось, выйди этот кто-то на Лиру, израненных рау и умирающего от архиссы мага? Не пришел бы он сам к трупам? И что делал бы, найди Лиру мертвой? Сдох бы рядом?..

Она ведь нужна ему. Как воздух, как вода — без этой взбалмошной, невозможной, невыносимой лизарийки — маленькой лгуньи, предательницы! — тошно жить и дышать. Он отравлен ею — ее голосом, взглядом, улыбкой. Тем, как она вынимает шпильки из волос — все сразу, и вьющиеся после дня в пучке волосы рассыпаются по плечам. Тем, как фыркает, умываясь холодной водой, как крутит солнышко саблями — эффектно и абсолютно бестолково. А сколько радости было: «Смотрите! Смотрите, господин, у меня получилось!»

…брыгов Ришар! Что она в нем нашла?!

Рука сжалась в кулак, и Раду с усилием развернул ладонь, провел пальцами по обшивке борта, стряхивая иней и наледь.

Нет, не так. Опять не то.

Граф повернулся к далекому берегу, подставил лицо хлестким пощечинам северного ветра. От проглоченной горсти снега заныли зубы, онемело горло. Задерживая дыхание, морщась от обжигающего норда, он боролся с ревностью, ненавистью, злостью на Лиру, злостью на весь мир, к центру которого опасно приблизилась синеглазая шильда.

…что случилось с ней после Пратчи?

Утром меня вывели на прогулку.

— Поднимайся, — скомандовал Йарра, когда ему донесли, что я опять просто размазала еду по тарелке. — Ешь, — сунул он мне миску с кашей. — Не заставляй кормить тебя.

Пожав плечами, я проглотила две ложки овсянки, сгрызла галету. Запила водой с ломтиком лимона. Граф сжал мой подбородок, заглянул мне в лицо и поморщился — видимо, сероватая бледность перестала его вдохновлять.

— Одевайся, выйдем на воздух.

Идти куда-либо совершенно не хотелось. Я подняла голову, потом вспомнила, что разговаривать мне нельзя, и покорно сползла на пол.

— Что-то хотела сказать?

— Нет, господин.

— Волосы под чепец, — велел Йарра. — И надень юбку. Мне не нужно, чтобы пошли слухи о женщине в мужской одежде.

— У меня только платья…

Граф поморщился и взялся за шнуровку.

Несколько месяцев назад я бы здорово повеселилась при виде Его Сиятельства, исполняющего роль горничной, но сейчас было как-то… совершенно все равно. Сильные эмоции выгорели, оставив мне лишь пустую оболочку и опаленные крылья, как у мотылька, полетевшего на пламя.

На корме было сыро и очень ветрено. Тусклое солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену туч и совершенно не грело. Серо-стальные бугры волн, увенчанные шапками пены, шли от самого горизонта. Корабль, скрипя и постанывая, взбирался на гребень, а потом, вздымая сонмы брызг, скатывался вниз. «Райанский Волк» шел левым галсом, матросы лазали по мачтам, убирая паруса, а гребцам приходилось изо всех сил налегать на весла, чтобы нас не снесло в открытый океан.

Сапоги скользили по мокрому настилу. Неуклюже расставив ноги, я вцепилась в локоть графа, потом в борт, когда Йарра подвел меня к деревянным обводам.

— Архипелаг Трой, — кивнул Его Сиятельство на прячущийся в туманной дымке берег. — Будем на Церре послезавтра.

Лоб Йарры пересекла хмурая складка. Сонья Каар, Лорд-Протектор Архипелага, входил в число друзей графа и, подозреваю, именно поэтому оказался в опале — князь Луар назначил нового протектора, поручив Его Сиятельству поспособствовать смене власти.

Я представила, как корабли флота окружают Церру, а две тысячи человек подходят к замку лорда Каара. Йарра, скорее всего, постарается обойтись без кровопролития, но согласится ли Сонья добровольно уйти? Не уверена. Его род правил Архипелагом последние триста сорок лет, даже торговое клеймо Трой было нарвалом — символом рода Каар.

…и у Йарры станет еще на одного друга меньше.

— Хочешь осмотреть корабль? — вырвал меня из размышлений голос графа.

Нет. Я в каюту хочу. Я отвыкла от людей, и мне не нравятся любопытные взгляды гребцов и солдат. Отвыкла от Йарры — спокойного, холодного, а не срывающегося по любому поводу и без, и все время жду подвоха. Я даже от открытых пространств отвыкла, и темный угол с одеялом кажутся мне сейчас пределом желаний.

— Как прикажете, господин, — прошептала я.

Йарра прошелся вдоль борта, выстукивая пальцами дробь по борту галеаса.[36] Качки для него будто не существовало.

— А если я прикажу тебе рассказать о Пратче?.. О Меоте. Обо всем, — остро взглянул он на меня.

Зачем? Разве теперь это важно? После стольких дней, когда мы проклинали друг друга? Или он просто хочет узнать, был ли кто-то, кроме Арно?

Я молчала, и граф истолковал паузу превратно.

— Я задал тебе вопрос, Лира!

— Вы снимите поводок, господин? — тихо спросила я, не поднимая глаз. — Я не стану лгать. Если хотите, дам магическую клятву — правды, верности, службы. Чего угодно. Пожалуйста… Тим ни при чем, Ваше Сиятельство…

Ответа графа я не услышала из-за громкого треска и резкого свиста. Повернулась на звук и испуганно вскрикнула, увидев Йарру с занесенной рукой. По его окровавленной ладони сползала черная змея веревки.

Позже я узнала, что от сильного ветра переломился крюйсель-рей. То ли дерево подгнило, то ли руки плотника росли из места, кое леди не следует упоминать, но рея треснула, острый слом перерубил брас, парус перекрутило, а подхваченная порывом веревка, выбив щепу, хлестнула по палубе. Опасности не было: основная сила удара пришлась на настил у мачты, а потом Йарра перехватил линь, не позволив ему коснуться меня. Хотя, даже если б коснулся, я бы отделалась лишь синяком и испугом.

Но тогда мне привиделось, что это не линь, а целый канат, и что Йарра не удержит его. Или не станет удерживать — я ведь больше не доверяла Его Сиятельству.

И потому отпрянула, пытаясь увернуться. Сапоги заскользили, поехали по мокрому настилу, я потеряла равновесие и, хватаясь за воздух, кувырком полетела за борт. Едкая ледяная вода обожгла легкие, ослепила, а холодное течение, огибавшее Архипелаг, стремительно потащило меня ко дну.

Выплыть у меня не было ни единого шанса. Полы плаща задрались, облепили плотным коконом лицо и сведенные судорогой руки. Я барахталась, в панике пыталась одернуть подбитую мехом ткань, добраться до пуговиц, сбросить брыгов плащ, но лишь тратила остатки воздуха. Ребра будто зажало в огромных раскаленных тисках, горло стиснуло удушьем, а перед глазами засияли алые и ярко-фиолетовые пятна.

Мне нельзя умирать!

Если я утону, если тело не найдут, Тиму будет плохо, ведь поводок все еще на моем запястье!

Легкие сжимались, горели, молили о воздухе.

Нельзя поддаваться течению!

С каждым рывком жжение и пульсирующая боль в груди нарастали. Горькая вода по вкусу напоминала кровь — я все-таки глотнула ее. Поперхнулась, закашляла, глотнула еще, попыталась выплюнуть, но она все лилась и лилась в меня, резала горло, желудок, распарывала щеки, распирала изнутри и давила снаружи.

Тим…

Меня закрутило, перевернуло, ударило обо что-то, вышибая остатки сознания, а когда я открыла глаза, мир вокруг стал вязким, как незастывшее желе. Плащ медленно опал, и чернильные складки атласного верха заколыхались у колен. Что-то скользкое коснулось босой ноги, оплело пальцы. Я брезгливо стряхнула не то червя, не то угря, выпустила тучу пузырьков, пытаясь определить, где верх, а где низ. Надеюсь, до корабля меньше двадцати лиг…

Чепец потерялся, и пузырьки, сколько я ни дула, путались в распущенных волосах. Боги, что же делать?! Я беспомощно озиралась по сторонам, но вокруг была лишь черная мгла. Стылая, страшная, шепчущая. Голодная.

— Ваше Сиятельство… — жалобно позвала я, прижимаясь спиной к подводной скале. — Господин!

— Ли-и-ира-а-а… — колыхнулась мгла.

Раду?

— Ли-и-ира-а-а… Малы-ышка-а… — Гулко, тянуще, звеняще.

Впереди мелькнуло что-то светлое. Отчаянно загребая воду, я бросилась к спасительному огоньку.

— Раду! Раду, я здесь!

— Ли-и-ира-а-а…

Голубоватое свечение оказалось искоркой — точно такими же сыпала татуировка графа. Я поймала ее в кулак и довольно улыбнулась.

— Ваше Сиятельство?

Искорка билась, царапалась, как пойманный жук. Даже гореть стала слабее. Опасаясь совсем потушить ее, я разжала пальцы, и она кругами взмыла вверх, ужалила меня в ухо.

— Ай! — прихлопнула я паршивку.

Под ладонью хрустнуло. Пропустив пряди между пальцами, я выудила из волос прозрачно-льдистую лилию со сломанным лепестком. Я застыла, глядя на цветок расширившимися от потрясения глазами.

Не может быть…

— Ли-и-ира-а-а… — тихий голос, переходящий в хрип, раздался совсем рядом. На плечо легла тяжелая рука. — Ты заставила себя ждать…

Крупные пальцы, унизанные перстнями, слабо светились. Пышные кружевные манжеты трепетали, подхваченные течением. Полотно рубашки на груди и боку испятнано бурым. Рана от стилета на шее. Белоснежные волосы выбились из-под бархатной ленты, полные губы, обрамленные аккуратной бородкой, растянуты в страшной улыбке. Но самое жуткое — его глаза: два черных колодца, на дне которых грязь и безумие.

— Вы мертвы!

— Ты тоже, — сказал Стефан Виоре.

— Нет!

— Да, Ли-ира, — протянул он, притягивая меня ближе. Каждое его слово расплывалось в воде кровавой кляксой. Из раны на шее выскользнул безглазый угорь, ткнулся мне в грудь, и я закричала от отвращения и страха.

— Моя Лира, — осклабился убитый мною граф и впился в губы, высасывая остатки тепла и жизни.

— Дыши!

Зажимая девушке нос, Раду вдувал ей в рот воздух, давил на грудь, пытаясь заставить сердце работать.

— Дыши, Лира!

Выдох. Десять ритмичных нажатий с промежутком в секунду. Выдох.

— Дыши!

С волос, с одежды Лиры ручьями стекала вода. Лицо бледное, будто вылеплено из воска. Черные полукружья ресниц и синие губы. Холодная. «Мертвая», — сказал кто-то. Черта с два!

Выдох. Десять ритмичных нажатий. Выдох.

— Дыши!

Руки Стефана стискивали меня так, что хрустели ребра. Его забавляло, как я бьюсь, пытаясь вырваться, как извиваюсь, уворачиваясь от темного провала рта с черным слизнем языка.

— Моя Лира…

— Нет!..

— Моя!

Он смаковал мои слезы, пил меня, как вино, и с каждым глотком становился сильнее.

— Дыши!

Выдох. Десять ритмичных нажатий. Выдох.

Дыши, я приказываю!

Дрянь, гадина, стерва, дыши!.. Не смей умирать, Лира!.. Из подвалов Темных достану, шкуру с тебя спущу, чтоб ни лежать, ни сидеть не могла! В башне закрою и опечатаю!

— Дыши!

Выдох. Десять ритмичных нажатий. Выдох.

— Господин, девушка мертва!

— Уйди!

— Ваше Сиятельство, оставьте ее!

— Пошел на!..

Дыши! Дыши, Лира!.. Дыши, ведьма ты проклятая, чтоб тебя Корис сожрал! Дыши, не смей умирать!.. Дыши, Лира!..

Выдох. Десять ритмичных нажатий. Выдох.

— Дыши!..

Рот Стефана нес отчетливый вкус гнили. Пах задохнувшейся кровью. Ощущался пылью склепа и липким прикосновением плесени, грязью, от которой невозможно отмыться. Стефан прижимался к моим губам и пил, пил, пил, тянул из меня силы. Причмокивая, растягивая удовольствие. Радуясь тому, что дождался.

— Моя Лира…

Дыши…

Стефан поднял голову. Прислушался, позволив мне короткую передышку.

Дыши!

Далекий голос походил на перестук камушков в весеннем ручье. Чистых, ослепительно-белых, отшлифованных снегом и капелью.

Камушки перекатываются, гремят, и кажется, их несет сюда, к подводной скале.

Дыши, ведьма!

Грохот нарастал. Это не ручей — камнепад! Обвал в меловых горах!

Тьма заколыхалась лохмотьями нищенки, прикрывающей струпья. Вспышки белого и бледно-голубого истончали ее, раздирали в клочья, раздражали удерживающее меня чудовище, и Стефан зашипел, оскалился, открыв три ряда острых зубов. Как у мантикоры.

— ДЫШИ! — громыхнуло над головой, а потом чья-то рука схватила меня за шиворот, как котенка, и дернула вверх.

Утробно рыкнув, Стефан оттолкнулся от скалы, попытался достать меня, почти схватил, но благословенная рука не отпустила, и когти того, кто прежде был братом Йарры, лишь оцарапали, оставив четыре багровые полосы.

— Я буду здес-с-сь, — понеслось мне вдогонку. — И ты придеш-шь, никуда не денеш-шь-сся… Вс-с-се приходят…

Капли моей крови не расплывались в толще воды, наоборот, алыми бусинками шли ко дну. Стефан проглотил одну из них и улыбнулся.

Лира кашляла — тяжело, мучительно. Из ее рта, из носа текла горькая вода, мешалась со слезами.

— Да, да, вот так, — хрипло прошептал Йарра, переворачивая ее на бок. — Дыши. Дыши, Лира…

Сердце девушки стучало, билось, как пойманная птица, тело сотрясалось от дрожи. Кто-то протянул плащи — ему и ей, и Раду только тогда заметил обжигающий холод северного ветра.

Укутав Лиру, он поднял ее на руки, понес к каюте. Матросы и младшие офицеры расступались, пропуская графа. Качаясь, как пьяный, Йарра шел по палубе, крепко прижимая к себе женщину, за которой полчаса назад, не раздумывая, прыгнул в штормящий океан.

11

Приемная Соньи Каара, Лорда-Протектора Архипелага Трой, до отвращения походила на княжескую — те же гнутые спинки кресел, такие же завитки и виньетки, раздражающий глаз блеск инкрустации. Раньше Раду посмеивался над страстью Соньи к вычурной пышности, сейчас же графа откровенно бесили и львиные лапы медных ножек низкого стола, и необходимость делать хорошую мину при отвратительной игре — цель визита Йарры ни для кого не была тайной. Но больше всего то, что Лиру пришлось оставить на корабле.

За два дня девушка трижды приходила в себя. Кивала невпопад, вяло отмахивалась от еды и снова впадала в забытье. Раду отпаивал ее горячим молоком с медом и липовым цветом, сидел рядом, не позволяя сбрасывать ворох одеял, раз за разом поправлял вязаную шапочку на ее голове и чутко прислушивался к дыханию — нет ли свиста и хрипов.

…и Сибилл исчез.

Проблемы множились, как снежный ком. Луару пришелся не по вкусу вошедший в силу вассал, и князь начал выбивать землю у него из-под ног: ссорил со сторонниками, урезал владения, отобрал армию, надавил на гильдии, и те отказались от закупок меди и поташа; князь фактически сослал его на Острова, запретив появляться в столице, пока не умрет последний бунтовщик Рисового Архипелага.

И Лира.

Лира, Лира, Лира… Глупая девчонка, дикий лесной котенок вроде тех, что они с Сином ловили для Роха. Вся его злость, все раздражение исчезли, их смыло ледяными волнами Рассветного, когда он раз за разом нырял за ней, когда сам едва не захлебнулся, распутывая ее волосы, чудом Анары зацепившиеся за выступ подводной скалы. Остался только ужас — животный ужас снова ее потерять, и заноза, напомнившая о себе болезненными уколами в сердце. Плевать на Ришара, пусть он сам безразличен ей — лишь бы жила!

…нужно показать ее целителю. Сегодня же.

— Вы знаете, зачем я здесь, лорд Каар? — официально спросил Йарра, и Сонья, разглагольствовавший о куртизанках из Рау, замолчал, подобрался.

— Собираешься выдворить меня из замка, Раду? — бросил он. Напускное радушие лорда слетело, остались лишь холодная ярость и ненависть того, кто был известен не столько под именем Нарвала, сколько Касатки.

— Нет. Замок останется твоим, Церра и остров Вок тоже…

— Какая щедрость!

— …но все укрепления на Островах будут снесены, — продолжил Йарра. — Этим уже занимаются мои люди. Кроме того, ты уменьшишь гарнизон до сотни человек. Вот указ князя. — Граф вынул письмо из-за обшлага рукава, протянул его Сонье. — Отдай печать, и я уйду. Мне действительно жаль, — добавил Йарра. — Я сделал все, что мог.

— …!..!..! — вызверился Каар. — Ты, мать твою, действительно сделал ВСЕ, что мог, Раду! Мои предки владели Архипелагом триста лет!.. Это ведь из-за тебя, рожа ты волчья! — схватил он Йарру за дублет. — Ты думаешь, Луар не видит, куда ты лезешь?! Ты считаешь его идиотом? — зашипел Сонья в лицо графу. — Ты понимаешь, что подставляешь под удар всех?.. Что подставил меня?!

— Мне жаль, — лицо Йарры стало каменным. Он сжал запястье Каара, оторвал от себя его руку. — Я все исправлю.

— Каким образом?!

Йарра не ответил. Не спуская глаз с Соньи, он наклонился, положил указ на край стола. Протянул ладонь:

— Печать… Не лезь на рожон. Ты действительно хочешь войны?

Лицо Каара покраснело, глаза Касатки налились кровью. Он сдернул перстень с мизинца, швырнул его в лицо графу.

— Проваливай!

Йарра перехватил печатку, опустил ее в нагрудный карман. Кивнул, прощаясь, и взялся за ручку двери.

— Мы больше не друзья, Раду, — понеслось ему в спину.

Затылком чувствуя неприязненные взгляды, Йарра спустился во двор, раздраженно поджал губы, заметив, что присланный Соньей жеребец, на котором он прибыл в замок, исчез.

— Коня!

Перечить не посмели, оскорбить доходягой тоже. Но и тварь, которую подвели, явно была дурноезжей — она косила на седока ярко-фиолетовым глазом кэлпи, всхрапывала, порываясь укусить или понести. Йарра, не церемонясь, ожег ее плетью, дернул поводья так, что кобыла истерично заржала, заплясала, роняя слюну и пену.

— Пошла!

Замок Соньи стоял на скале. Узкая дорога спиралью спускалась с горы, шла вниз через тоннели, прорубленные в породе, — их придется взрывать, равно как и крепостную стену замка, бастионы и башни города — приказ князя снести ВСЕ укрепления острова не оставлял места для маневра.

…отстроит. Позже.

…не такими высокими. Дружба дружбой, но иллюзий в отношении Касатки граф не строил. Последние годы им было просто нечего делить, а Трой присоединился к княжеству последним — здесь еще помнили о временах, когда корабли Нарвалов держали под контролем Артэйское море.

На смотровой площадке, возвышавшейся над городом на сотню локтей, Йарра придержал кобылу, приподнялся на стременах, намечая фронт работ. Шесть бастионов, двенадцать башен, стены, выглядевшие так, словно их отстроили вчера, а не двести лет назад. Помнится, Сонья хвастался, что в раствор добавляли яичный белок. Dgorka r’es! Сибилла нет, взрывающихся амулетов мало, разве что Дин перешлет — наверняка у корсара найдется пара сундуков, если хорошо поискать. Вот только черта с два он их отдаст в обмен на спасибо. Dgorka r’es venti sih!

Связник на шее Раду замерцал, завибрировал.

— Говори, — бросил граф.

— Девушке плохо. — От скорбного голоса Юшенга по спине побежал озноб.

— Что значит «плохо»?! — рыкнул Йарра. — Утром она была в порядке!

— У нее началась лихорадка, господин. Вам лучше поторопиться. — Последние слова араасца перекрыл тяжелый нутряной кашель. Сухой, захлебывающийся, страшный, а за ним — жалкий стон и тихий возглас: «Я не шильда, не шильда!»

Светлые боги, куда же вы смотрите?! Чем вы там, наверху, занимаетесь?!

— Сибилл! Сибилл, ответь! — Маг не отозвался. — Лярвин дол… Целителя на корабль! — повернулся Йарра к отряду сопровождения. — Немедленно! — приказал граф и, нещадно охаживая кэлпи плетью, понесся к пристани в самоубийственном галопе.

То, что день не задастся, Рени Литами понял, когда под утро ему приснилась музицирующая на арфе свинья. Деловито похрюкивая, повизгивая на высоких нотах, хавронья сидела на любимом матушкином табурете и, щипая струны раздвоенным копытцем, исполняла похабную матросскую песню. Пятачок свиньи глядел в небеса (хотя Рени точно знал, что представление происходит на первом этаже его особняка), из прикрытого глаза катилась слеза, уши вдохновенно трепетали и просвечивали на свету… И музыка, музыка!.. Она звенела, набирала силу, в ее переливах угадывалась вся тоска матроса, попавшего к грудастым сиренам и выяснившего, что хвост у них не отстегивается и не раздваивается… И вот уже хлопают ставни, двери, на улице толпятся соседи:

— Мастер Литами, прекратите концерт!

— О боги, какой пассаж!

— Жужа, ты это слышала?![37]

— А с виду такой приличный человек…

А он вдруг оказался снаружи, под прицелом сотен осуждающих глаз, а свинья все играла и розовела, а матрос внезапно нашел выход, о котором Рени, к стыду своему, знал, но при этом совершенно не хотел, чтобы об этом пропели из гостиной его дома…

Проснувшись, Рени долго лежал, уставившись в балдахин. Под пуховым одеялом было жарко, без него холодно. Под ночным колпаком, любовно сшитым матушкой, макушка Рени взопрела, но снимать его в выстуженной спальне было чистым самоубийством с помощью такого экзотического способа, как мозговая горячка, — кому, как не целителю, об этом знать.

Помахивая одеялом, Рени остыл, спрыгнул с постели — три перины гагачьего пуха! — и, конечно, промахнулся мимо обуви. Ледяной каменный пол моментально проморозил его до самых печенок. Взвизгнув не хуже приснопамятной свиньи, поминая матросов, арфисток и ехидных парнокопытных, Рени обул мягкие остроносые туфли (фарлесская традиция, он носил их в школе Мастера Джэхэра) и торопливо пошлепал в ванную.

Умываясь, облился. Переодеваясь, зажал мизинец дверцей шкафа, и палец моментально распух. От полезной овсянки началась изжога, любимый рубиновый накопитель треснул, и заключенная в нем сила растворилась в потоках, мясник заломил столь безбожную цену за мякоть, как будто забыл, кто ему вылечил паховую грыжу, у любимой канарейки вздулся животик, матушка в своем письме прислала извещение, что собирается приехать, как минимум, на три месяца, соседский пес вырыл яму на грядках с пустырником, и, в довершение неприятностей, остров окружили райанские корабли. Слуги попрятались, кухарки перешептывались о грядущей войне, в которой все умрут, и никто не удивился, когда входная дверь вдруг затряслась от ударов пудового кулака.

— Чем могу…

— Целитель? — рявкнул огромный мужчина в доспехе.

— А что, собственно…

— Пять минут на сборы. — Райан вошел в гостиную, не дожидаясь приглашения, уселся на любимую матушкину табуретку, покосился на арфу в чехле. Тоже матушкину.

— А куда мы…

— Четыре минуты.

Спустя три шестидесятки — Рени едва успел переобуться и схватить целительский сундучок — его посадили на зубастого коня, наверняка питающегося такими вот карликами, как господин Литами, и со скоростью, от которой захватывало дух (в прямом смысле: ветер кошмарный, а Рени забыл шейный платок), повезли к порту.

Когда его под мышки несли по сходням, он закрыл глаза, чтобы не смотреть на колючие льдинки и близкую воду, а встретив в каюте Райанского Волка, тоскливо подумал о завещании.

А потом он услышал сухой надсадный кашель, разрывающий легкие, увидел сгорающую от лихорадки девушку. Ее губы обметало, волосы слиплись, на покрасневших щеках — не то слезы, не то капли пота. Несмотря на ворох шкур, одеял и плащей, девушка дрожала и, кажется, бредила:

— Меня подобрали римела… Я клянусь! Господин коадъютор…

И как всегда бывало при виде тех, кто нуждается в помощи, таких больших, но таких слабых, Малыш Рени Литами исчез. На его место пришел другой Рени, один из лучших учеников Мастера Джэхэра. Серьезный, собранный, знающий цену себе и своему дару.

— Отойдите, — резко приказал он Советнику, и тот, уже скривившийся — что это вы мне притащили? — послушно сделал шаг в сторону.

Рени разогрел руки, приложил ладони к груди девушки, собираясь унять кашель и хоть немного сбить жар, и отступил.

— Госпожу недавно лечили вливанием силы?

— Нет. Не знаю, — заиграли желваки на скулах графа Йарры. Гнев, впрочем, был направлен не на Рени. — Вы можете помочь?

— Постараюсь.

— Постарайтесь. — В голосе Йарры прорезался рык.

— Не нужно мне угрожать, Ваше Сиятельство, — поморщился Рени. — Я давал клятву лекарей. Воды, будьте добры. Два стакана.

Руки Рени порхали над открытым лекарским сундучком с десятками выдвижных отделений. Литами смешивал, взбалтывал, процеживал, поглядывая на больную и бледного, несмотря на смуглую кожу, графа, не спускавшего с нее глаз. Девушка застонала, зашептала что-то на непонятном языке, и лицо Йарры исказилось.

— Сделайте что-нибудь! Вы же целитель, к чему эти лярвины порошки?! Почему вы просто не вылечите ее?!

Граф тяжело опирался о столешницу, и Рени, не тот умный и знающий все о тысяче болезней Рени, смешивающий лекарство от лихорадки, а другой, промахнувшийся утром мимо туфель, удивленно заметил, что пальцы Йарры подрагивают.

Нет, лучше на это не смотреть.

— Выпейте, — протянул Рени небольшой флакон Его Сиятельству.

Сам подвинул стул к постели больной, взобравшись на него, протолкнул между женских губ металлический клюв, по капле вливая в рот лекарство.

— Что вы ей даете?

— Травы. Вряд ли их названия вам что-то скажут… Пейте, — напомнил Рени, кивнув графу на флакон.

Тот залпом осушил его, скривился.

— Что за дрянь?

— Успокоительное. Корень валерианы на спирту.

— Эти травы… Они помогут Лире? — помедлив, спросил Йарра.

— Должны. Оставим магию как последнее средство. — Рени поправил одеяло и сел у постели девушки. — Вам не обязательно здесь быть, Ваше Сиятельство. Я позову вас, когда госпоже станет лучше.

Йарра мотнул головой, присел на край койки. Его рука накрыла узкую ладошку, осторожно сжала тонкие пальчики.

Ох уж эти беспокоящиеся мужья, покосился Литами на одинаковые браслеты графа и своей подопечной. Рени — умного и слегка циничного Рени — всегда забавляло, как сильные мужчины, способные, не поморщившись, прижечь себе открытую рану пылающей головней, бледнеют, едва услышав крики своих рожающих жен или плач детей, мучающихся от рези в животе.

— Почему вы просто не исцелите ее? — снова спросил граф.

— Слишком часто использовать магию — вредно, — отрезал Литами. — Организм начинает пожирать сам себя: портится кровь, разрастаются органы. Госпожу ведь всего два месяца назад восстанавливали прямым вливанием силы, Ваше Сиятельство! Я понимаю, тогда другого выхода не было, но сейчас-то он есть!

— Какое вливание? Ее лечили? От чего?.. Объяснитесь! — потребовал Йарра. Девушка дернулась, застонала, и граф понизил голос: — Я слушаю.

Неужели есть что-то, о чем Его Сиятельство не знает?

Настраиваясь, Рени закрыл глаза, повел ладонями над больной.

— У госпожи были сломаны ноги — дважды. Первый раз около шести месяцев назад, второй — двенадцать — четырнадцать недель спустя. Видимо, для того, чтобы вытянуть и правильно срастить. Еще ребра — та же история… Хотя нет. Три перелома. Самому старому лет десять. Отбиты почки. Пальцы на руках…

— Были сломаны? Полгода назад? — глухо спросил граф.

— Да, — кивнул Рени, — один за другим. А на правой руке… — Целителя затошнило — слишком глубоко он нырнул в воспоминания тела. — Укус… Много укусов. Ее травили зверями… Тот, кто лечил госпожу, провел грандиозную работу. Не побоюсь сказать, что спас ей жизнь.

Рени поднял глаза на графа и замолчал. Губы Йарры кривились, на висках, на шее в сумасшедшем ритме пульсировали вены, по запястью растекалось серебро татуировки.

— Это самое вливание… Его может провести только целитель?

— Любой одаренный, Ваше Сиятельство. При достаточном уровне силы и знаний, конечно.

Йарра кивнул и вышел.

Спустя несколько минут в трюме что-то загремело, треснуло, упало, покатилось звеня.

Рени, умный и серьезный Рени, начал смешивать вторую порцию лекарства, а Рени, промахнувшийся мимо туфель, тихо порадовался, что в наш просвещенный век гонцов с дурными вестями уже не казнят. По крайней мере, на севере.

— Тимар! — брызнул искрами амулет связи. — Тимар!

— Да, Ваше Сиятельство?

— Найди мне лорда Стена. Привези в замок. — Йарра говорил с трудом, будто гвозди глотал. — Живым.

— Стен сейчас в фаворе у княгини, — нахмурился Тим. — Я правильно понимаю, что он нужен вам не в качестве гостя?

— Лира обвинила его в нападении. Сказала, что именно его люди вырезали ее охрану.

— Сделаю. — В голосе Тимара лязгнул металл.

— Сэли поможет. Еще. Пусть служитель Мийс выяснит все, что сможет, о храмовниках Меота. Особенно о случаях обвинения ведьм и шильд в последние месяцы.

После четвертой порции лекарства девушке стало лучше — по крайней мере, она больше не бредила, проговаривая рецепты ядов и умоляя Ворону не умирать. Рени устало потер глаза и откинулся на спинку стула, позволяя себе расслабиться. Кризис еще не миновал, но госпожа выздоровеет — он был уверен.

Скрипнула дверь, и на пороге появился старый араасец в стеганом двубортном халате. Мигнули в лучах магсвета семнадцать пуговиц, заблестел расшитый иероглифами пояс, колыхнулись белые рукава; даже потянуло чем-то восточным. Впрочем, экзотический аромат быстро перекрыл вполне себе райанский запах мясного рагу, и Рени едва не подавился слюной, вдруг вспомнив, что с утра ничего не ел. Араасец поставил поднос, поклонился и попятился к выходу.

— Погодите! — окликнул его Рени. — Вы понимаете меня?

Старик кивнул.

— Госпоже необходимо много чистой кипяченой воды, а к утру — крепкий куриный бульон с луком, но без соли и специй.

Араасец снова поклонился и вышел, плотно прикрыв за собой дверь, а Рени — не тот Рени, что восхищался Востоком и, открыв рот, любовался халатом араасца, — а тот, что беспокоился об Одуванчике, грустящем в запертой клетке, и злился на соседа, выпускающего своего огромного пса носиться по чужим грядкам, жадно набросился на рагу, заедая стресс. Шутка ли — свинья-арфистка, вытоптанный пустырник, осада Церры и взрывы, от которых закладывало уши, Райанский Волк и его жена, ну или кем там приходится графу эта женщина — и все в один день! Нет, Рени определенно заслужил плотный ужин, слышишь, поджелудочная?

Кстати, о железах… Рени облизал ложку, сыто икнул и отодвинул тарелку. Промокнул губы салфеткой, поболтал в воздухе ногами, размышляя об этике лекаря и целителя, но любопытство взяло-таки верх — слишком уж интересная аура у госпожи. Он никогда не видел ничего подобного! Точнее, видел, но именно подобное!

Осторожный Рени, промахнувшийся мимо туфель, еще пытался воззвать к голосу разума, напоминая, что в прошлый раз за подобные экзерсисы божье-наказание-Фьоли-Калло забросила его на верхушку финиковой пальмы, но Рени-исследователь уже тащил стул к кровати пациентки.

Глубоко вдохнув и разогрев руки, Рени потрогал кончиками пальцев виски госпожи, провел ладонью над женской головой. Удивительно! Поразительно! Ах, как жаль, что нельзя провести трепанацию…

…собственно, после этой фразы он и оказался на пальме.

Нет, ну надо же! Ведьма! Живая северная ведьма! Не всех, слава богам и духам, сожгли храмовники… Правда, теменная доля у нее не столь развита, как у Фьоли, но определенно отличается от обычной человеческой… пусть и незначительно. Если не знать, куда и как смотреть, — не разглядишь. Возможно, все зависит от уровня ведьмовского дара… Нет, и все-таки как интересно! Рени подкрался к двери, выглянул и, убедившись, что в ближайшие минуты в каюту никто не войдет, начал собирать образцы: вырвал волосок, подобрал ресничку, сунул девушке в рот и нос ватные палочки, собирая слюну и секрет. Подвернул рукав женской сорочки, сдвинул повязку, промокнул кровь, все еще сочащуюся из четырех глубоких, будто от звериных когтей царапин, и торопливо спрятал драгоценную вату в сундучок, в потайной отдел. Засунул туда же все остальное и обрадованно потер руки — будет о чем написать Мастеру!

Любопытство не унималось.

И в голове крутилось что-то такое… Верткое. Неуловимое. Как три ноты позабытой песни. Рени закрыл глаза, пошевелил ушами (это всегда ему помогало, пусть он и стеснялся подобного умения) и снова повел ладонями над женским телом. У госпожи проблемы с системой желез вообще и с деторождением в частности. Причем последнее явно вызвано искусственно. А вот первое… Первое явно с рождения. Ах, как жаль, что нельзя провести трепанацию и проверить гипофиз! Слишком мала эта железа, Мастер Джэхэр, возможно, и разобрался бы, но дара Рени не хватает. Ах, как жаль!..

Вздохнув, Рени ощупал горло госпожи, надпочечники, не удержавшись, стянул одеяло, осматривая низ живота, и его глаза расширились при виде широких ножных браслетов темного металла. Три ноты оказались свитком на ассаши: шильда!

— Отличные поножи, не правда ли? — раздался за спиной голос Йарры.

Испуганно охнув, Рени отпрянул в сторону, глупо и безнадежно закрываясь одеялом.

— Я… Я не разбираюсь в доспехах, Ваше Сиятельство… — забормотал он. — Н-но если вы так говорите, то…

Йарра отобрал у него одеяло, укрыл девушку. Пощупал ее лоб.

— Как она?

— Госпоже лучше. Я оставлю лекарства, рекомендации…

— Господин Литами, я приглашаю вас погостить на моем острове, — перебил его граф. — Мой маг будет рад пообщаться с коллегой.

— До смерти рад? — прошептал Рени.

— Если Лира выздоровеет — нет. Мы просто поправим вам память. Не переживайте, ваши умения останутся при вас, борги отличные менталисты. А пока пишите письма.

— К-какие?

— Родственникам, поверенному, домоправительнице, любовнице. Сообщите им, что ближайшие недели будете очень заняты. И не делайте глупостей, господин Литами, я рассчитываю на вас, — жестко улыбнулся Йарра.

Рени кивнул и уныло потянулся за карандашом и бумагой. Больше всего было жалко Одуванчика. Служанки вечно путали состав зерновой смеси…

12

Перегородившая дорогу к княжескому замку карета из красного дерева могла принадлежать как богатому торговцу, так и Высокому Лорду. Гнедые ахалтекинцы покачивали плюмажами, шумно фыркали, стуча подковами по мостовой. Полированные поверхности тускло блестели в свете факелов, в выемках резных узоров успел скопиться снег.

— Лорд Стен, не откажите в беседе. — Женский голос, раздавшийся из экипажа, был низким, грудным. — В личной беседе.

— Мы знакомы? — Виконт Майхон Стен не спешил покидать седло, хотя леди его заинтриговала. Так к приватному разговору с ним еще не взывали.

— О нет. Но я надеюсь на знакомство и, возможно, взаимовыгодные отношения, — засмеялась женщина.

— Выйдите из кареты. — Отбросив полу плаща, Стен нащупал рукоять кинжала, сжал ее.

Нарочитый вздох, шорох ткани…

— Гайк!

Спрыгнувший с козел кучер согнулся в поклоне, подал руку своей госпоже.

На лопатообразную ладонь простолюдина легла узкая ладошка, затянутая в черную кожу перчатки с заячьей оторочкой. Следом показался мысок туфельки и бархатный подол платья, и, наконец, стройная фигурка, кутающаяся в меховую накидку с черной атласной подкладкой. Верхнюю часть женского лица скрывала маска, но цвет волос и темные глаза выдавали чистокровную.

— Как видите, я одна. — Незнакомка присела в глубоком реверансе. Накидка распахнулась, продемонстрировав виконту низкий вырез платья и соблазнительную ложбинку груди. Мелкие снежинки заискрились на безупречной, будто подсвеченной изнутри коже, растаяли; бриллиантовые капельки влаги медленно поползли к кромке корсажа. Виконт проследил за ними и заерзал — седло внезапно стало некоторым образом мешать.

— Ну же, решайтесь, — мурлыкнула женщина. — Вы ничего не потеряете, даже времени — я с удовольствием подвезу вас к замку Его Светлости.

— Покажите лицо, — велел Стен. Незнакомка волновала… и волновалась — ее запястье искрило.

Женщина покачала головой, пухлые губы едва заметно задрожали.

— Это лишнее. Видите ли, я… отлучена от двора, — понизила она голос. — Но я уверена, вы смогли бы убедить Ее Светлость сменить гнев на милость. Всем известно, что княгиня Анна весьма высокого мнения о вас, виконт… Прошу, не заставляйте меня распинаться перед вашими людьми, — зашептала она, кивнув на отряд сопровождения. — Я и так безумно рискую, мне запрещено появляться в столице…

Стен улыбнулся и расслабился. Всколыхнувшиеся было подозрения исчезли. С тех пор как княгиня ввела его в свою свиту, а он, заручившись предварительно насмешливым согласием князя Луара, назвал леди Анну своей Прекрасной Дамой, просителей и просительниц — особенно просительниц — стало много. Место при дворе, желание быть представленным Их Светлостям, место в свите, рента, земли, налоги… Естественно, он помогал. Само собой, небескорыстно. Разве что на него глядели именно так — снизу вверх, покусывая алые губки, с трепетом ожидая решения, способного изменить судьбу.

— Я выслушаю вас, леди, — снисходительно сказал виконт, усаживаясь в карету.

Резная дверь с залепленной снегом эмблемой — не то пума, не то рысь, потерявшая кисточки, с мягким хлопком закрылась. Кучер вернулся на козлы, взялся за вожжи: «Н-но-о!» — и экипаж, окруженный охраной виконта, медленно пополз в гору.

Не доезжая моста, ведущего к замку Луара, карета остановилась. От вывалившейся от нее пары за лигу несло вином и развратом. Лорд Стен, прячась под капюшоном и невнятно кляня метель, с третьей попытки взгромоздился на коня, усадил перед собой женщину в наспех зашнурованном платье. Кучер проводил госпожу хмурым взглядом и, хлестнув упряжку, повернул к городу.

Во внутреннем дворе замка набравшийся виконт едва не вылетел из седла. Хрипло пообещав повесить всех и каждого, он бросил поводья капитану отряда, поправил капюшон и, ткнувшись лицом в пышную грудь спутницы, потащил женщину по темным переходам галерей.

Час спустя резиденцию князя Луара покинула всадница в меховой накидке с атласным подбоем, следом из замка выехал молодой мужчина с узким нервным лицом и рыжими волосами. Столкнувшийся с ним Четвертый Советник Ремайн удивленно проводил старого знакомого взглядом — все-таки личный секретарь графа Йарры слыл домоседом, но, когда по столице поползли слухи об исчезновении виконта Стена, понятливо закивал. Доносить Его Светлости о своих подозрениях Ремайн не стал: во-первых, зарвавшийся Майхон Стен его жутко раздражал — и не только его, так что Лорд-Дипломат вполне мог ошибаться, а во-вторых, Советник был стар, мудр и прекрасно понимал, что князь пока еще не выиграл, а Йарра все еще не проиграл. И лучше постоять в стороне.

Карета, чинно выехавшая за пределы Лайры, загромыхала, подпрыгивая на ухабах проселочной дороги. На крутых поворотах ее заносило, и жующий кляп лорд Стен бился виском о боковую стену ниши под сиденьем. Стянутые за спиной руки затекли, согнутые в коленях и перетянутые веревкой ноги онемели. Стен взмок, силясь разорвать путы, но лишь туже затягивал узлы.

Тварь! Стер-рва!!! И охраннички эти… канальи! Ворон считали? Или в доле?! Псами затравлю, кнутом исполосую, как только выберусь отсюда!

В том, что выберется, Майхон не сомневался — лорд Арон Стен горы свернет ради единственного сына. А потом заставит похитителей харкать кровью за каждую медяшку выкупа.

Нет, ну с-сука же!

При мысли о девке, забравшейся к нему на колени, стянувшей с него плащ, с придыханием стонавшей, пока он воевал со шнуровкой платья, а затем воткнувшей ему в шею иглу с наркотиком, рот наполнился желчью. В ногах валяться будет, вымаливая прощение!

Карета свернула и остановилась. Стен замер, прислушиваясь. Приближающийся конский топот далеко разносился по подмороженной земле, его не приглушал даже выпавший снег. Двое, решил про себя виконт.

Лошади остановились совсем рядом.

— Все в порядке, Сэли? — услышал Стен голос того, кто с помощью девки связал его и затолкнул под сиденье.

— Да, барон.

Барон, запомнил виконт. Интересно кто. Дамейр? Вольес? Или Ул?! Конечно, Ул. Грозился… Жену его, видите ли, обидели…

— Леди Лойр, ваша награда. Камилла, вы были великолепны.

Вместо ответа хлопнул телепорт. Лойр, значит. Еще увидимся. И поговорим, как ты и хотела. Пр-риватно.

Нагретые кирпичи на полу кареты остыли, и Стен почувствовал, что замерзает. Они что, до лихорадки его довести хотят?! Виконт замычал, толкнулся о стену. Снаружи замолчали, а в следующую секунду по телу пошла дрожь ненаправленных порталов.

Оглушенный, ослепленный несколькими перемещениями подряд, Стен слабо завозился, когда крышка сиденья над головой поднялась, а его самого вытащили из ниши, перекинули через плечо и куда-то понесли. Куда-то вниз — все, что он понял.

Виконта, не развязывая, швырнули на охапку соломы и оставили в темноте. Вернулись только через несколько часов, когда он тихо завыл от боли в плечах и выгнутой спине. Путы сняли, но ненадолго, толкнув Стена в металлическое кресло и защелкнув кандалы на руках и ногах.

— Теперь мы можем поговорить, — вошел в камеру высокий тонкокостный мужчина. Не Ул, и даже не Вольес — совсем юнец. Рыжий, хромой. С длинной косой и совершенно идиотскими веснушками. Опираясь на трость, похититель дохромал до виконта, вынул кляп у него изо рта.

— Вы… кто… — просипел Стен. — Я вас… не знаю…

— Меня — нет. Но вы знакомы с моей сестрой, Лаурой Рэйлирой Орейо. Я бы очень хотел послушать об обстоятельствах вашей с ней… — помедлил он, — последней встречи.

Глаза виконта расширились. Сглотнув, Стен уставился на хромого, не были бы скованы руки — сделал бы отвращающий знак.

— Йарра найдет вас… И освежует. Живьем… А я буду подавать ему ножи.

Но ведь она мертва! Никто не знает! Он сам позаботился о том, чтобы отправить двадцатку наемников в Лес!

— Я не понимаю, о чем вы! — выдохнул Стен. — Я не знаю никакой Орейо!.. То есть я знаю о леди графа Йарры, но не был ей представлен!

— Думаю, вы просто забыли. — Барон придвинулся ближе, и Стен только теперь разглядел, что мальчишка застыл — ему могло быть как двадцать, так и пятьдесят. В мечущемся свете масляной лампы глаза Орейо казались совсем черными и очень старыми, на висках серебрилась седина. — Но у вас будет много времени, чтобы вспомнить, лорд Майхон. А я вам помогу. Видите ли, я очень люблю свою сестру и очень хочу знать, что же случилось с ней под Пратчей.

Золоченый набалдашник трости взлетел и с размаху опустился на ногу лорда Стена. Коленная чашечка треснула, и последние слова Орейо утонули в вопле виконта.

Я провалялась в постели два месяца. Воспаление легких, жар, жуткая слабость и боль в мышцах едва не отправили меня на тот свет. Дни слились в нескончаемый полусон-полубред, перемежаемый появлениями Йарры и какого-то маленького человечка с глазами обиженного ребенка. Они вливали в меня еду и лекарства, натирали грудь и спину жгучими мазями и каждое утро заставляли дышать над кувшином с кипятком, от которого шел нестерпимый дух эвкалиптового масла. И тогда приходил кашель. Он сгибал меня пополам, раздирал бронхи и горло, я вцеплялась пальцами во влажные от пота простыни, зажмуривалась до алых мушек, и кашляла, кашляла, кашляла… Что-то противное, склизкое, холодное жило в груди, ворочалось, перетекало, раздражало и мучило, отбирало силы, и я в изнеможении падала на койку.

Человечек с грустными глазами цвета горького шоколада расстроенно качал головой и промокал мой лоб салфеткой, подсовывал пилюли и травяные отвары, поддерживал мне голову, помогая пить. Забирался на стул с высокой спинкой, становился на колени на сиденье и осторожно трогал мое горло, подмышки, ослеплял зеркальцем и просил показать язык, прикладывал деревянную трубку к груди:

— Дышите, госпожа. Не дышите.

Укрывал одеялом, выгонял графа из каюты и требовал, чтобы я спала.

Йарра кивал, уходил. Возвращался поздно ночью, когда человечек по имени Рени засыпал на своем тюфяке в углу каюты. Неслышно ступая босыми ногами, граф садился у моей постели, смотрел, иногда трогал волосы — накручивал пряди на пальцы. Один раз поцеловал. А впрочем, возможно, мне это снилось, ведь днем все ограничивалось прикосновением жесткой ладони ко лбу и помощью целителю: обтереть, поднять, переодеть, перевернуть…

Стефан появлялся куда чаще.

Сны, преследовавшие меня все детство, но исчезнувшие в последние пару лет, вернулись. И снова спальня, снова пляшущие перед лицом занавески, порванное платье, отнявшиеся от страха ноги и текучее: «Ли-и-ира-а-а…» Рыдая от ужаса, я подскакивала на кровати, сипела, беззвучно кричала — кашель сорвал мне голос, но все равно видела его. Иногда в углу каюты, часто — совсем рядом, склонившимся над кроватью. «Ли-и-ра-а-а…» И никого не было — ни Тима, ни Уголька, ни Йарры. Только Рени спал в своем углу. Но что тот Рени моему кошмару…

Наверное, потому я и болела так долго. Мало мне лихорадки и того, что господин Литами называл чудным словом «пневмония», так еще и почти полное отсутствие сна ночью. Но все же Рени был целителем от Шорда, или, как говорят в Фарлессе, от духов. Пилюли сделали свое дело, жар спал. Кашель стал мокрым, и я по пять раз на день чистила зубы, избавляясь от противного привкуса той самой дряни, которой отплевывалась. Последней ушла мигрень, а вслед за ней пропал комариный звон в ушах и перестали слезиться глаза.

Светлые боги, как же здорово, когда ничего не болит!

Впервые я встала с кровати после Дня Поворота. Сделала под внимательным взглядом Рени пару кругов по каюте, в очередной раз показала целителю язык, позволила заглянуть себе в нос, пощупать шею, прослушать легкие, на всякий случай ощерилась, демонстрируя зубы, а потом чмокнула господина Литами в щеку.

— Спасибо вам.

Рени заалел, забормотал что-то о долге лекаря и клятве фарлесских лекарей, спрыгнул со стула и начал укладывать врачебные принадлежности в свой сундучок. Вообще, чем здоровее я становилась, тем больше он меня стеснялся и, кажется, даже побаивался.

— Господин Литами, если вам что-то понадобится, мой брат, барон Орейо, всегда поможет, если вы упомяните мое имя.

— О нет, благодарю, — махнул детской ладошкой карлик, — Его Сиятельство щедро оплатил ваше лечение, леди Орейо. В качестве последних рекомендаций — не перенапрягаться, не переохлаждаться, не… кхм, пожалуй, будет лучше, если я скажу об этом господину графу, — пробормотал Литами. — Побольше гуляйте на свежем воздухе, не пейте холодное и, будьте добры, леди, прекратите расчесывать ранки! — строго качнул феской Рени. — Вы же им зажить не даете!

Вслед за лекарем я посмотрела на свою руку и ойкнула при виде засохшей крови, забившейся под ногти. Четыре длинные царапины шли от локтя до запястья и, что удивительно, проходили под браслетом поводка. Совершенно не помню, где я их получила.

— Ну что ж, леди Орейо, я с вами не прощаюсь, но покидаю, — улыбнулся Рени, держа свернутый тюфяк под мышкой. — Будьте здоровы.

— Да хранят вас духи Воды и Пустыни, — приложила я пальцы к губам и сердцу.

Господин Литами поклонился и вышел, а спустя пять минут на пороге появился граф.

— Здравствуй, Лира.

— Добрый день, господин, — осторожно ответила я.

И тишина. Только крики чаек, монотонное поскрипывание корабля и ритмичный стук барабанщика.

Йарра снял дублет, повесил его на спинку стула. Сел рядом с кроватью.

— Как себя чувствуешь?

— Хорошо, спасибо.

Наклонившись вперед, граф коснулся моего лба тыльной стороной ладони, пощупал горло, удовлетворенно кивнул.

— Голодна? Пить хочешь?

— Кушать — нет, пить — да…

Йарра плеснул мандариновый сок из кувшина — еще одно предписание господина Литами, — протянул. Я медленно пила приторную жидкость и из-под ресниц посматривала на графа.

Спокойный. Холодный, собранный, сдержанный. Глаза как прозрачные льдинки, а под ними залегли глубокие тени. Отросшие волосы небрежно собраны в низкий хвост, но лицо выбрито до синевы. Нужно было что-то сказать, но ничего, кроме «спасибо», в голову не приходило.

— За что?

— Вы спасли меня… снова.

…каким-то чудом нашел среди нагромождений подводных скал, уже захлебнувшуюся, заставил дышать — об этом рассказал мне Рени. А ему младшие офицеры, которых фарлесец выхаживал после неудачной попытки оттащить Йарру.

Сиятельство посмотрел на меня так, словно я сморозила величайшую в мире глупость.

— Ты всерьез считаешь, что я позволил бы тебе утонуть?..

Отодвинулся, скрестил руки на груди, буравя меня недовольным взглядом. Теперь-то что не так? Я же просто сказала спасибо!..

И снова тишина. Она укрыла нас пуховым одеялом, под которым я спала зимними ночами. Солнечные лучи пробивались сквозь узкое окно под потолком, бликовали на чернильнице, и яркие пятна света прыгали по стенам, щекотали нос — наверное, поэтому у меня на глаза навернулись слезы. Я отвернулась, опустила голову, смахнула режущие веки капли, делая вид, что убираю прилипшую к щеке прядь.

— Не плачь, — протянул платок Йарра.

Помедлив, я приняла крахмально-жесткий треугольник ткани, сжала его в кулаке. Заморгала, стараясь успокоиться.

— Я не хочу с тобой ругаться, — негромко заговорил граф. — Никаких больше споров, криков и взаимных оскорблений, слышишь меня?.. Тем более попыток выцарапать мне глаза и проломить голову кувшином. Подражание верблюдам я тоже не приемлю, моя леди должна вести себя как леди, а не как рыночная торговка. Из каюты можешь выходить когда захочешь, но будет лучше, если первые дни — под моим присмотром. Ты понимаешь почему?.. Хорошо, — продолжил он, дождавшись кивка. — Это тебе для связи с братом в любое время дня и ночи. — Йарра снял с шеи рубиновый амулет, положил его мне на колени. — Хватит на полгода круглосуточной болтовни.

— Спасибо, господин…

Пальцы графа сжали мой подбородок, заставили поднять голову.

— На меня посмотри. Я не считаю полукровок нелюдью второго сорта, тебя тем более, — сказал Йарра, глядя мне в глаза. — И никогда не считал. Я наговорил много лишнего и теперь сожалею о своих необдуманных словах… и поступках. Действительно сожалею. Если придумаешь подарок, который поможет тебе забыть о случившемся, ты его получишь.

— Мне ничего не нужно, — пролепетала я, недоверчиво глядя на графа.

Йарра предлагает мир? Извиняется?.. Не просто подсовывает украшение, считая инцидент исчерпанным, а…

— Не спеши отказываться, — сказал Его Сиятельство, погладив большим пальцем мою щеку, скулу. — Женщинам всегда что-нибудь нужно. — Убрал руку. — И раз уж у нас утро истины, я хочу расставить все раис над рунами относительно Ришара.

Я поежилась, но отвести взгляд не посмела.

— Вряд ли я когда-нибудь забуду то, что видел, — брызнул татуировкой граф. Поморщился, сжал руку в кулак, загоняя серебро обратно под кожу. — Но напоминать тебе о нем не стану. — Помолчал. — Это все, что я хотел сказать. Отдыхай. Если что-то понадобится — позовешь Юшенга.

Йарра встал, и тонкие волоски, выбившиеся из моей косы, потянулись за ним, прилипли к рукаву его рубашки. Как десяток тоненьких мостиков, переброшенных через пропасть.

— Господин, — окликнула я графа.

— Да? — повернулся он.

— А… браслет? — чуть приподняла я руку с поводком.

— Браслет я не сниму.

Мосты затрещали и подломились.

— Я могу спросить почему? — прошептала я.

— Потому, что хочу находить тебя именно там, где оставил. — Смягчившееся было лицо Йарры снова посуровело. — В безопасном месте, Лира, а не в месте, показавшемся тебе безопасным, — оперся граф ладонями о высокую спинку стула.

— Хотите сказать, что это для моего же блага? — закусила я губу, исподлобья глядя на графа. Он шутит? Или просто издевается?!

— Верно. Это для твоего же блага.

— Вы говорили о желании…

— Любом, кроме этого, — отрезал Его Сиятельство.

— Но Тим!..

— Тимар со мной полностью согласен.

— Он согласился носить поводок?! — не поверила я своим ушам.

— После беседы с лордом Стеном — да. Поговори с братом, Лира. И подготовься к ужину, я хочу представить тебя капитанам.

— Тимар! — активировала я связник, не успел граф выйти. — Тими!

— Лира? — завибрировал амулет голосом Тима.

— Да!.. — всхлипнула я, прижимая рубин к губам. — Да, это я… Йарра мне связник дал… Как ты? Как рука? Тебе не больно?

— Нет, я в порядке. В полном. Честное слово.

— Не врешь? — С него станет попытаться умолчать…

— Да чтоб мне лопнуть! — страшно поклялся Тимар. Я представила, как он таращит при этом глаза, и засмеялась сквозь слезы.

— Ты как себя чувствуешь? Граф говорил, ты больна…

— Уже нет, — шмыгнула я носом. — Меня господин Литами вылечил. Знаешь, кто он? — зашептала я. — Карлик! Самый настоящий! Лысый, как коленка!.. А еще фарлесец! У него даже феска есть! С кисточкой!

— Раз кисточка, то, конечно, фарлесец, — хмыкнул Тим. — Это же главная особенность всех жителей Фарлесса. Никто, кроме них, не носит фески!

— Да ну тебя, — надулась я. — Опять смеешься…

— Тебе от Уголька пламенный привет.

— Киса, — расчувствовалась я. — Девочка моя хорошая…

В связник заурчали, замяукали, а потом раздался смачный чавк.

— Твою мать! — При звуках борьбы я захихикала. — Ты что творишь! Выплюнь! Отдай! Отдай сейчас же!.. Уголек! Я кому сказал!..

Шлеп! Шмяк! Бах!

— Р-Р-М-А-А-У-У!

Ого! От рева горной пантеры даже здесь, за несколько сотен лиг от замка, задрожали стены.

— Уши оборву!.. Пшла отсюда! Плохая кошка! Наказана!

— М-а-ау! Ра-а-ау-р!

К концу потасовки я рыдала от смеха.

Шорх-шорх…

— Весь связник исслюнявила!

— А-а-а… Ы-ы-ы… — стонала я, уткнувшись лицом в подушку.

Шорх-шорх — я будто наяву видела кружевную пену платка и тонкие пальцы — печатка Орейо блестит платиной на безымянном. Длинную косу с завивающимся кончиком и рыжие пряди, заправленные за уши. Тревожные глаза, веснушки…

— Ты почему замолчала?

— Не знаю, что сказать… — Знаю, но не могу решиться. — Я рада, что ты здоров.

— Что со мной будет, — отмахнулся Тим. — Ты нормально питаешься? А то знаю я эти плавания с цингой и прочими прелестями. На сквозняках, надеюсь, не сидишь? И как умудрилась вылететь за борт?

— Ты… Граф сказал, что ты допрашивал лорда Стена.

Тишина.

— Тим?

— Да. Мы с ним говорили. — Велеречивость Тимара исчезла. Голос брата вдруг приобрел металлический оттенок, а от раздавшегося смешка стало жутко. Такого Тима я не знала.

— Кто рассказал тебе о нем? — осторожно спросила я.

— Йарра, конечно. Два месяца назад.

О! Значит, граф все-таки запомнил мои слова.

— И ты…

— И я убедил виконта погостить в замке. Он… — Снова смешок, от которого по спине побежали мурашки. — Виконт Стен с радостью поведал мне о приказавшей убить тебя княгине и о том, как именно тебя убивали.

— Княгиня?! За что?! — поразилась я.

И сразу же поняла — за Куколку. Говорят, с того проклятого бала накануне Излома Лета княжна не покидает своих покоев…

Так вот что такое возмездие.

Я зажмурилась, стараясь забыть овраг и грязную жижу, заливающую нос. Искалеченное тело, колодки, волглую солому застенков. Ньето. Боль и тысячу унижений, тычков за отказ целовать руки, протягивающие подаяние.

Я сползла с кровати, залпом осушила кувшин сока, а Тимар все говорил, говорил… О том, как выследил Стена и похитил его с помощью той самой леди Лойр, содержащей «Дом Розы», о том, что виконт раскис всего лишь после ночи с палачом, о том, что служителю Мийсу не удалось узнать о храмовниках — оказывается, граф и это запомнил, — но Тим нашел людей, вспомнивших побиравшуюся девчонку-римела со шрамом на лице.

— Ты рассказал все это Йарре? — Мои щеки вспыхнули от стыда.

— Конечно, — зло усмехнулся Тимар. — Он виновен не меньше, чем ты. Даже больше. Не уследил!..

— Я?! Я виновата?! В чем?! — потрясенно выкрикнула я.

— Тебе где велели сидеть?! — зарычал в ответ Тим. — Ты считаешь, Йарра зря велел быть в госпитале, среди сотни людей?! За каким брыгом тебя понесло на холмы?!

— Мы были в тылу, я не думала, что так выйдет!

— Вот именно, Лира, ты не думаешь! Ты никогда не думаешь! Ты не думала, что артефакт нельзя снимать, и привязала к себе того мальчишку, Джайра. Ты не думала, что в идущую от Леса метель гулять нельзя, и нарвалась на мантикору. Ты не подумала, что на войне нужно быть именно там, где тебе приказали, и едва не погибла!.. Ты не думаешь, поэтому думать за тебя буду я. И теперь я считаю ограничитель отличной идеей. Надеюсь, у тебя хватит родственных чувств ко мне, чтобы не делать больше глупостей.

— Ты не имеешь права так со мной поступать!

— Я?! Я не имею?! — стукнул по столу Тим. — Я дал тебе свое имя! Я тебя вырастил! Я тебя похоронил, Лира!.. Мы с Йаррой трупы переворачивали под Пратчей, чтобы найти тебя! Несколько сотен женских тел — магиан, лучниц, наемниц, просто идиоток, которые носились по улицам, вместо того чтобы прятаться!.. Ты хоть раз подумала, каково нам было?! Тело за телом — в Лизарии одни блондинки?!.. Я своими руками тебя обмывал и в гроб укладывал, и ты говоришь, что я не имею права?!..

Я пришибленно молчала. Руки дрожали, перед глазами все плыло от слез и поднимающейся истерики.

— От княгини я укрыть тебя не смогу, — закончил Тимар. — Но сможет граф. Поэтому ты будешь с Йаррой, пока все не утрясется.

— С поводком?..

— С поводком, раз по-другому ты не понимаешь.

— Ты ненормальный. Вы с ним оба ненормальные, — прошептала я и потушила связник.

13

Безумие, сплошное безумие вокруг.

Неужели Раду и Тим считают меня дурой, которая после всего пережитого полезет на рожон?! Особенно после новости, что на меня открыла охоту княгиня?!

«Это для твоего же блага».

«Ты останешься с Йаррой, пока все не утрясется».

«Мы хотим как лучше».

Клетка.

Брыгова золотая клетка, а ее прутья — люди, которых я считала самыми дорогими.

С Тимом я больше не разговаривала, на его вызовы не отвечала. Раз в день просила господина Литами связаться с моим братом, слушала голос Тимара, убеждалась, что он в порядке — за двенадцать лет я научилась улавливать болезненные нотки, даже когда он смеялся, — и прерывала связь.

С Йаррой я была вежлива и почтительна, граф же превратился в саму заботу и внимание. Пахнущий шипром дублет, опускающийся мне на плечи, — «Почему раздета?», и прогулки по кораблю, идущему в кильватере солнечной дорожки. Бесчисленные корзинки с фруктами, шоколад и легкая еда, которую пять раз в день поставляли с материка — я даже не представляю, сколько стоят транспортники, ориентированные на движущийся объект. Его Сиятельство познакомил меня с капитанами и адмиралами — «Леди Рэйлира вернулась из путешествия»:

— Зачем, господин?

— Княгиня наверняка уже в курсе, что ты жива. Одно дело — возможное покушение на какую-то полукровку, и совсем другое — на мою леди, леди Орейо, — криво улыбнулся Йарра. — Пусть знают.

…в каюте появились книги и свитки, бумага и карандаши — все, что угодно, лишь бы я не скучала. Думаю, мне бы и медведя с бубенчиками доставили, если б я попросила.

Я не просила.

Я вообще ничего не просила. И больше всего мне хотелось закричать, затопать ногами и швырнуть в графа что-нибудь тяжелое. Он ведь сам, сам дал мне свободу, сам научил ценить ее, а теперь отобрал! И поводок навесил. Для верности. Чтобы не забыла, чьей собственностью я являюсь. Ограничитель я ненавидела — он оттягивал руку, ярким блеском доводил до исступления, а мысль, что это не наказание, что это для моего же блага, заставляла скрипеть зубами.

Самое забавное, издали браслеты походили на брачные. А Его брыгово Сиятельство даже не думал опровергать слухи о помолвке, лишь усмехался и крепче обнимал меня за талию. Или за плечи, демонстративно укутывая в свой плащ. Гладил ладонь, трогал волосы, прикасался губами к моему виску. На людях я терпела, оставшись наедине, отодвигалась и отворачивалась.

Йарра мрачнел, но не настаивал. Разговаривал со мной, пересказывал последние новости, давал прочесть бумаги и отчеты, подготовленные для Совета и князя. По вечерам сидел в каюте до тех пор, пока я не начинала клевать носом, желал доброй ночи и уходил.

От его вежливости и опеки меня трясти начинало. Граф снова — снова! — отбирает у меня даже не выбор — Светлые боги, ну я ведь не дура, освободившись от поводка, я бы никуда не побежала! Я жить хочу, желательно долго, еще лучше, если долго и счастливо! — но Йарра отбирает у меня саму возможность выбирать и при этом ждет, что я буду мила и очаровательна!

О, конечно, я была учтива. И почтительна, да. Разговаривала тихо, за языком следила, глазки долу. Я же леди, а не рыночная торговка. Его Сиятельство предложил мир, а войну с ним я просто не потяну. Вот только когда мы оставались в каюте, такой маленькой для двоих, между нами чуть ли не молнии проскакивали. Две недели подряд я их глушила, раз за разом проглатывая возмущение и обиду. Гром грянул, когда господин счел, что я достаточно окрепла после болезни, и попытался уложить меня в постель.

В тот вечер Йарра засиделся над диспозицией грядущей зачистки. Что-то писал, чертил, переговаривался по связнику с лордом Треньйе — таким же своим выкормышем, как и оставшийся на материке виконт Файлен. Перо граф отложил далеко за полночь. Потер шею, затылок, потянулся, откинувшись на спинку стула. Улыбнулся, перехватив мой взгляд.

— К апрелю закончим. Сначала заедем в столицу — доложиться Луару, ну а после, наверное, в Фесс. Что скажешь?

Я неопределенно повела плечами.

— Будет здорово, господин.

— Здорово, — согласился Йарра. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

— Нет, — покачала я головой, не почуяв подвоха.

— Вот и славно, — встал Его Сиятельство.

Распустил ворот рубашки, снял ее, бросил на спинку стула. Лучи магсвета заплясали на смуглой коже, контрастно высвечивая шрамы.

— Вы… вы останетесь сегодня? — насторожилась я.

— Останусь, — кивнул Йарра, перегородив дорогу к двери. Проскочить мимо него я не смогла бы при всем желании.

— Я вас не хочу! — вжалась я в стену, стоило графу шагнуть ко мне.

— Уверен, я смогу это исправить, — усмехнулся Йарра. Обнял меня за талию, привлек к себе. — Не упрямься, — тихо сказал он, когда я отвернулась от поцелуя.

Мужские губы скользнули по щеке, скуле, лаская шею, спустились к вырезу сорочки. Ладони графа огладили мои плечи, спину, стиснув ягодицы, приподняли над полом.

— Господин!

Тяжело дыша, Йарра прижался лицом к моей груди. Его рот жадно вобрал затвердевший сосок — прямо через ткань — потянул, прикусил, и я чертыхнулась, чувствуя, как во мне поднимается горячее, темное, что и раньше будили ласки графа. Поднимается несмотря на то, что на моей руке поводок!

— Отпустите! — заколотила я кулаками по широким плечам.

— Хватит, Лира, — раздраженно проворчал граф.

— Не трогайте меня!

— Хватит, я сказал! — рыкнул Йарра, поймав мои запястья. — Мне надоело приплясывать вокруг тебя!

— А мне вы надоели! — прошипела я ему в губы. — Вы мне противны!

Лицо графа дернулось, как от пощечины.

— Меня тошнит от вас! Я лучше палубу буду скрести, чем спать с вами!

Удерживающие меня руки разжались.

— Но вас же совершенно не волнуют мои желания, правда, Ваше Сиятельство? — встряхнула я браслетом. — Вы лучше меня знаете, что мне нужно и что я должна делать!..

Глаза графа стремительно теряли голубизну.

— Палубу, значит, хочешь драить, — прищурился Йарра. — Я могу это устроить… Дура, — выплюнул он, и резкими движениями одевшись, вышел.

Закрыв лицо ладонями, я опустилась на постель. От поцелуев графа горела шея, болезненно ныла грудь, и я отчетливо понимала, что, прояви Йарра чуть больше настойчивости, я бы отдалась ему. Сама!

Ненавижу. Ненавижу его за то, что он делает со мной. И себя ненавижу… Как можно хотеть его? Я думала, что излечилась от Йарры, но стоило графу стать чуточку ласковее — и я поплыла!.. Тряпка! Слабачка!.. Ненавижу! — ударила я подушку. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

…а ведь выходит, что, наговорив гадостей, я нарушила перемирие. С Йарры станет теперь превратить меня в поломойку… И пусть! Черта с два я с ним лягу!

Стальные пальцы впились в плечо, тряхнули.

— Подъем.

Я осоловело уставилась на песочные часы, потом на графа — мы тонем? Нас берут на абордаж? Что случилось?.. Потом вспомнила о вчерашнем скандале и понятливо кивнула — ну да, служкам невместно спать, раз господин уже на ногах. Интересно, мне щетку выдадут или тряпкой тереть придется?

На матрас шлепнулся темный сверток.

— Пять минут на сборы.

Свертком оказался валик шотты и тренировочные туфли. Однако… Я подняла голову — спросить, но Йарра уже вышел.

Снаружи было холодно. Сыро, ветер. Паруса хлопают… Солнце только-только вынырнуло из океана, и над водой клубится подсвеченный туман. Я зябко обняла себя за плечи и порадовалась, что мы сейчас много южнее Архипелага Трой — там в конце января снег и шторма.

Его Сиятельство ждал меня у входа. Глаза воспалены, как если бы он не спал ночью, в руке тонкая лучина, пропитанная конопляным маслом.

— Пятьдесят кругов от носа до кормы.[38] Не успеешь — поплывешь за кораблем. Все ясно?

От перспективы оказаться в воде мне стало дурно.

— Да.

— Да, Наставник, — поправил Йарра, без выражения глядя на меня.

— Да, Наставник.

— Хорошо, — кивнул он, поджигая мерную палочку. — Пошла!

Я развернулась и побежала. По корме, мимо рулевого. По куршее, между сбившимися с ритма гребцами. Развернулась на носу, обогнув опешившего офицера — не почудилась ли ему одетая в непотребный наряд леди Лорда-Адмирала, — и понеслась обратно, чувствуя, как начинают ныть отвыкшие от нагрузки мышцы.

К тридцатому кругу мне стало не то что не холодно, а очень жарко. Лицо и руки раскраснелись, по вискам, затылку поползли капельки пота. Шпильки разлетелись по кораблю, и растрепавшаяся коса била по заду. Я сипло дышала, хрипела, мяла пульсирующий острой болью бок, а Йарра все наращивал темп:

— Быстрее, Лира!

И палочка в его руках — наклоненная! специально, чтобы скорей прогорела! — дымила, как сигнальный факел.

— Быстрее!

Я успела буквально за секунду до того, как граф стряхнул с ладони горстку пепла.

— Плохо, — заявил Йарра. — Раньше ты двигалась живее. Две минуты — и на разминку… Не стой, Лира, двигайся! — скомандовал граф, стоило мне, согнувшись пополам, упереться ладонями в колени. — От борта к борту, пошла!

Скрипнув зубами, я распрямилась, подняла на вдохе руки. На выдохе опустила. Снова вдох, наполняя легкие горько-соленым воздухом. Терпеть не могу размахивать руками — ветряная мельница, право слово! — но Его брыгово Сиятельство явно не станет ждать, пока я приду в себя после забега.

Так и вышло.

В животе еще екало, когда граф заставил меня отжиматься. На кулаках. Качать пресс и скручиваться под хлопки его ладоней. Снова отжиматься. Приседать, удерживая в руках чугунные чушки — где только взял! Отжиматься. Опять приседать, чувствуя, как сводит восстановленное Ришаром бедро. Отжиматься — я ненавижу отжимания! Прыгать. Отжиматься. И все это под едкие комментарии, от которых горели щеки.

— Не оттопыривай зад. Подбери живот. Колени не выходят за носки, Лира, ты же не пустынная саранча! Упор лежа. Ниже! — надавила на лопатки тяжелая ладонь. Странно, что не сапог. — Ниже! Да, вот так… Выше! Прыгай выше, Лира! Не ленись! Ты же палубу драить собиралась, думаешь, это проще?

Так вот оно что, — стерев заливающий глаза пот, покосилась я на графа. Не мытьем, так катаньем, да?! Ждете, что я захныкаю? — запрыгнула я на деревянный ящик в два с лишним локтя высотой. Что проситься к вам в койку стану? — аккуратный прыжок вниз. А вот черта с два, Ваше Сиятельство! — вверх. — Не дождетесь! — вниз. — Чтоб вас Лес позвал! — вверх. — Чтоб вас песчанники унесли!..

— Десять отжиманий.

О боги! Опять!

…и сделали из ваших костей погремушки!

Я уперлась кулаками в настил и ахнула, растянувшись на палубе. Отказавшие руки дрожали так, что подергивания мышц не скрывали даже рукава шотты.

— Ты в отвратительной форме, — поморщился граф. Присел на корточки, сжал мой подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. — Твой вид позорит Роха и меня. Я это исправлю, — оскалился Йарра. — На сегодня все. Ты что-то сказала?

Нет. Всего лишь громко подумала, что вы скотина.

Когда-то давно, кажется, в прошлой жизни, я искренне считала Наставника Роха садистом: удары бамбуковой палкой за невнимательность — до крови, часы, проведенные в позе почтения, без еды и воды, за привидевшуюся островитянину дерзость, минимум объяснений, изнурительные тренировки, с которых я не уходила — уползала, повиснув на Алане…

В сравнении с Йаррой Рох теперь виделся милейшим стариком, а учеба у него — чуть ли не играми на свежем воздухе.

Его Сиятельство превратил мою жизнь в ад. После первой же тренировки я едва встала с постели, зевая, провалила забег, и граф, предварительно обвязав веревкой мою талию, выбросил меня за борт. Помню, я до последнего не верила, что Йарра это сделает. Смотрела, как он завязывает узел, как проверяет, не передавливает ли веревка живот, как деловито наматывает второй конец линя на кулак:

— Сама прыгнешь? — И, не дождавшись ответа, толкнул меня в плечо.

Взвизгнув, я с головой ушла под воду, замолотила руками и ногами, пытаясь удержаться на плаву. Веревка натянулась, потащила меня за кораблем, и я, призывая самые страшные кары на голову Сиятельной плесени, погребла, догоняя галеас.

— Проснулась? Отлично, — криво усмехнулся Йарра, вытаскивая меня за шкирку. — Разминайся, — жестко приказал он.

Граф будто задался целью уморить меня. Две тренировки в день, семь дней в неделю. Йарра будил меня задолго до рассвета и в потемках гонял по кораблю три-четыре часа кряду. Потом отправлял завтракать. Я проглатывала еду, кое-как, если хватало сил, обтиралась салфеткой, падала на кровать и проваливалась в мертвый сон. А в пять вечера все повторялось — бег, прыжки, отжимания, лазание по канатам, до тех пор, пока я не валилась с ног. В прямом смысле.

— Ты выглядишь жалко, — брезгливо поджимал губы Йарра, глядя, как я пытаюсь встать. Отворачивался и шел на нос. — На сегодня все, — бросал он через плечо.

В такие моменты мне до жути хотелось воткнуть ему в спину тесак, которым корабельный повар кромсал овечьи туши.

— Только попробуй, — хмыкнул Йарра, правильно считав выражение моего лица.

— Когда-нибудь попробую.

Я сидела, устало привалившись к бочке: после устроенной Йаррой набивки хотелось сдохнуть. На прокушенной губе запеклась кровь, ободранные о канаты ладони нещадно щипало. Из матросской кухни тянуло перловой кашей, и от этого запаха сводило желудок.

— Меня трудно убить, Лира, — наклонился ко мне граф. Несмотря на улыбку, глаза у него остались холодными. — Сначала тебе придется оч-чень многому научиться.

— Научусь! — задрала я подбородок.

— Рад видеть твою тягу к Искусствам, — кивнул Йарра. — А теперь еще сто кругов от носа до кормы, а то слишком разговорчивой стала. Что смотришь? Пошла! — рыкнул он.

Сволочь.

Ненавижу.

Не-на-ви-жу, — выстукивали по палубе тренировочные туфли. Не-на-ви-жу, — била по спине мокрая после заплыва коса.

— Быстрее, Лира!

Убью.

Всего за две декады Его Сиятельство довел меня до состояния рабочей скотинки. Я настолько уставала на тренировках, что вообще ничего вокруг не замечала — ни морских сражений, ни боев за Острова, ни даже налетевшего шторма, — только флегматично надела протянутый Юшенгом пробковый жилет и снова завалилась спать. Я бы даже Сэли не заметила, не опустись он на одно колено у входа в каюту.

— Госпожа!

Споткнувшись, я уставилась на рискнувшего схватить меня за руку безумца, отчаянно соображая, где же видела эти три десятка косичек, широкие плечи и скуластое лицо цвета старой бронзы.

— Сэли?..

— Я плохой телохранитель, госпожа. В Лизарии я должен был остаться с вами, — покаянно заговорил степняк, прижимая ко лбу костяшки моих пальцев.

— Ты бы умер, — отобрала я руку. Йарра уже заметил меня, кивком подозвал. — Я рада, что ты жив, — хлопнула я варвара по плечу и побежала к графу, подносившему к мерной лучине тлеющий трут.

Начало тренировки прошло относительно мирно: Йарра язвил, потешаясь над моей неуклюжестью, я лазала по канатам и мысленно чертыхалась, призывая на голову Сиятельной плесени громы и молнии. Привыкшие к ежедневному спектаклю офицеры лишь изредка косили на нас глазами, и только Сэли мрачнел с каждым новым заданием графа. А когда Йарра отправил меня бегать по лестнице, ведущей в трюм, степняк и вовсе потерял невозмутимость:

— Ваше Сиятельство, госпоже необходимо отдохнуть!

— Госпожа изъявила желание обучаться Искусствам, так что пусть тренируется, — резко ответил Йарра.

Это было еще хуже, чем кросс по кораблю.

— Быстрее, Лира! — неслось мне вдогонку. — Чаще перебирай ногами!.. Не забывай о руках, работай локтями!.. Не прыгай через ступени, наступай на каждую!

Я с грохотом спускалась вниз, хватала ртом спертый воздух трюма и, жмурясь, чтобы не запорошить глаза сыплющейся сверху древесной трухой, бежала на верхнюю палубу.

— Не останавливайся!

Два вдоха — и обратно, скрипя зубами от острых уколов в боку.

— Быстрее!..

А потом Йарре надоело ждать, пока я свалюсь, и он решил поторопить мою встречу с его сапогами, протянув набитые песком манжеты.

— Надевай.

На ноги и руки будто кандалы навесили. Я сделала один круг, второй и, обливаясь потом, рухнула на ступени. Сердце колотилось так, словно собиралось проломить грудную клетку, перед глазами все плыло. От малейшего движения к горлу подступала желчь, а шум в ушах походил на шорох прибоя.

Я прямо здесь умру. Спрячусь под лестницей, чтоб никто не видел, и умру.

— Поднимайся, — услышала я голос Йарры. — Вставай, Лира. Трюм — место для рабов и товаров. Ты к кому себя причисляешь?

Да чтоб вам гули печень выели!

— Я спущусь за госпожой, — показался из-за спины Йарры Сэли.

— Госпожа поднимется сама, — преградил ему дорогу граф. — Леди Рэйлира сильна, горда и не имеет ничего общего со служанками. Она райана и дочь рыцаря. Она уважает память отца и не опозорит его своей слабостью. Верно? — улыбнулся Йарра, пристально глядя на меня.

И все это только для того, чтоб я стала его любовницей?!

Ненавижу. Светлые боги, если бы вы только знали, как я его ненавижу!

Скрипнув зубами, я поднялась. Покачнулась. Сэли дернулся ко мне, но граф что-то прошипел, и степняк отступил. Я тряхнула головой, разгоняя мушки перед глазами, и, держась за переборки, медленно пошла наверх.

Ступеней было тридцать четыре.

— На сегодня все. Сэли, за мной.

— Не смей влезать, Сэли. Никогда!

— Граф, она же женщина! Чего вы от нее добиваетесь?!

Глаза Йарры нехорошо сверкнули.

— Забываешься, варвар. Ты кто такой, чтобы меня допрашивать?

— Тот, кто вам очень нужен, — повернулся против хода корабля Сэли. Потревоженные ветром амулеты на кончиках его кос застучали, защелкали. — Я был с вашим сыном в столице, слушал разговоры. Народ вас любит, но большинство союзников отстранились. Они не будут вам вредить, но и помогать… — степняк многозначительно помолчал, — помогать не станут. Предпочтут остаться в стороне… Я все еще с вами.

— Наглеешь, Сэли, — дернул щекой граф. — На следующем острове сойдешь и вернешься в княжество.

— Я никуда не уеду, — тихо, но твердо сказал Сэли. — Иначе можете считать договор между нами расторгнутым.

Взгляд степняка скользнул по плечу графа и снова уперся в его переносицу, но Раду успел заметить короткое движение век. Обернулся и увидел Лиру — обняв колени, девушка сидела у каюты и отрешенно смотрела на легкие перистые облака.

— Не лезь, Сэли. Я предупредил.

— Ваше Сиятельство… Господин!

Йарра недовольно оторвался от документов, и Рени смешался, сглотнул. Даже шаг назад сделал, но дожидавшийся его за дверью человек был выше и крупнее графа, а потому гораздо страшнее. И еще эти косы, похожие на черных аспидов с белыми зубами костяных фигурок…

Змей Рени не любил.

— Ну?

— Я… — Феска вдруг заскользила по вспотевшей макушке. Ойкнув, Рени попытался поймать ее, но духи Воды и Пустыни сегодня явно отвернулись от маленького целителя, и красный войлок укатился к ногам графа.

Поморщившись, Йарра наклонился, поднял шапочку и положил ее на край стола.

— Что вы хотели?

— Я… Я по поводу леди Орейо, — выдавил Рени.

— Да? — отодвинул письма граф.

— У леди Орейо сильный стресс на фоне переутомления, — быстро заговорил Рени, — что чревато рецидивом пневмонии. Кроме того, стресс может усугубить состояние ее женских желез и даже остановить и без того медленное восстановление организма после приема критической дозы противозачаточных средств. Как лекарь, я считаю необходимым довести до вашего сведения, — Рени зажмурился — да помогут ему духи! — довести до вашего сведения, что леди Орейо требуется отдых — при нынешнем уровне нагрузок — минимум два дня в неделю. Лучше три.

— Сэли подослал? — поднял бровь граф.

Рени заморгал, но солгать не решился.

— Да, господин…

Йарра усмехнулся.

— А теперь, будьте добры, объясните на райанском или на фарлесском — как вам удобнее, — что значит «стресс» и «железы». И дайте правдивую оценку состояния леди Рэйлиры, — потребовал граф.

— Госпожа физически и эмоционально истощена, — спрятал руки за спину Рени. — Леди Орейо может надорваться — снова заболеть, впасть в депрессию… Стать апатичной, отказаться от еды, — пояснил он. Взглянул на Йарру и снова опустил глаза. — Говоря о яичниках, я в первую очередь имел в виду восстановление ее лунных дней…

— Вы хотите сказать, что Лира способна иметь детей? — подался вперед Йарра.

— Думаю, да. Я мог бы попытаться… — кивнул Рени и осекся — что он несет?! Теперь его точно не отпустят!..

Мысли малыша Литами забегали, как растревоженные муравьи:

«А как же клятва лекаря?» — поинтересовался Рени-исследователь.

«А как же твоя собственная шкура?» — огрызнулся в ответ Рени-циник.

«А что скажет Мастер Джэхэр?»

«А как он узнает?»

«Но это подло!»

— Так да или нет?

— Я могу помочь, — твердо повторил Рени-исследователь. Умный и циничный Рени постучал себя кулаком по лбу, сделал жест, наглядно демонстрирующий фразу «Я умываю руки», и исчез. — Но в связи с особенностями организма госпожи и ее перенасыщением силой лечение может растянуться на несколько лет.

Йарра кивнул.

— Ясно. Но это во-первых. А что во-вторых?

— Я не уверен… но… Я думаю, следствием исцеления госпожи будет резкий скачок ее… сил. Как шильды, — прошептал Рени.

— То есть сейчас она использует не весь потенциал? — нахмурился граф.

— О, подозреваю, сейчас ей доступна лишь малая часть. Но… я могу ошибаться, Ваше Сиятельство, — добавил Рени, вспомнив о «поножах» леди Орейо. Граф явно не был рад способностям своей подопечной.

Йарра задумчиво выбил дробь кончиками пальцев, перетасовал письма, проверил содержимое выточенной из белого камня шкатулки.

— Я учту ваши советы, господин Литами. Можете идти.

14

Райанский флот подошел к Рисовому Архипелагу, и вечно занятой теперь Сиятельство отсыпал мне от щедрот аж три дня отдыха. Первые двое суток я проспала, сползая с кровати лишь для того, чтобы поесть, и только к исходу третьих почувствовала себя человеком, а не измочаленной губкой.

Открыла глаза, потерла виски, радуясь отсутствию головной боли. Перевернулась на бок, потом на живот. Лежать на покачивающейся койке было странно. Просто лежать — в тепле и уюте, а не на груде тряпья в дырявом шатре римела или на росистой траве. Лежать, не дожидаясь окрика Сиятельства: «Подъем!» — сигнальной грубы, зовущей на марш, или, слава Светлым, сухой женской руки, пахнущей дрожжами и дегтем: «Чаюри… В город пора».

Я вдруг усмехнулась: надо же, уют. Клетушка восемь на десять локтей, узкая кровать, таз вместо ванны и ночная ваза в углу. Кошмар же! Даже по сравнению с походным жилищем Йарры, не говоря о комнатах Тима или покоях принцессы Эстер. А с другой стороны, после нищенствования и княжеской кухни…

Под подушкой завибрировал связник. Рубин сиял, блестел, подрагивал, всячески отвлекал меня от минорных мыслей, и я, снова вспомнив римела, накрыла камень ладонью:

— Привет, Тим.

— Слава Светлым, — проворчал братец. — Ты почему третий день не отвечаешь?

— Не слышала.

Действительно не слышала. Я даже взрывы крепостных башен острова проспала.

— Уши мыть не пробовала? — съязвил Тимар.

— Тим, я тебе при встрече лицо разобью, — пообещала я. Что-то сломалось между нами, и подначки брата вызывали сейчас только раздражение, а не желание подколоть в ответ.

— Лира…

— Тим, — перебила я, не желая в сотый раз выслушивать его доводы и объяснения, — под Пратчей меня вытащил Лачо, сын шунави из рода Янори Санакуно. Он умер, но… Я должна римела. Понимаешь меня?

— Да, — помедлив, ответил брат. — Не знаешь, где их искать?

— Они в Рау собирались… Думаю, в ближайшем приграничном городе. Баро наверняка постарается сбыть лошадей как можно скорее, в зиму их нечем кормить.

— Я найду римела.

— Спасибо.

— Лира…

— Мне нужно идти, — оборвала я разговор и потушила связник. Не хочу, не могу его слушать. Обидно и больно. У меня ведь никого ближе нет, а он…

Не стану плакать, — вытерла я слезинки, глядя на поводок. И за шантаж не прощу, не дождется! Ни его, ни тем более Йарру! Никогда!

Подперев двери стулом, умылась, переоделась — брюки, плотная рубашка и теплый жилет, высокие сапоги взамен утонувших — и вышла на палубу.

И снова то же странное чувство — я могу просто гулять. Не бежать тридцать пятый круг с языком на плече, а неторопливо пройтись по корме, потрогать паруса и погладить мачты. Рассмотреть руль и рынду, вдохнуть полной грудью воздух и, сложив ладонь козырьком, сосчитать стоящие на рейде корабли.

— Госпожа, — выросла за спиной высокая фигура.

— Добрый день, Сэли, — улыбнулась я.

Степняку я обрадовалась. Он совсем не изменился за те полгода, что я его не видела. Те же косички, те же костяные амулеты. Старый плащ и широченные плечи, на которых трещит рубашка, кожаный шнурок с каким-то мешочком на шее. Ни ранней седины и трости Тимара, ни выпирающих скул графа — и если долго смотреть на него, то можно представить, что ничего не было: ни войны, ни Пратчи, ни храмовников.

— Вам лучше подобрать волосы, госпожа, — чуть улыбнулся мой варвар.

— Гусей не дразнить? — вспомнила я одну из фразочек Кайна, примите, Светлые, шебутную его душу.

— Спутаются.

Как был наседкой, так и остался. «Оденьтесь, госпожа. Переобуйтесь, госпожа. Покройте голову, госпожа. Не бросайтесь на чудовищ, вы же женщина!»

Под косыми взглядами солдат и матросов мы с Сэли бродили по кораблю. Галеас Его Сиятельства был огромен. Сто двадцать шагов в длину, почти тридцать в ширину — он на треть превышал размерами самую крупную галеру княжеского флота. «Волк» нес три мачты со смешанными парусами — прямыми и косыми, и, насколько я знала, даже в сезон штормов мог спокойно дойти до Арааса или Джун-Джуна. Что примечательно, это был совсем не тот корабль, что я видела во время погружения в сознание Йарры. Впрочем, о галере из белого дуба я спрашивать не собиралась.

Опасливо поглядывая на крюссель-рей и веревки, я шла вдоль борта и считала неторопливо поднимающиеся весла.

— Тридцать, госпожа, — подсказал Сэли. — Двести шестьдесят гребцов, шестьдесят матросов, двести пятьдесят солдат, четыре офицера, и Его Сиятельство, — перечислил варвар.

…Кайн бы сейчас назвал его степным занудой и предложил бы выбросить за борт, акул пугать. Или спрутов. Или кто там водится на дне.

С графом мы раскланялись издали. Йарра кивнул и снова уткнулся в связник — шла операция по зачистке острова Санти, и Сиятельство, в кои-то веки вспомнивший, что Лорду-Адмиралу совсем не обязательно лично возглавлять атаку, координировал действия войск.

С Сэли я облазила весь корабль, разве что в трюм не спускалась — с недавних пор у меня стойкая аллергия на лестницы вообще, и эту в частности. На мачту тоже взбираться не стала, прыжков по канатам мне и на тренировках хватает. Зато рассмотрела, наконец, баллисты, мимо которых бегала по утрам, бушприт и ощерившегося волка носовой фигуры. К шпирону — абордажному тарану — Сэли меня не пустил.

— Убьетесь, госпожа.

— Не дождешься, — недовольно буркнула я, пытаясь его обойти. Сначала справа. Потом слева. — Какой же ты широкий! — топнула я, когда и в третий раз не вышло его обдурить.

Лицо Сэли дрогнуло и пошло лучиками морщинок — варвар смеялся. И незаметно теснил меня прочь от шпирона.

На отстоящем в трех перестрелах берегу громыхнуло.

Я повернулась к разоренной гавани острова Санти, пытаясь разглядеть сквозь закатные блики, что там происходит. С суши доносились приглушенные расстоянием крики, взрывы. Над западной оконечностью острова поднимались клубы дыма.

— И ведь чуть не каждые три года бунтуют. К чему? Налогами их не душим, трудовая повинность невелика, от тварей из аномалии защищаем. А раньше… Я читала, — пояснила я Сэли, — раньше на Санти преступников свозили, чтобы их крабам скормить. Вот таким крабам, — провела я на уровне своего плеча. — Неужели они всерьез собираются реставрировать монархию? Праправнук прежнего короля сидит в Оазисах и даже носа сюда не показывает, только письма с обещаниями шлет!

— А как же свобода, госпожа?

— Какая свобода, — фыркнула я. — Их же верзейцы сомнут, Фарлесс из них всю кровь выпьет! Рисовый никогда свободным не был, а мы его, по крайней мере, бережем! — И замолчала, осеклась, передернув поводок.

Сэли, нахмурившись, взглянул на узорный металл.

— Вас следует поздравить, госпожа?

— Это просто браслет, — буркнула я и отвернулась.

Над водой летали черноголовые чайки, их даже скопление кораблей не пугало. Время от времени то одна, то другая падала вниз, а потом изо всех сил улепетывала от товарок, сжимая в когтях мелкую рыбешку.

— Ты участвовал в морских боях, Сэли? — оперлась я о борт, подставив лицо солнечным лучам.

— Участвовал, — кивнул мой варвар.

— Расскажи!

— Зачем вам страшные сказки, госпожа? — покачал головой Сэли. — Кровь, грязь… Хотите, я расскажу вам о Степи?

— В другой раз, — оборвал его неслышно подошедший Йарра. И откуда только взялся! — Леди Рэйлире пора ужинать и спать, завтра у нее трудный день.

Граф стиснул запястье и повел, почти потащил меня к каюте. С каждым шагом бегущие впереди нас тени бледнели, а на корме они и вовсе исчезли — на солнце опустилась туча. Помню, я еще подумала, что очень символично вышло. Когда утром к бегу, плаванию, канатам, набивке и прочим издевательствам добавилась статика, я в этом убедилась.

А еще в том, что переучиваться гораздо труднее, чем начинать с нуля.

Фигуры, в которых требовалось замирать на две-три, а то и пять минут, были похожи на па танцев с лучами и вместе с тем отличались: прогнутостью, балансировкой, упором и разворотом. Память услужливо подсовывала уже знакомые позы, но Йарра пристально следил за движением каждой мышцы и одергивал меня, едва я приближалась к благодарности солнцу или попытке отпустить ветер.

— Не так, Лира! Я же объяснил, показал!

И приходилось начинать заново, и стоять, пытаясь не задохнуться и при этом не сбить равновесие. До немеющих рук, до дрожи в ногах. До острой боли в шее и ползущих по лицу капелек пота, которые невозможно стереть.

…до темнеющего горизонта и притихших песчанников, до потускневшего солнца и крылатой тени, несущейся над пустыней. До багряного ореола вокруг кварцевого столба караванной тропы и посвистывающего среди барханов ветра.

— Теперь правильно. Продолжай.

Раньше точкой преткновения для меня был всадник. Сейчас я мучилась с посохом — еще одной крайне полезной для здоровья и внутренней концентрации фигурой. Его Сиятельство, неторопливо прохаживаясь передо мной, чуть ли не дословно цитировал Роха, пока я материлась в нижней точке упора лежа, и подставлял мысок сапога мне под живот, стоило начать провисать. Самым сложным при этом было не вцепиться зубами в ногу Йарры — чтобы до крови, чтобы стереть с его физиономии кривую усмешку вкупе с едва заметным презрением.

«Гад», — сморгнула я капельку пота, резавшую глаза. Вслед за ней сразу же стекла новая.

«Сволочь», — шипела я, пытаясь отрешиться от острой пульсации в спине и представить линялое небо моей пустыни. Получалось плохо.

«Ско-ти-на», — толчками выталкивала воздух, глядя на тисненую кожу мужских сапог перед носом и маленькую трещину на подошве.

Промежутки между судорогами становились все короче. Боль рождалась между лопатками и простреливала в шею, а оттуда — в грудь. Повлажневшие ладони скользили, собирали занозы на бинты и кончики пальцев.

Вдох — судорога — боль.

Вдох — судорога — алая вспышка перед глазами.

Вдох — судорога…

Плечи подломились, и я, едва не разбив нос, растянулась на палубе.

— Плохо, Лира. Еще раз, — велел граф, зажигая новую мерную палочку.

Да чтоб вам пусто было!

Я с трудом перекатилась на спину, села, беспомощно глядя на Йарру. Ну вы же видите, что я не могу! Я устала! Я пять кругов проплыла вокруг корабля, я по канатам лазила, я не чувствую ни рук, ни спины! Мозоли на ладонях полопались, и пятачок, где я упиралась в доски, испятнан розовым! У меня колено — я упала в прыжке — до сих пор болит! А мышца на бедре, та, что вырастил Ришар, заметно отстает, и нога начинает подрагивать от малейшего напряжения!

Отпустите меня, ну пожалуйста! Вы же вчера меня загнали чуть ли не до обморока, а сейчас только утро, а вечером будет набивка — у меня синяки заживать не успевают!

Йарра резко отвернулся.

— Упор лежа, — велел он, не глядя на меня.

Я выдохнула, пользуясь тем, что граф не видит, а стоящий неподалеку Сэли ничего не скажет, промокнула рукавом выступившие от усталости слезы и выполнила стойку.

Ненавижу. Не-на-ви-жу его.

— Вспомни момент равновесия во всаднике и ощущение комка в ладонях, — присел передо мной Йарра. — Я хочу, чтобы ты чувствовала его всем телом, не только руками. В посохе это быстрее и проще, у тебя не получается лишь потому, что тело недостаточно проработано, а ты злишься, вместо того чтобы следить за дыханием. Сконцентрируйся и продолжай, — приказал граф.

Мерную лучину он держал вертикально, и промасленная щепка едва тлела.

До конца я все-таки не дотянула, свалилась, и Йарра, поджав губы — «Плохо, Лира», ушел. Подбежавший Рени Литами помог мне встать, протянул стакан с какой-то настойкой:

— Выпейте, госпожа. Будет легче.

Прохладная кисло-сладкая жидкость сняла спазмы, избавила от головокружения, и я, отдышавшись, поплелась в каюту. Рени вприпрыжку вбежал за мной. Установил на столе лекарский сундучок, в котором, как мне порой казалось, можно найти все на свете, расстелил на полу плащ:

— Ложитесь, госпожа.

К массажу господин Литами подходил со всей серьезностью и ответственностью. Разогревал ладони, растирал между ними горошину затвердевшей целебной мази, распространяя запах меда и имбиря.

Руки у Рени были волшебными. Они разминали, расправляли забившиеся мышцы, расслабляли, и я засыпала, уткнувшись лицом в мягкий капюшон плаща. Рени что-то недовольно бухтел, подсовывал мне под голову подушку, укрывал и на цыпочках выходил. Смотреть, как он крадется, было смешно, и иногда я нарочно прикидывалась задремавшей, чтобы подглядеть из-под ресниц, как он пробирается к двери и прикладывает к губам крошечный пальчик: «Спит». В обед он будил меня, и мы вместе ели. Потом я снова укладывалась — уже на кровати, а в половине пятого на плечо опускалась маленькая ладошка: «Пора вставать, госпожа».

Если бы не помощь Рени, я бы не выдержала темпа, заданного Йаррой. Целитель пичкал меня отварами и настойками, готовил припарки и мази, добавлял в еду какие-то смеси и порошки — «Поверьте, вам лучше не знать о составе, леди Орейо». Что удивительно, это работало без капли магии — я бы узнала по вкусу, и, хоть мне и было по-прежнему больно и плохо, желания спрятаться под лестницей и умереть я уже не испытывала.

Забавно, но пугливый малыш Литами быстро перестал меня бояться, решив, что я, видите ли, добрая — думаю, мой личный бестиарий, Ришар, Джайр, Дойер и несколько десятков безымянных рау с ним бы поспорили, зато ни разу на моей памяти не повысивший голоса Сэли внушал карлику не меньший трепет, чем граф. «Он такой большой и страшный, госпожа!» Вдвойне забавно, что именно рассказы Сэли о Степи заставили вечно прячущегося в отведенной ему кладовке целителя впервые к нам подойти.

— Вам бы понравилась Степь, госпожа, — наматывая на ладонь кожаный шнурок, тихо говорил Сэли. — Там простор и свобода. Там нет замков и лордов, нет городов и высоких стен, башен, где можно запереть, — только ветер, бисный[39] ковыль, небо и беркуты. Вы вольны отправиться куда захотите! — на восток, к соленой воде, где по утрам умывается солнце, а волны выносят на берег его застывшие лучи. Вот такие, — показал степняк медовую каплю янтаря в булавке плаща.

Камень был теплым, как пальцы Сэли, и прозрачным, а океан сквозь него казался зеленым.

— Оставьте себе, — чуть улыбнулся мой варвар.

— Спасибо… Расскажи еще!

— Если поехать на запад, упретесь в Срединный Хребет. Он огромный, старый, его видно даже у океана. Но горы Хребта не такие хищные, как у вас в княжестве. Они не заманивают и не таят опасности, не скармливают Лесу. Наоборот, они обнимут вас, как руки друга, и, лаская слух журчанием рек, пологими перевалами приведут к равнинам Тэха-Эн.

А к югу пустыня. Ехать к ней долго, и за сотни лиг вы не встретите ни одного человека, только табуны диких лошадей и стада сайгаков. Постепенно воздух станет суше, а реки мельче, а острые травы запоют на ветру, как струны дотара. Вы спрячете лицо под косынку, чтобы не ожечь кожу, укроете глаза вуалью или чадрой, чтоб не поранить их песком. А однажды увидите корабль — прямо посреди пустыни. Такой же галеас, как этот. Или замок, в котором вы выросли, а может быть, горы…

— Фата-моргана… Я видела, — вспомнила я сияющие крыши города-призрака в окружении финиковых рощ. — Только не по-настоящему.

— Как так, госпожа? Иллюзию? — поднял голову Сэли, заглянул мне в лицо.

— В трансе. В медитации. — Степняк не понял меня, а я не знала, как объяснить. — Не важно.

— А что будет, если повернуть к северу? — послышался шепот, и мы с Сэли одновременно повернулись к пирамиде из ящиков — тех, по которым я прыгала под команды графа.

— Господин Литами? Идите к нам, — позвала я, разглядев темные глаза, блестящие в щели между досками.

Сэли недовольно тряхнул косами, но посторонился. Рени Литами боком вышел из-за баррикады, приблизился, смущенно пряча за спиной ладошки. Кисточка фески свесилась вперед, и в золотых бусинках отразилась моя расплывшаяся, как в кривом зеркале, физиономия.

— Если повернуть к северу, вы выедете к берегам Нэи, — сухо сказал варвар, а я удивленно подняла брови — что это с ним?

— Прошу прощения, что побеспокоил, господин… Госпожа… — Глаза Рени налились слезами, и карлик попятился, готовый сбежать.

— Нет-нет, Рени, останьтесь! — удержала я его. — Расскажите нам о Фарлессе! Я ведь нигде не была, мне все интересно…

Так нас стало трое, а я, неожиданно, получила Светлого Хранителя, помогающего прийти в себя после живодерских сеансов растяжки и статики.

По вечерам мы сидели у входа в каюту — я не желала оставаться наедине с проверяющим документы графом, в редкие перепадавшие мне выходные бродили по кораблю, издали смотрели на сражения и говорили-говорили-говорили… Точнее, говорили мужчины. А я слушала: о Фарлесской Школе Целителей и управляющем ею колдуне Джэхэре, о джиннах и куздакарах, песчанниках и дэвах, о летающих коврах:

— Вы меня разыгрываете?

— Нет, госпожа! Духами клянусь!

— Может, у вас и в корытах летают?..

…о превращенном в аиста Наместнике:

— Он просто слово «мутабор» забыл.

— Как он вообще его выговорил?

…о знающей тысячу сказок жене Визиря:

— Сколько Визирю лет?

— Девяносто восемь, а что?

— Ничего, — ухмыльнулся Сэли, а я, не сдержавшись, захихикала.

…о пациентах Фарлесской Лечебницы и шуточках — мне бы за подобные выходки уши оторвали и сказали, что я такой родилась — некой Фьоли Калло. Когда Рени рассказывал об этой невоспитанной особе без князя в голове, у него подозрительно краснели щеки и кончик носа.

Истории малыша Литами были легкими, смешными, звенящими. Слушая его голосок, я забывала об усталости, обидах — даже о поводке! — и возвращалась в детство с «Легендами Льетта» и мечтой о драконах.

Слова Сэли разъедали, как бурая ржа. Бескрайние равнины Тэха-Эн и затерянные в них Вольные города, где нет ни слуг, ни господ. Степь, укрытая одеялом из звезд, и Джун-Джун, чьи саванны сменяются джунглями. Север — не тот, не наш, настоящий, где снег не тает десять месяцев в году, а люди живут в домах изо льда. Юг, с его караванными тропами и оазисами, Фарлесс, Мабуту, Араас, Линнея — там люди с песьими головами и перьями в волосах, мустанги и прерии, а посягательство на свободу карается смертью.

Свобода…

Что такое свобода?

Раньше я была уверена, что свободна — я же райана! Не рабыня, не служанка — райана древней фамилии. За мной стоят род Орейо и имя Йарры, за меня вступятся, меня укроют и спрячут, за меня отомстят. Условности и правила я принимала как данность — до поводка, наглядно показавшего, сколько стоит свобода признанного бастарда. Медный грош.

«Ты будешь делать то, что я велел».

«Потому что я так сказал».

«Думать за тебя буду я».

Свобода, о которой тихо, будто для себя, говорил Сэли, представлялась мне орлом, купающимся в восходящих потоках. Расправленные крылья ловят ветер — он может оседлать его, но может повернуть против! Зоркие глаза высматривают добычу — он сам выбирает ее, а не охотится по указке. Он может свить гнездо на неприступной скале, на гранитном уступе или в развилке ветвей, и горе тому, кто попытается его разорить!..

— …Рэйлира Орейо, я с тобой разговариваю!

— Да, гос-сподин, — подняла я взгляд на Сиятельную плесень.

— Не отлынивай, шпагат должен быть минусовым, а не его слабым подобием!

— Да, Наставник.

…вот только с поводком я чувствовала себя не орлицей, а курицей.

— Госпожа?

— Да, Сэли?

— Если однажды… вы захотите уйти, если вам потребуется помощь — просто скажите. Я сделаю все, что будет в моих силах.

Семнадцать лет назад,

Предгорья Хребта.

Зубр был молод и глуп.

Спустившийся с гор трехлетка стоял посреди солончака, попеременно щипля жесткую траву и собирая языком на выжженной солнцем земле горькие грязно-белые кристаллы. Вот он поднял лобастую голову, шумно вдохнул, и ползущий в зарослях хо-гема[40] Сэли замер. Древко копья скользило во влажной ладони.

Ветер с гор нес крепкий запах полыни и горячего камня, украшал густую гриву зверя пушинками репейника. Одна из семянок опустилась на нос быка, и зубр чихнул, фыркнул. Затряс бородой, хлестнул себя хвостом, прогоняя кружащихся над горбом кровососов.

Сэли медленно выдохнул — помогите, Предки! — приподнялся и метнул копье в зверя. Закаленное жало глубоко вошло под лопатку зубра, прочно засело в ней, пугая и одновременно, яря. Наливающиеся кровью глаза быка остановились на юноше — один. Не опасен. Больно. Убить! — зубр заревел и, наклонив широкие у основания аспидно-черные рога, понесся на охотника.

Двадцать шагов. Из-под острых копыт зверя разлетаются соль и комья земли.

Пятнадцать. Рука Сэли легла на рукоять ножа.

Десять. В ноздри бьет крепкий мускусный дух зубра, а сквозь него — тонкий металлический — крови.

Пять. Отпрыгнув в сторону, Сэли полоснул быка по шее, вскрывая яремную вену.

Зубр сделал еще несколько шагов и, кувыркнувшись через голову, поехал по траве. Сэли добил его, перерезав горло.

Сердце юноша съел сразу, еще горячим. Слизнул кровь с ладоней, вытер губы и торопливо направился к лагерю. Зверь был огромен, не меньше семидесяти стоунов, и Сэли предстояла большая работа.

К добыче он вернулся вечером, с конем и волокушей. Разрубил тушу на части, уложил ее на носилки и, понукая жемчужного Ас-Шора, Дитя Тумана, повез к мелкой речушке, на берегу которой жил последние две недели. От Кэи он ушел, отговорившись охотой.

— Я мужчина, — сказал тогда Сэли. — Я должен кормить тебя, а не объедать.

Тетка укоризненно покачала головой, погладила его по плечу. Темные нити благословения Предков соскользнули вниз по ее руке, и маленькая пустельга задрожала на женской ладони:

— Раньше ты мне не лгал.

— Я не лгу, — отвернулся Сэли. — Я не могу целыми днями лежать в юрте или выкапывать корни. Я мужчина.

— Иди, — отступила Кэи. Перестук копыт Ас-Шора быстро стих за холмом.

Он уехал к самым горам — древним, пологим, поросшим тенистым лесом и умытым ручьями с вершин, — туда, где его никто не найдет. Где никто не спросит, почему сын Тэра и племянник Хана похож на недавно получившего свободу раба.

Он охотился на сайгаков и коз, вялил мясо и рыбу, развешивая их на тонких бечевах между стволами осокоря. Купался в реке и подставлял голову под тугие струи ледяных водопадов, обнаженный, грелся на валунах, резал фигурки для волос — тетка заклянет их, и они станут новыми амулетами, — пересчитывал звезды Конской Гривы и отчаянно тосковал по ней.

Кто она, Сэли не знал. И даже не был уверен, что она существует. Разве бывает такое — чтобы кожа кобыльим молоком в фарфоровой чаше, а глаза — как бессмертники, растущие на курганах вождей? Волосы — шелковые нити закатного солнца, а губы горькие, как акациевый мед? Розовые и нежные, как лепестки тюльпанов, расцветающих по весне?..

Он закрывал глаза и видел ее, чувствовал, обонял, слышал смех — и машинально наматывал на кулак мягкие травы. Потом стряхивал и брезгливо смывал едкий запах. Не то.

И все чаще смотрел на север.

— Расскажи мне о будущем, тетя, — попросил он, вернувшись.

Ахающая Кэи только-только закончила раскладывать припасы по ларям — теперь ей хватит не только до следующей весны, но даже и через год будет что бросить в котел! — Кэи улыбнулась и омыла ладони.

— Что именно ты хочешь знать?

Сэли смутился. Покраснел. Заправил за уши выбившиеся пряди, отросшие чуть ниже плеч — все еще раб, все еще не свободен! Будь ты проклят, Хан!

— О женщине, — выдавил юноша, глядя на расшитую кошму.

— О Джианне? — улыбнулась ведьма. — Она приходила.

— Зачем? — Бывшая сестра, бывшая невеста, младшая дочь Хана. Не так давно он думал, что любит ее. — Что ей нужно?

— Хочет помирить тебя с отцом.

— Этого не будет, — отрезал Сэли.

За войлочной стеной юрты заржал Ас-Шор.

— Ну хорошо, — помолчав, сказала ведьма. — Значит, о другой женщине? — достала она мешочек с рунами. Закрыла глаза, неторопливо перемешивая выбеленные временем кости черного жеребца. — Рассказать тебе о любви? О счастье? — спрашивала Кэи, и заговоренные знаки под ее рукой разгорались алым, просвечивая сквозь замшу мешочка.

— Да… Да!

— О верности? Дружбе? — Голос тетки нарастал, гремел, как ползущие с гор тучи, и в глазах ее царила ночь. — О боли и радости? О чести и женщине? Ты уверен, что хочешь знать?

— Да!

Костяные кружки покатились по расстеленному платку, по кошме, застучали, столкнувшись с камнями очага.

— Ты встретишь ту, о ком грезишь, но получишь только ее отражение. Ты полюбишь, но она будет принадлежать другому. И однажды тебе придется выбирать — между честью и женщиной, между любовью и властью. Но чтобы ты ни выбрал, ты ошибешься.

Руны вспыхнули и погасли, и вместе с ними погас огонь очага.

— Прости, Сэли, — тихо сказала ведьма, нащупывая кресало. Трут отсырел, пламя долго не занималось, и женщина не видела, что племянник смеется.

«Ты встретишь ее, но она будет принадлежать другому».

Он просто убьет этого другого и получит женщину, а потом, с помощью Волка, Плеть. И над Степью снова взойдет луна ас-Вэй-Тэра.

15

Королевство Рау, приграничье Меота,

Баронство Сноурр

Вьюга выла раненым зверем, швыряла в лицо хлопья снега. Кружила, вихрилась, на секунду стихала, но стоило отряду выехать из узкой улочки на площадь, набрасывалась с новой силой: жалила, душила, слепила, толкала в бок, словно надеясь утопить незваных гостей в глубокой канаве, покрытой тонким ледком.

За городской стеной стало еще хуже. Верстовые столбы облепило снегом, и уже на расстоянии вытянутой руки не было видно ни зги. Сырой ветер забирался под плащи и дублеты, выдувал остатки тепла; тонкие перчатки для верховой езды не спасали, и Тимар, проклиная Лиру за внезапно прорезавшуюся благодарность, а себя за мягкотелость, дышал на кулаки, управляя Звездочетом коленями.

— Не заблудимся, господин? — попытался перекричать буран командир десятки.

— Табор в лиге от стен, — мотнул головой Тим. — Спускайтесь к реке, — приказал он, съезжая с дороги.

Кони брели, проваливаясь в заносы чуть не по брюхо, всхрапывали, выдыхая клубы пара. Протоптанную ими тропу моментально засыпало, и только пламя под крышей Часовой башни оставленного за спиной городка позволяло определить направление.

— Брыгова ты девка, Лира! Когда ты мне последний раз говорила спасибо? — ругнулся Тимар, когда Звездочет провалился в яму, а сам он едва не слетел с коня.

Тим кое-как выровнялся, проверил, не потерялась ли притороченная к седлу трость, и подтолкнул жеребца пятками:

— Где эти лярвины римела, чтоб их Корис сожрал?!

Табор они едва не проехали — издали шатры кочевников походили на засыпанные снегом копны сена. Ни дымков, ни голосов, ни лошадиного ржания. Только шелудивый пес попытался облаять пришельцев — глухо гавкнул и упал, заскулив. Его ребра были похожи на стиральную доску.

Тим спустился с коня посреди небольшого круга, образованного шатрами.

— Мне нужен баро! — громко крикнул он, сбросив капюшон плаща. — Я ищу Янори Санакуно!

— Я Санакуно, — вышел старик в овечьем тулупе. — Что вам нужно?

— Вы не пригласите меня войти?

Судя по баро, тот с куда большим удовольствием вогнал бы ему под ребро кинжал. Командир десятки перехватил тяжелый взгляд старика и спешился, прикрывая Тимара, а вышколенная сержантами Йарры охрана рассредоточилась, держа на прицеле появившихся мужчин-римела. Райанов здесь явно не жаловали.

Но и не выстояли бы против них.

— Входите, — бросил баро, приподняв дерюгу, заменявшую дверь.

— Останьтесь, — велел Тимар охране и, приволакивая ногу, пошел за стариком.

Внутри шатра было так же холодно, как и снаружи. Темно, сыро. Вместо настила — голая земля. Тощее пламя очага едва грело, в закопченном котелке булькало что-то, похожее на древесную кору. Изможденная женщина, неуклюжая от вороха заплатанных юбок и нескольких кофт, поднялась, испуганно глядя на Тимара. В глубине, за разделявшей шатер тряпкой, закашлял ребенок.

Баро указал женщине на «ширму», и римела, кивнув, исчезла.

— Я вас слушаю.

— В Лизарии, под Пратчей, вы спасли девушку по имени Лира. Помните?

— Лиру? — Лицо старика на мгновение прояснилось, а потом снова почернело. — Лиру я помню, но под Аликантой ее забрал у нас маг. Я не знаю, что с ней и где она.

— Она здорова и благодарна вам. Примите и мою благодарность, — Тимар отстегнул от пояса набитый серебром кошель, положил перед баро.

— Вы ее?..

— Брат.

— Если бы я знал, что она райана, велел бы Лачо отвезти девку туда, где взял, — сплюнул старик. — Заберите. Нам не нужны райанские деньги.

— Вам — нет, — растянул губы в улыбке Тимар. — А вашим людям? Или ему?.. — кивнул он на ширму, за которой заходился кашлем ребенок. — Вы ведь не смогли продать лошадей, верно? Они пали? Или их просто отобрали у вас на границе? — Тим заглянул в котел с кипящим в нем варевом и скривился. — Вы не накормите детей своей гордостью. Возьмите.

— Нет. Уходите.

Тряпка, делившая шатер пополам, отлетела в сторону, и женщина — жена? невестка? сестра? — метнулась вперед, упала перед баро на колени, быстро заговорила на языке, которого Тим не знал. Заплакала, вцепившись в руку старика.

Тот прошипел что-то и с усилием кивнул.

— Спасибо… Спасибо, дадо… Спасибо, господин! — повернулась римела к Тиму. — Да благословит вас Матерь!.. Вас и Лиру!..

— Мир вам, — тихо сказал Тимар. Снял с пальцев перстни и добавил их к кошелю, утроив сумму. При мысли, что Лира — его Лира, солнечная девочка, которая любит тепло и вкусную еду, книги и ароматные масла для ванны — несколько месяцев жила вот ТАК, становилось страшно.

…пусть уж лучше будет прикована к Йарре.

Рисовый Архипелаг.

Я стояла у карты и прослеживала пальцем города и страны, течения, реки, горные хребты и подводные скалы: Верзея, Фарлесс, Мабуту, Джун-Джун, Араас, Оазисы… Ледяной поток, едва не утопивший меня близ Архипелага Трой и Пекло пустыни, цепочка вулканов и магические аномалии, Обитель Шорда, где долгое время жил Сорел, и широкая Нэя, на правом берегу которой начинается Великая Степь. А вот там, где, по словам Сэли, находились Свободные города Теха-Эн, красовалось серое пятно — у райанов не было интересов в юго-западной части материка.

Как же мне надоела эта чертова каюта! — стукнула я по проолифленной карте, и та, будто в насмешку, засверкала, переливаясь цветными пятнами Мабуту, Джун-Джуна, Оазисов. Островом Сладкой Росы, принадлежащим Наставнику Роху, и Медными горами, близ которых лежит поместье огненного мага, — там кислая малина и старые яблони, переживший не одно поколение дом и скалы, где можно жечь, пока не иссякнешь…

— Лира! — голос графа заставил меня подпрыгнуть, а Рени, стоявшего рядом на табурете, скатиться на пол. — Ты оглохла? Сколько я тебя звать буду? Переодевайся — и на тренировку.

— Я не пойду, — повернулась я к Его Сиятельству.

— Что значит «не пойду»?

— То и значит, — пожала я плечами. — Мне надоело.

— Литами, выйдите, — скомандовал Йарра. Закрыл за карликом дверь, скрестил руки на груди: — Что за капризы, Лира?

— Капризы? — переспросила я, закипая. — Капризы?! Это не тренировки, это… Это!.. — сорвалась я на крик. — Я умею больше, чем любой солдат на вашем корабле! Я была в бою, я водила за собой людей, а вы обращаетесь со мной, как с вилланом, который впервые увидел оружие!.. Вы не учите, вы… Вы пинаете и гоняете меня, как шелудивую кошку! Вам просто нравится издеваться надо мной! Идите вы к брыгу с вашими тренировками! Мне надоело! Надоело, слышите?!

Граф молча смотрел на меня, а я все больше распалялась.

— Вы садист и чудовище! Я вам отказала, и теперь вы мстите, дожидаясь, что я к вам в постель попрошусь!

— Все сказала? — нехорошо прищурился Йарра.

— Нет!.. Я вас ненавижу! — задыхаясь от злости, выкрикнула я ему в лицо. — Лучше бы меня Ришар убил, чем вот так, на привязи… И никуда я не пойду, не заставите! Ясно вам?!

— А теперь послушай меня, Лир-ра, — шагнул вперед граф. Оперся ладонями о стол, навис надо мной. — Ты всерьез считаешь, что мне больше заняться нечем, кроме как… мстить? — Его голос был контрастно тихим. — Тебе? Ты кто такая, чтобы Я тебе мстил? На меня смотри! — рыкнул он. — Я надеялся, ты умнее. Но ты же!..

Я подняла ресницы и сглотнула — радужка Йарры посветлела, исчезла. И он сам весь подобрался, будто перед прыжком. Или смертельным для противника ударом.

— Переодевайся. И плавать. Живо!

— Не буду…

— Будешь, — холодно улыбнулся он. Обошел стол, остановился совсем рядом — матерый хищник, спустившийся с гор. От близости графа меня затрясло — я уже успела забыть, как одно его присутствие может подавлять, ломать волю.

— Существует много способов заставить тебя подчиняться, Лира. Ты действительно хочешь о них узнать? — спросил он, поправляя мне волосы. — Мм?

— Нет… — закусила я губу.

— Я так и думал, — кивнул Йарра. — Переодевайся и выходи. У тебя три минуты.

Я потом долго ревела, уткнувшись в подушку, а сидящий рядом Рени осторожно сушил мокрую косу согретым над жаровней полотенцем:

— Не плачьте, госпожа, не надо… Все у вас наладится, вот увидите!..

Дверь распахнулась, и маленький целитель вскочил.

— Ваше Сиятельство, — пробормотал он.

— Лира, вставай, — велел Йарра.

Я поднялась, прикрываясь одеялом. Граф мазнул взглядом по моим голым ногам — я лежала в одной сорочке — и отвернулся.

— Приведи себя в порядок, сойдем на берег, — отрывисто бросил Его Сиятельство. — Сапоги обуй.

— Да, господин.

— Рени, — попросила я, подставляя опухшее от слез лицо. — Уберите это, пожалуйста.

Прятавшийся в тени каюты целитель провел ладошками по моим глазам, по щекам, коснулся носа и улыбнулся:

— Все, госпожа.

— Спасибо. — Не хватало только, чтобы меня заплаканной видели.

Веревочная лестница, переброшенная через борт галеаса, выглядела ненадежно. Узкая, местами потертая, она болталась, приподнимаемая волнами, и я невольно поежилась. Глупо, конечно, — ниже воды все равно не упаду, и плаваю хорошо. Но детский страх перед глубиной все еще жил внутри, и каждый раз, когда я смотрела на океан — не вдаль, не на линию горизонта, а просто вниз, — в животе холодело.

В подготовленную лодку Йарра спустился первым, стиснув талию, снял меня с лестницы, едва я, с помощью Сэли, перебралась через борт. Усадил на скамью, сделал знак гребцам. Весла дружно ударили по воде, и лодка направилась к небольшому островку, за которым тонуло солнце.

Я отодвинулась от графа подальше. Меня все еще потряхивало после случившегося в каюте — я хорошо знала и этот негромкий голос, и нарочито-спокойный тон. Точно так же Его Сиятельство разговаривал со шпионами и саботажниками, прежде чем посадить их на кол.

…и Сэли он велел на корабле остаться.

По рукам побежали мурашки, спина взмокла. Зря я на него кричала…

— Плащ где?

— Что?.. В каюте… Я думала, тепло… Простите, господин, — пробормотала я.

Йарра стянул дублет и набросил мне на плечи. Согретая теплом его тела шерсть укрыла меня до самых колен, в нос ударил знакомый запах шипра. Я вдохнула его и едва сдержала всхлип.

Лодка мягко чиркнула по пологому дну, и гребцы — дюжина матросов с «Волка», — выпрыгнув в воду, легко втащили ее на берег. Йарра подобрал кхопеши с кормы и протянул мне руку:

— Идем… Вы останьтесь, — велел он сопровождению.

Рисовый Архипелаг состоял из десятка крупных и трех сотен мелких островов — будто горный великан швырнул горсть крупы на синий атлас океана. Мы сошли именно на такую «рисинку» — вытянутую, песчано-белую, с каменным горбом посредине. Необитаемую — только какие-то крупные птицы кружатся над мелководьем.

В поперечнике остров был не больше четырехсот локтей. Йарра не стал обходить его по берегу, а, срезая дорогу, пошел в гору. Меня он крепко держал за запястье — будто боялся, что убегу. Молчал. Я тоже молчала, лишь старалась быстрее переставлять ноги.

На гребне Йарра притормозил, позволив мне отдышаться, а потом начал спуск, скрываясь от любопытных взглядов матросов и охраны. Остановились мы только у самой воды.

Наклонившись, граф снял сапоги, начал расшнуровывать рубашку, и я попятилась.

— Светлые боги, Лира! Что у тебя в голове? — поморщился Его Сиятельство. — Если бы я хотел с тобой переспать, то сделал бы это на корабле, в удобной кровати, а не тащил на остров!

— Тогда зачем мы здесь?

— Сядь, — велел Йарра.

Снял рубашку, бросил ее мне.

— Держи.

Закатал брюки по колено, подобрал кхопеши и выпрямился, глядя на океан.

Вечерний бриз шевелил его волосы, гнал волны к ногам, и они, кроваво-красные в лучах заката, лизали стопы Йарры, а потом с тихим шорохом отползали. Далеко впереди покачивались блокирующие гавани мятежников корабли, над водой метались чайки. С противоположного конца острова доносились голоса и смех.

Я, обняв колени, сидела на дублете и смотрела на высокого смуглого мужчину, чье тело было испещрено белыми рубцами шрамов. Истории одних я знала, о других могла только догадываться. Совсем недавно я трогала их, гладила, а Раду тихо спрашивал, не страшно ли мне. Я мотала головой — «Нет, господин», и Его Сиятельство, криво улыбаясь, легко касался губами уголка моего рта, а потом покрывал поцелуями щеки, шею, щекотно кусал за ухо, а когда я, попискивая, брыкалась, смеялся и крепко прижимал к себе… А теперь мы совсем чужие. Моя ошибка и его нетерпимость, мое упрямство и его попытки подмять меня, связующие браслеты — все это разделило нас сильнее, чем разница в возрасте и в положении.

Жаль, — остро укололо вдруг сердце.

Светлые, как же жаль!

Я была бы рада обманываться: «Лето мое, радость моя… Котенок глупый, ласковый… Лир-ра…»

Задумавшись, я едва не пропустила движение — Йарра шевельнулся. Поднял руку с кхопешем к пылающему небу, будто приветствуя солнце. Крутанул оружие в ладони, ловя и направляя ветер, скользнул в сторону, и я протерла глаза, увидев, что на мокром песке не осталось следов. А потом и вовсе открыла рот: это было что угодно, но только не танец с лучами!

Йарра стал каплей ртути, живой и подвижной. Его движения не были плавными, наоборот, резкими, хищными! Он не пропускал через себя свет, не дарил его, но вбирал, копил, собирал, и я почувствовала, как начинает подрагивать, вибрировать берег. Мелкие камушки и ракушки подпрыгивали в ритм танцу графа, волны больше не накатывали на его ноги, а огибали их! Брызги силы, энергии — я не знаю, как их назвать, — долетали до меня укусами пчел, жалили, отталкивали прочь, но я, преодолевая упругий воздушный поток, все равно подползла ближе, угадывая в па графа фигуры, которым он меня учил.

Учил!

Он меня действительно учил! Не издевался, не мстил, а я…

Вот я дура…

Я смотрела во все глаза, как Йарра собирает лучи и ветер, как разгораются его татуировки и наливаются серебром транса глаза. Это было не благословение мира, нет — пламя! То самое пламя, за которое избил меня Рох, с которым помог справиться Раду! Мой огонь ушел в песок, став самумом, а у него самого — в шторм. И граф контролировал свою бурю — я это видела!

Кхопеши мелькали острыми орлиными крыльями, их черный металл пел, звенел, распарывая полотно мироздания, и из прорех на нас смотрели испуганные боги. Йарра был светом. И тьмой. Нападал и захватывал. Защищал завоеванное. Уничтожал посягнувших — я слышала эхо их криков. Граф был страшен. И потрясающе, просто нечеловечески красив.

В какой-то момент мелькнула мысль — а вдруг, он не удержит ни себя, ни стихию? Но, вместо того чтобы сбежать, я подползла ближе. Сила, разбуженная, сконцентрированная Йаррой, будила жажду, сродни желанию и страсти. Губы пересохли, дыхание сбилось, по телу побежали мурашки — я тоже хочу так уметь!..

А потом он взвился вверх в последнем рывке и упал на колено, скрестив кхопеши в положении для защиты. Берег подпрыгнул, и упругий толчок швырнул меня на землю. Тело сгруппировалось само — я кувыркнулась и приподнялась на локте, глядя на графа. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а потом набежавшая волна окатила его с головой.

Йарра встряхнулся, отбросил мокрые волосы с лица и поднялся.

— Нравится?

Я кивнула.

— Я тоже так смогу, господин?

— Вряд ли, — сказал граф, запрокинув голову, — из его носа шла кровь. — Но в том, что сможешь вернуться из шторма, — уверен.

Из самума. У меня самум.

Но это неважно. Важно то, что, будь я даже слабым подобием графа, на холмах Пратчи ничего бы не случилось. И то, что я душу заложу за возможность учиться у истинного Jukatatsu.

Я опустилась на колени и, опершись на кулаки, коснулась лбом земли — мне показалось, что так будет правильно. Йарра кивнул и чуть поклонился, принимая почтение, а потом протянул руку, помогая встать.

Возвращались мы не напрямик, не через гребень, а по берегу. Солнце село, и над головой разгорались крупные южные звезды. Йарра шел чуть впереди, я за ним, задумчиво глядя под ноги: танец графа все еще стоял у меня перед глазами. Я тоже хочу так уметь! И сделаю все, чтоб научиться!..

А еще… Йарра учит меня, выходит, ему снова что-то нужно? И раз так. Сиятельству придется снять с меня эту блямбу, — дернула я браслет. Выходит, у меня теперь двойной стимул.

— Я могу спросить, господин?

— Ну? — повернулся Йарра.

— Почему вы… не сказали раньше? Не объяснили?..

Сиятельство пожал плечами, выражения его лица в темноте я не разглядела.

— Знаешь, Лира, я всегда был уверен, что слово «тренировка» означает именно тренировку, а не что-то еще. И не подозревал, что придется пояснять очевидные вещи. Ты же знаешь рисунок танца с лучами, неужели тебе не пришло в голову, что это тоже танец, но другой?

— Простите, господин… — прошептала я.

— Надеюсь, теперь ты будешь более прилежна.

— Да, Ваше Сиятельство.

— Отлично, — кивнул он.

Впереди показалась лодка. Я догнала графа, и в освещенный факелом круг мы шагнули одновременно.

Я перестала халтурить и жалеть себя. Теперь, когда у меня снова появилась цель, а впереди забрезжила надежда избавиться от поводка, я пахала, как… одержимая? нет, не то… проклятая, вот! — примите, Светлые, шебутную душу Кайна, и едкие замечания графа сменились одобрительными кивками и легкими прикосновениями: «Чуть выше. Прижми локоть. Да, вот так».

К побудке Сиятельства я была уже на ногах и даже успевала размяться. Под чутким руководством Йарры бегала, прыгала, плавала, отжималась — ни гроба, ни савана тому, кто это придумал! — перевязывала ладони и лазила по мачтам — однажды даже помогла сменить парус, прыгала по лестнице, ведущей в трюм, отрабатывала статику, прятала набитые синяки, а утром начинала сначала.

И быстро возвращалась в форму. У меня даже бедро болеть перестало.

— Все благодаря правильному настрою, — глубокомысленно заявил Рени. Маленький целитель сидел на высоком табурете и болтал ногами, глядя, как я перетекаю из стойки в стойку. — Вы настроились на желаемое, и организм мобилизовал все силы. Но как лекарь должен предупредить, что вам нужно больше отдыхать.

И этот туда же.

Я бы с куда большим удовольствием работала на палубе — ветерок, солнышко, воздух восхитительный, но ворчание Сэли — «сядьте, вы-же-женщина» — выводило из себя, а его болтовня о Вольных Городах Тэха-Эн и Линнеи сбивала весь настрой. В теории я, конечно, могла бы попросить степняка замолчать, но на практике… Он же почти как Йарра, таким слугой попробуй покомандовать! Проще в каюте спрятаться — и от него, и от Сиятельства, велевшего отдыхать.

Рени, в отличие от Сэли, не раздражал: злиться или сердиться на этого маленького человечка было просто невозможно. Смешливый, улыбчивый, предупредительный — эдакий добрый дух корабля, — он стал единственным, кому я смогла рассказать все. Совсем все. Даже о детстве, даже о матери. Даже о Стефане — о старшем брате Йарры я никогда не говорила ни с Тимом, ни с Раду. Еще о Джайре, и даже о том, что нищенствовала, — подумалось, Рени не станет меня за это презирать.

А началось все с того, что целитель похвастался летающим ковром — мол, у него такой в Фарлессе остался.

— Большой, с половину каюты! Я на нем над городом и пустыней летал! — развел он руки в стороны и побежал вокруг стола, показывая, как это было здорово.

— А я зато мантикору убила, — не придумала я ничего более поразительного.

— Как? — споткнулся Рени. — Где? Когда? Я видел мантикор, это ужасные звери!

— Давно. — Я потерлась щекой о плечо — шрам исчез, но привычка осталась. Выдохнула, наклонилась, обняла колено, растягивая в шпагате левое бедро. — Десять лет назад, неподалеку от замка.

— То есть вам было… — подсчитал Рени, — вам было восемь?

— Угу.

— Как это случилось, госпожа? — сел он на пятки, глядя на меня огромными шоколадными глазами.

Ну я и рассказала, умолчав, правда, о флере и алмазах. Потом перескочила на Роха, с него на Джайра Сорье и того гаденыша, что травил меня в замке князя. Потом на княжескую кухню. А в конце — на Стефана.

— Почему вы плачете, господин Литами?..

Карлик вытер лицо и осторожно, будто боялся, что оттолкну, погладил меня по плечу. Я его потом еще и утешала, представляете?

— Ну что вы, все же хорошо. Я в порядке, правда, — улыбнулась я, когда Рени забормотал о травмах детства. — Мой брат говорит, о прошлом стоит думать, только если можешь что-то изменить. А если нет — извлеки из случившегося урок и живи дальше.

— Ваш брат — мудрый человек, госпожа, — шмыгнул носом Рени.

Мудрый, да. А еще гад, и при встрече я ему лицо разобью, я обещала.

О том, что я шильда, Рени догадался сам. Причем упомянул об этом совершенно между делом, будто в мире нет ничего обычнее ведьмы.

— Госпожа, я же у пустынного колдуна учился. А моя подруга, Фьоли, дочь песчанницы и огненного мага. На юге совсем другие нравы…

Только мы на севере.

— Рени, не вздумайте рассказать графу о своих догадках. Или он знает? — озарило меня. — Вы поэтому до сих пор на корабле?!

Карлик замолчал и отвернулся.

— Ваше Сиятельство! Мы можем поговорить?

— Господа, — извинился граф перед офицерами и, крепко взяв меня за локоть, отвел в сторону. — Я слушаю.

— Отпустите, пожалуйста, Рени. Он никому не расскажет обо мне, он…

— Это невозможно, — отрезал Йарра.

— Но…

— Нет, Лира. Иди к себе.

— Вы мне желание обещали, помните? Любое. Я прошу вас не трогать Рени Литами и позволить ему уехать, — уставилась я в холодные светло-голубые глаза Его Сиятельства.

— Это неразумное желание, — поморщился граф.

— Вы обещали. Пожалуйста, господин! Я прошу вас!.. — молитвенно сложила я руки. — Пожалуйста!..

— Хорошо, — сказал после паузы Йарра. — Я отправлю его в Фарлесс. Но позже, мне сейчас не до того.

— Спасибо, господин! — чуть не подпрыгнула я, представив радость Рени. Честно говоря, я совсем не рассчитывала на удачу.

— Пожалуйста, Лира… Причешись, у тебя волосы растрепались, — сказал граф и долго заправлял мне за ухо выбившуюся прядь.

Сэли стукнул по стене, предупреждая о приближении Йарры, и я поспешно натянула тунику, схватилась за книжку, имитируя чтение. Подыгрывавший мне Рени захихикал, прикрывая ладошкой рот, и состроил восторженную физиономию.

«— Так как, вы говорите, называется это блюдо? — сыто рыгнул Плюм.

— Купидончики, — процедила Эмеральда.

— Хороши, засранцы!»[41]

— Отдыхаешь? — спросил вошедший граф.

— Да, господин, — кивнула я.

Забавно. Раньше Его Сиятельство ругал меня за лень, а последние дни отчитывал за чрезмерное усердие.

— Переобуйся, сойдем на берег.

На берег мы теперь сходили часто. Выпрыгивали из лодки и шли на противоположный конец острова, подальше от людей. Легкая растяжка, тщательная разминка суставов, а потом — танец змеи, как я назвала про себя то, что создал Йарра. Пока — медленно, очень медленно. Просто па, просто связки и переходы между ними, но даже этого хватало, чтобы я начала вибрировать, как серебряная струна, а на горизонте моей пустыни появилось темное облако самума. Я пугалась и вываливалась из транса.

А вдруг я не смогу вернуться? Я помню колючий песок и смешавшиеся реальности, помню, что не различала ни друзей, ни врагов, что не остановилась бы, если б не Тим! В тот раз он меня вытащил, но сейчас его нет рядом!

— В тот раз? — нахмурился Йарра.

Мы сидели на песке, у кромки воды, и смотрели на лунную дорожку — издали она казалась выложенной монетами. Возвращаться к лодке Его Сиятельство не торопился.

— Да, после… После того, как вы вернули меня в замок. — В самом начале наших странных отношений. Когда я ненавидела и боялась его, а он ненавидел меня и себя.

Йарра кивнул и отвел глаза.

— Почему не сказала?

Вместо ответа я пожала плечами. Тогда я даже подходить к нему не хотела, не то что разговаривать, а потом это перестало казаться важным. Провалов ведь больше не было.

— Лучше, если бы твоим якорем стало место. Библиотека, например. Или лаборатория — ты же любишь там сидеть. В отличие от людей, места не меняются и не уходят, но раз уж Тимар…

Йарра встал.

— Всегда держи его здесь, — положил он ладонь на мой лоб, — и здесь. — К груди он не прикоснулся, просто показал на сердце. — Думай о том, что он ждет тебя, и… Что тебе с ним хорошо, — невнятно сказал граф. — Отдохнула?

— Да, господин.

— Тогда еще раз, и возвращаемся.

Я встала, привычно поднимая руку вверх — приветствуя немеркнущее солнце моей пустыни и вызывая ветер на поединок. Вспыхнул алым сланцевый столб караванной тропы, взметнулись песчаные вихри, потемнел горизонт, и над барханами поплыл, потек голос графа:

— Не бойся бури, прими ее. Это такая же часть тебя, как и точка покоя. Всего лишь часть, Лира. Уголок души. Ты в состоянии выпустить ее, а потом усмирить. Просто помни Тимара. Он ждет тебя на той стороне пустыни…

И тихий шелест выгоревших пальмовых листьев:

— И я тоже…

— Что?

— Ты почему остановилась? — недовольно спросил Йарра.

— Мне послышалось… Простите, — опустила я голову. — Еще раз?

— Пожалуй, хватит, — сжал мое запястье, подсчитывая пульс, Его Сиятельство. — Горишь.

— Господин? — спросила я, когда Йарра подобрал с песка дублет и повел меня обратно.

— Да?

— Вы говорили, что пламя — это вредно, сердце не выдержит. А буря?

— И буря вредно. Но лучше быть измотанным, чем мертвым.

И не поспоришь, хмыкнула я.

— Что смеешься?

— Представила, что сказал бы Рох, если бы увидел нас, — смутилась я. Даже представить боюсь, как влетело бы Йарре за его уроки.

— Во-первых, господин Рох, — кисло сказал Йарра. — Имей уважение к Наставнику. А во-вторых, я надеялся, у тебя достаточно гибкое мышление, чтобы понимать: нет плохих или хороших знаний…

— Нет-нет, я понимаю! — Я даже не заметила, что перебила графа — так испугалась, что он бросит со мной возиться. — Важно не столько уметь, сколько использовать! Скальпель иссекает раны, но при желании им можно убить. Или яды — можно отравить, а можно сделать целебную мазь!

Сиятельство споткнулся. Покосился на меня, хмыкнул, покрутил головой:

— Кто бы мог подумать…

— О чем, господин?

Йарра не ответил.

— Ваше Сиятельство?

— Что?

— А вы сами… часто? Ну, вот так… Уходите в шторм? — Я вспомнила войну и то, каким усталым граф порой возвращался.

— Редко. Только если нет иного выхода. Боевой транс — не игрушки, Лира. Он не предназначен для поединков, соревнований и прочей ерунды. Ты поняла меня?

— Да-а…

Ничего я не поняла.

— Ваше Сиятельство, вы хотите, чтобы я что-то для вас сделала?

— Под ноги смотри, — буркнул граф и ускорил шаг. — Камней много.

— Господин?.. — побежала я за ним. — Госпо… ай! — В потемках я не разглядела рытвину и шлепнулась, пропоров шотту, лодыжку и разбив в кровь ладони.

— Светлые боги, как можно быть такой неуклюжей, Лира?! — выругался Йарра. — Говорил же, смотри под ноги!.. Теперь шов накладывать придется, неделя времени псу под хвост!

Я часто моргала, пытаясь сдержать слезы. Ладони щипало, по ноге струилась кровь, еще и он кричит… Не все же видят в темноте!

— Сиди, не вставай.

Йарра снял рубашку, намочил ворот в волнах, отчистил мои ладони от песка и грязи, перевязал ногу. Поднял меня на руки и понес к лодке.

— Я сама…

— Сама ты как раз к утру доползешь… Не дури, держись за шею! — велел он, когда я попыталась отстраниться.

Кожа у графа горячая, а шрамы на ней заметно холоднее. Я чувствовала щекой бугристую звезду от бронебойной стрелы и кусала губы — слишком он близко, этот мужчина, с которым я провела столько ночей. И дней. Чудесных, теплых, напоенных майским солнцем и соком ранних араасских вишен, дней, что блестели от росы и бликов оружия, когда мы сражались спина к спине, а потом долго доказывали друг другу, что живы…

Глупо это все. И я дура, что вспоминаю. Лучше узнать, что ему от меня нужно, и подумать, как это лучше выполнить, — ведь Сиятельство никогда не скупится на награду.

— Господин?

— Да?

— Почему вы меня учите?

Йарра не ответил.

— Ваше Сиятельство?

— Лира, ты хочешь, чтобы мы оба упали?..

В лодке он крепко обнимал меня за талию и даже на корабле не спустил с рук, отнес в каюту. Магсвет не горел, лучи фонарей не проникали сквозь обитые шкурами стены, и внутри было хоть глаз выколи. Только наше дыхание, лихорадочный стук сердец и жесткие ладони, огладившие спину, когда граф усаживал меня на кровать. Лицо Йарры оказалось совсем близко, на секунду показалось, что он сейчас поцелует меня, но граф отстранился и вышел. А я осталась в темноте — не то успокоившаяся — не тронул! — не то разочарованная…

Моя пустыня и его шторм действовали на меня, как крепленое вино, смешанное с хиэром. Я буквально пьянела, наблюдая за Йаррой, танцующим на фоне заката — темная фигура в алых всполохах умирающего солнца. Потом он останавливался, и меня немного отпускало — но именно, что немного: сердце стучало как сумасшедшее, рот пересыхал, а низ живота крутило спазмами. Я отворачивалась от графа, жадно пила воду из его фляги, и на губах оставался вкус металла и поцелуя. И тогда я начинала крутить поводок — безотказное средство, чтобы вспомнить, что я для Его Сиятельства. Но и оно помогало все реже.

И все чаще вспоминался Тим: «Ограничитель — мое решение».

Получается, если я примирюсь с графом, это не будет предательством по отношению к брату?

Или все-таки будет?

Или нет?

Или выйдет, что я снова прогнулась, что эти двое снова за меня решили, а я покорно все приняла, как корова в стойле?!

И спросить не у кого. Не у Сэли же, в самом деле! А малыш Литами, скорее всего, снова расплачется, жалея меня.

И потому, едва отдышавшись, я убегала из-под руки графа, не позволяя лишний раз к себе прикоснуться — даже чтобы помочь ресницу из глаза достать. Отодвигалась, когда мы сидели на его дублете и он, рисуя на мокром песке, объяснял непонятное, сбивалась, стоило Йарре поправить загулявший локоть — Сиятельству пришлось завести палку, от нее я не шарахалась. И ужасно боялась, что флер возьмет верх. Не потому, что Йарра сильнее и я не смогу его оттолкнуть. Я ведь могу просто не захотеть его отталкивать…

И облегченно вздыхала, когда граф убирал кхопеши в перевязь:

— На сегодня все.

Сам же граф был предельно корректен — периодические напоминания привести себя в порядок и демонстративно-прилюдное поправление моей прически не в счет, я ведь вроде все еще числюсь его леди, и легенду нужно поддерживать, а случай с разбитой ногой стал единственным, когда он, не слушая возражений, стиснул меня в охапке. Но Сэли поступил бы так же и тоже вежливо попросил бы умолкнуть. А Тим так вообще порекомендовал бы рот закрыть, потому что он хромой, а всякая мелочь его собой нагружает, ни стыда, ни совести…

Но если не флер — то зачем я Его Сиятельству? Что ему нужно? К чему он меня готовит?

Отвечать на эти вопросы Йарра категорически отказывался.

— Ты допрашиваешь меня?

— Нет… Простите…

В результате и влезла в документы, пытаясь понять, что происходит в мире, в княжестве, и на Архипелагах. Вдруг найду что-то, что хотя бы намекнет? Может, у Сиятельства образовался еще один Дойер?

Влезла, правда, очень громко сказано, на столе Йарры тролль свернул бы не только ногу, но и шею. Судя по всему, Его Сиятельство читал лишь письма князя, Советников и своих поверенных, а все остальное время от времени просто сгребал в мешок и отправлял либо Тиму, либо в жаровню.

Просматривая корреспонденцию, я привычно сортировала ее на «важно», «уже не важно», «про деньги», личные письма и прошения. Стопки росли, стол медленно расчищался, когда за спиной раздалось насмешливое:

— Решила для разнообразия сделать что-то полезное?

В дверях каюты стоял Йарра.

Вспыхнув, я разворошила письма, снова завалив стол бумагами, и отвернулась. Потом представила, насколько по-детски это выглядит со стороны и глубоко вдохнула:

— Можно?.. — кивнула я на стол.

— Можно, — кривовато улыбнулся граф. — Самые свежие, насколько я помню, под чернильницей… Ты снова растрепана, — потянулся он к моим волосам.

Я увернулась и поправила ленту. К пунктику графа на внешних приличиях я давно привыкла. Правда, как этот самый пунктик уживался с мокрой шоттой, облепляющей меня, словно вторая кожа, я не представляла.

— Да, так лучше, — одобрил прическу Его Сиятельство. — Обедала?

— Нет, господин.

Граф выглянул наружу и через Сэли велел Юшенгу захватить еще одну тарелку, а я, уже не таясь, зарылась в письма.

Любопытного было много. Айвор Третий, бывший король Лизарии и Смежных Гор, казнен за измену. Эллина-Виктория Русси, бывшая королева Лизарии, жива и ныне находится в Фарлессе, знаменитом своими лекарями, — это письмо было запечатано, и я, не читая, отдала его Йарре. Граф вскрыл конверт, просмотрел содержимое, позволил прочесть мне, а потом бросил его в жаровню. Я понятливо кивнула — князю пока что не нужно об этом знать.

Лордом-Протектором Лизарии назначен старший сын Советника Карильо — плох он или хорош, я не знала. Если похож на Ремайна, лизарийцам повезло: Четвертый Советник предпочитает холить и лелеять кур, несущих золотые яйца. Но если на Дойера…

Рау и Меот забыли о претензиях на земли Лизарии — это хорошо. А вот «слетающие» с приграничных источников печати — уже не очень. Солдат для их охраны у нас сейчас просто нет, и три-четыре не самых сильных мага смогут осушить родник за считаные часы. Вот… удоды!

…нет, это не от Кайна, это уже от Дирка, его брата-близнеца.

— Что будет делать Протектор Карильо, господин?

— Скорее всего, наймет степняков, — пожал плечами граф. — Теперь это уже не мои проблемы. — Но, судя по складке между бровей, волновать это его не перестанет.

Смена Протектора Архипелага Трой прошла бескровно, несколько мелких стычек между людьми Каара и назначенного князем наместника не в счет.

Пока я болела, граф уничтожил две пиратские флотилии, и между материком и Рисовым снова курсируют корабли. Северо-восток Архипелага очищен от бунтовщиков, и зачинщики стягивают войска к мысу Грифона.

— Заманивают?

— Заманивают, — кивнул Йарра. — Рядом аномалия, а если не выбить их из крепости, они перекроют морские пути на Мабуту.

— И вы… пойдете за ними?

— Пойду. Смотри. — Граф разложил карту. — Основной удар будет с юга, — повел он пальцем вдоль береговой линии. — Удобное место для высадки, и наверняка нас здесь будут ждать. Поэтому я проведу галеас по границе аномалии. Тут, — указал Йарра на маленький значок с северной стороны, — решетка и цепи, запирающие вход в бухту. Их взорвут, и мои солдаты ударят в тыл людям Косты.

— Косты? — переспросила я.

— Очередной оболваненный принцем идиот, надеющийся на милость монарха, если принесет ему корону.

— О! А милости не будет?

Йарра покачал головой.

— Коста убивал не только райанов, но и всех, кого счел лояльными княжеству: торговцев, ремесленников — всех тех, кто просто жил, не оглядываясь на политику. Бешеных псов отстреливают, Лира, — криво усмехнулся граф.

А мне стало жутко.

Йарру ведь зовут волком… И тоже бешеным.

— Впрочем, мы подойдем к мысу Грифона только через полдекады. Лучше это прочти, — пододвинул Его Сиятельство небольшую подшивку.

И что здесь? Хрустальная мануфактура, две трети имущества официально принадлежат Тимару, но на деле Сиятельству, поставляющему поташ и свинец, обеспечивающему охрану и транспортировку, треть — торговцу из Меота, отвечающему за производство и сбыт. Причем записана мануфактура именно на компаньона, а не на Тима или графа. Странно. И продают они сейчас… зеркала? Я заулыбалась: где Йарра, и где хрустальные зеркала? А когда увидела, кому продают и за сколько, засмеялась в голос — тем самым купцам, кто под давлением князя отказался закупать у графа поташ!

— А Его Светлость, говорят, княгиню решил порадовать, — на щеке Йарры образовалась складка. — Ремонт делает в ее покоях. Обстановку меняет… Мебель, светильники… — пояснил он, стряхивая что-то прилипшее к моему плечу.

С ума сойти!

Ай да Раду с Тимом!

Смеясь, я даже не сразу тарелку под носом заметила.

— Спасибо, Юше… Сэли, — повернулась я. Лицо у степняка было каменным.

— Благодарю, Сэли, — кивнул ему Йарра.

— Ваше Сиятельство, госпожа, — чуть поклонился мой варвар и вышел.

Вечером граф вытащил меня на прогулку — очень странную прогулку. По трюму. И устроил мне спарринг, объявив, что пора восстанавливать навыки. На палубу я вылезла усталая, растрепанная, в мятой одежде, но жутко довольная собой: раньше Его Сиятельство сбивал меня с ног секунд через двадцать, а сейчас я почти минуту от него уворачивалась! И даже почти достала! Правда, на этом самом «почти» граф меня и скрутил, притиснув к мачте.

— Неплохо, — тихо сказал он мне на ухо и отступил. — На сегодня все. Приведи себя в порядок, будем ужинать.

И только ночью, лежа в кровати и прислушиваясь к голосу Его Сиятельства за стеной — граф был на палубе с лордом Треньйе, которого прочил в контр-адмиралы, — только ночью я сообразила, что сегодняшний день вышел до невозможности похожим на те, зимние, когда Йарра приручал меня: обсуждение планов графа, совместный обед и ужин, тренировка, смешки…

В носу защипало, и я остервенело вцепилась в браслет поводка. Крупный бриллиант, ограничивающий мою свободу, мою возможность решать за себя, горел и переливался льдисто-голубым.

Утром я проскочила под рукой Сиятельства, только-только собравшегося меня будить.

— Доброе утро, Ли…

И векшей[42] взобралась на мачту — подальше от графа.

Йарра ругнулся и, сжав связник, ушел на нос; спелый гранат, который он держал на ладони, полетел за борт.

Что нужно Его Сиятельству я так и не узнала — разобранные бумаги не помогли.

…а Сэли перестал со мной разговаривать.

16

К мысу Грифона корабли подошли поздним вечером, и граф сразу же велел готовиться к штурму. За пару часов до этого я успела увидеть, как флот разделился на две части — большая, с флагманом Йарры во главе, продолжила следовать курсом на последний оплот мятежников, а тридцать галер резерва затерялись среди островков. Еще я успела сосчитать солдат, дополнительно перешедших на галеас Сиятельства, рассмотреть крепость на острове — издали она казалась игрушечной, ойкнуть при виде вражеских парусов, а потом меня заперли.

Йарра, заметив, что я все еще на палубе, поймал меня за локоть, развернул и втолкнул в каюту.

— Лира, я прошу тебя, — сказал граф, крепко сжав мои плечи, — сиди здесь. Не пытайся выйти, поняла? И ничего не бойся, «Волк» защищен от пожаров. Мне пора, а ты будь умницей. — И повернул ключ в замке. Видимо, чтобы искушения быть неумницей не возникло.

Я пнула двери, и за стеной сразу же раздался голос Сэли:

— Я здесь, госпожа. Вы что-то хотите?

— Ничего. — Черта с два он меня выпустит. Да и… Однажды я уже ослушалась.

Хватит.

Вода, сыр, фрукты. Светящийся порошок черного мрамора в колбах часов — я гипнотизировала их взглядом, ведь если отвернуться, кажется, что время замирает. Малыш Литами, которого я с перепугу едва не зашибла табуреткой. Маленький целитель справедливо рассудил, что каюта Сиятельства — самое безопасное место на корабле, и спрятался под кроватью сразу после завтрака. И уснул. А во сне чихнул. А я чуть заикой не стала, когда из-под кровати донеслось смачное:

— А-апчхи!

А снаружи бой.

Я слышала крики и взрывы, рев огня, оглушительный треск, с которым падают мачты и проламываются палубы. Несколько раз тряхнуло — так бывает, когда шпирон насквозь пробивает борт корабля, превращая суда в поле боя. Топот, лязг оружия, отрывистый голос Йарры — живой, слава Светлым! — удар в крышу каюты и потекшее по ней пламя драконова огня. Потекшее и сразу опавшее — но сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Рени сидел в углу каюты и, закрыв глаза, зажав уши ладошками, молился духам Воды и Пустыни. По щекам маленького целителя текли слезы.

— Рени, — позвала я. — Рени, отойдите от стены!

Карлик меня не услышал.

Тогда я подхватила его под мышки и, вытащив из-за сундука, подтянула к центру комнаты, под стол. Вовремя — по обшивке забарабанили болты. Не пробили, конечно, но рисковать, надеясь, что по каюте не выстрелят из скорпиона, я не собиралась.

— Рени, у вас бинты есть? — встряхнула я лекаря.

— Ка-кие? — икнул он.

— Любые. Раненых нужно будет перевязывать. Иглы, нитки? Обеззараживающее? Опий? Вата? Инструменты? — перечисляла я, и взгляд Литами постепенно становился осмысленным.

— У меня… Да… Да, есть, — кивнул он и полез под кровать, вытащил оттуда свой сундучок.

— Приготовьте все необходимое, — велела я, и карлик, всхлипнув в последний раз, начал перепроверять лекарства.

Кто бы теперь меня успокоил…

Ненавижу неизвестность, она меня с ума сводит! Жив? Ранен? Цел?.. Чертов граф!.. Чертов Тимар! Чертов поводок! Я в бой хочу, а не под столом прятаться!..

В стену ударился еще один горшок с зажигательной смесью. Полетели щепки. Оттолкнув Рени, я опрокинула стол на бок, перекрывая щель, и заматерилась от испуга, когда в столешнице задрожал болт. Опять успела. Чертов карлик, да он прямо притягивает стрелы!

— Все в порядке, — улыбнулась я целителю. — Это я чтоб сквозняка не было.

Рени кивнул и снова зашептал что-то, перебирая порошки в полотняных мешочках.

Заскрипели жилы взводимых стрелометов, и рев нескольких десятков глоток отметил удачный залп. Топот, грохот, толчок — мы с Рени растянулись на полу — и мягкое движение назад: подводный таран «Волка» пробил корпус вражеского корабля и оставил судно тонуть.

— Зажигательными!

Живой… Живой — спасибо, Светлые! — сцепила я руки и спрятала ладони между колен.

Шум битвы постепенно стихал. Вспомнив рассказ Раду о плане штурма, я поняла, что сейчас мы огибаем остров, заходя в тыл Косты.

— Потушить огни! Тишина на корабле!

Приближение аномальной зоны я почувствовала издали. Волосы распушились, начали искрить и потрескивать. Меня затрясло, зубы выбили дробь. Нервы и жилы будто мотало на ворот. Сердце ухало, сбивалось с ритма, кровь из носа и ушей пачкала половицы. А потом начался звон — противный, комариный, он нарастал, нарастал, нарастал!.. Перекрывал собой все остальные звуки, резал барабанную перепонку, давил на глаза — изнутри, — и я завыла, втягивая голову в плечи. Захлебываясь слюной и слезами, сжалась в комок, потянула на себя одеяло, пытаясь отгородиться, — от звона дрожали стены, вибрировал пол, казалось, еще чуть-чуть, и корабль развалится, осыплется, оставив лишь остов, увенчанный носовой фигурой. И точно так же осыплюсь я, только вместо бревен каркаса будут сухо постукивать кости.

Я зажмурилась, вспоминая Тима, Уголька, пустыню и ее линялое небо цвета глаз Йарры, Наставника, барханы, песчанников… Вцепилась в точку равновесия, обняла сланцевый столб караванной тропы — чтобы не потеряться, чтобы помнить, кто я и где, чтоб не забыть себя, не отдаться Зову, так похожему на неестественный, мертвый шепот Леса.

Звон исчез, но собственное хриплое дыхание и стоны Рени я услышала только спустя несколько минут. Вытерла лицо рукавом, села. Попыталась встать и, плюнув, на четвереньках поползла к фляге с водой. Хороша бы я была сейчас на палубе… Райанская Волчица, Леди Война, лярвин дол. Позорище.

Сил не было даже на то, чтобы сменить насквозь мокрую от пота рубашку. Я кое-как напилась воды, напоила Рени, завернула нас в одеяло и улеглась на пол, прислушиваясь к топоту за стеной и тихим голосам десантирующихся солдат.

И снова томительное ожидание. Светящийся порошок черного мрамора в песочных часах, и повороты колб — один раз, второй. Пять часов штурма, почти восемь — боя. Рени уснул, прижавшись к моему боку; я завидую ему, но глаза начинает жечь, стоит опустить веки.

…у графа отличная кольчуга, он Искусник, ну что с ним может случиться?.. Правильно, ничего. И с ним, и с браслетом все будет хорошо. С браслетом, конечно, в первую очередь.

…вернется, никуда не денется. Принесут, в крайнем случае.

…тьфу, дура! — рассердилась я и села.

— Светлые, не слушайте меня, не слушайте, пожалуйста! Пусть он вернется, он хоть и гад, но что я… что мы с Тимом будем без него делать? Пожалуйста, Светлые, помогите ему… Данкан, защити! Проведи его сквозь бой, Анара! — жарко зашептала я, глядя на струйку черного мрамора, медленно наполняющего колбу песочных часов. Светящиеся пылинки в толще саванного камня были похожи на искры татуировки Его Сиятельства.

Йарру ранили.

Две бронебойные стрелы пробили доспех и глубоко засели в левом плече, лишив графа ведущей руки. Тонкие жала закаленной и укрепленной магией стали, тисовые древки — на опасного зверя.

— Помоги, — проворчал граф, с помощью лорда Треньйе снимая защиту. Сел на стул, откинулся на спинку, стиснул зубы. — Ну?

— Может, лучше Рени? — сглотнула я. Как Йарра умудрился их поймать? Какая сволочь в него выстрелила?!

— Литами нужен солдатам, — отрезал граф.

Маленький лекарь, необычайно серьезный и вроде бы даже подросший, убежал на палубу, как только услышал стоны первых раненых. Даже бояться перестал. Даже стрелы, что сбила с него феску и пришпилила ее к мачте, когда люди Косты попытались прорваться в океан, не заметил, раздавая свой дар направо и налево: останавливая кровотечения, сращивая сосуды и распоротые животы.

— Будете жить… И вы будете, потерпите, пожалуйста… Нет, воды пока нельзя… Все будет хорошо, не переживайте, господин… Срезень я достану, не волнуйтесь, рука будет как новенькая, а вот с дурной болезнью придется повозиться. Как вы о ней не знали? О духи, ну при чем тут потница, вы же не младенец!..

Несмотря на разгром мятежников, меня из каюты Сэли не выпустил. Я просидела взаперти до самого возвращения Его Сиятельства — придумывая, чем бы потяжелее швырнуть в степняка, когда дверь все-таки откроется (само собой, ничего бы я не бросила, но помечтать-то можно?), и наводя порядок в разгромленной каюте.

А потом Треньйе и Юшенг ввели бледного, как стенка, графа, в плече которого засели стрелы с обломанным оперением.

— Мне долго ждать? — буркнул Йарра.

— Повернитесь, — попросила я и поманила магсвет. — Ярче!.. Юшенг, мне нужна кипяченая вода и спирт. И возьми у Рени расширитель.

Рубашка графа заскорузла и промокла от пота и крови — я срезала ее частями. Осторожно касаясь мягкой тканью, смыла грязь с груди, плеч и шеи, промокнула полотенцем. Тронула древки, и по телу Йарры снова потекли струйки крови.

— Придется резать.

— Режь.

Я прокалила кинжал над свечой, искупала его в спирте, продезинфицировала кожу вокруг стрел на мужской груди и спине. Юшенг внимательно следил за каждым моим движением, будто ждал, что я сейчас попытаюсь вскрыть графу горло; Раду, наоборот, устало прикрыл глаза и только вздрогнул, когда я сделала первый надрез на груди.

Горло я, к слову, действительно бы перерезала — тому, кто ранил Йарру.

Помню, я изо всех сил пыталась представить на месте моего графа простого пехотинца. Я ведь сотню, если не тысячу раз извлекала стрелы, даже не запоминая лиц! И все получалось, все проходило хорошо — лекари меня хвалили, говорили, рука легкая. Но резать Раду было страшно — как если бы себя. А к моменту, когда я, отломив щипцами жала, протолкнула стрелы через разрез на спине, весь ворот моей сорочки был мокрым от слез.

…Чтоб тому, кто это сделал, ни посмертия, ни рождения!

Йарра сидел, не шевелясь, только скрипел зубами, когда я промывала рану, наносила целебную мазь и перевязывала плечо, пустив на бинты свою нижнюю юбку из хлопка. Отдышавшись, граф отобрал у меня склянку со спиртом, залпом осушил.

— Рубашку дай. Из сундука.

— Зачем? — округлила я глаза. — Вам лежать нужно! Вы ранены, вы много крови потеряли! — перегородила я дверь. — Ваше Сиятельство!

— С чего вдруг такая забота, Лира? — криво усмехнулся граф. — Рубашку.

— Девушка права, — подал голос Юшенг. — Вам нужно лечь, господин. Я помогу.

Старик с неожиданной силой поднял Йарру, повел его к койке.

— Отпусти, я тебе что, младенец? — рыкнул граф. Оттолкнул слугу, вскочил и, качнувшись, опустился обратно на матрас. — Пожалуй, стоит немного отдохнуть, — нехотя признал он. — Разбудишь через пару часов, — ни к кому конкретно не обращаясь, приказал Йарра и провалился в сон, больше похожий на обморок.

Юшенг снял с него сапоги, брюки и, укрыв одеялом, направился к выходу. У двери старик обернулся и низко поклонился, коснувшись пола широкими рукавами.

Кажется, меня только что признали достойной уважения.

Я хмыкнула — больше от удивления — и, надев платье поверх брюк, ибо Сиятельство взбесится, узнав, что я без его пригляда разгуливала с обтянутым задом, ушла на палубу помогать Рени и корабельному лекарю.

Над солдатами я не плакала. Рана и рана, ожог и ожог. Промыть — зашить — перевязать — следующий. И все время косилась на каюту, уже раз двадцать пожалев, что оставила графа одного. Маленький целитель, перехватив мой взгляд, заговорщицки улыбнулся и убежал на корму, а вернувшись, сказал, что Мастер Джэхэр взял бы меня в ученицы — так хорошо я все сделала, сам Рени лишь чуточку подтолкнул выздоровление господина графа.

Стало спокойнее. Все-таки в лекарском деле я доверяла Литами куда больше, чем себе.

Я благодарно кивнула, а Рени, положив руку на макушку — он всегда так делал перед поклоном, — внезапно обнаружил, что фески нет. Обернулся, увидел ее пришпиленной к грот-мачте, рассмотрел с разных сторон стрелу и тихо сомлел. О боги…

В каюту я вернулась грязная и усталая, благо Юшенг — да-да, он самый! — согрел воды для умывания, приготовил полотенца и исчез. Как он так тихо двигается — ума не приложу. Призрак, честное слово!

Повздыхав о ванне, я обтерлась салфетками, вымыла голову, в кои-то веки вспомнив добрым словом купавших меня фрейлин — я бы совсем-совсем не отказалась, чтобы за мной сейчас поухаживали, — посидела у жаровни, подсушивая косу, и сняла плащ с крючка, собираясь устроиться на полу.

— Ложись на кровать.

— Вы не спите?! — подпрыгнула я.

— Ничего нового я не увидел. Не дури, ложись. Голова мокрая, простудишься, — негромко сказал Йарра. — Не трону.

Наверное, если бы он категорично это потребовал, я бы стала спорить и отказываться, но граф говорил тихо, почти ласково, и я, помедлив, взобралась на кровать, улеглась, прижавшись к стене. Глаза Его Сиятельства в полумраке отливали льдисто-голубым, как бриллиант на браслете поводка; Йарра проследил мой взгляд и убрал руку под одеяло.

— Раненых устроили?

— Да, господин.

— Что Треньйе делает?

— Следит за починкой кораблей. Но она… на скорую руку. Это чтобы только до верфей дошли?

— Да, — кивнул граф, — там будет капитальный ремонт. Устала? — повернулся он на бок.

— Немного… Как ваше плечо?

— Жить буду, — усмехнулся Йарра.

— Это хорошо…

Мы молчали, глядя друг на друга. Локоть расстояния и два браслета — так близко, но все равно далеко.

— Я могу спросить?

— Спроси.

— Что теперь будет? Война ведь закончилась? Совсем закончилась?

— Совсем, — кивнул граф. — Теперь нужно перегнать корабли на верфь и отчитаться перед князем.

— А пленные? Коста?

— Косту я вручу Луару, остальных будет судить Протектор. Зачинщикам — виселица, прочим — исправительные работы.

— Не тюрьма? — удивилась я.

— Дармоедов кормить? Еще чего, — хмыкнул граф. — Лизарию и Рисовый необходимо восстанавливать, галерам нужны гребцы, а Лесу — дровосеки.

— А потом? После князя?

— Потом домой. Соскучилась по кошке?

— Очень… — вздохнула я.

Йарра протянул руку и погладил меня по щеке, по шее.

— Скоро снова будешь таскать ее за хвост, — пообещал он. — Спи.

— Спокойной ночи, господин.

— Спокойной ночи, Лира.

Перед рассветом я открыла глаза от толчка — Йарра, что-то бормоча во сне, шарил по кровати здоровой рукой. Нашел меня, подгреб ближе, глубоко вдохнул запах моих волос и затих.

17

Двухэтажный коттедж из серого камня напоминал жилище зажиточного торговца или ремесленника. Два ряда узких зарешеченных окон, черепичная крыша с тремя каминными трубами, высокое крыльцо, у которого столпились слуги. Единственное, что намекало на принадлежность дома Его Сиятельству, была глухая ограда с бойницами на высоте шести локтей и райанская охрана, просиявшая при виде господина.

— Фьюйз, Раймар, Коре, — поприветствовал граф выступивших вперед командиров десяток. — Рад встрече. — Спрыгнул с коня, снял меня и поставил рядом: — Леди Орейо. Мое слово, ее слово, — отрекомендовал меня Йарра, наградив практически неограниченной властью.

Командиры мигнули и опустились на одно колено, прижали кулаки к груди:

— Рады служить госпоже, — а я перехватила неприязненный взгляд стоящей особняком служанки с дорогим гребнем в волосах. Йарра на нее не смотрел.

— Фьюйз, зайдешь ко мне утром, — велел граф и повел меня к лестнице. Отряд сопровождения за нашей спиной спешивался, обменивался новостями с охраной дома — кажется, командиры были давно и хорошо знакомы.

При нашем приближении слуги опустились на колени, и я едва не споткнулась. В княжестве ничего подобного никогда не было.

— Мы рады приветствовать господина и его госпожу, — сказал, не глядя на графа, пожилой островитянин.

— Леди Орейо. Мое слово — ее слово, — повторил граф. — Лира, это Пакпао, если я занят, то со всеми вопросами обращайся к нему или Фьюйзу.

— Хорошо.

— Пакпао, ужин через час, приготовьте гостевую спальню для леди Орейо… Идем. — Йарра обнял меня за талию, подтолкнул вперед. Потом вдруг усмехнулся, подхватил меня на руки и зашагал по лестнице.

— Вы что делаете, у вас же рана откроется! — зашипела я.

— Не дергайся, тогда не откроется, — обдал щеку теплым дыханием граф. Перенес меня через порог и поставил на пол, снял плащ, будто невзначай погладив плечи. Я сделала вид, что ничего не заметила.

Удивительно, но изнутри дом оказался куда меньше, чем виделся снаружи. Весь первый этаж занимал обеденный зал — почти точная копия замкового: грубо отесанный камень стен, плитка пола, потемневшее от времени дерево балок. Большой камин — быка в нем, конечно, не запечь, но пару баранов одновременно — запросто. Окна узкие, маленькие, а между ними — масляные лампы. Стоящее во главе стола кресло больше походило на трон. Тяжелое, массивное — сомневаюсь, что смогла бы сдвинуть его с места с первой попытки.

— Наверху гостевые и библиотека, а я живу здесь, — подвел меня к незаметной двери граф. — Обувь сними, — приказал он. — Осторожно, порог высокий.

— А… — все, что смогла выдавить я.

— Да?

— А где мебель, господин?

В комнате не было ничего, кроме циновок, нескольких жаровен и сложенных в углу ширм. Стена, та, что со стороны фасада, сплошная — подъезжая, я даже не заметила, что окна за решетками заложены, — и обита светлым деревом. Пол тоже деревянный, выскоблен добела, высокий потолок, и под ясеневыми перекрытиями цвета майского меда пойманным мотыльком трепещет свет.

Свет! Он был повсюду! Лился сверху, тек волнами у колен, его источало золото соломенных циновок и дорогая шелковая бумага висящего в нише свитка, исписанного иероглифами. Свет перекатывался вокруг жаровен, струился вдоль ширм, и тонкие веточки, собранные в вазе в невообразимую конструкцию, на которую я боялась дохнуть, блестели, как лакированные.

— Это называется икебана, — улыбнулся граф. Кажется, его позабавило мое изумление. — Мебель здесь не нужна.

— А где вы спите? — Йарра, лежащий на полу в своем собственном доме, категорически не укладывался у меня в голове.

— На футоне. Вечером посмотришь… Если захочешь.

Прозвучало это до безобразия двусмысленно.

Последнюю неделю мы ночевали вместе. Его Сиятельство оккупировал кровать и, несмотря на неплохое состояние плеча и клятвенные заверения Рени в скором выздоровлении, уходить из каюты не собирался. На полу мне спать не позволял. Скандалить не хотелось, и я каждый вечер укладывалась у стены, а по утрам просыпалась у графа под мышкой.

Близость Йарры беспокоила. От запаха шипра часто стучало сердце, пересыхали губы, а тяжелая рука, оказывающаяся то на талии, то на бедре, обжигала даже сквозь сорочку. И надо бы стряхнуть, возмутиться, оттолкнуть графа, поругаться с ним, вынудить его уйти или получить возможность сбежать самой, но стоило мне посмотреть на пропитавшиеся сукровицей повязки, на усталую складку между бровей — она не разглаживалась даже во сне, на влажный лоб — Раду слегка лихорадило из-за раны, и в горле образовывался ком. Хорошо, что следующие несколько ночей я проведу одна, в гостевой спальне. Не хочу я ни на какие футоны смотреть!

Князь дал Его Сиятельству декаду, чтобы закончить все дела на Архипелагах, а потом его и меня ждут в столице. На парад, ага. Большую часть войска и четверть кораблей, те, что меньше всего пострадали в боях, Раду отправил на Трой, галеас и еще двадцать галер останутся на Рисовом для охраны почти что нежизнеспособных суден, которым предстоит ремонт. Пленных из трюма «Волка» временно перевели в тюрьму, солдат разместили в казармах; Йарра первым делом проверил склады верфи, вторым — осчастливил Треньйе личной ответственностью за работы плотников, третьим — навестил Лорда-Протектора, не преминувшего зазвать Лорда-Адмирала на торжественный прием, а четвертым — привез меня к себе домой.

Холмистый островок площадью в пять квадратных лиг целиком принадлежал Его Сиятельству и находился прямо напротив верфей — их было видно из сада, окружавшего коттедж, одна половина которого была в континентальном стиле, а вторая, занимаемая графом, в островном.

— Нравится? — спросил Йарра, сидя со мной на открытой веранде в ожидании ужина.

В саду дурманяще пахло цветущими абрикосами. Легкий ветер обрывал лепестки, гнал их по дорожкам, по настилу веранды, бросал их мне в волосы, и я то и дело встряхивала головой — как Уголек, набравшая в уши воды.

— Здесь красиво… — Не знаю, существует ли понятие «изящный аскетизм», но других слов я подобрать не могла. — И не похоже на замок. Я не знала, что у вас есть дом на Рисовом.

— А где, по-твоему, я жил большую часть года? На корабле?

Вообще-то, именно так я и думала. Но сказать об этом не успела, уставившись на поданную еду. Его Сиятельство шутить изволит? Комочки риса, украшенные сырой рыбой, и коричневая с зеленым жижа, в которую их полагалось макать, доверия не вызывали. А деревянные палочки напрочь отбили аппетит. Нет, я, конечно, видела, как ели ими Рох и Алан, но сама, однажды обрызгавшись уроненным в подливу кусочком мяса, раз и навсегда предпочла удобные вилки.

— Никогда не обедала с Наставником? — прищурился, догадавшись, Йарра.

— Нет… — Со мной он не возился.

— Держать палочки нужно вот так, — сложил деревяшки в пальцах граф. — Возьми ближе к середине, будет проще. Первая не двигается, вторую чуть выше, ею будешь захватывать еду. Приятного аппетита.

— Спасибо… — уныло протянула я, мечтая об обычном человеческом омлете, чтобы с кусочками ветчины и грибов, а если еще с помидорами, сыром и листиком базилика…

Йарра посмотрел, как я, отложив в сторону розовую пластинку рыбы, пытаюсь выловить из соевого соуса развалившийся комочек риса, и покачал головой:

— Открывай рот, — поднес он к моим губам креветку с неоторванным хвостом. — Это вкусно, — добавил он, когда я скривилась. — Просто попробуй. Не понравится — принесут что-нибудь другое. Ну?.. Не будь трусихой, — поддразнил граф.

Зажмурившись, я сняла губами еду с палочек и захрустела хитином. Светлые боги, я сырую рыбу ем! И пусть креветка — не рыба, но все равно!..

— Ну как?

— Странно, — проглотила я. Что-то солоновато-остро-сладко-непонятное. Но вроде бы обратно не просится.

Раду хохотнул и поднес к моим губам еще одну суши, теперь уже с угрем.

…и этот человек отказывается от индейки в брусничном соусе!

После ужина граф отвел меня наверх, в приготовленную служанками спальню. Магсвет медленно плыл впереди, освещая узкую лестницу и играя лучами на стенах коридора.

— Утром я уеду, но к полудню вернусь, будь готова, — сказал Йарра, остановившись у двери. Моей руки он не отпустил. — Лорд-Протектор ждет нас к двум.

— Хорошо, — несмело улыбнулась я, взглянув на графа из-под ресниц.

— Если что-то понадобится…

— Звать Пакпао, я помню.

— Или Фьюйза, — добавил Раду.

— Или Фьюйза, — повторила я.

— Умница. Доброй ночи, Лира.

— Доброй ночи, господин…

На лестнице граф обернулся.

— Если вдруг решишь взглянуть на футон…

— Нет! — выкрикнула я и спряталась в спальне.

Какого брыга я стояла, глядя ему в спину?!

Смех графа был слышен даже за дверью.

Рассерженно фыркнув, я подперла ручку стулом. Вот так! Поскребшуюся служанку, предложившую помочь искупаться, отправила обратно — сегодня сама справлюсь, только крикнула ей об оладьях на завтрак. Ну их в пень с этими островными изысками, я их только с Йаррой есть согласна. То есть могу. То есть…

Да какого черта! — рванула я поводок. Узорный серебряный браслет, вязь рун, переливающийся бриллиант… «Теперь уже я считаю ограничитель отличной идеей». Чтоб тебе икалось, любезный братец! Почему он и граф считают меня безответственной дурочкой?

И только лежа в холодной постели, я сообразила, что Раду пропустил перевязку. А ведь это вредно, может нагноение начаться! Вывернувшись из-под одеял, я перерыла встроенный шкаф и прикроватный сундук, нашла чистые полотенца и, оправив сорочку, побежала вниз.

На полпути остановилась.

А если он подумает, что я на футон посмотреть решила? Что тогда?

Но и перевязка нужна…

Я потопталась на месте и все-таки спустилась на первый этаж. Пожалуй, я сразу расставлю раис над рунами, объяснив, зачем пришла. Еще лучше, если Раду выйдет в зал — здесь лавки, мне будет удобнее, если не придется ползать вокруг графа на коленях. В конце концов, он мой сюзерен, и я должна о нем заботиться, хоть он и скотина редкостная… Он же ухаживал за мной, когда я болела!

Я подкралась к приоткрытой двери в комнату графа, заглянула в щель и застыла, уронив полотенца: Йарра сидел на низкой скамье, а прямо перед ним распростерлась на полу обнаженная женщина, укрытая плащом распущенных черных волос, — та самая служанка с дорогим гребнем. Прижимаясь лбом к половицам, она на вытянутых руках протягивала графу моток грубой веревки, точно такой же хранился в замковых покоях Его Сиятельства. Йарра еще сказал, что мне рано знать о подобном, когда я его нашла. А сам… С этой…

Граф что-то сказал, я не расслышала, и островитянка подползла ближе, положила ладони ему на грудь. Йарра запустил руку в ее волосы — а дальше я не смотрела. Подобрала полотенца и на цыпочках вернулась в спальню. Бросила ткань в сундук, спряталась под одеяла и закрыла глаза. Не буду плакать.

— Ты зачем пришла?

— Я соскучилась по вам, господин. Из-за войны вы совсем забыли о вашей Мэй-Лин…

— Выразишь почтение и радость утренним массажем. Иди.

Обычно покорная, Мэй-Лин замотала головой, подползла ближе.

— Не гоните, господин! Позвольте служить вам, мне плохо одной, плохо без вас!

Островитянка попыталась прижаться к его плечу, и Йарра, досадливо поморщившись, запустил руку в ее волосы, удержал.

— Мэй-Лин, иди спать.

— Я не могу спать без моего господина, — прошептала женщина. — Не могу спать, не могу есть, все мои мысли только о вас… Позвольте мне остаться!

— Уходи, — оттолкнул ее граф. — Одевайся и уходи.

— Это все из-за нее, господин? Из-за леди Орейо, которую вы привезли с собой? — заглянула ему в глаза Мэй-Лин. — Но она же не любит вас! Вы ей безразличны, это все видят! Вы не нужны ей!..

— Замолчи, — рыкнул Раду. — Не заставляй меня пожалеть, что я купил тебя!

— Я умею все, что вы любите, я знаю, что вам нравится, господин! Я помогу вам забыть ее! Эта лизарийка просто недостойна вас!

Женщина вскрикнула, когда он схватил ее за локоть и вытолкнул в обеденный зал, выбросил кимоно.

— Сделай так, чтоб я тебя не видел, или вернешься к отчиму.

На ладонях остался запах жасмина. Раду тщательно вымыл руки, лег, наматывая на кулак шелковую ленту, пахнущую вербеной, — это успокаивало. После нескольких месяцев в море потолок раскачивался, как если бы граф лежал в гамаке, и Раду быстро уснул. Снилась Лира — смешной хомяк, набивший рот суши, и еще не решивший, проглотить или выплюнуть. Сверху сыпались лепестки абрикоса.

К приему Протектора меня готовили, как праздничного каплуна. Скребли, скоблили, чистили, мариновали в какой-то гадости, смывали ее травяными жгутами — я так Ворону растирала после галопа, обмазали лицо и шею пажитником, а волосы — маслом жожоба и смесью корицы и меда; служанки массировали меня, терли, споласкивали, полировали, и при этом ни на секунду не замолкали, чирикая на своем языке, какая у меня замечательная кожа, как безответственно я ее изуродовала загаром и что-то о несчастных цветах,[43] пока я не велела им заткнуться.

— Вы знать тирокко, госпожа?

— Как видишь.

— Простите…

Настроение было отвратительным. Эдакая веселая злость, когда хочется язвить и говорить гадости, еще лучше — с улыбкой что-нибудь разбить, в идеале — о чью-нибудь голову. Йарры, например. Или Тимара. Или Сэли — не знаю пока за что, но обязательно придумаю. Вот такие у меня с утра неприличествующие леди желания.

Но мужчин не было, были служанки, срываться на которых — мелко и низко. После окрика они и так на цыпочках ходили и, кажется, даже дышали через раз.

— Госпожа, встаньте, пожалуйста…

Я поднялась из травяной ванны, и меня окатили теплой водой, а потом запихнули в чан с — не поверите — молоком. Только не козьим, которое любила Галия, а ослиным. Мягким тампоном стерли пажитник, нанесли увлажняющий крем, отмыли волосы от меда и масла, ополоснули их разведенным лимонным соком, чтобы блестели. Потом я, завернутая в банную простыню, грелась на солнце, а служанки, щелкая ножницами, осторожно срезали посекшиеся кончики.

Разложенный на кровати наряд в точности соответствовал вкусам Его Сиятельства: плотный оливковый шелк, скромный вырез, аккуратный воротничок и едва заметная золотая вышивка по подолу, а под платьем — тончайшее безобразие сорочки, нижних юбок и коротких, куда более коротких, чем требуют приличия, кружевных панталон. И чулки с подвязками чуть выше колена.

Кукла. Пухлые щечки, розовые губки, сияющая после отбеливания кожа, перевитые лентами золотые косы — ярмарочные крендели по бокам головы. Тонкие пальчики вцепились в веер — но это от волнения. Леди Лорда-Адмирала не положено мечтать вбить чертов веер адмиралу в глотку.

— Господин ждет вас…

— Передай, я сейчас спущусь.

Ревновать Йарру глупо. И унизительно. Доверять ему — глупо вдвойне, сколько раз ведь уже обжигалась! Правильно Тим говорит, ничему меня жизнь не учит. Для графа важны только его собственные желания, на остальное — и остальных — ему наплевать. Значит, мне плевать на него. Есть Его Сиятельство Раду Виоре, и есть шильда Лира. Есть флер, и есть поводок. Есть уроки графа, желающего меня использовать, и есть карта на стене: Джун-Джун, Мабуту, Араас, Оазисы — когда-нибудь я обязательно там окажусь.

— Госпожа…

— Иду.

А что больно — это ничего, это пройдет. Я же сильная. Это даже Рох говорил.

Йарра ждал меня у лестницы. Смеющийся, растрепанный, с лепестками абрикоса в волосах, в распахнутом колете, он казался очень молодым и беззаботным, как Койлин, и сердце снова кольнуло. Вот он заметил восхищенный взгляд Фьюйза, повернулся, шагнул ко мне. Поймал мою руку и поднес ее к губам.

— Здравствуй, Лира.

Скотина двуличная.

— Добрый день, господин, — выдавила я, и улыбка графа исчезла.

— Что случилось? — спросил он.

— Все в порядке, Ваше Сиятельство.

Йарра кивком указал Фьюйзу на выход, сжал мой подбородок.

— В чем дело, Лира? На тебе лица нет.

— Все хорошо, господин, — сказала я, глядя ему в переносицу.

— Если хорошо, то какого черта ты ведешь себя так, словно мы едем на похороны, а не на обед? Улыбнулась! — скомандовал он, не дождавшись ответа. — Именно так будешь выглядеть на приеме, поняла?

— Да, господин.

— Поговорим вечером.

— Как прикажете, господин.

Йарра скрипнул зубами и потащил меня вниз.

— Твои капризы у меня в печенках…

На приеме меня отравили.

18

Уверена, не будь я так зла на Йарру, я бы учуяла буристу еще в кубке, ведь легкое вино из крыжовника не пахнет белым перцем и не окисляет серебро до черного цвета. Я как-то проверяла: бросила свою «обеденную» капсулу яда в кружку, и следующие несколько минут наблюдала, как, растворяясь в ячменной водке, пилюля заставляет начищенный металл тускнеть.

А мой кубок почернел. Весь, по самую кромку вина.

Скромный обед на три сотни персон только-только начался. Музыканты тихо наигрывали на гобоях и флейтах, слуги разносили еду, предлагая блюда сначала нам с Йаррой и семье Лорда-Протектора, потом сидящим ниже, когда Его Сиятельство — не мой Сиятельство, а глава Рисового — решил польстить графу и предложил его смеску, то бишь мне, произнести речь в честь Лорда-Адмирала.

От улыбки у меня чуть скулы не свело. Я мило покраснела и попыталась отказаться — к просьбе присоединились другие. Нарушив все нормы этикета, я спряталась за веером и призналась, что не умею, и вообще, глупа как пробка — мне не поверили. Кто-то снизу еще выкрикнул, что помнит, как я в замке Дойера речи толкала. Правда, перемежала их молитвами и гимнами во славу Светлых, но ведь никто не против, правда? Все подтвердили, что не против. Я уткнулась в плечо Йарре и попросила его прекратить этот балаган, а Сиятельная плесень язвительно улыбнулся и сказал, что тоже послушает.

— Речь! Речь! Речь!

— Чтоб вас песчанники унесли, Ваше Сиятельство! — прошипела я и встала. Дождалась тишины. — В первую очередь я хотела бы поблагодарить лорда Айрирэ за оказанную честь и этот восхитительный праздник, — чуть поклонилась я Протектору.

Снова приветственные крики и туш музыкантов.

— О Его Сиятельстве графе Йарре можно говорить долго, — начала я. — Дальновидный политик, великолепный стратег, один из лучших воинов не только в княжестве, но и, не побоюсь сказать, в мире, он известен под именем Райанского Волка. Но мало кто знает, что Его Сиятельство милосерден. — Кто-то икнул. — Вы помните нашу первую встречу, мой господин? Я помню. Мне было шесть, — обвела я зал глазами, — и Его Сиятельство поразил меня своим милосердием. Помните, господин?

Лицо графа окаменело. «Флер, говоришь? Ладно, пусть живет».

— Его Сиятельство добр и заботлив. Для меня и моего раненого брата — «Теперь ранен», — граф Йарра стал добрым гением, поддерживающим и защищающим нас от невзгод.

На запястье графа вспыхнула татуировка. Я улыбнулась ему и продолжила:

— А когда я выросла, я поняла, что он для меня много больше, чем просто опекун, — «У тебя не может быть друзей, поняла?» — и я счастлива находиться рядом с ним здесь и сейчас.

Я чуть встряхнула правой рукой — так, чтоб Йарре стало видно поводок, и подняла кубок вверх:

— За лорда Виоре.

— За лорда Виоре, — встали присутствующие, протягивая кубки в сторону графа.

— И леди Орейо, — поднялся Сиятельство. — Самую добрую, честную, а главное, верную женщину княжества.

Вам ли говорить о верности?!

Я залпом осушила кубок, и меня повело. Рот, горло, желудок опалило, будто пинтой кипящего масла, сердце споткнулось и замерло, а потом застучало, разгоняясь, разбиваясь о грудную клетку, и я оглохла от шума в ушах. Из носа потекла струйка крови. Мелькнули расширившиеся глаза Йарры, и я потеряла сознание.

Дальше — вспышки.

Пощечина.

— Не смей отключаться! Пей!

Кровь? Я что, упырь? Не буду!

Пощечина.

— Пей, я сказал! — Стальные пальцы сжали челюсть, в рот закапало холодное. — Глотай! Глотай, ведьма!.. Литами в особняк, живо!..

Тряска — от нее больно шее, голове, глазам. Перестук конских копыт.

— Потерпи, уже близко…

Прохлада. Восхитительные руки, растирающие виски и запястья кусочками льда. Я широко открываю рот, но вместо замороженных кубиков получаю противную теплую жидкость. Мычу.

— Нельзя. Ангина будет.

Я хочу лед! Холодный, хрустящий… Ну пожалуйста! Вам что, льда жалко?

Шумный вздох и холодная влага на губах. Как хорошо…

— Вы что делаете, господин? У госпожи гортань обожжена, уберите лед!

О боги, кто эта назойливая муха?..

— Буриста. — Это уже граф. Его я, наверное, и из десятка тысяч узнаю. — Я дал противоядие, оно связало яд в желудке. Теперь нужно вывести и обезболить.

— Понятно… Вы очень предусмотрительны, господин. — Металлическая лопатка разжимает мне зубы, яркий свет беспокоит даже сквозь опущенные веки. Кто-то знакомый — никак не могу вспомнить имя — цокает языком. — Откройте рот пошире, госпожа. Да-а… Горлышко придется лечить. Но ничего, сейчас рвотное, клизмочка…

Клизму?!

— Только попробуйте, — открыв глаза, по-змеиному прошипела я. — Я вам эту клизму…

Йарра тихо засмеялся и погладил меня по щеке.

— Не переживай, если не хочешь — не будет.

Рени недовольно покосился на него — как же, в работу профессионала вмешиваются дилетанты! — и начал смешивать в высоком стакане порошки и какую-то, даже с виду отвратительную, пасту.

Меня вывернуло наизнанку после первых двух глотков. Ужин, завтрак, вино, буриста, желчь… Светлые боги, как же мне плохо! По лицу, по телу ручьями тек пот, желудок сжимался, избавляясь от яда, я плакала от острой боли и унижения, а рвота все не заканчивалась и не заканчивалась.

— Уйдите, — прохрипела я Йарре, державшему мои волосы над подсунутым Рени тазом. — Уйдите, пожалуйста! — захлебнулась я слезами и желчью. Лярвин дол, ну зачем он здесь сидит? Я же на чудовище похожа! — Уйдите, и без вас тошно! — оттолкнула я руку графа.

— Хорошо, я уйду. — Платок, которым он хотел вытереть мне лицо, упал на кровать. — Литами, головой отвечаете.

— Зачем вы так, госпожа? — шепотом спросил карлик, когда Йарра хлопнул дверью. — Его Сиятельство переживает…

Конечно, переживает. Возился-возился, столько лет кормил, учил, тренировал, а я, по собственной глупости и невнимательности, чуть не подохла… Убыток получается, а Раду Виоре слишком рачительный хозяин, чтобы позволить мне умереть, не отработав.

Легче стало только к вечеру. Ненамного, но выблевать внутренности уже не хотелось. Служанки сняли с меня испорченное платье, искупали, переодели в дурацкое белье, заказанное Сиятельством, а я даже запротестовать не смогла — не было ни сил, ни голоса. Рени уговорил меня прополоскать горло, почистить зубы, напоил густым сиропом со вкусом мяты, а потом, как маленькую, гладил по голове, напевая заунывный фарлесский мотив.

Я почти уснула, когда внизу раздались крики. Карлик сбегал на разведку и вернулся со страшной новостью о повесившейся в кладовке служанке по имени Весенний Цветок.

Анна не выносила фрейлин. Крыски. Шепчущиеся, высматривающие, доносящие… Готовые продать за отрез ткани или перстень с пальца. Крутящие подолами перед Советниками и князем. Почему-то каждая из них была уверена, что, если предложить Луару девственность, он будет с ними ласков и щедр. Князь брал, никогда не отказывался, а наутро Анна со злорадной улыбочкой сочувствовала так неловко оступившейся на лестнице деве. Точнее, уже недеве.

…и душу отдала бы Темным, лишь бы болезнь Марианны перешла на одну из этих юных шлюшек.

— Дамы, — хлопнула она в ладоши, прерывая чтение пьесы. — Мы непозволительно засиделись. Завтра у нас много дел по подготовке парада в честь графа Йарры.

…о, это будет чудесный, чудесный праздник. Увидеть его лицо вблизи! Посочувствовать потере — после наперстка буристы не выживают, противоядие только продлевает агонию! — и предложить найти себе нового смеска. А что такого? Всего лишь полукровка, бастард древнего, но захудалого рода.

Готовясь ко сну, Анна снимала кольца, браслеты, серьги, неторопливо складывала их в поднесенную фрейлиной шкатулку. Повернулась спиной, молчаливо велев расстегнуть платье, вдохнула полной грудью, избавившись от корсета. Умылась, позволила надеть на себя халат и небрежным взмахом отпустила свиту. Останутся только дежурные фрейлины, но — за дверью. Как они будут спать, и будут ли вообще, княгиню не интересовало.

Крыски.

Прическу она всегда разбирала сама. Черепаховые шпильки, гребни тихо постукивали о полированную поверхность туалетного столика, острое алмазное напыление сияло, отражая свет одинокой свечи. В юности Анна любила гадать — хоть и знала, что нельзя, что гадания от Темных, что если долго глядеть в зеркальный коридор, то можно увидеть не только суженого, но и собственную смерть.

— Нельзя! Грех! — кричала нянька, вцепившись в косу. Сыпались шпильки, стучали по полу гребни…

А юная баронесса, дождавшись, пока старая Роуз уснет, ставила два зеркала друг против друга, зажигала свечу и, до рези в глазах вглядываясь в анфиладу теней и граней, шептала:

— Господин мой суженый, приди ко мне, забери меня…

Забери из груды камней, что нельзя назвать замком, из сырой спальни, которую не прогревает разожженный летом камин, из захолустья, где нет никого, кроме крестьян, отрядов зачистки и нечисти.

Пришел. Забрал. Увез в сказку. Ференц Луар, наследный княжич, заблудившийся на охоте. Как в старой балладе: он, потерявший тропу, раненый зверем, и она, сбежавшая от няньки собирать цветы на полях.

Анна искренне любила мужа — до первой его измены. После нее она полюбила власть. И своих детей. В двадцать восемь она застыла — слишком стара для Луара, но все еще привлекательна. Иногда он навещал ее, но, слава Светлым, не сегодня.

Или?..

Портьеры шевельнулись, и Анна резко повернулась на шорох.

— Кто здесь? Ора? Роэлин?

Темнота покоев пахла шипром и океаном, а тяжелая ладонь, опустившаяся на плечо, пригвоздила к креслу.

— Не шумите, Ваша Светлость.

— Вы!..

— Я, — кивнул Йарра.

— Вы как сюда попали?! Вы что себе позволяете, граф?! — Анна попыталась вскочить, но Йарра с силой толкнул ее в кресло.

— Сидеть! — рыкнул он. — Вы заигрались, Анна. Мне не выгодна война с Луаром, мне не нравится убивать женщин, но, если вы не успокоитесь, я это сделаю. Вам все ясно?

— Я не понимаю, о чем вы!

— Не ори! — Ладонь графа зажала ей рот. — Все ты понимаешь. Сначала Стен и Пратча, теперь яд в кубке Рэйлиры, смерть Мэй-Лин, которую Фьюйз якобы видел на приеме Протектора… Я бы поверил в женскую ревность и месть, вы же совершенно невозможные существа! — если бы не одно «но». Вы когда-нибудь видели повешенного вблизи, Анна? — вкрадчиво спросил Йарра, и его руки легли на ее горло. Сжали. — У него вываливаются глаза и язык, отекает и чернеет лицо. Мэй-Лин никогда бы этого не сделала с собой. Она бы, скорее, уснула, нанюхавшись цветов мертвянника. Я осмотрел ее тело, и знаете, что нашел? Чужую кожу под ее ногтями и шишку на голове. Мэй-Лин оглушили, а потом убили. На что вы подцепили Фьюйза, Ваша Светлость? Впрочем, не важно, — скрипнул зубами Йарра. — Он мне сам расскажет.

Анна сидела, вжавшись в спинку кресла и, часто дыша, смотрела на сюр, отражаемый зеркалом: она сама — бледная, растрепанная, со смоляным локоном через лоб, и дальше, на щеку — и чужие руки под ее подбородком. Огромные ладони, которым ничего не стоит сломать ей шею.

— Не смотри в зеркала, не смотри! Грех!

— Вы боитесь меня? — тихо спросил Йарра. — Правильно. Бойтесь. Потому что если вы не отступите, я вернусь. И не только за вами.

Давление на горло исчезло. Колыхнулись портьеры, хлопнула створка окна — сорок локтей гладкого гранита над землей.

Анна закрыла лицо руками и разрыдалась.

Меотский хрусталь перемигивался со свечой, шептал и подсказывал… Как в юности.

— Господин мой суженый… — горько усмехнулась женщина.

Годы стерли любовь к мужу, оставив только страх перед вспышками ярости, толику презрения за излишества и ненависть за Марианну, на которой Луар поставил крест, едва узнав о бесплодии дочери. Но уничтожить Йарру может только ее муж.

— Вы обещали мне голову Раду Виоре, — сказала она князю.

Луар, недовольный тем, что его побеспокоили в столь поздний час, пронизывающе взглянул на жену.

— Неймется, Анна?

— Вы обещали, — тихо, но твердо повторила она. — В Лизарии мир, степняки отошли за Нэю, на Островах порядок. Йарра вам больше не нужен, мой господин. Более того, он становится опасен для вас — слишком любят его чернь и армия. Лучше убрать графа до того, как он вернется в княжество. Достать Виоре в замке на порядок сложнее.

— Пробовали?

— Пробовала, — не стала отрицать Анна.

— Граф Йарра пал смертью храбрых при попытке освобождения Косты мятежниками. Мы скорбим, — задумчиво протянул князь. Усмехнулся, увидев, как вспыхнули глаза жены. — Я бы еще приберег его, но будь по-вашему.

Йарра пришел под утро. Сначала я услышала тихую перебранку за дверью — Сэли увещевал кого-то, уговаривая отдохнуть и отоспаться, потом рык Йарры — Сиятельство сообщил, что, если степняк не даст пройти, он спустит его с лестницы, потом грохот, от которого проснулся спящий у меня в ногах Рени, и наконец в спальню ввалился граф. Мокрый, грязный, как если бы долго бродил под стучащим по окнам дождем, в разорванном дублете и со стремительно опухающей челюстью. В руках он сжимал какую-то сумку.

— Какая… пас-то-раль, — тщательно выговаривая слова, оскалился Йарра при виде меня и Рени. — Исчезни, — приказал он целителю. — Как себя чувствуешь?

Во рту сушит, голоса нет, несмотря на мятное обезболивающее ноет желудок, а сердце нет-нет да и сбивается с ритма. Для человека, меньше суток назад принявшего слоновью дозу яда, я чувствую себя великолепно.

— Нормально, спасибо, — шевельнула я губами.

Граф кивнул и, дважды споткнувшись на ровном месте, свалился в кресло, едва не опрокинув его.

— Вам плохо? — Светлые, неужели снова ранен?!

— Да, Лир-ра, мне плохо, — скрипнул половицами Йарра, разворачиваясь ко мне.

— Так может, лекаря?

— Лекар-ря? Можно и лекар-ря… Сюда иди, — скомандовал граф.

Завернувшись в одеяло, я сползла с кровати и пошла к Его Сиятельству, старательно огибая оставленные его сапогами мокрые следы. Чем ближе я подходила к графу, тем отчетливее становился кислый запах портовой сивухи.

— Вы что, пьяны? — не поверила я.

— Как с-скотина, — подтвердил Йарра, тряхнув волосами. — Вести себя собираюсь соответственно, — ухмыльнулся он и дернул край одеяла.

Беззвучно вскрикнув, я упала на него, выгнулась, пытаясь увернуться от пьяного поцелуя.

— Отпустите!

Йарра прижал меня к себе, зло впился в губы.

— Вот так, — тяжело дыша, сказал он. — Вот теперь мне лучше. А если поиметь тебя, станет совсем хорошо. — А в глазах флер…

— Не надо! Я не хочу!

— Ты никогда не хочешь, а потом орешь подо мной, как мартовская кошка, — противно засмеялся граф. Сунул ладонь в вырез сорочки, лапая грудь, с нажимом провел ртом по шее. — Ведьма… — хрипло прошептал он.

Заметил, что у меня по щекам текут слезы, и с проклятием столкнул с колен, сбросил на пол сползшее с меня одеяло.

— Не рыдай, не трону. Сядь, — буркнул он. — Ровно сядь! — рыкнул он, когда я сжалась в комок на пятачке, одеяла.

Я расправила плечи, сложила руки — благовоспитанная леди, присевшая на траву в ворохе юбок. Только вместо юного пажа невменяемый граф. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, останавливаясь то на груди, просвечивающей сквозь сорочку, то на голых ногах, то на кружеве панталон, не доходящих даже до середины бедра.

— Ты красивая, — заявил вдруг Йарра. — Очень. — Вытряхнул из притороченного к поясу мешочка горсть мятых ягод хиэра, ссыпал их в рот, запил портвейном из меха, который я вначале приняла за сумку. — Да, ты очень красивая, — повторил он, и сразу же, безо всякого перехода: — Сибилл сжег свою шильду. А я тебя берегу. Цени.

Сибилл?! Шильду?! Он меня поэтому терпеть не может?!

— А что случилось с третьей женщиной, обладающей флером?

— Ее сожгли. Как шильду.

— Почему ты меня не любишь, Лир-ра? — скалясь, спросил граф. Я поперхнулась воздухом, уставилась на Йарру, а он придвинулся ко мне, наклонив мех, и вино тонкой струйкой полилось на пол. — Расскажи мне, кто живет в твоей хорошенькой головке, а? Обещаю, я не стану его убивать. Понять хочу. Ну?.. Ришар? Ришар, да? Он же бабник, Лир-ра! У него жена! И таких, как ты, десяток в каждом городе!

— Зачем вы это говорите?! Не нужен мне Ришар!

— А кто нужен, Лир-ра?! Кто?! Тот щенок, Ривейра?

Какой еще Ривейра?..

— Как его… Аллен? Алан! — щелкнул пальцами Йарра.

Алан?

— Нет!

— Нет, — кивнул граф. — Ладно. Файлен?

— Нет!

— Треньйе?

— Нет!

— Кто-то из гарнизона? Из матросов? Может, Сэли? Что смотришь, — хохотнул Йарра, — неужели не знала, что он по тебе сохнет?

Граф сошел с ума, поняла я. Флер свел его с ума. Совсем. Сиятельство даже не слушал меня, просто перечислял какие-то незнакомые имена. И в конце:

— Неужели Тимар, Лир-ра? Ты поэтому так над ним трясешься, да?.. Он же калека! Нищий калека!

— Не смейте так о нем говорить! — побледнела я. — Тим мой брат!

— Да какой он, к брыгу, брат! — рявкнул Йарра, швырнув бурдюк о стену, и я, взвизгнув, бросилась прочь из комнаты.

Граф догнал меня в два прыжка, захлопнул дверь, придавив ее ладонью. Темно за окном, темно в спальне, и только искры волчьей татуировки высвечивают крупную руку с голубыми веревками вен. Я вжалась в дверь и закрыла глаза.

— Я пугаю тебя? — спросил Йарра.

Я кивнула, чувствуя горячее мужское дыхание на затылке.

— Прости, — выдавил, будто гвоздь проглотил, граф. — Прости, я не хотел. Не прячься, Лира, — огладил он мои плечи. — Котенок, — коснулся губами щеки. — Эльвеныш мой синеглазый… Ну посмотри на меня… Я не умею просить, Лир-ра!.. — Йарра рывком развернул меня, стиснул локти, заглядывая в лицо. — Скажи, чего тебе не хватает? Денег? Я дам тебе денег. Тряпки? Украшения? Я тебе фамильную сокровищницу открою, бери что понравится!.. А может, власти? Хочешь быть княгиней, Лир-ра?

— Нет! — помертвела я. — Только не Луар, пожалуйста!

Йарра непонимающе нахмурился, а потом засмеялся.

— При чем тут Луар, глупая… Моей княгиней! Женюсь на тебе, хочешь? Почему нет? — спросил он, когда я замотала головой. — Я же знаю, тебе претит спать со мной, не рассказав об этом Храму! — Йарра вдруг опустился передо мной на колено. — Вроде бы это так делается. Леди Рэйлира! — он добавил в голос пафоса. — Окажите честь стать моей женой. Клянусь защищать вас, оберегать и обеспечивать, пока жив. В посмертии тоже, — добавил Йарра. — Да. — Снял с мизинца печатку Виоре и протянул ее мне на ладони.

К щекам прилила кровь. О, сколько раз я мечтала увидеть графа таким — просящим, стоящим на коленях! Вымаливающим прикосновение и поцелуй! Я представляла, как помучаю его, а потом, так и быть, соглашусь. Граф, Советник, Райанский Волк, потомок Драконьих Всадников — отчего не согласиться?

А теперь было стыдно. Стыдно настолько, что хотелось провалиться сквозь землю. Унижающийся, просящий Йарра — это не Йарра.

— Соглашайся, Лир-ра, — пьяно засмеялся граф. — Я отличная партия! Молод, здоров, богат, чистокровен… Графиней будешь. Рэйлира Лаура Виоре — звучит?

— Нет… Нет, не звучит. Встаньте, пожалуйста!

— Соглашайся, Лир-ра! — поднял голову граф.

— Встаньте, Ваше Сиятельство!

— Бери кольцо. Ну? — скрипнул зубами Йарра.

Я попятилась.

— Кольцо бери, я сказал! — зарычал Йарра и, схватив меня за правую руку, надел печатку на средний палец. Темный металл с примесью крови дракона нагрелся и плотно сел, ободок стал толще. — Вот так, — встал граф. — Будем считать, помолвка заключена. Документы подпишу завтра. — Качнулся. — Невеста, — хмыкнул он. — Спать пойдем. Просто спать, Лир-ра. Сказал же, не трону. Брачной ночи подожду, как примерный жених, — подтолкнул он меня к кровати.

Йарра лег не раздеваясь, влез на кровать прямо в сапогах, только рваный дублет бросил в кресло. Обнял меня со спины, прижал к себе. Кольцо, поводок, мужская рука с браслетом, обхватившая меня под грудью — ни вздохнуть свободно, ни шевельнуться.

Ограничитель графа почти полностью перекрыл его татуировку, и я только сейчас сообразила, что…

— Вы снимали поводок?!

— Снимал, — пробормотал Йарра. — На время беседы с княгиней. Не бойся ее больше. Ничего со мной не бойся, слышишь? Никому не позволю… Всему, что знаю, научу, чтоб ни одна сволочь, вроде Фьюйза… Десять лет, с-сука, вместе… Никому верить нельзя!.. Мне верь! А если меня рядом не окажется… Если убьют… Умертвием встану! Никому не отдам… Моя Лира… Только моя…

Я дождалась, пока Йарра уснет, и осторожно вернула кольцо на его мизинец.

19

— Вы хотели меня видеть, Ваше Сиятельство? — поклонился Рени графу. Глаза маленького целителя слипались, заставляя мечтать о подпорках для век, на щеке отпечатался шов подушки.

Йарра же, наоборот, был свеж и бодр, будто и не заливался вчера после допроса господина Фьюйза, служившего ему десять лет, дешевым пойлом в портовой таверне (об этом шептались слуги), а потом еще и домашним вином — перед тем как подняться к госпоже (об этом Рени догадался сам, по запаху).

— Да. Присядьте.

— Спасибо, Ваше Сиятельство…

Взобравшись на лавку, Рени изо всех сил не смотрел, как граф пишет ответ князю: любопытство кошку сгубило, а маленького целителя, уже знающего о шильде графа, может и до петли довести. Хватит и того, что Рени разглядел изображение орла на сломанном сургуче вскрытого конверта.

Скрипнув пером, граф поставил подпись, просушил письмо, приложил перстень-печатку к растекшейся кляксе алого воска.

— Вы говорили, что можете вылечить леди Рэйлиру от бесплодия, — заговорил граф, надев кольцо на мизинец и задумчиво прокручивая ободок на пальце. — Вы уверены в своих силах? Подумайте как следует, господин Литами.

— Уверен, господин, — ответил Рени. Клятва фарлесских лекарей начиналась со слов «Больному помогу не оглядываясь», а леди Лира так походит на Фьоли…

— Сколько времени это займет?

— В условиях перенасыщения госпожи силой — не менее трех — пяти лет интенсивной терапи… интенсивного лечения, Ваше Сиятельство.

Йарра кивнул.

— И шильда при этом станет сильнее, так?

— Да, господин…

— Я вас нанимаю, — криво улыбнулся граф. — Любые средства, любые ингредиенты. Если потребуется — накопители. Алмазы в качестве платы вас устроят? — Йарра дождался кивка и закончил: — В Фарлесс вернетесь, когда Лира родит мне наследника. А пока вшейте мне это под кожу, — закатал он рукав рубашки, обнажив свежий порез на разгибателе запястья.

«Этим» оказалась капсула, выточенная из драконьей чешуйки, у Рени даже руки задрожали при виде редкости. Внутри плескалось противоядие, новая порция взамен той, что спасла жизнь леди Рэйлире.

Вдоль пореза виднелись белые точки проколов — Йарра явно не впервые имплантирует чешую. И еще что-то, нащупал Рени инородное тело глубоко в мышце. Но маленьким целителям об этом лучше не знать.

Я сидела наверху, в отведенной мне спальне, и отчаянно трусила показываться на глаза Его Сиятельству. Потому что замуж я за него не пойду. Я не могу, я не хочу так — с поводком! По приказу — «Бери кольцо!» Просто потому, что он так решил! Потому что ему так удобнее! Не имея права выбора, не имея права голоса!

Светлые боги! — вспомнила я прошлую ночь. Кольцо, поводок, рука, обхватившая под грудью так, что невозможно вдохнуть, а стоило мне шевельнуться, еще и нога на бедре! А дальше что? Ошейник заставит носить? Клеймо на лбу поставит? «Никому не отдам, никогда не отпущу!» Йарра говорил, что я душу Тимара, но что тогда делает со мной он?!

Зачем я вообще ему сдалась?! Спал бы с той служанкой, чтоб ее песчанники унесли!..

Желудок снова разболелся, и я, прижав подушку к животу, вытянулась на изгвазданной кровати. Одеяла истоптанной сапогами кучей лежат на полу, простыни грязные, матрас влажный, потому что пьяное Сиятельство завалилось вчера спать в насквозь мокрой одежде. И сорочку мне вымочил, пока тискал ночью… И надо бы позвать служанок — чтобы навели порядок, чтобы принесли нормальную одежду, а не кружавчики с разрезами, но Йарра тогда поймет, что я проснулась, поднимется и… И что я ему скажу?

Наверное, сейчас самое время помириться с Тимаром. Он всегда знает, что делать. Отругает, конечно, за то, что вернула кольцо, — как же, такой шанс! и не только для безродного смеска, но даже для баронессы крови! — но принуждать к замужеству не станет. Муж, в конце концов, это не браслет поносить, это на всю жизнь.

Я зашарила по постели в поисках амулета связи. Переворошила простыни, подушки, нащупала цепочку и застонала, стукнув кулаком по матрасу: вместо рубина в подвеске по тонкому льну протянулась дорожка ржавой колючей пыли.

— Dgorka r’es venti sih! — с чувством выругалась я и добавила еще один пункт в список характеристик Йарры: — Лгун!

Он ведь обещал, что камня минимум на полгода хватит!

Я перевернулась на спину, в тысячный, наверное, раз передернула поводок и нахмурилась: серебристый металл браслета сверкал и переливался, по рубленым рунам бегали огоньки. Что за?.. Прослеживая голубую искорку, я прокрутила ограничитель, увидела теряющий строгую прямоугольную форму бриллиант, активирующий артефакт, — уголок откололся прямо у меня на глазах — и стрелой вылетела из спальни.

— Ваше Сиятельство! Ваше Сиятельство! Ваше Сиятельство!

Йарра нашелся внизу, в обеденном зале.

— Что за вид, Лира? Ты почему голая?! Ты леди или…

Голоса мне хватило ровно на два вопля, и я просто сунула под нос графу руку с поводком.

— Что происходит?! Что с Тимом?! — одними губами спросила я.

Йарра, подняв бровь, осмотрел мой браслет, подвернул рукав, проверяя свой, — его артефакт сиял точно так же, — открыл стоящую на столе телепортационную шкатулку и громко выругался, обнаружив в ней обрывки письма, смешанные с горсткой осыпавшегося оникса. Дернул кожаный шнурок на шее, и изумруд связника разлетелся серо-зелеными хлопьями.

— Раймар! — Йарра заорал в окно так, что я подпрыгнула. — Запереть ворота! Приготовиться к обороне! Пакпао! Слуг в укрытие! Жи…

Граф не закончил. Его спина напряглась, мышцы закаменели, предвосхищая движение, а в следующее мгновение он прыгнул вглубь комнаты и повалил меня на пол, втащил под стол. Возмутиться я не успела: раздался пронзительный свист, несколько хлопков, и дом вспыхнул от драконьего огня, как стог сена от неосторожной искры. Верхнюю часть фасада смело взрывом, по столу, по каменным плитам вокруг забарабанили обломки. Этаж моментально наполнился тяжелым удушливым дымом и гарью. Пламя ревело, стекало вниз по деревянным перилам лестницы, глодало перекрытия, рыже-красные капли падали на лавки, на кресло, и тяжелая дубовая мебель вспыхивала промасленными факелами.

Йарра схватил меня в охапку, понес сквозь дым и огонь. Я вцепилась в его рубашку, уткнулась в плечо, понимая, что если уронит, если потеряюсь, если нас что-то разделит — не выберусь. Едкая сера ела глаза, легкие, обжигала гортань. Сверху посыпались щепки, запахло паленым — у графа загорелись волосы. Я сбила огонь ладонью и крепко обняла Йарру за шею.

Граф глянул куда-то вверх и в сторону, побежал быстрее, прыгнул в дверной проем, окаймленный пламенем. Покои графа превратились в огненный ад. Пламя лизало обшивку, потолок, и только свиток с иероглифами белел нетронутым; шелковая бумага колыхалась от жара, как знамя о капитуляции.

Йарра поставил меня на пол, опустился на четвереньки сам, скрывшись в густом ядовитом — я узнала запах — дыму, перекатывающемся чуть ниже бедер. Я схватила графа за плечо, зажала себе рот и нос, показывая, чтобы ни в коем случае не глотал воздух. Раду кивнул и, задержав дыхание и зажмурившись, снова припал к полу. Светлые боги, если бы я только знала, что он ищет!..

Заливисто кашляя — наглотался! — шатаясь, граф вынырнул из дыма у меня за спиной, резко встал, с видимым усилием поднимая тяжелую крышку. Подвал? Подземный ход? Тайник?

— Не бойся! — крикнул он мне на ухо, пытаясь перекрыть вой огня, и снова согнулся в кашле. — Там невысоко!

Подтолкнул к краю, крепко стиснул запястья, и мои ноги повисли в пустоте. Не хочу, чтобы он меня отпускал. Глупо, но не хочу. Мужские руки разжались, и я, пролетев три или четыре локтя, упала на каменный пол, отбив палец на ноге и колено. Сразу же отодвинулась в сторону, освобождая место для графа. Нашла стену, встала. Колено мокрое, скользкое, но это ничего, это не страшно.

Где Раду?

Удушливый дым водопадом лился в подвал, перекатывался у щиколоток и выше, у голени.

Где Раду?! Боги…

Я ощупала стены вокруг, нашла металлические скобы лестницы. Стянула сорочку и намотала ее на голову — хоть какая-то защита от жженного стебля хаа’сер. Я почти поднялась наверх, когда раздался страшный треск, и горящая балка перекрытия упала поперек квадрата выхода.

Срывая ногти, я с визгом свалилась вниз, захлебнулась криком, глядя на пылающее бревно над головой. Ненавижу огонь! Ненавижу!

— Раду! — А из горла — только шипение…

Я влепила себе пощечину и снова полезла наверх. Прокусила губу до крови, когда пламя опалило спину. Легла животом на горячие половицы, выкатилась наружу, стараясь не дышать, зашарила вокруг в поисках Раду.

Нахватавшийся дыма во время поисков крышки, заблудившийся в черных клубах, полубессознательный граф нашелся совсем рядом, а его нога была придавлена балкой.

Брыг, брыг, брыг!!!

Надрываясь, надсаживаясь, я приподняла бревно и изо всех сил пнула графа по ноге, выталкивая ее из-под балки. С первого раза не получилось. И со второго. И с третьего. В голове шумело, глаза пересохли и болели, а от страха хотелось выть. Только брыга с два я сбегу! И не сдохну, не дождетесь — кто бы ни напал на нас! Мне еще Тимару нужно нос поправить! И Сиятельству объяснить, что он сволочь! И что не пойду я за него, пока по-человечески не позовет!.. — с оттягом пнула я по ноге графа. Если позовет… Скрипя зубами, обжигаясь, я приподняла бревно, чувствуя, как на лбу выступают вены. А той служанке… Хвостом Уголька клянусь — если выживу, я той служанке лохмы выдеру! По волоску! — последний пинок, и нога Йарры свободна.

И, кажется, сломана.

А сейчас ему будет еще больнее… Светлые боги, какой же он тяжелый! Я подтащила графа к дыре в полу и столкнула его в лаз, ногами вперед. Раздался пронзительный крик, а за ним смачный мат — я таких слов даже от солдатни не слыхала, — пробило меня на истеричный смех. Я схватилась за кольцо крышки, повисла на ней, едва не упав голой грудью на горящее бревно, прыгнула вниз. Упала удачно, на графа. Крышка стукнула по балке, искры огненными пчелами ужалили плечи, и поток дыма стал реже.

— Ваше Сиятельство?! — вцепилась я в очнувшегося от боли графа, пытающегося сесть.

— Ты мне ребро сломала, — прошипел Йарра, кашляя дымом. Оттолкнул, и в глазах у меня защипало. Не то чтобы я ждала благодарности, но отповедь!

Йарра отдышался, убравшись из-под ядовитой струи, дернул меня за руку, потащил за собой, отползая вглубь лаза. Всхлипывая, я на четвереньках полезла за ним, только сейчас почувствовав, как болят обожженные ладони, живот и спина, как ноет сорванная поясница. От сорочки на голове осталась только тряпка неопознанной формы — я ее сбросила. И так не видно ничего…

Лаз вильнул, и я налетела на графа.

— Простите… — шмыгнула носом и рванулась — скорее по привычке, чем для того, чтоб отпустил, — когда Йарра притянул меня к себе, крепко обнял.

Наверху выло пламя, а здесь, внизу, меня трясло от нервной дрожи.

— Огонь сюда не доберется, успокойся.

Я кивнула и спряталась к графу под мышку. Теплые руки скользили по голой спине, успокаивали. Дыхание Йарры пахло хаа’сер.

— Надень, — протянул граф свою рубашку. — Теперь встань и найди на полке слева свечу и кремень. Осторожно, не ударься головой.

— Хорошо, господин.

Свеча ярко вспыхнула в темноте подземелья, желтоватый свет заиграл на металле. Ниша, куда втащил меня граф, была забита оружием: два коротких меча, копье, кинжалы, метательные ножи, звезды, два арбалета и три полных колчана стрел. Стало спокойнее — отобьемся. Ход извилистый, узкий, с большим щитом сюда не влезть, а тонкий не спасет от чукон.[44]

Рукава и подол рубашки я пустила на бинты, туго перетянула Йарре грудь. Вернулась назад, подобрала обрывки сорочки и закрепила ими шину на ноге графа — пока я бегала, Его Сиятельство сломал древко копья. Йарра снарядил арбалеты, отдал один из них мне, на меня же навесил колчаны и метательные ножи. Сам взял меч, запихнул кинжал за голенище сапога и встал.

— Уходим.

— Зачем? — округлила я глаза. — Разве нас здесь достанут?

— С чего ты взяла, что нас попробуют взять живьем, а не бросят еще один горшок с отравой? — оскалился граф.

Я сглотнула и зашагала чуть впереди, освещая дорогу свечой и кренясь под весом Йарры, оберегающего сломанную ногу.

Наверху загрохотало, потолок завибрировал.

— Крыша рухнула, — стукнул кулаком по стене граф.

— Кто на нас напал, господин?

Вряд ли граф разобрал мои слова, скорее угадал.

— Понятия не имею. Но выясню. Обязательно выясню!.. Не так много людей имеют возможность разбудить Кристалл, только он мог снять защиту с дома и выпить связники. Убью, — пробормотал Йарра. Его глаза страшно светились в полумраке.

Кристалл! Ничего себе! Я только читала о живых концентратах силы — растущие, они собирают ее отовсюду, выпивают даже из алмазов, даже из родников! А в мертвых ее столько, что извержение Мауна-Кэ — легкое природное недоразумение! У Ришара был именно такой! И эта магическая гадость оказалась рядом с домом! Очешуеть, как говорил Дирк. Я тряхнула головой и поплевала через плечо — не стоит сейчас думать о мертвых.

— Ваше Сиятельство, нам далеко идти?

— Полтора перестрела.[45]

На выходе нас ждали.

Арбалетные болты выбили щепки из поддерживающего свод бревна, а когда мы отшатнулись, скрывшись за поворотом, в проход полетел взрывающийся амулет. От грохота заложило уши; воздушная волна подняла нас и швырнула о стену лаза, я ударилась затылком о каменную кладку и потеряла сознание.

Йарра очнулся первым. Хлопая по щекам, привел в чувство меня и, хрипло дыша, уткнулся в плечо. Проход впереди и сзади перегородило завалом, бежать было некуда — мы оказались зажаты на маленьком пятачке, в такой же нише, что была с оружием, только пустой. А за горой обрушенной кладки несколько человек спорили, стоит ли разбирать завал или проще всунуть в щели меж камнями подожженный хаа’сер.

Кусая губы, я обняла графа за шею, и рука стала липкой — у Йарры разбита голова, и сам он наполовину засыпан — снова оттолкнул меня, закрыл собой, и даже надорвавшись, я не смогу вывернуть камни. Помню, я цеплялась за графа и не знала, о чем молиться, — то ли чтоб нас откопали, то ли отравили. И так, и так — смерть…

Ограничитель с руки графа распался на две части, а потом сухо щелкнул, замкнувшись на моем запястье.

— Теперь дай колчан, — прошептал Йарра мне в губы. — Скажешь Сину, что ты от меня, поняла? Он поможет.

— Какому Сину?! Что сказать?

— Колчан дай! — прошипел Йарра.

За завалом смолкли, и камни, гремя, начали откатываться.

— Колчан! Живо!

Я добралась до тула, подтолкнула его графу, а сама выдернула из-под бревна перевязь с ножами. Черта с два я им дамся. Раду, увидев клинки, отбросил арбалетную стрелу, которой кромсал руку, и сделал ножом глубокий надрез, вложил мне в ладонь невзрачный серый камушек.

Сегодня что, день Кристаллов?!

— Иди. Син поможет.

— Идемте вместе! — вцепилась я в Раду.

— Не донесет, — мотнул головой граф. — Иди, Лира. Я знаю, ты не любишь порталы, но это надежный, очень хороший портал до Арааса. Ничего не бойся, у тебя все будет хорошо. Поняла?

— Я вас не оставлю! — замотала я головой. — Вы что, не понимаете, вас же убьют! Я знаю, что это такое, когда убивают! Господин!.. Раду! Раду, идемте вместе, ну пожалуйста! — заревела я, бросившись на шею графу.

— Глупая, — засмеялся он, уткнувшись мне в волосы. — Никто меня не убьет, руки коротки.

Он еще что-то говорил — всякую ерунду: что его трудно убить, что он сам отправит всех к Корису, что я глупая девчонка и не должна сомневаться, что мне понравится Араас, что я совсем чуть-чуть погощу у Сина и Алисы, а потом он придет за мной, что бояться не нужно, что все будет хорошо — он обещает… А каменная стенка тряслась, на нас сыпалась пыль, и резкие голоса с островным акцентом становились все громче.

Йарра сжал мое лицо в ладонях.

— Не плачь. Постарайся никуда не влезть, Лира. В Араасе строго чтут обычаи, поняла? Императору не дерзи! Я скоро приду за тобой, — сказал он.

А в глазах звериная тоска. И поцелуй — злой, горький. Не от хаа’сер. Потому что прощальный.

— Никуда я не пойду, ясно вам? — оттолкнула я графа.

У меня еще флер есть. Без кхопешей не снять артефакты с ног, но это ничего, я потерплю. Сколько их там за стеной? Пять? Семь? Справлюсь. Йарра хорошо меня учил…

— Да ты охренела, Лира?! Ты когда научишься приказы исполнять?! — Граф выдрал из моей ладони окаменевший Кристалл, расколол его лезвием ножа. — Пошла вон отсюда, дура! — зарычал Йарра и шлепком по заду отправил меня в мигающее окно телепорта.

А сам остался под завалом.

Умирать.

Меня вертело, крутило, разрывало на части, будто я вся была не плотнее легкого кисейного лоскута. Сплющивало, подбрасывало, швыряло, отталкивало, в какой-то момент даже показалось, что я сейчас разобьюсь, налетев на прозрачный стеклянный купол, — но, слава Светлым, он осыпался осколками, стоило к нему прикоснуться. Я закрылась ладонями, оберегая лицо от иллюзорного, но выглядящего таким настоящим, стекла, и с грохотом выпала из портала.

Все еще всхлипывая, кашляя, я уставилась на подавившуюся лапшой леди Алиссандру. Завизжали служанки.

— Нет, это не спальня, а проходной двор какой-то, — пробормотала на чистом райанском метресса Императора. — Выйдите! — скомандовала она раскрашенной, как балаганные актеры, прислуге. Аккуратно отставила плошку с ужином, положила палочки на специальную подставку, промокнула ярко-алые губы. — Ты ведь Лира? — спросила она. — Лира, да? Я тебя узнала.

Я кивнула, исподлобья глядя на женщину, от которой у моего графа сын.

— Что случилось? Почему ты здесь?

— На нас напа… — начала я и осеклась.

За спиной леди Алиссандры висела сабля. Прекрасная араасская сабля в золоченых ножнах с гравировкой из воздушных драконов. Черенок рукояти покрыт слоновой костью и оплетен ярко-алым шнуром, а клинок — готова поспорить! — окажется украшенным темными узорами, как на лучших райанских мечах!

…Подозреваю, я все-таки нарушила пару-тройку араасских обычаев, когда опрокинула низкий столик, за которым ужинала леди Алиссандра, содрала саблю со стены и прыгнула обратно в схлопывающийся телепорт.

Двери распахнулись, и в покои стремительно вошел Император; полы золотого лунпао[46] угрожающе шелестели.

— Снова Виоре? Где он? — остановился Син перед каном.[47] — Что происходит, Алиса? Охрану дворца взломали, а ты, вместо того чтобы звать мага…

— Завариваю чай. Выпей, — протянула Алиссандра пиалу улуна. — Это не Раду, это его девочка, Лира. Которую он считал погибшей.

Син неприличным глотком опустошил пин мин бэй,[48] вернул:

— Хорошо, — уже спокойнее сказал он. — Где Лира? Что ей нужно?

— У них что-то стряслось, Раду перебросил девочку сюда, а она… Син, она стащила саблю твоего деда!

Портал выбросил меня в океан, в двух перестрелах от острова, над которым поднимались клубы черного дыма. Я вынырнула, отплевалась от горько-соленой воды, закрепила перевязь и погребла к берегу. О том, что буду делать, добравшись до особняка, я не думала. Совсем. Потому что в голову сразу начинали лезть другие мысли: о Йарре, надышавшемся отравой и заваленном камнями, о том, что могу не успеть, — я понятия не имела, сколько времени заняли перемещения! — о том, что я не видела Сэли с начала пожара, а Рени не в состоянии защитить себя даже от наглых чаек, не то что от солдат! Поэтому я не думала.

Я сосредоточилась на дыхании, будто все происходящее — тренировка, устроенная Его Сиятельством. Гребок правой рукой. Левой. Правой. Левой. Правой… А на задворках сознания — голос Тимара, колыбельная и сломанное крыло мантикоры.

Берег ударил по ногам, отразившаяся от валунов волна плеснула в лицо. На песке, в трех десятках локтей, двое островитян с белыми повязками сторонников Косты на лбу охраняли лодки. Четыре ялика, на пятнадцать человек каждый.[49] Не меньше пяти десяток врагов. А на шее у старшего из охранников — связник. Работающий.

Волна приподняла саблю, и оружие легко шлепнуло меня по спине.

Говорят, я красивая… Вот и проверим.

Первым меня заметил тот, что моложе, толкнул локтем напарника, указывая на полуголую девчонку, выходящую из воды. Я медленно игла вперед, смотрела им в глаза и очень надеялась, что мой оскал хоть чуть-чуть напоминает улыбку.

— Добрый день, господа, — просипела я и выдернула из-за спины саблю.

О, я не ошиблась в ней! Легкая, изогнутая, ее выковали будто под меня! Рукоять прилипла к ладони, клинок стал продолжением руки! Я стряхнула с нее кровь, убрала в ножны и оттащила трупы за валуны. Связник зашвырнула в волны.

Наверх, туда, где, по моим прикидкам, был выход из подземного хода, я бежала вдоль дороги. Сочная зеленая трава мягко стелилась под босые ноги, а если припасть к пружинящей после дождя земле, скрывала меня с головой. Правая нога — левая нога. Правая — левая. Прыжок через рытвину. Кувырок, дальше вверх. И не смотреть на тела крестьянок, стиравших белье в канале. Что сделали этим уродам старухи?!

Выход из лаза я нашла по кровавым следам на камнях — он прятался на склоне холма, среди валунов. Если не знать — черта с два отыщешь. А значит, предали. Но кто?! Кто мог рассказать об этом людям Косты?! Изжогой поднялась злость — казнить надо было гада. Сразу, как только пленили! Освободители чертовы. Кого они освободили? Старых прачек? Посмертно?

Только заглянув внутрь подземного хода, я поняла, на что подспудно надеялась все это время: что меня не было от силы час, что за это время только разгребли завал и я найду своего графа в окружении пяти островитян. Отобью его, а потом Йарра что-нибудь придумает. У него же всегда есть запасной план!.. Но я опоздала, и теперь, поминая Светлых и Темных, во весь дух неслась к руинам особняка.

…не допустите, боги! Он гад, сволочь, лгун, скотина невозможная, но как я буду без него?!

…лярвин дол, до верфей рукой подать! Неужели никто на галеасе не видит пожара, никому не интересно, что происходит на острове?!

У стены, ограждавшей руины дома, собрались люди с белыми повязками на лбах. Они галдели, смеялись, сбившись в тесный круг, и, только подкравшись почти вплотную, я поняла, что происходит.

Они его ногами били. Моего Волка. На ограде извивался в удавке Сэли — его изо всех сил поддерживал давящийся слезами Рени Литами. Когда карлик устанет, степняк задохнется.

Сабля прыгнула в руку сама, я не помню, как достала ее, как сделала первый взмах. Помню свист, блеск стали, горячие капли на лице и груди и поредевшую толпу шакалов — тех, кто не посмел бы возразить Йарре, поднять на него глаза, сойтись с ним, здоровым, даже не в поединке — в бою, когда один к десяти! — а теперь, когда он слаб и не может ответить!..

Эти скоты ощетинились арбалетами, а я вспыхнула флером.

— Назад!

Солдатня замерла.

— За ограду. Живо. И запереть ворота изнутри.

Наверное, их нужно было убить, пока они стояли, пуская слюну идиотов. Но я тряпка, я не смогла. В бою могу. А просто резать — не умею.

Стукнул засов, и за оградой раздался кашель. От пожарища все еще несло серой и хаа’сер — не так сильно, но отравиться хватит. Выберутся, когда спадет пелена флера. А не выберутся — туда им и дорога. Ш-шакалье.

Я сплюнула натекшую в рот кровь из прокушенной губы, проверила жилку на шее Йарры. Живой, слава Светлым… Дохромав до стены, перерубила веревку, на которой вешали Сэли, и освободила его руки. Хрипящий варвар свалился на землю, а Рени с безумным криком «Госпожа!» уткнулся мне в колени; я засипела не хуже полузадушенного варвара, когда артефакты на лодыжках прижались к обожженным ногам. Могла бы орать — заорала бы.

— Помоги Раду! — оттолкнула я карлика.

Рени вытер ладошкой заплаканное лицо и подбежал к графу, наложил руки сначала ему на грудь, потом на темя, виски. Я не приглядывалась к тому, что он делает. Смотреть на окровавленного Йарру было больно, а «неумение резать» безоружных все больше начинало казаться тупым чистоплюйством.

— Не надо, shialli, — схватил меня Сэли. — Не ходи туда!

Я хлопнула ресницами, вдруг сообразив, что стою у ворот с обнаженной, подрагивающей в руке саблей, и с усилием вернула ее в ножны. Помню, еще промазала несколько раз, едва не полоснув себя по боку. С обратной стороны закричали, заматерились, застучали по ограде в поисках выхода. Действие флера спадало.

— Рени! Рени!

— Да, госпожа?

— Лечи, — указала я на ожоги от артефактов на своих ногах.

— Нельзя! — побледнел карлик. — У вас перенасыщение, у вас… — Его голосок все понижался, понижался, а потом и вовсе стих. Под моим взглядом целитель сник и наконец-то снял боль с лодыжек.

Сэли взвалил графа на плечи, я подхватила Рени под мышку — маленький, но такой откормленный! — и мы побежали вниз, к лодкам. Через пару перестрелов я повернулась, бросив последний взгляд на дом, и выругалась: ворота были распахнуты, удушливый дым, успевший скопиться внутри, растекался по холму, а предводитель нападавших, пьяно стоя на коленях, кричал что-то в связник.

Дура, дура, дура! Почему я не додумалась отобрать амулеты?! Тогда можно было бы выяснить, с кем были последние разговоры, может, даже найти предателя! Светлые боги, ну что я за идиотка?..

В трех яликах Сэли проломил дно камнями по размеру большими, чем моя голова. Мой варвар не человек, а Лесное чудовище, честное слово! В четвертый забросил Рени и графа, велел не мешаться под ногами мне и, упираясь в лодку всем телом, столкнул ее в воду.

Я села на носу, за спиной гребущего Сэли. Чтоб гусей не дразнить, ага. Не то чтобы я прямо поверила в заявление графа, будто нравлюсь варвару, но и в куцых тряпках сидеть перед ним было неуютно.

Рени снова начал колдовать над Раду; я сползла на дно лодки и положила голову графа к себе на колени, начала оттирать разбитое лицо от крови и грязи. Почему, ну почему он не позволил мне остаться с ним?! Что за глупое благородство?!

Не будь граф без сознания, я никогда бы не позволила себе гладить его щеки, лоб, ощупывать скулы и трогать губы.

— Вы только не умирайте, пожалуйста… У вас графство, флот, поместья — что мы будем без вас делать?.. Вы меня учить обещали… Говорили, что продавите организаторов Королевских Игр и мне участвовать разрешат… А вы как Наставник… Я хочу… Очень хочу! Я буду стараться! Чтоб вы гордились… И ныть не буду, что устала, честное слово!

По щеке стекла слезинка. Противная, щекотная. Я хотела ее стереть, но она сорвалась раньше, упала на веки Йарры. Ресницы графа дрогнули и снова опустились.

— Госп-жа, — подполз ко мне Рени. — Я б-больш-ше не м-гу, прос-стите…

Я подняла голову и только сейчас заметила, что целитель дрожит. Глаза у него ввалились, губы обметало, будто от лихорадки.

— Граф?..

— Ег-го С-сиятельство будет ж-жить, — клацнул зубами Рени. — Вн-нутренние кров-вотечения я ос-стан-новил, реб-бра поправил, гем-матома в голове рас-сасасс… ссасывается. Но я… б-без нак-копит-телей… больш-ше не мог-гу… — умоляюще посмотрел он на меня.

Рени что, боится, что я заставлю его пережигать себя?

Как потом он признался — да, боялся. Сказал, что у меня глаза дикие были. А правая рука все время лежала на эфесе сабли, как приклеенная.

— Отдыхайте, — одними губами сказала я.

Рени благодарно поклонился, свернулся калачиком у моих ног и моментально уснул.

Хмурый Сэли вывел лодку на середину пролива, повернулся ко мне.

— Куда дальше? К верфям?

Я кивнула. Скрипнув уключинами, лодка повернулась боком к ветру, ее нос теперь смотрел на эллинги,[50] а в паре лиг от острова — наконец-то! — показался галеас.

Шкуру с Треньйе спущу. За недостаток любопытства. Контр-адмирал хренов!

Сэли снова искоса взглянул на меня, на то, как я придерживаю Йарру, дернул щекой и отвернулся.

О том, как его захватили, я спрашивать не стала. Рени проболтался. Когда начался пожар, степняк, разминавшийся во дворе, вылил на плащ ведро воды и бросился в дом, разыскивая меня. Нахлебался дыма и свалился — и только потому его не расстреляли, как охрану и слуг. Сэли сначала допрашивали, где граф, а после короткого разговора по связнику решили повесить. И жуть как развеселились, когда прятавшийся под медным тазом Рени выкатился к ним и подхватил ноги степняка, не позволяя тому задохнуться. Маленький целитель еще и силы в него вливал, очищая кровь от яда, а тело от побоев. А потом люди с белыми повязками на лбах притащили изувеченного Йарру.

На корабль мы поднялись в гробовом молчании, только борт лодки постукивал об обшивку.

— Треньйе! — просипела я, подзывая лорда? коммандера? недоадмирала? кем он там числится при Йарре? — Сотню человек для зачистки острова Его Сиятельства! Немедленно!

— Зачистки? А разве…

— Вы слово «немедленно» слышали?! — сорвалась я, отпуская напряжение и пережитый страх. — На острове пятьдесят…

— Сорок восемь, — стал за моей спиной Сэли. — Я сосчитал.

— Тогда уже сорок, — оскалилась я. — Сорок мятежников. Брать живьем, к дому не приближаться, дым ядовит. Связники собрать и доставить на корабль. Посыльного к Протектору — мне нужны накопители. Если на острове есть целитель — привезти. Исполняйте!

Чем занимались на «Волке» во время нападения — дым видно за несколько лиг! — я спросить не смогла, голос кончился. О том, что я сделаю из Треньйе двух маленьких Треньйенят, если он позволит людям Косты уйти, тоже сказать не вышло.

— Да, госпожа! — щелкнул каблуками виконт. Удивительно, но в глазах у него читалось облегчение.

Появившийся из-за мачты Юшенг снял свой халат, набросил его мне на плечи. Я благодарно кивнула — идти в одних панталонах и искромсанной рубашке графа мимо двух с лишним сотен мужчин то еще удовольствие.

— Здесь чужие, госпожа, — тихо заговорил старик. — Высокий Лорд со свитой. Это он сказал, что не стоит отвлекаться от патрулирования из-за пожара, и еще утром отправил галеры с половиной войска на север Архипелага.

Что за… тут происходит?! Какой еще лорд?! Откуда у него полномочия раздавать приказы? Откуда его вообще леший принес?! Если бы Йарра кого-то ждал, он бы обязательно сказал мне! Даже если б умолчал, я бы прочла об этом в переписке!

Я скрипнула зубами и, подобрав полы халата, пошла быстрее. С лордом я обязательно познакомлюсь, но сначала нужно устроить Раду и отловить напавших на нас ублюдков.

Сэли сгрузил Йарру на кровать, стал у стены, скрестив руки на груди.

— Не нравится мне происходящее, госпожа.

— Мне тоже, — повернулась я к степняку. — Тебе нужно переодеться, Сэли.

— Обойдусь, — проворчал варвар.

— Госпоже нужно переодеться, — вмешался Юшенг, укладывая Рени на плащ в углу каюты. Распахнул дверь, вышел сам и придержал ее для Сэли, намекая тому покинуть каюту.

Сэли тряхнул косичками и перешагнул порог. Обернулся.

— Я буду рядом.

— Спасибо, — улыбнулась я. И ему, и Юшенгу. Степняку за желание помочь, Юшенгу за помощь со степняком: не умею я Сэли командовать.

Я заперлась изнутри, положила саблю на стол, сняла пахнущий благовониями тяжелый халат араасца. Вода в кувшине для умывания была совсем холодной. Нет уж, сегодня я в непрогретой воде наплескалась по самое не могу. Я оглянулась на койку с лежащим без сознания Йаррой и полезла в его сундук; насколько я помню, зажигательные амулеты Сиятельство хранит в черном атласном мешочке.

Я опустилась на колени, но, вместо того чтобы открыть, прижалась лбом к окованной бронзой крышке — руки и ноги вдруг стали ватными. Все-таки я тряпка. Прячусь в безопасности каюты, вместо того чтобы знакомиться с внезапным пополнением офицерского состава и выяснять, кто позволил им распоряжаться флотилией вообще и кораблем Йарры в частности, вместо того чтобы контролировать отправку солдат на остров, ведь граф всегда говорит — хочешь, чтоб все было, как нужно, — сделай сама!

Я встану, обязательно встану. Посижу совсем чуть-чуть, одну минутку, и встану. Просто я не выспалась ночью из-за пьяного графа. Еще меня отравили вчера, а сегодня я чуть не сгорела. И едва не задохнулась. А если бы не Раду, меня бы засыпало к чертовой матери в обвале подземного хода. Я просто немножко устала. Но я встану. Встану, да. Прямо сейчас.

Я несколько раз глубоко вздохнула и открыла сундук. Атлас скользкий, мешочек с амулетами провалился вниз, на самое дно, и я зарылась в сорочки графа, пытаясь его достать. Пальцы мазнули по холодному, плетеному, очень знакомому. Неужели?.. Мой хауберк! С ума сойти… И кастет — чуть не заревела я при виде оскаленных звериных голов: волк-тигр, Виоре-Орейо. А еще шпильки для волос и шипованные наручни…

Все, кроме пары шпилек, подаренных Его Сиятельством на День Поворота, я сложила обратно. Разровняла сорочки, даже тоненькое перышко в правый верхний угол вернула. И вспомнила, что зажигательный амулет, ради которого полезла в чужие вещи, я так и не достала. Ума палата, как говорит Тимар.

Умывалась я холодной водой, в ней же отмыла босые ноги. Надела шотту, заколола волосы, обулась и открыла дверь, позволяя Сэли войти. А новоявленный капитан так и не соизволил появиться, как будто Йарры и меня не существовало. Потрясающе. Просто восхитительная наглость! Он что, всерьез надеется, что я не расскажу о его поведении графу, когда тот придет в себя?

…Если граф придет в себя, добавил кто-то гадкий внутри. Тот, кто всегда уверен в худшем, а не надеется на лучшее. А если Йарра не очнется, то и бояться ему нечего.

— На остров никого не отправили, госпожа, — угрюмо сказал варвар, и я села.

— Как?! Почему?

— Потому что лощеный хлыщ, объявивший себя адмиралом, пообещал Треньйе трибунал в случае неподчинения его приказам. А он счел все случившееся плодом женского воображения. Меня тоже слушать не стал, я же, — ухмыльнулся Сэли, — тупой варвар. Нам не стоило плыть к галеасу, госпожа.

Это что же получается… Я сама притащила Йарру в ловушку?!

Мысли заметались в голове, как мальки в луже, по которой шлепнула лапой Уголек. Белые повязки на лбах напавших на коттедж указывают на людей Косты, и тогда это месть. Но они знали о подземном ходе, значит, это предательство. А отравили меня по приказу княгини — «Не бойся ее больше, Лира», — причем свои — иначе Йарра не поминал бы Фьюйза… И Фьюйз же мог рассказать о подземном ходе. А значит… Значит…

— Князь, — озвучил мои подозрения Сэли. — Его Светлость решил избавиться от графа, инсценировав нападение сторонников Косты. Или их руками.

— Замолчи! — подпрыгнула я. — За такие слова на дыбу попасть можно!

— Если задержимся на корабле, нас тоже не выпустят, — безжалостно закончил Сэли. — Мы можем уйти, shialli. Прямо сейчас, пока до берега недалеко.

Взгляд степняка стал тяжелым, темным. Очень мужским. Так смотрел на меня Ришар, так смотрит Раду, такие взгляды я время от времени ловлю на себе с ранней юности.

— Я не граф, но смогу дать тебе не меньше, чем он. Может быть, даже больше, — негромко сказал Сэли.

Джун-Джун, Мабуту, Араас, Оазисы… Вольные города Тэха-Эн и Линнеи, бескрайние равнины Степи и небесный купол, усеянный мириадами звезд — такие никогда не увидишь на террасе освещенного замка. Свист ветра в ушах и безумную, безудержную скачку — пока не выдохнется конь, пока я сама не захлебнусь ледяным туманом вересковых пустошей. Дом и камин. Тепло и уют. И, наверное, любовь — «Он сохнет по тебе, Лира! Ты разве не знала?»

За спиной хрипло выдохнул граф, и наваждение растаяло.

— Я не оставлю Раду, Сэли.

Глаза степняка потухли. Он кивнул и уставился в пол. А мне стало неловко, будто я в чем-то перед ним виновата.

— Если ты хочешь уйти…

Амулеты на косах варвара протестующе щелкнули.

— Тогда останься с графом. А я пойду знакомиться с новым командованием.

— Одну я вас не отпущу.

— Если мы правы, то Йарру тихо убьют, едва он останется один. Юшенг — старик, он не сможет защитить Его Сиятельство. Ты сможешь. Я прошу тебя, Сэли. Не приказываю, прошу, — положила я руку на мужское плечо. — Ты всегда был мне другом, а не слугой. Пожалуйста, останься с Раду.

— Я клялся защищать вас, а не…

— Пожалуйста, Сэли! — Соглашайся! Соглашайся, лярвин дол! Я не хочу давить на тебя флером!

— Хорошо, — прикрыл на секунду глаза степняк. — Я останусь с… вашим графом. Но и вы будьте благоразумны, госпожа.

— Обязательно, — пообещала я, закрепляя саблю.

Главное, чтоб Йарра выжил. Он придумает, как объяснить адмиралам и Совету бунт на отдельно взятом корабле. В конце концов, галеас принадлежит Его Сиятельству, и здесь еще есть верные ему люди.

Грудь Йарры едва заметно поднималась и опадала, дыхание было неровным. Пульс частил, и даже смуглая кожа не скрывала отечной синевы кровоподтеков в местах переломов.

…Достаточно слегка надавить, чтобы ребро проткнуло легкое. Совсем немного. Просто положить руку, тогда у shialli не останется причин воевать. Жить в княжестве. Отказываться…

— Ты полюбишь, но она будет принадлежать другому. И однажды тебе придется выбирать — между честью и женщиной, между любовью и властью, — ветром в разнотравье прошелестел голос тетки.

Сэли оглянулся на дверь и перенес графа в угол каюты, к спящему целителю. Стол он укладывал набок куда осторожнее, чем Йарру. Степняк снарядил арбалет и направил его в сторону входа, готовый встречать визитеров.

За несколько месяцев я научилась чувствовать галеас. Огромный, сильный, своенравный — он водным драконом несся по волнам, расправив слюдяные[51] паруса-крылья. Иногда выходил на охоту, и мелочь пиратов-кракенов разбегалась при появлении высокого гребня мачт. А когда выходил на поединок, стоны и плач побежденного были слышны по ту сторону океана. Победитель же складывал крылья и грелся в теплой бухте, сторожа свои сокровища. Порой он резвился, часто взбрыкивал, но неизменно успокаивался, почуяв руку хозяина на колесе руля.

Сейчас галеас был недоволен. Ему претили чужаки, обосновавшиеся в его трюме: палуба скрипела и прогибалась, будто грозилась обрушиться и задавить оскорбивших Йарру, грозно шелестели паруса, а в том углу, где обосновался «вице-адмирал», вот-вот собиралась открыться течь.

Именно на темнеющие доски я и смотрела, когда лорд Прайс смешивал меня с пахучей субстанцией, столь ценимой вилланами по весне. В просторечии — с дерьмом.

— Ты кто такая, чтобы я перед тобой отчитывался, а? Думаешь, раздвинула ноги перед графом… — медленно, со вкусом выговаривал Прайс, положив одну руку на стол и дирижируя второй. Время от времени он обводит взглядом глумливо улыбающуюся свиту, краснеющих офицеров корабля, вдохновлялся моим молчанием и продолжал: — Не слишком много на себя берешь, шлюха? Нацепила штаны, взяла зубочистку и стала гром-бабой?..

Капли воды на досках за спиной Прайса стали крупнее, тяжелее, поползли вниз. Я смотрела на них и зверела.

— Лорд! — не выдержал Треньйе. — Леди Орейо все-таки женщина!

— Женщина? Девка она казарменная, непонятно от кого прижитая… Впрочем, старый олух Орейо никогда не отличался особой разборчивостью. Как и его сын… — Он не договорил, завопив от боли и неожиданности, когда острая шпилька из моих волос проткнула его руку и глубоко вошла в стол.

Один из людей Прайса схватился за оружие, и кончик сабли уперся ему в шею. Меч-бастард вышел из ножен только на треть. Я быстрая, да.

— Брось. Убью. Не руку сними, а брось! — Я пнула меч под стол и зашипела гадюкой: — А теперь послушайте меня, вы все! Мне кажется, вы забыли, кто такой граф Йарра. И кто такая я. И почему меня назвали Волчицей. — Я впервые сказала это вслух. — Я вам напомню.

Вообще, Его Сиятельство крайне не рекомендовал мне своеобразную «вертушку» — многократные удары ногой в развороте. «Потому что я могу сделать так», — подсекал меня граф, и я кубарем летела на песок. Но незадачливый меченоша — не Йарра. Прихлебатель Прайса отлетел к стене и затих.

— Вы хоть представляете, что я с вами сделать могу? — улыбнулась я. — Прямо сейчас, когда князь далеко, а я рядом? Или вы действительно решили, что Его Сиятельство приблизил меня к себе из-за пары сисек?! Верительные бумаги! Живо!

Документы Прайса были в идеальном порядке, комар носа не подточит, и меня прошибло потом. Это что же получается, я только что пропорола руку новому, свеженазначенному князем офицеру и свернула челюсть его помощнику?! С другой стороны, за все помои, что я выслушала, граф бы его убил, пусть радуется, что еще дышит!

— Я говорил! Что имею право!.. — скрежеща зубами, выдернул шпильку Прайс и швырнул ее в меня. — Я тебя в княжеском суде… — зло пробормотал он, оборачивая ладонь платком.

Не сходится. Все равно не сходится. Прайс может презирать смесков вообще и меня в частности, может даже не трудиться скрывать это — сволочь чистокровная! — может не поверить ни единому моему слову о нападении и не слушать Сэли, но игнорировать состояние графа — нет! Тысячу раз нет!..

Додумать я не успела. Наверху раздался топот нескольких десятков ног, и по кораблю поплыл истеричный звон рынды:

— Корабли мятежников у входа в бухту!

Прыгая через несколько ступеней, я выскочила на палубу, вцепилась в борт, глядя на флотилию из четырех галер и тридцати джонок, запрудивших Серебряный Рог.

Светлые боги! Там же не меньше тысячи человек! А нас двести, с гребцами, может быть, триста!

— Е… твою… в дышло! — крякнул длинный и худой, как щепка, солдат. Его поддержали знатными матюками и сдавленными проклятиями в адрес ополовинившего экипаж Прайса.

Паники, благо, не было. По-моему, паниковала на корабле только я, у мужчин в глазах горел нездоровый фатализм. Кое-кто, не дожидаясь команды, стал снаряжать стрелометы и снимать чехлы с катапульт, остальные организованными десятками начали спускаться вниз, за доспехами и оружием.

— Стали…

— Ждут чего?

— Мож, сдаваться приплыли? — хмыкнул Щепка.

Джонки, две галеры и несколько легких лодок — я не сразу разглядела их за парусами — перегородили выход из бухты, еще две галеры пошли на сближение, остановившись на расстоянии полета стрелы.

— Я говорить с главный! — прокричал с галеры островитянин с белой повязкой на лбу.

Прайс шагнул вперед, положил руку на рукоять меча. Высокий, в алом бархатном костюме, с серебряной цепью на шее — да уж, сразу видно, кто здесь самый родовитый. Картину портили только пропитавшаяся кровью повязка на ладони и общая бледность.

— Я адмирал Прайс! Говори!

— Мы пришли за Коста! Вы отдавать его, и мы уходить! Вы отказаться — мы вас убить и сжечь верфи!

— Так и черт с ним, пусть забирают, — буркнул стоящий неподалеку от меня Треньйе. — Нас мало…

— Еще мы хотеть Йарра!

Вот так.

Мозаика сложилась — последний недостающий кусочек занял свое место.

Мы физически не можем устранить всех недовольных — это значило бы вырезать Острова подчистую. Кто-то спрятался, кого-то спрятали. Кто-то не успел проявить себя, и его не заметили. Кто-то сдался, но не смирился. И вот теперь они собрались здесь. Потому что Прайс, наделенный княжескими полномочиями, подставил графа, оставив для охраны верфей галеас и двести солдат. И еще полсотни на берегу.

…Верфи Рисового — вторые по величине после тех, что на побережье княжества. Луар распнет Йарру, если с ними что-то случится.

Если Йарра выживет.

Вот так.

— Вы думать полчаса! — Весла плеснули по воде, и галера сдала назад.

— Может, их в зад еще поцеловать? — выкрикнули с кормы.

— Молчать! — рявкнул Прайс. — Нас двести восемьдесят человек, а их тысяча! Сорок две галеры на ремонте — вы такие деньги даже представить себе не можете!.. Косту расковать и поднять из трюма. — Помолчал. — И принесите Его Сиятельство.

— Адмирала?

— Графа?

— Отдать… этим?

— Вы шутите?! — Офицеры корабля разом шагнули вперед, перегораживая дорогу людям Прайса.

— Я, по-вашему, похож на шутника? Нас сметут к демоновой матери! Сожгут эллинги!

— С чего вы взяли, что они не сделают этого, если получат своего главаря?! Может, и выйдет из Треньйе адмирал…

Отвечать Прайс не стал.

— Я отдал вам приказ, виконт Треньйе. За неподчинение в условиях военного времени — виселица. А ваша семья станет семьей предателя. И это касается всех! — повернулся он к солдатам корабля. — Если для того, чтобы сохранить флотилию и ваши задницы, мне придется повесить десяток-другой — я это сделаю! Будьте уверены, на моем месте Йарра поступил бы так же!.. Косту и графа на палубу!

Треньйе отодвинулся, и на его место встала я.

Черта с два я отдам им графа.

— Расскажите о предательстве мне, лорд Прайс-с. — Я снова сорвалась на шипение. — Нас двести восемьдесят человек! — уставилась я на Щепку. Кричать, как это делал Прайс, я не могла, поэтому просто смотрела. В глаза. — На галеасе с полным боезапасом! — повернулась к другому солдату. Не командиру, но к нему прислушивались даже десятники — я запомнила. — Йарра столько раз вытаскивал вас из задницы, а вы готовы его продать?.. Скольким из вас он оплачивал лечение из своего кармана? Кто получал от него премиальные на содержание семьи? На учебу сына в морской академии? — Да-да, я видела вашу писульку с десятью ошибками в двух строчках, командир Онар! — Это ваша благодарность?!

Флер сиял и переливался, добавляя сочувствия и желания оберегать, артефакты медленно грелись. Меня трясло от злости и невозможности что-то изменить самой. Только через солдат, прямо сейчас отводивших и опускавших глаза.

— Уберите ее отсюда! — рыкнул Прайс.

— Только подойдите, — предупредила я. — Один шаг к каюте, и я вас на ленточки порежу.

Тренькнул арбалет.

Знакомый до мурашек холод предчувствия уколол бок, и я отбила летящий в меня болт, выпущенный подручным Прайса. Кусок оперения улетел за борт, жало громко стукнуло по палубе.

— Вы всегда пакостите исподтишка, верно, адмирал? — толкнула я наконечник мыском сапога.

И это прорвало плотину.

Прайса и его людей обезоружили, перевязали, как баранов, и забросили в трюм — у Косты появились соседи. Адмиральский жезл я отдала Треньйе.

— Мне?

— Ну а кому? Мне? Я ничего не смыслю в морских сражениях! — Я вдруг заметила, что выше его, и едва сдержалась, чтоб не схватить Треньйе за воротник. — Раду вас на контр-адмирала натаскивал! Командуйте, лорд! — всучила я ему жезл.

— Да, госпожа!

И глазки засверкали. Сколько ему лет, интересно? Явно не намного старше меня… Файлен — как Тимар, а этому… помощничку… готова спорить, и двадцати пяти еще нет.

Под прикрытием высоких бортов на галеасе началась деловая суета — я уже видела подобную перед сражениями. Со стороны кажется, что люди бессистемно мельтешат — но только не в армии Его Сиятельства. Каждый солдат, каждый командир графа всегда знал свое место, и Треньйе работал так же.

Надевались доспехи, крепилось оружие. Стрелометы аккуратно опустили на бок, снарядили лежачими, чтобы потом, по команде, выровнять и дать залп. Расчехлили катапульты, подготовили горшки с зажигательной смесью. Треньйе же придумал сделать кукол — под шум и гам на палубу вытащили «Косту» и с почетом — «Йарру».

Настроения были боевыми, приподнятыми. А меня откровенно потряхивало, потому что в этом бою мы должны не просто не проиграть, а победить вчистую.

— Виконт… Вас как зовут?

— Филипп, леди, — удивился моему вопросу Треньйе.

— Филипп, если я не остановлюсь, облейте меня водой, хорошо?..

Боевой транс не игрушки, говорил Йарра. В шторм нельзя лезть на холодные мышцы, на нерастянутые связки. Он не для поединков или соревнований, он выпивает силы и сводит с ума. Единственное, что поможет тебе вернуться из бури, — якорь. Дорогие места, любимые люди. Они не позволят раствориться и стать просто орудием Кориса.

Я стояла на корме, на том самом пятачке, где столько недель тренировал меня Йарра, и, вспоминая уроки графа, загоняла себя в самум.

Моя пустыня… Яркое белое солнце и линялое небо цвета глаз Раду, слепящий блеск столба караванной тропы и детский смех песчаных духов — они появляются на краю зрения и исчезают, стоит мне повернуться. Дразнят, играют со мной, оставляя цепочки следов… Бубенцы и медные каракибы,[52]тягучая песня свирели, зовущая в финиковую рощу…

Не сегодня. Не сегодня, простите меня.

Песок. Мягкий и шелковистый — но моя воля делает его острым, колючим. Музыка замолкает, захлебывается, только каракибы гремят все тревожней и громче. Пустыня наполняется шепотками. Шорохом, шелестом — чешуя по камням — и чьим-то плачем. Солнце тускнеет, заболевает страхом. Ветер крепчает, и песок взмывает вверх темными вихрями. Взмывает и опадает, но рев бури становится все отчетливее.

Где-то там, по ту сторону жизни, кричат и суетятся люди. Галеас, галеры, джонки… Хлопают катапульты, свистят стрелы. Крошкой льда ложится на плечи холодное плетение хауберка.

Я иду между барханами навстречу буре — барханы раздвигаются, и у них, человеческие лица. Ветер бьет в лицо — мой или настоящий, от резкого движения галеаса вперед? Неважно. Тонкая струйка песка спиралью поднимается к моей ладони, и пальцы сжимаются на рукояти фламберга. Странно, раньше он не был изогнутым… Не важно. Это тоже не важно.

Важно помнить Тимара. И Йарру. Мне есть кого защищать и ради кого возвращаться.

Три галеры пылали; вопящие солдаты прыгали в воду, перебирались на джонки. Весла «Райанского Волка» взлетали и опускались, разгоняя корабль для столкновения с последней, четвертой — только у нее остались катапульты с драконьим огнем. Несколько горшков со смесью пролетели мимо, но один попал, и парус вспыхнул. Ненавижу огонь!..

Надводный таран «Волка» пробил борт галеры, соединил корабли, превращая их в поле боя. Я первой запрыгнула на бушприт…

и шагнула в самум.

20

О сражении в бухте Серебряного Рога до сих пор говорят разное. Кто-то думает, что это был грандиозный план князя Луара и тогда еще просто лорда Виоре по выманиванию затаившихся, как крысы, сепаратистов, желающих отколоть от княжества Рисовый Архипелаг. Кто-то считает, что Виоре все придумал сам, а помогал ему в этом лорд Прайс — ведь чем еще можно объяснить беспечное поведение адмирала в те дни, кроме как хитрым планом? Не идиот же он, в самом деле!..

Правда, кое-кто, понизив голос, говорит, что Прайс именно идиот и флотилия Рисового не была сожжена только благодаря военному гению Лорда-Адмирала Треньйе, ведь самого Виоре никто не видел. Есть только догадки, что он сражался в черненом хауберке Той Самой араасской саблей, которую одолжил своему нынешнему родственнику Император Син.

А еще… Впрочем, это такая ерунда! Но если угостите стаканчиком портвейна… Говорят, солдат в атаку вела женщина. Какая? Садитесь ближе, скажу на ухо, молодой господин… Да-да, она самая! Ну вот и я думаю, что чушь! Я ее видел однажды — махонькая, беленькая — как голубка! Красавица наша, матушка! Куда ей саблю? Да араасские сабли больше, чем она сама!

А вот я почти ничего рассказать не могу, хоть и была непосредственным участником событий. Помню стычку с Прайсом, подготовку галеаса к бою, танец змеи, загоревшуюся мачту и дрожащую в руке саблю — она сама прыгнула мне в ладонь, и это отнюдь не эвфемизм. Потом провал. Единственной вспышкой — перепуганные глаза мальчишки лет двенадцати, зажимающего рассеченное ухо, — в последний момент я успела развернуть саблю плашмя. Отвесила прыгнувшему на меня с ножом сопляку, из-за которого я выпала из транса, оплеуху — он полетел под лавку, — сделала два шага и упала: самум высушил меня до капли. Опять пустота. Дальше теплый бок, к которому уютно прижиматься, шершавая ладонь на щеке и чуть хриплый голос, будто его владельцу больно говорить:

— Брыгова ты девка, проснешься — не знаю, что с тобой сделаю!..

Проснулась я спустя трое суток оттого, что Сиятельство попытался разделить браслеты на поводок и ограничитель, снова привязав меня к себе.

— Только попробуйте, — подняла я голову.

— Да? И что будет? — прищурился Йарра.

— Я найду способ избавиться от поводка, но в закрывающийся телепорт больше прыгать не стану. Я не хочу и не буду жить на привязи, Ваше Сиятельство, — села я на кровати. — И решать за себя тоже не позволю.

— Угрожаешь мне, Лира? — дернул за полураспущенную косу граф.

— Предупреждаю, — встретила я его взгляд. — Вы хорошо меня учили. Если вы еще раз так со мной поступите, я уйду и не вернусь. Пусть не сейчас, пусть через пять лет, через десять, да хоть через двадцать! Но вы меня не увидите.

В гляделки мы играли долго, очень долго — пока граф, странно ухмыльнувшись и, что удивительно, не разозлившись, не выпустил мою косу.

— Есть хочешь?

— Очень…

— Ужин на столе.

Если бы не Йарра, следящий за каждым моим движением, густую грибную похлебку я выпила бы прямо через край. И миску, как в голодном детстве, вылизала — шутка ли, четыре дня без единой крошки во рту! Но Сиятельство смотрел, и я, давясь слюной, медленно опускала в суп ложку. Потом так же прилично съела рагу. Запила все чиаром и осоловело зевнула.

— Ложись, — негромко позвал Йарра. — Я не стану оставлять тебя в поводке.

— Обещаете?

— Обещаю.

Неужели он наконец поверил мне? Спасибо, Светлые!

Я по стенке забралась на кровать, уткнулась в подушку и снова заснула. Но руку с поводками на всякий случай спрятала под живот.

Во второй раз я проснулась днем и одна. Брюки шотты были подвернуты до колен, артефакты, сдерживающие флер, исчезли. Вместо них на лодыжках желтели повязки, пропитанные заживляющей ожоги мазью. Я шало помотала головой, ощупала ноги, выпустила и снова втянула нить своего дара. Потом, спохватившись, проверила браслеты ограничителя — на месте! Оба на месте, не соврал! — и, счастливо улыбаясь, выскочила из каюты.

Мир вокруг сиял и переливался. Люди, а вы знаете, что на дворе весна? Свежий, пахнущий солью и йодом ветер раздул волосы, прогнал остатки сонливости. Ласковое солнце поцеловало щеки, защекотало лучами ресницы. Гладкий, как стекло, и блестящий, словно новенький серебряный рейн, океан далеко впереди сливался с линией горизонта. А в бездонно-синем небе — радуга. Самая настоящая!

— Госпожа! — громко топая подошвами сапог, вылетел из-за бизани Рени Литами. — Госпожа, вы проснулись! — повис он на мне. — Матросы мачту чинят, паруса меняют на парадные, хотите посмотреть?

— Хочу, — засмеялась я, увлекаемая маленьким целителем. — А где граф?

— Граф за починкой следит. Совсем меня не слушает, хоть вы ему скажите! — пожаловался лекарь. — Его Сиятельству нельзя так много ходить, нельзя поднимать тяжелое, нельзя…

Его Сиятельство стоял на носу и, скрестив руки на груди, наблюдал за лазающими по фок-мачте матросами. Услышал звенящий колокольчиком голос Рени, обернулся.

— …нельзя ходить по лестницам, нельзя…

На щеке графа, справа от уголка рта, появилась складка. Йарра чуть улыбнулся и кивком пригласил меня подойти. Я высвободила руку из ладошки Рени, шагнула к графу.

— …нельзя снимать бинты, нельзя лечиться вливаниями!..

— Опять растрепана, — сказал граф, приглаживая мне волосы. Отстраняться я не стала.

— Спасибо вам…

— Пожалуйста.

— Нет, никто меня не слушает, — упер кулаки в бока раздухарившийся Рени. — Видел бы все это Мастер Джэхэр!..

— Парадные паруса, господин? — спросила я, глядя, как «Волк» одевается в бело-лиловые цвета дома Виоре.

— Нужно показать Рисовому, что мы живы и по-прежнему сильны, — рука Йарры ненавязчиво легла мне на плечи. — Завтра вернутся капитаны, которых Прайс послал на охоту за тварями аномалии — будто бы кто-то из рыбаков видел кракена.

— Кракену я бы его и скормила, — буркнула я.

— Мы скормим его Луару, — жестко сказал граф. — Хотя Прайс — дурак, и потерять его князю будет не жалко. И этого кретина мне «хотели» подсунуть в помощники!

— Вы тоже думаете, что… — заглянула я в лицо Йарры.

— Что за нападением стоит князь? Уверен. Уничтоженные связники и порталы, подземный ход, где нас ждали, и предательство Фьюйза, Прайс, который либо подарил бы мою голову мятежникам, либо подвел под топор за уничтожение флотилии и верфей, — поджал губы Йарра.

— И что теперь будет? — Я даже не заметила, как вцепилась в графа.

— Теперь я буду носить под сорочкой кольчугу, — повел плечами граф. — А ты начинай привыкать к корсетам. Когда достану осколки Кристалла, вошьешь себе телепорт, а противоядие сразу, как только приедем домой. Что?.. — заметил он, как я сглотнула.

— А можно, мой телепорт будет не в Араас? Я… ну… я леди Алиссандру супом облила. Случайно…

Йарра хохотнул.

— А то, что ты стащила императорские регалии, тебя не беспокоит? Или скажешь, Син лично вручил тебе Разящего Дракона?

— Ка-какие регалии? — стало дурно мне. Он ведь не о сабле? Не о сабле, правда? Пожалуйста, Светлые! — Но ведь войны из-за этого не будет? — пролепетала я.

— Не будет, — все еще посмеиваясь, успокоил меня граф. — Вернем с извинениями и коробкой алмазов.

Глаза медленно, но верно полезли на лоб. Нет, сабля, безусловно, хороша, но шкатулка алмазов?!

— Это ведущая сабля, Лира, таких в мире всего шесть, — улыбнулся моему изумлению граф. — Она сама создает рисунок боя. Ты разве не чувствовала?

— Она дрожала и блестела, и… Ой, — вспомнила я ощущение намертво прилипшей к ладони рукояти и прорезавшуюся у стен особняка кровожадность.

— Ой, — снова хохотнул Йарра. Нынче у него явно хорошее настроение.

Ночевать Его Сиятельство, несмотря на причитания Рени о вреде гамака, ушел к матросам.

На кровать шлепнулся сверток. Плоский, длинный — локоть и две ладони, приятно-теплый.

— Это мне?

Глупый вопрос, и выражение лица Его Сиятельства было соответствующим.

Я протерла заспанные глаза и, закусив губу, скрывая улыбку, уже догадываясь, что обнаружится под легкой шерстью бело-лилового плаща, потянула завязки.

— Его закончили ковать утром.

Фламберг был точной копией моего первого меча. Одноручный клинок темной райанской стали с танцующими узорами-змейками, двойная гарда и обтянутая серой замшей рукоять — он легко покинул ножны, отразил меня и стоящего совсем рядом Йарру.

— Спасибо! Спасибо, господин!

— Одевайся и выходи, соня, — сказал граф. — Я буду на палубе.

И еще один сюрприз — синяя, в тон глазам, рубашка плотного шелка, а рядом с ней металлическая лужица. Корсаж не корсаж, корсет не корсет, — зашелестели кольца. Легкая, совсем не холодит, движений не стесняет, прикрывает грудь и спину. Да-да, с некоторых пор кольчуга — лучший подарок девушке.

Я надела подаренную рубашку, брюки, короткие сапожки. А вот согласия носить плащ цветов Виоре я еще не давала, цвета Орейо — палевый и коричневый. Я заколола свой плащ булавкой с тигриным глазом, закрепила перевязь с мечом и вышла… почти вышла, споткнувшись о порог.

Все триста человек экипажа стояли двумя шеренгами, образовав живой коридор. Лица серьезные, взгляд прямо перед собой, доспехи блестят. В конце коридора, на носу, Йарра. Граф кивнул, и я, изо всех сил стараясь не пялиться на солдат, неуверенно шагнула вперед. А когда они все разом, приветствуя, — неужели меня?! — гулко хлопнули кулаками по груди, чуть не подпрыгнула.

И снова гробовая тишина, только паруса хлопают.

Мне кто-нибудь скажет, что происходит?.. Ну пожалуйста, намекните хотя бы!..

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

Не то голоса, не то стучащая в висках кровь.

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

С каждым шагом все отчетливей и громче.

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

Впереди граф. Глаза щурятся от утреннего солнца, на губах играет его обычная кривая усмешка, заменяющая улыбку.

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

Йарра протянул руку, и я не решилась отказаться при всех.

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

Я положила кончики пальцев на мужскую ладонь, и Его Сиятельство поставил меня рядом с собой. Весла разом плеснули по воде, разгоняя корабль, и галеас устремился в коридор из двадцати галер.

— Ли-ра. Ли-ра. Ли-ра.

— Это тебе, — наклонился ко мне граф. — ЛИРА! — заорал он и вытолкнул меня вперед.

— ЛИРА! — присоединились к Йарре триста луженых глоток.

— ЛИРА! — отозвались на галерах.

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!..

Это было как секс, и лучше, чем секс. И если вы не слышали, как несколько сотен людей в едином порыве выкрикивают ваше имя, — вам не понять.

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!

Это огонь в крови, это хлопающие за спиной крылья, от которых вот-вот взлетишь! Это высшая форма успеха, это победа, когда те, кто лучше, признают тебя равной!

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!

Раскрасневшаяся, торжествующая, я впитывала крики, купалась во всеобщем обожании и любви. Я заслужила это! Заслужила, лярвин дол! Я вела их — и они верили, они шли за мной! Я выгрызла эту победу, выдрала ее у князя, я справилась, я смогла! — и только сейчас в полной мере прочувствовала это!

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!

— …тебя, — сжал мои плечи Йарра.

— Что? — попыталась я перекричать оглушительный рев.

— Я… тебя!

— Я вас не слышу! — повернулась я к графу, надеясь прочитать по губам.

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!

— Неважно, — покачал головой Йарра.

Если не важно, то какого брыга он отбирает у меня эти мгновения восторга?!

— ЛИРА! ЛИРА! ЛИРА!

Я стряхнула с плеч его руки и запрыгнула на обводы борта над бушпритом, балансируя, раскинула руки навстречу морскому ветру, солью на губах ощущая вкус свободы, триумфа и своей победы.

Позже была забавная беседа с Рени Литами, заявившим, что поедет в княжество, — его, мол, всегда привлекали горные ландшафты, и разве графству Йарра не нужен целитель? А я на этого поросенка целое любое желание потратила! — и очень неудобный разговор со степняком.

— Забудьте о моих словах, госпожа, — глядя мне в переносицу, сказал Сэли. — Мои чувства не должны вас тревожить.

— Если ты хочешь уйти…

— Вы гоните меня? — Светло-карие глаза степняка стали коньячными, но быстро потухли.

Да. Нет. Не знаю.

Стыдно…

Я не хочу, чтобы он потом, как Алан, обвинял меня во всех грехах. Сэли успел стать мне другом — незаметно, исподволь. Я не хочу лишиться его спокойной уверенности и невозмутимости, участия и чуточку назойливой опеки. Но и мучить его не хочу.

— Решай сам, — спрятала я руки за спиной.

— Тогда я останусь, — кивнул Сэли. — Доброй ночи, госпожа, — поклонился варвар и пошел к противоположному борту. Хлопали от крепчающего зюйд-веста полы плаща, щелкали амулеты…

Коста умер.

— Яд, — вынес вердикт осмотревший тело Рени. — Что-то медленнодействующее, вызывающее трудности в работе легких.

— Угадаешь, кто его убил? — уже в каюте спросил меня Йарра.

В голову приходило только одно имя.

— Неужели Прайс?

— И это лишний раз подтверждает, что руку к нападению приложил князь. Главарю бунтовщиков дали яд, как только ты привезла меня на корабль, — Луар не собирался отпускать его живьем. Жаль, нет Сибилла, я бы велел ему считать своего помощника, — выплюнул последнее слово граф.

Допрашивать лорда полномочий у Йарры не было. Можно, конечно, пренебречь и превысить, но не пять дней спустя собственной, почти удавшейся ликвидации.

— Господин… Выходит, Прайс знал о том, что люди Косты попытаются отбить своего главаря? Что на бухту нападут? И князь, получается, знал… Неужели Его Светлость был готов рискнуть четырьмя десятками кораблей, верфями, жизнями своих солдат…

— …чтобы избавиться от меня? Как видишь, да. — Йарра вдруг сдвинул рукав моей рубашки вверх, надавил на запястье, и татуировка, отзываясь на прикосновение чистокровного, загорелась ярким серебряным светом. — Луар не знал, что ему перейдет дорогу одна маленькая, но очень храбрая тигрица. Почему ты вернулась, Лира? — вдруг спросил граф. — Нет, не прячься. Ответь, — сжал он мой подбородок.

— Я… Я… — Большой палец Йарры прижался к моей нижней губе, погладил ее, и дышать стало трудно.

— Почему, Лира? Мм?

Я смешалась, опустила глаза, чувствуя, как краснеют даже уши. Светлые боги, это еще хуже, чем с Сэли! Тогда было просто стыдно, а теперь стыдно и страшно. Я ведь думала, что у меня все прошло, а оно только хуже…

— Вы сюзерен, — буркнула я. — Это мой долг.

— Сюзерен, значит, — кивнул он и отпустил меня. — Понятно.

21

Столица встречала героя. Сияли умытые коротким ночным дождем шпили башен, реяли флаги, празднично переливались на солнце витражи и слюдяные окна. Дома окутывала нежнейшая дымка иллюзорной зелени. Княжеский маг сотворил настоящее чудо, пустив по стенам зданий плети дикого винограда и жимолости, островного жасмина и диких роз. На главной площади дожидались своего часа столы с угощением и бочки с элем, а фонтан перед Ратушей был отключен — ходили слухи, что после фейерверка оттуда забьет настоящее табачное вино из долины Йарра.

Улицы запрудил народ. Празднично одетые горожане пришли сами и привели детей, чтобы показать им Его Сиятельство Раду Виоре, графа Йарру, Второго Советника князя, Лорда-Адмирала, победителя Лизарии и героя войны, благодаря которому люди не знали голода вот уже двенадцать лет.

Портал перед городскими воротами открылся ровно в полдень, и толпа у крепостных стен взорвалась счастливыми воплями и здравицами. Граф Йарра слегка улыбнулся, поднял руку в приветствии и тронул шпорами огромного черного жеребца.

Приветственный рев сопровождал отряд Йарры до самого Храма. Впереди два рыцаря со штандартами рода Виоре — бело-лиловое поле, черный оскалившийся волк с воротником из драконьей чешуи. Сразу за ними Йарра, позади — сопровождение. Правда, то, что рыцари всего лишь декорация, знал каждый ребенок. Помилуйте, разве Райанскому Волку нужна охрана? Тем более в городе, полном благодарных жителей?

— Вы только покажите кого, мы его на пику! — выкрикнули из толпы.

Йарра криво усмехнулся и бросил на голос монету, вызвав новую бурю восторгов.

Высокие Лорды свиты князя, стоящие на ступенях Храма, приветствовали графа куда спокойнее. Насколько любила Йарру чернь, настолько же недолюбливали приближенные: слишком он порой недружелюбен, слишком не любит делиться, слишком бывает убедителен в переговорах и непонятен в жизни. Младший сын лорда Виоре где-то пропадал с девяти до двадцати трех лет, а объявившись, за три года добился кресла Советника — немыслимо!

С точно таким же неудовольствием, что и свита, за вознесением поднимающегося сейчас по ступеням Йарры наблюдал князь Луар. Его Светлость надеялся, что брат почившего друга Стефана займет его место при дворе — поначалу так и было. А потом Йарра стал отдаляться, оставаясь тем не менее удобным противовесом Дойеру и страшным сном пиратов и сторонников раскола — ровно до начала войны, пока граф, чьи солдаты обеспечивали поставки продовольствия в столицу и крупные города княжества, не стал национальным героем. Чернь — она же как стадо баранов…

Йарра поднялся на последнюю ступень и преклонил колено. Сама покорность, скривился князь, рассматривая его затылок. И сама живучесть, чтоб его Корис пожрал! Потратить росток Кристалла только ради того, чтобы лицезреть повязку — всего лишь повязку, dgorka r’es! — на плече графа!..

…Он еще разберется, что произошло в бухте Серебряного Рога, выяснит, как двести человек разбили тысячу! А Прайс пожалеет о дне, когда появился на свет!

Выдержав паузу, Луар повел руками, и людское море затихло. Приятный баритон князя, усиленный амулетом, покатился над площадью:

— Мы рады приветствовать нашего друга Раду Виоре! Добро пожаловать в княжество, добро пожаловать домой!

Чернь заорала, завизжала, и Луар поморщился.

— Мы рады вам и рады вашей победе. Мы благодарим вас за нее и готовы наградить. Чего вы хотите, Ваше Сиятельство?

«Говори, да не заговаривайся», — свел брови князь.

— Остров Терс из Архипелага Ласточки, Ваша Светлость.

«Верни, что отобрал зимой!»

— Вы получите его, граф.

«Подавись».

— Кроме того, примите в дар эту чашу. — Луар сделал знак, и слуги поднесли выточенный из цельного рубина кубок. — Если в напитке окажется яд, она засияет.

— Благодарю, Ваша Светлость, это щедрый подарок.

«На что еще твой маг заклял чашу? Прослушивание? Маяк? Ориентир для портала? Или сразу смертельное заклятие? В такой камень можно втиснуть десяток заклинаний!»

— Мы щедры, потому что любим вас, граф, — шевельнул напомаженными усами князь.

«Толпа тебя любит, так что живи, пока есть возможность».

— Встаньте, наши друзья не должны стоять на коленях. Будь все Высокие Лорды такими же преданными, как Раду Виоре, — голос Луара рокотал теперь не только над площадью, но над городом, — слава о Княжестве Райанов — сильном, великом и неделимом, несмотря на происки наших врагов, — слава о Княжестве Райанов гремела бы по всему миру!..

Заиграли фанфары, пуская солнечных зайчиков, забили литавры.

— Будьте же гостем на нашем пиру, — пригласил Йарру в замок князь. — А вы, — повел он рукой, обращаясь к горожанам, — ешьте, пейте и веселитесь, прославляя Райанского Волка!

Его Светлость неплохо понимал психологию толпы и, одаривая графа, перетягивал на себя часть народной любви. Волк не станет служить недостойному. Волк не преклонит колен перед слабым. А сильный, протянувший ему руку дружбы, не может не быть благородным и мудрым правителем. Столица гудела до утра, восхваляя князя, поднимая кружки с элем за княгиню и благословляя Светлых за своего Райанского Волка.

Раду исчез с приема сразу вслед за князем. Откланялся, бросил плащ на сгиб руки и шагнул в телепорт. Замок Виоре спал, светилось только окно в библиотеке. Раду поднялся по лестнице, толкнул дверь, ожидая увидеть припозднившегося за работой Тимара, и удивленно поднял бровь — в кресле куталась в плед угрюмая Лира.

— Ты почему здесь сидишь?

— Мои комнаты не протоплены, там холодно.

— А Тимара?

— Мы не разговариваем, — буркнула девушка. Ограничителей на ее руке уже не было.

— Что так? — спросил граф, прислонившись к двери.

— Я ему нос сломала, а у Рени не получилось его срастить. Раду подавил смешок.

— Думаю, Тимар это переживет. Ко мне спать пойдешь?

На щеках Лиры алыми маками зацвел румянец. Девушка взглянула на него, потупилась и покачала головой.

— Просто спать, Лира.

— Обещаете?..

— Обещаю.

— Вы солгали!

— Ты недовольна?

— Вы солгали!

— Светлые меня накажут.

— Вы обманщик!

— Это была военная хитрость.

— Вы негодяй!

— Я твой сюзерен. Ты знаешь, что бывает за оскорбление сюзерена?

— Не надо! Не надо, ну пожалуйста, господин, я больше не буду, щекотно!..

ЭПИЛОГ

Четыре года спустя,

Замок Виоре

Жизнь Рени Литами круто изменилась. Теперь он носил не мягкие шелковые туфли с заостренными мысками, а сапоги из сафьяна, спал не на трех перинах, а всего на двух матрасах, ел по утрам солдатскую кашу (правда, добавляя в нее изюм и сливки), носил с собой кинжал (иногда забывая его в уборной) и становился грубым мужчиной. Как настоящие райаны, среди которых он теперь жил (Рени даже тренировался поджимать губы и выдвигать вперед нижнюю челюсть).

Он прямо чувствовал, как становится грубее и мужественнее! Однажды он даже набрался храбрости и, потянувшись вверх, ущипнул за зад служанку. Та пискнула, подпрыгнула, заозиралась по сторонам, а когда наконец разглядела маленького целителя, то предложила показать ему гостевое крыло, где почти никогда никого не бывает. Рени сконфузился и сбежал; Одуванчик, раздувая грудку и трепеща крылышками, цепко держался коготками за дублет.

Канарейку привез Сэли, он же показал Рени, как метают ножи, а когда, через месяц после перехода на материк, приехала матушка, решившая во что бы то ни стало вырвать сына из райанских лап, кои обязательно научат его дурному, просто молча встал рядом. Степняк молчал и смотрел, молчал и смотрел, а матушка, икая, пятилась, пятилась, пятилась, пока не налетела на сиденье еще не разгруженной кареты. Сэли помог ей усесться, захлопнул дверцу и показал кулак кучеру.

Рени облегченно вздохнул и помахал эскорту госпожи бен-Алиф платочком. Потом, подумав, что это немужественно, спрятал белый шелковый лоскут поглубже в рукав.

В княжестве ему было хорошо, просто замечательно и диво как интересно! Во-первых, полезный горный воздух и чистейшая пресная вода, за которую не приходилось платить безумных денег, как в Фарлессе или на Архипелаге Трой (Рени полюбил принимать вечерние ванны; больше всего ему нравилось, как моет спину та самая смешливая служанка). Во-вторых, обширная практика на чистокровных райанах. О, это удивительные люди! Скорость их регенерации поистине восхищала, иммунитет потрясал, а продолжительность жизни вызывала зеленую, как лягушка изо рва, зависть.

В-третьих, флора княжества. Райанский Лес — по существу, одна большая магическая аномалия — выбрасывал семена в долину Йарра, и то, что порой вырастало, стоило бы заносить в книгу редкостей и полезностей! Господин Литами хватался за голову, когда дикие вилланы безжалостно выпалывали великолепнейшие образцы, украсившие бы собой гербарий Мастера Джэхэра.

И в-четвертых, лаборатория леди Рэйлиры. Рени едва ли не облизывался, глядя сквозь зарешеченные окна на кукурбиты, фиалы, алембики, сосуды для дистилляции и благословенные духами Воды и Пустыни реторты. Здание стояло запертым — госпожа Лира почти все время проводила либо с графом, либо в путешествиях, — и день, когда лорд Орейо выдал Рени ключ, стал счастливейшим в жизни маленького целителя.

Улыбаясь во весь рот, Рени ласково гладил перегонные кубы и стеклянные трубки, нежно стряхнул пыль со стола, зашелся в восторге, обнаружив в шкафу тубы со свитками ассаши. О духи, теперь он знает, как выглядит рай! К дэвам девственниц, Сэли, дай мне вон ту колбу!

Северное побережье Мабуту

Раб считался опасным.

Крупный мужчина с белесыми райанскими прядями в волосах и срезанной одним из предыдущих хозяев татуировкой был в одиночку прикован к веслу галеры. Широкую спину украшали белые и еще розовые, совсем свежие рубцы от кнута. Ошейник, кандалы на руках и ногах — но подходить к нему все равно опасались, понукая издали. Прежнего надсмотрщика он едва не задушил.

Свистнул кнут.

— Работайте, твари!

С запада наползали тучи, и господин Тутмос хотел оказаться в безопасности бухты до того, как налетит шторм. Глиняные амфоры с ценным розовым маслом слишком легко бьются и трескаются от качки.

— Работайте!

Барабанщик все ускорял ритм, тяжелый ременный кнут опускался на спины.

— Работайте, с-сукины дети!

Райан отбросил весло и оскалился.

— Подобрал! Подобрал, скотина!

Тучи догоняли, на палубу упали первые капли дождя.

— Взял весло! — Свист, удар.

Зарокотал гром.

— Подобрал! — Свист, удар.

Раб сунулся к борту, закрывая лицо от металлического навершия, кнут, сухо щелкнув, лишь задел его. Из скамьи полетели щепки.

Сверкнула молния, галера поднялась на волну — пока еще невысокую — и соскользнула вниз. Из трюма потек резкий концентрированный запах пустынной розы.

— Подобрал весло! — заорал Шариф и сделал шаг вперед.

Шаг оказался роковым.

Одноглазый раб перехватил кнут и, не обращая внимания на рассеченную ладонь, дернул ремень на себя. Шариф не удержался на качающейся палубе, упал на скамью и засучил ногами, когда райан намотал ему на шею удавку из собственных цепей.

Райан сорвал кольцо с ключами с пояса надсмотрщика, освободившись, бросил его дальше и, подобрав кнут, прыгнул на куршею. Для бывшего ученика Jukatatsu Роха двадцатка солдат корабельной охраны была закуской.

Трупы и капитана выбросили в воду. Туда же швырнули и своего бывшего господина Тутмоса, клявшегося заплатить огромный выкуп.

— В гробу я видал твои деньги, — впервые за два года заговорил одноглазый. — Убрать паруса, пока их не сорвало! Ты, ты и ты, в трюм! Груз за борт!.. Если мы переживем этот шторм, у нас будет корабль!

Его послушались. Его всегда охотно слушали. Матросы на «Тироххской Деве», солдаты в бою под Альери, зрители в цирке — он ненавидел пьяную от крови толпу, но заигрывал с ней, потому что этого хотел хозяин. Хозяина, того, кто подобрал его, истощенного, в море после бегства из гарнизона Зеленого Мыса, того, кто первым надел на него ошейник и срезал татуировку райана, он убил.

Удерживая руль, Алан позволил ветру и морскому течению нести корабль на юг. Пока что на юг. Но однажды он вернется на север, туда, где живет девушка с глазами цвета меотских сапфиров и высокородный ублюдок, отобравший у них будущее.

— Я найду тебя, Лаура, — поклялся он, правя навстречу шторму. — Найду, где бы Йарра ни прятал тебя. Я вырву тебя из его лап и отомщу за нас обоих.

Восточные окраины Архипелага Светлого Храма,

Монастырь Данкана-Воина

По узкой тропе, ведущей к монастырю, взбирался мужчина. Над островом сгустились сумерки, но путник уверенно шагал вверх. За ним, позванивая подковами по белеющим в темноте камням, покорно тащился серый конек. Уже старый, с гноящимися глазами и редкой челкой, он вез на тощей спине переметные сумки и маленькую смуглую девочку лет пяти. Пружинки волос, выбившихся из ее неумело, но любовно заплетенных косичек, прыгали с каждым лошадиным шагом.

Площадка на вершине холма, где стоял монастырь, была плоской, будто ее срезали ножом, и сплошь заросла цветущим шалфеем. Мужчина подошел к калитке и постучал.

— Устала, малышка? — повернулся он к девочке.

Та улыбнулась и помотала головой.

Лязгнули запоры, в зарешеченном окошке калитки показался привратник. Он недовольно посмотрел на серого доходягу, на потрепанные плащи визитеров и оттопырил губу:

— Мест в гостевом доме нет, можете переночевать на конюшне.

— И да озарит твой путь благодать Светлых, Тан, — хмыкнул пришелец. — Раньше ты был приветливее.

Факел в руках привратника взлетел вверх.

— Сержио? Сержио Ньето?!

— Переночевать пустишь? — улыбнулся другу суфраган.

— Ньето… Ньето, лярв тебе в печень, простите Светлые!.. Ты к Настоятелю?

— Не выражайся при детях, — Ньето ткнул Тана в плечо, приобнял. — Да, я к Настоятелю за назначением.

— Тебя же отлучили? Так и знал, врут!.. Идем, я постелю вам у себя, утром, когда кастелян встанет, разместим по-божески, — засеменил впереди привратник.

— Меня перевели к райанским горам, козам хвосты крутить. Пастухов там хватит и без меня. Я не для того учился, чтобы укладывать умертвий.

Ньето снял малышку с седла, усадил на сгиб руки. Конь, почуявший отдых, заржал, и сам натянул повод.

— Зато в горах спокойно, — кивнул на девочку Тан. — Твоя?

— Моя, — улыбнулся суфраган.

— Я ничего не боюсь! — заявила Кудряшка с фиалковыми глазами и россыпью родинок на левой щеке. — Я Катарина Ньето, и когда вырасту, я стану храмовницей, как папа!

— Ну надо же, — засмеялся Тан, даже остановился. — А что ты будешь делать, если встретишь ведьму, Катарина Ньето? Большую и страшную ведьму, а? — сделал привратник «козу» и подслеповато сощурился, глядя на браслеты с накопителями на тонких руках. — Это что, работа боргов?

Ньето кивнул.

— Снял с одного слишком самоуверенного змеелюда.

— Зачем тебе такие украшения, Катарина Ньето? — подозрительно спросил служитель.

Девочка снисходительно улыбнулась:

— Чтобы я могла сжечь ведьму, когда встречу ее, господин Тан.

Рубиновые накопители сверкнули, и пламя на факеле привратника, загудев, взвилось вверх.

Примечания

1

Коронарный (не путать с коронным) — принадлежащий короне. См. словарь Ушакова. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Холодный и сухой северный или северо-восточный ветер, разновидность местных ветров.

3

Почти дословно — английская присяга верности.

4

Он же клюв — металлический коготь на деревянном мостике, скрепляет корабли, не позволяя им разойтись. Использовался еще в Древнем Риме.

5

Св. Эльма.

6

Флейта.

7

Вид смычковых инструментов.

8

Аффтар безбожно мешает боевые стили, простите. Здесь — комбинация из муай-тай.

9

Конечно же, Пьеро.

10

Имеется в виду грепвайн, двойной рыбацкий узел.

11

Доспех из сплетенных между собой шнуром пластин.

12

Разновидность шлема.

13

Немецкая песенка Wenn die Soldaten. Адаптир. пер. М. Богомолова.

14

Твердая порода дерева.

15

Одна из версий происхождения названия — за способ охоты, когда птица, трепеща крыльями, зависает в воздухе и высматривает добычу.

16

Первый в очереди на престол — ребенок короля, обычно сын; по малолетству наследника и при отсутствии у него детей, второй в очереди — ближайший родственник Его Величества, в данном случае герцог Ришар. Соответственно, сын герцога, граф Ришар («граф» здесь — титул учтивости) — третий в очереди и прямой конкурент королевского сына.

17

От «ракли» — нецыганка (цыг.).

18

Девчонка (цыг.).

19

От шувани — знахарка, ведьма (цыг.).

20

Отец (цыг.).

21

Муж (цыг.).

22

Боже мой (цыг.).

23

Удача, радость, веселье.

24

Кошмар, ужас, и проще сразу в гроб.

25

В зависимости от сочетания карт — интрижка, не слишком порядочный мужчина.

26

Шпанская.

27

Дягиля.

28

Полка, стол для свеч, что ставят за упокой.

29

Крупные пиалы.

30

Глаза открыла! О господи! Хорошая, золотая, пей… (цыг.).

31

Тетя (цыг.).

32

Черт (цыг.).

33

От Estampie — средневековый танец с притопами-прихлопами.

34

Помним Русалочку?

35

Высшая степень мастерства, искусник (япон.).

36

Здесь — не классический галеас, а пока еще галера больших размеров.

37

Фраза из фильма «О чем говорят мужчины».

38

Около трех километров за 12–15 мин.

39

Седой.

40

Селитрянка.

41

В. Медная. «Болото Пепла».

42

Маленькая белка.

43

Мэй-Лин — Весенний Цветок.

44

Китайский многозарядный арбалет.

45

Около 300 метров.

46

Церемониальная одежда китайского императора, дословно — «платье с драконами».

47

Возвышение, иногда лежанка, подогреваемая снизу горячим воздухом.

48

Часть чайной пары (пиала для питья) в чайной церемонии.

49

Имеются в виду шестерки с перегрузом.

50

Помещение на берегу, где идет ремонт или постройка корпуса судна.

51

Подразумевается серый цвет.

52

Магрибский музыкальный инструмент.

Content

Елена Литвиненко
ВОЛЧИЦА СОВЕТНИКА

ЧАСТЬ 1 ЖЕСТОКИЕ ИГРЫ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ЧАСТЬ 2 ВКУС ПОБЕДЫ

ВМЕСТО ПРОЛОГА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

ЭПИЛОГ

Примечания