Монстры Лавкрафта (сборник)

Нил Гейман, Кейтлин Кирнан, Говард Уолдроп и другие

LOVECRAFT'S MONSTERS

Copyright © 2014 by Ellen Datlow

© Н. Коваленко, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Э», 2016

Благодарности

Спасибо Виктории Блейк и Майклу Буковски за первоначальный замысел и вдохновение.

Спасибо Стефану Джемьяновичу, Гэри Тернеру, Марку Лэдлоу, Дарелу Швайцеру и Джераду Уолтерсу за их помощь.

Спасибо Джону Култарту за сказочные иллюстрации всех лавкрафтовских тварей, а Рэйчел Фагундес – за их описание.

Кроме того, хочу поблагодарить Джил Робертс за ее работу, терпение и отклик на все проблемы, с которыми я сталкивалась, готовя этот сборник.

Предисловие

Ктулху! Йог-Сотот! Азатот! Шуб-Ниггурат! Ньярлатотеп! Разве есть более вызывающие названия существ во всей литературе ужасов? Само их написание подразумевает что-то чужеродное и экстравагантное. А это странное сочетание звуков и необходимость называть их вслух приравнивают непроизносимое к невыразимому словами.

Все это – монстры Г. Ф. Лавкрафта, одни из самых поразительных и ужасающих существ во всей литературе о сверхъестественном. Колоссальные существа, невероятные с точки зрения биологии, пришедшие из других измерений, появляются в рассказах Лавкрафта лишь изредка. Но когда это происходит, они отметают людей как рой надоедливых мошек, оставляя за собой следы разрушения и хаоса. Эти пятеро – лишь самые известные монстры Лавкрафта. В его полный бестиарий входят йети, люди-рыбы, комковатая протоплазма, называемая шогготами, кровососущие упыри, ночные нежити с крыльями летучей мыши, живые грибы и многое другое. Некоторые монстры Лавкрафта существуют только как форма сознания в теле человека, которое они постепенно присваивают себе, а затем оставляют. У других нет определенных очертаний или состояния, они известны только своим пагубным влиянием на органическую и неорганическую материю, находящуюся в непосредственной от них близости.

Монстры Лавкрафта служат визитной карточкой, по которой его рассказы узнает большинство читателей, – как любители литературы ужасов, так и те, кто предпочитает другие жанры. Но они имеют гораздо большее значение, чем другие монстры в сверхъестественной литературе, что Лавкрафт и старался ими выразить. В письме своему другу Фрэнку Белкнапу Лонгу в 1931 году он назвал псевдомифологию монстров, которую развивал в своих книгах, «Йог-Сототери». Лавкрафт описал ее как способ преодоления «личных ограничений, вызванных ощущением внешности», который он пытался выразить в своих рассказах. Он презирал истории, основанные на традиционных народных мифах, за их «явное ребячество и противоречивый опыт, который можно было бы облагородить или сгладить с помощью включения сверхъестественных персонажей». Лавкрафт рассматривал «новые искусственно созданные мифы» Йог-Сототери как возможную «изящную кристаллизацию» жгучего и неугасимого чувства одновременного удивления и угнетения, которые испытывает человек с живым воображением, выходя за рамки относительно безбрежной и вызывающей пропасти неизвестного».

Лавкрафт считал, что автору странной прозы необходимо придавать форму неизвестному, но не ослаблять его, а буквально переносить на землю. В своем эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» он изложил необходимые условия «настоящего странного рассказа»: «В ней должна быть ощутимая атмосфера беспредельного и необъяснимого ужаса перед внешними и неведомыми силами; в ней должен быть намек, высказанный всерьез, как и приличествует предмету, на самую ужасную мысль человека – о страшной и реальной приостановке или полной остановке действия тех непреложных законов Природы, которые являются нашей единственной защитой против хаоса и демонов запредельного пространства».[1] Как лучше вызвать «полную остановку действия непреложных законов Природы», если не добавив чудовищ, само существование которых высмеивало их?

Лавкрафт начал придумывать монстров почти с самого начала своей карьеры. В первом профессионально изданном рассказе «Дагон» повествуется о моряке, потерпевшем кораблекрушение и выброшенном на необитаемый остров, где он натыкается на монолит с гротескным изображением водных существ: «Они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе неприятно».[2] Герой ошибочно принимает их за изображения богов, которым поклонялось доисторическое племя моряков, а затем в ужасе наблюдает, как живые изображения чудовищных существ возникают из океана.

Пять лет спустя Лавкрафт опубликовал «Зов Ктулху» – рассказ, который лучше всего описывал эстетику настоящего странного рассказа. Сюжет представляет собой череду несвязанных событий, которые рассказчик объединяет, чтобы показать Ктулху – чудовищное существо, пришедшее из другого измерения, чье существование настолько непостижимо всему человеческому роду, что люди воспринимают его как божество. Вид тотема Ктулху не оставлял сомнений, что это было внеземное существо:

Это было некое чудовище, или символ, представляющий чудовище, или просто нечто рожденное больным воображением. Если я скажу, что в моем воображении, тоже отличающемся экстравагантностью, возникли одновременно образы осьминога, дракона и карикатуры на человека, то, думается, я смогу передать дух изображенного существа. Мясистая голова, снабженная щупальцами, венчала нелепое чешуйчатое тело с недоразвитыми крыльями; причем именно общий контур этой фигуры делал ее столь пугающе ужасной.[3]

Но это небольшое изображение вряд ли можно считать правдоподобным описанием монстра, и, когда в конце рассказа громадный Ктулху предстает во плоти (если это можно так назвать), Лавкрафт подчеркивает его превосходство, объясняя свою позицию:

Существо описать было невозможно – ибо нет языка, подходящего для передачи таких пучин кричащего вневременного безумия, такого жуткого противоречия всем законам материи, энергии и космического порядка. Шагающая, или, точнее, ковыляющая, горная вершина.[4]

«Зов Ктулху» – это рассказ, который заложил основы литературы космического, лавкрафтовского ужаса. Когда редактор Фэрнсуорт Райт опубликовал «Зов Ктулху» в журнале «Странные истории» («Weird Tales»), после того как однажды его отклонил, Лавкрафт произнес известное теперь высказывание: «Все мои рассказы основаны на единой фундаментальной предпосылке: человеческие законы, интересы и эмоции не имеют ни малейшей ценности в космическом континууме».[5]

Несмотря на то что «Зов Ктулху» был первым рассказом Лавкрафта, где космический ужас воплощался во внеземном монстре, он вовсе не был самым выразительным. Этой чести был удостоен рассказ «Данвичский ужас», опубликованный в журнале «Странные истории» в 1929 году. В нем повествуется о молодом человеке по имени Уилбер Уэйтли, родившемся у больной дочери волшебника Уэйтли – потомка увядшей династии Новой Англии и любителя оккультизма. Никто не знает, кем был отец Уилбера, но с самого детства мальчик аномально быстро развивается и становится необычайно крупным для своего возраста. Однажды вечером, когда он пытался украсть экземпляр «Некрономикона» (древней книги, хранящей запрещенные знания, о которой упоминается во множестве рассказов Лавкрафта) из местного Мискатоникского университета, сторожевая собака разрывает почти всю его одежду и загрызает его до смерти. Описание останков Уилбера – один из самых ужасных и впечатляющих эпизодов в творчестве Лавкрафта:

Было бы банальным утверждать, что описать его невозможно, однако сказать, что его не смог бы ясно себе представить тот, чьи представления слишком тесно связаны с привычными на земле живыми формами и с тремя известными нам измерениями, было бы совершенно справедливо.

Частично существо это было, несомненно, человекоподобным, руки и голова были очень похожи на человеческие, козлиное лицо без подбородка носило отпечаток семьи Уэйтли. Однако торс и нижняя часть тела были загадочными с точки зрения тератологии, ибо, по всей видимости, лишь одежда позволяла существу передвигаться по земле без ущерба для его нижних конечностей.

Выше пояса оно было полуантропоморфным, хотя его грудь, куда все еще впивались когти настороженного пса, была покрыта сетчатой кожей, наподобие крокодиловой. Спина пестрела желтыми и черными пятнами, напоминая чешую некоторых змей. Ниже пояса, однако, дело обстояло хуже, поскольку тут всякое сходство с человеческим заканчивалось и начиналась область полнейшей фантазии. Кожа была покрыты густой черной шерстью, а из области живота мягко свисали длинные зеленовато-серые щупальца с красными ртами-присосками. На каждом из бедер, глубоко погруженные в розоватые реснитчатые орбиты, располагались некие подобия глаз; на месте хвоста у существа имелся своего рода хобот, составленный из пурпурных колечек, по всем признакам представлявший собой недоразвитый рот. Конечности, если не считать покрывавшей их густой шерсти, напоминали лапы гигантских доисторических ящеров; на концах их находились изборожденные венами подушечки, которые не походили ни на когти, ни на копыта. При дыхании существа его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто подчиняясь какому-то циркулярному процессу, появлялись при этом различные оттенки зеленого – от нормального до совершенно нечеловеческого зеленовато-серого; на хвосте же это проявлялось в чередовании желтого с грязноватым серо-белым в тех местах, что разделяли пурпурные кольца. Крови видно не было – только зловонная зеленовато-желтая сукровица, которая струйками растекалась по полу.[6]

Но предоставим Лавкрафту самому воображать вещи еще более ужасные, чем эта пародия на органическую жизнь. Вскоре после смерти Уилбера в окрестностях Новой Англии начал буйствовать невидимый монстр, который сносил дома, поедая местных жителей и оставляя огромные следы на земле. Только после этого настоящий ужас Данвича был раскрыт: невидимый монстр и Уилбер оказались близнецами, родившимися от матери-человека и отца-монстра Йог-Сотота. И, что самое невероятное, Уилбер среди них был больше всех похож на человека.

Такие запоминающиеся и живые монстры, передающие ощущение внешности, которое Лавкрафт надеялся вызвать с помощью своей странной прозы, не столь типичны для автора, как это может показаться на первый взгляд. Множество так называемых монстров в рассказах Лавкрафта умны и коварны, отчего кажутся еще более ужасными. В рассказе «Цвет из иных миров» невидимое инопланетное влияние упавшего метеорита разрушает мир, медленно разлагая флору, фауну и людей, живущих на ферме, где он приземлился. Повесть «Морок над Инсмутом» рассказывает о городе, чьи странные обитатели оказываются помесью людей и представителей расы глубоководных амфибий. В нескольких лучших рассказах Лавкрафта – среди которых «Тварь на пороге», «За гранью времен» и «Скиталец тьмы» – чудовища предстают силой или влиянием, овладевающим людским сознанием или изгоняющим человека из его тела.

Лавкрафт любил упоминать в различных историях не только своих монстров, но и подобных чудовищ, придуманных Кларком Эштоном Смитом, Робертом И. Говардом, Фрэнком Белнэпом Лонгом, Робертом Блохом, Августом Дерлетом, Генри Каттнером и другими своими современниками. Общий мир чудовищ, книги запрещенных знаний и жуткие места, которые они создали после смерти Лавкрафта, получили название «Мифы Ктулху». Сюда входят произведения свободного поджанра – различные переложения и стилизации под Лавкрафта, объединенные приверженностью его идеям. «Мифы Ктулху» пополняются и теперь благодаря вкладу последующих поколений писателей. «Монстры Лавкрафта» – это сборник произведений, посвященных Лавкрафту, каждое из которых явно или неявно ссылается на самых ужасных созданий Лавкрафта и рассказы космического ужаса, благодаря которым они появились. В рассказе Говарда Уолдропа и Стивена Атли «Черная, как яма, от края до края» встречается отсылка к лавкрафтовским «Хребтам безумия» в виде монстра из глубин полой Земли. Нил Гейман внес вклад в Инсмутскую мифологию Лавкрафта рассказом «Всего лишь очередной конец света», в котором фольклорные ужасы встречаются с ужасами Лавкрафта. «Без четверти три» Кима Ньюмана выворачивает Инсмут наизнанку, создавая комичный современный образ. В «Церкви бога-идиота» Томаса Лиготти космизм Лавкрафта показывается в самой абстрактной форме, в отличие от «Бульдозера» Лэрда Баррона, где ему придается физическая оболочка. В рассказе «Дети клыка» Джон Лэнган пишет новую главу лавкрафтовского рассказа «Безымянный город». Фред Чаппел в «Уцелевших» передает «неправильность», которую люди ощущают в чужой архитектуре, захватившей их землю, а также понимание ощущения внешности, которое Лавкрафт считал чрезвычайно важным для настоящей литературы ужаса. Разнообразие и эклектизм рассказов этого сборника, безусловно, понравился бы Лавкрафту, который, несомненно, удивился бы, узнав, что его истории о чудовищах вдохновили многих современных писателей на оттачивание навыков своего воображения.

Стефан Джемьянович

Нью-Йорк, 2013

Вступительное слово

Эллен Датлоу

Интерес к произведениям Лавкрафта не ослабевает никогда. Его влияние не только на своих современников, но и на множество писателей, появившихся уже после его смерти, служит доказательством огромной силы его воображения. Почему так происходит? Возможно, дело в богатстве созданной им мифологии. В монстрах и невидимом мире, скрывающемся за ширмой обыденности в нашем мире.

Я познакомилась с его мифами в подростковом возрасте, когда увлеклась научной фантастикой. Но впечатления от чтения Лавкрафта сильно разнились с чувством интереса и страсти к непознанному, которое я ощущала, читая научную фантастику. Сокрытые миры Г. Ф. Лавкрафта и созданные им мифы вдохновляли, но при этом внушали страх и ужас неизвестного.

Со временем я прочла большое количество стилизаций под Лавкрафта, но большинство из них, на мой взгляд, были слишком тривиальными и несли в себе мало нового. Гораздо больше меня впечатляют и удивляют писатели, использующие его мифы так, как не приходило в голову самому их создателю (от чего, возможно, он переворачивается в гробу).

Я редактировала антологию по Лавкрафту во второй раз. В первый раз это был сборник «Lovecraft Unbound», включающий в себя в основном новые рассказы, вдохновленные Лавкрафтом. Как известно читателям, уже знакомым с моими тематическими сборниками, я всегда стараюсь раздвинуть границы до предела – то есть, если я могу решить для себя, что рассказ, который мне попался (когда я заказываю оригиналы, ищу или выслушиваю предложения по изданию), подходит теме моей книги и нравится мне, я покупаю его и публикую.

Для антологии «Монстры Лавкрафта» я выбирала рассказы по трем критериям: во-первых, как и всегда, хотелось избежать стилизаций; во-вторых, рассказы не должны были быть многократно изданными в сборниках по мифам Лавкрафта; в-третьих, я хотела показать истории, написанные под влиянием Лавкрафта, но неизвестными в этом направлении авторами. Поэтому в данную антологию входят стихи Джеммы Файлз, рассказы Стива Резника Тема, Карла Эдварда Вагнера, Джо Р. Лансдэйла, Брайана Ходжа, Нади Булкин, а также рассказ, написанный Говардом Уолдропом в соавторстве со Стивеном Атли.

Я думаю, что мне удалось придерживаться всех трех критериев, и надеюсь, что вам понравится читать «Монстров Лавкрафта» так же, как мне понравилось работать над этой антологией.

Всего лишь очередной конец света

Нил Гейман

День выдался так себе – я проснулся голый, живот скрутило, в общем, чувствовал я себя ужасно. По тягучему и металлическому свету, от которого болела голова, я понял, что наступил день.

Комната в буквальном смысле замерзла: на внутренней стороне окон появился тонкий слой льда. Моя простыня была разорвана когтями, а в кровати осталась шерсть животного. И я от нее чесался.

Я подумывал проваляться в постели всю неделю – превращение всегда меня утомляло. Но приступ тошноты заставил меня выбраться из кровати и поторопиться в крохотную ванную.

Как только я подошел к двери, у меня снова скрутило живот. Я вцепился в дверной проем. Пот лился градом. Возможно, это был жар. Я надеялся, что не слягу с температурой.

Спазмы были очень острыми. Голова кружилась. Я рухнул на пол и, прежде чем сумел поднять голову над унитазом, начал блевать.

Меня рвало зловонной желтой жидкостью, в которой оказались: собачья лапа (возможно, принадлежавшая доберману, но я мог ошибаться, поскольку не был собачником); помидорная кожура; нарезанная кубиками морковь и кукуруза; куски сырого, наполовину прожеванного мяса и кое-что еще досадное – довольно маленькие, бледные пальцы, очевидно, детские.

– Черт.

Спазмы уменьшились, и меня перестало рвать. Я лежал на полу. Изо рта и носа текли вонючие слюни, а на щеках высыхали слезы, которые обычно появляются при рвоте.

Почувствовав себя немного лучше, я достал из лужи блевотины собачью лапку и детские пальцы и выбросил их, смыв в унитаз.

Включил кран, прополоскал рот соленой инсмутской водой и сплюнул в раковину. Как смог, вытер оставшуюся блевотину мочалкой и туалетной бумагой. Затем включил душ и стоял под горячей водой, как зомби.

Я намылил все тело и голову. Пена посерела – настолько я был грязным. Волосы слиплись от чего-то, похожего на высохшую кровь, и я тер голову мылом, пока не отмыл. Я стоял под душем, пока вода не стала ледяной.

Под дверью лежала записка от моей хозяйки. В ней говорилось, что я задолжал ей арендную плату за две недели, что все ответы были в Книге откровений, что, возвращаясь сегодня утром домой, я сильно шумел и что она была бы признательна, если бы в дальнейшем я вел себя тише. В записке также говорилось, что когда Старшие Боги поднимутся со дна океана, все отбросы Земли, все неверующие, все никчемные люди и бездельники будут уничтожены, мир очистится льдом и глубинными водами. Дальше хозяйка посчитала нужным напомнить, что еще при заселении она выделила мне полку в холодильнике и было бы неплохо, если бы впредь я ею и ограничивался.

Я скомкал записку, бросил ее на пол рядом с упаковкой от Биг-Мака, пустыми коробками от пиццы и давно испортившимися кусками, собственно, самой пиццы.

Пора было идти на работу.

Я уже две недели жил в Инсмуте, и этот город мне не нравился. Он пропах рыбой. Это был маленький городок, в котором легко было ощутить клаустрофобию: на востоке его окружали болота, на западе – утесные скалы, а в центре располагалась бухта, где гнило несколько рыбацких лодок и которая даже на закате не могла похвастаться живописным видом. Однако это не помешало яппи[7] приехать в Инсмут в восьмидесятых и купить рыбацкие дома с видом на бухту. Но несколько лет назад они уехали, бросив свои дома медленно разрушаться.

Жители Инсмута обитали везде – и в городе, и в его окрестностях, и в трейлерных парках в промозглых домах на колесах, которые никогда никуда не ездили.

Я оделся, натянул ботинки, плащ и вышел из комнаты. Моей хозяйки нигде не было видно. Это была низенькая пучеглазая женщина, которая почти со мной не разговаривала, зато оставляла мне подробные записки на дверях и в других заметных местах. В ее доме вечно пахло вареной морской едой – на плите всегда кипели огромные горшки, в которых варились то многоногие чудища, а то и вовсе существа без ног.

В доме были и другие комнаты, но в них никто не жил. Ни один здравомыслящий человек не ездит в Инсмут зимой.

На улице пахло не лучше. Но там было холоднее. Мое дыхание паром вырвалось в морской воздух. Снег на улице был твердый и грязный, а судя по облакам, вскоре его должно было выпасть еще больше.

С залива дул прохладный соленый ветер. Жалобно кричали чайки. Я чувствовал себя паршиво. В офисе наверняка будет так же холодно. На углу Марш-стрит и Ленг-авеню располагался бар «Консервный нож» – приземистый домик с небольшими темными окнами, мимо которых я проходил сотню раз за последние пару недель. Но так ни разу и не зашел туда, а теперь мне действительно нужно было выпить. Кроме того, там должно было быть теплее. Я открыл дверь.

В баре и вправду было тепло. Я обстучал снег с ботинок и вошел внутрь. Там почти никого не оказалось. Пахло табаком и пивным перегаром. Двое пожилых мужчин играли в шахматы возле бара. Бармен читал старую потрепанную книгу в кожаном позолоченном переплете – сборник стихов Альфреда Теннисона.[8]

– Привет. Мне «Джек Дэниэлз», безо льда.

– Хорошо. Видно, вы недавно в этом городе, – отметил бармен. Он положил книгу на барную стойку обложкой вверх и наполнил стакан.

– Здесь бывает снег?

Он улыбнулся и передал мне виски. Стакан был грязный, с жирным отпечатком пальца сбоку. Я пожал плечами, но все равно выпил. Я почти ничего не почувствовал.

– Это собачья шерсть? – спросил он.

– Можно и так сказать.

– Существует поверье, – начал бармен; его рыжие, как у лисы, волосы были зализаны назад, – что ликантроп вернется в свое настоящее обличье, если его поблагодарить или позвать по имени.

– Правда? Что ж, спасибо.

Бармен налил мне еще одну стопку, даже не спрашивая. Он был похож на Петера Лорре.[9] Впрочем, почти все жители Инсмута, включая мою хозяйку, походили на этого актера.

Я выпил виски и на этот раз почувствовал тепло внутри, как и должно было быть.

– Так говорят. Я не сказал, что сам верю в это.

– А во что вы верите?

– Нужно сжечь пояс.

– Что, простите?

– У ликантропов есть пояса из человеческой кожи. Они получают их во время первого превращения от своих адских покровителей. Нужно сжечь этот пояс.

Один из пожилых шахматистов повернулся ко мне. У него были большие слепые глаза навыкате.

– Если выпьешь дождевую воду из следа лапы волка, то в следующее полнолуние сам станешь волком, – сказал он. – Единственный способ излечиться – выследить волка, оставившего этот след, и отрезать ему голову ножом из чистого серебра.

– Из чистого серебра, да? – Я улыбнулся.

Лысый морщинистый мужчина, с которым он играл, покачал головой и прохрипел что-то грустное. Затем подвинул ферзя и прокряхтел что-то еще.

В Инсмуте полно таких людей.

Я заплатил за виски и оставил доллар чаевых на барной стойке. Бармен снова погрузился в чтение и не обратил на это внимания.

На улице пошел снег, и мне на волосы и ресницы стали ложиться крупные мокрые снежинки. Ненавижу снег. Ненавижу Новую Англию. Ненавижу Инсмут. Здесь негде уединиться – а если такое место и есть, то я его еще не нашел. Тем не менее из-за работы мне приходится переезжать с места на место чаще, чем хотелось бы. Из-за работы и еще кое-чего.

Я прошел пару кварталов по Марш-стрит, на которой, как и на большинстве улиц Инсмута, некрасиво сочетались постройки в стиле американской готики восемнадцатого века, невысокие здания из бурого песчаника конца девятнадцатого и сборные дома из серого кирпича конца двадцатого. Я добрался до уже закрытой закусочной, подающей жареную курицу, поднялся по каменным ступеням рядом с магазином и открыл ржавую металлическую дверь.

Через дорогу находилась винная лавка, а на втором этаже работал хиромант.

На металле кто-то нацарапал черным маркером: «Просто умри». Как будто это было так просто.

Лестница была из необработанного дерева. На опадающей штукатурке виднелись пятна. Комната, служившая мне офисом, располагалась наверху.

Я никогда не задерживаюсь надолго на одном месте, поэтому мне не приходится указывать свое имя золотыми буквами на стекле. Оно было от руки написано заглавными буквами на листке картона, прикнопленном к двери.

ЛОУРЕНС ТЭЛБОТ. КОРРЕКТОР.

Я открыл дверь и вошел в офис.

Осмотрел свой кабинет. В моей голове пронеслись прилагательные «обветшалый», «мерзкий», «убогий» – но отступили, слишком слабые, чтобы его описать. Внутри было довольно невзрачно – письменный стол, офисное кресло, пустой шкаф, окно с потрясающим видом на винную лавку и пустой кабинет хироманта. Из магазина, что находился внизу, исходил запах старого топленого масла. Интересно, давно ли закусочную заколотили досками? Я представил, как в темноте на каждой поверхности подо мной копошатся черные тараканы.

– Таким вы представляете себе мир, – послышался низкий мрачный голос. Он звучал так низко, что мне показалось, будто он раздавался у меня внутри.

В углу кабинета стояло старое кресло. Сквозь налет старины и слой жира, копившийся годами, виднелся оставшийся на обивке пыльный рисунок.

В кресле сидел толстый мужчина. Его глаза были все еще плотно закрыты. Он продолжал:

– Мы смотрим на наш мир в замешательстве, с чувством неловкости. Мы считаем себя учеными, попавшими на тайное богослужение, одинокими людьми, заключенными в мирах за пределами нашей фантазии. А правда гораздо проще – в темноте есть сущности, которые желают нам зла.

Он сидел запрокинув голову. Кончик его языка выглядывал из уголка рта.

– Вы читаете мои мысли?

Мужчина в кресле медленно и глубоко вдохнул. Его дыхание отозвалось у него в горле. Он был действительно огромным, а его короткие пальцы напоминали выцветшие колбаски. На нем было плотное старое пальто, некогда черное, а теперь неопределенного серого цвета. Снег на его ботинках еще не успел полностью растаять.

– Возможно. Конец света – странное понятие. Мир всегда находится на грани, но от гибели его всегда удерживает любовь, глупость или простая удача.

– Ну да. Теперь уже слишком поздно: Старшие Боги выбрали себе корабли. Когда взойдет луна… – изо рта мужчины тонкой серебряной струйкой вытекла слюна и капнула ему на воротник. Что-то скатилось в тень от его пальто.

– Да? А что происходит, когда появляется луна?

Мужчина в кресле пошевелился, открыл свои маленькие глазки, красные и опухшие, и заморгал, отходя ото сна.

– Мне снилось, что у меня много ртов, – начал он. Теперь его голос звучал тихо и с придыханием, что казалось странным для такого здоровяка. – Мне снилось, что каждый рот открывался и закрывался по отдельности. Одни что-то говорили, другие шептали, трети ели, а некоторые молча ждали, – он огляделся, вытер слюну с уголка рта и откинулся на спинку кресла, озадаченно моргая.

– А вы кто?

– Я снимаю этот офис, – объяснил я.

Вдруг он громко рыгнул.

– Извините, – сказал мужчина хриплым голосом и тяжело поднялся с кресла. Он оказался ниже меня. Осмотрел меня с ног до головы мутным взглядом. – Серебряные пули, – произнес он спустя какое-то время. – Какое старомодное средство.

– Да, – согласился я. – Это слишком очевидно – видимо, поэтому я и не вспомнил о них. Черт, да я ведь мог себя убить. Правда мог.

– Ты смеешься над стариком, – заметил мужчина.

– Не совсем. Извините. А теперь уходите. Кое-кому еще нужно работать.

Он побрел прочь. Я сел на вращающийся стул и через несколько минут методом проб и ошибок обнаружил, что, если вращаться против часовой стрелки, он откручивается от основания и падает.

Поэтому я спокойно сел и стал ждать, пока зазвонит мой черный запыленный телефон. Свет в зимнем небе тем временем потихоньку угасал.

Звонок.

В трубке послышался мужской голос:

– Никогда не задумывались об алюминиевой обшивке?

Я положил трубку.

Офис не отапливался. Интересно, сколько тот толстяк проспал в кресле?

Через двадцать минут телефон снова зазвонил. Рыдающая женщина умоляла меня найти ее пятилетнюю дочь, которая пропала прошлой ночью. Ее украли прямо из кроватки. Собака тоже исчезла.

– Я не занимаюсь розыском пропавших детей, – ответил я. – Извините. Слишком много плохих воспоминаний.

Я положил трубку. Меня снова тошнило.

Уже темнело, и неоновая вывеска засветилась на той стороне дороги впервые с тех пор, как я приехал в Инсмут. Значит, мадам Изекиль занялась гаданием на таро и хиромантией. Красный неон окрашивал падающий снег в цвет свежей крови.

Армагеддон предотвращают мелочи. Так устроен мир. Так должно быть.

Телефон зазвонил в третий раз. Это снова был мужчина с алюминиевой обшивкой – я узнал его по голосу.

– Знаете, – язвительно начал он, – превращение из человека в волка и обратно невозможно уже по определению, нужно искать какое-то другое объяснение. Очевидно, что это деперсонализация[10] или другие формы проекции. Травма головного мозга? Возможно. Псевдонейтротическая шизофрения?[11] Просто смешно. В некоторых случаях в качестве лечения внутривенно вводят гидрохлорид тиоридазина.[12]

– И как, успешно?

Он фыркнул.

– Вот что мне в вас нравится. Ваше чувство юмора. Уверен, с вами приятно будет иметь дело.

– Я уже сказал вам, что мне не нужна алюминиевая обшивка.

– Я говорю об исключительных, гораздо более важных делах. Вы ведь недавно в этом городе, мистер Тэлбот. Будет очень жаль, если мы, как бы это сказать, не поладим.

– Говорите, что хотите, приятель. Вы – всего лишь очередная правка, которую скоро внесут в книгу.

– Мы устраиваем конец света, мистер Тэлбот. Глубоководные восстанут из своих могил в океане и съедят луну, как спелую сливу.

– Что ж, тогда мне больше не придется беспокоиться насчет полнолуния.

– Не пытайтесь нам препятствовать, – начал было мужчина, но я зарычал на него, и он умолк.

На улице по-прежнему падал снег.

На другой стороне Марш-стрит, в окне напротив моего, в рубиновом свете от неоновой вывески стояла самая красивая женщина из всех, что я когда-либо видел. Она смотрела на меня.

И поманила меня пальцем.

Второй раз за день я положил трубку после разговора об алюминиевой обшивке, спустился по лестнице и чуть ли не бегом пересек дорогу, не забыв перед этим посмотреть по сторонам.

Женщина была одета в шелка. В комнате, освещенной лишь свечами, разило маслом пачули.

Когда я вошел, она улыбнулась и жестом пригласила меня сесть рядом с ней у окна. На колоде Таро она раскладывала какой-то пасьянс. При моем появлении она убрала карты одним элегантным движением руки, завернула колоду в шелковый шарф и аккуратно убрала в деревянную коробку.

От ароматов в ее комнате у меня застучало в висках. Я понял, что не ел сегодня. Возможно, поэтому у меня кружилась голова. Я сел к столу в свете свечей напротив нее.

Она протянула руку и взяла мою ладонь.

Внимательно посмотрела на нее и нежно потрогала указательным пальцем.

– Волосы? – Она выглядела озадаченной.

– Да. Я уже долгое время предоставлен самому себе, – усмехнулся я, надеясь, что моя улыбка выйдет вполне дружелюбной, но она все равно удивленно подняла бровь.

– Вот что я вижу, – продолжила мадам Изекиль, – когда смотрю на вас. Я вижу не только глаза человека, но и глаза волка. В человеческих глазах я вижу честность, достоинство, невинность. Я вижу справедливого человека. Но глядя в волчьи глаза, я вижу скрежет зубов, рык, завывание и крики в ночи. Я вижу монстра с кровавым ртом, который носится по городу в темноте.

– Как можно видеть рычание или крик?

Мадам Изекиль улыбнулась.

– Это нетрудно, – ответила она. У нее было не американское произношение – она говорила с русским, мальтийским или даже с египетским акцентом. – Воображение позволяет видеть многое…

Мадам Изекиль закрыла зеленые глаза. У нее были удивительно длинные ресницы и бледная кожа, а черные непослушные волосы развевались вокруг ее головы в шелковом платке, будто качаясь на приливах и отливах.

– Существует обряд, – сказала она, – который поможет избавиться от темного образа. Нужно встать под проточную воду, под чистую родниковую воду и съесть лепестки белой розы.

– А что потом?

– Образ тьмы смоется с тебя.

– Но он вернется в следующее полнолуние, – возразил я.

– Поэтому когда он смоется, нужно вскрыть вены и подставить их под проточную воду. Разумеется, будет больно. Но река унесет кровь.

Мадам Изекиль была облачена в шелка, в одежду и шарфы самых разных цветов, яркие даже в приглушенном свете свечей.

Она открыла глаза.

– Теперь, – сказала она, – настал черед Таро. – Она достала колоду карт из черного шелкового шарфа и передала ее мне, чтобы перетасовать. Я дунул на них, перемешал и сдвинул колоду.

– Не торопись, – заметила мадам Изекиль. – Дай им узнать тебя, полюбить… так, как любит женщина.

Я крепко подержал их, затем передал ей.

Она перевернула первую карту. Это была карта Вервульфа. На ней были изображены янтарно-желтые зрачки в темноте и белоснежно-алая улыбка.

В ее зеленых, похожих на изумруды, глазах я заметил смятение.

– Эта карта не из моей колоды, – произнесла женщина и перевернула следующую карту. – Что ты сделал с моими картами?

– Ничего, мадам. Я просто подержал их в руках, и все.

На следующей карте был изображен Глубоководный – зеленый, чем-то напоминающий осьминога. Когда я взглянул на карту, рты этого чудовища (если это действительно были рты, а не щупальца) начали изгибаться.

Мадам Изекиль прикрыла ее другой картой, затем еще одной и еще. Остальные оказались простыми картонками без рисунков.

– Это ты сделал? – казалось, она вот-вот заплачет.

– Нет.

– Уходи, – приказала она.

– Но…

– Уходи. – Она опустила глаза, будто стараясь убедить себя, что меня больше нет.

Я поднялся. В комнате пахло ладаном и воском. Я глянул в окно. В моем кабинете через дорогу на несколько мгновений вспыхнул свет. Двое мужчин ходили там с фонариками. Они открыли пустой шкаф, заглянули в него, а затем заняли позиции и стали ожидать меня – один на кресле, другой за дверью. Я улыбнулся сам себе. В моем офисе было уныло и негостеприимно. И даже если им хоть немного повезет, они просидят там не один час, пока наконец не поймут, что я не вернусь.

Я оставил мадам Изекиль – она переворачивала карты одну за другой и смотрела на них так пристально, будто от этого на них могли вернуться прежние изображения. Я спустился по лестнице и пошел вниз по Марш-стрит, пока не оказался у бара.

Теперь там было пусто. Бармен курил сигарету, но когда я вошел, тут же погасил ее.

– А где шахматисты?

– У них большие планы на этот вечер. Они собираются в бухту. Так, вам же «Джек Дэниэлз», верно?

– Неплохо бы.

Он налил мне виски. На стакане я увидел тот же самый отпечаток пальца, что и в прошлый раз. Я взял томик стихов Теннисона с полки над барной стойкой.

– Хорошая книга?

Рыжеволосый бармен забрал у меня книгу, открыл и прочитал:

«Внизу, под громом верхней глубины,

Там, далеко, под пропастями моря,

Издревле, чуждым снов, безбурным сном

Спит Кракен…»[13]

Я допил виски.

– Ну так что? К чему вы клоните?

Он вышел из-за стойки и подвел меня к окну.

– Видите? Вон там? – он указал на западную часть города, в сторону скал. Пока я смотрел туда, на вершине скал разожгли костер, который запылал медно-зеленым пламенем.

– Они хотят разбудить Глубоководных, – сказал бармен. – Звезды, планеты и луна встали на нужные места. Время пришло. Суша уйдет под воду, и моря выйдут из берегов.

– И мир очистится льдом и глубинными водами, и я буду благодарна, если ты будешь пользоваться только специально отведенной полкой в холодильнике.

– Что, простите?

– Ничего. Как быстрее всего добраться до этих скал?

– Выйдите обратно на Марш-стрит, поверните налево у церкви Дракона, пока не дойдете до Мануксет-уэй, и идите дальше, – он снял пальто с крючка на двери и надел его. – Давайте, я вас провожу. Не хочу пропустить ничего интересного.

– Уверены?

– Сегодня никто в городе не будет пить.

Мы вышли из бара, и он закрыл за нами дверь.

На улице было прохладно, и выпавший снег расстилался по земле, как белый туман. С улицы уже не было видно, сидит ли мадам Изекиль в своем логове под неоновой вывеской и ждут ли меня гости в офисе.

Мы опустили головы, укрываясь от ветра, и пошли.

Сквозь шум ветра я слышал, как бармен бормотал про себя:

«Чудовища-полипы, без числа,

Гигантскими руками навевают

Зеленый цвет дремотствующих вод.

Там он века покоился, и будет

Он там лежать, питаяся во сне

Громадными червями океана,

Пока огонь последний бездны моря

Не раскалит дыханьем, и тогда,

Чтоб человек и ангелы однажды

Увидели его, он с громким воплем

Всплывет».[14]

На этом он умолк, и мы шли в тишине; гонимый ветром снег жалил наши лица.

«И на поверхности умрет», подумал я, но вслух ничего не сказал.

Через двадцать минут мы вышли из Инсмута. Когда мы покинули город, Мануксет-уэй закончился и превратился в узкую грязную тропинку, частично покрытую снегом и льдом, на котором мы поскальзывались и катились в темноту.

Луна еще не взошла, но звезды уже начали появляться. Их было очень много. Они высыпали на ночное небо, как алмазная пыль. С берега было видно огромное их множество – гораздо больше, чем из города.

На вершине скалы у костра ждали двое – один большой и толстый, другой поменьше. Бармен отошел от меня и встал рядом с ними, лицом ко мне.

– Вот, – сказал он, – жертвенный волк.

Странно, но теперь его голос показался мне знакомым.

Я ничего не ответил. Костер пылал зеленым пламенем, озаряя троицу снизу, – словно классическое зловещее освещение.

– Знаете, почему я привел вас сюда? – Спросил бармен, и только тогда я понял, откуда мне знаком его голос – это был тот самый человек, который пытался продать мне алюминиевую обшивку.

– Чтобы остановить конец света?

В ответ он рассмеялся.

Второй оказался тем самым толстяком, которого я обнаружил спящим в кресле своего кабинета.

– Ну, если вы в это верите… – пробормотал он таким низким голосом, что от него могли бы всколыхнуться стены. Его глаза были закрыты, и он быстро уснул.

Третья фигура была укутана в темный шелк; от нее пахло маслом пачули. Она держала нож, но ничего не говорила.

– Этой ночью, – произнес бармен, – луна становится луной Глубоководных. Этой ночью звезды складываются в очертания темных, прошлых времен. Если мы призовем их сегодня – они придут. Если мы принесем достойную жертву, наши мольбы будут услышаны.

С другой стороны бухты показалась луна – огромная, ярко-желтая и тяжелая. В унисон с ней с океана донеслось кваканье.

Лунный свет, падающий на снег и лед, не сравнится с дневным, но спасибо и на этом. При луне мое зрение становилось острее – в холодных водах я увидел людей, которые, словно лягушки, выплывали на поверхность и снова ныряли обратно в медленном водном танце. Мужчины и женщины – все как лягушки. Среди них мне даже привиделась моя хозяйка – она будто извивалась и квакала в бухте вместе с остальными.

Но уже очень скоро все переменилось. Я все еще был измотан после ночи, но в свете этой янтарно-желтой луны чувствовал себя странно.

– Бедный ликантроп, – до меня донесся шепот фигуры в шелках, – все его мечты привели к этому – к смерти в одиночестве на далекой скале.

Если захочу – буду мечтать снова. А смерть – это мой личный выбор.

Я не уверен, действительно ли произнес это вслух.

Мои чувства обострились в свете луны – я слышал не только рев океана, но и каждый подъем, и спуск волны, всплески людей-лягушек, шепот утопленников в бухте, скрип зеленых обломков на дне океана.

Обоняние тоже обострилось. Мужчина, предлагавший мне алюминиевую обшивку, был человеком, а в жилах толстяка текла иная кровь.

А фигура в шелках…

Запах ее духов я почувствовал еще до превращения. Теперь же я учуял что-то еще, не такое пьянящее, – запах разложения, гниющего мяса, гниющей плоти.

Шелковая ткань развевалась. Фигура двигалась ко мне, держа в руках нож.

– Мадам Изекиль? – Мой голос звучал шероховато и грубо. Скоро я совсем не смогу говорить. Я не понимал, что происходит, но луна поднималась все выше и выше, теряя свой янтарно-желтый цвет и заполняя мой разум бледным светом.

– Мадам Изекиль?

– Ты заслуживаешь смерти, – сухо произнесла она низким голосом. – Хотя бы за то, что ты сделал с моими картами. Они были очень старыми.

– Я не умру, – ответил я. – «Даже тот, кто сердцем чист и молитвы в ночи твердит». Помните?

– Чушь, – возразила она. – Знаешь самый старый способ снять проклятие с ликантропа?

– Нет.

Костер разгорелся сильнее, пылая зеленью мира над морем, зеленью водорослей и зеленью медленно плывущей травы. Пылая изумрудным цветом.

– Нужно просто дождаться, пока он снова обернется человеком и до следующего перевоплощения останется целый месяц, а затем взять жертвенный нож и убить его. Вот и все.

Я повернулся, чтобы бежать, но за моей спиной оказался бармен. Он схватил меня за руки и вывернул запястья за спину. В лунном свете сверкнуло бледное серебро ножа. Мадам Изекиль улыбнулась и полоснула мне по горлу.

Кровь забила фонтаном и начала течь из раны. Затем этот поток уменьшился и наконец совсем прекратился…

…В висках стучало, затылок сдавило. Вода вздымается. Затем другой кадр – лай, грохот, другой кадр – красная стена надвигается на меня из темноты ночи

…я ощущал вкус звезд, растворенных в морской воде, – пенящихся, далеких и соленых

…мои пальцы кололи булавки, кожу хлестали языки пламени, глаза приняли темно-желтый оттенок, словно топазы, я чувствовал эту ночь.

Мое дыхание паром клубилось в ледяном воздухе. Я невольно зарычал. Передними лапами я ощутил снег. Я отстранился, напрягся и бросился на нее. Меня окутал запах гниения, висящий в воздухе. В прыжке я будто бы остановился, и что-то лопнуло, как мыльный пузырь…

Я был глубоко-глубоко в море, стоя всеми четырьмя лапами на покрытом слизью каменном полу у входа в какую-то крепость, построенную из огромных грубо обработанных камней. Камни источали бледный, мерцающий в темноте свет, напоминающий призрачное свечение стрелок часов.

Из моей шеи сочился сгусток черной крови.

Мадам Изекиль стояла на пороге передо мной. Теперь она была шести, может, даже семи футов[15] в высоту. На костях ее скелета висела плоть – изъеденная и обглоданная, а шелковые одежды превратились в водоросли, плывущие в холодной воде этих глубин без сновидений. Они скрывали лицо, словно мертвая зеленая вуаль.

На поверхности ее рук и на плоти, торчащей из грудной клетки, росли моллюски.

Я чувствовал себя раздавленным. Я больше не мог думать.

Она подошла ко мне. Водоросли, окружающие ее голову, раздвинулись. Ее лицо выглядело так, что вы не стали бы такого есть, если бы вам подали его в суши-баре. Оно было испещрено присосками, колючками и развевающимися отростками морских анемонов[16], но я знал, что где-то посреди всего этого скрывается ее улыбка.

Я оттолкнулся задними лапами. Мы встретились там, в глубине, и стали бороться. Было очень темно и холодно. Мои челюсти сомкнулись на ее лице, и я почувствовал что-то разорванное и изношенное.

Это был почти как поцелуй, там, на ужасной глубине…

Я мягко приземлился на снег. В челюстях у меня оказался шелковый шарф.

Другие шарфы падали на землю. Мадам Изекиль нигде не было видно.

На снегу лежал серебряный нож. Промокший, я стоял на четвереньках в свете луны и ждал. Затем отряхнулся, разбрызгивая повсюду морскую воду. Я слышал, как она шипела и трещала, попадая в огонь.

У меня кружилась голова, я был очень слаб. Я сделал глубокий вдох.

Внизу, в бухте, виднелись люди-лягушки. Как мертвые, они болтались на поверхности моря. Какое-то время они плыли на волнах туда и обратно, затем извивались и прыгали друг за другом, шлепаясь в бухту и исчезая в море.

Послышался крик. Это был рыжеволосый бармен, продавец алюминиевой обшивки, который таращился на ночное небо, на плывущие облака, закрывающие звезды, и кричал. В его крике были ярость и разочарование, и это меня испугало.

Он поднял нож с земли, вытер снег с рукоятки, а кровь с лезвия стер своим пальто. Затем взглянул на меня. Он плакал.

– Ты, ублюдок, – проговорил он, – что ты с ней сделал?

Я бы ответил ему, что ничего я с ней не делал, что она по-прежнему на страже в глубине океана, но я больше не мог говорить – только рычать, выть и реветь.

Бармен плакал. От него несло безумием и разочарованием. Он поднял нож и побежал ко мне. Я отошел в сторону.

Некоторые люди просто не в силах приспособиться даже к самым незначительным переменам. Бармен споткнулся и сорвался со скалы в пустоту.

В свете луны кровь кажется черной, а не красной, и следы, которые он оставил на стороне скалы, когда подпрыгнул и упал, казались черными и темно-серыми пятнами. Он неподвижно лег на ледяных камнях у подножия скалы, пока из моря не протянулась рука и не утащила его в темные воды так медленно, что на это было почти жалко смотреть.

Чья-то рука погладила меня по голове. Приятное чувство.

– Кем она была? Всего лишь воплощением Глубоководных, сэр. Фантом, олицетворение, которое, если хотите, было послано к нам из самых отдаленных глубин, чтобы вызвать конец света.

Я ощетинился.

– Но пока все кончено. Вы уничтожили ее, сэр. Особый ритуал – мы втроем должны встать рядом и назвать священные имена, пока кровь невинных будет стекать и пульсировать у наших ног.

Я взглянул на толстяка и жалобно заскулил. Он сонно потрепал меня по загривку.

– Разумеется, она не любит тебя, приятель. Она едва ли материально существует в этом мире.

Снова пошел снег. Костер догорал.

– Насколько я полагаю, ваше сегодняшнее перевоплощение прямо следует из определенного расположения небесных тел и лунных сил, благодаря которым эта ночь стала идеальной для того, чтобы вызвать моих старых друзей из Глубин… – он продолжал говорить своим низким голосом и, возможно, рассказывал что-то важное, но я этого никогда не узнаю. От возросшего чувства голода его слова потеряли всякое значение, и меня больше не интересовали ни море, ни вершина скалы, ни толстяк.

В лесу за лугом бегали олени – я чувствовал их запах в зимнем ночном воздухе.

А я, прежде всего, был голоден.

* * *

Я очнулся рано утром. Я лежал голым. Рядом со мной в снегу валялся обглоданный олень. По его глазу ползла муха, язык вывалился из мертвого рта, что выглядело комично и жалко, напоминая картинку животного в газетном комиксе.

Снег возле распоротого оленя светился кроваво-красным цветом.

Мое лицо и грудь были липкими и красными. Горло испещряли коросты и шрамы, отчего оно сильно зудело. К следующему полнолунию все заживет.

Солнце, маленькое и желтое, светило далеко-далеко, но небо было голубым, без единого облачка. Ветра не было. Вдали я слышал рев моря.

Замерзший, голый, испачканный кровью, я был совсем один. Ладно, подумал я, при рождении такое случается со всеми. Просто у меня это бывает раз в месяц.

Я был неимоверно измотан, но мне придется потерпеть, пока не найду заброшенный сарай или пещеру. Потом я собираюсь проспать пару недель.

Низко в небе пролетел ястреб, в его когтях что-то болталось. На мгновение он завис надо мной, затем бросил небольшого серого кальмара в снег к моим ногам и взмыл вверх. Безвольный моллюск лежал неподвижно и тихо, шевеля щупальцами в окровавленном снегу.

Я принял это за предзнаменование, пусть и не знал, доброе оно или нет, но мне уже было все равно. Повернулся спиной к морю, лицом к темному Инсмуту и пошел в сторону города.

Бульдозер

Лэрд Баррон

1

– И тогда Он откусывает руку, в которой я держу пистолет.

Христос на пони – вот новое измерение боли.

Вселенная вспыхивает белым. Буря из семян одуванчиков, циклон огня. Это – Колизей во всей своей красе, немецкий оркестр в полном составе. В моем черепе взрываются снаряды, и его верхушка отваливается.

Мне лучше принять это или мне конец.

Я же Пинкертон.[17] А это что-нибудь да значит. У меня есть пистолет – мой верный кольт и жетон, на котором мое имя выгравировано под изображением немигающего глаза. Я – подлинный товар. Я стреляю наповал, я малый не промах. Я попал точно в цель в Балтиморе, когда наемные убийцы покушались на Честного Эйба.[18] Расчехлил свою пушку и выпустил в этих подонков всю обойму. Эйбу стоило пригласить меня в театр. Может, он все еще здесь. Сидит в своем кресле-качалке и строчит о победе Юга.

А теперь даже курок спустить не могу. Зато могу разбрызгать свои инициалы по потолку.

Я же Пинкертон, я Пинкертон, я чертов Пинкертон.

Разумеется, тебе жаль, сукин ты сын, тебе жаль. Ты размышляешь, прежде чем принять что-то на веру, как прорицатель. И я буду напевать это, пока крашу эти стены.

Бельфегор не отче мой, сущий на небесах. Меня любит Иисус.

Иисус Христос.

Мои яйца звенят при ходьбе.

Я подхожу к окну.

Ладно, не подхожу, а подползаю.

Если я доберусь до окна, то разобью стекло и выброшусь солдатиком.

Нужно поторапливаться, тени снуют туда-сюда.

Земля на своей оси смещается к черной-черной радуге, которая закатывается во впадину.

Я рад, что та девушка успела запрыгнуть на последний поезд. Надеюсь, во Фриско[19] она сможет продать это за такие деньги, каких она никогда не видела в этой глуши.

Я пью крепкий ирландский виски, который еще приятнее пить из ее пупка. Она умна, у нее красивые стройные ноги и голубые глаза – глубокие, как дуло пистолета, лежащего на полу под комодом. Не верится, что из культи может вылиться столько крови. Не верится, что дошло до этого. Я слышу, как Он тяжело ступает на половицы, извиваясь. Он уже перекусил, теперь ему хочется больше мяса.

Подними пушку левой рукой, Пинкертон, подними ее и прицелься уверенно, а не как пьяница, у которого двоится в глазах.

Аллилуйя.

И кто теперь будет смеяться последним, ты, ублюдок с разинутым ртом? Я говорил тебе, что стреляю наповал, а теперь ты понимаешь, что уже слишком поздно.

Я просто скажу: «Бах-бабах!»

Мне больше нечего добавить в свою защиту, дамы и господа присяжные. Я

2

– Пинкертон. Да чтоб ты обделался!

Машинист, жирный боров в полосатом комбинезоне, бросил на меня беглый взгляд. Затем сплюнул жвачку и наклонился к печи. По его словам, он никогда не слышал об этом моем Рубене Хиксе. И пока этот жалкий узкоколейный вагон не докатился до окраин Пардона, он не произнес ни слова.

Проехав несколько миль пастбищ и холмов, огороженных колючей проволокой, мы оказались в этом городе, похожем на помойку.

На берегу реки в вонючей щелочной грязи проседали грубо сделанные деревянные рамы. Дождь стучал так громко, будто сам Господь работал за швейной машинкой, и вода скапливалась в рыжих лужах и колеях под навесами. Тусклый свет лампы грел закопченные окна. Тени дрожали, и мотыльки бились о стекло. Сквозь шипение и шум дождя уже пробивались слабые крики, вопли, звуки игры на фортепиано.

Всего лишь очередной невнятный шахтерский городок в Калифорнии, который быстро построился и так же быстро опустеет, когда в нем иссякнут запасы золота. Три десятилетия пролетели, как день мухи-однодневки в масштабе этой унылой земли древнего материка, недавно открывшегося для белых людей.

Все главные заведения сгрудились на главной улице. Банк. Гостиница. Бордель. Продуктовый магазин. Галантерея. Костоправ. Офис шерифа. Целая куча кабаков. Баптистский храм вверх по переулку. Пардонское кладбище. Каркасные дома, россыпь лачуг. Долговязые мужчины во фланелевых костюмах. Тощие женщины с кучей вопящих детей. Настоящий муравейник.

Синий туман скрывал дикие сосны и кривые холмы. Здесь умирали все цели и стремления.

Оказавшись на протекающей платформе, я решил, что это нечестная сделка. Меня не волновало бы, даже если бы цирковой силач сидел в одном из зассанных салунов, надирался бы виски и терся о бедро танцовщицы с лошадиными зубами. У меня бы и не встал на его скальп, от которого воняло отвратительным запахом пороха и открытой канализацией. Я вдруг почувствовал, что с меня хватит.

У меня не было другого выхода. Повесив винтовку на плечо, я взял сумки и отправился в долгий путь.

3

В книге Ривенфронт-отеля я записался как Иона Кёниг. Это было беспорядочно выстроенное монолитное здание в колониальном стиле с масляными портретами Эндрю Джексона, Улисса Гранта и – самым свежим – Гровера Кливленда.[20] Все они висели в холле, могучие, как судьба. Я уже не в первый раз использовал ради дела свое настоящее имя со времен происшествия в Скулкилле, но только в этот раз это казалось естественным. Во мне окончательно укоренилось ощущение завершенности.

Хикс наверняка знал, что я приближаюсь. Но, сказать по правде, после одиннадцати месяцев, в которые я вдоволь наглотался угольной пыли от Бостона до Сан-Франциско, меня это не волновало. Меня волновало, где достать виски, помыться и поспать. Именно в таком порядке.

И портье, мастер своего дела, прекрасно это понимал. Он поселил меня на третьем этаже. В моем номере были бар, кровать с балдахином и вид на горы. Президентский люкс. Какой-то малец притащил корыто теплой воды и забрал мою грязную одежду, чтобы почистить. Вскоре в номере появилась миловидная голубоглазая девушка. Она даже не постучала. Откупорила бутылку бурбона, взяла два бокала и предложила потереть мне спинку.

Она попросила называть ее Виолеттой, и ее, похоже, совсем не волновало ни то, что я сидел с голым задом, ни то, что я чуть не прострелил ей башку. Я ухмыльнулся и повесил пистолет с поясом на спинку кресла. Завтра наступит более чем скоро – это будет подходящий день, чтобы напрячь шерифа.

Виолетта устроилась на мне и без прелюдий взяла ситуацию в свои руки. Ей хватило ума не обращать внимания на клеймо на моем левом плече, старые швы и множество морщинистых шрамов на спине.

Мы так увлеклись делом, что я совсем забыл спросить, приходилось ли ей спать с моим приятелем по имени Рубен Хикс. Или с Томом Малленом. Или с Эзрой Слэйдом. Потом я напился, а когда проснулся – ее уже не было.

Я заметил трещину в штукатурке. Кровоточащий разлом.

4

– Вы по делу или отдохнуть, мистер Кёниг?

Шериф Мертаг был крупным ирландцем моего возраста, который потерял почти все свои волосы и ирландский акцент. Он сидел, выложив на грязный письменный стол правую ногу, обмотанную повязкой цвета, напоминающего гнилой фрукт. Воняло от нее так, будто у него развивалась гангрена.

– Один китаеза ударил мне по ноге киркой, так-то. Я отправил его в ад еще до того, как показался доктору Кэмпиону – тот бы ампутировал ее по самую лодыжку.

Шериф засмеялся, потирая рукавом свою тусклую звезду. Очевидно, неподалеку находилось поселение китайцев – тех, которые остались здесь и стали заниматься добычей золота, когда проложили железную дорогу на Запад. По мнению шерифа с дырявой ногой, они были скверными людишками.

Мы сидели в его тесном кабинете и пили отвратительный кофе из кофейника, который, по-видимому, кипел на плите несколько дней. В конце кабинета находились камеры – темные, как римские катакомбы. Внутри никого не было, не считая помощника шерифа по имени Леви, который спал в открытой камере, отходя от похмелья.

Я показал Мертагу помятую фотографию Хикса, сделанную во время его феерического представления в Филадельфии. На ней было изображено, как Хикс поднимает большое фортепиано себе на спину, а девушки в колготках аплодируют, стоя перед слоновьей пирамидой.

– Узнаете этого парня? На объявление о его розыске откликнулись во Фриско. Вроде бы какой-то шахтер видел его в городе. Но он не уверен. Когда я встретил этого шахтера, это был прорыв – след к тому времени уже три месяца как остыл, и мне пришлось прочесывать каждую паршивую заводь в радиусе шести сотен миль, пока мы не столкнулись с ним в салуне «Золотоискатель» и не начали травить байки.

– А кто о нем спрашивает?

– Главный.

– Барнум? Правда?

– Да, разумеется.

Я принялся скручивать папиросу.

Мертаг засвистел сквозь неровные зубы.

– Вот черт, да это же Хикс Железный человек. Да, я видел его здесь. Он приехал где-то в июне. Он называет себя Малленом и говорит, что родом из Филадельфии. Должен признать, он выглядит иначе, чем на фото. Не особо-то похож. Что он такого натворил, что заставило Пинкертона приехать в эту жопу мира?

Я чиркнул спичкой по столу и немного подождал, пока папироса хорошо разгорится. В ней была намешана марихуана с табаком. Вот, так-то лучше.

– Полтора года назад несколько убийц восточного побережья были связаны с цирком. Ритуальные убийства, пентаграммы, черные свечи, возможно, каннибализм. Мерзкие дела. Расследование привело к силачу. Копы схватили его, но никакого результата это не дало. Барнум не стал рисковать: уволил силача и сдал его в сумасшедший дом «Туевник». Там, может, и не шибко хорошо, но это всяко лучше линчевания, не так ли? Только Железный человек думал иначе. Он отплатил своему боссу, украв безделушки, которые тот коллекционировал, и быстро уехал из города.

– Готов поспорить, это были действительно ценные штуки, – заметил Мертаг.

– Для кого как. Большая часть этого хлама всплыла в местных ломбардах, антикварных магазинах и лавках ужасов. Ну, вы понимаете. Мы смогли найти все, кроме подлинного перевода «Словаря преисподней», сделанного покойным французом Колином де Планси.[21]

– Что за словарь такой?

– Книга о демонах и бесах. О чем посудачить в церкви.

– Преисподней, говорите… Помилуй, Господи. Ну, я не видел Маллена, то есть Хикса, несколько недель, но вы можете спросить о нем на ранчо «Пчела». И у Троспера в «Удлиненной винтовке». Но предупреждаю: Троспер ненавидит представителей закона. Думаю, он отсидел в тюряге. Но мы, разумеется, смогли найти понимание.

– Тогда хорошо, что я представляю не совсем закон.

– Что есть по этому парню? – Мертаг смотрел на фото, вертя его в руках.

– Хикс родился в Плимуте, – ответил я. – Его отец был священником и занимался миссионерской работой в Калифорнии – пытался спасти людей от золотой лихорадки. Я думаю, что отец сильно избил парня, и тот сбежал из дома и прибился к цирку. Оказалось, что он был уродцем, да еще и рожденным для сцены. П. Т. ездил с ним в каждый город Союза. Однажды Хикс Железный человек решил резать глотки собирателям хлама и проституткам. По крайней мере, я так считаю. Судя по документам из «Туевника», он психически болен – возможно, из-за сифилиса или еще по какой-то неизвестной причине. Возможно, из-за своей болезни он слышит голоса и хочет стать американским Джеком-потрошителем. Думает, что у бога на него особые планы. Кто знает? У него был тайник с подозрительными вещами наподобие того хлама, что он украл у Барнума, – потом все изъяли. Он исписывал поля тетрадей, но агенты до сих пор не расшифровали его записи. Затем кто-то познакомил его с прекрасным увлечением демонологией – возможно, даже его собственный отец. Сейчас это нельзя проверить, поскольку Хикс-старший умер в 67-м году и все его вещи были распроданы на аукционе. Тем не менее его сынишка попадает в уютную клинику с помощью команды Барнума. Потом сбегает оттуда, ну а остальное я вам уже рассказал.

– Черт возьми, какая очаровательная история.

Мы пили кофе и слушали, как дождь с глухим стуком барабанит по крыше. Наконец Мертаг подошел к тому, что, похоже, мучало его с тех пор, как он узнал мое имя.

– Вы же тот парень, который помог Молли Мэгуайрс.

– Боюсь, что так.

Он притворно улыбнулся.

– Я так и подумал, что это вы. Грязная работенка, да?

– Ничего хорошего, шериф.

Шестнадцать лет прошло, а эта легенда все еще жива, и туши скота раздуваются под солнцем.

– Надеюсь, это не так. Мы здесь не читаем газеты – только если приходит поезд с почтой. Но я точно помню, что там упоминалось, будто некоторые считают вас с Молли неплохими ребятами. Возможно, к тому убийству причастны парни с железной дороги.

– Это правда. Как и то, что иногда конокрада могут повесить за преступления какого-нибудь другого ублюдка. Но в итоге все встает на свои места. Все в Скулкилле получили, что хотели.

Мертаг ответил:

– Попробуйте рассказать свою теорию двадцати парнишкам, которых повесили ни за что.

Я затянулся сигаретой и внимательно смотрел на пепел, летящий на мои колени.

– Вы когда-нибудь говорили с Хиксом, шериф?

– Я как-то столкнулся с ним в салуне за игрой в фараон. Мы просто поздоровались. Для философских изысканий была неподходящая обстановка.

– В его действиях или словах было что-нибудь, что показалось вам странным?

Я предложил ему папиросу.

– Разумеется. От него ужасно воняло, и он явно не удостоился бы награды на конкурсе красоты. У него случались приступы. Доктор Кэмпион говорил, что это из-за нервов, – Мертаг протянул руку и взял сигарету. Он затянулся и с видом человека, хорошо разбирающегося в табаке, закрыл глаза. – Не знаю, я сам никогда не видел Хикса с пеной во рту. Но допускаю, что это видели другие.

– И все?

– Вы имеете в виду, не распознал ли я в этом парне вора или убийцу с первого взгляда? Не могу сказать больше, чем местные ковбои и золотоискатели, что здесь ошиваются. Думаю, они постараются удовлетворить ваше любопытство за десять баксов… или за курево, – он стер пепел с пальцев и ухмыльнулся. – Вы сказали, что он ничем не болел. С тех пор что-нибудь изменилось?

– Скоро узнаем.

– Думаете, это он сделал?

– Я думаю, он делает это сейчас.

– Но не можете доказать.

– Не-а.

– То есть официально вы здесь, чтобы собрать давно утерянные ценности П. Т. Думаю, что Хикс теперь сильно привязан к этой книге. Вряд ли он отдаст ее без боя.

– Возможно, и так.

– Полагаю, Билли Калленс уже готовит ему гроб.

Я достал связку мятых банкнот, отсчитал нужное количество и бросил на стол. Под половицей в отеле было спрятано гораздо больше. Я всегда путешествую с крупной суммой.

– Вклад агентства в пользу вдов и сирот Пардона.

– Премного благодарен вам, мистер К. Здесь очень много вдов и сирот.

– И с каждым днем становится все больше, – заметил я.

5

«БЕЛЬФЕГОР ТВОЙ ОТЕЦМАТЬ». Эта красная надпись была наспех сделана в номере отеля в Нью-Орлеане. На незастеленной кровати лежал фаллос, слепленный из человеческих экскрементов. По простыням медленно ползали жужжащие мухи.

В Лаббоке – наполовину сожженное письмо: «О, отецмать, да прольется кровь (дальше неразборчиво) – кции беспризорника и да будет она усладой твоему горлу. Я – неписаный закон».

Приезжайте в Альбукерке, все стало еще хуже. Хикс не потрудился уничтожить именно это письмо, а просто разбросал его грязные страницы по полу вокруг сложных надписей, сделанных кровью: «Черви, о ужас! Я изменился! Я благословил таинство гниения! О проклятаядыра О проклятыеличинки О проклятыекишки О повелительдерьма! Бойсяран! Яидуяидуяиду»

Наконец, на стене ночлежки в Бейкерсфилде большими печатными буквами:

«ЕСТЬЕСТЬЕСТЬЕСТЬЕСТЬ!»

Отрезанные кисть и рука неизвестного человека были найдены под матрасом. Несомненно, это была молодая женщина. Установлено, что это была проститутка. К сожалению, несколько из них всегда числились пропавшими без вести.

На медальоне в изящном кулаке было выгравировано: «Для моей малышки». Я вспоминаю, как бугаи, которые обыскивали комнату, смеялись, прочитав это. Я также помню, как ударил одного парня кулаком в челюсть позже тем вечером, после того, как мы все напились в пивнушке. Кажется, мы поспорили о чем-то из-за покера.

6

Троспер не обрадовался, увидев меня в баре. Он знал, кто я и зачем пришел. Первым, что сказал этот ублюдок, было:

– Послушай-ка, мистер, мне не нужны неприятности. Или плати, или уходи. Иначе тобой займется Джейк.

Я не мог сдержать улыбку. Меня всегда смешили подобные задиры.

– Не кипятись, приятель. Налей мне стопку. И, черт возьми, налей всем за счет заведения.

«Длинный ствол» представлял собой слабо освещенный сарай без претензии на роскошь. Это было место для много работающих и много выпивающих рабочих. Но тогда, в три часа дня, там было пусто – только я, Троспер и жилистый ковбой с морщинистым опухшим лицом, который потягивал пиво за стойкой. По-видимому, это и был Джейк.

Троспер быстро налил нам виски, затем закрыл бутылку и поставил ее передо мной.

Я выпил и громко поставил стакан на стойку.

– Ух. Кажется, я ослеп на левый глаз.

– Тогда преподай этому китаезе урок музыки или убирайся отсюда, свинья. Здесь у тебя нет никаких полномочий.

– С радостью, – я отвесил ему поклон и выпил еще. Внутри у меня разгорелось пламя, распространяясь к груди и лицу. Большие прадедушкины часы за стойкой тикали слишком громко.

Старина Джейк поправил шляпу и изменил позу в кресле, удостоив меня своим самым зловещим взглядом. Черты профиля этого ублюдка были острыми, как топор. Браток. Громила. У него на плече висела винтовка.

Я сделал еще один большой глоток, чтобы успокоить свои нервы, и так стукнул стаканом, что со стола поднялась пыль. Мотыльки, как маленькие планеты, лениво парили, вращаясь вокруг света от размытых дождем окон. Я обратился к Тросперу:

– Я слышал, что ты сдружился с плохим парнем, известным как Том Маллен.

Мне ответил Джейк. Мягко, но непреклонно:

– Тебе сказали пить или выметаться отсюда, – будь я проклят, если у этого ковбоя был не самый злой голос, какой я когда-либо слышал. Его первая ошибка заключалась в том, что он положил свою костлявую руку на приклад своего пистолета. Вторая ошибка – он не убрал эту пушку в чехол.

Поэтому я выстрелил в него дважды. Первый раз – в живот, сквозь пряжку, второй раз – рядом с воротником его жилета. Джейк упал со своего табурета и скорчился в опилках. Его шляпа далеко отлетела. На макушке его густой копны светлых волос показался идеальный розовый круг. Вот что бывает, если постоянно носить гребаную ковбойскую шляпу.

Повернувшись к Тросперу, который в тот момент замер, превратившись в невзрачную статую, я сказал:

– Не дергайся или я пригвозжу твой член к полу.

Я подошел к Джейку. Ковбой был парализован – он уже почти выпустил свой пистолет. Я наступил ему на запястье, пока оно не захрустело. Он зашипел. Я пару раз ударил его каблуком в челюсть. Это заставило его успокоиться.

Затем я вернулся на место и налил себе еще выпить.

– Эй, в чем дело? Никогда не видел, чтобы стреляли в людей? Что это у тебя за забегаловка такая? – я перевел взгляд на тускло освещенный потолок, усыпанный дырками от пуль и пятнами жира. – А, здесь обычно обстреливают твою собственность, а не друг друга? Жаль, что эти кретины все делают не так. Давай, Троспер. Глотни немного. Этим ковбоям, похоже, нравится твое пойло.

Троспер стал таким же серым, как его фартук. Он сильно потел. Его рука дрогнула.

– Эм, у Джейка много друзей, мистер.

– А у меня много пуль. Выпей, амиго, – после того как он сделал глоток своего же продукта, я добавил: – Хорошо. На чем мы остановились? Ах да, на мистере Маллене. Мне нужно повидаться с ним. Есть какие-нибудь мысли на сей счет?

– Он обычно приходил сюда каждые две недели. Напивался. Играл в карты с парнями из бара «Эйч». Постоянно спал с девками из «Пчелы».

– Ясно. С какой-то определенной девкой?

– Нет. У него не было дамы сердца.

– Когда ты видел его в последний раз?

Троспер задумался над ответом.

– Не знаю. Давненько. Боже, Джейк мертв? Он не шевелится.

– Черт возьми, и правда. Не отвлекайся. Говоришь, Томми занимался поиском золота?

– Я ничего не знаю, мистер. Я только сказал, что он всегда приходил в пыли, – глаза у Троспера были как стеклянные. – Я правда ни черта не знаю, мистер. Может, он уже уехал. Я за ним не слежу.

– Шериф сказал, что Маллен чем-то болеет.

– У него хорея. Ну знаете, трясется, как пьяница, который с утра не похмелился. Однажды я видел, как он упал, задергался и нацарапал у себя на лице что-то ужасное. Когда все закончилось, он просто улыбнулся и попытался отшутиться.

Я узнал имена и описания завсегдатаев бара «Эйч», но вряд ли стану их расспрашивать. Перед уходом я сказал:

– Хорошо, Троспер. Я буду поблизости, возможно, зайду еще раз, проверить, не вспомнил ли ты что-нибудь еще. Держи двадцатку. Этого должно хватить на гроб.

7

От виски и адреналина я получил такой кайф, что, придя в фойе ранчо «Пчела», сразу свалился на плюшевый диван. Не такая уж страшная хозяйка борделя сняла мои перепачканные грязью ботинки и растерла мне ноги маслом. Эта мадам, этот фрегат в пурпурной одежде, которая представилась Октавией Плантагенет, угостила меня кубинской сигарой из вельветовой коробки. Она проворно отрезала кончик сигары необычным серебряным резцом. Затем подожгла ее и, усмехнувшись, с явным намеком засунула ее между своими пухлыми красными губами. Румянец на ее щеках усилился.

Ранчо «Пчела» расплылось в парах от кальянов и косяков марихуаны из Кентукки. Смуглый парень бренчал на своем ситаре, скрепляя союз декаданса Старого Света и изобилия новых рубежей. Здесь был изящный персидский ковер и прохладная латунь, но никакой фанеры – только полированное красное дерево и никакого дешевого стекла – только отборный хрусталь. Девушки были одеты в красивые платья, их блестящие темно-коричневые волосы были убраны наверх, а ресницы хлопали над сияющими, как самоцветы, глазами. Румяна, духи, блестки и чары – все это смешивалось в опьяняющем коктейле фальши и похоти.

Мадам Октавия вспомнила Хикса:

– Томми Маллен? Жалкий парень, да, с нервным расстройством. Платил исправно. И не был груб с девушками, если хотел сделать что-нибудь отвратительное. Это выносили только Лидия и Конни, но он не жаловался. Черт, да он не заходил уже целую вечность. Думаю, он вернулся на восток.

Я спросил насчет Виолетты. Октавия сказала, она освободится позднее, и предложила другую девушку. Я сказал, что подожду, и принял две стопки коньяка из бокала самого короля Георга. Коньяк был мягкий, и я не замечал, что пьянею, пока толпа хорошо воспитанных игроков, бизнесменов и синих воротничков среди красно-коричневых абажуров не умножилась, исказившись, словно в калейдоскопе. Ноты Брамса еще долго звучали у меня в голове после того, как коренастый игрок-австралиец в шелковом жилете подошел к бару, чтобы еще немного выпить.

Моя слава опережала меня. Кажется, что все, кто умел читать газеты, уже прочитали о моих подвигах в Пенсильвании. Они знали все – как я проник в Благотворительную ассоциацию рабочих, как помог двум десяткам экстремистов из этого кровавого союза отправиться на виселицу, дав необходимые показания. В зависимости от общественных убеждений люди считали меня то образцом общения и справедливости, то трусливым подлецом, от которого не стоило ждать ничего хорошего. По их улыбкам и насмешкам было ясно, кто какой точки зрения придерживался. Еще одной темой для разговоров стало и то, что я недавно изрешетил местного скотопромышленника в «Длинном стволе».

Октавия спровоцировала беспорядочное шествие ненастоящих господ, пожиравших глазами скандально известного Пинкертона, чистой воды бульдозера из Старых штатов.[22] Но дедукция – это метод для снобов в высоких цилиндрах и дорогих пальто. Меня кормили ноги и шестизарядный револьвер. Я отметелю твоего брата или подкуплю твою мать, если это будет необходимо, чтобы найти тебя и собрать своих железных человечков. Ходили сплетни, что я даже на Папу Римского могу покуситься. Что, по сути, было не большим преувеличением, поскольку меня никогда не впечатляло такое идолопоклонничество.

Затем последовала череда знакомств – Тэйлор Хэкет, очкарик, владелец бара «Эйч» и ранчо; Нортон Смит, который носил копию дорогого костюма и работал в сфере добычи золота; Нэд Кейтс, Боб Танни и Гарри Эдвардс, уважаемые инвесторы золотодобывающего предприятия Смита и Рута; все сияют и хохочут, оголяя зубы. Восточная триада. Я спросил у них, приняли ли они жертву Господина, но кажется, меня никто не понял, и мне пришлось уступить, а они натянули свои восковые улыбки. Хикс был одиночкой. Я на это надеялся.

После того как бокал опустел и вновь наполнился, как из рога изобилия, низшее сословие начало закругляться. В него входили: Филмор Кавана, журналист из газетенки какого-то маленького городка, которая недавно закрылась и оставила его без средств к существованию; Далтон Бамонт, помощник и нелюбимый двоюродный брат шерифа Мертага; Джон Браун, покрытый морщинами член городского управления, которому нравилось, когда сосут большие пальцы его ног и обмазывают перламутром прямо перед лицом бога и всеми остальными; Майкл Пирс, некогда популярный французский поэт, который теперь канул в неизвестность и шел к ранней смерти, судя по сильному кашлю и кровавым пятнам на расшитом носовом платке. И многие-многие другие. Я не стал даже пытаться сосредоточиться и просто старался пить, не расплескивая.

Они даже не разговаривали по-нормальному. Звуки больше походили на шум потревоженного улья. Я с трудом пробрался сквозь потоки людей в этом большом озере всеобщего тренькания…

– …да придет к свету бедный Джейк. Попомни мои слова, его смерть не останется безнаказанной.

– Лэнгстон уехал сеять урожай в Чайнатаун. Ужасный позор…

– Сначала Холмс, теперь Стивенсон. Мерзко, мерзко…

– …Древний орден Гибернии еще воздаст этому проклятому Молли Мэгуайрсу. Несомненно. По мне так пора повесить еще парочку этих северных ублюдков…

– …Уэлш потратил все на черных. В них все еще осталось что-то животное. Хуже красной чумы…

– Два года, Нэд. Хорошо, пусть даже три. И железная дорога окупится, а я получу свой процент. Калифорнию уже всю измерили и поделили, друг мой. А мы будем проводить независимые операции в грязи. Те, кто работает по ночам, не читают молитвы…

– …Барнум, ради бога! Скажите ему кто-нибудь…

– Ненавижу цирк. Там стоит невыносимая вонь. И эти чертовы клоуны мне тоже не нравятся…

– Нет. Лэнгстон умер…

– …ударил ее в шутку, потерся об нее в одежде, и эта сука взяла мой…

– Маллен? Хикс? Ничего не знаю, да мне и плевать. Столько времени прошло, столько прошло…

– Черт возьми! Да он курит опиум в лагере «Сороковая миля». Это последнее, что я слышал…

– Вместе с профессором? Я думал, он переплыл пруд…

– Дорогуша. Наивное дитя. Как сказал Лорд Бодлер:

Тебе, Владычица, тебе, моя Мадонна,

Воздвигну я алтарь в душе, чья скорбь бездонна.[23]

– Мало ему было меня уволить. Он еще и плюнул мне в лицо, мерзкий тип…

– …закидать камнями…

– А я ведь хорошо работал…

– …Et creuser dans le coin…

– Я хочу сказать, посмотри на него. Он же как робот…

– А я и говорю: слушай сюда, сука, я тебе горло перережу…

– …Une niche, d’azur et d’or tout…

– …отсоси или умри! Где твоя чертова…! Ух ты! Да у нас тут знатная гулянка, ребята!

– Плевать. Лучше б Мертаг держался подальше…

– Знаю я этого вашего Хикса. Ничего особенного он собой не представляет. – Пирс выдохнул едкое облако дыма и посмотрел, как тот крутится в водовороте в потоках. – Цирковой урод. Еще и с длинным языком.

Я покачал головой.

– А я всегда считал его молчуном. Забавно.

– Нет, – Пирс нетерпеливо замахал руками. – Он очень много говорил. Нес чепуху, или как у вас говорится? Как идиот. Гребаный идиот.

– Где это было? – прохрипел я.

– Где? Откуда мне знать? Спросите гребаного профессора, может, он знает. Он всех знает.

– Вот вы где, милый, – заворковала мадам Октавия, будто я неожиданно откуда-то появился вновь. Ее массивная грудь давила мне на ребра. От запаха ее духов у меня слезились глаза. – Здесь скучно, малыш. Это ловушка для туристов. Все действие происходит в Читауне.[24] «Маленький Египет»[25] и все такое. Такие вот потрахушки, мой маленький!

Красный свет. Белые лица. Тени распространяют трещины.

Я выронил бокал из ослабевших пальцев. Слава богу, Октавия была рядом и вытерла пятно надушенной тряпочкой. Да, я думал, с Робертом Льюисом произошла трагедия, и это было просто ужасно, но он все равно остается моим героем.

Где была Виолетта? Трахалась с банкиром? С фермером? Потрахушки ночь напролет.

– Прошу прощения, мистер Кёниг, – незнакомый голос, незнакомый силуэт.

– О, Френки, он отдыхает и ждет одну из моих девочек…

– Я по поручению шерифа, мисс Октавия. Пожалуйста, сэр. Нам поручено проводить вас в участок. Леви, он слишком тяжелый, возьми его руку. Вы тоже, Далтон. Бойкий парень, – ребята шерифа взяли меня за руки и за ноги и подняли, как ангела на крыльях.

– Кавалерия, – сказал я.

Редкие аплодисменты. Похабная мелодия регтайма. Отвисшие голодные рты. И расплывчатые лампы. Красные. Черные.

8

– Как ты его называешь?

– Кимош. Баал Пеор. Бельфегор. Ничего особенного. Моавитяне[26] уже стали историей. Они не будут возражать, если современные люди будут называть его по-другому.

– Мы недалеко от Моава.

– Бельфегор говорит на многих языках.

– Значит, он путешествует по миру?

– Точно, Пинки.

– И твой друг общается с тобой через унитаз?

– Да.

– Интересно. Не слишком-то изящно.

– Разложение порождает разложение, Пинки, – отвечает Хикс. У него карие глаза, напоминающие цветом запеченную землю. Глаза ящерицы-ядозуба. Как-то раз он поднял камень весом в четыреста фунтов над головой и держал его на ладони под улюлюканье толпы. Даже закованный в цепи, он мог перегнуться через стол и сжать мое горло. Отложения кальция изувечили его пальцы, локти раздулись. Возле брови под мягкими волосами у него был подозрительный бугорок. В комнате для допросов Хикс казался живым и покорным…

– Что может быть более безумным, чем пасть ниц перед ликом человека, распятого на кресте? Ничего. И это совсем не весело. А я хочу веселиться.

Меня восхищает его влажный рот на бронзовом лице. Он работает, да, произносит слова. И все же он слегка позевывает, будто мой силач-пленник пал жертвой паралича или эдакого тризма наоборот. Его слюни, словно бусины, болтаются на тягучих струйках. Меня подташнивает от вони хищника, что тянется из его раны. У него темные, как кремень, зубы со сколотыми камнями. Они очень длинные. Я спрашиваю:

– Что ты за существо?

– Дыры открываются и закрываются. Я – открыватель. Выжидающие живут во мне. А ты кто такой?

– Я атеист, – это было правдой только наполовину, но было это достаточно достоверное описание правительственной работы.

– Молодец, Пинки. У тебя свой путь. А вот Таттл, – он указал на чопорного юриста в накрахмаленном костюме. – П. Т. нанимает только лучших. Адиос, приятель.

Три недели спустя, когда Хикс уже прогуливался по санаторию «Туевник», я не удивился, увидев оставленное им сообщение: «ЗАКРОЙ ОДНУ ДЫРУ И ОТКРОЕТСЯ ДРУГОЕ».

Забавный, забавный мир. Мою охотничью экспедицию на американский Запад оплачивает Таттл.

9

Помощник шерифа Леви назвал это превентивным заключением.[27] Они бросили меня на нары в камере.

Мертаг распорядился, чтобы сторонники Джейка меня не трогали. Они напились в «Длинном стволе», оплакивая кончину Джейка. Мертаг же нисколько не сожалел о том, что они похоронили этого «пьянчугу и сукиного сына». Шериф пообещал разузнать у Троспера подробности нашего с ним разговора. К завтраку все прояснится.

Я провалился в смолу и утонул в ней.

Все слепилось в коллаж…

Хикс злобно смотрит на меня через решетку и улыбается до ушей.

Пшеничные волосы Виолетты, которая наклонилась у меня между ног, а я, такой безвольный от виски, могу только потеть и наблюдать, как таракан отбрасывает тень в виде бога Кришны под керосиновой лампой, пока шериф пердит и храпит за своим столом.

Джейк гадит прямо под себя и беззвучно кричит, пока мой ботинок, как молот богов, опускается на него.

Линкольн машет людям, стоящим на балконах. И переводит взгляд прямо на меня.

Мне двадцать два, и я – сущий дьявол. Через три минуты я совершу свое первое убийство. Запоздалый промах.

– Однажды я потерялся. Теперь меня нашли. Подруга Солдата, сестра М. помогла мне, так точно, сэр, да, сэр.

– Я бросил колоться и пристрастился к выпивке, как младенец к молоку матери.

– Я никогда не был женат, да и жена мне была не нужна. Я выбрал себе жизнь кочевника и обручился со своим пистолетом.

Мужчина в костюме снимает цилиндр и сует голову в пасть скучающего льва. Челюсти закрываются.

Розовые блестящие губы подрагивают и начинают растягиваться в улыбке – орхидея, наполненная древними звездами.

– Скольких людей ты убил, Иона? – Виолетта гладит меня по горящему лбу.

– Сегодня?

– Нет, дурачок! Вообще.

– Более двадцати. И с каждым днем – все больше.

Солнце съедает звезды. Луна съедает солнце. Черная дыра съедает Землю.

Хикс подмигивает окровавленным глазом, дурацкая ящерица. Затем томно и сентиментально целует шерифа, и его слюни блестят, как слизь улитки. Пелена пепла уплывает в небытие, и я снова могу видеть. Зверя больше нет – если он вообще был.

Дверь скрипит от урагана. Открывается. Закрывается.

Виолетта вздыхает над моей потной грудью и засыпает, снова обретя невинность. На потолке трещина, из нее капает вода.

10

Я сделал кое-что разумное – залег на дно в номере своего отеля на неделю. Похмелялся и имел Виолетту до потери сознания.

Я узнал, что ее папочка был шахтером и умер от взрыва. У нее не было ни матери, ни других родственников, которые помогли бы ей выбраться из этого захолустья. Но у нее были хорошие зубы и милая попка. Новое мясо для конюшни мадам Октавии. Мисс Виолетте было восемнадцать, и она пользовалась большой популярностью среди мужчин. Она складывала свои деньги в носок, чтобы однажды сесть в почтовый поезд в Сан-Франциско и устроиться там работать танцовщицей в престижном клубе. Черт, да она могла бы уехать в Чикаго по железной дороге, познакомиться там с «Маленьким Египтом», которых все в городе просто обожали. Да уж.

Наконец она спросила меня, был ли я когда-нибудь женат. Было совершенно очевидно, что на тот момент я не состоял в браке. Я ответил «нет». Почему нет? Наверное, повезло.

– Боже, Иона, у тебя тут столько странных книг, – Виолетта лежала на животе, листая «Псевдомонархию демонов» на латыни. Ее волосы спутались, а капельки пота блестели на гладких боках.

Я развалился голышом у изголовья кровати и курил, чистя и смазывая свой «винчестер» модели 1886 года. Это лучшая винтовка, которая у меня когда-либо была, – достаточно тяжелая, чтобы завалить буйвола и идеальная для человека. Тогда я немного задумался и решил, что вряд ли мне придется использовать ее против Хикса. Я полагал, что буду стрелять с близкого расстояния.

За окном – серость и желтизна. На улице – болото. Я наблюдал, как люди слонялись без дела, бросая доски, чтобы сделать бревенчатую дорогу для повозок.

Иногда раздавались выстрелы.

За автограф и десять долларов помощник шерифа Леви составил список смертей и исчезновений в Пардоне и его окрестностях, зафиксированых за последние четыре месяца, и собственноручно доставил их к моему порогу. Две страницы. В основном это была бесполезная информация – обычные перестрелки и стычки, драки в барах и ресторанах, множество несчастных случаев. Я отметил имена трех исчезнувших золотоискателей. Они работали на участках, расположенных далеко от негостеприимной земли. Каждый оставил что-то после себя – еду, оборудование, личные вещи. Но никаких денег. Ни наличных, ни золотого песка.

Виолетта охнула, когда дошла до неприятных и весьма вычурных иллюстраций.

– Божечки! Это… ужасно. Ты веришь в демонов, Иона? – В ее голосе было слышно любопытство и подозрение.

– Не-а. Но другие ребята верят.

– А Томми Маллен? Он верит?

Ее глаза округлились.

У меня в голове промелькнул образ Хикса – костлявого сатира. Ленивый и распутный, он занимается пьянством и охотой за нимфами, которые слоняются в гостиной «Пчелы», в то время как девушки тянут жребий, который окончательно решит их судьбу.

– Думаю, верит, – я шлепнул по ее бледному бедру. – Иди-ка сюда, сладенькая. Тебе не нужно об этом беспокоиться, – и, чтобы смягчить страх, охвативший ее трясущееся тело, добавил: – Он сломя голову умчался в другое место. Я только впустую трачу время в этом городишке, – она накрыла меня своими милым ротиком и задвигала языком грубо, но услужливо. Я схватился за кроватный столбик. – Извини, не совсем впустую.

Три шахтера. Ясная картинка – одинокие, оторванные от мира хижины. Черный силуэт неторопливо появляется из открытой двери, оставляя ее болтаться на петлях. Вороны каркают в ветвях тополей.

Я задремал. Мальчик-посыльный постучал в дверь и сообщил, что в холле меня ждет один китаец. Он принес приглашение от Лэнгстона Батлера. Для друга, от профессора Батлера. Записка была написана красивым почерком:

Отправляйся в лагерь «Сороковая миля», и я расскажу, как заманить Железного Человека в ловушку.

Сердечно твой, Л. Батлер

Я поспешно оделся. Виолетта застонала и стала подниматься, но я поцеловал ее в губы и попросил взять днем выходной. На всякий случай я оставил деньги на туалетном столике. Много денег. Эта сумма практически кричала: «Не будь дурой и садись в ближайший поезд до Сан-Франциско. Следующая остановка – Город ветров».[28]

Я надеялся, что Мертаг все держит под контролем. Я надел свой лучший костюм, и мне не хотелось, чтобы в нем появились дыры от пуль.

11

Несмотря на название, лагерь «Сороковая миля» находился вовсе не в сорока милях от Пардона. Судя по моим карманным часам, тряска в фургоне Хун Чана длилась три часа. Хун совсем со мной не разговаривал. Я сидел рядом с водителем, прижатый грузом муки, сахара и всякой всячины, среди которой был даже ящик с негерметичным динамитом.

Мы петляли по каньону бухты Андерсона, в лощине рядом с экскаваторами и нагромождением разномастных лачужек. Здесь потрескивали костры, и языки пламени походили на бабочек-данаид, порхающих под чугунными горшками, вычищенных женщинами до пепельного цвета. Там было несколько детей, но ни одной собаки. Любой мальчик, который был достаточно взрослым для того, чтобы управляться с киркой, лопатой или скатной доской молотилки, попадал в группу рабочих, невозмутимо разделывавших землю, стоя в холодной воде среди скалистых выступов над лагерем.

На мои дружелюбные кивки никто не отвечал. Никто даже не посмотрел в мою сторону, кроме двух мужчин, которые наблюдали за происходящим из тополиной рощи, свесив однозарядные винтовки. Я не мог успокоиться, пока Хун не провел меня через лагерь к одному сооружению, которое оказалось тремя или четырьмя близко расположенными хижинами. Он проводил меня за плотную штору в тусклое и сырое место, где пахло мускусом и опиумом.

– Кёниг! Ну наконец-то. Устраивайся.

Батлер лежал на куче медвежьих шкур рядом с костровой ямой. Он был завернут в одеяло Навахо, но выглядел заметно истощенным. Его уродливый череп походил на кусок антрацита, который был достаточно плотным, чтобы согнуть под собой шею. Его темная плоть иссохла и туго натянулась, как сыромятная кожа. Казалось, он был на целую вечность старше своего зычного голоса. В общем, его можно было принять за окаменелую человекообразную обезьяну, которая обрела вечный покой в кунсткамере у Барнума дома.

Спутница Батлера, беззубая старуха со злым прищуром, спросила:

– Мама умерла? – она аккуратно приложила длинную тонкую трубку к губам и ждала, пока Батлер достанет опиум. Затем бросила на меня еще один жуткий взгляд и даже не предложила затянуться.

Спустя какое-то время Батлер сказал:

– Из вас бы вышел отличный тамплиер.

– Если не брать во внимание тот незначительный факт, что я считаю христианство полным дерьмом. А вот совместить приятное с полезным, перерубив всех сарацинов, я бы точно смог.

– В таком случае вы опоздали на несколько веков. Вы – современный крестоносец. Образованный человек, я правильно понимаю?

– Ну, учился в Гарварде, разве вы не в курсе? – Я произнес «Гарвард» с акцентом, чтобы усилить иронию.

– Дорогое образование. Впрочем, оно везде такое. Тем не менее вы стали Пинкертоном, ай-ай. Наверняка вашему папочке было очень стыдно, и он ничем не мог утешиться.

– Папа Кёниг разозлился. Один из самых ловких адвокатов, против которого никто не хотел выступать, вышел из этой кучки недовольных. Назвал меня неблагодарным бунтарем и отрекся от меня. Я понял, что гораздо проще убивать людей, чем пытаться их обвинить перед судом.

– И теперь вы пришли, чтобы застрелить беднягу Рубена Хикса.

– Рубен Хикс – вор, убийца и каннибал. Вполне разумно будет убить его, если мне представится такая возможность.

– Формально каннибалом считается тот, кто ест особей своего вида.

Я спросил:

– А что, Рубен уже не считается человеком?

– Смотря кого понимать под человеком, мистер Кёниг, – ответил Батлер, улыбнувшись. Его искривленное лицо казалось омерзительным. – Того, кто ходит на двух ногах и носит пальто и галстук? Или того, кто говорит «пожалуйста» и «спасибо»?

– Почему у меня такое чувство, что этот разговор идет не в то русло? Люди в городе говорили о вас. Вы стали народной легендой в борделе.

– Народный герой. Так?

– Я бы сказал, что вы больше похожи на опозоренного дворянина. Не понимаю, что вы здесь делаете. Для того чтобы уйти под откос, можно было выбрать и более приятные условия.

– Я приехал в Пардон давным-давно. Приплыл из Лондона, где у меня была успешная карьера антрополога после того, как я провалился на экзамене в медицинский колледж. Я был слишком брезглив. Пробовал себя в физике и астрономии, но меня всегда увлекала древняя культура, ее ритуалы, первобытная энергия.

– Здесь много такой культуры.

– Весьма.

– Мама умерла? – спросила старая ведьма, размахивая трубкой.

Батлер принял подношение старухи. Его молочные глаза запылали, и, когда он наконец заговорил, его слова показались более обдуманными.

– Я следил за вашим расследованием. Вы способны, находчивы, упрямы. Боюсь, что Рубен вас живьем проглотит. Но если кто-то и может положить конец его злодеяниям, то только вы.

– Пули оказывают отрезвляющий эффект на большинство людей, – ответил я. – Странно слышать от развратного оккультиста вроде вас о злодеяниях. Как я понимаю, вы лично заинтересованы в его поимке. Должно быть, он задел ваше самолюбие или сделал что-то в этом роде?

– Насколько я знаю, он хочет принести меня в жертву. Безумно интересно.

– Вы не думали сбежать?

– Это невозможно.

– Почему?

– Из-за гравитации, мистер Кёниг. – Батлер сделал еще одну затяжку. Наконец он продолжил убаюкивающим голосом: – Я невнимательный хозяин. Хотите опиум?

– Нет, спасибо.

– Исправившийся наркоман. Какая редкость.

– Я соглашусь разве что на пьяницу. Как вы познакомились с Хиксом?

– Нас познакомили в 78-м. Я был в Филадельфии, и мы с коллегами из университета пошли в цирк. После представления я встретился с небольшой компанией игроков, среди них и был Рубен. Мы зашли в крохотное кафе в декадентском стиле гейского Парижа. Все были слишком пьяны, чтобы обсуждать научные достижения. Мы с Рубеном разговорились и подружились. Я был потрясен вольным и, стыдно признаться, скандальным характером его множественных приключений. Несмотря на простоватый внешний вид, он был удивительно образованным человеком. Я был заинтригован. И поражен.

Я заметил:

– А я-то считал Хикса дамским угодником.

– Рубен – приспособленец. Ночью мы пошли ко мне домой. Потом… после того как мы убедились, что нас взаимно влечет друг к другу, он сказал, что хочет показать мне что-то, что изменит мою жизнь. Что-то поразительное.

– Продолжайте.

– Мы ели грибы – какой-то неизвестный сорт, которые Рубен стащил у П. Т., а П. Т. получил их от своего педиковатого друга, который занимался африканским импортом. У меня начались галлюцинации, в которых Рубен заставил открыться окно на стене в спальне – портал в космос. В голове не укладывается! Миллионы звезд вспыхнули в нескольких дюймах от моего носа, целая галактика ворвавшихся газов и звездной пыли в виде колокола. Коперник сошел бы от такого зрелища с ума. Но это была какая-то иллюзия. Что-то, чему он научился у своих знакомых артистов в цирке. Он спросил меня, что я вижу, и я рассказал ему. А его лицо… с ним было что-то не так. Слишком строгое, слишком холодное. На какое-то мгновение мне показалось, что он просто надел очень искусную маску, и это привело меня в ужас. И его рот… это выражение почти сразу исчезло, и он снова стал обычным Рубеном. Мне стоило задуматься. Но, к сожалению, мое влечение только усилилось. Позже, когда он снова показал мне фокус с порталом, но уже без галлюциногенов, я понял, что он не просто циркач. Он утверждал, что был чем-то большим, чем человек, что эволюционировал в нечто, превосходящее остальных. Ошибочная теория, но по меньшей мере наполовину она справедлива.

У меня в голове всплыла резиновая улыбка Хикса.

– Рубен – псих, это я вам точно говорю.

– Рубен страдает уникального вида микозами – может, видели опухоли у него на руках, ногах и особенно вдоль позвоночника? Они уничтожают его – так же как грибок разрушает дерево. Ужасно, что именно это паразитарное влияние дает ему множество жутких способностей. Эволюция посредством медленного гниения.

– Жуткие способности? Если бы он показал мне дыру в стене, из которой открылся вид на поверхность луны, я бы, наверное, решил, что передо мной фокусник или младший брат Иисуса. Но он этого не сделал. Он и из «Туевника» не улетел.

– Смейтесь сколько влезет. Неведение – единственное благо, на которое мы, приматы, можем надеяться.

– Чем закончилась ваша пылкая любовь?

– Мы с ним сблизились. Он рассказал мне множество чудовищных вещей. В конце концов я решил рискнуть и посетил его детское пристанище, чтобы узнать источник его жизненной силы и сверхъестественных способностей. Он предупредил меня, но это лишь дало стимул моему пытливому разуму. Мною было так легко манипулировать.

Голос Батлера затих, будто потерявшись в отражении.

Разложение порождает разложение, коп.

– Звучит романтично, – заметил я. – Что вы хотели получить? Золото? Хотя нет, золото или промывают, или оно становится собственностью компаний. Посмотреть на местных жителей?

– Я жаждал знаний, мистер Кёниг. Рубен шепнул, как раскрыть секреты мозга и крови, как узнать правду о нескольких отвратительных человеческих суевериях. Как ходить по земле, словно бог. Его разум был далек от науки, но он был любознателен. Кто-то мог посчитать его жертвой обстоятельств этой драмы. Но я, обладая большим интеллектом, получил бы больше пользы, чем мой дикий наложник. Мне казалось, я обладаю огромным потенциалом.

– Да, но посмотрите на себя сейчас, профессор, – возразил я. – Эти люди понимают, кто вы на самом деле?

– А кем вы меня считаете, детектив?

– Наркоманом, поклоняющимся Сатане.

– Это не так. Я натуралист. Хотел бы я вернуть свой невинный страх перед богом и дьяволом, перед сверхъестественными вещами. А что касается местных – им все равно, кто я. Я хорошо плачу за проживание и за свои скромные желания.

– Человек, раскрывший величайшие тайны мироздания, должен жить в более изысканном месте.

– Посмотрите, что бывает с высокомерными людьми. Я мог бы вести себя как Рубен – погрузиться в лоно отвратительной тайны и стать новым, идеальным дикарем. Но я слишком труслив – вкусил кровь богов и испугался, убежал в эту хижину к своим наркотикам и воспоминаниям. Мудрость не знает пощады для слабых. – Он вздрогнул, сплюнул и стал напевать строчку из стихотворения, что заставило старуху поскорее скормить ему еще одну дозу опиума. Оживившись, он достал из-под подушки книгу в кожаном переплете – «Словарь преисподней». – Это подарок от нашего общего знакомого. Пожалуйста, возьмите его. Эти «запрещенные» книги крайне абсурдны.

Я рассмотрел книгу. На первом листе стоял автограф де Планси.

– Рубен проделал весь этот путь, чтобы привезти вам подарок и в качестве бонуса убить нескольких несчастных шахтеров?

– Рубен вернулся домой, потому что должен был. Это обязательная часть его превращения. Разумеется, вы заметили его воодушевляющее стремление к цели и очевидную деградацию способностей, что вряд ли можно считать симптомом разложения, а скорее знаком важного изменения. Окукливания. Он вернулся сюда, чтобы пообщаться со своим покровителем, чтобы вернуть восхищение его ужасными плотскими выходками. Таков их договор. Его заключают все просители. Я тоже был скован договором, пока не сбежал.

От прозаичного тона Батлера я почувствовал покалывание на коже.

– Я не понимаю, профессор. Если вы не верите в демонов и всю эту чушь, то чему, черт возьми, тогда поклоняетесь?

– Молюсь, мой друг. Я не говорил, что мы одни во вселенной. Некоторые чудовищные образцы криптогенетики неплохо выполняют функцию бога. То, что ученые придумали им причудливые термины и обрисовали не менее причудливую картину, не умаляет факта существования этих организмов, а только скрывает ее.

Мои подозрения насчет Батлера усилились. Огонь подрагивал и начал затухать. Профессор лежал, свернувшись в своем уютном уголке, словно змея, готовая напасть в любую минуту. Мне не хотелось слышать его ответ, но я спросил:

– Что именно вы сделали, чтобы получить это… знание?

– Установил связь с первоначальным разумом, с циклопическим сплетением, уходящим корнями в эти холмы и долины. Открытая микрофлора, которая может иметь как земное, так и внеземное происхождение. Существуют ритуалы, которые могут повлиять на эту связь. Разнообразие осмоса, такого же древнего, как отложения, из которых впервые возник человек. Даже еще древнее! Это самое ужасное, поверьте мне.

– Господи, да вы уже совсем спятили из-за своего черного опиума! – я встал, пряча свои эмоции за гримасой. – Теперь вы, наверное, скажете, что из-под холма выскочил Оберон[29] и посыпал вас этим магическим дерьмом?

– Вы же детектив. Не стоит винить меня, если ваше небольшое расследование раскрывает то, что идет вразрез с вашей картиной мира.

– Хватит. Расскажете это Чарлзу Дарвину, когда встретитесь с ним в аду. Если хотите, чтобы я поймал его, перестаньте травить свои байки и говорите, где его найти.

– С конца весны Рубен редко здесь бывал. В последний раз три дня назад. Он обещал, что скоро заберет меня с собой, чтобы еще раз взглянуть на всевышнего. Естественно, я этого не хочу. Я лучше умру спокойной смертью – на костре, в кипящем масле или стоя на муравейнике. Что-нибудь в таком духе.

– Хикс знает, что я в Пардоне?

– Разумеется. Он ждет вас уже несколько недель. По-моему, он упоминал, что причинит вам лишь небольшую боль, дав возможность уйти. Не сомневайтесь, ему и в голову не приходило, что я могу предать его интересы. Что я осмелюсь это сделать. Честно говоря, я сомневаюсь, что он рассматривает вас как реальную угрозу, – не здесь, не на его территории. Иллюзии – это неотъемлемая часть его состояния.

– Где он сейчас?

– Ушел куда-то гулять. Удовлетворяет свой аппетит. Возможно, купается во внеземной силе. Его возможности широки и непредсказуемы. Может быть, он появится завтра. А может, через полгода. Время имеет для него все меньше значения. Время – это кольцо, а в храме Бельфегора оно сокращается, как мускул.

– Храм Бельфегора?

Уголки губ Батлера дернулись. Он ответил:

– Это келья в черной пещере. Отец Рубена наткнулся на нее, когда был миссионером. Эта полость существовала еще до того, как континенты разделились и наступил ледниковый период. Люди, построившие ее, давно превратились в прах. Я могу дать вам координаты, но покорно прошу подождать вашего врага здесь. Так будет безопаснее.

– Ничего плохо не случится, если я просто посмотрю, – возразил я.

– О нет, мистер Кёниг. Может случиться нечто гораздо худшее из того, что вы когда-либо сможете представить.

– Я все равно хочу знать.

Батлер, казалось, другого ответа и не ждал. С улыбкой садиста он нарисовал мне карту.

12

Пещера располагалась неподалеку от лагеря.

Многострадальный Хун Чан и его младший брат Ха, наслушавшись разглагольствований Батлера и получив американскую валюту, согласились меня сопровождать.

Полчаса мы пробирались сквозь кусты и ручьи, затем вверх по крутому пригорку, заросшему кустарником и заваленному опасными камнями. Невидимая издалека известняковая скала вертикально разделялась на две части, образуя узкий проход высотой с человека среднего роста. На языке жестов и ломаном английском братья Чан сообщили мне, что им лучше подождать моего возвращения на берегу реки, и ушли, бормоча что-то на своем языке.

Я присел у скал, чтобы охладить ноги перед долгим походом.

Ничего. Когда мне нечем было оправдывать свое промедление, я осторожно подошел к пещере – на случай если Хикс лежит в засаде, наставив ружье на склон. Тут же я заметил странные символы, нацарапанные на одном из валунов. Эрозия уничтожила почти все, оставив лишь наиболее глубокие отметины. Только для меня они мало что значили, хотя и не составляло труда представить, что они имели какое-то языческое значение. Кроме того, с нижних веток свисали целые скелеты мелких животных – птиц и белок. Десятки скелетов были разбросаны по всему склону, напоминая своим видом сломанные зубы.

Судя по моим часам и тусклому свету солнца из-за облаков, до темноты оставалось меньше двух часов. Надо подползти ближе, заглянуть туда и убежать обратно в шахтерский лагерь к ужину. Я ни в коем случае не собирался бродить по этой глуши в темноте, рискуя сломать ногу или еще что похуже. В глубине души я всегда был городским жителем.

Я поднимался с валуна на валун, останавливаясь, чтобы посмотреть, не появился ли кто-нибудь, в кого можно было всадить пулю. Когда я, весь вспотевший, добрался до вершины, мои нервы были натянуты, как скрипичные струны.

Из расщелины воняло испортившимся мясом и потрохами. Место этой бойни облепили опарыши. Мерзкий запах разъедал глаза, пробираясь глубоко в горло. Я повязал носовой платок, позаимствованный на ранчо «Пчела», как повязку, закрыв им рот и нос.

Ребенок? Я закрыл уши и не дышал, пока биение моего пульса не заполнило вселенную. Никакого ребенка. Ветер тихонько свистел сквозь гранитную расщелину.

Я дождался, пока прояснится зрение, и затем ступил вовнутрь с пистолетом наготове.

13

Так красиво.

Я

14

смотрю на клин темнеющего неба между соснами.

Мои щеки горят от соли. Я лежу на гальке в мелководном ручье. Я вцепился в свой тяжелый пистолет мертвой хваткой. Братья Чан едва различимо маячат вдали. Они бледные, как поганки. Их губы бесшумно двигаются. Они держат меня руками. Тащат меня куда-то.

Я по-прежнему смотрю на небо, наслаждаясь вибрацией своего языка и напевая под нос. Траля-ля-ля.

Братья отпускают мои руки и медленно удаляются, как роботы, по обломкам веток. Их глаза – словно червоточины. Их рты. Я согнут, меня трясет. Мой пистолет. Щелк. Щелк. Не заряжен. Но любимый нож Боуи,[30] вот он, где-то в моей руке. Ага! Братья Чан – призраки, они бегут вприпрыжку. Олени. Миражи. Мой нож. Вибрация в стволе дерева.

Почему я так счастлив. Почему я должен покрыть себя листьями и грязью.

Дождь барабанит по крыше.

15

Время – это кольцо. Время – это мускул. Оно сокращается.

16

коллоидная радуга

17

столп лиц

18

кочующие споры

19

опарыши

20

мой экстаз светится в море солнца

21

галактический параллакс

22

Я ел листья. По крайней мере, они набились мне в рот. Сквозь блестящие ветки сочился солнечный свет. Меня рвало листьями. Я нашел струйку воды и захрюкал не хуже кабана.

Все было маленьким и ярким. Ручей просочился сквозь мою грязную одежду. Рубашка была накрахмалена семенной жидкостью, и она прилипла к животу, словно вторая кожа. Я встал на колени на влажной хвое и посмотрел на свои грязные руки. Они светились, будто были сделаны из металла.

Батлер фыркнул из паучьего кокона в зеленых ветках:

– Теперь ты готов. Прекрасно, Пинкертон. Тебя подали под соусом. Пережевали и переварили. И если ты выживешь, то через двадцать лет станешь следующим ходячим Зевом.

И он исчез в лесу.

Я старательно оттер грязь и кровь с рук. Умыл лицо в ледяной воде, замешкался со слипшимися усами и волосами, а затем, наконец, окунул голову под воду. Эта шоковая терапия помогла мне осознать происходящее.

Я вспомнил, как вошел в пещеру.

Внутри она оказалась больше, чем я предполагал. Там было сыро.

Журчала вода. Плесень захватила секвойю.

Гигантские статуи были вмурованы в янтарь.

Вход в пещеру – яркий островок, который вращался, пока не стал размытым проемом на потолке.

Мои ботинки не касались земли – я будто был невесом.

Я уплываю от света к сырой пропасти, к пурпурному теплу.

Воцаряется бескрайняя и приятная темнота.

Чушь.

Я вернулся в лагерь «Сороковая миля». Мои мысли были приятно бессвязными.

23

Рабочие остановились, когда я появился перед ними. Никто не проронил ни слова. Никто не пытался остановить меня, когда я наклонился над котлом, зачерпнул пригоршню вареного риса и жадно запихнул себе в рот. Никто не остановил меня, когда я поднял ржавую лопату и побрел в хижину Батлера, чтобы нанести ему визит вежливости. Никто ничего не сделал, даже когда я вышел оттуда, запыхавшийся, бросился к ящикам с запасами и взял несколько шашек динамита со всем необходимым.

Не зная, что им сказать, я широко улыбнулся.

Они выстроились полукругом, стоически, как высеченные фигуры. Я побрел в горы.

24

Наблюдать за взрывом было приятно.

Пыль вздымалась, оставляя за собой облако в форме молота, которое, однако, вскоре рассеялось. Я подумал о больших палках и гораздо больших гнездах с разгневанными шершнями. На самом деле я нисколько не боялся.

Одни открываются, другие закрываются.

25

После того как я пробарабанил в дверь десять минут, из-за нее показалась девушка по имени Эвелин и увидела меня на крыльце борделя. Я с трудом сидел на ступенях и бормотал какую-то чепуху. Начинало светать, и звезды в этот час были особенно красивы.

Я попросил ее позвать Виолетту. Эвелин ответила, что та поспешно уехала из «Пчелы» в неизвестном направлении.

Октавия все поняла по моему внешнему виду и принялась раздавать указания. Вместе с парой девушек она перетащила меня в номер и опустила в обжигающе горячую ванную. Я не имел ничего против. Кто-то вложил мне в руку откупоренную бутылку виски. Кто-то другой, похоже, осмотрел шов на моем предплечье и решил стащить немного морфина из волшебной сумки доктора Кэмпиона. Меня спрятали, и реальность растаяла, превратившись в смесь бархата и меда. Я упал с повозки, и меня раздавило ее колесами.

– Скоро возвращаетесь домой? – Октавия выжимала воду из мочалки мне на плечи. – Обратно в Старые штаты?

От нее приятно пахло. Там от всего приятно пахло – розами и лавандой.

Я не знал, какой это был день. На панели из тикового дерева опустились тени. Это место было популярным в пятидесятых. Хорошее, должно быть, было время, когда Запад все еще был Диким. Мои губы опухли. У меня был жуткий отходняк – будто с неба на меня кусочек скалы упал.

– Ага. А вы? – сказал я.

Я понял, что снова начал страдать навязчивой идеей – возможно, даже хуже, чем когда пристрастился к опиуму. Каждый раз, когда мои зрачки расширялись, меня бросало в дарвинистские иллюзии. В состояние фуги, в котором цепочка человеческого рода быстро развивается из первой неразумной амфибии, выбравшейся на берег, во множество сутулых приматов, которыми кишат меняющиеся пейзажи, а затем превращается в безумные массы людей в пальто и платьях, населяющих каменные и стеклянные мегаполисы Земли. У меня кружилась голова.

– Я могу уехать в любую минуту.

В ушах по-прежнему звенело. Может, так было всегда.

Вершина холма, обезглавленная во время грома и пылевой бури, превратилась в пятнышко. Валуны уменьшились до разбитых кусочков, кружащихся вокруг меня, – меня чудом не стерло в пыль. Неужели это был я, словно Самсон, сражающийся с филистимлянской армией? С каждой каплей ароматического воска все становится еще менее реальным. Мои глаза стали влажными. Я отвернулся, чтобы Октавия этого не заметила.

– Сегодня заходил Томми Маллен. Вы все еще ищете его, верно?

– Вы его видели?

– Не-а. Кавана разговаривала с Дальтоном Бамоном. Он упомянул, что видел Томми на улице. Тот помахал ему, зашел в переулок и больше не появлялся. Может, боится, что вы возьмете его на мушку?

– Возможно.

Октавия продолжала:

– Глинна слышала, будто Лэнгстон Батлер умер. Прямо во сне. Полагаю, китаезы устроили ему церемонию. Преподобный Фуллер говорил что-то насчет поездки в «Сороковую милю», чтобы проследить, что профессора похоронят по-христиански, – она замолчала, продолжая разминать мою шею стальными пальцами, а затем добавила: – Мне очень грустно. Профессор был хорошим человеком. Вы знали, что он проработал костоправом три или четыре года? Помогал забеременевшим девушкам. Он был нежным, как отец. Но потом появился Кэмпион, и профессор скатился по наклонной. Очень жаль.

Я улыбнулся кисло и безрадостно.

– Но ведь его работа не ограничивалась одними абортами. Батлер помогал и детям, не так ли? Тем, которые родились здесь, на ранчо.

Октавия не ответила.

Этим детям проституток, которых выбрасывали в смоляные шахты, этим крохотным крикунам, задушенным в хтонических глубинах. Я рассмеялся:

– Несчастные случаи. Здесь, на севере, что-то не видно сиротских приютов.

Октавия спросила:

– Кстати, как будете оплачивать счет? – она вмиг похолодела. Видимо, порылась в моем пустом бумажнике.

– За оказанные услуги? Хороший вопрос, мадам.

– Вы отдали Виолетте все деньги? – в ее неверии чувствовался оттенок презрения. – Это чистой воды безумие, мистер. Зачем вы это сделали?

Комната расплывалась.

– Я не предполагал, что они понадобятся мне там, куда я собирался. Я поступил необдуманно. Но когда карты вскрыты, ставку уже нельзя отозвать.

Куда я собирался? Если повезет, то в гроб, в сырую землю. Альтернативный вариант выглядел слишком безрадостно. Я прислушивался, не тикают ли изменяющиеся клетки – это означало бы, что я сделал переход в область сверхчеловека. Проклятие: в бутылке было пусто. Я бросил ее в мыльную воду и наблюдал, как она тонет, сверкая меж моих покрытых синяками бедер.

– Там наверняка была куча денег. Вы любите ее или что?

Я нахмурился.

– Тоже хороший вопрос. Нет, думаю, не люблю. Она просто слишком хороша для того, чтобы быть среди вас, вот и все. Жаль было наблюдать, как она увядала.

Октавия ушла, даже не поцеловав меня на прощание.

26

Моя одежда хотя бы была выстирана, поглажена и аккуратно сложена.

Я одевался с таким расчетом, будто собирался на собственные похороны. Прочистил пистолет, заглянул в барабан лишь по привычке – по весу можно легко понять, сколькими пулями оно заряжено.

Проститутки побрили меня, и, если не считать синяков и мешков под глазами, я выглядел неплохо. Ноги меня не слушались. Я пошел по черной лестнице, не желая проходить через гостиную, где грохотало пианино, и звуки вечернего разврата достигли своей предельной громкости.

Снова шел дождь. Где-то через неделю должен выпасть и снег. Перед неосвещенной витриной магазина тянулись покрытые грязью дощатые настилы. Я волочил ноги, слегка сбитый с толку темнотой и порывистым ветром.

Меня ждал зловеще темный и совершенно пустой отель.

Словно восходя на эшафот, я поднялся на три лестничных пролета по скрипучим лестницам к своему номеру, повернул ключ в замке и с четвертой или пятой попытки открыл его. Зайдя в номер, сразу понял, что к чему.

Внутри воняло, как на скотобойне. Я включил лампу на комоде, и ее слабый свет захватил часть гвоздей и петель на двери ванной. В каракулях читалось:

БЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОРБЕЛЬФЕГОР

Зеркало задрожало. В углу распустилось полчище теней и превратилось в башню. Хикс прошептал откуда-то из-за моего плеча:

– И снова здравствуй, Пинки.

– И тебе не хворать.

Я повернулся и выстрелил куда-то между желтой вспышкой света и новой дырой на потолке. Он схватил меня за запястье, и я выронил пистолет. Я начал болтать ногами, он сломал мой указательный палец и вывихнул локоть, но пока я ничего не чувствовал.

Хикс улыбнулся почти с теплотой и произнес:

– Я же говорил тебе, Пинки. Закрой одну дыру – и откроются другие.

Его лицо разделилось по швам, и ужасный цветок наклонился к моему свету, моему теплу.

Красная коза, черная коза

Надя Булкин

Дождь шел пять дней. Поместье Гунаванов, заполненное шерстью и навозом, возвышалось над всем. Его расположение на холме спасло горную виллу от разрушительных наводнений Западной Явы, но лунные орхидеи утопали в воде, а «Мерседес» увяз в грязи. Двадцать с лишним диких коз глядели на дорогу, тянувшуюся вниз по склону. Затем начали блеять, увидев маленькую человеческую фигуру, упорно взбирающуюся на холм.

Когда Ина Крисниати одолела подъем, она была вся в грязи, но зато уже не чувствовала боли. Она прошла две мили по поднимающейся воде и в темноте. Малые и слабые – лягушки, камни, цветущие водоросли – уже ушли под воду. На полпути к холму Крис тоже почти сдалась. Она уже почти решила вернуться домой в Силилин и выйти замуж за какого-нибудь рыбака на озере Сагулинг. Но ее дед сражался на войне, был в Море Огня[31] в 1946 году – у Крис в роду были сильные люди. Когда она стала пробираться к дому, козы двинулись за ней. Своими грустными глазами-бусинками они наблюдали, как она вымыла руки под дождем и вытерла шлепанцы о коврик. Когда она позвонила в звонок, они снова заблеяли.

К двери подошла женщина. На удивление Крис, это оказалась не служанка. Под глазами у нее висели мешки, но одета она была как звезда мыльной оперы. Дом за ее спиной сверкал стеклянной пряжей и золотом. Владелец варунга[32] в Бандунге, от которого Крис узнала об этой вакансии, отметил, что Гунаванам повезло с рождения. Женщина прокашлялась.

Крис заставила себя улыбнуться, склонила голову и поздоровалась:

– Ас-саляму алейкум.

Женщине потребовалось полминуты, чтобы ответить тем же:

– Уа-алейкум ас-салям, – пробормотала она. – Вы новая няня?

Крис кивнула.

– Йа Аллах! – миссис Гунаван закатила глаза и отступила от двери. – Какая грязь. Не двигайтесь, – она накинула на Крис полотенца и подождала, пока с нее не перестало капать. – Сами знаете, вы опоздали. И, разумеется, вам придется отмыть это.

– Извините, мэм. Мой автобус сломался. Потом я не туда повернула, в Тунжукманис…

Миссис Гунаван снова закатила глаза.

– Ладно. Ваша задача – присматривать за детьми, а сейчас они уже спят. Мне нужно, чтобы вы за ними присматривали непрерывно. Мой муж уехал, а сын на прошлой неделе упал с лошади и… – она сделала глубокий вдох и согнула пальцы, усеянные украшениями. – У вас же есть опыт работы с детьми?

– У меня четверо младших братьев и сестер. Родителям приходилось нелегко, а отец болел…

Миссис Гунаван пристально посмотрела на Крис.

– Даже не думайте о том, чтобы что-нибудь стащить. Иначе пожалеете.

– Да, мэм.

– Вы ведь не трогали коз? Тех, что тут бродят?

Казалось, будто они сами хотели, чтобы Крис к ним прикоснулась: подталкивали ее, вставали у нее на пути и жалобно похрюкивали.

– Нет, мэм.

– Хорошо. И не трогайте. Только мы с детьми можем к ним прикасаться. Ой! – она вскинула подбородок. Со второго этажа донесся шепот. Вскоре на лестнице послышались шаги, а затем из тени выскочили две маленькие головки. – Вот и они. Один и второй.

Дети были похожи на парочку большеглазых малу-малу. Двое таких застенчивых приматов однажды забрались в трансформаторную будку на озере Сагулинг и сгорели вместе с оборудованием. Крис улыбнулась детям. Они не улыбнулись ей в ответ.

Миссис Гунаван не стала никого представлять.

– Уложите их в кровати, – сказала она, махнув рукой.

В детской было очень холодно, и Крис решила, что в комнате был сквозняк. Она проверила, не открыты ли окна, но тщетно. Дети сидели рядом на кровати и ели шоколадную липучку из пластиковых тюбиков. На стене у них над головами висел защитный амулет из шерсти дикой козы.

– Что-то здесь прохладно, – Крис натянула улыбку и подошла к детям. Девочка была старшей. Она была похожа на мать – особенно когда задирала подбородок так высоко, что можно было заглянуть ей в ноздри. Мальчик прижимал к себе загипсованную перевязанную руку. – Меня зовут Крис. С сегодняшнего дня я буду присматривать за вами, хорошо?

– Я Путри, – ответила девочка. – А это Агус. И ты не будешь за нами присматривать, потому что у нас уже есть кое-кто, кто это делает, – она ткнула младшего брата в плечо. – Да?

Помедлив, он энергично закивал, затем глянул на свою загипсованную руку и нахмурился.

– Правда? И кто же это?

– Няня Коза. Она заботится о нас с рождения, – девочка фыркнула. – У нас никогда не было няни.

– Что ж, хорошо, что няня Коза тоже хочет за вами присматривать. Но ваша мама хотела, чтобы кто-нибудь пришел и следил за тем, что вы больше не поранитесь и не будете падать с лошадки, – Крис улыбнулась Агусу, и тот попытался улыбнуться ей в ответ.

– Мы не можем доверять людям не из нашей семьи, – заметила Путри. – Так говорит няня Коза.

Крис вдруг подумала, почему в такой богатой семье нет прислуги.

– Хорошо, но вам не нужно беспокоиться из-за меня, – она вытерла их рты от шоколада. Маленькие малу-малу. – Я не причиню вам зла.

* * *

Днем дети показали Крис стадо коз, принадлежавшее семье. То были не дикие козы, что бродили по имению и соседним диким лесам, а жирные послушные животные, которые довольно жили в загоне на заднем дворе, после чего их продавали мясникам. Они безразлично жевали траву, пока дети сидели у них на спинах и заплетали белую шерсть. Козовод Тоно проводил большую часть времени отдыхая под деревьями и таращась на Тангкубан Праху.[33]

– Разве им не нужно больше места? – спросила его Крис.

Тоно покачал головой и хрустнул костяшками. Он выкапывал затонувший «Мерседес».

– Они боятся диких коз. Те съедают всю траву.

Одна такая коза – худая, на длинных нескладных ногах, но не знающая страха, – бродила в кустах снаружи загона. Она посмотрела на Крис. С ее мордой что-то было не так.

– Эти могут и напасть, – заметил Тоно. – Зато мои гораздо добрее. Они довольны жизнью. Им даже не нужно грозить палкой, чтобы загнать в стойло.

Он дал поиграть со своей пастушьей палкой Путри, и та с серьезным видом принялась командовать животными. Время от времени она стучала их по голове за то, что они ели цветы или писали на газон, хотя от этого и не было толку.

– Я принцесса Коза! – заявила она, и брат отдал ей честь, как это делают солдаты во время парадов или как генерал отдает честь флагу.

Тоно улыбнулся Крис и зажал во рту сигарету.

Когда пришло время послеобеденной молитвы, Путри отказалась отдавать палку, и Тоно разрешил девочке оставить ее себе. И только когда семья Гунаванов села ужинать, миссис Гунаван не позволила Путри оставлять палку на столе. Убирать ее пришлось Крис.

В коридоре наверху погасла лампочка. В пятидесяти футах оттуда было окно, но из-за ливня от света луны не было толку. Крис медленно прошла в коридор, пытаясь вспомнить, которой по счету была дверь в спальню Путри. Все дверные ручки были холодными. Стены будто были покрыты воском, который пах навозом, потом и трупами. Когда Крис бросила пастушью палку на пол спальни Путри, та перекатилась к ней обратно. «Няня Коза», – подумала Крис.

Наверняка это был призрак. Возможно, несколько веков назад она тоже работала няней, как и Крис. Возможно, была голландкой. Тюремной медсестрой. Бессердечной женщиной. Возможно, с ней случилось что-то ужасное, после чего ее стали называть этим мерзким именем. Может быть, она потеряла ноги из-за несчастного случая, и врачам пришлось пришить ей пару козьих ног вместо протезов.

В конце коридора раздался стук копыт. Крис посмотрела в темноту, справа от себя. Снова стук копыт – теперь уже ближе. У себя дома она, если бы хорошо присмотрелась, различила бы фигуру человека даже в безлунную ночь. Но пока видела в коридоре лишь скопление неясных комьев, постепенно принимавших четкие очертания.

– Я тебя не боюсь, – сказала Крис, но теперь время, когда она не боялась темноты, осталось в прошлом.

Ее глаза привыкли к темноте, и она увидела нечто, стоявшее у стены. Некое подобие лица. Длинную шею. Ниже было что-то, напоминающее тело в халате, а еще ниже – лапы. Растопыренные. Грязные. С раздвоенными козьими копытами. Затем тело содрогнулось, и кожа на нем исчезла, как снятая вуаль. Под ней показалась тьма.

Крис упала на пол, перестав чувствовать свои ноги. Какой-то частью сознания она поняла, что ее трясет вот уже минут пять. Она попыталась встать, но ноги стали словно свинцовыми. Теперь уже не было слышно стука копыт – только порыв горячего воздуха. Она подняла глаза и увидела, как темнота заполняет коридор от пола до потолка – она была похожа на копоть, только гуще, тяжелее, почти как шерсть. Крис закрыла глаза ладонями.

Возможно, ты лишишься ног.

Возможно, я их обрету.

– Крис! – ее словно вытащили из воды. – Что ты здесь делаешь?

Существовал ли где-нибудь более безопасный мир? Чудовищное дыхание отступило от ее шеи. Она посмотрела сквозь пальцы. В коридоре было пусто. Только украшенные бархатом старинные вещи. Она поднялась на онемевшие ноги и, пошатываясь, двинулась вниз.

– Надеюсь, вы не были в моей ювелирной…

По-видимому, выражение лица Крис заставило миссис Гунаван замолчать.

– В коридоре погасла лампочка, – сказала Крис, не слыша собственного голоса. Лампочки были частью земного мира, который теперь не имел никакого значения. Лампочки, тарелки, люстры. Миссис Гунаван распорядилась, чтобы Крис утром рассказала об этом Тоно. Ее голос будто доносился с далекого плато. Но миссис Гунаван превратилась в пятно. Как и комната. Только дети были четко различимы. Она видела их глаза-бусинки и губы в форме сердец.

Темные существа кружились возле света фонарика. Они как бы прятались, но это было не по-настоящему – всего лишь частью игры, в которую они все играли. Крис видела их. Дети тоже их видели. Агус даже следил за их движениями пальцем, будто они смотрели представление театра ваянг.[34]

– По-моему, ты ей не нравишься, – заметила Путри, подтянув одеяло к подбородку. – Тебе следует быть осторожнее.

– Я думала, она просто заботится о вас.

– Да, о нас и наших козах. Но ее легко разозлить. Знаешь, где наш папочка?

Крис пожала плечами. Она решила, что он уехал развлекаться в Бангкок или на Бали. Или, может быть, он сидит где-нибудь в Джакарте и ест шабу.[35] Хотя она в этом сомневалась.

– Он поругался с мамой из-за няни Козы и ушел в лес. Няня Коза говорит, что он умер. Что его съел тигр.

Крис сглотнула. Ей почудилось, будто она услышала стук копыт.

– У нее есть сила, Крис, – Путри вздохнула и закрыла глаза. – Ты должна относиться к ней с уважением.

Крис подошла к другой двери. Она не стала стучать и никогда больше не стала бы стучать в двери в этом доме – только не когда няня Коза прячется в его стенах. Маленький комочек под одеялом дрожал.

– Извини… – прошептала Крис, быстро закрыв дверь и встав на колени возле кровати. – Мне нужно у тебя кое-что спросить. Это очень важно.

Агус жевал хлопковый пододеяльник.

– Это няня Коза сломала тебе руку?

Тишина.

– Гус… ты должен рассказать мне.

– Я правда упал с лошади. Она испугалась и встала на дыбы. Я упал в канаву. Но няня Коза не поймала меня. Мама говорит, она должна следить, чтобы со мной ничего не случилось. – Помолчав, он спросил: – А лошади боятся коз?

Их мать колола арахис на диване, когда Крис вывалила на нее эту информацию. Миссис Гунаван удивленно приподняла бровь.

– Зачем, по-вашему, я вас наняла? – спросила она начистоту. – Проклятая Коза перестала за ними присматривать. Не знаю, почему… но как есть.

Крис осторожно опустилась на край стула. Ей не хотелось вмешиваться, но миссис Гунаван выглядела такой беззащитной, сгорбившись над орехами.

– В ночь, когда муж ушел, он рассказал, что Коза забрала одного из его братьев. Младшего брата, много лет назад. Я сказала ему, что думала, будто она помогает семье, но тогда он… – она замахала руками, – стал бросаться тарелками.

– Мэм… вы не думали обратиться за помощью к имаму?

Миссис Гунаван вытерла глаза и усмехнулась.

– Она же не джинн. Одному богу известно, как тут помочь. Имамы постоянно изгоняют тойолов,[36] разве нет?

Да, имамы их изгоняли. Крис видела это во время одного представления. Угрюмый мужчина принес имаму стеклянную банку достаточных размеров, чтобы туда поместился ребенок, и сказал, что тойол, находящийся внутри, отбился от рук – стал нападать на мелких животных, кусать людей – и поэтому больше не мог выполнять его поручения. Имам прочитал над банкой молитву, хлопнул по крышке и пожурил малютку-джинна за плохое поведение. Затем отдал банку угрюмому мужчине и наказал ему закопать ее в лесу и, ради всего святого, не тревожить больше этого духа.

– Думаете, это был тойол?

– Она вырастила урожай! Дала нам этих полнотелых коз! Ее нашли в год засухи. Или она сама их нашла, не знаю, – миссис Гунаван разбила скорлупу ореха. – Муж сказал, однажды козы просто подошли к двери дома. Дикие козы. Те, которых вам нельзя трогать. Они просто подошли к двери в апреле 1962-го. Как будто их послал Господь.

Через несколько дней Тоно поймали, когда он вытаскивал деньги из кошелька миссис Гунаван.

Она выставила его на крыльцо. Сначала он пытался оправдаться, объясняя, будто она задолжала ему зарплату за последний месяц, что деньги выпали из ее кошелька, а он просто хотел положить их обратно. Затем, расплывшись в улыбке, в которой недоставало нескольких зубов, он попробовал вернуть ей пять тысяч рупий.

Миссис Гунаван схватила Тоно за запястье. Он, похоже, испугался.

– Оставь себе, – сказала она. – И вот еще. Тебе на память.

Она всучила ему в руку толстый пучок шерсти.

Шерсть была слишком грубой – ее явно срезали не у домашних послушных коз из загона. Тоно в ужасе захрипел. Он попытался выбросить дикую шерсть, но та прилипла к нему. Попытался ее растереть, как пыльцу, но она лишь еще больше размазалась.

– Умоляю! – рыдал он. – Простите меня!

Она показала ему, чтобы он убирался прочь, но это уже не имело значения. Даже если бы он приютился у нее на пороге, на нем все равно была метка смерти. Поэтому Тоно со всхлипами побрел с холма вниз. Его затертая рубашка светилась белым в лунном свете.

– Вы убьете его, – сказала Крис. – И уничтожите Бандунг.

Миссис Гунаван захлопнула дверь и заперла ее на замок.

– Возможно, ей понравятся другие люди. – Смотреть в ее налитые кровью глаза было невыносимо. Хотя когда-то она была красивой. – Вы ведь не хотите умереть?

Крис покачала головой. За окнами стало темно. Свет замигал, когда с крыши скатилось что-то большое, тотчас утопив дом в тяжелом грохоте. Миссис Гунаван так сильно сжала челюсть, что ее подбородок задрожал. Крис поежилась.

А потом все прошло. Стены распрямились, словно легкие при вдохе. Кипятильник и холодильник привычно зашумели, но все остальное было спокойно.

– Возможно, вам лучше уйти, – предложила Крис. – Пока это снова не началось.

Миссис Гунаван решительно покачала головой.

– Она там. В доме нам безопаснее.

Люди внизу закричали. Крис обхватила голову руками. Деревья ломались, крыши домов обваливались, но все это было мелочью в сравнении с раздававшимся во мраке ревом Козы.

– Прямо как Тасикмалайское землетрясение, – пропела миссис Гунаван. – Вот и все. Это просто очередное землетрясение, очередной оползень… очередное извержение вулкана…

С лестницы раздался булькающий крик. Агус стоял, зажав уши руками. Его мать оцепенела, и Крис сама поспешила его успокоить.

– Она пришла убивать, – хныкал он. – Ненавижу ее звуки, – будто услышав его, Коза испустила неземной стон, выворачивающий наизнанку. Наверное, его можно было слышать даже у самого кратера вулкана. Домашние козы, собравшиеся у стен дома в поисках защиты, жалобно заблеяли.

* * *

Следующие два месяца няню Козу никто не видел. Нельзя сказать, что это было счастливое время, но хотя бы обошлось без крови. Власти Бандунга объяснили нападение Козы сильным тропическим штормом. Тогда умер двадцать один человек – все они были наколоты на ветки деревьев или раздавлены строительными перекрытиями. Единственной жертвой, которую съели, оказался Тоно, чья голова на следующий день упала с неба на крыльцо дома.

Дети вели себя смирно, хотя тоже беспокоились. Крис считала дни и не раз задерживала дыхание, ожидая услышать стук копыт или хрюканье. Ей снилось, будто она лежит в козьем сарае, наблюдая за тем, как бесконечное стадо диких коз с топотом выходит оттуда наружу. Крис была укрыта их шерстью, они нюхали ее и оголяли зубы в улыбке.

– Она уже близко, – сообщила Путри за завтраком. Крис не знала даже, была ли она этим довольна.

В тот вечер у миссис Гунаван были гости – тесть вместе с немым заискивающим сыном. На тесте был старый черный костюм, застегнутый на все пуговицы, и очки толщиной в сантиметр. Он принюхался и все понял.

– Где она? Куда она ушла?

– Спросите у своего сына.

– Если бы ты проследила за ней, неблагодарная сука…

– Послушайте, это чудовище – она – нам не принадлежит. Она причинила вред моему сыну. Посмотрите, что она сделала с его рукой!

Старший мистер Гунаван наклонился и, выставив вперед челюсть, осмотрел гипс Агуса. От него сильно веяло ментолом. Нескольких зубов у него недоставало. Агус беззастенчиво смотрел на черные пятна, разъедающие его десны. Старик прошипел:

– Всего-то? Ты хоть представляешь, что она такое?

– Вы обещали, что мои дети не пострадают!

– Я пообещал, что у тебя будут внуки, – он презрительно скривил губы. – То же самое обещали и мне.

И все же старику не стоило переживать: коза вернулась накануне ночи духов. Она спустилась к дому и обхватила множеством шерстяных рук все окна, закрывая луну. Затем просочилась сквозь крышу и промокшие стены, пропитав их жиропотом, грязью двадцати городов и кровью шести сотен убитых людей. Дом всегда принадлежал ей.

Агус и Путри лежали свернувшись калачиком в знакомом им тепле, исходившем от Козы. Миссис Гунаван проснулась, откинув одеяло и хватая ртом воздух. Крис лежала на животе, как змея, надеясь, что Коза пройдет мимо.

На следующее утро миссис Гунаван не встала с кровати. Ее кашель был слышен даже из кухни.

– Где мама? – спросил Агус, пока Крис раскладывала жареный рис.

– Болеет, – ответила она. – Нам нужно сходить на рынок и купить ей имбирь.

– По-моему, нам вообще не стоит выходить, – возразила Путри, и с этим было сложно поспорить.

В доме стояла невыносимая тишина. Ни Тоно, ни миссис Гунаван – только гнетущее спокойствие. Детям захотелось спать. Крис принялась оттирать масло с кофейного столика. Пятно не сходило – оно только изменило форму, став похожим на козлиную голову. Крис бросила тряпку.

– Пойдемте на улицу.

– Почему ты пытаешься оградить нас от нее? – спросила Путри, зевая.

– Потому что она опасна! – она сама боялась и поэтому ответила шепотом.

– Она никогда не причинит нам зла и никогда нас не бросит. Не то что мама или папа.

Крис тяжело вздохнула и помогла Агусу встать с дивана.

– Мы пойдем гулять. А ты можешь остаться здесь со своей няней Козой, раз она тебе так нравится.

Путри выглядела недовольной, почти обиженной. Крис с Агусом долго гуляли на заднем дворе, но никак не могли уйти от большой серой тучи, нависшей над ними. Мальчик спросил, все ли будет в порядке с его сестрой.

Крис фыркнула.

– С ней все будет хорошо.

– Агус, посмотри на меня!

Они обернулись. Путри вышла на балкон второго этажа и поднялась по терракотовой черепице, пока не оказалась на верхней перекладине крыши, словно флюгер.

– Йа Аллах, Путри! Спускайся оттуда!

– Смотри! Она меня спасет!

– Нет, не спасет!

Путри ухмыльнулась. Затем согнула колени и спрыгнула, размахивая руками и полностью отдаваясь своей вере. Когда она летела на уровне окон второго этажа, из дома возник густой туман и подхватил ее маленькое тельце. Огромная черная туча медленно опустила ее в траву. На какое-то мгновение показалось, что она поглотила девочку, но затем рассеялась, оставив ее невредимой.

Путри улыбалась.

– Видели? Она любит меня.

Агус попятился, глядя на свою сломанную руку. Несмотря на то что он уже несколько недель ходил в гипсе, перелом никак не срастался. Он начал пожевывать воротник своей рубашки, и Крис хотела было сказать Путри, чтобы та помягче относилась к своему брату, но тут девочка протянула ему руку и сказала:

– Не обращай внимания. Пойдем посмотрим на козочек.

Помедлив мгновение, Агус взял Путри за руку, и они с важным видом двинулись по траве к своим владениям.

* * *

Проснувшись, Крис чувствовала себя вялой. Она была уверена, что проспала слишком долго. Тогда почему все еще было темно? Она посмотрела на часы возле кровати, но те, похоже, остановились в пять утра. Козы, судя по всему, тоже притихли – она впервые не слышала их блеяния.

К счастью, фонарик оказался при ней. На ощупь она добралась до других комнат. Часы везде стояли, а небо затянуло черным. Ночь казалась такой бархатной, будто весь дом окутывали гигантские космические шторы.

Сверху донесся какой-то шум. Звуки борьбы были приглушены, но в доме было так тихо, что Крис слышала все. Она обнаружила, что миссис Гунаван задыхалась у себя в кровати.

Она поспешила к ней, следуя профессиональной привычке – чем могу помочь вам, мэм? – но как только наклонилась над проклятой кроватью, тут же замерла. Между рядами идеальных зубов, за посиневшим языком миссис Гунаван, виднелись клоки черной шерсти. Крис закрыла рот руками, когда миссис Гунаван начало трясти.

– Я вызову врача, – пробормотала Крис, но миссис Гунаван схватила ее за запястье и издала каркающий звук, будто пыталась закричать сквозь шерсть. Ее глаза закатились так высоко, что у нее выступили кровяные сосуды. Крис отскочила назад. В следующее мгновение припадок прекратился, и зрачки миссис Гунаван вернулись на прежнее место. Шерсть лезла через ее губы. Крис прочитала короткую молитву, но этим ей нельзя было помочь.

За ее спиной раздался негромкий шум. Это были дети, потрясенно замершие на пороге. Одному богу было известно, как долго они наблюдали за тем, как умирает их мать. Они посмотрели Крис в глаза, а затем убежали.

Она погналась за их маленькими белыми фигурками по коридору. Она звала их:

– Гус! Путри!

Но они не оборачивались. Ей снились подобные кошмары – будто она бежит за ними, а когда они все же поворачиваются к ней, их лица похожи на лицо Кунтиланак.[37] Крис догнала их на лестнице и прочитала короткую молитву, прежде чем схватить их костлявые плечики и повернуть к себе.

Но нет, они по-прежнему были детьми. Озлобленные и измученные, но все еще с румяными щеками. Крис обняла их и залепетала всякую чушь – то, что могло их успокоить, но Путри оттолкнула ее.

– Ты нам не нужна! И мама нам не нужна!

– Я знаю, что вам грустно, – сверху донесся нарастающий стук копыт, захлопали двери. Крис услышала глухой удар, с которым, по-видимому, стащили с кровати тело миссис Гунаван. – Но вы должны оставаться со мной, ясно? Нам нужна помощь.

Агус начал плакать, а ворчание Путри переросло в крик:

– Коза – наша настоящая мать! Она – настоящая мать всех!

Крис так сильно закусила нижнюю губу, что у нее выступила кровь. Затем она крепко схватила за руку Путри и потащила ее к черному ходу. Агус побежал за ними, чуть ли не завывая. Они по-прежнему были в ловушке за ширмой ночи. В саду все было повыдергано, будто кто-то хотел его вспахать, и Путри пыталась цепляться ногами за борозды в земле. Но Крис тащила ее вперед.

– Пойдем! Раз ты думаешь, что это твоя мать, то посмотри, что она делает со своими детьми!

Еще больше криков. Она пиналась, кусалась. Но когда они добрались до загона с козами, Путри перестала сопротивляться. Там было слишком тихо и пахло совершенно отвратительно. Что-то мокрое хлюпало под их шлепанцами и сочилось сквозь пальцы.

– Посмотри, что она делает!

Включив фонарик, Крис с трудом сдержала рвотный позыв. Все вокруг было красным. Множество костей. В груде шерсти валялись рожки и белесые глаза.

Агус вскрикнул и закрыл глаза руками. Путри не издала ни звука, но когда Крис наклонилась к ней, пытаясь образумить – ведь она любила этих созданий и дала им имена, – девочку затрясло. Путри плакала.

У Крис тоже выступили слезы облегчения. Они убегут. Убегут с холма в сторону Бандунга, и все у них будет хорошо. Пойдут в мечеть или к мэру, и няня Коза уйдет в забвение. У нее даже мелькнула мысль забрать их домой в Силилин. Там им будет лучше. Они смогут нырять за луцианом в озеро Сагулинг и просыпаться свежими и ничем не обремененными впервые за всю свою жизнь.

– Не переживайте, – сказала она, поглаживая их волосы. Да, они выживут. – Не переживайте.

– Смотри! Одна еще живая!

Хрупкое существо из плоти и костей поднялось у загона на дрожащие ножки-палочки. Оно двигалось дюйм за дюймом отрывистыми толчками. В свете фонарика казалось, будто оно было покрыто шерстью, но на самом деле истекало кровью. Но эти ноги были нитями кукловода; это был лик Арджуна,[38] а не сам бог.

Крис сказала Путри, что он уже не живой. Прокричала это. Побежала за Путри, чтобы остановить ее, но девочка уже на полной скорости летела к загону. Крис напрягла мышцы ног еще сильнее, но они отказали, будто их вырезали. Она упала на траву, приземлившись лицом прямо в козьи внутренности.

Маленькое существо становилось огромным. Оно решительно не имело формы – просто неуклюжая смесь дыма, шерсти и ужасного желания поглощать. Тем не менее у него было человеческое лицо, надетое словно маска. Это было гротескное, пластиковое лицо дикой козы. Вытянутое, уродливое и фальшивое.

Крис поднялась на ноги. Теперь Коза возвышалась на уровне верхушек деревьев. Она раздувалась, вдыхая кровь и материю. Человеческая маска с несходящей улыбкой наклонилась к Путри. За маской тянулась черная шерсть. Девочка что-то шептала – она молилась богу? Коза подняла ее в воздух.

Я люблю тебя люблю люблю больше всех.

– Крис, помоги мне!

– Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне!

В ее глазах не осталось веры. Коза сделала вдох, выдох, а затем проглотила девочку целиком. Путри не кричала, ее разум уже опустошился. Ее няня рвала на себе волосы, царапала когтями кожу и беспрестанно завывала.

Коза ушла. Она облаком нависла над Агусом, который глядел на ее бурлящий желудок, будто надеясь увидеть там своих родителей и сестру, – но давно сочла его недостойным своей любви. Она двинулась на запад.

Затем пришли дикие козы, разрушители полей, враги фермеров, слуги старшего бога. Чавкая губами и грызя длинными крепкими зубами, они доели кроваво-красные останки домашних коз. Они дочиста вылизали все стойло. Они отгрызли ноги Крис, лежавшей в траве с едва мигающими глазами, а затем ушли в лес, следуя на запах великой и ненасытной Козы.

Агус остался лежать в траве со своей сломанной рукой, желая быть любимым.

Такие же Глубоководные, как и ты

Брайан Ходж

Они были совершенно измождены поездкой. Мили седого океана пролетали внизу в трех сотнях футов под вертолетом, и она жалела, что согласилась на это. Над ними проскользнул скалистый берег северного Вашингтона. Они висели в воздухе над морем, и это было так же страшно, как и все, что они испытали в этот день. Если бы они разбились, вода забрала бы их и уже никто не смог бы их найти.

Керри и так не любила море, а теперь ее неприязнь лишь усилилась.

Могла ли она отказаться? «В Департаменте внутренней безопасности хотели бы заручиться Вашей помощью в качестве консультанта» – это был кульминационный момент, и пара, пришедшая к ней вчера, казалось, чисто генетически не могла принять слово «нет». Они не могли сказать ей, в чем дело. Не могли сказать ей, куда нужно ехать. Сказали только, чтобы она тепло оделась. И на всякий случай была готова к дождю.

Единственный сценарий, который пришел Керри в голову, заключался в том, что, возможно, кто-то хотел лучше понять ее интуитивный способ дрессировки собак. А может, не собак, а птиц, дельфинов, обезьян, лошадей… план, разработанный каким-нибудь сомнительным гением, который искал способ управлять животными, используя их способности. В меньшей степени ею двигали патриотические соображения – скорее ей хотелось создать как можно лучшие условия для животных.

Но это? Такого никто и представить не мог.

Сквозь пелену дождя, чьи капли барабанили по стеклу, начал колыхаться остров. Это был треугольный участок неприветливых скал, вечнозеленых растений и таинственности. Они были там.

Еще до рождения ее родителей – они были там.

* * *

Все началось перед рассветом – неуютно тихая поездка на машине от ее ранчо до аэропорта в Миссуле, перелет через Монтану и Вашингтон с посадкой в Ситаке,[39] а потом полет на вертолете до пункта назначения. Перед этим последним этапом у нее забрали телефон и обыскали ее сумку. Прямо на выходе из самолета, когда Керри уже миновала терминал, ее развернул мужчина, представившийся полковником Даниэлем Эсковедо. Он сказал, что он руководит на объекте, на который они направляются.

– С этого момента вы будете общаться только со мной, – сообщил он Керри. Его коричневая кожа покрылась крапинками от дождя. Будь его волосы еще немного короче, их было бы вообще незаметно. – Как настроение?

– Не очень.

Пока ей только казалось, будто она добровольно позволяла себя похитить.

Они пристегнулись и уже через несколько минут снова оказались в воздухе – вдвоем в кабине для пассажиров, сидя на противоположных креслах и соприкасаясь коленями.

– У нас долго спорили о том, что именно стоит вам рассказать, – начал Эсковедо, наблюдая, как земля снова исчезает под ними. – Все, кто так или иначе имеет отношение к делу, получают доступ только к необходимой информации. Если какая-то информация не имеет значения для выполняемой ими работы, они ее не получают. Либо то, что они знают, может не всегда соответствовать действительности, если этого достаточно для их успокоения.

Пока Эсковедо говорил, Керри изучала его. Он был старше, чем ей показалось сначала, – возможно, ему было ближе к шестидесяти, то есть он был на десять-пятнадцать лет старше нее. Но на лице у него не было морщин – так бывает у тех, кто мало улыбается. Он и в семьдесят будет внушать страх. По нему это сразу видно.

– В конечном счете было решено рассказать вам все. То есть вы будете знать столько же, сколько и я. Но только если в этом появится необходимость. Первое, что вам нужно усвоить, – о том, что вы увидите, не знал практически никто из последних пятнадцати президентов.

Керри почувствовала такой сильный толчок в животе, будто их вертолет резко снизил высоту.

– Как такое возможно? Если президент является верховным главнокомандующим, разве он не…?

Эсковедо покачал головой.

– Допуск только к необходимой информации. Существуют уровни безопасности, которые выше уровня президента. Политики приходят и уходят. А кадровые военные и разведчики – остаются.

– Но я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Ее испуг быстро возрастал с вовлеченностью в дела правящих кругов. Если бы Керри когда-нибудь думала о том, что окажется в числе привилегированных и посвященных в нечто столь тщательно скрываемое, то вела бы себя поосмотрительнее. Есть вещи, которые в самом деле не хочется знать, потому что цена этого знания слишком высока.

– Иногда приходится делать исключения, – объяснил Эсковедо и, не моргнув, продолжил: – Мне действительно хотелось бы сказать это вам менее жестко, но, прежде чем разглашать увиденное, хорошенько подумайте. Если вы это сделаете, ваша жизнь будет разрушена. Во-первых, вам все равно никто не поверит – над вами просто посмеются. Во-вторых, потеряете свое шоу на телевидении. Потеряете доверие, заслуженное перед многими людьми. Кроме того… мне перечислять дальше?

Тэбби – эта мысль мелькнула у нее первой. Даже не просто первой, а единственной. Они позаботятся, чтобы у нее забрали Табиту. Три года назад тяжба за право опекунства сказалась весьма болезненно. Мэйсон резко изменил свою точку зрения и пытался использовать против Керри то, что когда-то считал в ней привлекательным, чтобы она выглядела некомпетентной и неуравновешенной. «Она разговаривает с животными, ваша честь, и считает, что они ей отвечают».

– Я всего лишь посредник, – заметил полковник Эсковедо. – Это понятно?

Керри хотелось быть более готовой к подобным разговорам. Да и к разговорам вообще. Не бояться, смотреть ему прямо в глаза, давая понять, что ее не так-то просто запугать. Найти правильные слова, чтобы показать ему, что он не такой уж особенный, – будто перед ней простой школьный хулиган.

– Я полагаю, вы слышали о заливе Гуантанамо на Кубе? Знаете, для чего он используется?

– Да, – тихо ответила она. Так это последнее предупреждение. Если она скажет что-нибудь не то – исчезнет из Монтаны или Лос-Анджелеса и появится там, в тюрьме, из которой уже не выйти.[40] Только она и 160 заключенных, подозреваемых в терроризме.

Глаза полковника немного сузились, будто от улыбки.

– Постарайтесь не выглядеть такой испуганной. Угрозы закончились до того, как я упомянул Гитмо.[41]

Разве это было настолько очевидно? Должно быть, она неплохо позабавила его в этот прекрасный, дождливый день.

– Место, куда мы направляемся, – это старая версия залива Гуантанамо, – продолжил Эсковедо. – Пристанище для боевиков, заключенных на самый долгий срок среди всех, кто когда-либо сидел в Штатах.

– Насколько долгий?

– Они содержатся под стражей с 1928 года.

Керри пришлось просто принять это как факт. Можно было только догадываться, чем она могла оказаться там полезной. Она всегда обожала животных. А не военнопленных. И меньше всего ей нравились те, которые отбывали срок почти со времен Первой мировой войны.

– Вы уверены, что выбрали нужного человека? – спросила она.

– Керри Лаример. Звезда телешоу «Говорящая с животными» – довольно скромное, но меткое попадание на канал «Дискавери». Сейчас снимается четвертый сезон, который вы получили, получив репутацию специалиста по поведению экзотических животных обеспеченных людей. Вы похожи на нее.

– Тогда ладно, – сдалась Керри. Они знали, кто им нужен. – И сколько там заключенных? – ей было интересно, остался ли там хоть кто-нибудь за столь долгое время.

– Шестьдесят три.

Все это по-прежнему не укладывалось у нее в голове.

– Тогда сейчас им должно быть более ста лет. Какую опасность они могут представлять? Как можно оправдать такое…

Полковник поднял руку.

– Соглашусь, звучит отвратительно. Но с этого момента вы должны понять, что независимо от того, как и когда они родились, теперь их сложно назвать людьми.

Он достал из своего чемодана айпэд и передал его Керри. Это был переломный момент, после которого мир навсегда изменится. Достаточно было только одной фотографии. Их было больше – Керри пролистала, наверное, около десятка, но на самом деле было достаточно и одной. Разумеется, это были не люди. Это были пародия на людей. Они представляли собой эволюционные изменения, вызванные телесными повреждениями.

– С этим вам придется работать, – сообщил полковник. – Вы когда-нибудь слышали о городке под названием Инсмут, штат Массачусетс?

Керри покачала головой.

– Не думаю.

– Да вам это и незачем. Небольшой городишко с морским портом, чей расцвет закончился еще до начала Гражданской войны. Зимой 1927/28 года ФБР, армия и флот провели там серию совместных рейдов. По официальным данным – помню, тогда еще действовал сухой закон, – рейды проводили, чтобы остановить бутлегерство – махинации по привозу виски на побережье из Канады. Но правда в том, что… – он забрал планшет из обессиленных рук Керри, – лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Вы не можете с ними разговаривать. В этом все дело? – спросила Керри. – Вы не можете с ними общаться и думаете, что я смогу.

Эсковедо улыбнулся. До этого момента она думала, что он просто не умеет этого делать.

– Судя по всему, вы это умеете. В конце концов, вы же экстрасенс.

– Они не могут говорить или не хотят?

– Нам так и не удалось это выяснить наверняка, – ответил полковник. – Те, которые еще более-менее походили на людей, когда их взяли под стражу, могли разговаривать и разговаривали. Но они изменились. В смысле, перестали быть людьми. Так действует мутация, – он постучал по айпэду. – То, что вы видели – это результат изменений, которые происходили десятилетиями. Большая часть заключенных уже были такими. Остальные превратились постепенно. И эти изменения касаются не только внешности. У них изменилась гортань. Внутри. Возможно, из-за этого они не могут говорить так, чтобы мы с вами их понимали. А может, намеренно притворяются, что не могут говорить, потому что они все заодно. Они общаются друг с другом – это несомненно. Их разговоры активно записывали, а потом до изнеможения анализировали и пришли к заключению, что у них есть свой синтаксис. Так же как у птиц. Только не такой приятный для слуха.

– Если они находились там все это время, значит, они почти столетие прожили вдали от культуры, которую знали до заключения. У них больше нет никаких знаний о мире. Он настолько изменился с тех пор, что они его даже не узнают, – заметила Керри. – Вы занимаетесь не наукой, а национальной безопасностью. Но я не понимаю, почему вам так важно общаться с ними спустя столько времени.

– Все изменения, о которых вы говорите, не распространились за пределы этого побережья. Забросьте этих заключенных в океан, и они почувствуют себя как дома. – Он убрал айпэд обратно в чемодан. – Что бы они ни сказали в 1928 году, это не имеет значения. Как и в 48-м. Или в 88-м. А то, что нужно узнать сейчас, нам крайне необходимо.

* * *

Как только вертолет приземлился на острове, Керри, даже не выходя из кабины, поняла, что никогда еще не бывала в более печальном месте, чем это.

Скалистый и побитый дождями остров, расположенный в нескольких милях от материка, страдал от ветров, хлеставших то с одной стороны, то с другой. От этого растущие здесь сосны, не зная, где спрятаться, сгибались так, что казалось, они злобно глядят на людей.

– Здесь не всегда так, – заверил Керри полковник. – Иногда идет мокрый снег.

Здание напоминало огромный торговый центр в форме скошенного треугольника. С одной стороны находились площадка для посадки вертолета и лодочная пристань. С другой – хозяйственные помещения, расположенные на расстоянии друг от друга, включая место, где, как подумала Керри, были офисы и казармы для несчастных, кому пришлось проходить здесь службу. Все эти помещения соединялись сетью дорог и тропинок.

Во главе острова возвышался гигантский кирпичный монстр. По этому зданию сразу было понятно, что это тюрьма. Однако такое строение могло быть и старой фабрикой, и электростанцией или, что более вероятно, военной крепостью, аванпостом, оставшимся со времен, когда Западное побережье боялось японского флота. По словам Эсковедо, здание было построено в 1942 году. В то время никто не сомневался в его необходимости, а с тех пор люди просто к нему привыкли – если, конечно, знали о существовании. Иногда лодочники проявляли излишний интерес, но по всей линии берега были расставлены знаки. Керри представила, как всех любопытных отпугивало то, что там указывалось, – что бы это ни было. А еще там были тройные ограждения с колючей проволокой.

Керри крепко затянула капюшон дождевика и двинулась навстречу колким каплям дождя. Октябрь. Был только октябрь. А что здесь творится в январе? Разумеется, полковника это ничуть не волновало. Они были уже на полпути к хозяйственным постройкам, когда Керри повернулась к нему и сдвинула капюшон.

– Я не экстрасенс, – сказала она Эсковедо. – Вы назвали меня так в вертолете. Но я не считаю себя экстрасенсом.

– Учту, – уклончиво и безразлично ответил он.

– Я серьезно. Если вы везете меня сюда, мне важно, чтобы вы понимали, чем именно я занимаюсь, а не хихикали об этом у меня за спиной.

– Вы уже здесь, разве не так? Значит, кто-то из вышестоящего командования в вас поверил.

Керри задумалась. Это не могло быть шуткой. Показать гражданскому человеку то, о чем не знало большинство президентов, посмотреть, сработает ли это, а если нет, то не причинит ли это какой-нибудь вред, – все это не могло быть сделано по наитию. Ее тщательно проверяли. Интересно, как именно? Приходили под предлогом взять интервью у бывших клиентов? Или представлялись бывшими участниками шоу «Говорящей с животными», чтобы проверить, что это обычные люди, а не актеры, что все шоу идет не по сценарию и что Керри действительно все делала по-настоящему?

– А вы? Вы видели мое шоу?

– Мне отправили диск с первым сезоном. Я посмотрел пару серий, – он стал более задумчивым и менее официальным. Мне понравился полярный медведь в зоопарке Кливленда. Хищник весом в 1500 фунтов. А вы к нему подошли просто на расстояние вытянутой палки. Только потому, что у него было психическое расстройство? Для этого нужно иметь или стальную силу воли, или быть неимоверно глупым. А я не думаю, что вы глупы.

– Пожалуй, это только самое начало, – заметила Керри. – Я здесь именно из-за этой серии. Вы решили, что если я это сделала, то эти ваши заключенные меня так просто не испугают?

– Полагаю, это тоже учитывалось.

Гравий, которым была усыпана дорожка, успел несколько раз прохрустеть под ногами, прежде чем Эсковедо заговорил снова:

– Если вы не экстрасенс, то кто тогда? Как это работает?

– Точно сама не знаю, – Керри всегда боялась этого вопроса, потому что никогда не могла на него как следует ответить. – Этот дар был у меня, сколько себя помню. Со временем я научилась лучше им пользоваться, но думаю, это получилось только благодаря практике. Это такое же чувство, как и остальные. Но не как зрение, обоняние или вкус. Я сравниваю его с чувством равновесия. Вы можете объяснить, как у вас работает чувство равновесия?

Полковник бросил на Керри косой, ничего не выражающий взгляд, но она увидела, что он понятия не имеет, как на это ответить.

– Мое чувство равновесия? Попрошу не забывать: вы получаете здесь только ту информацию, которая необходима вам для работы.

Очень хорошо. Очень сдержанно. Похоже, Эсковедо был гораздо большим весельчаком, чем позволял видеть другим.

– Точно, – ответила Керри. – Как и все люди. Большинство и понятия не имеют, как это работает. Это чувство настолько естественно, что его считают само собой разумеющимся. Немногие знают, что оно связано с внутренним ухом. Еще меньше – что этот орган находится в вестибулярном аппарате, три крохотные петли которого заполнены жидкостью. Одна петля воспринимает движения вверх, другая – вниз, третья – вперед и назад. Но вам не нужно знать ничего этого, чтобы ходить и не падать. То же самое для меня – способность понимать животных. Она у меня есть, но я не знаю механизма ее работы.

Полковник размышлял над этим, сделав несколько шагов.

– Вы так уклоняетесь от ответа?

Керри усмехнулась себе под нос.

– Обычно это срабатывает.

– Хорошее прикрытие.

– Вы так считаете? Это-о… – протянула она и умолкла, собираясь с мыслями, – смесь нескольких вещей – эмоций, чувств, сенсорных впечатлений, ментальных образов, неважно, статичных или движущихся. Чего угодно. Иногда работает по-другому – это просто… чистое знание. Пожалуй, это лучшее определение для этого явления.

– Чистое знание? – скептично переспросил Эсковедо.

– Вы участвовали в боевых действиях?

– Да.

– Тогда даже если вы сами и не испытывали такого ощущения, уверена, вы слышали об этом от людей, которым доверяете. Это сильное чувство, которое подсказывает, что вам нужно быть очень осторожным в том здании или при подходе к следующей высоте. Люди не могут указать на что-то конкретное, чтобы объяснить, почему это нужно сделать. Они просто знают. И чаще всего оказываются правы.

Эсковедо кивнул.

– В данном контексте это имеет смысл.

– Кроме того, я не знаю, насколько это важно, но мне сделали полное МРТ-исследование, просто ради интереса. Это есть в разделе бонусов на диске со вторым сезоном. Оно показало, что языковой центр моего мозга очень развит – на 98 процентов или около того. Возможно, мои способности как-то связаны с этим.

– Интересно, – ответил Эсковедо. Больше он ничего не сказал, поэтому Керри решила не продолжать разговор, пока шла впереди.

Тропинка извивалась и раздваивалась перед ними. Они направились не влево, не в сторону тюрьмы, но чем дальше они уходили, тем сильнее ее здание, потемневшее под дождем, возвышалось над всем островом. Казалось, оно вырастало из моря – кирпичный айсберг, большая часть которого оставалась скрытой. Когда подул ветер, он принес с собой запах рыбы, целого поколения рыб, будто оставив их гнить здесь.

Но Керри смотрела не на здание, а на море позади него, что вздымалось к горизонту. Это место было похоже на остров, только если смотреть на него оттуда.

Она никогда не боялась бассейнов – вода в них была прозрачной. Но вот озера, океаны, реки… Это уже совсем другое. Темные воды, полные тайн и случайных могил. Затонувшие корабли и самолеты, дома в затопленных долинах… Гробницы страха, замурованные в другом мире, где им не место.

Примерно так же она чувствовала себя в ту минуту.

* * *

Кабинет полковника Эсковедо в административном здании напоминал камеру – почти такую же, какие бывают в тюрьмах. В отсутствие окон все освещение было искусственным, флуоресцентным и незавидным. При нем полковник казался старше, и Керри даже не хотелось думать, как она сама выглядела в таком свете. В одном углу пыхтел осушитель, но воздух все равно оставался спертым и сырым. И так день за днем. Наверное, такая работа напоминала работу в шахте.

– Вот как все обстоит. Почему именно сейчас? – начал он. – Их поведение практически не менялось с тех пор, как их переместили сюда. За одним исключением в конце лета 1997-го. Это длилось около месяца. Меня тогда здесь не было, но согласно записям, это был… – он замолчал, подыскивая правильные слова, – коллективный разум. Как будто они были одним организмом. Они проводили большую часть времени выстроившись под определенным углом к юго-западу. Тогдашний военачальник упоминал в своих отчетах, что они будто бы чего-то ждали. Прямо с нечеловеческим терпением. Потом они наконец перестали так себя вести, и все вернулось на круги своя.

– До настоящего времени?

– Девять дней назад они снова это начали.

– Кому-нибудь удалось выяснить, что такого особенного случилось в тот месяц?

– Мы считаем, что да. Хоть это и заняло годы. Три года назад один аналитик сопоставил кое-какие факты, да и то это была счастливая случайность. Возможно, вы слышали, как это происходит в подобных службах – никто ни с кем не общается, не делится наблюдениями. У вас есть ключ, но замок находится где-то в другом конце мира, а между вами нет никакого посредника, кто знал бы достаточно, чтобы соединить одно и другое. Сейчас с этим стало легче, чем раньше, но это только благодаря атаке одиннадцатого сентября, после которой они задумались над тем, чтобы действовать сообща.

– Так что произошло тем летом?

– Только послушайте, – произнес он и развернул свое кресло к оборудованию, находившемуся позади него.

Керри это было в любом случае интересно. То, что у Эсковедо может быть множество высококлассной аудио- и видеотехники, соединенной с парой тройных колонок и сабвуфером, казалось не просто чрезмерным, а даже неуместным, учитывая многофункциональность его кабинета. Он открыл доступ к аудиофайлу на жидкокристаллическом дисплее и нажал на кнопку воспроизведения.

Сначала послышался успокаивающий приглушенный гул, одновременно легкий и низкий – одинокий шум, которым какой-нибудь звукорежиссер мог сопроводить опустошение космического пространства в фильме. Но нет, этот звук не имел отношения к космосу. Это должно было быть связано с морем – все вело к морю. Это был звук глубинных вод, черных пропастей, куда никогда не проникал солнечный свет.

Затем раздался новый звук, с еще большей глубины. Как медленное извержение, он нарастал, усиливался, а затем снова ослабевал, оставляя после себя только шум вакуума. Через несколько секунд все повторилось снова, как рев из бездны, отчего тонкие волоски на затылке Керри встали дыбом – примитивная реакция. Но что могло быть примитивнее, чем океан и угрозы, таящиеся в его волнах?

Вот почему она никогда не любила море – никогда не знаешь, что находится на глубине, пока сам не окажешься там.

– Достаточно? – спросил Эсковедо. Казалось, его позабавил ее немой кивок. – Вот это и случилось тогда. Их коллективное поведение совпало с этим.

– А что это было?

– В этом весь вопрос. Это записали несколько раз летом 1997-го, но больше не повторялось. Мы прослушиваем океаны с 1960-го. Там размещено множество микрофонов, предназначенных для прослушивания советских подводных лодок, – тогда мы думали, что будем с ними воевать. Они находятся на глубине нескольких сотен футов вдоль слоя океана, который называется звуковым каналом. Для звукопроводимости эта глубина – как зона Златовласки, то есть в самый раз. Когда холодная война закончилась, эти микрофонные сети вывели из военной эксплуатации и стали использовать для научных исследований – слушали китов, сейсмическую активность, подводные вулканы и все тому подобное. Большинство из этого мгновенно распознается. Люди, занимающиеся прослушиванием записанных данных, в 99,99 процента случаев знают, с чем имеют дело – звуки соответствуют знакомым шаблонам. Но время от времени они получают материал, который распознать не удается. Они не подходят ни под один из известных образцов. Поэтому они дают ему какое-нибудь остроумное название, и он остается загадкой. Например, этот файл они назвали «Завывание». Похоже на то, как ребенок пукает в ванной, не так ли?

Керри указала на колонки.

– Ужасно большой ребенок в ужасно большой ванне.

– Вы уже забегаете вперед меня. Было определено, что этот звук исходит из южной части Тихого океана… возможно, это не случайно произошло в районе Полинезии. Она считается местом, откуда пришел так называемый «инсмутский облик». В 1800-х что-то было завезено из Полинезии во время торговых экспедиций морского капитана Обеда Марша.

– Вы говорите о болезни или о генетической аномалии?

Эсковедо похлопал рукой по стопке переплетенных бумаг на своем столе.

– Это вам решать. Здесь краткое описание, которое вам необходимо тщательно изучить, прежде чем завтра приступить к работе. Отсюда вы узнаете о городе и его истории. Все это – клубок фактов, слухов, местных легенд и много чего еще, но разбирать все это – уже не моя работа. Я имею дело только с фактами. Факт первый: я отвечаю за содержание шестидесяти трех человекообразных монстров, оторванных от остального мира, и я знаю, что они ждут чего-то аномального, но не знаю чего. Факт второй: в последний раз они так себя вели пятнадцать лет назад, тогда микрофоны записывали один из самых громких звуков на нашей планете.

– Насколько громкий?

– Каждый раз, когда раздавался этот звук, он не сосредотачивался в одной точке. Его было слышно на протяжении пяти тысяч километров.

От этой мысли у Керри закружилась голова. От чего-то столь мощного… не стоит ждать ничего хорошего. Что-то настолько громкое – это звук смерти, катаклизма и вымирания. Это был звук столкновения астероида, звук вулкана, который не просто извергается, а превращает в пар массу земли – Кракатау на острове Тира. Она представила, что стоит там, на северо-западной границе континентальной части США и слышит, как что-то происходит в Нью-Йорке. Ладно, в воде звук лучше распространяется, чем в воздухе, но тем не менее – пять тысяч километров.

– Несмотря на это, – заметил Эсковедо, – аналитики считают, что этот звук в наибольшей степени присущ чему-то живому.

– Киту?

Больше кита никого нет и быть не может.

Полковник покачал головой.

– Еще есть варианты? Человек, рассказавший мне об этом, тоже сравнил это существо с голубым китом, подключенным к питанию и управляемым с помощью усилителя, объединяющего мощь всех концертов «Металлики» вместе взятых. Она также сказала, что то, что им удалось записать, – это лишь часть звука. Вполне вероятно, что множество частот и особенностей естественным образом отфильтровались по пути.

– Что бы это ни было… должны быть какие-нибудь теории.

– Разумеется. Только ни одна из них не соотносится с уже известными фактами.

– Теперь звук снова появился?

– Нет. Мы не знаем, чего они ждут на этот раз.

Эсковедо указал на тюрьму, пусть и не мог ее видеть, потому что в кабинете не было окон. Теперь Керри задумалась, не сам ли он выбрал для себя кабинет без окон? Оградившись стенами, он хоть на несколько минут мог представить, что находится где-то в другом месте и на другом посту.

– Но тем не менее. Эти мерзкие твари что-то знают. Нам только нужно найти способ их разговорить.

* * *

Керри разместили в здании, которое полковник Эсковедо назвал «казармами для гостей». Туда могли заселиться восемь посетителей, если разместить их по одному в комнате, или шестнадцать, если по двое. Керри рассудила, что посетители бывают здесь редко, да и само это место производило такое впечатление – малообжитое и почти не используемое. К вечеру дождь усилился и громко застучал по низкой крыше – и его унылые звуки стали разноситься по комнатам.

Услышав глухой стук роторов заведенного вертолета, а затем его взлет в небо – видимо, пилот дожидался, когда станет известно, что Керри точно остается, – она почему-то почувствовала себя покинутой, выброшенной на берег без возможности покинуть это место, которое находилось не просто за пределами цивилизации, а еще и за пределами ее понимания жизни, людей, животных и того, что происходило между ними.

Керри то и дело слышала, как кто-то на улице проходил мимо или проезжал на вездеходных квадроциклах. Когда она смотрела на них, их фигуры казались черными неразличимыми пятнами, которые колыхались в воде, что стекала по окнам. Она могла свободно гулять по острову, если бы захотела, хоть это и означало бы промокнуть до нитки под открытым небом. Вход в здания был запрещен – и оставались только казармы, офис администратора и, разумеется, тюрьма, куда ее должны были сопровождать. И, по-видимому, ожидалось, что она не будет вступать в контакты ни с кем, кроме полковника. Ей было запрещено общаться с дежурным персоналом, а им был отдан приказ не разговаривать с ней.

Они не знали правды – это было единственное логичное объяснение. Они не знали, потому что им это не было нужно. Им рассказали легенду. Возможно, они считали, что охраняют сумасшедших людей, выживших после болезни, генетической мутации, промышленной катастрофы или чего-то, что упало из космоса и жутко изменило их ДНК. Возможно, им всем рассказали разную сказку на случай, чтобы они, если соберутся вместе, чтобы сравнить наблюдения, не знали, в какую версию верить.

В этом смысле Керри сама не была уверена, что знает истину.

Первым делом она поставила на стол фотографию Табиты в рамке. Ее сделали летом, когда они катались на лошадях в Соутут-Рэнже. Это был шестой день рождения ее дочери. У нее было мало фотографий, где Тэбби не улыбалась, довольная жизнью, и это была одна из них – ее личико выглядело очень сосредоточенным. Сидя в седле, она наклонилась вперед и обняла шею кобылы; ее светлые заплетенные волосы лежали на каштановой шкуре, и казалось, что они вдвоем делили какой-то секрет.

Это фото будет ее путеводной звездой, ее маяком, светящим из дома.

Она поставила на небольшой кухне чашку горячего какао, затем расположилась на одном из кресел с краткими отчетами, полученными от Эсковедо.

Если не считать равнодушный и сухой стиль повествования, то они напоминали странную фантастику. Если бы она не видела фотографии, то не поверила бы – серия рейдов в изолированном морском порту Массачусетса, в ходе которых были задержаны более двух сотен жителей, большинство из которых выглядели как помесь человека, рыбоподобного и амфибии. «Инсмутский облик» был известен по меньшей мере еще двум поколениям жителей соседних городов, судя по насмешливому комментарию, взятому из газеты того времени, издававшейся в Ипсвиче. Но даже тогда в Инсмуте пытались по возможности держать хорошую мину при плохой игре. В большинстве случаев эти изменения касались пожилых жителей… по крайней мере, в случаях с семьями, прожившими в этом городе несколько десятилетий, а не недавно туда прибывшими.

С годами произошло настолько резкое изменение, что зараженные люди потеряли всякое сходство с теми, кем они были в детстве и юности. В конце концов они стали показываться на глаза только друг другу и старались скрываться от общества в ветхих домах, складах и известняковых пещерах, которых в этой местности было великое множество.

На одной странице отчета была серия фотографий якобы одного и того же человека, опознанного как Джилс Шаплей, которому было восемнадцать лет, когда его взяли под стражу в 1928 году. На первом фото это был приятный малый, и хотя у него не было причин для смеха, когда его сделали, в нем можно было разглядеть способность плутовато и забавно улыбаться. Но к двадцати пяти годам он заметно постарел, его волосы начали выпадать и истончились – спустя семь лет заключения он выглядел угрюмым осужденным. К тридцати стал лысым, как бильярдный шар, а его череп, казалось, сузился. К тридцати пяти его щеки расширились настолько, что шея почти пропала из виду, из-за чего он стал круглоголовым, а его остекленевший взгляд внушал все большую тревогу.

К шестидесяти годам, когда астронавты уже побывали на Луне, от прежнего Джилса Шаплея ничего не осталось – ни личности, ни принадлежности к человеческому роду. Тем не менее его превращение еще не было завершено.

Он просто догонял своих друзей, соседей и родственников. К тому моменту, когда начались рейды времен сухого закона, большинство жителей Инсмута уже на протяжении нескольких лет (а некоторые – и десятилетий) выглядели как Джилс. Несмотря на старение, они, казалось, не слабели. Разумеется, их могли убить, будь они предоставлены самим себе, но они совершенно точно не умирали естественной смертью.

Впрочем, они влачили жалкое существование. За первые годы после поимки, когда инсмутские заключенные были распределены по нескольким карантинным отдаленным объектам Новой Англии, стало очевидно, что они некомфортно чувствуют себя в среде, предназначенной для обычных заключенных, – в камерах с решетками с ярким светом, на тренажерных площадках… на суше. Кожа некоторых из них стала напоминать мучнистую росу – стала как белая пыльная корка, распространяющаяся пятнами по телу. Все боялись, что от заключенных это может перейти к тюремщикам, что подтвердило бы ее ядовитость для человеческого организма; впрочем, этого так и не произошло.

Поэтому было решено, что таким заключенным нужна не тюрьма, а собственный зоопарк. То, что отличало их от остальных, Кэрри сочла на удивление воодушевляющим. Но в отчете не было указано причины их изменений – видимо, Керри не должна была этого знать.

И хотя ей не хотелось это признавать – Керри не питала иллюзий, – самым разумным было бы их убить. Об этом никто бы не узнал, и, само собой, нашлись бы люди, которые легко бы выполнили этот приказ. Это было военное время, и если война что-то и показала, так это то, как просто дегуманизировать людей, даже когда они выглядят в точности как ты. Это был 1942 год, и в Европе это происходило в промышленных масштабах. Вряд ли кто-то стал бы защищать этих людей. Один только взгляд на них вызывал отвращение. Одно только понимание, ставящее под сомнение все, что ты якобы знал об этом мире, о том, что возможно и что невозможно. Большинство людей смотрели на них и считали, что они заслуживают смерти. Что они – оскорбление природы, заветных верований.

Тем не менее они продолжали жить. Пережили людей, которые их поймали, своих первых тюремных надзирателей и следующие поколения надзирателей. Пережили всех, кто решил держать их в тайне из поколения в поколение… вот только с какой целью?

Возможно, их оставили в живых из моральных соображений, но Керри сомневалась, что это послужило главной причиной. Может быть, как бы парадоксально это ни было, их не убивали из-за страха. Они, может, и поймали около двух сотен инсмутских созданий, но многие другие сбежали – по мнению большинства, многие скрылись в гаванях, а затем в океане. Истребить этих невольников из-за их ненормальности – то же самое, что выбросить огромнейший ресурс, которым можно было бы воспользоваться, столкнувшись вдруг с такими же существами в худших обстоятельствах.

Полное раскрытие информации, как обещал Эсковедо. Керри узнает столько же, сколько и он. Но когда отчет и какао закончились, она не только перестала верить, что окажется на одном уровне с полковником, но и сомневалась, что ему самому рассказали хотя бы половину всего.

Сколько на самом деле нужно было знать человеку, чтобы стать прославленным тюремным надзирателем?

Эти вопросы мучили ее просто своим количеством. Она надела пальто и вышла обратно под дождь, на улицу, где теперь стало еще холоднее. Струи дождя пронзали сумерки, спустившиеся на остров, как темно-серое одеяло. Она нашла полковника в своем кабинете и предположила, что за это время он вполне привык к тому, что с посетителей на пол стекает грязь.

– Что случилось с остальными? – спросила Керри. – В отчете сказано, что было еще две сотни таких же. И что это место было построено, чтобы вместить до трех сотен. Значит, кто-то предполагал, что подобные создания могут появиться снова. Но здесь только шестьдесят три заключенных. И они не умирают естественной смертью. Тогда что случилось с остальными?

– Какое это имеет значение? Для вашего исследования. Для того, зачем вы здесь.

– Вы знали, что животные чувствуют смерть? Например, волки. Собаки. Крупный рогатый скот, как только их приводят в загон на скотобойне. Возможно, они не могут это выразить, но они это понимают, – Керри почувствовала, как холодная капля воды скользит вниз по лбу. – Не знаю насчет рыб и птиц. Но, учитывая то, что в этих ваших заключенных осталась хоть какая-то человеческая природа, я не удивлюсь, что они способны чувствовать приближение смерти или еще хуже.

Эсковедо посмотрел на нее ничего не значащим взглядом, ожидая услышать больше. Он не понял, к чему она клонит.

– Насколько я знаю, вы отправили меня сюда как последнего допрашивающего, чтобы узнать лучший способ истребить их оставшийся род. Вот почему это важно. Дело в том, как они будут на меня смотреть.

Эсковедо пристально смотрел на нее некоторое время, не двигаясь, просто изучая ее возрастающее волнение. Она пыталась угадать, о чем он думает, – разозлился, разочаровался или обдумывает, отправить ее домой, прежде чем она войдет в эту тюрьму? Он смотрел на нее так долго, что она совершенно не представляла, что происходит, пока не поняла, что дело в самом его взгляде.

– У них такие глаза, – начал полковник, – что они не моргают. У них нет белков, поэтому никогда не знаешь, куда именно они смотрят. Ты как будто смотришь в зеркало, а не в глаза. В зеркало, от которого хочется отвернуться. Поэтому… как они вас увидят? – спросил он, быстро качнув головой и издав безнадежный смешок. Я не представляю, что они видят.

Керри задумалась над тем, сколько времени он провел на этой службе. Привыкнет ли когда-нибудь к присутствию таких необычных врагов? Удалось ли это кому-нибудь из его предшественников? Что предстоит увидеть ей?

– Как я уже сказал, я придерживаюсь фактов, – продолжил Эсковедо. – Могу сказать вам вот что: когда вы совершаете подобное открытие, нужно быть готовым к тому, что время от времени один или двое будут исчезать в системе.

– В системе? Что это значит?

– Вы были правы, мы здесь не наукой занимаемся. Но в других местах занимаются именно ею, – ответил полковник. – Вы не можете быть настолько наивной, чтобы полагать, что проводить исследование – значит, весь день наблюдать за тем, как они ползают, и записывать, что они съели на обед.

Наивной? Нет. Керри подозревала это еще до того, как притащилась сюда, чтобы спросить об этом. Ей просто нужно было убедиться. Не обязательно быть наивной, чтобы надеяться на лучшее.

И этот ответ она увидела во сне, когда ей явилось страшное осознание, что, несмотря на то что инсмутские заключенные потеряли способность говорить на каком бы то ни было известном языке, они все еще могут кричать, если их правильно мотивировать.

* * *

Утром дождь сменился густым туманом, холодным облаком, которое осело на острове перед рассветом. Больше не было ни моря, ни неба, не было расстояния – только то, что лежало в нескольких футах от Керри, и бесконечная серость внизу. Не видя тропинок, усыпанных гравием, она боялась, что заблудилась и бредет к краю острова, где запутается в колючей проволоке, повиснет на ней и умрет раньше, чем кто-нибудь это заметит.

Сейчас ее каналы были открыты, интуиция усиливалась, и Керри чувствовала: это самое худшее место, в котором ей когда-либо приходилось бывать. Она не могла сказать, какая сторона несет большую вину.

С завтраком в желудке и кофе в руке она встретилась с Эсковедо в его кабинете, чтобы он сопроводил ее на край острова, где тюрьма выходила фасадом на запад, открывая вид на море. До самой Азии за ней не было ни островка суши. Огромное здание из кирпича было так насыщено влажным воздухом, что его стены будто покрылись илом. Оно возникало из тумана, будто затонувший корабль.

Интересно, каково это – зайти в это место и не выходить семьдесят лет? Что это может сделать с разумом человека? Были ли они вменяемы сейчас? Или просто рассматривали заключение как небольшое вмешательство в свою жизнь? Если их немедленно не убили, значит, есть вероятность, что они могут жить вечно. Возможно, они знали, что время – их союзник. Пока они живы, оно будет убивать их надзирателей, поколение за поколением.

До тех пор, пока они не смогут преодолеть последние несколько десятков ярдов до моря.

– Кто-нибудь из них сбегал отсюда? – спросила Керри.

– Нет.

– Разве это не странно? В любой тюрьме совершается хотя бы один побег за семьдесят лет, разве не так?

– Только не в этой. Это необычная тюрьма. Заключенные не работают. Здесь нет кухни, нет грузовиков, отвозящих и привозящих белье в прачечную, некуда рыть тоннель. К ним не приходят посетители. Целыми днями мы просто смотрим друг на друга, – он остановился в арочном дверном проеме, нажал на кнопку вызова, чтобы охранники внутри открыли дверь. – Хотите узнать мое субъективное мнение? Настоящие заключенные здесь – это те, кто несет здесь службу.

Внутри было множество ворот и контрольно-пропускных пунктов, однообразные серые коридоры, пропахшие запахом рыбы. Они. Это пахло от них. Как и люди, целыми днями имеющие дело со смертью и гнилью, солдаты унесут этот запах домой в своих порах. За это их стоило пожалеть. Этот запах не смоется годами.

Лестницы, затем несколько пролетов, которые словно следовали изгибу какого-то центрального ядра. Оно располагалось рядом с вершиной здания на смотровой площадке. Каждый наблюдательный пункт возле подпорной стены, особенно три охранных поста, возвышался над огромной ямой, напоминая заброшенную каменоломню. Плоские уступы и круглые каменные подушки возвышались тут и там в бассейне с мутной морской водой.

Неровные лестницы, расположенные у стен, вели к трем ярусам комнат – камер без решеток.

Это была не та тюрьма, где заключенных приходилось защищать друг от друга. Здесь они все были на одной стороне – пленники необъявленной войны.

Крыша над ямой представляла собой решетку, и хотя она была закрыта, было видно, что ее можно открыть. Они могли видеть небо, имели доступ к свежему воздуху и дождю. И к солнечному свету – если он все еще имел для них значение.

Как Керри узнала накануне из справочного документа, вода в бассейне не была стоячей. Ее непрерывно обновляли с помощью водоотводов на дне и решетчатых труб на стенах, которые периодически извергали фонтан, функционируя как приливная волна.

За многие десятилетия стены были испещрены темными пятнами, каждое из которых напоминало неровный мазок кисти вниз от ржавой решетки до пенящейся поверхности этого импровизированного моря.

В нем даже жили рыбы. А почему бы и нет? Заключенным тоже надо есть.

Пусть и не конкретно в тот момент. Они выстроили камни в кучки – столько, сколько поместится на имеющейся поверхности, и сидели, припав к земле, лицом к невидимому океану в устрашающе ровной шеренге.

– Что вы об этом думаете? – спросил Эсковедо.

Керри вспомнила о рыбах, за которыми наблюдала в промышленных аквариумах и в документальных фильмах о природе. Тысячи рыб плыли в определенном направлении, а затем, мгновенно отреагировав на какой-то раздражитель, одновременно меняли вектор.

– Я бы сказала, что они собрались косяком.

Из места, где они вошли на смотровую площадку, Керри видела только их спины, поэтому она обошла подпорную стену, чтобы найти место с лучшим обзором.

В целом их фигуры напоминали человеческие, но все остальное было другим. Цвет кожи варьировался от тускло-серого до светло-зеленого, при этом у них были бледные животы – иногда с пятнами, напоминающими эффект от солнечного света, проходящего сквозь воду. Они были словно резиновыми – казалось, что на ощупь они будут такие же скользкие и гладкие, как гидрокостюм, по крайней мере участки, которые еще не успели затвердеть и покрыться чешуей. На некоторых заключенных были остатки одежды, хотя Керри сомневалась, что что-то могло долго сохраниться среди воды и камней, в то время как другие были полностью нагими. У них были плавники и шипы, среди которых не было ни одного одинакового, а на руках – перепонки между пальцами. Ноги выглядели нелепо большими. Гладкие головы были необычно узкими, но все же больше напоминали человеческие. А вот лица казались страшными. Это были лица существ из другого мира – их рты с толстыми губами были приспособлены для того, чтобы глотать воду, а глаза – чтобы видеть в плотном сумраке глубины. У них не было носов – только рудиментарные уплотнения, расплющенные и узкие. Груди самок выглядели так же – не более чем твердыми шишками.

Керри приникла к стене и постояла, пока к ней не вернулась способность сгибать и разгибать пальцы. Даже фотографии не могли приготовить ее к встрече с ними воочию.

«Лучше бы я об этом не знала, – подумала она. – Я никогда не стану прежней».

– Не хотите выбрать кого-нибудь одного и понаблюдать за ним? – поинтересовался Эсковедо.

– Как вы это себе представляете? Вытащить одного из них и посадить его за стол вместе с нами?

– У вас есть идеи получше?

– Это кажется слишком неестественным. Я имею в виду обстановку комнаты для допросов. Мне нужно, чтобы они были открыты, если вы меня понимаете. Чтобы их разум был открыт. А в подобной комнате они с самого начала закроются.

– Ну, я же не отправлю вас к ним, в гущу шестидесяти трех чудовищ, если это то, на что вы намекаете. Я не представляю, как они отреагируют, и, соответственно, никак не могу гарантировать вашу безопасность.

Керри бросила взгляд на охранные посты и только тогда заметила, что все они были идеально триангулированы – здесь все находилось под прицелом.

– Но ведь и вы не хотите спровоцировать их, чтобы пришлось открывать огонь?

– Это было бы контрпродуктивно.

– Тогда сами выберите одного, – сказала Керри. – Вы знаете их лучше, чем я.

* * *

Если у инсмутских заключенных все еще имел силу какой-либо общественный строй, то Эсковедо, по-видимому, решил начать с вершины их сложившейся иерархии.

Заключенного, которого ей привели, звали Барнабас Марш – если, конечно, ему еще нужно было имя, которое никто из представителей его вида не мог выговорить. Возможно, теперь имена использовались лишь надзирателями для собственного удобства, но если они все еще имели значение, то в случае с этим заключенным сыграла свою роль фамилия – Марш. Барнабас приходился внуком Обеду Маршу, капитану кораблей, который, если верить деревенским легендам, бывал в странных местах, как в море, так и под водой, откуда и привез образцы ДНК и связь с существами, которая изменила ход истории Инсмута.

Барнабас был стариком уже при аресте, а по человеческим меркам он стал более чем древним. Керри старалась не воспринимать его как чудовище, но не могла подобрать никакого другого слова ни к нему, ни к остальным заключенным. Марш показался ей самым ужасным из всех – в нем она видела одутловатого, бочкообразного человека, который когда-то был властным и все еще не забыл, кем был и чем занимался.

За усами на его раздувшейся шее возмущенно колыхались жабры. Толстые – шире, чем у любого человека, – губы растягивались книзу в несходящей властной усмешке.

Он ходил раскачиваясь, будто уже не был приспособлен к жизни на суше. Когда двое охранников в бронежилетах подвели его к комнате, он посмотрел на Керри сверху вниз и прошел внутрь, волоча ноги, будто решил уступить и потерпеть ее, пока это вторжение не закончится. Постояв достаточно долго, чтобы с презрением оглядеть стол и стулья, стоящие в центре комнаты, он снова двинулся к углу, где сполз на пол, облокотившись плечом там, где стены соприкасались, оставляя место для его спины с острыми шипами.

Керри начала:

– Полагаю, вы меня понимаете. Каждое слово, – сказала она. – Но при этом не можете или не хотите разговаривать так, как разговаривали в первые десятилетия своей жизни, хотя я не вижу ни одной причины, по которой вы не могли бы меня понимать. И этим вы превосходите всех божьих тварей, с которыми мне удавалось общаться.

Он посмотрел на Керри выпученными черными глазами. Эсковедо был прав: это был определенно нечеловеческий взгляд. Даже не взгляд млекопитающего. Она не наделяла животных человеческими качествами, хотя млекопитающие – собаки, кошки и даже многие дикие звери – часто смотрели на нее с теплом. Но этот взгляд… От этих глаз веяло холодом, они смотрели испытыюще, и Керри чувствовала, что он считает ее уступающей ему во всех отношениях.

Воздух в комнате, и так прохладный, казалось, стал вовсе ледяным, и Керри всем своим существом захотелось увеличить расстояние между ними. Мог ли он чувствовать ее страх? Возможно, он принял это как данность. Очевидно, он мог быть опасен – чем внимательнее она на него смотрела, тем больше у него казалось острых точек, столь же убийственных, что и кончики его коротких пальцев. Но Керри пришлось положиться на персонал тюрьмы, который обеспечивал ее безопасность. И хотя в комнате не было охраны, чтобы не накалять атмосферу, за ними наблюдали через камеру. Если Марш станет ей угрожать, комнату заполнят газом, который вырубит их обоих за несколько секунд. Она проснется с головной болью, а Марш очутится в своей яме.

И ничего не будет достигнуто.

– Я говорю «божьи твари», потому что не знаю, к кому вас отнести, – объяснила она. – Я знаю, что о вас думают другие. Что вас считают неестественными, отклонением от нормы. Впрочем, я не говорю ничего такого, чего бы вы не могли услышать здесь за восемьдесят с лишним лет.

Заинтересовало ли это его хоть немного? Если едва различимый наклон головы что-нибудь значил, то возможно, что заинтересовало.

– Но если существуете вы и целые семьи, колонии вам подобных, значит, вы не отклонение. Значит, вы находитесь в пределах возможностей природы.

До этой минуты Керри понятия не имела, что собирается ему сказать. Общаясь с животными, она не привыкла обращать особого внимания на то, что именно она говорит. Важнее было, как она это говорит. Животные, как и маленькие дети, воспринимают интонацию, а не смысл слов. В большинстве случаев они предпочитают высокие тона. А также реагируют на прикосновения.

Но здесь ничего из этого не сработает.

Барнабас Марш был неземным существом, причем очень сильным, обладал знаниями, которым было много веков. Керри продолжала говорить с ним, пытаясь преодолеть эту пропасть между ними, – как она делала всегда. Независимо от вида животного, у нее всегда имелся способ наладить контакт. Это было что-то, к чему она могла приспособиться, – образ, звук, оттенок вкуса, какое-нибудь обостренное чувство, переполнявшее ее. И как только она восстанавливала равновесие, она использовала этот ключик, чтобы открыть дверь к дальнейшим возможностям.

Керри говорила с Маршем о море, что было самой очевидной темой, потому что, несмотря на различия между ними, у них было много общего. В них обоих была вода и соль, и оба они зародились в воде и соли – просто он был ближе к исходному состоянию, только и всего. Вскоре Керри почувствовала влияние приливов, направление течения, холодную и влажную силу тяжести, манящую ниже, ниже, ниже к еще большим глубинам, затем уравновешивающее усилие давления, и там, где когда-то можно было оказаться раздавленным, теперь было уютно… холодный кокон, который был и одеялом, и всем миром, покалывающим ее кожу и приносящим вести из тысячи государств в каждом направлении…

И вдруг, вздрогнув, она поняла, что это не она выбирала тему моря.

Она только следовала за ним. Хотел этого Марш или нет.

Керри смотрела в его холодные, нечеловеческие глаза, не зная, что именно таится в них, пока ей не стало казаться, что в них было только море. Море было всем, о чем он думал, чего хотел и что имело для него значение. Он чувствовал настолько сильную тоску, что она всерьез засомневалась, что ей удастся пробиться сквозь нее, чтобы узнать, что же такое особенное происходит сейчас. Приближение чего они все чувствовали сейчас так же, как и пятнадцать лет назад.

Неразрывно связанные, они, несомненно, чувствовали одно и то же. Но сначала им нужно было вернуть себе море.

* * *

Так продолжалось всю оставшуюся часть дня и с другими заключенными, сменявшими друг друга, пока их не прошло около двадцати. Ничего из того, что она осмеливалась сделать, не способствовало прогрессу. Это вызывало лишь обрывки впечатлений, фрагменты ощущений, но ничего не могло слиться в осмысленное целое. Все сводилось к болезненному желанию вернуться в море. Это была их защита против нее, и Керри сомневалась, что они сами об этом знали.

Что бы ни отличало ее от других, что бы ни даровало ей способность разговаривать с созданиями, которые она, как и все остальные, сочла бы более привлекательными, это не могло помочь ей постичь отчаяние существа, некогда бывшего человеком. Отчаяние, которое за прошедший век только набрало силу.

Когда она, потерпев поражение, вышла из тюрьмы, еще не совсем стемнело. Хоть какое-то утешение. Теперь остров превратился в бесцветный мир надвигающейся темноты. Керри шла по прямой, не в силах ориентироваться в этом вязком тумане, который прицепился к ней так же, как и всепроникающий запах заключенных. Она знала, что в конце концов окажется на краю острова, и если до следующего дня она увидит хоть одного человека, это будет удачей.

Но ее нашел Эсковедо, и она была вынуждена признать, что он повсюду за ней следил. Просто дал ей немного времени, прежде чем… устроить разбор полетов?

Керри стояла, ухватившись за ограждение и глядя на воду, что плескалась у берега, ударяясь о камни, напоминавшие сваленные в кучу черепа. Теперь ей казалось, что остров больше походил не на тюрьму, а на концентрационный лагерь.

– Как бы там ни было, – начал полковник, – я не ожидал, что все пройдет успешно в первый же день.

– С чего вы взяли, что второй день будет хоть немногим лучше?

– Раппорт,[42] – он поднял термос, открыл крышку, и в воздух пошел пар. – Но на это требуется время.

– Время, – Керри постучала по ограждению. – Я когда-нибудь уеду отсюда?

– Надеюсь, это шутка, – Эсковедо наполнил крышечку термоса жидкостью и, не спрашивая, дал ее Керри. – Вот. А то так и заболеть недолго.

Керри сделала глоток – это был кофе. Не самый лучший, но и не самый худший. От него ей стало теплее, и это ее порадовало.

– Позвольте кое-что спросить. Они когда-нибудь размножались? Здесь или там, где их держали раньше? Хоть кто-нибудь из них?

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Я кое-что заметила у нескольких из них. Желание. Его сразу можно различить. Это то, что объединяет самые разные виды.

– Не знаю, что еще вам сказать, кроме того что они никогда этого не делали.

– Вы не считаете это странным?

– Я считаю все это дело странным.

– Я хочу сказать, что даже панды, содержащиеся в неволе, время от времени приносят потомство.

– Я просто никогда об этом не задумывался.

– Вы рассматриваете их только как заключенных, это ваша обязанность, я понимаю. И самки практически не отличаются от самцов. Но представьте, если бы они больше походили на нормальных мужчин и женщин. Что случилось бы, если бы в смешанной тюрьме заключенные имели неограниченный доступ друг к другу?

– Я понимаю, о чем вы, но… – он не отказывался признать очевидные факты, это было заметно. Он просто никогда об этом не задумывался. Потому что ему это не было нужно. – Может быть, этого не происходит, потому что они слишком старые?

– Мне казалось, что как только они стали такими, какие есть, возраст перестал играть какую-либо роль. Но даже если и так, Джилс Шаплей не был слишком старым, когда его впервые схватили. Ему было восемнадцать. Он не мог быть единственным молодым среди более двух сотен пойманных. Помните свое желание, когда вам было восемнадцать?

Эсковедо издал смешок.

– Я бы воспользовался любой возможностью.

– А он – не воспользовался. Никто из них.

– Не могу сказать, что это меня огорчает.

– Просто… – начала Керри, но тут же замолкла. У нее уже был ответ. Они никогда не спаривались. Хотели. Возможно, их на это провоцировали. Но этого не происходило. Возможно, заключение влияло на их способность к размножению или тормозило желание до перехода к действию.

А может быть, таково было проявление невероятной дисциплины. Они должны были понимать, что случится с их потомством: им никогда не разрешат оставить и растить их. Их детей будут ждать опыты и вивисекции. Даже чудовища желают своим отпрыскам лучшего будущего.

– Есть одно наблюдение, – сказала Керри. – Мы никуда не продвинемся ни завтра, ни послезавтра. Только если вы не хотите, чтобы я все время занималась тем же, чем сегодня. Они словно сидят в своей скорлупе, – она поднесла к губам кофе, глядя на полковника через край кружки. Невозможно было понять, что происходит у него внутри. – Мне продолжать?

– Я слушаю.

– Вы правы, раппорт занимает время. Но не только время. У этих заключенных есть ощущения, выходящие за пределы человеческих, но у них остался человеческий интеллект. Так или иначе. Он будто заглушен чем-то другим, что совсем не хорошо, но, по сути, они не перестали быть людьми, и с ними нужно обращаться как с людьми. А не как с настоящими животными.

Керри на секунду остановилась, чтобы оценить его отношение, и поняла, что он, по крайней мере, ее слушает. Впрочем, она еще ничего и не предложила.

– Если вы считаете, что внешне они больше похожи на людей, то не кажется ли вам, что для установки раппорта с ними необходимо обращаться как с людьми? – спросила Керри. – Я читаю новости. Смотрю телевизор. Я слышала споры за и против применения пыток. Я знаю, что это такое. И самое главное, что я для себя вынесла, – это то, что люди, которым удавалось получать от заключенных достоверную информацию, вели себя более человечно. В том числе позволяли им получать что-то, чего те хотели, что им нравилось. Один немецкий офицер, взятый в плен во время Второй мировой войны, любил шахматы и разоткровенничался после того, как следователь начал с ним в них играть. Только и всего.

– Не думаю, что эти существа интересуются настольными играми.

– Не интересуются. Но есть что-то, чего желает каждый из них, – заметила Керри. – И что они любят больше всего на свете.

И почему это обязательно должно быть тем же самым, чего я больше всего боюсь?

Рассказав полковнику, как воспользоваться этим в своих целях, она ожидала отрицательного ответа. Но вместо этого он подумал секунд пять и согласился.

– Мне не нравится эта идея, но нам нужно ускорить этот процесс, – ответил он. – Мы не просто следим за тем, как они лежат, выстроившись в шеренгу, вы же понимаете. Мы измеряем это оптическим квантовым генератором. Благодаря этому мы знаем, как именно они выравниваются. И с последней ночи они переменили свое положение. То, чего они ждут, передвинулось на север.

* * *

Следующим утром наступил обычный рассвет – небо прояснилось, туман рассеялся, а солнце сияло на горизонте. После двух дней, когда Керри едва могла что-нибудь различить в пятидесяти футах от себя, ей казалось, что она прозрела. Ей было радостно от этой вновь обретенной свободы. Спустя всего два дня.

А каково тогда будет Барнабасу Маршу почувствовать океан впервые за восемьдесят с лишним лет? Настоящее море, а не подделку, воду которой откачивают и закачивают в яму. Разумеется, его будут сдерживать импровизированный поводок, а также трое стрелков, готовых открыть огонь с берега и еще трое на тюремном парапете… но он все равно будет в море.

То, что это будет Марш, было неизбежно. Это могло быть небезопасно, и у них была всего одна попытка. Керри признавала, что он хитер, но в то же время он был старейшим заключенным и к тому же прямым потомком человека, принесшего такую участь жителям Инсмута. Он должен был знать больше всех.

И возможно, он был достаточно высокомерен, чтобы поделиться своими знаниями и позлорадствовать.

Керри ждала на мелководье, пока приведут Марша. Он был на длинной цепи, пристегнутой к оси четырехколесного вездеходного квадроцикла, который тащился за заключенным. Марш мог бы завалить солдат в соревновании по перетягиванию каната, но не в этом.

И хотя поводок позволял подойти ближе, Марш остановился в нескольких ярдах от кромки воды, чтобы посмотреть на огромное мерцающее море. Может, остальные расценили его неуверенность как знак недоверия или как наслаждение моментом, но и те и другие были неправы. Керри подумала, что он заново знакомился с морем. Так все и было.

Затем он поплелся вперед, волоча за собой цепь, и, приблизившись к воде, бросил любопытный взгляд на Керри. Она стояла в гладком синем гидрокостюме, с дыхательной маской и трубкой в руке. Глядя на нее, он снова остановился, и по тому человеческому, что еще осталось в нем, Керри видела – он понял, что это была ее заслуга.

Однако благодарность не была частью его естества. Оказавшись в воде, он тут же исчез, и его положение можно было отследить лишь по стуку цепи о скалы.

Керри подумала, что будет разумно оставить его на несколько минут в одиночестве – только он и море. Она уже собиралась поплыть к нему, когда к ней подошел Эсковедо.

– Уверены, что готовы пойти на это? – спросил он. – Я вижу, вам сильно не нравится эта идея, хоть вы сами ее и предложили.

Она глянула на цепь Марша, которая теперь не двигалась.

– Мне не нравится, когда кого-то держат в заключении, если есть возможность улучшить условия содержания.

– Я не это имел в виду. Если вы думаете, что у вас получается скрывать боязнь воды, то вы ошибаетесь. Я заметил это еще два дня назад, как только мы уехали с материка.

Керри робко улыбнулась своим ластам. Ее раскрыли.

– Не волнуйтесь. Я справлюсь.

– Вы хоть умеете плавать под водой?

– А как еще можно избавиться от фобии? – Керри засмеялась, и это помогло. – В крытом бассейне с подогревом у меня отлично получалось.

Она надела маску, вставила трубку в рот и отправилась вслед за Маршем. Икры, колени… Каждый шаг вперед был для нее победой над собой, поэтому она стала думать о Тэбби. Чем скорее я добьюсь результата, тем быстрее вернусь домой. Бедра, талия… И она оказалась в мире Марша, лишившись решимости от страха, что он будет ждать ее там, со своими зубами и когтями, готовый вцепиться в нее, чтобы совершить свой последний акт неповиновения.

Но его рядом не оказалось. Она плыла на поверхности лицом вниз, легонько двигая ногами, следуя за цепью вдоль по склону берега, пока не поняла, что та исчезла над подводной ямой перед колодцем на несколько футов глубже. Вот он.

Керри в нерешительности замерла на месте, наблюдая за тем, как Марш наслаждался водой. Он был в восторге, иначе не скажешь. Он извивался и кружился, и цепь не сильно ему мешала – он поднимался почти на поверхность, затем поворачивался и погружался обратно ко дну, вращаясь в темноте, которую снова и снова колыхал. Его радостная энергия напоминала энергию ребенка.

Он увидел Керри и утихомирился, поплыв посередине между поверхностью и песчаным дном, словно образ из кошмара – даже хуже, чем акула, потому что казался абсолютно чужим в этом мире.

Волнение Керри от этого не уменьшилось. Она сделала глубокий вдох через трубку и нырнула на глубину, сохраняя расстояние между ними.

Чуть больше двух минут – на столько она смогла задерживать дыхание.

Керри поплыла к свободному камню, который казался достаточно тяжелым, чтобы удержать ее под водой, а затем сверилась с водонепроницаемым компасом, закрепленным на ее запястье, будто огромные часы. Она сдвинула сглаженный волнами камень себе на колени и села на дне, скрестив ноги и пытаясь выстроиться в как можно более точном направлении, которое так сильно очаровывало Марша и остальных шестьдесят двух заключенных. Она сидела на дне самого настоящего Тихого океана, в ушах стоял гул, и Керри опускалась в сине-зеленую дымку. Она ожидала, что нечто гораздо более ужасное, чем Марш, приплывет к ней прямо из пустоты.

Где-то позади, наверху, Марш наблюдал за ней.

Керри оставалась внизу, пока ее легкие не начали болеть. Тогда она выбралась из-под камня и поднялась на поверхность, где продула трубку, а затем перевернулась, чтобы снова уплыть на дно моря. На этот раз она подплыла ближе к Маршу, их разделял всего фут. Теперь ей уже не нужен был компас – она сама нашла дорогу, и время, как и ее сердцебиение, стало замедляться, несмотря на страх. А потом страх ушел, унесенный потоками воды, которые манили ее с собой.

Снова вверх и обратно вниз, и каждый раз ей казалось, что она проводит под водой больше времени, ее вдоха стало хватать на то, чтобы чуть ли не выйти из своего тела и, посмотрев на себя, удивиться, каким плавучим существом она стала. Она не принадлежала ни суше, ни воде, и чувствовала себя комфортно и там и там. Теперь она жила в неиссякаемом дыхательном пузыре, ее легкие были насыщены воздухом, сознание ползло вперед по выбранной траектории, которая, словно канат, соединяла моря, и если бы она могла последовать за этим канатом, то узнала бы секреты, скрываемые от всех, кроме посвященных…

И там был он, Барнабас Марш, смутное неземное существо, плывущее рядом с ней. Если она правильно поняла выражение его холодного лица и непостижимых глаз, то ему было любопытно. Она превратилась в нечто, чего он никогда не видел, нечто, не относящееся ни к его врагам, ни к представителям его рода, нечто, меняющееся прямо на глазах.

Керри пристально взглянула на него. Теперь их разделяла только ее пластиковая маска и несколько дюймов благостной воды.

Что там? – спросила она. – Расскажите мне. Я хочу узнать. Хочу понять.

Она говорила правду – ей действительно хотелось понять. Ей было бы интересно, даже если бы ее об этом не просили. Она будет задаваться этим вопросом до конца своей жизни. Ее существование будет омрачено этим незнанием.

Скажите мне, что лежит за пределами…

И Керри увидела это. Шепот превратился в эхо, когда начал формироваться образ, и преграды расступились в завитках чернил и океанов. И этого было так много, это было чем-то нереальным – кто мог сотворить такое и кто мог бы мечтать о том, чтобы найти это здесь, в этих глубинах, которые могли бы разрушить подводную лодку, – тогда Керри поняла, что все время она видела только одну стену, одну могучую стену, построенную из блоков размером с вагоны. Это мастерство, которому нет равных на суше. Даже не видя границ этой стены, растянутой на несколько миль, Керри знала, что если этот крохотный островок в ней утонет, он будет потерян навечно, как незначительный кусочек гальки и грязи по отношению к тому, что там обитало…

И она снова вернулась в себя. Ей был необходим воздух.

В последний раз она сдвинула с себя камень и поплыла к поверхности, далекой, как солнце. Вынырнув рядом с Барнабасом, она испугалась, что он схватит ее за лодыжку и потянет вниз.

Но она знала, что сможет противостоять этому. То, что он сделал, было хуже. Она и не представляла, что он может это сделать. Возможно, даже никто из этих ничего не подозревающих мужчин на острове тоже не ожидал ничего подобного. Если представить, что звук – это сотни игл, то случилось именно это – пронзительный резкий звук, который раздался рядом с ней, словно электрошок, и хлопнул по ее ушам, как продольная волна. Керри повернулась в воде, не понимая, где верх, а где низ. Восстановив равновесие и увидев рядом Марша, она поняла, что он адресовал это не ей. Она просто оказалась рядом. Он смотрел в море, в огромное море, и испускал этот звук в пучину.

Керри попыталась выбраться на поверхность и, наконец прорвавшись, стала отчаянно хватать ртом воздух. Она слышала, как Эсковедо дал команду и в следующее мгновение послышался рев двигателя, когда квадроцикл понесся по каменистому склону западного края острова. Цепь натянулась, и спустя несколько секунд Марш выскочил с мелководья в брызгах прибоя и волны. Скрученного, его тащили на берег. Раздался выстрел, затем еще один, и, разумеется, никто не слышал, как Керри кричала на расстоянии почти в сотню футов, держась на плаву. Все стреляли, поэтому никто не слышал, как она кричала, что они все не так поняли. «Сначала пули, потом вопросы», – подумала она.

У него была красная кровь. Керри пришлось признать, что ее интересовал этот вопрос.

* * *

Остаток утра ушел на подготовку к отчету – Эсковедо предоставил ей такую возможность. Он не давил на нее. Ей нужно было снова согреться, отойти от потрясения, которое она испытала, увидев, как Барнабаса Марша изрешетили пулями. Хоть он и выглядел отталкивающе, она была по-своему с ним связана. Он раскрыл ей свою тайну, и целую минуту он, один из старейших существ на земле, был жив, а в следующую минуту уже умер.

От изданного Маршем звука Керри испытала такую боль, словно каждая мышца и орган ее тела оборвался, как резинка. В голове после такой внезапной атаки на уши пульсировало.

За закрытыми дверями кабинета полковника Керри наконец рассказала ему о колоссальных руинах где-то на глубине моря.

– Вы хоть что-нибудь в этом понимаете? – спросила она. – Я – нет. В тот момент это казалось достаточно реальным… Видимо, это был его сон. Или Марш был сумасшедшим. Никто ведь не мог этого знать.

Эсковедо, стоявший позади своего стола, долгое время не двигался, опершись на локти. Лишь хмурился, глядя на свои переплетенные руки. Он вообще ее слышал? Наконец, он открыл один из ящиков и достал оттуда папку, вытряхнул несколько фотографий, убрал одну назад, а остальные сунул Керри. Всего их было восемь.

– То, что вы видели, было похоже на что-нибудь из этого?

Керри разложила фотографии в два ряда – четыре сверху и четыре снизу, как кусочки мозаики. Она поняла, что они сочетаются друг с другом. Ей нужно было увидеть их все, чтобы принять эту реальность, – участки стен, намеки на башни, некоторые стояли, некоторые были разрушены, все соединены вместе и сделаны из блоков зеленоватого камня, которые могли быть сделаны как с помощью молотка, так и с помощью бритвы. Все было видно только в радиусе прожектора, отчего казалось окутанным синевато-зеленой дымкой, исчезающей в кромешной тьме. Здесь тоже были окна, ворота и широкие веранды неправильной формы, которые сошли бы за лестницы, правда, не предназначенные для людей. По фотографиям никак нельзя было определить размер этих сооружений, но Керри уже почувствовала сегодня их громадность и неисчислимый возраст.

Это было строение из кошмаров, вне места и вне времени, ожидающее в холодной, мокрой темноте.

– Из-за плохой освещенности и отдаленности их пришлось обработать. Это как снимки «Титаника». Единственный свет там вдалеке – это все, чего удалось добиться на батискафе. Но все батискафы, которые были отправлены туда военно-морским флотом, были потеряны. Они просто переставали передавать сигнал. Эти фотографии… были сделаны батискафом, который протянул дольше остальных.

Керри подняла глаза. Папки, из которой полковник достал фотографии, уже не было.

– Вы забрали одну фотографию. Мне нельзя на нее взглянуть?

Эсковедо покачал головой.

– Там нет необходимой для вас информации.

– На ней изображено что-то отличное от остальных фото?

Ничего. Полковник был словно каменная стена.

– Там что-то живое? – Керри вспомнила, как он описал ей звук, услышанный за три тысячи миль в океане: аналитики считают, что этот звук в наибольшей степени присущ чему-то живому. – Это оно?

– Не скажу, что вы правы, – казалось, он старательно подбирает слова. – Но если это то, что вы увидели, плавая с Маршем, возможно, у нас будет возможность поговорить о девятой фотографии.

Керри хотелось узнать. Ей нужно было узнать это так же сильно, как и дышать сегодня утром, приходя в себя глубоко на дне моря.

– А что насчет остальных заключенных? Мы можем продолжить попытки.

Полковник отрицательно покачал головой.

– Мы закончили этот эксперимент. Я уже договорился, и завтра вы уезжаете домой.

Вот так просто. У Керри было такое ощущение, будто ее уволили. Она даже не успела добиться желаемого результата – не узнала, что издавало этот неземной звук, чего ждали инсмутские заключенные, чего они на самом деле хотели.

– Но мы же только начали. Вы не можете так быстро все прекратить. Остались еще шестьдесят два заключенных, один из них наверняка…

Эсковедо прервал ее, резко ударив по столу.

– Остальные заключенные сейчас в сильном волнении. Они не видели, что именно произошло с Маршем, но поняли общий смысл.

– Тогда, может быть, не стоило так быстро отдавать приказ, чтобы его расстреляли.

– Это было сделано ради вашей же безопасности. Мне казалось, что мы вас защищаем, – он поднял руки, чтобы смягчить свои слова. – Я ценю ваше желание продолжить. Это правда. Но даже если они и остались в хорошем расположении духа, мы все равно в тупике. Вы не можете заставить их раскрыться на нашей территории, а я не могу больше рисковать, отправляя вас на их территорию. Неважно, что Марш на самом деле не нападал на вас. Я не могу рисковать и позволять одному из них сделать то же, что и он, и заставить меня думать, что вам снова грозит опасность.

– Я не понимаю вас, – разумеется, это был неприятный опыт, и у нее не было желания повторять его снова, но это вряд ли было связано с риском для жизни.

– Я много думал о том, что может означать изданный им звук, – заметил Эсковедо. – И я все время возвращаюсь к одному варианту – он посылал сигнал бедствия.

* * *

Ей хотелось как можно скорее покинуть остров. Когда полковник сообщил ей, что их эксперимент закончился, ее уже ждал вертолет. Как бы поздно она ни приехала домой, она скоро окажется в своей кровати, прижмет к себе свою дочь – она сама нуждалась в Тэбби больше, чем та в ней.

Она не спала половину пути, а остальное время провела в полудреме – она уснула, но ей снилось, будто она по-прежнему пытается туда добраться. Между полуночью и рассветом погода снова ухудшилась. Удары и раскаты грома напоминали револьвер, а его пулями были капли дождя, обстреливающие крышу.

Должно быть, Керри все-таки удалось какое-то время поспать. На этот раз ей снилось что-то другое. Она прекрасно знала, что находилась в постели, но несколько раз за ночь ей казалось, что она все еще под водой, еще глубже, чем была утром, в холодных глубинах, куда не проникают лучи солнца. Ей снилось, будто она плывет рядом с исполинскими стенами, освещенными каким-то неопределимым источником. По самим стенам было трудно ориентироваться, и она, словно заблудившись в лабиринте, поворачивала в странных местах, которые, казалось, вели к выходу, и понимала, что на самом деле они ведут еще глубже в лабиринт. Она утонет там, ее захлестнет волной внезапной паники о том, что у нее закончится запас кислорода, только для того, чтобы понять…

Она никогда ни к кому не привязывалась.

Ее место было здесь, и здесь было все, что заставило ее отпрянуть.

Первой ее мыслью, когда она смогла отличить потолок от моря, была мысль о Марше. Несмотря на свою смерть, он по-прежнему был с ней, перекрывая все своим шепотом. Он был мертв, но все еще о чем-то мечтал.

Когда Керри окончательно проснулась – впрочем, это случилось совершенно внезапно, – ее встряхнуло от звука сирены. Он был таким громким, что мог говорить лишь о каком-то бедствии, не меньше. Он нарастал и затихал, будто сам бог дико завывал. Солдаты наверняка знали, как действовать в таких случаях, но она была к такому не готова. Все ее природное чутье говорило ей обнять матрас, исчезнуть под одеялом и надеяться, что все кончится само собой.

Но эта стратегия подходила лишь людям, склонным умирать в своих кроватях.

Уже через две минуты Керри оделась и вышла из комнаты. И хотя ей пришлось жмуриться из-за холодных и жалящих капель дождя, она первым делом бросила взгляд на тюрьму. Казалось, все на острове – и живое, и механическое – двигалось в ту сторону, и на какое-то мгновение она задумалась, не нужно ли ей тоже туда отправиться – и там прятаться за чужие спины. А что, если что-то тянет их туда, в сторону от востока?

Но прожекторы вдоль парапета показывали нечто другое – три луча света были направлены на открытую воду, их блестящий от дождя свет охватывал всю темноту ночи. Сигнал тревоги, как сказал Эсковедо. Было ли это ответом на него? Может, на остров напали, и он был захвачен родственниками инсмутских заключенных, которыми кишел весь пляж? Нет, тоже не то. Прожекторы светили не вниз, а вдаль. Прямо вдаль.

Керри стояла как вкопанная, ее обливал дождь и захлестывал ветер. Она замерла, испугавшись, что на них надвигалось что-то ужасное. Остров никогда не казался таким маленьким. Даже тюрьма теперь выглядела крохотной, напоминая беззащитную цитадель, стоящую в одиночку против трех сообщников – океана, ночи и неба.

Дождь был словно завесой перед двигающимися прожекторами, которая отделяла остров от моря. Когда он впервые разделил их, сначала тихо, откуда ни возьмись, возник нос корабля, появившись из темноты, будто там он и родился. На нем не горели огни, никого не было на борту, не доносилось даже шума двигателя, который Керри должна была слышать, – будто мертвый корабль двигала ночь или что-то внутри него. Звук раздался позже – ужасный скрежет стали о скалы, такой громкий, что сирена по сравнению с ним казалась слабой и едва слышной.

Подплывая к острову, нос корабля поднялся выше, и стал виден весь его корпус – он напоминал тело акулы с конусовидной мордой.

А Керри еще казалось, что гром гремел слишком сильно. Когда это грузовое судно врезалось в здание тюрьмы, под Керри дрогнула земля. Здание дало трещину, будто от удара топором, один из прожекторов упал вместе с обрушившимся кирпичом и каменной кладкой, прежде чем погаснуть навсегда. Керри смотрела, как люди борются, падают, и, наконец, скорость движения корабля уменьшилась. Какое-то мгновение он был неподвижен. Затем, с очередным скрежетом стали о скалы, корабль начал крениться на волнах, как поворачивающийся в ране нож. Все правое крыло тюрьмы изогнулось и рухнуло, потянув за собой сирену и еще один прожектор. Последний из них повернулся кверху, осветив крышу здания.

Только теперь Керри услышала крики людей. Только теперь она услышала выстрелы.

Ей по-прежнему казалось, что земля содрогается у нее под ногами.

Казалось, что скоро все должно закончиться – эта авария и ее последствия, но вскоре остальные части здания тюрьмы начали падать, как будто их специально разделили на две части. Она увидела каскад из падающих с левой части здания кирпичей. Свет мерцал и разливался по всей тюрьме.

Что-то попало в поле зрения с другой стороны, толстое, будто ствол самого высокого дуба, но гибкое и блестящее в жгучем свете. Оно обернулось вокруг другого участка стены и снесло ее легко, как перышко. Вначале Керри показалось, что это была какая-то змея, пока сквозь обломки здания она не увидела проблеск чего-то, что сворачивалось спиралью и снова разворачивалось, а затем тело – или голову – позади всего этого.

И снова ей показалось, что земля дрожит у нее под ногами.

Это было не землетрясение, теперь она это поняла. Она вспомнила, как однажды стояла рядом с огромными слонами и как земля иногда дрожала, когда они звали друг друга на расстоянии нескольких миль, разрывая частоты низким звуком, находившимся за пределами человеческого восприятия, – его мог понять только представитель их вида.

Это был голос зверя.

И Керри не удивилась бы, если его было слышно в Нью-Йорке, в Барроу, на севере Аляски или в море Кортеса.

Этот звук наполнял ее, отражаясь от скал и земли, проходил мимо ее туфель, вибрируя на подошвах ног, проникая в каждую клеточку мышц, пока ее зрение не размылось, и она стала бояться, что все ее органы превратятся в жидкость. Наконец, звук поднялся до ее ослабших ушей – такой стон мог бы исходить от ледника. Когда он поднялся еще выше, Керри закрыла руками уши, и если бы могла засунуть голову в тело, как черепаха втягивает голову в панцирь, она бы непременно это сделала. Звук превратился в рев, который стал ниже, а затем снова в вопль, напоминающий звучание труб Судного дня. Это были фанфары, которые раскрыли небо для пришествия Господня.

Но вместо этого возникла огромная и чудовищная сущность, напоминающая пародию на нечеловеческую идею божества. Тогда Керри поняла, кем оно было для отвратительных созданий из Инсмута – это был бог, которому они молились, святыня, к которой они обращались. Но затем что-то стало шептать изнутри нее, и она засомневалась в своей догадке. Каким бы огромным и устрашающим ни было их божество, вдруг оно лишь предвещало что-то другое и подготавливало почву, как Иоанн Креститель, предсказывающий что-то гораздо худшее?

Керри с дрожью опустилась на колени, надеясь остаться незамеченной, пока оставшиеся шестьдесят два заключенных из Инсмута карабкались по руинам тюрьмы и возвращались на свое место – в море.

* * *

Керри призналась себе, что сама идея Инсмута и то, что происходило там на протяжении нескольких поколений, увлекало ее так же сильно, как и ужасало.

Подрастая и становясь старше в мире межштатных скоростных автострад, кабельного телевизора, спутникового наблюдения, Интернета, карманных камер, было легко забыть, насколько далеко может находиться какое-либо место, пусть даже в континентальной части США, и что это было не так давно, если так посудить. Легко забыть, как можно прожить всю жизнь, не представляя, что происходит в другом поселении, находящемся на расстоянии всего десяти миль, потому что у тебя никогда не было ни нужды, ни большого желания туда идти, потому что тебе всегда говорили, что жители того поселения недружелюбны, не любят незнакомцев и предпочитают держаться в стороне.

Инсмут уже не был таким изолированным городом, как раньше, но в нем по-прежнему чувствовалась некая отдаленность. Он будто плыл по течению времени. Люди усиленно пытались открыть свое дело, а потом их бизнес умирал, освобождая витрину магазина. Инсмут будто оставался в тени, из-за чего посторонние не приезжали в этот город. А если они и оказывались там, то не оставались надолго.

Чего нельзя было сказать о Керри. Она прожила здесь около месяца, прибыв через два дня после Рождества, и все еще не знала, когда уедет.

Для себя она поняла, что заставлять приезжих чувствовать себя некомфортно было своего рода традицией среди коренных жителей, придерживаться которой они считали долгом своей чести. Если они и здоровались с Керри, то очень сухо, и смотрели на нее как на воровку, даже когда она просто переходила улицу или прогуливалась днем по берегу реки Мануксет. Но у нее были деньги, а предложение домов для сдачи в аренду было велико, несмотря на то что ее требования были выше, чем у большинства. К тому же разведенная женщина с шестилетней дочерью вряд ли могла представлять какую-либо угрозу.

Казалось, никто не узнает ее по телевизионной передаче. Впрочем, стали бы они об этом говорить, если бы и узнали? Она тоже никого из них не узнавала – ни их лица, ни ноги ничем не намекали на их прежний инсмутский облик. Казалось, им больше нечего было скрывать, но они настолько привыкли к этому, что просто не знали, как жить по-другому.

Но что же стало с витриной магазина на Элиот-стрит, который считался сердцем города? Согласно очаровательно старомодной и причудливой надписи на зеркальном окне, сделанной по трафарету, на этом месте теперь располагалось Инсмутское общество по защите и реконструкции.

Казалось, будто оно всегда было закрыто.

Хотя и не выглядело запущенным.

Каждый раз, когда бы Керри туда ни заглянула, она видела, что кто-то находился там с тех пор, как она смотрела туда в последний раз, но у нее постоянно складывалось ощущение, что они разминулись минут на пять. Она напрягала глаза, чтобы лучше рассмотреть фотографии в рамках на стене – тинтайпы,[43] или старые фотографии, проблески давно минувших дней, которые кто-то считал стоящими того, чтобы их вернуть.

Или это была дань возвращению на родину.

В Новой Англии был январь, и большинство дней стоял такой холод, что слово «жгучий» казалось слишком слабым, чтобы его описать. Но Керри каждый день поднималась по семи пролетам лестниц, чтобы вступить в свое дежурство настолько, насколько она выдержит. Это был дом в старом викторианском стиле на улице Лафайет с четырьмя этажами и остроконечной крышей. Единственное, что имело значение для Керри, – это то, что на крыше была вдовья площадка[44] из рельсовой стали, с которой открывался вид на обветшалую гавань, внешнее оградительное сооружение порта, еще на милю вдалеке виднелся горбатый хребет скалы, носивший название риф Дьявола.

Как было принято в расцвет эпохи парусников, вдовью площадку строили вокруг главного дымохода в доме. Построили внизу печку, сияющие кирпичи могли сохранять тепло на площадке пару часов, даже когда небо начнет извергать на женщину снег, пока та будет время от времени подносить к глазам бинокль, чтобы проверить, не появилось ли чего нового.

– Мне скучно, – она слышала это от Табиты каждый день. – Скуууучно, – так она говорила. – Здесь нечем заняться.

– Я знаю, милая, – отвечала ей Керри. – Нужно подождать еще чуть-чуть.

– Когда они придут? – спрашивала Тэбби.

– Скоро. Очень скоро.

Но на самом деле Керри сама не знала. Их путешествие было долгим. Будут ли они рисковать, пересекая шлюзы и дамбы Панамского канала? Или они выберут более безопасный маршрут вокруг мыса Горн в Аргентине, где вместо Тихого океана – Атлантический, а вместо юга – север, и отправятся домой, наконец-то домой?

Керри знала только, что они были на верном пути, и была уверена в этом больше, чем любой здравомыслящий человек. Уверенность не исчезала, даже если мир замирал и замолкал. Это была не просто мысль… это был шепот, который никогда не уходил, будто часть Барнабаса Марша еще жила, большая его часть вошла в коллективный разум остальных представителей его вида. Чтобы насмехаться? Наказывать? Злорадствовать? Спустя несколько недель после того, как тюремный остров пал, Керри нигде не могла укрыться от этих насмешек. Ни в Монтане, ни в Лос-Анджелесе, ни в Новом Орлеане, где они пытались снять серию «Говорящей с животными», прежде чем решили приостановить съемки на какое-то время.

Керри плавала с ними во сне. Она просыпалась, чувствуя тошноту от вкуса холодной крови у себя во рту. В эти минуты спокойствия ее живот скользил по грязи и илу; плечи и бока пробирались сквозь хрупкий лес водорослей; пальцы обманывали ее, заставляя думать, что любимые щеки дочери стали прохладными и скользкими. Темнота ночи могла вызвать ощущение головокружительного прыжка в черные глубины океанских впадин.

Куда еще ей было податься, кроме как в Инсмут – городок, который время изо всех сил пыталось забыть.

И чем больше дней Керри проводила наблюдая с вдовьей площадки (она сидела там даже тогда, когда огонь уже догорал до углей), тем больше ей казалось, что по ее венам течет холодная кровь.

– Мне здесь не нравится, – говорила Тэбби. – Ты раньше никогда не кричала во сне, пока мы не переехали сюда.

Что Керри было на это ответить? Никто не мог жить в таком состоянии достаточно долго.

– Почему я не могу уехать и жить с папочкой? – спрашивала Тэбби. – С пааапочкой, – говорила она.

Тогда все было бы кончено. Унижение, подчинение. Принятие: Я больше не могу с этим справиться, я хочу, чтобы все прекратилось, хочу, чтобы они все это прекратили. Для Керри по-прежнему имело значение, что когда-то отец ее дочери влюбился в нее, потому что думал, что был очарован каким-то наполовину диким существом, которое умело разговаривать с животными. Но, добившись ее, он попытался исключить их из ее жизни, потому что понимал, что не желает ни с кем ее делить. Понимал, что она никогда не будет принадлежать ему целиком.

«Я отдала тебе все, что у меня было, – говорила ему Керри, будто он мог ее слышать. – Но теперь они не отдают то, что у нее осталось».

– Расскажи мне еще про них, – просила Тэбби, и Керри рассказывала новую главу этой саги о подводных королевствах, где люди жили вечно, ездили на рыбах и гигантских морских коньках, об их высоких защитниках, которые выходили из кипящей воды, чтобы прогнать всех своих врагов.

Похоже, Тэбби нравились эти рассказы.

Когда она спрашивала, были ли у Керри фотографии, она предусмотрительно не показывала ей те снимки, что у нее были, – она даже не говорила об их существовании. Это были те самые фотографии, которые она забрала из кабинета полковника Эсковедо, когда дождь заливал обломки здания, после того как помогла нескольким выжившим. Остальные либо умерли, либо не заметили, как она вынесла что-то из кабинета их начальника, о местонахождении которого уже никто не знал.

Первые восемь фотографий показались бы Табите скучными. Что касается девятой, то Керри сомневалась, что сможет объяснить шестилетней девочке, что именно было на ней изображено. Она даже себе не могла это объяснить. Она не была уверена, что сможет точно определить, где именно был рот, а где глаз, и уж точно не сможет объяснить, как такое создание вообще могло существовать.

Пусть хотя бы одна из них хорошо спит, пока они в Инсмуте.

Наконец, в один день в начале февраля Керри увидела в свой бинокль что-то новое, помимо спокойного бассейна гавани, снега и льда, покрывшего коркой внешнее оградительное сооружение порта, и угрюмой зыби на зимнем море. На фоне синевато-серой воды они казались маленькими движущимися пятнами цвета водорослей. Они переворачивались, как тюлени, и вертелись, как выдры. Они заползли на неровный темный камень рифа Дьявола, где они как будто исследовали королевство, которое когда-то знали. Они смотрели, что в нем изменилось, а что осталось неизменным.

А затем они сделали кое-что похуже.

Керри подумала, что даже естественное иногда может быть порочным.

Нравилось ли им это место? Или они просто праздновали возвращение? Или это было слепое потакание инстинкту, который они не могли даже ставить под сомнение? Впрочем, это было неважно. Наконец, они добрались сюда. Теперь, вернувшись в свое верховье, чтобы размножаться, поддавшись желанию длиной в восемьдесят с лишним лет, они мало чем отличались от лосося.

До бухты было всего шесть кварталов пешком. Первые два Керри миновала за пятнадцать минут. С этой стороны Водной улицы причалы и склады пустовали и были покрыты инеем, скрипя от каждого порыва ветра, который дул с океана.

Керри рывком открыла широкую деревянную дверь, ведущую в одно из самых маленьких зданий, – это же она делала каждый день все время, что они были здесь, – вначале, чтобы найти брошенную лодку, а затем, чтобы убедиться, что она все еще там. Она потащила ее вниз, к кромке воды, рассекая борозду в корке старого снега. Добравшись до мелководья, Керри усадила в лодку Тэбби, а затем запрыгнула туда сама. Она просунула весла в ржавые уключины, и они отплыли от берега.

– Мама?.. – позвала Табита, когда они проплыли мимо оградительного сооружения порта и вышли из устья гавани в открытое море. – Ты плачешь?

Лодка тяжело шла по бурной воде. Снег, падающий из небесных глубин, кружился над головой и прилипал к щекам, ресницам и волосам, не собираясь таять. Ей было очень холодно. Ей всегда было так холодно.

– Ну, может, немного, – ответила Керри.

– Почему?

– Это из-за ветра. Он дует прямо в глаза.

Керри потянула за весла, направляясь к черной линии рифа. Даже если там больше никого не было, даже если она их больше не видела – они прятались в волнах, – она слышала, как они поют песнь ликования, песнь гнева и голода. Их голоса – как звуки тысячи кошмаров наяву.

Чтобы скоротать время, она рассказала Тэбби историю, объединив в нее все остальные сказки о подводных королевствах, где люди жили вечно, катались на китах и танцевали с дельфинами. Она рассказала о том, что они выглядели не очень приятно, но именно поэтому полюбили красивую маленькую девочку, которая жила над волнами, и приветствовали ее как свою принцессу.

Похоже, Тэбби это понравилось.

Впереди, на рифе, они начали подниматься из воды и снова взбираться на скалу. Шипастые и в чешуйках, бесстрашные создания с плавниками. Другие поплыли, чтобы встретить лодку. Разумеется, они ее узнали. А она узнала их. Она села бы там, где была примерно треть всех этих чудищ, пытаясь, пытаясь, пытаясь прорваться из залива.

Тем временем они наверняка строили дьявольский план, чтобы утащить ее в глубину.

– Я приношу вам этот дар, – сказала бы она, если бы только могла перекричать их насмешки у себя в голове. – Теперь освободите меня, пожалуйста.

Без четверти три

Ким Ньюман

Иногда ночи достают тебя, ведь так? Когда нет никого, кто мог бы закинуть монетку в музыкальный автомат, и он снова и снова играет Пегги Ли. «Лихорадка». Одно нажатие кнопки – и запись проникает в твою голову. Как сердцебиение. И ты не можешь выбросить ее оттуда до конца своей жизни. И в мертвый сезон в Инсмуте – то есть круглый год, давай уж смотреть правде в глаза, – порой с полуночи до рассвета у тебя нет ни одного покупателя. Но разве их можно винить? Мы предлагаем раствор для удаления краски с молоком и утолщенное бетонное печенье. Когда я впервые вышел в ночную смену в круглосуточной закусочной «Капитан Треска», мне и вправду понравилось, что мне будут платить лишь за то, чтобы я всю ночь не спал и не создавал неприятностей. Может, я смогу дочитать «Моби Дика», пока профессор Уиппл не завалил меня на экзамене. Но все пошло не так.

Два часа ночи, а на горизонте ни одного человеческого лица. В конце ноября панорамное окно на побережье грохочет от самого легкого бриза. Волны вдребезги разбивались о чертовски бесполезные валуны. Инсмут – не место для туристов. Это морг размером с город, где воняет рыбой. Компанию мне составляла только гигантская картонная вырезка Капитана, машущего чешуйчатой рукой и злобно улыбающегося. От его лица мало что осталось, потому что он стоял снаружи и во время прибоя на него плескала вода. Я не знаю, кем он был раньше (потому что нынешний хозяин заведения – пучеглазый жирдяй по имени Мюррей какой-то там, который платит вонючими наличными), но теперь он просто картонный призрак. Я бы заговорил с ним, если бы не боялся, что однажды ночью он мне ответит.

Это была тематическая закусочная. Как и все остальные на побережье. На потолке висят сети, на стенах – дохлые рыбы в рамке, на столах – муравьи, а на полу – больше песка, чем на берегу моря. И здесь есть булькающая кофемашина, которая выплевывает самый гнусный напиток, который ты когда-либо пробовал. На витрине под стеклом лежит куча еды, которая не меняется из месяца в месяц. Я снова застревал на ритмах вроде Пегги, если забывал слегка ударить музыкальный автомат посреди стихотворения о Покахонтас. Это дурацкая глава, «Белизна кита». Я всегда сбиваюсь на ней, а она как раз в середине книги.

Я не замечал девушку, пока не сменилась музыка. Дебби Рейнольдс пела «Это был лунный свет». Господи. Видимо, она вошла во время одного из моих двадцатиминутных «морганий». Она сидела у стены рядом с музыкальным автоматом и изучала прилавок. Молодая, может, даже симпатичная. Несколько прядей светлых волос выбивалось из-под шарфа. Она была одета в пальто, которое не предназначалось для беременных. На нем был пояс, который она вряд ли могла застегнуть. Я изучаю английскую литературу в медицинском университете, и хоть я не стану медиком, я рассудил, что она вот-вот разродится. Возможно, сразу пятерней.

– Чем я могу вам помочь, мэм? – спросил я. Мюррей сказал, чтобы я называл этих болванов «сэр» или «мэм», а не «парниша» или «куколка» и «осел» или «кобыла». Это единственное наставление, которое он мне дал.

Она взглянула на меня своими большими карими глазами, в которых было слишком много красного, но ничего не сказала. Она казалась уставшей, что не удивительно, учитывая, что была середина ночи, а она собиралась родить невероятное количество детей.

– Кофе? – предложил я. – Если вы ищете способ, чтобы покончить со всем этим, то есть кое-что похуже. Дешевле, чем стрихнин. Может, вы хотите мороженого и соленых огурцов?

– Чушь, – ответила она, и я понял, что она и правда молода. Если бы она не была беременна, я бы обвинил ее в том, что она все еще не в кровати, хотя детское время уже закончилось. Я думаю, ей было шестнадцать или семнадцать. Красавица болельщица. Но ее морщинки говорят о том, что она больше переживала о том, с кем встречается футбольный защитник Боб, или о том, как она сдаст тест по домоводству в следующую пятницу. – Насчет странных пристрастий – это чушь. Не хочется есть ничего странного. Я вот, например, вообще не хочу есть. Но приходится. Иначе начнешь разлагаться изнутри. Это как жить с ленточным червем – сколько бы ни съел, все равно чувствуешь себя голодным. Пло-о-од получает все лакомства.

«Пло-о-од», – так она произнесла это слово. Мне даже понравилось, как оно звучит.

– Так чего же хочет сейчас ваш пло-о-од?

– Чизбургер.

– Мы специализируемся на рыбе, мэм. Здесь нет бургеров. Я могу положить немного расплавленного сыра на рыбный пирог и завернуть его в булочку.

– Звучит ужасно. Но я возьму один, для мутанта…

Теперь пела Джули Лондон. «Лей по мне слезы».

– Ле-е-ей по мне сле-е-езы, ле-е-ей по мне сле-е-езы, ведь я по тебе их столько пролила-а-а-а… – в этой песне очень хорошая рифма.

Я кинул замороженный пирог на горячую тарелку и нашел немного не слишком старого сыра. Мы не храним такой сыр, у которого плесень считается достоинством.

– У вас есть алкоголь?

– А у вас есть паспорт?

– Черт. Как получается, что ты можешь залететь на пять лет раньше, чем тебе будет разрешено покупать алкоголь в этом штате?

Лед в пироге трескался и шипел. На заднем фоне пела подавленная Джули. Тяжелая у нее, по-видимому, была жизнь.

– Не я устанавливаю правила.

– Я не напьюсь. А вот пло-о-од – да.

– Он тоже не достиг совершеннолетнего возраста, мэм.

– Он среднего рода. Мне делали узи.

– Простите?

– Имбирный эль…

– Хорошо.

– …и добавьте туда стопку чего-нибудь крепкого.

Я сдался и нашел ей скотч. Его не так часто заказывают. Шотландский горец на этикетке уже поблек, а из-за желтых капель, стекающих по его щекам, казалось, что он болел проказой. Я налил виски на дно стакана, а затем добавил туда эль. Она быстро выпила его и заказала еще одну порцию. Я налил еще и перевернул пирог. Мне бы хотелось сказать, что он пах аппетитно.

– Я не замужем, – сказала она. – Мне пришлось бросить школу. И в колледж я уже не пойду. Возможно, это был мой единственный шанс выбраться из Инсмута. Теперь придется жить впроголодь. Вы, должно быть, частенько слышите подобное.

– Не особенно. Сюда нечасто кто-нибудь заходит. Я думаю, в следующем году это место уже не будет работать круглосуточно. Все старые посетители утонули или еще чего. Это энтропия. Все постепенно сходит на нет. Этого следовало ожидать.

Я расплавил сыр и передал ей эту рыбно-сырную булочку. Казалось, она ее не сильно интересует. Я заметил, что она сложила кучу четвертаков в небольшую башню на барной стойке. Она регулярно скармливала их музыкальному автомату.

– Это песня про меня, – сказала она. Это была Розмари Клуни «Ты воспользовался мной». – И этот ублюдок именно так и сделал.

Она была любительницей поговорить, я понял это с самого начала. После полуночи сюда заходят только болтуны и люди, погруженные в мрачные думы. Мне даже не нужно было ничего говорить, но если бы я совсем молчал, то в ее рассказе получались бы паузы.

– Ваш парень?

– Да. Чертова амфибия. Он должен быть здесь. Мы договорились о встрече.

– Что же будет с ребенком?

– Кто знает? Некоторые парни и не люди вовсе.

Она отодвинула тарелку и потыкала булочку. Я ее вполне понимал: я бы тоже не стал это есть. Мюррей никогда не спрашивал, умею ли я готовить.

– Смотрите, огни… – она имела в виду морское сияние. Это местный инсмутский феномен – зеленоватое свечение прямо над мелководьем. Все удивляются, когда впервые их видят. – Он скоро придет. Сделайте еще один имбирный эль.

Я дал ей бокал. На этот раз она выпила его медленнее. Капитан Ахаб безумно смотрел на меня с мягкой обложки книги, одержимый своим белым китом. Сумасшедший ублюдок. Я бы посмотрел на него в каком-нибудь ток-шоу с активистами Гринписа.

С пляжа что-то надвигалось. Девушка поерзала на табуретке, неловко ограждая свой живот от края барной стойки. Так или иначе, она казалось не слишком заинтересованной.

– Это он.

– Он тут все намочит.

– Так и будет.

– Ну и ладно. Уборкой здесь занимаюсь не я. Это делает парень, который работает в дневную смену.

Теперь запел Синатра. Самый главный певец. «Без четверти три…»

– Здесь только я и ты, – произнес я под музыку мэтра. У девушки была глуповатая, кривая, болезненная улыбка. Зубной камень.

Дверь распахнулась, и он проковылял вовнутрь. Как можно было догадаться, выглядел он не очень. Ему потребовалось немало времени, чтобы пройти до стойки. Он тяжело дышал. Нелепо волочась, напоминал Чарльза Лоутона в роли Квазимодо. Было понятно, что она в нем нашла. За ним тянулся тонкий влажный след. К тому моменту, когда он добрался до барной стойки, она допила свой эль.

Он с трудом забрался на табурет. Его мокрые перепончатые пальцы пытались ухватиться за край стойки. Кожа на его щеках и шее надувалась и сдувалась, когда он попытался улыбнуться девушке.

«…я бы многое мог рассказать, – пел Фрэнки, – но ты должна придерживаться своих правил».

Она поставила стакан и посмотрела мне прямо в глаза, улыбаясь:

– Сделайте один коктейль для моего малыша и еще один для этой жабы.

Пестрый мир

Уильям Браунинг Спенсер

Когда «Слава империи» выкатилась из джунглей и остановилась на краю черной реки, с веток деревьев сорвались два десятка желтых и зеленых попугаев. Сэр Бертрам Рудж, открывая люк на палубе, появился как раз вовремя, чтобы увидеть, как птицы, будто яркие шелка, разлетелись над рекой, но это зрелище не вызвало благоговейной дрожи в его крепком теле. Вместе со своей командой он направлялся в сердце диких джунглей, и у него не было времени разглядывать местные красоты. Эта дикая земля поглотила команду Уоллистера, включая внучку лорда Эдисона, Лавинию. Последний раз Рудж видел ее, когда ей было двенадцать, но теперь, судя по всему, она стала своенравной и красивой молодой женщиной, которая потрясла высшее общество и разбила десяток пижонских сердец, уехав в Лондон, чтобы пересечь Атлантический океан на «Королевском облаке» – арендованном дирижабле в компании Генри Уоллистера, известного исследователя, члена Королевского географического общества и, по словам лорда Эдисона, последнего негодяя.

– Лавиния – хорошая девушка, – заявлял лорд Эдисон. – Энергичная и вроде неглупая, но все равно купилась на такого пройдоху, как этот Уоллистер, – его светлость с раскрасневшимся лицом и обезумевшими от внутреннего жара глазами бросил дикий взгляд на Руджа. – Верни мне ее, Берти. Пусть даже силой, если придется.

Из открытого люка показались перила в виде сверкающих стальных труб и встали на место с гидравлическим выдохом. Рудж схватился за них и наклонился, чтобы рассмотреть реку. Это испытание было ему не по нраву.

– Там внизу горячо!

Рудж повернулся на голос и увидел, что Томми Стрэнд, естествоиспытатель экспедиции, поднялся с поверхности и теперь вытирал лицо кусочком ткани. Прядь его светлых волос выбилась вперед, из-за чего профиль у него стал как у оторопевшего какаду. День шел на убыль, и низко над рекой пролетела большая птица. Это воодушевило Стрэнда, который широко раскинул руки, напоминая какаду перед полетом, но его полет, увы, оказался лишь словесным. Он продекламировал:

Как клоун, в одиночестве по миру я бродил,

И сердце свое красное я горем омрачил,

Когда я вдруг ночную птицу высоко в небе увидал,

Чей крик прекрасный мне лишь утешеньем стал.

Рудж задумался, почему эти вроде бы образованные юнцы склонны так пафосно читать стихотворения? Рудж узнал цитируемую поэму, это был невыносимый Вордсворт, один из модных поэтов Озерной школы. Тогда возникает логичный вопрос: почему у Речной, Ставочной или Болотной школы не было такого количества поэтов?

Пока Стрэнд продолжал выкрикивать стихи Вордсворта, Рудж размотал веревочную лестницу, которую принес снизу, закрепил ее на двух стальных подпорках, рывком проверил надежность узлов и аккуратно спустился по ней. К тому времени, когда его ботинки приземлились на грязь, он уже немного начал злиться, но тем не менее эта мысль его порадовала – крепко и бодро стоял на ногах (слава богу!) в мире, где многие его старые товарищи довольствовались тем, что дремали в своих креслах, потея и ворча о каких-нибудь проклятых рабочих или бесполезных слугах.

Оказавшись на суше, где запах рыбы состязался с зеленым запахом гниющих растений, Рудж подошел к самой кромке воды и посмотрел вниз. Он не увидел ни пираний, ни гадюк, ни гигантских анаконд, ни коварных крокодилов. Единственным признаком жизни, который он заметил, было мерзкое облако черных мух и комаров, которое поднялось из грязи, встречая его. Рудж старался не обращать на них внимания, как в молодости, когда был в других джунглях, но годы отставки ослабили его стойкость. Он прихлопнул одного из них, прокляв этих безмозглых насекомых, и повернулся, чтобы разглядеть спасательную машину.

«Слава империи» представляла собой огромную серебряную сферу, достаточно большую, чтобы вместить несколько таунхаусов.[45] Она пылала в сумерках розовым и золотым, и все ее окружающее – беспорядочная зелень, диковинная растительность джунглей – становилось лишь призрачным фоном. Машина питалась, и этот странный процесс казался Руджу бесконечно увлекательным. Огромные механические щупальца, бронированные как панцирь многоножки, тянулись к верхушкам деревьев, сжимали ветви и ломали их сегментированной силой или перерезали маленькими вращающимися лезвиями. Тонкий заостренный конец щупальца обвивался вокруг пучка листьев и нес его в открытый люк, который светился красным цветом. Печь, находившаяся внутри, могла поглощать любую растительность, разделяя зелень и отходы в перерабатывающие контейнеры, – это напоминало работу множества желудочков коровы, – прежде чем превратить переработанный материал в движущую силу.

«Слава империи» была детищем пылкого воображения эксцентричного и сказочно богатого Хью Эдмондса, с которым Рудж виделся только однажды, и то кратко – когда лорд Эдисон привез Руджа в поместье Эдмондсов. Там они застали хозяина поместья за энергичной беседой с одним из его садовников.

Поскольку Эдмондс был известным отшельником, друзья спрашивали Руджа, что он за человек, и в своем узком кругу он характеризовал Эдмондса как учтивого, эрудированного человека, несколько маленького и хилого, но с необычайно большим пенисом. После такого описания некоторые люди замолкали. Необходимо понимать, что Хью Эдмондс был набожным христианином, который верил, что прятать наготу – значит «предать себя змею». Дома он никогда не носил одежду.

Эдмондс был ученым-самоучкой, что не было редкостью среди сумасшедших англичан, которые располагали собственными средствами. Он также был конструктором этого огромного передвижного круглого строения, открыл новые постулаты науки, объяснившие работу машины, и предложил подробные инструкции по ее производству.

Машина не разрабатывалась специально для спасения внучки лорда Эдисона, но провидение распорядилось так, что завершение работы над ней совпало с пропажей девушки. Так начался ее первый вояж.

Рудж наблюдал за тем, как закрылся люк печи. Несколько щупальцев вернулись в корпус сферы, и за ними закрылись походившие на радугу порталы. Рудж повернулся спиной к машине и смотрел на закат. «Я слишком стар для этого», – подумал он.

* * *

Поднявшись обратно в недра машины, он обнаружил, что Мэллори уже сидел, пристегнувшись в кресле пилота, проверяя различные датчики и всовывая руки в дополнительные крепления. Мэллори, этот краснолицый парень с бакенбардами, всегда был немного потным, а теперь и вовсе пропитался потом насквозь. На нем была грязная одежда, в которой он, по всей видимости, спал. Она будто бы принадлежала какому-то неизвестному поколению военных. Портянки с брызгами грязи опоясывали его икры и даже локти, будто он собирался замумифицировать себя, но его отвлекли какими-то другими, более важными делами.

В замкнутом пространстве было жарко, но работало только два вентилятора. Пока клапаны следовали командам судового механика, Рудж слышал гул печи и шипение труб.

В этом круглом помещении с креслами на шарнирах и оборудованием уютно разместились пятеро путешественников. Если бы в экспедиции участвовали вдвое больше человек, здесь было бы не протолкнуться.

«Возвращаться с группой Уоллистера будет трудно, – подумал Рудж. – Разумеется, если он и его команда еще живы».

Рудж не был пессимистом, но он прожил достаточно долго, чтобы понимать, что надежду нужно держать на коротком поводке.

Шесть недель назад внимание обитателей близлежащей миссионерской организации привлек столб дыма. На следующий день священник миссии и его спутники наткнулись в лесу на поляну с разрушенными от пожара остатками дирижабля. Поскольку каркас остался цел, священник пришел к выводу, что он загорелся не из-за аварии. Обугленных трупов среди останков дирижабля не обнаружили. По обломкам, в разной степени поврежденным огнем, удалось установить, что это был роскошный дирижабль-крейсер «Королевское облако». Все пассажиры пропали без вести, и это давало повод для появления разных гипотез. Возможно, команда Уоллистера нашла убежище в одном из племен на севере Негро, хотя священник считал, что их скорее всего поймали и убили враждебные обитатели лесной глуши, которых он назвал Ями.

– Безумный народ, – сказал он. – Съедают человека целиком, а из черепа делают сосуд для жидкости.

Рудж слышал рассказы о Ями или похожем на них племени, которое обитало в этом же районе. Коренные обитатели глухих тропических лесов, они затачивали зубы, чтобы у тех были острые концы, и постоянно воевали с соседними племенами и даже с членами своего же племени. Еще они прививали детям насилие – маленький мальчик, избивший сестру, удостаивался у них похвалы. И ко всему прочему они ели мертвых.

* * *

– Ладно, – сказал Мэллори, возвращая Руджа к действительности, – поехали.

Когда Рудж сел на свое место и пристегнулся, машина начала грохотать и дрожать. Сидя позади судового механика, он видел панель инструментов и стеклянный портал, в котором просматривались водоросли и речная грязь.

Внешняя оболочка и каркас машины начали двигаться со звуком, напоминающим скребущуюся мышь. Его издавали стальные щетки, создающие слабый эффект Фарадея,[46] вращаясь между внутренней и внешней оболочкой. Это действовало Руджу на нервы. Теперь вид в портале сменился – это был уже не пейзаж, а постоянно меняющееся изображение, получаемое зеркалами от портов, которые открывались и закрывались, когда их механическая громадина продвигалась вперед.

Пол немного качался, как палуба корабля в открытом море, но он был на удивление устойчивым, учитывая, что некоторые участки каркаса, а иногда и весь каркас были в движении, когда блестящее катящееся чудовище, громыхая на грязном берегу, стало входить в стремительную черную воду. Вода выходила и шипела напрямую из двух открытых каналов вентиляторов, а Джон Бэнс, пятый член экипажа, ругаясь, со стуком захлопывал порталы. Его высокое крепкое тело моряка искривлялось в этой ходячей клетке, что позволяло ему легко передвигаться по полу. Рудж ощущал, как сжимаются его легкие от внутреннего чувства, будто черные потоки пробьют брешь в небольшом пузыре воздуха, который поддерживал их под водой.

Слабое сияние, созданное эффектом Фарадея, отбрасывало на них массивные тени. Портал теперь был бесполезен, и команде пришлось рассчитывать, что компас и касания механических щупалец приведут их к другому берегу.

– Я отправляю наверх несколько воздушных трубок, – сообщил Мэллори. Он потянул несколько рычагов, и глухое громыхание обозначило подъем труб. Мэллори изучил индикаторы, затем кивнул. – Это должно помочь, – он повернул голову и крикнул Джону Бэнсу: – Открывай четвертую, пятую и шестую подачу топлива.

Вентилятор негромко зашумел, и поток холодного воздуха с реки проник в кабину. Рудж почувствовал, как ощущение скованности грудной клетки сходило на нет.

Теперь они двигались без подвижного каркаса. Вперед их толкали грейферы[47] и пучки неровных, соединенных труб, выросших из оболочки машины, чтобы производить медленное движение. Они увеличивали скорость, затем останавливались, потом снова увеличивали скорость, и эти перепады отдавались на полу корабля ленивым галопом лошадки-качалки.

Время застыло в темноте. Рудж убедился, что они не достигли никакого прогресса, застряв в грязи и раскачиваясь туда-сюда – словно какой-нибудь идиот, который потерял дорогу в ночи и пытался успокоиться, обхватив руками колени и изображая маятник или язычок колокола.

Что-то взорвалось, отдавшись эхом у Руджа в голове. Ревущие, царапающие и раздирающие звуки заставили его сердце сильно забиться, когда он представил, как огромное водное чудовище пытается открыть это твердое яйцо и выпить его содержимое.

– Все в порядке! – закричал Мэллори. – Это растущее под водой дерево.

Флегматичный Мэллори с капельками пота на лбу расставил руки, будто играя с призраком, и внешние щупальца повторили за ним. Судно шло против течения, и ветви затонувшего дерева хватались за него с отчаянием оскорбленного любовника. Рудж попытался это себе представить: утонувшее дерево борется с механическим кальмаром, в чьем пузе полным-полно людей (мягкая плоть на ломких костях), и в кромешной тьме идет эта невидимая битва, бессмысленная и невообразимая для какого-нибудь чудища или дикаря, глядящего на вздымающуюся поверхность реки.

Так сэр Бертрам Рудж размышлял над невыразимой странностью этой ситуации, и это признание его ничтожности и уязвимости успокоило его, как и всегда в подобных случаях.

* * *

Они набрасывались и хватали, пытались сбежать, безнадежно увязая в грязи, а затем, в одно мгновение, будто эта битва была всего лишь игрой – перетягиванием каната с каким-нибудь гигантом, который резко потерял интерес и просил свой конец веревки, – освободились и вышли на мелководье, где и сели на мель.

К тому моменту в небе почти не осталось света, но они продолжили свое путешествие, не желая разбивать лагерь так близко к реке. Той ночью все, кроме Мэллори, разбили палатки снаружи машины и спали, обернутые москитной сеткой, и с оружием наготове. Возможно, в бронированном шаре «Славы империи», где дикие звери не смогли бы их найти, было безопаснее, но они, утомившись от этого сырого замкнутого пространства, решили рискнуть и заночевать на открытом воздухе.

Устроившись в своей палатке, Рудж потянулся, чтобы потушить керосиновую лампу, и в тот момент что-то маленькое и круглое дважды подпрыгнуло, будто свалившись с потолка. Рудж отдернул руку, опасаясь, что это был паук или другое жалящее и кусающее насекомое. Наклонившись вперед, он увидел крохотную бледную лягушку. Медленно протянул над ней руку – без задней мысли, желая просто проверить свои рефлексы, – и схватил ее. Затем потихоньку разжал пальцы и посмотрел на пучеглазое создание. Лягушка была размером с грецкий орех, с такой прозрачной кожей, что были видны внутренние органы. Поворачивая ее к свету, Рудж увидел ее бьющееся сердечко, закрученный кишечник, напоминающий утонувшего в воде червя, и хрупкие зеленые кости. Рудж наклонился вперед, вытянул руку, просунул ее под полой палатки и открыл ладонь. Лягушка ускакала прочь, а Рудж отвел пустую ладонь и лег обратно.

«Ты так далеко от уютного очага Англии», – подумал он.

* * *

Шел сухой сезон – это было относительное понятие. Рудж проклинал это время, когда у человека на коже могла вырасти плесень и появлялся слабый туман, в котором, казалось, скрываются чудовища.

Их продвижение по этому миру шло громко и жестоко. «Слава империи» не была рассчитана на то, чтобы перемещаться незаметно. Она двигалась, пробивая и распиливая себе путь по джунглям, снося деревья или забираясь на них, словно неуклюжий паук, пока они не прогибались под ее весом. Иногда обезьяны кричали с деревьев, следуя за машиной по несколько дней, улюлюкая от возмущения или, возможно, ощущая своего рода ликование и восторг от разрушений. Рудж видел, как люди вели себя подобным образом в разгар войны.

Он был очарован «Славой империи», но в ней было нечто, чему он не доверял. Рудж считал, что это было восстание против самой природы, под которым он понимал не дьявольский замысел, а лишь то, что она, сделанная согласно неизменным физическим законам, была, соответственно, созданием природы, а разрушения живого мира казались извращением, низвержением законов, которые Господь установил для своего творения. Рудж не мог никому этого объяснить, а если бы ему как-нибудь и удалось озвучить свои замечания, никто не воспринял бы его всерьез. Люди позабавились бы и посмотрели бы на него как на старого и глупого чудака, не способного примириться с неизбежными переменами.

Что ж, он был старым и своеобразным человеком. Возможно, ему больше ничего и не оставалось.

На одиннадцатый день путешествия, когда они еще не добрались до сгоревшего дирижабля, им улыбнулась удача: они наткнулись на небольшую деревеньку с круглыми хижинами. Они прошли бы мимо, но какофония, сопровождающая движение машины, привлекла местных жителей, которые оказались весьма дружелюбными и продемонстрировали некоторое знакомство с цивилизацией, – они носили одежду и подражали Иисусу, вставляя в ладони шипы. Слуга Руджа Якобс имел способности к языкам или скорее к налаживанию контактов. У этого маленького смуглого человека были выдающиеся серые усы, из-за которых он казался несколько воинственным, хотя на самом деле был спокоен как удав и мог добиться информации от любого человека, способного говорить.

После обстоятельного разговора со старейшиной деревни Якобс сообщил хорошие новости. Команда Уоллистера проходила через эту деревню, направляясь на север.

– Старейшина говорит, что предупредил их о Ями, но они отреагировали на это очень спокойно, – сказал Якобс, а затем добавил: – Он говорит, что принял их за духов земли или воды, потому что они не знали элементарных вещей, которые знает даже ребенок.

Рудж спросил, о чем идет речь.

– Он сказал, что они даже не знали, что могли умереть.

* * *

На следующий день они обедали на маленькой полянке, через которую проходил чистый и прозрачный ручей. Вокруг него росли тонкие бледно-зеленые деревья и пышные черно-зеленые папоротники. Когда Рудж пошел облегчить свой мочевой пузырь на краю леса, крохотные синие бабочки засуетились рядом с его струей, а затем уселись на мокрой траве, будто он пролил какой-то редкий эликсир.

Вернувшись, он обнаружил Томми Стрэнда сидящим у ручья. Томми тут же начал читать стихотворение, будто это было необходимо в присутствии Руджа. Это были уже другие строки:

Восславим Бога за пятнистый, пестрый мир —

За то, что пеги, как коровы, облака,

За крылья зяблика, каштаны меж углей,

За то, что быстр форели точечный пунктир,

За вид земли – заплаты пахоты на ней…[48]

Томми читал еще какое-то время. Рудж подумал, что этот отрывок был довольно уместным – все в джунглях было пятнистым, свет просачивался сквозь листья, воду, всегда находясь в движении, свет был живым, пестрым и одушевленным. Но сравнивать небо с коровой – это уже перебор. Поэты часто грешили подобным – начинали достаточно хорошо, а затем отпускали вожжи, позволяя языку брать над собой верх.

Стрэнд пояснил, что это стихотворение было написано парнем по имени Мэнли Хопкинс. Рудж не считал поэтов отважными ребятами, разве что старину Киплинга, в строчках которого чувствовалась твердость характера и который в самом деле умел рассказывать истории.

* * *

В следующие девять дней путешествия они медленно продвигались на север.

Джунгли были испещрены сотнями безымянных притоков, каждый из которых был слишком мелким, чтобы иметь подводные спуски, но их общее количество создавало сложный лабиринт, из-за чего размеренный маршрут «Славы империи», сверенный с компасом, казался произвольным и бессмысленным. Боевой дух команды падал, а учитывая топкую влажную землю – сухой сезон воистину! – Руджу и остальным участникам экспедиции приходилось спать в машине. Неудивительно, что в условиях этой вынужденной и малоприятной близости Джон Бэнс и Томми Стрэнд затеяли потасовку. Не менее закономерным было и то, что победил в ней старейший и мускулистый моряк. Следы поражения Стрэнда оказались незначительными – окровавленный нос, синяк под глазом, распухшая губа, – но Рудж не мог спустить драку с рук. Он попытался установить причину ссоры.

Стрэнду, по-видимому, не понравилось, как Бэнс отозвался о женщине, назвав ее, помимо прочего, «потаскухой». В свою защиту Бэнс заявил, что женщина, о которой он говорил, была его собственной женой. Он любил ее, но чувствовал, что знает ее лучше, чем какой-то молодой франт, в голове у которого – сказочная пыль, а те немногие знания о женщинах он черпает из любовной поэзии (которая, как всем известно, лишь помогает соблазнять женщин, но не описывает их достоверно) и который в любом случае не имел права лезть не в свое дело, рассказывая человеку, как ему лучше называть жену.

Когда спорщики остыли, Рудж усадил их и серьезно к ним обратился:

– Я не потерплю драк, – начал он. – Мы здесь со спасательной миссией, поэтому личные разногласия необходимо оставить в стороне, – он с тоской добавил: – Были времена, когда я мог пристрелить вас обоих, – он снова предался воспоминаниям – этим страдали все старики.

Еще через несколько дней солнце стало освещать деревья. Его желтый свет, как небесная крупа, разливался из ангельского амбара, и Рудж чувствовал, что Господь наверняка наблюдает за обитателями дражайшего сердцу острова – любимой Англии.

Однако Господь не желает, чтобы люди просто лежали в гамаке: самодовольство – это грех, который может легко перерасти в гордыню. На следующий день около полудня сразу после того, как Рудж закончил обедать и принялся складывать свою палатку, он поднял голову и увидел мужчину, который был абсолютно голым, не считая черного пятнышка над пахом. Он балансировал между двумя деревьями меньше чем в десяти ярдах от Руджа и пристально смотрел на него над острым каменным наконечником стрелы.

Цивилизация притупила у Руджа инстинкт самосохранения, поэтому вместо того, чтобы немедленно убежать, он крикнул:

– Эй! – возможно, он добавил бы что-нибудь в равной степени глупое, вроде «Так не пойдет!», но стрела выбила у него из рук сложенную палатку и пришпилила ее к дереву.

Эта атака пробудила в Рудже старого воина. Он был не настолько глуп, чтобы повернуться, побежать и принять стрелу в спину. Он набросился на обидчика и умело схватил его, прежде чем дикарь успел натянуть другую стрелу. Затем оба повалились на землю. Рудж ревел:

– Проклятый ублюдок!

Дикарь был невелик ростом, но силен и безумно быстр. Он шипел, как змея, а все его тело было скользким от пота или животного жира, отчего Руджу не удавалось за него ухватиться. Он сбил дикаря с ног, и они оба покатились по земле, пробираясь между мокрыми листьями и грязью. Все это длилось необычайно долго – они обменивались ударами, издавая поросячьи визги и угрожающий хрип. Затем дикарь оказался на Рудже и стал бить коленями по его груди, отчего тот никак не мог перевести дух. Рудж увидел острый смертоносный камень в руке противника, поднятой над ним, поэтому он поднял руку, чтобы заблокировать удар.

* * *

Дикарь немного откинулся назад. Рудж заметил вздутые шрамы на его щеках и что его глаза внезапно расширились. Но когда нападавший стал подниматься, он почувствовал, что в легких у него не хватает воздуха.

Дикарь издал резкий крик, похожий на птичий, и скрылся, поднявшись на деревья и как по волшебству уменьшившись вдалеке. Теперь он извивался, пинался и завывал. Рудж увидел толстое блестящее кольцо, которое окружало его грудь, а потом отпало, будто отшлифованная серебряная лоза. Он повернул голову, чтобы проследить траекторию серебряного шнура. Его глаза еще пытались разобрать детали, тогда как логика увиденного отошла на задний план. На поверхности сферы отразилась кривая, и он увидел место, где щупальца выступали из машины. Он проследил их путь до дикаря, корчившегося высоко под куполом деревьев.

Рудж тут же понял, что произошло. Мэллори увидел это нападение из машины и быстро на него среагировал, направив отдельные щупальца на поляну, чтобы схватить нападавшего и оттащить его ввысь.

Сообразив все это, Рудж встрепенулся, когда на его плече оказалась рука. Это был Якобс.

– Вы в порядке, сэр Бертрам?

– Да, – ответил Рудж, вставая на ноги и смахивая грязь со штанин. – Немного запыхался, но… – он умолк, когда тело обрушилось с деревьев и приземлилось на спину с мокрым шлепком на лесной почве. Или Мэллори отпустил его, или дикарь сам вырвался из хватки щупалец, не думая о последствиях своего маневра.

Его глаза и рот были широко открыты. Он был мертв. На лице застыло безумное выражение, будто он совсем не ожидал перехода в загробный мир.

– Сэр! – крикнул Якобс. Рудж поднял голову и увидел еще больше голых мужчин, вооруженных копьями, луками и стрелами, которые вылезли из деревьев на солнечный свет.

– Сюда, – послышался еще один голос. Глянув через плечо, Рудж увидел Джона Бэнса и Томми Стрэнда. Бэнс целился в местного из древнего мушкетона Энфилд, но Рудж чувствовал, что шансы на то, что Бэнсу удастся убить кого-нибудь, кроме себя, были невелики. Он изучил ржавеющий пистолет несколько недель назад и счел его никудышным. Томми держал в руках прекрасную винтовку Ли-Метфорда со скользящим затвором, которой Рудж доверял свою жизнь. Однако он не верил в способности беспомощного естествоиспытателя, в руках которого она находилась в ту минуту. Он задумался: скольких дикарей Мэллори сможет убить с помощью металлических щупалец.

Но дикарей, казалось, не интересовал ни Рудж, ни остальные его товарищи. Они окружили мертвого человека и начали разговаривать, ворчать и хлопать друг друга по спине. Один из них вскинул ноги вверх, широко расставил руки и растянулся на спине под аккомпанемент громких восклицаний и хрипа, которые Рудж расценил как выражение радости.

– У этих парней странное чувство юмора, не так ли?

Мужчина, только что вышедший из леса и сделавший это замечание, был одет так, будто собирался играть в теннис, или, может быть, в крокет. Он курил сигару. В его левом глазу был монокль в черной оправе.

– Уоллистер! – выпалил Рудж. Он никогда не встречал этого человека, но его внешность была ему знакома.

– Он самый, – ответил мужчина. – Не знаю, кто вы, но готов поспорить, что вы разыскиваете Лавинию. Ее всегда кто-нибудь преследует.

* * *

До деревни Ями было меньше мили, поэтому Рудж и его команда проводили Уоллистера пешком. Мэллори шел позади «Славы империи», сохраняя дистанцию в несколько ярдов, чтобы падающие деревья и летающие ветви, бывшие неизбежным следствием передвижения машины, никого не покалечили. Аборигены шли перед Руджем и Уоллистером.

– Не думал, что этот парень попытается стрелять в вас из лука, – сказал Уоллистер, когда они прошли через джунгли. – Я бы не стал стоять столбом, если бы знал, что это случится. Мне жаль. Нужно было быть внимательнее, – он бросил взгляд на Руджа. – Впрочем, я вижу, вы и сами можете о себе позаботиться. Ну и фокус же вы проделали этой вашей машиной! Я никогда не видел ничего подобного.

Какое-то время они помолчали, а затем Уоллистер добавил:

– Вас послал лорд Эдисон, да?

Рудж кивнул и рассказал ему, что дедушка Лавинии обеспокоен ее благополучием, а он вызвался найти ее и сообщить о ее безопасности. Разумеется, он стал волноваться, когда его команда наткнулась на сгоревший каркас дирижабля.

Уоллистер удивился, узнав, что тот сгорел:

– А когда мы высадились, он не горел.

Казалось, этот факт его ничуточки не расстроил. У него были галантные манеры, соответствовавшие его глазам с тяжелыми веками, чересчур пухлым губам и слегка раздосадованному выражению лица, присущему человеку, которого часто неправильно понимают его подчиненные.

Он шел по джунглям, покачивая бедрами и плечами, отчего напоминал человека, пробирающегося через толпу на вечеринке, чтобы подойти к барной стойке. Рудж лучше понял антипатию к Уоллистеру со стороны лорда Эдисона, и, следовательно, уже не испытывал противоречивых чувств по поводу возвращения Лавинии в Англию к своему дедушке любой ценой.

Об их прибытии в деревню возвестила толпа ребятишек, которые побежали по дороге, встречая незнакомцев. Эти бледные создания петляли, носились рядом и глазели на незваных гостей. Затем подбежали туда, где «Слава империи» сотрясала джунгли и разбрасывала обломки. Дети сторонились машины, затем останавливались, разворачивались и бежали обратно к ней. Они вставали, хлопали в ладоши и издавали грубые звуки, а затем снова убегали.

Когда Рудж и его товарищи добрались до деревни, они увидели каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребенка, которые их еще не поприветствовали. Всей толпой они стояли в ожидании, а когда Рудж прошел на поляну, расступились, открыв вид на хижину, из которой вышла поразительно красивая молодая девушка. У нее были черные, словно вороньи крылья, волосы, которые свободно выпали из-под пробкового шлема, украшенного розовыми и пурпурными орхидеями. Казалось, ее слепил солнечный свет. Она поднесла руку ко рту, и ее голубые глаза расширились – они пронзили воспоминания старого Руджа, и ее имя тут же оказалось у него на языке. Могла ли она быть не по годам развитой двенадцатилетней девочкой, которую он знал давным-давно?

Но, прежде чем ее имя сорвалось с его губ, чей-то голос раздался у него прямо над ухом:

– Виния!

Рудж увидел, что глаза Лавинии стали еще больше, невообразимо больше, и она побежала ему навстречу. Он почувствовал что-то, напоминающее боль, – возможно, это было сильное смущение от своих старческих иллюзий, – когда он понял, что она бежала не к нему, а к человеку, который только что пробежал мимо Руджа, в считаные секунды сократил расстояние между ними, обнял Лавинию и закружил ее в воздухе, пока она смеялась так весело, как могут смеяться только молодые.

Томми Стрэнд и Лавиния Эдисон обнимались и целовались, рыдали и смеялись, хоть и понимая, что они не одни – как часто случается с молодыми, – и казались двумя потерявшими голову влюбленными, чье мастерство выходило далеко за пределы самых опытных актеров.

Это был вечер следующего дня. Солнце все еще светило в небе, но меньше чем через час оно поспешно скроется в воде. Рудж стоял в конце ветхого пирса, который, как он подозревал, не пришел в упадок, а был таким изначально. Перед ним простиралось довольно большое озеро, чья зеркальная поверхность отражала облачное небо целиком, а не рябью на поверхности (что было любопытно). Там не было видно никаких признаков жизни, и странный затхлый запах заполнял воздух. Тем не менее Рудж был рад, что ускользнул, пусть и ненадолго, от болтовни Ями, их идиотского шума и напыщенности. Примитивные народы не воодушевляли Руджа – он видел в них худшие стороны человеческой природы, которые напоминали ему, что суеверие, невежество, насилие и жестокость были врожденными человеческими чертами, первыми побудительными причинами и что цивилизация была лишь дешевым слоем краски на прогнившем здании.

Рудж решил, что уловка Томми его не возмутила. Этот молодой человек не был естествоиспытателем, и этот факт должен был быть очевиден с самого начала. На самом деле он был нерадивым сыном Артура Стрэнда, уважаемого промышленника, который повлиял на лорда Эдисона, чтобы тот взял его сына в команду со спасательной миссией. Ни Артур Стрэнд, ни лорд Эдисон не догадывались, что молодой Томми и Лавиния были влюблены, по крайней мере до тех пор, пока досадное недоразумение не привело к горячему спору, из-за которого Лавиния, подчинившись характерному молодым людям импульсу, решила оградить себя от несчастного жениха целым океаном.

Но она быстро об этом пожалела. Уоллистер оказался неприятным человеком, «животным» (хотя, по словам Лавинии, не позволял себе никаких неприличностей, выходящих за рамки фамильярности и высокомерия). Джунгли так и не смогли исправить ее нрав, поэтому невыносимое племя Ями было последней надеждой. Эти шумные, дурно пахнущие люди, которые не носили никакой одежды, кроме – как глупо! – маленького черного кусочка ткани, чтобы прикрыть пупок. Это были своего рода набожные меры предосторожности, поскольку у них считалось, что демоны входят в человека через пупочное отверстие. Если ты не спрятал пупок под оболочкой моллюска или кусочком кожи ленивца – жди неприятностей.

Так или иначе, влюбленные воссоединились и, похоже, были счастливы…

Казалось, небо умерло и обрушилось на него. Холодный кулак сжал его сердце. Он упал на колени. Вдруг ему показалось, что его тело будто сделано из глины – разумеется, такое онемение предвещало смерть, и все же этот страх смерти был ничем по сравнению с подавляющим чувством опустошения. Подобное отчаяние могло быть вызвано, например, если бы ему сказали, что все, кого он знал и любил, умерли. Ощутимое зло, злой дух, поселившийся у него в сознании, имея власть истины и принося с собой удушающий страх, необходимость убежать, но отнимающую у него волю.

Каким-то образом ему удалось подняться на ноги и посмотреть вниз в воду, откуда будто бы исходила эта страшная сверхъестественная сила. Вода была чистой, и он увидел дно озера, покрытое рябью теней, черные пятна, которые перемещались и танцевали, словно отбрасываемые широкими листьями, колыхающимися на сильном ветру. Он думал, что озеро было глубже даже здесь, на краю пирса, и этот сдвиг в восприятии вызвал своего рода паническое головокружение. Какая разница, насколько оно глубокое? И тогда он понял. Он смотрел не на дно озера, а на спину какого-то неведомого чудища. Это огромное полупрозрачное создание скользило под водой. Оно не имело формы либо могло приобретать любую форму, напоминая яйцевидную медузу размером с кита. Пестрые и черные фигуры пульсировали и двигались внутри него, и эти черные волнистые чернильные пятна не были внутренними органами – Рудж не мог сказать, откуда он это знает, но он точно знал – это были рты, открывающиеся и закрывающиеся, показывая страшный голод, более древний и ненасытный, чем голод любого зверя джунглей или мифического монстра.

Рудж не осознавал, ушел ли он, убежал или отполз с пирса обратно на землю и добрался до хижины. Он смутно помнил, как упал на простыни и погрузился в глубокую и безжалостную летаргию, которую доктор мог бы определить как стратегию подсознания, разработанную для защиты человека от невыносимого ужаса.

Утром, когда Якобс принес ему чай, Рудж бодрствовал, но был еще слаб от ужаса прошлой ночи.

Вождь племени говорил по-английски. Он провел четыре года в миссии, прежде чем решил, что одного бога было мало для жизни в джунглях. Теперь, услышав Руджа, он кивнул.

– Это существо в озере большое. Очень большое. Оно не жить здесь. Оно из другого места. Оно плюхнуться в этот мир и очень злиться, и оно убивать все и съедать все. Обычно оно появляться по ночам, ждет ночь, когда солнца нет. Мы, Ями, мы пытаемся убивать это. Оно съедать Ями. Ха-ха! – старый шаман засмеялся и хлопнул себя по ноге. – Мы вонзать в него копье. Оно съесть и копье, и стрела, и Ями, – взгляд старика посуровел, будто он только что осознал всю серьезность произошедшего с Ями.

– Оно сделать рабом одного из Ями. Оно поймать Ями и заставить его приносить еду и заманивать других Ями в озеро. Но чтобы сделать раба, нужно забирать душу. Мы это видим. Мы говорим: «Тот человек, он не иметь души», и мы его убивать.

Ями были неглупы. Они узнали кое-что о звере. Он не мог двигаться по земле, следовательно, его субстанция, его плоть была заключена в озере. Ему нужно было есть, и оно делало это, пока в озере никого больше не осталось. Ни птиц, ни рыб, ни лягушек, ни черепах – ничего. Он бы умер в этом мертвом озере.

– Мы ничем его не убивать, – сказал шаман с улыбкой, в которой показалось полдесятка неровных черных зубов.

Рудж хотел было спросить что-то насчет рабов Ями, но череда пронзительных криков заставила его вскочить и выбежать на улицу.

Крики доносились из озера, и как только Рудж обошел неровную груду деревьев, он понял, что произошло. Шаман был прав: чудище действительно избегало дневного света. А теперь оно, очевидно, приходило в отчаяние.

Уоллистер и Лавиния оба стояли на коленях на краю пирса, схватившись за обветшалые бревна и высушенную лозу, которая их опутала. Пирс оторвался от берега и уходил в озеро верхом на спине зверя, как плот, окруженный белыми завихрениями, и оставляя после себя бурный пенистый след.

Рудж видел, как Томми Стрэнд бежал к озеру. Он встал у кромки, готовясь нырнуть и доблестно плыть за своей любимой, но его остановил чей-то крик. Рудж тоже повернулся и заметил Мэллори, который стоял на вершине «Славы империи» и подгонял Стрэнда.

Мэллори исчез, прежде чем Стрэнд добежал до машины. Серебряное щупальце вытянулось и подняло молодого человека к люку. Рудж восхитился искусством Мэллори. Он мастерски управлялся с изобретением старика Эдмонда.

«Слава империи» вкатилась в озеро, и вода зашумела по всему берегу, а затем в окружении нескольких парящих щупалец и сферических воздушных труб машина исчезла с поверхности. Ее траекторию можно было понять только по стабильно подпрыгивающим воздушным трубам. Они нагнали пирс, и вдруг щупальце появилось из воды и обхватило Лавинию за талию. Девушка закричала, очевидно, решив, что до нее добралось чудище, и продолжала кричать, пока вдруг не вывалилась из объятий щупальца. Он скрылся в волнах, как и Лавиния. Рудж, потрясенный и обезумевший от своей беспомощности, кричал на берегу. Затем голова и плечи Лавинии показались на поверхности. Позади нее был виден Томми Стрэнд. Глаза Лавинии были закрыты, но Томми крепко держал ее. Сильными, уверенными гребками он вытащил ее на берег.

Рудж повернулся к пирсу, лежавшему посередине озера. Уоллистера нигде не было видно. «Слава империи» не могла подняться на поверхность.

Время шло. Толпа голых мужчин, женщин и детей, поначалу тихих и предусмотрительно держащихся на расстоянии от берега, теперь начала взволнованно переговариваться и жестикулировать.

Рудж заметил Томми и Лавинию справа на берегу. Томми держал ее за плечи, а она сидела и кашляла. Рудж собирался подойти к ним, но тут возникла огромная воронка воды, из которой поднялась «Слава империи». Все ее двенадцать щупалец извивались, мерцая под палящим солнцем, будто танцевали на воде. В одно мгновение машина оказалась на берегу, а затем среди Ями, которые закричали и разбежались во все стороны. «Слава империи» хватала их, каждый щупалец двигался сам по себе, независимо от других. Мастерство Мэллори не могло с этим сравниться. Она бросала мужчин, женщин и детей в воздух, где они ударялись о стволы деревьев, а затем щупальца разрывали их на кусочки и разрезали блестящими лезвиями. Голова старого воина отскочила к ногам Руджа. Он отпрыгнул, когда она покатилась мимо него, забрызгав кровью его ботинки.

А затем эта огромная машина встала на шесть щупалец, нарушая все законы физики, и Рудж увидел неуклюжее тело Уоллистера, вялое и, разумеется, безжизненное, связанное несколькими витками одного щупальца. Машина, двигаясь с дьявольской легкостью, которая предполагала явное наличие интеллекта, бросилась в джунгли, раздвигая деревья и кусты в шквале звуков. Затем она скрылась. Не прошло и пяти минут, как перестали доноситься звуки ее движения, хотя Рудж все еще видел облако пыли, веток и листьев, вздымавшихся над ней.

Подойдя к Томми и Лавинии, он увидел на берегу озера разбросанные трубы, перемычки, сломанные датчики, механические внутренности «Славы империи» – инструменты, которые не представляли никакого интереса для существа, которое теперь надело на себя эту машину как броню.

* * *

«Все хорошо, что хорошо кончается», – успокаивал себя Рудж, возвращаясь в Англию. Разумеется, лорд Эдисон был рад, что его внучка благополучно вернулась домой.

Но чем же все кончилось? Тем, что спустя полгода после своего исчезновения Уоллистер вышел из джунглей, чудом уцелевший? Тем, что великий исследователь оставил свои путешествия и посвятил жизнь промышленности? Тем, что фабрика в Шеффилде стала производить большие полые шары, которые подчеркивали малые размеры людей? Или тем, что общество узнало, что эти шары были прототипом нового и знаменитого двигателя, собранного на основе изобретения Хью Эдмондса? Но что с того?

Люди говорили, что Уоллистер изменился, стал серьезным и важным, а его живость, которая радовала публику и раздражала его приятелей, бесследно исчезла. Разве мог кто-нибудь в Англии заметить отсутствие души?

Рудж не знал, появятся ли в этих изготовленных из стали оболочках искусные печи, двигатели и навигационные устройства. Или они предназначались для существ, которым понадобится внешний скелет? Если пустые сферы этого ожидали, тогда, думал Рудж, на этом бы точно все закончилось.

Неупругие столкновения

Элизабет Бэр

Это было слишком просто, но девочке нужно было есть.

Тамара опустилась на колени перед сверкающим белым шаром, сверху которого выглядывала черная единица. Она наклонилась над обтянутым шерстью синевато-серым столом, будто собиралась принести жертву – это сравнение было больше ироническое, чем пророческое. Ее рубашка задралась вверх, показав выпуклый позвоночник. Шары были вне зоны ее досягаемости, но эта деталь, слишком незначительная, не могла повлиять на ее понимание этой сложной геометрии.

Значение имели только направления.

– Скучно, – пробормотала Гретхен, когда кий проскользнул прямо сквозь пальцы Тамары. Скучно, скучно, скучно, скучно, скучно.

Кий ударил по бильярдному шару. Его подбросило вперед, он ударился о восьмой шар и остановился точно тогда, когда передал свою инерцию. Неупругое столкновение.[49] Тяжелый удар. Щелчок. Восьмой шар скользнул в лузу. Тамара подняла голову, потирая бритые волоски на шее. Она оскалила зубы. В сторону своей сестры, а не человека, у которого она выиграла.

Гретхен облокотилась на бильярдный стол. Ее кожа была великолепно натянута на бледные кости. Когда она сжала пальцы, проявились сухожилия. Вся липкая и мягкая, она напоминала себе тесто. А от голода она утончалась. Но утончалась недостаточно.

– Ты проиграл, – ответила Гретхен жертве Тамары.

Мужчина положил золотое кольцо на край стола. С внутренней стороны оно было все еще скользким от жира его засаленной кожи. Гретхен просунула в него ноготь и, взявшись за края, соскоблила грязь. Конечно, в этом грязном человеческом теле она чувствовал себя грязной, но от этого ей не было приятнее прикасаться к человеческому жиру.

Гретхен сунула кольцо в карман. Она ворчала. Хочу есть.

Потянувшись за мелом, Тамара остановилась. Она вздохнула, хотя и не могла привыкнуть к звукам, издаваемым этим куском мяса, – и со стуком опустила тупой конец своего кия на пол.

– Сыграем еще? – спросил мужчина. – Мне бы хотелось отыграть это, – он кивнул на карман Гретхен.

У него были темные волосы, а под жирной кожей цвета ириски скрывалось твердое и мускулистое мясо. Он выглядел отвратительно. Глядя на него, Тамара не могла забыть, что сама заточена в сальной человеческой оболочке, с жирным человеческим языком, отвратительными человеческими костями и слащавым человеческим именем.

Но девочке нужно было есть.

– Вообще-то, – начала она, показав ему зубы и желая, чтобы он огрызнулся в ответ, нет, он в ответ улыбнулся, – я бы хотела пригласить вас на ужин.

* * *

Гретхен была в ярости. Тамара чувствовала это всем телом, от подергивающегося кончика хвоста до дрожащих проколотых ушей. У ее человеческого тела не было ни того ни другого, но она еще помнила, каково это – быть Псом. Ноги Гретхен, облеченные плотью, скрестились и развернулись на девяносто градусов. Бритые волоски вытянулись тонкими нитями позади нее.

– Ты злишься, – сказала наконец Тамара. Она была в отчаянии. Было бы неправильно спрашивать, почему – было неправильно вообще что-либо спрашивать. Сестры, ужасные ангелы, должны быть единодушны во всем.

Гретхен не ответила.

Майская ночь была наполнена ароматом. Тамара обхватила плечи пальцами и прижала их к выступающей кости, которую ощущала сквозь надоевшее мясо. Она поправила туфли.

Гретхен прошла на несколько шагов дальше и остановилась так резко, будто кто-то потянул ее за поводок. Неупругое столкновение. Ее туфли на каблуках скользили по гравию парковки.

Тамара ждала.

– Ты знала, что я голодна! – сказала Гретхен. – Ты позволила ему уйти.

– Неправда!

Но Гретхен повернулась и пристально посмотрела на нее своими светящимися зелено-карими глазами. Тамара опустила глаза. Неправильно, неправильно, что она не могла услышать, о чем думала ее сестра.

– Неправда! – не сдавалась она.

– Ты оскалила зубы.

– Я ему улыбнулась.

– Сестра, – грустно сказала Гретхен. – Люди видят разницу.

* * *

Они продали кольцо в ломбард, взяли деньги и пошли в другой бар. Тамара волновалась, пока Гретхен вминала четвертаки в бильярдный стол. Волнение было для нее чем-то новым – это же касалось и отдаленности от сестры. Изгнание в этот круглый крутящийся мир на его круглой крутящейся орбите меняло их: Тамара научилась считать его циклы и движение по орбите, как это делали люди, и называть это временем, потому что больше не могла чувствовать настоящее время, время Хозяина, неумолимое поглощение и энтропию.

А когда-то она была его хранителем. Хранителем настоящего времени, безупречного и совершенного, которое отличалось от беспорядочного, импровизированного звездного времени этих мясных кукол, как кристалл алмаза отличается от безделушки из выдувного стекла. Но им с сестрой не удалось отправить на суд колдуна, перевернувшего истинное течение времени. И пока они не вернут милость Хозяина, они не смогут присоединиться к своим сестрам на небесах.

Все тягостные свойства этого мира – грязные, гниющие, органические тела, которые оставались мясистыми и дряблыми, как бы долго сестры ни морили их голодом; а переплетенные кривые корней, жилок, цветочных лепестков действовали как медленный яд.

Тамара потеряла свой дом. Кроме того, изгнание стоило ей сестры.

Она села, сгорбившись на стуле. Сжимая джин-тоник в правой руке и покусывая корку лайма, она наблюдала за тем, как Гретхен собирала шары. Второй бар представлял собой заполненное дымом местечко, где играла записанная музыка и было немного людей. Некоторые люди-самцы садились у барной стойки, не спеша потягивая пиво или ерш, а самки, чьи спутники не пили, возились с тарелкой горячих крылышек и космополитеном,[50] сидя в звуконепроницаемой кабине у стены. Гретхен в последний раз потрясла треугольник и подняла его ногтями. Будь она настоящей человеческой самкой, ее руки хотя бы немного дрожали. Но руки Гретхен были будто высечены из камня.

Она отвернулась, чтобы повесить треугольник обратно, а когда повернулась обратно, показала зубы.

Ее не волновало, что сказала Гретхен; Тамара не видела разницы.

Она разорвала зубами корочку лайма и смыла этот горький вкус другой горечью джин-тоника. Она поднялась к Гретхен, оставив стакан на барной стойке, чтобы кто-нибудь мог предложить ей купить еще один.

Ей сложно было играть плохо. Сложно было даже изредка промахиваться. Сложно было выглядеть так, будто она действительно старалась, просунув острый язычок между упругими губами. Когда она щурила глаза, на переносице появлялись морщины. Проходя мимо, Гретхен похлопала ее по боку.

Тамара втянула язык в рот, улыбнулась, глядя на кий, и сделала удар.

* * *

Ей пришлось позволить Гретхен выиграть две партии, прежде чем они вызвали интерес хоть у кого-нибудь. Она услышала скрип резины по деревянному полу, но не поднимала головы, пока мужчина не закашлял. Она выпрямилась и повернулась к нему, уже по позе сестры понимая, что происходило что-то необычное.

Самец, остановившийся перед ней, сидел в инвалидном кресле. Его сложенные руки лежали на коленях. Даже по человеческим меркам он был очень некрасив – лысый и щетинистый, он выглядел так, будто его ошпарили кипятком. У него были тяжелые челюсти и слезящиеся глаза, которые щурились за толстыми заляпанными очками. Он указал на полку с киями за плечом Гретхен и сказал:

– Здесь только один стол. Не возражаете, если я сыграю с победителем?

Его голос совсем не соответствовал его внешнему виду. Мягкий и успокаивающий, с неясным мрачным оттенком, напоминающим эхо тяжелых самолетов. Тамара узнала его – это был самец, сидевший с темноволосой самкой, поедавшей куриные крылышки. Тамара взглянула на дверь, но его спутница, кажется, ушла. От него пахло солью и пивом, а не жиром и гнилым мясом, как от большинства людей.

– Я Пинки Гилман, – представился самец, будто Тамара ответила ему, и протянул руку.

– Калека, – пробормотала Гретхен. – Слабак. – Тамара убедилась, что не показывает зубы, когда улыбается.

– Добыча, – ответила она и почувствовала, как Гретхен смеется, высунув язык, хотя ее человеческая оболочка оставалась бесстрастной.

– Тамара, – представилась Тамара. Она протянула руку, осторожно сжав пальцы человека. – Гретхен – моя сестра.

– Вы похожи, – заметил он. – Я вам не помешаю?

– Нет, – Гретхен повернулась, чтобы достать еще один кий. – Я как раз собиралась отдохнуть.

Тамара выпуталась из руки мясной куклы и сделала шаг назад. Ее язык приклеился к небу этого странного рта с тупыми зубами.

– А вы умеете играть?

– Достаточно хорошо, – ответил самец и принял кий, который Гретхен протянула ему через весь стол.

Проходя мимо, Гретхен похлопала Тамару по плечу.

– Кто-нибудь из вас хочет пива?

* * *

В этой своей клетке Тамара узнала множество новых эмоций, как и множество оттенков старых. Беспокойство, недовольство, а теперь еще одно – удивление.

Потому что ей не нужно было стараться проиграть Пинки Гилману. Наоборот, играя с ним, ей приходилось прикладывать усилия, чтобы одержать победу.

Во время первой игры она позволила ему разбивать, и за все время не натерла кий мелом. На самом деле Тамара держала кий Пинки гораздо чаще, чем свой, потому что он передавал его ей, чтобы произвести манипуляции со своим креслом.

Он выбил три шара, выбрав ненумерованные, и начал эффективно очищать стол, устраивая небольшие показательные выступления, особенно заметные, когда он вращал свое инвалидное кресло, приводя его в нужное положение. Впрочем, добравшись до восьмого шара, он посмотрел на нее и подмигнул.

Гретхен только что вернулась с пивом. Она откинула волосы назад и протянула Тамаре напиток.

– Поверить не могу.

– Разве эти мясные куклы так умеют?

– Играть в бильярд?

– Выигрывать.

Гретхен облокотилась на Тамару, чтобы ее кости задели плоть клетки ее сестры. Тамара вздохнула, утешившись.

– Похоже, – ответила она, – некоторые могут.

Самец, наклонившийся вперед в своем кресле, чтобы изучить длину кия, даже не взглянул на них. Его глаза сощурились за очками, и кий пронесся между его пальцев. Он ударил по потертому белому шару, отчего тот развернулся, оттолкнулся от стены и под углом попал в черный шар. Щелчок. Свист. Глухой звук.

Восьмой шар в лузе.

Пинки положил свой кий поперек стола, повернул колеса своего кресла на шесть дюймов и повернулся к Тамаре, выставив руку перед собой.

– Блестяще, – сказала она и вложила ему в его жирную руку пиво, вместо того, чтобы пожать ее.

Пинки улыбнулся и сделал глубокий глоток, пока Гретхен принесла Тамаре вторую бутылку. Ей хотелось пить. Ей всегда хотелось пить.

– Сыграем еще разок?

Пиво горечью отдавало во рту. Оно было холодным и пенилось на языке. Тамара сделала глоток и потерла языком о небо, растягивая это ощущение, а затем глотнула еще. От холода у нее заболели зубы.

– Гретхен, – сказала она, отходя назад, – теперь ты поиграй.

Гретхен выиграла у него, но только потому, что разбивала. Он хохотал до упаду, когда она отправила в лузу гладкий и черный восьмой шар. Пинки поднял кий и держал его над головой, как турник, на котором он собирался подтянуться.

Его ногти были такие тупые и толстые, что Тамара могла разглядеть на них следы от пилочки, а на сухожилиях его предплечий появились складки, когда он их поднял.

– Ну, – начал он, – как насчет того, чтобы сыграть на желание?

Гретхен улыбнулась, и теперь Тамара увидела разницу.

– Что вы задумали?

Человек опустил свой кий и пожал плечами.

– Если я выиграю, мы поедем ко мне домой, и вы позволите угостить вас ужином, – Тамара вскочила, и он поднял руку. – Не бойтесь, я не имел в виду ничего дурного. К тому же вас двое, а я всего один.

Тамара посмотрела на Гретхен. Гретхен посмотрела на Тамару. Зрачки ее больших светящихся глаз сузились.

– Не считая инвалидного кресла, – заметила Тамара.

– Не считая инвалидного кресла, – согласился Пинки. – Но если вы выиграете, вы сможете приготовить ужин для меня, – он отпустил кий, и тот упал на край стола.

Тамара улыбнулась ему.

* * *

Тамара засиделась в ванной, натирая пальцы едким белым мылом, чтобы оно попало под ногти и они остались чистыми. Через гипсокартонную стену она слышала звон посуды, гул голоса человека и – время от времени – чириканье Гретхен в ответ. Тамара включила воду, набрала полные ладони и выпила. В ней слегка чувствовался диальдегид, отчего ее тупые человеческие зубы заболели, горло напряглось, и ей стало больно глотать.

Она почувствовала запах алкоголя, исходивший от человека в кухне. Тамара глотнула еще проточной воды, заполнив пустоту внутри себя и зажмурив глаза от последующей за этим боли.

Выпрямившись, она выключила воду, а затем проверила, не вывалились ли из-под ногтей белые полумесяцы мыла. Из-за них казалось, будто она сделала аккуратный маникюр. Идя по коридору, она засунула руки в карманы.

Спустившись, Тамара увидела Гретхен, склонившуюся над барной стойкой на кухне. Между рубашкой и поясом джинсов виднелась полоска бледной кожи. Самец тяжело вошел на кухню на костылях, которые он достал, когда Гретхен и Тамара помогали ему выйти из машины. Он объяснил, что в баре был в кресле, потому что не может играть в бильярд, когда держит что-то в руках.

Тамара была полностью за то, чтобы съесть его на парковке, но Гретхен решила, что лучше подождать, когда они останутся одни, и насладиться, впервые вдоволь наевшись за последние несколько дней.

Тамара прокашлялась, отчего Гретхен слегка подпрыгнула – виновато? Тамара вздрогнула, понимая, что чувствовала сестра. Мы не можем так жить. Просто не можем.

Тамара попыталась подумать «мы», но это чуть не довело ее до слез. Кроме того, ей приходилось прикладывать усилия, чтобы помнить о божественном. Помнить о несомненных фактах. Помнить, каково это было – быть чистой.

– Хочу есть, – сказала она и почувствовала, как Гретхен растягивается под кожей. Та ухмыльнулась и провела языком по зубам. Они вместе пошли вперед. Скоро здесь будет кровь и жилы, кости и мясо – и даже если это не утолит их голод и жажду, они все равно будут ощущать эту сладость, пока не завершат свой ужин.

В прохладном воздухе было полно ароматов. Ноги Тамары пружинили на полу. Шаг вперед. Еще один.

Не поворачиваясь над шампуром с беконом, самец произнес:

– На вашем месте я бы хорошенько подумал.

Гретхен остановилась, а через полшага замедлилась и Тамара. Она зашипела сквозь зубы, когда самец поднял щипцами бекон из жира, положил его на бумажную салфетку и выключил огонь под сковородой. Только после этого он повернулся, тяжело опираясь на свои костыли.

– Тамара? – позвала Гретхен, и дыхание Тамары как будто разрезало ее. Это имя ударило ее, как кий по бильярдному шару. Сестрам не нужны были имена. Только не в общении друг с другом. Имена были частью человеческой жизни, частью лжи.

Она закусила щеку до крови, когда Гретхен снова позвала ее.

– Тамара?!

Человек-самец сказал:

– Он не примет вас обратно, вы же знаете. Можете изголодаться до смерти, пока не превратитесь в щепки, пока ваши человеческие сердца не остановятся, но он все равно вас никогда не простит. Время не дает второго шанса. История не позволяет ничего исправить. Уже неважно, как сильно вы стараетесь снова стать ангелами энтропии. Теперь вы можете быть только падшими ангелами.

Этот жалобный вой. Это была она. Или Гретхен?

Самец – не человеческий самец, нет, она обманулась его маскировкой. По его словам она поняла, что он, должно быть, тоже ангел, один из ангелов какого-нибудь темного бога или еще какого-нибудь. Он продолжил:

– Или вы можете научиться жить в этом мире.

Ей стоило подойти к нему, разорвать его ногтями, искромсать зубами. Но она уже почувствовала его сальную плоть, его жир и запах экскрементов. Она вонзила ногти себе в ладони. Гретхен присела рядом с ней.

– Ты не от Хозяина. Ты не Пес.

– Нет, – ответил самец, опираясь на костыли, отчего они скрипнули по линолеуму. – Я родился для Короля Лягушек. Но теперь я сам по себе. Как и вы.

– Ты не справился. Ты – падший.

– Я возвысился, ангелы мои.

Это объясняло, почему от него пахло морским воздухом, а не прогорклым червивым мясом. В отличие от Тамары, которая чувствовала, как ее собственная плоть гниет на костях, когда вдыхала слишком глубоко.

Грязно. Жирно. Все было грязным. Тамара всхлипнула и слизала кровь с ногтей, ощущая вкус мыла сильнее, чем когда-либо. Там была и ее кровь.

Ей хотелось, чтобы там была и водянистая кровь этого улыбающегося монстра.

– Я не буду грязной. Я не буду голодной, – сказала Гретхен. Она скребла руками по плитке, упав на одно колено. Она повысила голос: – Я не вечно буду грязной. Не вечно.

Голос самца был мягким. Сочувствующим. Отвратительным. Он наклонил голову.

– Ты будешь грязной, – возразил он безжалостно, как Хозяин, – или умрешь. Быть голодным – значит быть человеком. Разве они могут вынести больше, чем ты?

Гретхен отпрянула. Тамара сунула большой палец в рот и высосала чистый полумесяц мыла себе на язык. Она сглотнула, тяжело, потом еще и еще, облизывая каждый палец, чувствуя, как мыло достигает ее желудка, а вокруг него шипит кислота и алкоголь.

Самец никак не замолкал. Она думала, что он не остановится, даже если она заткнет пальцами уши.

– Такова природа человека. Никто не может очиститься. На тебя налипает весь мир.

– Нам не обязательно его любить.

– Но вы больше не можете быть ангелами. Поэтому вам придется научиться разговаривать друг с другом.

– Ты не можешь этого знать.

Тамара не знала, она ли это сказала или Гретхен. Та, судя по ее поднятым плечам и направленному вверх взгляду, тоже этого не понимала. Звук был слабым и прерывистым.

– Я знаю, – ответил Пинки, протянув уродливую руку со своими подпиленными толстыми ногтями и выпирающими костяшками. Перепонки между его пальцев почти исчезли. Они были зеленоватые, а снизу проглядывали сосуды. Он широко их растопырил.

– Я тоже был ужасным ангелом.

Мыло, слова, грязь, кровь. Что-то снова происходило. Что-то. Тамара встала на колени рядом с Гретхен, упав на синевато-серый пол – такой гладкий, такой твердый, такой плоский. Ее стошнило. Тонкая струйка пенистой желчи сочилась между ее сжатыми зубами. Она слышала, как Гретхен завыла.

А затем кто-то появился рядом. Кто-то, кто держал ее, поглаживая ее волосы, убирая ровные пряди с глаз. Его гладкие алюминиевые опоры растопырились в обе стороны.

– Ш-ш-ш, – сказал монстр, падший ангел, ненастоящий человек. – Ш-ш-ш, – сказал он, держа ее голову, когда она снова наклонилась, и ее вырвало мылом и алкоголем на теперь уже нечистый пол. Ее желудок сжимался в судорогах. – Мы не едим мыло, – заметил он и погладил ее, пока она не перестала кашлять. – Мы не едим мыло. Глупенький ангел.

* * *

Наконец она смогла поднять голову. Желтая слюна перестала стекать из ее рта. Пинки Гилман наклонился над ней. Его шея, мягкая и нежная, находилась так близко к ее ноющим челюстям. Она подняла голову и увидела, что сестра пристально на нее смотрит.

Задержка дыхания. Быстрый кивок головы. Глухая тишина, настолько тяжелая, будто она отлетела рикошетом.

И Тамара, глядя на Гретхен, услышала ответ не потому, что поняла его, а потому, что когда-то его знала.

Уцелевшие

Фред Чаппел

1

Эхо тряслась и бормотала во сне. Вскоре она бы начала кричать, если бы Верн не подполз в темноте к ее соломенной постели и не прошептал ей на ухо:

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш.

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – ответила она, в точности копируя его шипение – так она делала всегда.

– А теперь тихо, – пробормотал он. – Не кричи.

Она повторила и эти пять слов, имитируя его интонацию. Но не просыпаясь.

– Какое оно? – спросил Верн как можно мягче. – Блестящее? Или шаткое? Слишком яркое?

Она передразнила все его слова.

– Нет, – сказал Верн. – Скажи, какое оно.

– Нет. Скажи, какое оно, – затем чуть погодя: – Грязь. Сломанная грязь.

– Сломанная грязь, – повторил ее брат. Он пытался расширить цикл ее фраз, чтобы получать больше информации при ее последовательных повторениях.

Он был на четыре года старше Эхо. Ему было почти шестнадцать, но он научился быть очень терпеливым. Он выглянул посмотреть, не проснулась ли мама от волнения сестры, но Эхо, казалось, крепко спала в куче листвы. Она лежала, отвернувшись и закрывшись клочками ткани, мешковины и брезента. Ее немного трясло – в пещере за водопадом никогда не было тепло, а вместо одеяла им приходилось укрываться лохмотьями.

– Сломанная грязь, – произнесла Эхо.

– Почему сломанная грязь? Что это значит? Где она?

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш. Тихо. Не кричи. Что это? Это блестящее… – она снова начала все сначала, копируя его голос. Но она не начинала говорить громче, значит, ее сон был тревожен не Старцем, который водил датчиком мыслей по местности в случайном поиске, как это часто случалось. Черная помесь колли по кличке Куинни лежала, спокойно наблюдая за братом и сестрой, положив голову на лапы. Она не щетинилась и не рычала – это означало бы, что она понимала, что Эхо обнаружила поблизости нечто опасное.

Верн решил, что можно обратно ложиться спать. Что бы это ни было, оно могло подождать до утра. С ней было немного легче общаться, когда она бодрствовала, но это общение требовало невероятного спокойствия.

«Которого у меня нет, – подумал он, возвращаясь на свое место и укрываясь лохмотьями и листьями. – У меня только что закончилось терпение. Так же как и идеи о том, где раздобыть еду».

Он размышлял об этом, пристально глядя в темноту над собой. В ручье, протекавшем по крыше пещеры, в которой они жили, водилась рыба – небольшая форель, обитающая в этих горах. Летом там были ягоды, кролики и другая мелкая дичь, но лето заканчивалось, и деревья так быстро сбрасывали листья, что казалось, будто они торопятся поскорее оголиться. Их семье не удалось достаточно запастись к зиме. Все лето Старцы и их рабы-шогготы активно сновали по этой местности, поэтому Верн с мамой добыли меньше продовольствия, чем хотели. Кроме того, они не любили оставлять Эхо одну в пещере, даже когда рядом была Куинни, способная скрывать сигналы ее разума и защищать ее.

Это было главной причиной, почему они держали Куинни. Собака думала так же, как Эхо. Она мыслила картинками, а не словами, запахами и звуками. То же касалось и девочки. Старцы, которые анализировали обычные датчики мыслей, очевидно, идентифицировали Эхо как собаку, опоссума или енота. Если Верн с мамой держали свои эмоции на низком уровне и были по возможности осторожны, стараясь не мыслить общими терминами вроде «вода», «время», «вчера», «будущее» и прочих, то образы в головах Куинни и Эхо вполне маскировали мысли Верна и мамы.

Разумеется, если бы Старики (как их называл Верн) решили провести тщательный и целенаправленный поиск, от них было бы некуда прятаться. И от них никак нельзя было защититься. Если бы их поймали, то изучили вдоль и поперек, а когда эта жуткая и пугающая опись закончилась бы, их бы отбраковали, не найдя в их мозгах ничего, что Старики изолировали и забирали, чтобы хранить в своих банках памяти.

Но эта вероятность была крайне невелика. В их семье только отец Дональд Пизли знал что-то, что могло бы оказаться полезным для Стариков. И они забрали это, чем бы это ни было, лишив его сначала здравого ума, а затем и жизни.

Верн не будет об этом думать. Если он думал об отце в таком ключе или о том, что от него осталось, как он выглядел последний раз, когда Верн его видел, его эмоции поднимались, как алый флаг на флагшток – а это мог заметить какой-нибудь Старик и прийти за ним. Или он мог прислать толпу своих глупых и отвратительных шогготов, чтобы те их нашли. Внешние преобразования, которым эти существа подвергали людей, были не лучше, чем допросы Стариков.

Но что-то подтолкнуло спящий разум Эхо с его странными способностями, и нужно было понять, что это могло быть.

Утром Верн попытается это узнать. Если Эхо не забудет все к тому времени…

Но нет, Эхо не могла ничего забыть. Все, что когда-либо случалось с ней, все, что она видела, чувствовала, слышала, обоняла или пробовала на вкус, было у нее в голове. Но было тяжело вытащить это оттуда, потому что она не мыслила категориями. Нужно было найти особую деталь, добавить ее к другой, затем к еще одной и еще, пока не начнет вырисовываться цельная картинка.

Он вздохнул и повернулся, чтобы заснуть, и, едва задремав, представил, как что-то коснулось и его разума тоже, но всего лишь шепотом. Тогда он решил, что ему просто показалось. У него не было быстрого и тонкого дара Эхо.

* * *

Как только они все проснулись, Верн хотел расспросить сестру, но ему не выпало такой возможности. Режим дня Эхо должен был идти по привычному сценарию. Сначала Верн должен был выйти на улицу и «разведать», как называла это мама, – что означало «найти дерево, справить нужду, заполнить банку потоковой водой, посмотреть, нет ли где опасности, пока мама не помоет Эхо, не расчешет ей волосы так, чтобы сестра почувствовала себя в своей тарелке. Это было одно из немногих обстоятельств, когда ей нравилось, что к ней прикасаются другие люди, не считая объятий и поглаживаний Куинни, а также направления руки Верна во время уроков рисования.

Поэтому он вышел в серый, прохладный рассвет. Все небо было испещрено прожилками от падающих метеоритов. На этот раз Верн действительно искал признаки опасности из-за беспокойства Эхо и собственного смутного ощущения, будто нечто должно вот-вот случиться. Он обошел маленькие удобные ловушки для дичи, которые установил ранее, но этим утром они все были пусты. Заметил след енота у ручейка, водой из которого питался водопад, и был вполне уверен, что сможет поймать его каким-нибудь ранним утром перед рассветом. Это было бы приятной новостью для его семьи – мясо и шкура. Он не стал проверять ловушки для рыбы, установленные в дальнем конце заводи, – вчера вечером он видел, что в ловушку из ивовой лозы попалась большая ручьевая форель, и оставил ее там, чтобы она была свежей. В пещере у них уже хранилось две форели – одна на завтрак, другая – на обед или ужин.

Он позволил себе вспомнить некоторые мгновения, самые мимолетные. Великолепную спелую ежевику, которую он собирал сорок с лишним дней назад. Такую сочную и сладкую, что Эхо тряслась от удовольствия, закидывая ее в рот пригоршнями, пока мама наблюдала за ней со слезами на глазах.

Потом он прогнал эту мысль. От нее его эмоции могли подняться до определяемого уровня. Старики…

Пришла пора возвращаться. Внутри пещеры он увидел Эхо, посвежевшую и приведенную в порядок мамой. Она обнимала Куинни и пела ей пробуждающую песню: «Всю ночь всю ночь всю ночь…»

Верн нашел свой кусок стали – сплющенный рычаг длиной в два фута – и пошел к яме с золой, убрал шиферное покрытие и вытащил цилиндр из фольги. Затем снова закрыл отверстие и принес форель туда, где его ждали Эхо с мамой.

Он подумал, что мама выглядела более уставшей, чем вчера, но Эхо была счастлива как никогда. Ей нравился вкус копченой в фольге форели, но больше всего она любила предвкушать, как она ее съест. Барабанила пальцами по скрещенным ногам, улыбалась и тихо бормотала свою песню: «Всю ночь всю ночь…»

– Спасибо, Верн, – поблагодарила мама, когда он передал ей пакет. – Ты хорошо спал?

– Эхо что-то слышала, – ответил он. – Чуть не проснулась.

– Я знаю. – Мама достала из пояса единственный металлический нож, который у них был, и поделила рыбу. Ее пояс держал штаны, сшитые из старого прогнившего брезента, который они нашли в лесу. Если в скором времени они не найдут еще ткани, им придется разгуливать голышом.

Эхо бы это не понравилось. У нее должна быть разноцветная одежда – куски разной ткани, скрепленные булавками, кусочками проводов, бумажными скрепками и чем попало еще. Она бы стала пронзительно кричать, если бы ей пришлось ходить голышом.

– Она о чем-то хочет нам рассказать, – продолжил Верн.

– О Старцах?

– Не знаю. Думаешь, нам стоит попытаться это выяснить?

– Может быть. Когда-то давно я слышала, что они превращают участки таких лесов, как этот, в заповедники и держат там разных животных, которые могут быть опасными для нас. Они могут ввозить туда медведей гризли, серых волков и пантер. Раньше здесь обитали волки и пантеры.

– Я знаю, – ответил Верн. Но на самом деле он не знал и не станет спрашивать. Фраза «когда-то давно я слышала» означала, что это ей рассказал муж. Лучше никогда не произносить его имя, иначе это горе повысит уровень их эмоций, а такое сильное чувство было настолько чуждо Старикам, что они могли обнаружить его на довольно большом расстоянии.

Его отец много чего знал – историю, естественные науки, музыку, математику и астрономию. Он слишком много знал о звездах. Слишком много знал обо всем. И сколько горя принесло им это знание… Верн отбросил эти мысли.

Но мама помнила кое-что из того, что знал ее муж. Он рассказал ей о пещерах в этой части гор, где прятались выжившие из племени Чероки, когда солдаты пришли, чтобы выгнать их, изнасиловать, убить и сжечь. Тех, кто не спрятался в пещерах, отправляли на Дорогу слез,[51] где они были вынуждены страдать и умирать на западной границе. Верн находил их следы и останки в пещере. Розовый кремниевый нож стал для него особенно ценным.

Когда они сели есть рыбу, Куинни выбежала из пещеры. Она разведает территорию, забравшись дальше Верна, а затем вернется, чтобы поесть. Потребовалось немало времени, чтобы примирить ее с этим порядком, но им нужен был караульный в это время. Когда Эхо ела, она не могла сосредоточиться ни на чем другом, пока не заканчивала ритуал с завтраком. Когда Куинни вернется, Верн скормит ей копченого опоссума, закопанного в яме с золой. Теперь он передал маме и сестре банку с водой из ручья. Они попили воды, затем обе умыли руки и лица. Эхо в точности копировала каждое мамино движение.

Верна ждали дела. Ему нужно было сделать новые ловушки из любого эластичного материала, какой он сможет найти. У него уже был значительный запас – в лесу было полным-полно выброшенных вещей и мусора, который для их семьи был на вес золота. Верну также нужно было сложить дрова, чтобы они высохли и хорошо горели, и приспособить грубо сделанные орудия для копания и очистки. Но его беспокоило то, что могла узнать Эхо. Это было подходящее время для разговора с ней – после еды она была спокойна и открыта.

Он подсел на земляной пол и медленно начал:

– Эхо?

Она покачала головой, не желая на него смотреть. Иногда она стеснялась идти на контакт, а иногда будто кокетливо дразнила его, но, разумеется, на самом деле она даже не была на это способна.

– Эхо?

Верн продолжал повторять ее имя, пока она не посмотрела на него. Она взглянула на него своими ярко-серыми глазами и больше их не отводила.

– Сломанная грязь. Помнишь? Грязь сломанная. Помнишь?

Да, она помнила. Она никогда ничего не забывала. Но добиться, чтобы она рассказала о чем-то конкретном, что случилось в прошлом, было сложно, потому что она не знала, что такое прошлое. Все для нее происходило здесь и сейчас.

– Сломанная грязь, – снова сказал Верн, и, как это ни странно, она повторила за ним эту фразу – три раза подряд.

– Что значит «сломанная грязь»?

Эту фразу она тоже повторяла какое-то время, а затем сама остановилась.

– Иди. Иди сломанная грязь.

– Где это?

Этот вопрос не имел для нее никакого значения, и Верн пожалел, что задал его. Иногда, когда слова не имели смысла, Эхо погружалась в зловещую тишину и сидела часами, не разговаривая и не двигаясь.

Тем не менее он узнал, что что-то в ее голове твердило, что они втроем должны поехать в Сломанную Грязь, что и где бы это ни было. Он подождал, а затем спросил:

– Порисуем?

Она торжественно кивнула.

– Пойдем порисуем на песке, – предложил Верн, и, когда сестра снова кивнула, он подполз ближе ко входу в пещеру, где было больше света. Мама взяла Эхо за руку, и они присоединились к нему. Мама села рядом с Эхо, чтобы успокаивать ее.

Они сидели в круге футов четырех в диаметре, который Верн очистил от камешков и выровнял, принеся мелкий песок со дна ручья, насыпав его туда и распределив по всей площади. Там они писали и рисовали, а мама учила Верна математике, геометрии и немного географии. Там же Эхо с Верном рисовали картинки, которые ей являлись.

В голове Эхо было много слов, но она не могла раскладывать их по категориям, не могла мыслить абстрактно. Ее мир состоял из отдельных вещей, которые она просто запоминала механически. Она не могла классифицировать вещи. Например, Куинни не принадлежала к семейству собачьих, Куинни принадлежала семейству Куинни, в котором не было других членов, кроме нее. Поэтому из-за огромного количества слов, сваленных одной кучей в ее вместительную и, казалось, неограниченную память, Эхо не могла знать, что означает то или иное слово.

Это сильно усложняло ситуацию, потому что она обнаруживала Стариков лучше, чем кто бы то ни было. Она могла слышать звуки так же остро, как Куинни, возможно, она видела даже лучше нее, потому что собака хуже различала цвета. Что касается запахов, то тут Куинни выигрывала – она была особенно восприимчива к запаху Старцев, и если он становился слишком сильным, она выходила из-под контроля, начиная визжать, выть и кусаться. В таком состоянии ужаса она могла даже цапнуть Верна.

– Давай нарисуем, как сломана грязь, – предложил Верн. – Покажи мне, как. – Он взял в правую руку изогнутую палку, лежащую на песке. Она была двух футов в длину. Верн сделал ее из ветки молодого клена, которую отрезал и заострил.

Прежде чем Эхо дотронулась до брата, прошло какое-то время, но наконец она положила свою маленькую фарфоровую ручку на его запястье и начала легонько, но уверенно вести его. Отметки, которые она заставляла делать Верна, были непонятными, но он научился ждать, пока она закончит. Первая отметка появилась рядом с ее коленом, вторая – так далеко от него, что ему пришлось наклониться, чтобы сделать ее, а затем еще третья – слева, почти за пределами круга… Сам Верн не мог так рисовать и всегда удивлялся, когда точки соединялись вместе, создавая картинку.

На этот раз должно было получиться изображение Сломанной Грязи, что бы это ни значило, но когда Эхо убрала свою руку с запястья Верна и уткнулась в мамино плечо, он решил, что она, по-видимому, не доделала картину и отступилась. Он и раньше боялся, что Эхо делает только произвольные наброски. Она никогда не закрывала глаза, чтобы сосредоточиться. Как будто она уже видела изображение на песке и просто обводила его контуры. Верн наклонился ближе и стал его изучать.

Это было не животное, не человек и не один из Стариков. Эхо не смогла бы нарисовать последнего, не закричав и не уйдя в себя на долгое время. Это была не машина, которую бы знал Верн. Линии отстояли слишком далеко друг от друга. Возможно, это было что-то вроде здания или памятника, сооруженного Стариками, или то, что они строили сейчас. Они всегда были чем-то заняты, всегда переделывали окружающий мир, делая его таким, каким ему не следовало быть, таким, от взгляда на который Верна тошнило. Рисунок Эхо не был похож ни на что, что могло бы бороздить небо, напоминая чудовищные летающие машины, которые с неясной целью шелестели в воздухе туда-сюда.

Возможно, это было что-то из ручья. Между двумя наборами прямолинейных отрезков, соединенных вместе, тянулась волнистая линия. Возле отрезков также располагались неровные круги и линии. Верн пригляделся к волнистой линии между отрезками – в двух местах ее разделяли небольшие пробелы.

Эхо наблюдала за тем, как Верн изучает рисунок. Его лицо ничего не выражало. Он указал на один из разделенных участков и спросил:

– Оно колышется? – Эхо зарылась лицом в мамино плечо. Затем снова выглянула, чтобы понаблюдать, как он рассматривает картинку.

Значит, чем бы этот пробел ни был, он точно не колебался, не качался и не развевался на ветру. Эхо завораживали эти неправильные движения – для нее они были существенной частью любого пейзажа.

– Оно слишком яркое?

Эхо возбужденно раскачивалась взад и вперед, но не улыбаясь.

«Слишком яркое» означало бы что-то, что сверкает, блестит или мерцает. Таких вещей было две. Но вряд ли это означало что-то с постоянным свечением, как, например, искусственный свет. Что в природе периодически сверкало или мерцало?

Разумеется, ручей. Или река. Когда они втроем ходили мыться туда теплым летним деньком, внимание Эхо было почти полностью приковано отражением света солнца на небольших волнах. Она замирала, наблюдая за этими чередующимися огнями так внимательно, будто пыталась разгадать некий шифр.

Поэтому если волнистая линия означала ручей, то окружающие означали берега. А неровные круги и другие линии – кусты и траву.

Если не учитывать того, что Эхо не могла оперировать абстрактными символами. Она всегда направляла руку Верна, чтобы он рисовал контуры увиденных ею образов настолько точно, насколько это можно было сделать на песке. Поэтому он мог неправильно понять ее рисунок, и тогда эти разделенные точки представляли собой реалистичное изображение чего-то, чего он не мог узнать.

Или…

Или это был реалистичный эскиз того образа, который был у нее в голове.

Возможно, этот образ пришел к ней точно в таком же виде, как и было нарисовано на песке, – схематичная диаграмма какого-то места. В таком случае он должен был прийти к ней как сообщение, но точно не от Стариков и не от их рабов. Их аура погубила бы Эхо. Она села бы лицом к стене пещеры, сжала колени и зарыдала.

Верн посмотрел на нее, защищенную в маминых руках и наблюдающую за ним. Она не была напугана.

Сообщение пришло от чего-то или кого-то, кого они не знали. От какой-то сущности, которая искала восприимчивый разум и наткнулась на Эхо.

Это был не первый случай, когда Эхо проявляла экстрасенсорные способности. Такое явление считалось довольно распространенным среди аутистов, даже до появления Стариков. Это проявлялось в большей или меньшей степени, в зависимости от личности, и обеспечивало связь между людьми. Какие-то люди или группа людей пытались выйти на контакт только с Эхо или со всей семьей через нее.

Верн снова посмотрел на рисунок. Может, это была карта? А эти разделенные черточки означали определенное место? Но он не мог спросить об этом у Эхо. Слово «место» для нее ничего не значило. Если бы она оказалась в том месте, которое она нарисовала, она вряд ли смогла бы его узнать. Там было бы слишком много деталей, и она бы не увидела никакого сходства с черточками на песке.

Но если предположить, что это телепатическое существо, кем бы оно ни было, действительно передало ей изображение карты, и если предположить, что Верн правильно понял пробелы в волнообразной линии, то откуда отправитель мог знать, что нужно включить в эту схему образ «слишком яркого»? Телепату нужно было бы досконально знать разум Эхо и понимать, каким образом она ощущает вещи и реагирует на них. Но это было бы невозможно сделать без ее ведома, а если бы она почувствовала, что кто-то роется у нее в голове, то ее страх и трепет насторожили бы ее брата и маму.

Впрочем, если телепат понимал, с каким разумом взаимодействует, ему не обязательно нужно было тщательно изучать ее. Если он, она или оно знали, что такое аутизм, и имели опыт общения с такими людьми, то знали бы, как с ними взаимодействовать и как передавать информацию, не причиняя страданий этому человеку. Эхо была возбуждена – она бормотала во сне, реагировала на импульсы, но не страдала. Пока телепат не угрожал… Но его дальнейшие намерения могли и не быть доброжелательными.

Значит, если предположить, что его первые догадки были не беспочвенны, получалось, что какое-то существо пыталось специально выйти на контакт с их семьей или по крайней мере с Эхо, для чего передало ей карту, пусть и с ограниченными географическими данными. Возможно, оно передало только то, что Эхо, по его оценкам, сможет понять и передать.

Но почему оно так сделало? Хотело, чтобы их семья пришла в место, указанное на карте?

Он провел рукой над рисунком и посмотрел на Эхо. У нее был решительный взгляд. Верн спросил:

– Идти сюда?

Она долгое время не отвечала, а затем вместо ответа запела одну из своих песен: «Всю ночь всю ночь всю ночь…»

– Куинни, поиграй с Эхо, – сказал Верн. Большая черная собака поднялась, подошла к его сестре, уткнулась носом ей в локоть и какое-то время смиренно стояла, пока девочка ее гладила. Это был один из способов разорвать эту цепочку повторений, но он не всегда срабатывал.

Верн понял, что Эхо ушла от его вопроса, потому что «сюда» значило для нее не место, представленное на рисунке, а сам песок. Эхо не хотела сесть в круг песка и разрушить свой рисунок – она всегда была довольна собой, когда ей удавалось направить Верна, чтобы он нарисовал рисунок, который был у нее в голове.

Она никогда не смогла бы сказать: «Да, давай отправимся в то место, карту которого мы нарисовали; что-то хочет, чтобы мы были там, и это очень важно». Такие желанные предложения Верн говорил сам себе, стремясь понять, и то, что он представил это себе, означало, что он потерял терпение.

Этому могли быть и другие объяснения. Верн знал, что другие уцелевшие бежали в эти пещеры, спасаясь от наступления Стариков. Большинство жителей их маленького университетского городка были убиты страшным оружием или брошены на милость рабов-организмов, называемых шогготами, которые понятия не имели, что такое милость, поэтому убивали медленно и мучительно, будто наслаждаясь этим спектаклем и мелодией последних агоний. Некоторых увезли в огромные лабораторные сооружения, которые воздвигли Старики, где забирали у людей знания, которые ужасные существа сочли полезными для их целей – какими бы те ни были.

Среди тех, кому удалось сбежать и спрятаться в пещерах, которые когда-то приютили замученных Чероки, могли быть другие аутисты с такими же экстрасенсорными способностями, как у Эхо.

Но вопрос по-прежнему оставался открытым. Зачем такой человек стал бы передавать карты? Тот, кто отправил ее, отправил приглашение. Или вызов.

Они по возможности приготовились к тому, чтобы покинуть пещеру и отправиться в путешествие.

Мама и Верн написали список и собрали все необходимое в дорогу.

– Когда-нибудь, – сказала мама, – Старцы придут на нашу территорию. Они всегда расширяли свои границы, разрушая наш мир и перестраивая его для своего удобства. Поэтому мы должны собрать наши запасы, убрать их в пещеру и приготовиться. Когда-то давно я слышала, что нужно всегда быть подготовленным.

Они порылись в мусоре в поисках веревки или чего-то подобного, ткани, способной согреть, укрыть и спрятать их, а также любых полезных кусочков металла, которым можно придать нужную форму или заострить на конце. Они не могли сохранить свои пищевые запасы, поэтому Верн опустошил несколько рыбных садков в ручье под водопадом. Ранний осенний дождь смыл два из них, но оставалось еще три, хотя форель теперь плавала только в одном.

«У нас достаточно запасов, чтобы отправиться в небольшое путешествие», – подумал Верн. Он также подумал, что люди постоянно выбрасывали всякие хорошие вещи, которые теперь бы становились такими полезными для их семьи. Это было целую вечность назад, и то время больше не вернуть.

Но если им предстояло отправиться в путешествие в ответ на этот зов, то куда им было идти?

Он снова посмотрел на рисунок. Слева от волнистой линии было много отрезков, но с другой стороны они были расположены дальше. Поэтому если волнистая линия действительно была сверкающим время от времени ручьем, то правый берег был дальше от его центра. Или так казалось под углом зрения. Если правый берег только казался дальше, то это означало, что ручей находился глубоко в ущелье, и карта показывала его с правой стороны. Ручей, под которым они жили, проходил на юг и, стекая по склону вот уже тысячи лет, разделял покатые склоны. Верн подумал, что если они решили ответить на вызов, им стоит идти по течению, спускаясь по горе, пока они не найдут место, которое будет соответствовать карте.

Он вздохнул. Все это представляло большой риск, но это было лучшее объяснение рисунка, которое пришло ему в голову. Он обсудит это вечером с мамой. Теперь ему предстояло заняться повседневными делами – собрать еду и дрова, какие сможет найти, найти какой-нибудь черепок, лист металла или корешок, который поможет им выжить. Сегодня вечером они посовещаются и решат, что делать дальше.

* * *

Это была лучшая часть дня для Верна и мамы, несмотря на истерики Эхо, которые случались, если она слишком уставала вечером, – они продолжались изнуряюще долго, прежде чем она удобно устраивалась у мамы на коленях. К тому времени Верн и мама уже порядочно устали, поэтому окончание этого длинного, насыщенного дня после того, как вся работа была сделана, было для них радостью. Это было время, когда они разговаривали, строили планы на будущее, иногда предавались приятным воспоминаниям.

В это время они могли обсуждать варианты действий, и этим вечером Верн спросил маму, разумно ли искать место, изображенное Эхо.

– Ты говоришь, что это приглашение или вызов от кого-то или чего-то, чего мы не знаем, – заключила мама.

– Так мне кажется.

– Она не переживает. Не напугана этим… сообщением.

Они посмотрели на Эхо. Она ушла в круг и играла с песком, насыпая песчинки в одну руку, потом в другую, а затем давая им сочиться сквозь пальцы. Она делала это снова и снова, снова и снова, беззвучно напевая песенку.

– Это одна из причин, почему я считаю, что мне нужно попробовать.

– Тебе? – переспросила мама. – Так нельзя. Мы должны пойти все вместе.

– Я мог бы найти это место, если бы мог понять, что там происходит, и посмотреть, насколько это безопасно. А затем отвести вас туда.

– Но если ты не вернешься, мы с Эхо погибнем.

– А если мы пойдем втроем, то погибнуть могут все.

– Лучше уж так, – у нее на глазах появились слезы, и она отвернулась в сторону. Верн слышал, как мама глубоко дышит, чтобы успокоить свои чувства.

– Втроем будет тяжело двигаться. Я дойду туда и быстро вернусь.

– Но ты не можешь быть уверен, что нашел нужное место, если с тобой не будет Эхо. Она узнает это место, когда увидит его.

– А может и не узнать.

– Тот, кто отправил ей это сообщение, скажет ей, когда она там окажется.

– А что, если это какая-нибудь уловка Стариков, чтобы выманить людей наружу?

– Ты или уже отказалась от этой мысли, или даже не рассматривала такой вариант. Если бы Старики что-нибудь такое планировали, Эхо учуяла бы это. Она чувствует их лучше, чем мы.

– А они не могли придумать, как скрыть свое присутствие?

– Не думаю. Я не могу притворяться, что понимаю их психологию, но не уверен, что к ним вообще можно применить такое понятие. Но когда я пытаюсь интерпретировать их «позицию», если это можно так назвать, мне кажется, что они относятся к людям с презрением. Возможно, они придают нам меньше значения, чем этим амебным рабам, которых они создали. Этим шогготам. Они считают себя непобедимыми на нашей планете, а возможно, и во всей вселенной, как я слышала когда-то давно. Они не станут прятаться или скрывать свое присутствие. Они не считают нас достойными противниками. В лучшем случае мы для них – всего лишь маленькие неприятности.

– Да.

Верн позволил образу чудовища с головой в виде звезды проникнуть в свой разум, а затем представил, как оно исчезает, прежде чем его эмоциональная температура успела повыситься. Но Верн разрешил себе запоминать все эти огромные башни и гигантские пирамиды с твердыми крутыми уклонами, всю эту запутанную гипергеометрию с почти невидимыми углами и многие другие образы. Они не привлекут внимания датчиков – ведь это всего лишь картинки существующих вещей, и на них может смотреть любое животное.

– Да, – повторил он, – мы для них всего лишь мелкие вредители. Но мы знаем, что у них есть враги, которые гораздо сильнее нас. Они боролись с Ктулху и одержали победу, затем потерпели поражение, а потом снова победили. Я слышал об этом давным-давно. Возможно, нас приглашают или вызывают, чтобы заманить в ловушку гораздо более грозного врага, чем человек.

– Но тогда этот сигнал был бы отправлен совершенно чужим для нас способом. Я не думаю, что Эхо смогла бы на него отозваться.

Верн снова посмотрел на сестру. Снаружи стемнело, а звук водопада будто бы стал громче. Эхо с ее серебристыми длинными волосами и фарфорово-бледной кожей почти светилась в тусклой пещере, как призрак. Она перестала пересыпать песок и стала собирать его в небольшие холмики, расположенные на равном друг от друга расстоянии. Насыпав пятый холмик, она остановилась и села, скрестив ноги и положив руки на колени. Она смотрела в сторону входа в пещеру.

– Что, по-твоему, нам делать? – спросил Верн.

– Сейчас пора спать. Может, ты разведаешь здесь что-нибудь еще. Может, когда Эхо уснет, она получит еще одно сообщение и оно будет яснее, чем этот набросок карты.

Верн ожидал именно такого ответа. Он решил, что благоразумие, вероятно, было их лучшей тактикой, но он боялся. Кто-то или что-то знало об их существовании. Они вели свою трудную жизнь так, словно Старики о них не знали. Они старались придерживаться четко установленного порядка, определенного поведения, которое не повысит уровень их эмоций и не вызовет необычную мозговую активность. Спокойствие было их единственным прикрытием. Если им придется отправиться в путешествие, Эхо может поддаться стрессу, который привлечет внимание. Но если преследователи приближаются, то у них не останется никакого выбора, кроме как кочевать с места на место.

В пещере было темно – отвратительная пятиконечная оранжевая луна не светила в небе – и Верн был за это благодарен. Обходя водопад знакомым, но едва заметным путем через скалы, он прошел немного вниз вдоль потока. Там он остановился и вдохнул ночной воздух, который холодел еще сильнее с наступлением осени. Он дрожал. Пестрое подобие халата, сделанное мамой из обрывков брезента, пластика и ткани, продувалось насквозь. Если не сказать больше. Он обхватил себя руками.

А потом ему послышался звук, отличный от обычных ночных шумов, – тонкий, высокий лай, далеко-далеко. Возможно, Старики выпустили в лес новое животное, какого-нибудь волка или тварь, которую создали сами.

Звук не повторился, и Верн решил, что у него слишком разыгралось воображение. Он повернулся и направился обратно в пещеру, где мама и Эхо уже должны были быть готовыми ко сну.

Несмотря на свои опасения, Верн чувствовал сонливость. И хотя сегодня он занимался физическим трудом меньше обычного, беспокойство истощило его психическую энергию. Он лежал несколько минут, прислушиваясь. Он точно знал, что мама не спала – наверняка обдумывала их разговор. Эхо спала, как всегда, хотя иногда Верн задавался вопросом, спала ли она когда-нибудь на самом деле, как это делали он, мама и Куинни. Куинни и сейчас спала, положив свою большую голову на такие же большие лапы.

Верн уснул почти сразу же, как только закрыл глаза. В его сознании проплывали бестелесные образы, словно невидимый воздушный шар, пересекающий какой-нибудь из городов Стариков, если их можно было называть городами. Его воображение рисовало, как он спускается под землю в огромное отверстие без дверей. Если бы он путешествовал в своем теле, то каждый его нерв начал бы пульсировать от страха, когда он проходил мимо громадных пятиугольных бассейнов с неизвестными черными жидкостями или проплывал через комнаты, заполненные любопытными и непонятными приборами различных видов. Затем он видел крупные пещеры, заполненные сводными устройствами, предназначения которых он не мог понять. Все они стояли недвижимо, и он подошел к одному из них, большему, чем другие. Оно было так велико, что его верхушка, вероятно, простиралась до самого потолка пещеры и выходила наружу. Казалось, что устройство постоянно сжимается и разжимается, а матовые серые грани его панелей открывались и закрывались одновременно, напоминая странную дверь, через которую можно было войти и выйти в одно головокружительное движение. Это устройство издавало пронзительный звук, который напомнил Верну лай или скулеж вдалеке, который, как он считал, почудился ему снаружи у ручья.

А потом он проснулся.

Куинни тоже проснулась. Она грозно, но почти неслышно рычала. Эхо не спала, а мама сидела на кровати с широко раскрытыми глазами, сверкающими в темноте. Все втроем они слушали это посвистывание. Оно по-прежнему доносилось откуда-то издалека, едва слышное на фоне шума водопада и ночных звуков в лесу. Но звук этот был ужасно различим:

– Текели-ли, Текели-ли.

2

– Корабль?

– Да, капитан.

– Все в порядке?

– Да. Миссия выполняется по плану.

– Хорошо, – сказал я, в самом деле почувствовав радостное облегчение. – Я уже в состоянии взять на себя управление?

– Вы еще не полностью отошли от наркоза после глубокого сна, – ответил Корабль. – Но вы мыслите рационально, и ваше тело хорошо функционирует, хотя ему необходимы упражнения, как и телам остальных членов экипажа.

– Пожалуйста, выясни их самочувствие. Доктор, Штурман, Охотник – как они? – спросил я.

– Покойны… Нет. Отклонить. Эта фраза относится к смерти. Экипаж в порядке. Они начинают просыпаться.

– Я обращусь к ним, когда они очнется.

– Правильно будет «когда они очнутся», – заметил Корабль.

– Ты уверен?

– На восемьдесят четыре целых две сотых процента.

– Сложный диалект, – сказал я.

– Это английский, – уточнил Корабль. – На этой планете существуют и другие языки – одни сложнее, другие – проще. Наша проблема отчасти состоит в том, что мы почерпнули знания об этих языках из того, что оставалось в библиотеках реликтовых космических кораблей. У них была примитивная электроника, и многое было утеряно из-за износа оборудования и других повреждений.

– Но мы не должны сдаваться, – ответил я, – если мы выполним миссию, то должны быть готовы вступить в контакт.

– Все члены экипажа были обучены английскому не только во время обычного сна, но и во время глубокого сна. Но это значит, что они сразу смогут говорить. Мы все должны практиковаться.

– Я напишу свой отчет по-английски, – пообещал я. – Это будет хорошая практика.

– Честь и хвала вашему мужеству! – выдал Корабль. Я решил, что он говорит от имени Альянса.

Пока Корабль будил остальных членов экипажа, я принял предписанные лекарства, запил водой и вытерпел физические упражнения. Во время растяжки и выпадов просмотрел поставленные задачи. Звездоголовые захватили власть на третьей планете от Солнца, чтобы использовать ее как базу для наступательных ударов и проведения архитектурных экспериментов. Как обычно, они почти полностью уничтожили доминировавшие там разумные виды. Остались только группы Уцелевших, таких как я с братом и сестрами. Наш дом был разрушен, а оставшихся четверых членов моей семьи спасла небольшая группа ученых, которые были членами Сияющего Альянса, давними врагами Звездоголовых. Альянс – это высокоразвитая раса (на этой планете они известны как Великие), которая пытается сохранить разнообразные формы жизни, которые им удается спасти. Звездоголовые (местное название – Старцы) считают всех разумных существ своими врагами, действительными или потенциальными. Поэтому они всех убивают. Но если хоть одну особь можно спасти от смерти, Великие будут стремиться к этой цели и отправят замаскированные шпионские устройства туда, где Звездоголовые будут искать выживших. На этой планете были обнаружены следы Уцелевших, и сюда был отправлен корабль с экипажем.

И вот мы на месте. Наша задача – найти и спасти от Старцев как можно больше беглецов.

Это нелегкая работа, и чтобы выполнить ее, у нас есть только мы вчетвером и Корабль.

Мы не вступали в прямой контакт с Альянсом, боясь, что Звездоголовые смогут отследить сигнал до нашей базы и разрушить ее.

Я воздержался от упражнений и поприветствовал товарищей, когда те покинули свои отсеки и один за другим вошли в диспетчерскую.

Первым появился мой младший брат, которого Корабль назначил Штурманом. Теперь мы называли его по-английски вместо настоящего имени. Но в этом повествовании я лучше буду называть его Штурманом, чтобы не оставлять никаких зацепок. Несмотря на то что он младше меня, он более мускулист и обычно побеждает меня на ринге пан-агон, где мы обычно тренируемся. Тем не менее капитаном назначили меня, и он обязан выполнять мои приказы, что он и делает в основном терпеливо, а иногда не очень. Его обязанность состоит в том, чтобы взаимодействовать с Кораблем, знать наше положение в пространстве, быть в курсе всех случайностей в космической среде, а также обнаруживать и прослеживать движения на поверхности планеты в поисках Уцелевших, с которыми можно вступить в контакт.

Мою сестру, лишь ненамного младше меня, Корабль называет Доктором, потому что в ее обязанности входит забота о нашем здоровье. Она отслеживает не только болезни, но и признаки эмоционального расстройства, а также внезапных неблагоприятных изменений психического состояния. Она также следит, чтобы датчики мыслей Звездоголовых не разрушали и не замещали наш разум, полностью превращая нас в пресмыкающихся и пускающих слюни людей, лишенных рационального мышления и пытающихся убить себя и друг друга. Она всегда смотрит на графические экраны и слушает наши телесные ритмы, которые ей транслирует Корабль.

Самую младшую сестру зовут Охотником – не очень-то красивое имя в отличие от ее настоящего. Возможно, мне не стоит писать это здесь, но она мой любимый человек во всей вселенной. Да и не только мой – ее любит весь экипаж. В отличие от Штурмана и Доктора, которые немного крупнее, с темными волосами и темной кожей, Охотник бела, как снег, а ее кожа будто блестит. А еще у нее шелковистые серебряные волосы. Корабль утверждает, что так выглядят все женщины-телепаты или, по крайней мере, гоминиды. Хотя я считаю, что все не могут быть такими красивыми, как Охотник.

У нее самая ответственная миссия – ей нужно установить ментальный контакт с группой Уцелевших и убедить их прийти в определенное место на планете, где мы сообщим, что мы не опасны и не причиним им никакого вреда. Что сейчас мы все пытаемся сбежать и спрятаться от Старцев и, возможно, настало время собраться с силами и нанести им сокрушительный удар, чтобы во Вселенной жили не только Звездоголовые и их рабы, но и все остальное, что способно думать и чувствовать.

Теперь они стояли передо мной, все трое, все еще помятые после глубокого сна и немного растерянные. Но когда я поговорил с каждым из них и поздравил их с пробуждением, все они ответили довольно бодро.

– Все понимают, что грядет? – спросил я.

Они ответили «да».

Затем Корабль отправил нас в небольшую столовую, где мы насытились твердой пищей – а не венозной жидкостью, – выпили воды и сразу же посвежели.

После вернулись в диспетчерскую и приступили к своим делам.

* * *

Корабль сообщил Штурману, что мы пропутешествовали миллионы световых лет. Наше судно, замаскированное под относительно неторопливый метеор, пролетело по орбите четвертой планеты и скоро доберется до единственной луны третьей.

Штурман предложил называть эту третью планету Террой – слово из древнего и давно мертвого языка – латыни.

– Мы не можем называть ее Землей, – объявил он. – Все соседние планеты – это Земли. Так мы запутаемся.

– «Терра» звучит неплохо, – согласился я. – Скоро мы попадем в дальнюю зону ее гравитации, и, возможно, Охотник сможет начать поиск медиумов или признаков умственных процессов гоминидов.

– Я начну, когда мы подойдем ближе, – сказала Охотник. – Чтобы просканировать поверхность отсюда, потребуется мощное усиление терапевтического сигнала. Звездоголовые заметят усиление такого масштаба.

– Теперь, когда мы в Солнечной системе Терры, давайте называть их Старцами, – предложил я. – Мы же не хотим запутать Уцелевших, когда вступим с ними в контакт.

– Хорошо, капитан, – согласилась Охотник. Сказав это, она улыбнулась. Я подумал о том, насколько это неправильно, что она, самая младшая и самая хрупкая из экипажа, должна выполнять самую сложную работу, подразумевающую самую высокую степень риска. После миллионов световых лет, которые мы путешествовали по миру, Охотник должна была изменить свои задачи, переведя все величины в английские ярды, футы, дюймы и дроби дюймов. Мне это слегка напоминало прыжок с высокой башни, после которого ты спокойно отдыхаешь на песчинке. Пока она этим занималась, вокруг бурно кипела жизнь.

Любой из нас мог сделать это за нее, и мы бы сделали, но у нас не было дара телепатии, как у нее. Каждый из нас обладал элементарными телепатическими способностями, которые, по словам Корабля, должно иметь каждое разумное существо. При необходимости Корабль также может установить слабую связь с Охотником, но не каждый слабый контакт приносит пользу. Никто не мог занять место Охотника, но мы будем с радостью помогать ей всеми возможными способами.

Я прочитал длинный список протоколов и упражнений, которые Корабль вывел на экран, и в следующие восемь периодов бодрствования объяснял их всему экипажу, пока в этом не отпала необходимость.

Потом мы отдыхали и играли в игры, хотя Охотник и Корабль были начеку.

* * *

В следующее дежурство Охотник доложила об обнаружении мозговой активности, не похожей на Старцев. Это была небольшая группа, которая от них скрывалась и состояла, по ее словам, из трех или четырех Уцелевших. Она точно была уверена, что их было трое, но сомневалась насчет четвертого.

Один из троих был телепатом, который отправлял странный, почти случайный сигнал, не адресованный Охотнику.

– У этого телепата нестандартный разум, – сообщила она. Она наморщила лоб, склонившись над экранами и датчиками. Ее пульт управления и все инструменты были очень активны, моргали и колебались, а руки Охотника дрожали над ними, будто белые ленты, трепыхающиеся в сильной конвекции воздуха.

– Телепат с Терры – психически больной? – спросил я.

– Не знаю, – ответила Охотник, а Доктор сказала:

– Не совсем психически больной, – она тоже была занята своими приборами. Ее пульт управления собирал медицинскую информацию с приборов Охотника и отфильтровывал необходимые для Доктора данные.

– Тогда какой?

Она немного помедлила, а затем сказала:

– Полагаю, что на земле это называется аутизмом.

– Аутизмом? – переспросил я.

Она снова помолчала, прислушиваясь, а затем повторила то, что Корабль сказал ее экрану:

– Аутизм – это психическое состояние или предрасположенность к отсутствию способности обобщать и делать выводы, облегчая полезные и даже необходимые действия. Отличается сильной субъективностью. У многих аутистов имеются элементарные способности к телепатии, некоторые из них хорошо развили свой дар.

– Сильная субъективность звучит как расстройство, – заметил я. – Этот аутист способен путешествовать на расстоянии?

Доктор какое-то время изучала экран, а затем ответила:

– Я думаю, да. Но для нее это будет трудно.

– Телепат – женщина?

– Да, это она.

– А если она аутист, она знает, что владеет телепатией? – спросил я Охотника.

Она задумалась.

– Мы слишком далеко. Я не могу этого определить. Она может быть психически связана с ведомым организмом.

– Это не сулит ничего хорошего, – заключил я.

– Нам нужно подобраться ближе, – ее лицо сморщилось, когда она сосредотачивалась, и я вспомнил, как она описывала сложности получения подобных ментальных полей или ауры и их внутренних сообщений. – Это как пытаться почувствовать фотон кончиком пальца, – сказала она.

Мы с Доктором восхитились этим сравнением. А Штурман только нетерпеливо покачал головой. Я думаю, что он иногда немного волнуется из-за способностей Охотника. Хорошо, что он держит себя в руках, потому что если мы начнем ссориться и устраивать перебранки, от этого пострадает наша концентрация.

* * *

В руинах старых космических библиотек содержалось множество описаний Луны Терры. Согласно научным подсчетам, она вращается по орбите за 27 1/3 дней на расстоянии 384 403 километров от планеты. Ее яркая отражательная способность была замечена и объяснена тем, что ее поверхность состоит из стекловидной кристаллической почвы. Там имелось множество похожих образцов, представлявших важность для жителей Терры, судя по тому, что лунная база находилась в стадии строительства, когда вернулись Старцы. Этот спутник вдохновлял поэтов, которые постоянно писали о ней, часто описывая ее неверно с точки зрения астрономии. Они часто говорили о ней, как о серебряной, например: «Медленно, молча проходит луна в туфельках, вылитых из серебра»[52] или «даря свою серебряную улыбку спокойным водам».

Если на этой планете все еще остались поэты, они больше не писали о «серебряном шаре». Старцы придали этому спутнику форму пятиконечной звезды воинственного красно-оранжевого цвета. Она имела пирамидальные выступы, расположенные группами по пять штук, – такая геометрия смутно напоминала формы черепов Старцев. Булыжник, оставшийся от этого огромного проекта, по-прежнему выпадает на землю вместе с дождями метеоров и метеоритов. Это была одна из причин, по которой корабль был замаскирован под метеор, – такие во множестве проникали в атмосферу Терры, отчего и решили, что среди них мы сможем остаться незамеченными.

Наше рискованное предприятие зависело от этих слабых надежд и мелочей.

Я не всегда мог сдерживать свои опасения. Мы вчетвером, без какого-либо полезного опыта, на который можно рассчитывать, прорываемся в Солнечную систему к какой-то непонятной планете, которая представляет собой не больше, чем пылинку в масштабах этой галактики. Наше судно замаскировано под заостренный ребристый объект, который стал таким будто бы в результате столкновений, при этом оставаясь соринкой, в сотни раз меньше, чем водный мир, в который мы направляемся… Какое помутнение нашло на Великих, когда они доверили нам такую важную миссию?

Потом я понял, что наше неведение и неопытность как раз и обусловили их выбор. Наш экипаж представлял меньше ценности, чем остальные поисковые команды. Те, кто уже пережил столкновения и спас несколько групп Уцелевших, займут более крупные позиции, чтобы выполнять более важные миссии. Нашу маленькую семью отправили в странный небольшой сектор конфликта. Если Старцы убьют нас, это будет относительно незначительная потеря – только если мы по неосторожности или в состоянии стресса не выдадим информацию, которая поможет им узнать местонахождение постов Альянса.

Для предотвращения подобной ситуации были приняты ужасные, но необходимые меры.

Мы продолжали таращиться на некрасивую оранжевую луну – она транслировалась на двенадцати наших видеоэкранах. Мне показалось, что ее цвета меняются – оранжевый светлеет, затем темнеет с разным интервалом, но я отмахнулся от этой мысли, решив, что это иллюзия, порожденная моим напряженным состоянием.

– Штурман, – позвал я, – как далеко мы продвинулись?

Он глянул на приборы и вздохнул.

– Полагаю, достаточно. Несмотря на некоторые аномалии, которые я не могу объяснить. Кажется, расстояние меняется вне зависимости от нашей скорости.

– Охотник?

– Я думаю, Звездоголовые, то есть Старцы, могут тревожить локальное космическое переплетение, – сообщила она. – Возможно, они строят те огромные машины, о которых нам говорили. Происходит такой большой обмен энергией, что они могут искривлять пространственно-временной континуум.

Штурман заметил, что это объясняет его наблюдения.

Затем Охотник попросила всех умолкнуть.

– Кажется, я что-то чувствую, – объяснила она. – В тишине будет легче сосредоточиться. Я чувствую эмоции страха. По крайней мере, я так думаю.

– Экипаж, тишина, – приказал я.

Охотник и до этого говорила о страхе, с которым, по-видимому, борются беглецы с Терры, и я понимал, что это суровая и непрерывная борьба, но мне было интересно, как бы они себя чувствовали, если бы узнали, насколько Старцы все осквернили.

Миры по всей вселенной рассыпались на камни и превращались в радиоактивное облако, миллионы наций, племен и цивилизаций были разрушены до кровавых руин, величайшие достижения искусства, науки, религии и философии померкли, словно выключенные фары на космическом крейсере.

Жители Терры знали кое-что о Старцах до этого. Они изучали их, но забыли – будто бы специально. В одной из библиотек реликтового космического корабля имелся большой документ о чем-то под названием «Мискатониксая экспедиция 1935 г.». Объект исследования был обнаружен на континенте под названием Австралия: «некоторые следы» Старцев остались «на скалах, даже спустя несколько сотен миллионов лет… они были оставлены еще до начала существования истинной жизни [Терры]». Судя по этому, жители Земли знали о борьбе Старцев против «порождений» Ктулху, об омерзительных Ми-Го и о некоторых межзвездных завоеваниях и битвах. Они знали это, но когда древнее зло снова поднялось с моря или «просочилось» со звезд, не были к этому готовы.

Полное отсутствие этого осознания было остроумно описано их лучшим историком, изучающим Ктулху, Старцев и Великих. Он откровенно говорил о неудачах человечества, отмечая, что «человеческий разум не способен разобраться в своей сущности».[53] Он объяснял свой темный, приводящий в уныние взгляд на представителей своего же вида: «Мы живем на блаженном острове невежества среди черных морей бесконечности, которые нам едва ли суждено переплыть».

Они и не переплывали эти моря, но на них обрушилась черная бесконечность, и лишь некоторые их них остались в живых и теперь были вынуждены терпеть дни и ночи, полные ужаса. Эти жители Терры вряд ли относились к величайшим расам во вселенной – они не были ни великими мыслителями, ни опытными строителями, ни сильными духом людьми. Тем не менее они добились многого в своем скромном масштабе. Их уничтожение было бы ненужной потерей, жалкой, если не трагичной. Эта планета со множеством наций противостояла Старцам. А теперь бороться с той же непреклонной силой предстоит нам четверым.

Я приказал себе не поддаваться подобным настроениям.

* * *

После следующего периода сна Охотник сообщила, что обнаружила географическое местоположение телепата с Терры и ее группы. Это была семья из четырех членов, включая загадочное вспомогательное существо, чьи мысли Охотник могла читать частично, и то не всегда.

– Это тоже самка, но другая, и у нее, как и у телепата, очень ограниченные речевые навыки, поэтому мне сложно понимать ее мыслительные образы. В основном она мыслит без слов, а ее органы чувств отличаются от ее спутников. Возможно, она принадлежит к другому виду.

– Тем не менее, ты говоришь, что она не является рабом, – заметил я.

– Это модель, которой у нас не существует.

– Она считает себя членом этой группы?

– Да. Но мне нужно больше информации.

– Сейчас мы выведем на орбиту три летательных аппарата-локатора, – сказал я. – Они произведут триангуляцию телепатических сигналов, как мы и планировали.

При этих моих словах Корабль слегка накренился, отправляя летательные аппараты. Каждый летательный аппарат имеет усилитель для улучшения сигналов с Терры. Они одновременно передавали изображения планеты на экраны Корабля и в разум охотника. Если все будет происходить по схеме, мы получим изображения местонахождения семьи Уцелевших через восемь часов или даже меньше.

Но для Охотника эта перемена была утомительна. Я наблюдал, как она работает: ее плечи и шея были напряжены. Я видел, как сократились ее мышцы, когда она склонилась над пультом управления. Ее легкий белый халат подчеркивал ее стройность. Она хмурилась и улыбалась поочередно, когда сигнал исчезал или усиливался. Я практически мог читать ее мысли, когда она просматривала потоки полученной информации, почти мгновенно принимая бесконечное число решений.

Доктор тоже была сосредоточенна. Ее приборы в основном фокусировались на Охотнике – они досконально следили за ее физическим состоянием. Если что-то касалось разума Охотника, это отображалось у Доктора на экранах, и она решала, стоит ли Кораблю приостановиться на какое-то время или, может, насовсем.

Штурман был занят направлением летательных аппаратов. Он маневрировал ими в атмосфере Терры согласно указаниям, исходящим от телепата Уцелевших.

Все это продолжалось очень долго.

– Теперь сигналы усилились, – собщила Охотник. Ее голос напоминал музыкальный шепот, который разливался над непрерывным механическим гудением диспетчерской. – Я получила приблизительное местонахождение. Они находятся в дикой местности. Летательные аппараты-локаторы посылают изображение этой территории. Штурман, ты можешь поставить рядом маяк?

Он ненадолго задумался.

– Да, – ответил Штурман и кратко описал местность, делая особый акцент на середине реки и на высоком холме. – Но мы должны сделать это незаметно и аккуратно. Плато находится слишком близко к месту, где работают Старцы. Я не могу понять, что именно они строят, но их присутствие там сильно ощущается, поэтому маяк нельзя будет поставить дальше чем вниз по течению. И все же это плато – лучший выбор.

– Летательные аппараты записали изображения, которые может отправить Охотник?

– Да, – ответил Штурман.

– Охотник? – спросил я.

– Терпение, – ответила она. – Сложно установить контакт.

– Старцы находятся близко к ним, – заметил я. – Это вопрос времени.

– Терпение.

* * *

Через какое-то время она сказала, что вышла на контакт. Мы не могли не уделить этому особое внимание, хотя и не забыли о своих текущих обязанностях. Но разве мы могли не понаблюдать за нашей драгоценной сестрой, когда она собиралась выйти на контакт с инопланетными особями? Мозговые каналы представителей других миров настолько отличаются от наших, что иногда они могут утратить всякую рациональность для обоих телепатов. Великие описали жителей Терры как имеющих много общего с нами, но полное сходство было бы невозможно, поэтому предел непохожести, сильное напряжение отличительных особенностей могло бы вызвать страшную нагрузку на разум Охотника и, возможно, гораздо худшие последствия. Однажды она сказала, что установление контакта казалось ей погружением вниз – глубоко в кипящее море, где обитали неизвестные существа, форму и размер которых можно было постичь только после длительного знакомства. Если телепат с Терры действительно был душевнобольным, то существовала вероятность, что ее состояние могло повлиять на разум Охотника.

* * *

Я считал, что не смог бы сделать то, что делает моя сестра, даже если бы и обладал ее способностями. Для этого нужно было быть сильной личностью, а иногда и этого оказывалось недостаточно.

Согласно записям Альянса, несколько телепатов выходили на контакт со Звездоголовыми. Затем всю оставшуюся жизнь эти бледные существа проводили в состоянии, которое в английском языке называется «кататония» – хотя этот термин не совсем точно описывает такое состояние. Во время кататонии мозг не функционирует, а после телепатического вмешательства Старцев просто перестает существовать. Его вытесняет состояние бессознательности.

– Сигнал усилился, – сообщила Охотник. – Там, откуда он исходит, – ночь? Кажется, она спит. Некоторые люди посылают более сильные сигналы во время сна. Особенно если они ненормальные. Во сне они меньше отвлекаются.

– В точке сигнала сейчас ночь, – подтвердил Штурман.

– Что она посылает? – спросил я.

– Запах животного-друга. Это неизвестный организм, как мы и опасались. Это паразит или симбиот, с которым она в сложных и близких отношениях. Я не понимаю. Она называет это «куинни». Я думаю, что это означает «спутник» или «помощник».

– А это животное может иметь телепатические способности? У него здоровый разум?

Охотник долгое время не отвечала, а затем разочарованно развела руками.

– Не могу сказать, – ответила она. – Но аутист спокойно воспринимает информацию во сне. Как только мы найдем место для маяка, я смогу передать ей его местонахождение.

– Сейчас они в безопасности от Старцев?

Теперь она стала еще более сосредоточенной, сцепившись в ментальном контакте с кораблем так сильно, будто на ней была целая сеть усилителей и передатчиков, которая как халат окутала ее мышление.

– Где-то там находится что-то опасное, – сообщила она. Ее лицо омрачилось. – Но пока не могу сказать, что именно.

– Возможно… – начал я.

– Охотник, назад! – сказала Доктор.

Ее лицо побелело еще сильнее, а веки задергались. Она заколотила руками по плечам.

– Охотник, назад, сейчас же! – закричала Доктор.

Она кричала высоким, тонким и пронзительным голосом. Даже аутист на Терре, должно быть, слышала ее.

– Текели-ли.

– Охотник! – кричала Доктор. Мы все кричали.

3

Верн был доволен сегодняшним продвижением. Он подсчитал, что за день они с мамой и Эхо прошли около полутора километров вдоль ручья, пока не наступил вечер. Затем видимость ухудшилась, и с запада начали доноситься первые слабые пронзительные звуки – «Текели-ли». Теперь нужно было найти убежище, лучшее место, где можно было укрыться.

Они шли вдоль течения – по склону гор в сторону юга. Несмотря на изгибы у подножия выступающих вершин и расширения в некоторых местах, склон был довольно крутым и ровным. Верн рассудил, что если рисунок, сделанный Эхо, действительно изображал овраг с ручьем на дне, то вода должна была почти наверняка быть такой же, как и та, что была в их пещере, – в таком случае он должен стекать именно на юге и прорезать собой два холма.

Это было серьезное «если», а Верн доверял своим рассуждениям меньше, чем это делала его мама. Она верила в него больше, чем он сам. Или, может быть, просто притворялась, чтобы укрепить его уверенность в себе.

Как бы то ни было, им следовало найти место, где можно поесть, поспать и спрятаться. Сегодня было теплее, чем прошлой ночью, поэтому они не должны замерзнуть, если будут идти в глубине леса, на некотором расстоянии от холодного ручья. Верн хотел устроиться подальше от звуков воды, чтобы лучше слышать, если кто-нибудь пойдет через лес.

Пронзительные вопли шогготов, что щекотали им нервы накануне, не приближались, и Верн решил, что до них было не меньше двух километров. Этот ужасный звук разносился далеко, особенно ночью по безмолвным горам. Но он был достаточно близко, чтобы мучить Эхо.

Он не знал, видела ли она когда-нибудь этих существ. Наверное, нет. Иначе звук, который они издавали, пробуждал бы в ее разуме их образ, и это вызывало бы у нее приступы. Верн видел шогготов лишь однажды – сразу двоих, когда они напали на оленя и не столько пожирали его, сколько всасывали. Бесформенные или почти бесформенные, они состояли из вязкой массы, похожей на склеенные пузырьки. Когда они принимали сферическую форму, их диаметр составлял около пятнадцати футов. Но они постоянно менялись, отбрасывая временные конечности – руки, ложноножки, щупальца, – и отращивая, деформируя, а затем преобразовывая органы речи и зрения. Слово «Текели-ли» (насколько точно Верн смог произнести его с помощью человеческих звуков) они использовали в разговорах между собой практически постоянно, хотя небольшая разница в тоне и тембре, которую он мог воспринять на слух, говорила о том, что оно имело несколько значений. О нем упоминали еще старые историки девятнадцатого и двадцатого веков.

Верн и сам преследовал того оленя, неосмотрительную молодую самку. Он так испугался, когда из листвы на нее напали эти чудища, что на несколько секунд лишился чувств. Ему повезло. Если бы он закричал, они бы его прикончили.

Прикончили бы они и маму с Эхо. И даже Куинни – с собаками у них была взаимная неприязнь. Шогготы, как предполагали люди, общались со своими хозяевами – Старцами – телепатически, и тогда о присутствии Верна на той поляне, где они проглотили или, вернее, переварили, олениху, сразу стало бы известно Старцам. Они принялись бы прочесывать эту часть леса и неизбежно нашли бы Эхо, даже не поняв происхождение ее ментальных образов.

Эхо устала идти и взбираться на камни, поэтому Верн с мамой по очереди несли ее уже примерно час. Теперь она сидела на руках у мамы, и, когда они вчетвером вышли на край приречного валуна, Верн подал знак маме и Эхо, чтобы они остались позади, пока он найдет подходящее место, чтобы скоротать ночь.

Они вышли на достаточно ровную местность на склоне горы. Здесь ручей расширялся и меньше шумел. Если Верн сможет найти местечко ярдах в сорока от него, они будут отчетливо слышать лесные звуки и улавливать сигналы об опасности. Лучше всего было бы найти пещеру, но в здешних местах их не было.

Были лишь густые лавровые заросли, граничащие с поляной папоротника. Обойдя поляну, Верн обнаружил небольшой проход. Эхо побоится заползти в этот маленький тоннель в листве, но в ужас не впадет. Он прошел по нему пятнадцать метров, но углубиться дальше не смог – плотно смыкающиеся ветви и сучья образовывали колючую стену. «Уютно», – подумал Верн. Он понял, что недавно в этом месте ютилось какое-то животное, может быть, молодой олень или черный медведь, живущий на этих холмах. Хорошее место. Возможно, они даже рискнут развести небольшой костер.

Но, приведя семью в это логово, он отбросил эту мысль. Дым, может, и не будет виден ночью, но им придется сидеть близко к огню. Этот вид может настолько приковать внимание Эхо, что она не сможет общаться. Всплески воды, дрожащие листья, мерцающие огни – все это приводило ее в состояние, похожее на транс. Ее это так завораживало, что она не могла больше ни на чем сосредоточиться.

Поэтому Верн с мамой изо всех сил постарались повторить привычные вечерние ритуалы, которые проводили, когда жили в пещере. Он выполз из их колючего тоннеля, чтобы «разведать» местность, пока мама прихорашивала Эхо и расчесывала ее волосы. Когда он вернулся с жестяной флягой воды, мама открыла холщовый мешок с меткой университетского книжного магазина и вытащила оттуда вяленое мясо для себя с Верном и копченую рыбу для Эхо. У девочки иногда болели зубы, и она отказывалась жевать сушеное мясо оленя.

После ужина Верн с мамой сделали подстилки из груды опавших лавровых листьев. Матрасы из них получались плохие – холодные, скользкие и шумные. Им явно предстояла беспокойная ночь.

Мама обняла Эхо и крепко прижала ее к себе. Это было их тихое время, которое Верн намеревался использовать, чтобы расспросить Эхо, но не мог придумать, как спросить о том, что им нужно было знать.

– Какие звуки ты слышишь внутри?

Она покачала головой, не глядя ему в глаза, и Верн умоляюще посмотрел на маму.

Мама сказала:

– Я понимаю, что мы должны знать, что искать, знать, откуда исходит сигнал, но я тоже не знаю, как спросить об этом у нее.

– Если это люди или группа людей, нам нужно увидеть их раньше, чем они увидят нас, – заметил Верн. – Если они нам не понравятся, мы не будем себя выдавать.

– Но если они подойдут ближе, то почувствуют, что мы здесь. Возможно, они уже знают, что мы откликнулись на их сигнал.

– Блестящая, – прошептала Эхо, а затем превратила это слово в небольшую песенку: – Блестящая, блестя-я-ящая, блестя-я-ящая, блестя-я-ящая, – она старательно прятала от них взгляд.

– Блестящая? – переспросил Верн. – Что блестящее, Эхо?

Долгое время она только повторяла это слово, но наконец добавила еще одно:

– Стена. Блестящая, блестя-я-ящая стена. Блестящая стена.

– Идти туда? – спросил Верн. – Нам нужно идти туда?

Она кивнула, посмотрела на него и улыбнулась. Изображение этой блестящей стены делало ее счастливой.

– Это слишком яркое? – спросила мама. – От этого у Эхо болят глаза?

Эхо медленно покачала головой. Нет.

– Стена блеска, – сказала она.

– Наверное, это какое-то место, – заключил Верн. – Может быть, здание.

– Да, – согласилась мама. – Какое-то строение. В этой лощине есть какие-нибудь здания, не построенные Старцами?

– Не знаю, – ответил Верн. – Я думал, все человеческие объекты в этой местности уничтожены. Возможно, это не здание, а машина. Если Эхо видит ее как стену, значит, это большая машина.

– Теперь только у Старцев есть большие машины.

– Они бы не стали посылать сигнал Эхо. Если бы они знали, где она, то уже давно бы нас убили.

– Предположим, это какая-то машина, сделанная не Старцами. Если они хотят, чтобы мы пришли к их машине, почему они не поставили или не отправили ее ближе к нам?

– Не знаю, – сказал Верн и тут же добавил: – Может, потому, что если это не сработает, если что-то пойдет не так, мы все еще сможем вернуться обратно в пещеру, где будем в безопасности, потому что Старцы о ней не знают. А если они обнаружат эту блестящую стену, то станут искать поблизости и найдут нашу пещеру.

– Может быть. Так или иначе, мы решили, что нам нужно ответить на этот вызов. Пение шогготов не становится ближе? А то, может, нам стоит поскорее искать эту стену?

– Постараемся найти ее как можно быстрее, – сказал Верн. – Давай постараемся отдохнуть.

* * *

Он не сказал «поспать», подозревая, что мама, как и он, не будет спать от беспокойства. «Текели-ли» постоянно доносилось с разных сторон. Оно словно приближалось к ним, но возможно, это была всего лишь иллюзия, вызванная сильной тревогой. Куинни не подавала никаких признаков приближения шогготов, а Верн доверял ее ощущениям.

Утренние ритуалы точь-в-точь повторили вечерние, не считая того, что Верн на самом деле пошел на разведку, чтобы убедиться, что поблизости не было следов Стариков, и чтобы иметь хоть какое-то представление о географических особенностях местности, по которой они путешествовали. Он нашел высокий тополь, одна ветвь которого была наклонена достаточно низко, чтобы по ней можно было добраться до более высоких веток. Месяцы выживания на природе наградили его выносливыми мышцами, уверенностью в ногах, крепостью рук и меткостью глаз. Взобравшись на верхушку дерева, где почти не оказалось листьев, он даже не запыхался. Он встал на прочную ветку.

Оттуда было видно, как их ручей огибал лощину. Он исчезал за поворотом и снова появлялся ниже с пенной водой и сваленными в кучи камнями. В этой точке над ним возвышалась отвесная скала. На ее верхушке не росло деревьев – только трава. Верн решил, что лучше оставить ручей и по гребню взобраться на скалу. Хоть она и не граничила с лощиной, показанной Эхо на карте, оттуда были видны южные границы. И если бы они действительно вернулись к ручью, он имел бы какое-то представление об их расположении в лесу.

Верн подумал, что вскарабкаться по хребтам будет непросто. В этом нечего было и сомневаться. Эхо будет с трудом подниматься в гору, ей захочется часто останавливаться и наблюдать за рваными листьями, которые будут развеваться на ветру, и за ветвями дуба. Затем мама какое-то время будет ее нести, перекладывая с одной руки на другую. Потом ее понесет Верн, отдав маме рюкзак с их провизией.

И все же они двинулись вперед, часто останавливаясь, чтобы отдохнуть, но затем снова продолжая путь. Справиться с Эхо было непросто – вокруг нее появлялось столько новых образов, и все они взывали к ее способностям. Но Верн с мамой привыкли к ее ритму. Кроме того, Куинни демонстрировала отличное чутье, находя проходы и тропы, которые Верн упустил из виду.

Чуть позже полудня они вышли на поляну, усыпанную золотарником, сборной ежой и пурпурным посконником. И оттуда, неожиданно близко, показалась внешняя сторона утеса. Там находился гребень, ведущий к вершине на западной стороне, и Верн подумал, что если они будут идти туда с такой же скоростью, как шли, то успеют добраться до плато до наступления ночи.

Они шли довольно быстро, но Верн просчитался из-за впадин. Линия хребта вела не к плато утеса, а уводила дальше на запад. До вершины можно было добраться только по опасному пути внизу, который вел зигзагами к внешней стороне утеса. Эхо не понравилась бы такая высота – утес, казалось, достигал порядка двухсот пятидесяти футов в высоту. Она могла начать решительно сопротивляться тому, что ее поднимают, но у них не было другого выбора.

Тем не менее утес оказался круче, чем он предполагал, и забираться на него было труднее. Эхо не извивалась и не протестовала, но отказалась идти и стала для них тяжелой ношей. Тем временем уже холодало и день переходил в сумерки, а они прошли лишь половину пути. Когда они остановились отдохнуть, Верн не мог решить – продолжать путь или вернуться назад и найти место для ночлега.

Затем, когда древняя тропинка стала подниматься выше, в стене утеса открылось отверстие – пещера, незаметная снизу из-за выступа, скрывающего ее из виду. Верн дал знак, чтобы мама и Эхо остались на тропинке, а сам вместе с Куинни пошел в сторону пещеры. Собака обнюхала вход, но не учуяла ничего, что заставило бы ее заволноваться. Верн позволил ей войти первой. Чего им действительно стоило бояться, так это логова гремучей змеи. Некоторые пещеры в этих горах кишели сотнями змей, которые извивались среди скал и растягивались на выступах. Но Куинни, войдя в пещеру, не стала поднимать лай. Через несколько минут она вышла, лукаво глянула на Верна, и он прошел за ней внутрь.

Пещера была искусственной, как и тропинка, вырезанная во внешней стороне утеса. Должно быть, Чероки приберегли это место, чтобы скрываться от жестоких солдат, которые гнали их народ на запад. В этих местах было много тайников вроде этого – подвальные ямы, вырытые в лесу, просторные закутки, вклиненные в колючие заросли ежевики. В одном из последних Верн нашел кремниевый топор, а поиски в других местах принесли ему много осколков горшков.

Но никаких Чероки в пещере не оказалось, а из посуды здесь был лишь оловянный кувшин, который валялся в пыли. Вокруг было разбросано восемь скелетов. Три из них принадлежали детям, а остальные, судя по размеру и строению, взрослым разного возраста. Одежда сгнила, но остатки туфлей и ботинок болтались на костях взрослых. У двух скелетов были переплетены кости верхней части тела, будто эта пара умерла в объятиях друг друга.

* * *

Вероятно, так и было. Верн представил, как сюда пришла семья или группа беглецов из какого-нибудь разрозненного поселения. Тогда ими двигала вера и решимость. Верн подумал, что они убили себя. В пыли перед ним лежал оловянный кувшин с ядом, который они передавали друг другу. Эти люди решили, что легче и благороднее умереть самим, чем предаться хладнокровной, методичной и мучительной смерти, которую собирались устроить им Старцы, – или стать жертвами отвратительных вязких шогготов.

Это было печальное зрелище, и какое-то время Верна занимала лишь эта мрачная мысль. В глубине пещеры имелось укромное место – небольшое, но достаточно просторное, чтобы сложить туда кости, что Верн и сделал. Он перенес их как мог бережно и осторожно. Сложил их все в одно место и старательно засыпал пылью. Это было печальное занятие, но не худшее из всех, что ему выпадали.

Верн чувствовал, что ему нужно сказать какие-то подходящие слова над этими жалкими останками, но ему в голову пришла лишь одна избитая фраза, и он промямлил ее, стоя над костями и посыпая их последней горсткой пыли:

– Покойтесь с миром.

Что ж, они приняли решение поступить именно так, а теперь обрели покой. Задачей Верна было убедиться, что они не потревожат Эхо. Если ее напугают зубастые улыбки и впадины глаз, она может кричать несколько минут, а потом еще несколько часов стонать, раскачиваясь вперед-назад в маминых объятиях. И не сможет рассказать ни о блестящей стене, ни о чем-либо другом. Верн убрал все следы, которые заметил сам. Он предупредит маму, чтобы та держала Эхо подальше от задней части пещеры.

* * *

К ужину у них осталось лишь немного воды, которой едва хватило, чтобы запить еду. Этого было недостаточно, чтобы утолить жажду Эхо, отчего она стала жаловаться, ныть и извиваться, рискуя порвать свое самодельное платье. Наконец, маме удалось ее успокоить, напев придуманную колыбельную. Куинни получила всего одну полоску сушеного мяса и осталась без воды. Сил у нее было все меньше.

Верн с мамой тоже хотели есть и пить. К чему бы они ни пришли завтра на плато, нужно было найти еду и воду. Сколько отсюда могло быть до блестящей стены из видения Эхо? Без пополнения запасов они смогут продержаться всего несколько часов. А когда их скудная провизия закончится, они разделят судьбу предыдущих жителей этой пещеры, но это будет еще мучительнее.

Если только они не прыгнут.

Верн размышлял о тех несчастных людях. Что было последней каплей, которая убедила их убить себя? Может, пронзительный крик шогготов, этот «Текели-ли», доносящийся с воды?

Он не смог представить, как эти аморфные, шаровидные существа забираются на утес. Возможно, эти люди услышали звук сверху, с вершины утеса, куда собираются дойти Верн с мамой, Эхо и Куинни. Глядя снизу, казалось, что на этом участке совсем не росло деревьев, поэтому беглецы не могли там укрыться.

Лучше всего было бы разведать это место с первыми лучами солнца. Верн не знал, хватит ли ему сил, чтобы подняться по крутой тропе, осмотреться, а затем вернуться в пещеру за остальными. Ему придется решать это утром. Возможно, после сна он восстановит силы.

Эхо все еще отдыхала на руках у мамы. Ее глаза были закрыты, и казалось, она слушала, хотя мама уже перестала петь колыбельную. Верн подкрался к ним и прошептал: «Блестящая стена, блестящая стена», – хотя и понимал, что Эхо была слишком уставшей и сонной, чтобы разговаривать.

Но она ответила, пусть и простым повторением его фразы с его же интонацией:

– Блестящая стена.

Затем она замолчала и мило улыбнулась. Верна это удивило и восхитило, будто он увидел радугу, – Эхо улыбалась очень редко, практически никогда.

А потом, прежде чем он смог продолжить, она уснула, и мама опустила ее на пол пещеры, а сама расположилась рядом. Куинни спала, как всегда положив голову на вытянутые лапы, и только Верн не спал.

Но вскоре и он уснул.

Скелеты подползали к ним, разумеется, стуча костями в этой изматывающей темноте, в которой мерцали и светили их противные вечные улыбки. Верн пытался избавиться от этого сна и спать спокойно, но он не отпускал его, а эти отвратительные образы и звуки казались еще более живыми, пока Верн не проснулся, вздрогнув, и тут же глянул на маму и Эхо, чтобы убедиться, что с ними все в порядке.

Они лежали так же, как уснули, но дышали неспокойно и прерывисто. Верн знал, что им тоже снятся сны, только, наверное, не про скелеты. Они втроем повидали достаточно, чтобы кошмары преследовали их всю оставшуюся жизнь.

Долгое время он неподвижно лежал. Только перед рассветом подул ветер, и у входа в пещеру раздался странный гул. Верн старательно вслушивался в него, но не смог различить свиста шогготов. «Была бы эта пещера рядом с водой, – подумал он, – это было бы идеальным местом для проживания».

Но не стоило жить надеждами…

Когда свет стал достаточно ярким, чтобы можно было различать детали – лапы Куинни, выступающие из-под носа, бледные фарфоровые руки Эхо на ее рваном платьице, – он сел и пошевелился.

Это было непросто: у него болели мышцы и колени. Если он сможет отвести семью на вершину, это можно будет считать чудом. Мама устанет еще больше, поэтому большую часть пути нести Эхо придется ему.

Но он подумал, что сейчас нужно дать им отдохнуть, пока есть возможность. Он поднялся и вышел на тропинку. В ранних лучах солнца ручей казался совсем далеким, и Верн увидел, как он уходил на юг, скрываясь в тени другого утеса. Тогда его осенило, что если они доберутся до вершины и пойдут по плато на юг, то найдут место, обозначенное на карте, нарисованной Эхо.

В конце концов, может, все не так уж и безнадежно, подумал он.

Но, вернувшись в пещеру и увидев, как мама помогает Эхо, массируя ее опухшие ноги и напевая успокоительную песенку, снова ощутил груз ответственности, и в его душу прокралось сомнение. Мама и Эхо посмотрели на него с надеждой, и он заставил себя улыбнуться, начав собирать скудный завтрак.

Через несколько минут они покинули свое убежище и, набравшись сил, двинулись вверх по тропинке, которая с каждым шагом становилась все круче. Верн понимал, что им придется часто останавливаться для отдыха и что успокоить Эхо будет труднее, но пути назад не было.

С погодой им повезло: небо было ясное и голубое, а ветерок, несмотря на высоту, дул слабый. Они шли быстрее, чем предполагал Верн. У последнего крутого поворота перед вершиной он сказал маме передохнуть, а сам пошел наверх, чтобы посмотреть, что их ждет на плато.

Тропинка, по которой они поднимались, была крутой, но на последних восьми футах там были ступени. Это позволило Верну заглянуть за край, выставляя только голову, чтобы ему открылся хороший обзор. Территория перед ним простиралась примерно на пятьдесят ярдов в три стороны. Там росла короткая трава, которая в этих горах традиционно называется «лысой». На южной стороне располагалась длинная полоса полевых цветов – чертополох, недотрога, пчелиный бальзам и им подобные – и, судя по этим влаголюбивым цветам, рядом должен был бежать ручей. За цветами росли низкие ели, а за ними уже открывался вид на юг.

Там не было следов ни шогготов, ни других животных, ни Старцев. На этой травянистой вершине царила неестественная и умиротворяющая тишина.

Верн вернулся к тропинке, где его ждали мама, Эхо и Куинни. Мама продолжала что-то напевать Эхо, а Куинни прижалась к бледной девочке, будто, как и мама, старалась не допустить, чтобы та посмотрела вниз на ручей.

Верн не знал, почему он говорил маме и сестре о своих открытиях шепотом. Возможно, эта информация его слишком обрадовала, чтобы сообщать ее нормальным голосом. Мама ответила тоже шепотом:

– Ох, надеюсь, там и вправду будет вода.

– Мы отправим вперед Куинни, – сказал Верн. – Если там есть вода, она ее найдет.

Поэтому именно Куинни вела их к ровной лужайке по сточенным ветрами ступенькам, радостно подпрыгивая у края. К тому времени, когда Верн привел Эхо и маму на поле, собака уже прошла полпути до линии цветов. Она учуяла воду.

Мама заползла на ровную поверхность, села, скрестив ноги, и взяла у Верна Эхо. Затем мальчик тоже забрался туда, и они втроем просидели какое-то время, давая мышцам и суставам отдохнуть. Они смотрели назад, на пройденное расстояние, вниз, на бегущий ручей, вверх, на взъерошенные кустистые холмы, затененные поляны и лощины к подножию опасного, но гостеприимного утеса. Они все чувствовали, что уже многого добились. Они преодолели большие трудности, гораздо большие, чем им казалось во время их нелегкого путешествия.

Верн встал, повернулся на юг и посмотрел на другой мир. Позади него были лес, горы и зелено-голубые долины. Впереди него, за цветами и небольшими елями, за краем этого небольшого плато, простиралась широкая панорама огромных, протыкающих небо сооружений. Эти угловые памятники, прямоугольники, кубы, остроконечные пирамиды были такими высокими, что облака скрывали их вершины. Все их углы были неправильными, отчего Верн испытал мимолетное головокружение.

Первым в глаза бросалась неправильная форма строений. Это шло вразрез с его чувствами и инстинктами. Он не мог оценить, насколько далеко стояли эти сооружения, нагроможденные одно на другое в бесконечной регрессии, потому что они будто бы были возведены в другом пространстве, отличном от пространства на плато. Казалось, там течет другое время, и если пойти в сторону – если это вообще возможно, – то позади останется настоящее, в котором ты только что был, а впереди будет другое настоящее, которому твое тело, разум и дух давно не соответствуют.

Это знание хлынуло в его разум и тело, будто из внезапно открывшейся черной звезды.

Он не закричал, не упал в обморок. Но вид этого чудовищного, непостижимого пейзажа был настолько чуждым, что он упал на колени.

Затем он упал вперед на руки, чувствуя тошноту, тяжело дыша и хватая пальцами траву, будто эти горсти дерна были его единственной опорой на этой планете.

«Я не буду смотреть вверх, – думал он. – Не буду смотреть на все это».

Он услышал приглушенный стон у себя за спиной и понял, что мама и Эхо тоже смотрят на эту ужасную панораму. Мама издала удрученный, ранящий сердце стон. Она стояла прямо, обхватив себя обеими руками, а на щеках у нее блестели серебряные слезы. В ее глазах было горестное осознание. Наверняка она знала лучше Верна, что означали эти гигантские фигуры, сокрушившие горизонт на юге. И, похоже, ненавидела то, что они означали, – этого она боялась больше всего, не считая смерти своих детей.

– По своему образу! – воскликнула она.

Верн понял, что она имела в виду. Старики переделывали мир и всю планету по своему равнодушному рациональному проекту. Они не строили машины или монументы на поверхности планеты – они изменяли молекулярные структуры мира от ядра до коры, от полюса до полюса. Земля постепенно теряла свое лицо. Она становилась не собой, а каким-то чужеродным объектом, инструментом или прибором невообразимого назначения.

Мама стояла замерев от ужаса, но Эхо не кричала от страха, как предполагал Верн. Она тоже замерла, только от удивления. Эти непостижимо огромные плоскости, углы и расхождения, которые одновременно складывались внутрь и наружу в медленные образования и преобразования, производили на разум аутиста такое же гипнотическое очарование, какое производил мерцающий свет, ветвь, дрожащая на ветру, или танцующая снежинка. Это очарование могло отличаться, но оно было таким же, как то, в которое сестра Верна впадала от более знакомых ей явлений.

Поняв, что Эхо не потеряла голову от ужаса, что она не била себя по лицу кулаками, как в последний раз, когда ей было очень страшно, Верн немного пришел в себя. Даже видя перед собой спокойную сестру, ему было чертовски сложно сдерживать чувства и мыслить логически.

Он медленно подошел туда, где стояла мама, опустился на колени и взял из рюкзака флягу, которую она бросила в траву. Схватил ее обеими руками и, стараясь смотреть только вниз, не поднимать глаза на эту мучительную панораму, поплелся в небольшую болотистую местность, огороженную рядами полевых цветов.

Примерно через минуту он вышел к небольшому маслянистому ручейку, который сочился между глыбами торфа с болотной травой. Верн наклонился, наполнил флягу водой и попробовал ее на вкус. Она пахла мускусом и была грязной, но зато была неядовитой. Верн попил немного, прежде чем отнести фляжку остальным. Куинни выскочила из травы и побежала рядом с ним. Картина мира, превратившегося в руины, беспокоила ее не больше, чем Эхо.

Верн напоил сестру, и та взглянула на него своими ярко-серыми глазами, полными благодарности. Маме, кажется, было тяжело пить – она прополоскала рот, а затем сделала несколько маленьких глотков этой жидкости, по вкусу напоминающей гумус. Затем повалилась на землю и раскинула ноги.

Будто обращаясь к траве и воздуху, произнесла:

– Мы не можем жить в таком мире, – она покачала головой. – По крайней мере, я не могу, – она посмотрела на сына, на его обветренное лицо и редкую светлую бороду. – Я чувствую, что нахожусь на грани потери рассудка. Я боялась, что у нас нет будущего. Возможно, оно у нас есть. Но я не хочу такого будущего. А теперь думаю, что у нас не осталось и прошлого.

– Прошлой ночью мы ночевали в пещере с людьми, которые думали так же, как ты, – заметил Верн.

– Что ты имеешь в виду? Я не понимаю. Не говори загадками, – она повысила голос почти до крика. – Скажи что-нибудь, что имеет смысл.

Верн пожал плечами.

– Может быть, ничто не имеет смысла.

Вновь испытывая ужас, он заставил себя еще раз взглянуть на необъятные громадины этих абсурдных кубов, цилиндров, их скопления и пятиугольные проекции. Его разум не мог разделить эту фантасмагорическую панораму на части, но ему казалось, что гигантские мосты-арки возвышаются над безграничными пропастями и что они не были присоединены к краям пропасти, а просто проникали в камень с постоянным движением, которое было заметно в потоке воды. Синхронное открытие и закрытие пятиугольных краев создавало впечатление, что материал, из которого были сделаны эти вершины, был одновременно и вещественным, и бесплотным. Налицо было участие более чем четырех измерений. Головокружительная граница простиралась более чем на полкилометра пустоты и тянулась во времени и пространстве. Так выглядело это строение, но при этом оно будто бы менялось каждое мгновение.

И все это имело такой цвет, который вовсе и не был цветом.

Мама говорила тише прежнего.

– Я не смогу этого вынести, – сказала она. – Никто не сможет.

– Эхо не сдается, – возразил Верн. Он показал на сестру, которая хлопала в ладоши и покачивалась в оживленном танце с радостным выражением лица.

– Блестя-я-ящая блестящая блестящая блестя-я-ящая, – пела она. Затем она прекратила танцевать и начала неуклюже бегать. Воздух на краю утеса был чист, и Эхо побежала, чтобы ворваться в него, окунуться в пустое пространство.

4

Текели-ли.

В английском языке Терры эта транслитерация наиболее соответствовала пронзительному и жуткому крику шогготов, который те издавали во время своих перемещений, – так они передавали сородичам свое местонахождение. Это слово было давно записано в незаконченном рассказе, оставленном Артуром Гордоном Пимом,[54] и впоследствии подтверждено многими писателями и путешественниками. Этот крик неизменно пробуждал отталкивающее чувство ужаса.

Охотник, обхватив лицо руками, делала глубокие, резкие вдохи. Она не успела выйти из разума аутиста, и ее трясло от звука этой трели.

– Насколько шогготы приблизились к Уцелевшим? – спросил я.

Она молчала какое-то время, собираясь с мыслями. Затем ответила, что не может понять.

– Этот звук еще жив в ее памяти из-за сильного страха, но я не могу оценить расстояние.

– Штурман? – спросил я.

Какое-то время он изучал панель.

– Полагаю, не настолько близко, чтобы представлять угрозу, – ответил он. – Сложно оценивать расстояние.

– Мы обнаружили местоположение этих Уцелевших, – сообщил я. – Кроме того, у нас есть изображения с маяка. Где нам его поставить?

– Не слишком близко, чтобы не привлекать внимание Старцев, но и не слишком далеко, чтобы аутист смогла отвести к нему группу.

– Уже скоро мы должны опустить маяк, – сказала Охотник. – Чтобы он смог установить Врата. Мне придется спуститься на поверхность этой планеты.

Мы втроем одновременно ответили: «Нет».

– Опасность слишком велика, – заметил я. – Если Старцы близко, они могут стереть твой мозг. Шогготы могут догадаться, кто ты. Если мы потеряем тебя, то потеряем и Уцелевших, и пропадем сами.

Охотник одарила всех нас решительным взглядом.

– Если я не появлюсь перед аутистом и ее куинни в своем образе, они не пройдут сквозь Врата и мы не сможем их забрать. Тогда все точно будет потеряно.

– Как ты передала ей свой образ? – спросил я.

– Послала ей свое изображение, в котором выгляжу приятно, радушно и безопасно. Я пыталась изобразить себя куинни, но я не уверена, что она понимает это так же, как остальные. У нее сильное обоняние, поэтому я бы хотела передать ей запахи, но не могу.

– Ты уверена, что тебе нужно спускаться самой?

– Да, – ответила она.

– Другого выхода нет?

Она отрицательно покачала головой.

– Тогда давайте повторим протоколы и быстро со всем разберемся, – заключил я, и мы снова приступили к выполнению задач.

* * *

Существовала лишь одна операция, к которой мы не могли как следует подготовиться.

Если Старцы прикоснутся к разуму Охотника, они узнают нашу миссию, поймут причины и суть нашей операции. Затем попытаются проследить за нами, чтобы обнаружить операционный пункт Великих. Катастрофа, которая может за этим последовать, поставит под угрозу существование множества наций на многих планетах и, вероятно, вызовет их истребление. Старцы позаботятся о том, чтобы никто не уцелел. Они очистят каждую планету и всю Солнечную систему.

Чтобы предотвратить это, мне придется убить Охотника. Точнее, я прикажу Кораблю убить ее, прежде чем ее разум раскроется и Старцы смогут с ним слиться. Если приборы покажут, что я отдал приказ недостаточно быстро, Корабль запустит свою последнюю программу и взорвет себя и всех нас, превратив в атомарный газ.[55] Не останется ничего, за что смогли бы уцепиться Старцы, но они будут предупреждены, и это повлечет за собой последствия.

Но Охотник заявила, что ей нужно спуститься самой, а не спроецировав свое изображение на поверхность планеты. Она знала такие разумы, которые нам знать было не дано. И она бы не стала напрасно ставить под угрозу всю миссию. Поэтому я пробежался по руководству – казалось, все было в порядке, мы делали все быстро и без ошибок.

* * *

Была лишь одна сложность. Штурман нашел желаемое место, локаторы предоставили детализированные изображения зеленого плато над рекой, и неактивированный маяк был уже в пути, как и корабль, замаскированный под обломки. Он мчался к Терре вместе с множеством лунных осколков, и после его приземления корабль должен был активировать его на короткое время, чтобы усилить ментальные сигналы для телепата и чтобы направление движения стало четким и ясным. Они не будут посылать изображение места – Охотник объяснила, что оно мало чем поможет телепату. Затем маяк будет деактивирован, чтобы не привлекать внимание. Когда придет время, точный момент, он снова включится и установит на месте Врата, которые откроются, опять же, лишь на несколько коротких интервалов. В это время Охотник покажется аутисту и ее куинни и пригласит их к себе.

Но Штурману было сложно произвести точные расчеты. Мы думали, что искажение локального пространственно-временного континуума было случайным и обуславливалось мощной межпространственной техникой, которой пользовались Старцы. В итоге оно должно было оставаться постоянным, если учитывать все аномалии. Штурман сообщил, что искажение увеличивается, – теперь он считал, что это было не случайно. Старцы изменяли локальный пространственно-временной континуум.

– Им мало того, что они переделывают объекты в космосе, – заметил он. – Теперь они изменяют структуру пространства вселенной. Это начинается на Терре и будет распространяться дальше, волна за волной. Мы не сможем установить ни время, ни местонахождение.

– Как они могут менять природу пространства, не убивая себя? – спросила Доктор.

– Не знаю, – ответил Штурман.

– Возможно, это не влияет на земную жизнь, – предположил я. – И на это изменение – если оно действительно имеет место быть – потребуется много времени. Мы должны оперативно спасти Уцелевших и вернуться к Великим. Они поймут, как остановить этот процесс.

– Может быть, – сказал Штурман. В его голосе чувствовалось сомнение. – Я постараюсь вычислить степень искажения, и мы будем следовать нашему плану вне зависимости от того, работает он или нет.

– Хорошо, – ответил я. Мне больше нечего было сказать.

* * *

Затем наступила пора Охотнику спускаться на поверхность. Маяк был установлен и уже показал свою целесообразность – телепат с Терры получил гораздо более четкие изображения Охотника, а Штурман доложил, что вся семья двигалась в сторону плато. Он предложил перенастроить приемопередатчики маяка, чтобы получить доступ к энергии, используемой Старцами для искажения пространства и времени. Мы могли сделать это, не попав в их поле зрения, потому что энергии было в избытке и ее расход почти никак не отслеживался.

– Это займет слишком много времени, – заметил я. – Шогготы уже близко или нет?

Штурман некоторое время смотрел на свои экраны, а затем согласился.

Охотник ушла в камеру с входными Вратами. Она обновила свой халат и сделала свои длинные волосы более яркими. Мы с Доктором переглянулись. Несмотря на то что наша сестра уверенно вошла в камеру обмена, мы знали, что она тоже переживает самые страшные опасения. Она опускалась на территорию Старцев и впитывала в себя ужас, который ощущали перед ними Уцелевшие, сумевшие выжить на грани их равнодушной рациональности, и видели то, что те причинили.

Мы проверили связь, и Охотник сообщила, что хорошо меня слышит.

– Отлично, – сказал я, – ты должна отметить момент времени для Штурмана и Корабля. С предельной точностью.

– Я знаю, – она говорила решительно, но ее голос немного дрожал. Лишь слегка, но он выдавал ее волнение. Я посмотрел на Доктора. Та тоже была обеспокоена, но храбро улыбалась, давая мне понять, что потеря сознания Охотнику не грозит.

Казалось, мы ждали ее очень долго. Но теперь я думаю, что это нам только казалось.

Охотник встала прямо, расправив плечи. Ее глаза светились ярче, чем когда-либо. Она убрала руки с боков и положила их на столбы Врат. Затем скомандовала: «Сейчас». И я никогда не забуду, как она произнесла это слово.

Услышав ее, Корабль активировал маяк и приветственную блестящую стену Врат, в точности как мы и предполагали.

5

Верн был уверен, что не сможет добраться до нее вовремя. Он бежал так быстро, как мог, но, несмотря на то что движения Эхо выходили неслаженными и она не могла долго идти по прямой, у нее было большое преимущество во времени. Она пела свою песню о блестящей стене, и, возможно, это ее замедляло. Тем не менее, когда он поймал ее всего за несколько мгновений до падения, которое стало бы для нее смертельным, и повалил ее на траву, ему пришлось применить всю свою силу, чтобы не дать ей вырваться. Она сопротивлялась, рыдала и била Верна. Ее лицо покраснело и покрылось слезами, но, отдышавшись, она тут же запела свою песню: «Блестя-я-ящая, блестящая, блестящая…» Мама тоже заплакала, испустив крик, полный горя и ужаса, – он остудил Верна, взмокшего от такой физической нагрузки.

И в разгар всей суматохи мимо них пробежала Куинни и спрыгнула вниз. Верн едва успел повернуть голову и проследить за ее полетом – она просто пронеслась мимо него и поющей Эхо и рванула в пропасть с края утеса, словно прыгнув в озеро, чтобы принести палку.

Наконец он смог повернуть Эхо на спину. Он опустился перед ней на колени, прижав ими ее плечи. Сестра озадаченно и с грустью глянула на него.

– Блестя-я-ящая, – протянула она.

А потом это стало видно и Верну. Оно стояло (или парило) прямо на краю обрыва – прямоугольник, мерцающий бело-голубым светом. Испещренный разноцветными крапинами, он сплетался со сверкающими потоками, которые пульсировали серебряным, фиолетовым и красно-оранжевым. Судя по всему, оно было способно производить звук – на нем располагалось небольшое звуковое устройство, или же щелчок и шипение статического электричества, – но оно оставалось устрашающе безмолвным. Верн не чувствовал никакого тепла, что испускал бы этот объект, который Эхо называла стеной.

Он отпустил сестру, поставил ее на ноги и крепко сжал. Она уже не отталкивала его и не пыталась убежать. Она стояла завороженная перепадами и блеском переплетенных объектов на, как казалось, ровной поверхности. Она даже устроилась в объятиях брата, как часто делала на руках у мамы.

Мама встала у Верна за спиной, положив руки на плечи, и они втроем стояли в крепких объятиях. Верн хотел что-то сказать ей, но не мог.

Девушка, вышедшая из Блестящей стены Эхо, во многом походила на нее. Худая, с бледной, будто фарфоровой, кожей и светлыми волосами, пусть и не такими спутанными, как у Эхо. На них были такие же воздушные завитки – они развевались над ней. Ее белый халат притягивал солнечный свет, окрашиваясь в едва различимые оттенки желтого и синего.

Затем она заговорила. У нее был звонкий высокий голос, а ее слова звучали как колокольчики.

– Вы будете рады уйти отсюда. Шогготы рядом. У нас мало времени, прежде чем Врата закроются.

Эхо радостно засмеялась. Верн ничего не мог сказать, а мама дрожащим, но решительным голосом спросила:

– Кто вы?

– Я Охотник. Эхо знает, кто я. Вы сами видите, что она не боится. Вы должны пойти с нами. Сейчас. Они нас почти догнали.

Верн слышал: это была правда. Должно быть, шогготы продвинулись к северному гребню. Текели-ли-Текели-ли. Эти чудовища, внешним видом напоминающие разлагающуюся плоть, не могли подняться по тропинке на утесе. По-видимому, они подошли с другой стороны вершины.

Мама сказала:

– Мы не знаем как. Мы сильно измотаны и напуганы, а вы для нас – незнакомцы.

– Вы должны мне доверять, – сказала девушка. – Ваша куинни уже на борту.

– Куинни?

– Пожалуйста.

Пронзительный звук был очень близко. Текели-ли.

– У нас нет выбора, мам, – заметил Верн.

Мама рассеянно сказала:

– Может, ты был прав, Верн, когда говорил, что ничто не имеет смысла. Я не хочу видеть этот мир таким, каков он сейчас. Разве может что-нибудь быть хуже того, что происходит здесь? Я пойду первой.

Она подошла к девушке в белом халате. Та жестом указала ей вперед, и мама, не оборачиваясь ни на Эхо, ни на Верна, встала на пластину серебряного огня, открывшуюся над пропастью.

– Сейчас – лишь так вы спасетесь от Старцев, – сказала девушка.

Текели-ли…

Уже почти на лужайке, почти в пределах видимости.

Эхо все еще стояла, застыв в восторге. Верн поднял ее на руки и понес в стену-пластину энергии. Девушка в ярком белом халате последовала за ними, прикрывая их и с ужасной ненавистью глядя на то, что происходило снаружи. А затем все вокруг разом исчезло.

* * *

Было холодно и неприятно, будто они прошли через водопад, защищавший их пещеру. Только не было мокро.

По ту сторону Блестящей стены они уснули.

6

Корабль изменил соотношение газов так, чтобы воздух на судне больше походил на воздух Терры. Нам четверым более тяжелый воздух не доставлял неудобств – просто дышать стало чуть труднее. Мы хотели, чтобы наши гости чувствовали себя по возможности комфортно, потому что им и так все казалось очень странным. Мы были в космосе у границ Старцев. Мы подумали, что Уцелевшим и без того будет страшно.

Как только мы разобрались со всеми потребностями, мы все погрузились в отсеки для глубокого сна. Корабль отмерил нам необходимое количество снотворного. Мы погрузились в земной мир. Это произошло очень быстро. Мы не знали, заметили нас или нет, а если заметили, то стали ли за нами следить. Мы не знали, изменился ли земной мир или «потерпел катастрофу», как выразился Штурман.

Корабль должен был разбудить нас через четыре временных периода, когда мы будем в сотне часов полета до базы Альянса по реабилитации и отправке Уцелевших. Это станция, которая находится там, где раньше вращалась Солнечная система. Старцы уничтожили там все планеты и луны, поэтому тусклая маленькая центральная звезда теперь осталась в одиночестве. Рядом с этим пустынным пространством не было никаких сторожевых застав – оно предназначалось лишь для ожидания и разработки планов.

* * *

После того как вся команда была разбужена, Эхо и Куинни полностью пришли в сознание и удовлетворили свои потребности. Им нужен был более внимательный уход, чем парню и его матери. Охотник провела много времени с животным – оно классифицировалось как «собака» – и девочкой-аутистом. Все они могли общаться друг с другом с помощью элементарной ментальной речи. Эхо была счастлива, поняв, что ее мама и брат живы и здоровы. Она больше не повторяла фразы, слова и звуки остальных. Теперь, вместе с Охотником, она заговорила.

Затем Корабль разбудил Верна, и тот сразу же сообщил, что чувствует себя просто великолепно. Это было неудивительно. Корабль делал ему массаж, занимался с ним физической нагрузкой, избавил от опасных микроорганизмов и приготовил здоровую пищу, напоминающую еду Терры, которую парень съел с нескрываемым наслаждением.

Он задал очень много вопросов – как мы все и ожидали.

– Вы выглядите такими холодными и белыми. И кажетесь очень нежными.

– Светящийся Альянс спас нас с нашей родной планеты почти два земных года назад. С тех пор мы жили на станции и на борту Корабля. Поэтому у нас не планетарное… телосложение. Но теперь, после того, как мы восстановили силы, мы отправимся в мир, похожий на ваш и на наш, который уничтожили Старцы. Мы разовьем свою физиологическую природу на новой планете.

– Мне нравится одежда, которую мне дали, – сказал он. – Я никогда раньше не носил халат. Он удобный и очень розовый. Очень розовый.

– Я рад, что он тебе так нравится, – ответил я.

– Я многого не понимаю, – начал он. – Я думал, что Эхо упадет с утеса и умрет. Я думал, что Куинни уже упала.

Я объяснил ему, что все было устроено таким образом, чтобы обмануть врага.

– Эхо – аутист, поэтому она видит все так, как это есть на самом деле. Мы с тобой видим то, что ожидаем увидеть, но аутисты не видят прогностические модели. А Старцы только их и видят – для них все представлено схематично. Если бы они увидели травинки, прижатые к земле Вратами, они приписали бы это ветру, который их склонил. Но на самом деле на них давили Врата, хоть это и не было видно. Эхо видела, как это было на самом деле, и пошла через Врата к Охотнику.

– Но Врата были видны, – возразил Верн. – Они были серебряные и переливались другими цветами. Я их видел.

– Корабль сделал их видимыми для тебя и твоей мамы. Иначе вы, вероятно, и не вошли бы в них.

Какое-то время мальчик молчал. Затем сказал:

– Спасибо, что спасли нас. Спасибо, что спасли наши жизни.

– Это наша миссия. В мире, куда мы направляемся, спрятаны другие Уцелевшие, похожие на вас. Мы их тоже спасли. Альянс пытается сохранить как можно больше разных видов. Большая часть из них не похожа на нас, – я не мог не улыбнуться. – Некоторые выглядят совсем иначе.

– Ваша команда спасла много Уцелевших?

– Только вашу семью, – ответил я. – Мы все переживали, потому что у нас не было подобного опыта. Мы еще юные.

– Что вы имеете в виду?

– С точки зрения временных циклов Терры, мне пятнадцать лет, Доктору – четырнадцать, Штурману – двенадцать, а Охотнику – десять. Мы сироты. Уцелевшие, как и вы. Наш дом был уничтожен, а нас спасли, хотя наш побег был продуман не так тщательно, как ваш.

Верн задумался, затем покачал головой.

– Почему эта ваша Великая Раса отправляет на такие миссии детей? Это, кажется, не очень хорошо.

– Если бы мы были взрослыми и мыслили усложненными моделями, как это делают более пожилые существа, Старцам было бы гораздо легче нас обнаружить. Но они не так хорошо настроены на мыслительные модели детей или животных. Или аутистов.

– Мне сложно это понять, – заметил Верн.

– Разве здесь вам не лучше, чем на Терре?

– Лучше. Мы можем теперь разбудить маму?

– Ей нужно поспать подольше. Ее разум истощен сильнее, потому что мир, в котором она столько прожила, теперь для нее совершенно неузнаваем. Ей понадобится больше времени, чтобы восстановиться.

– У меня была сестра, младше Эхо, – сказал Верн. – Ее звали Марта. Старцы уничтожили ее в тот же день, когда убили отца. Мы не могли произнести ее имя, потому что иначе стали бы плакать и слишком сильно расстроились. Это было небезопасно.

Корабль зашумел, что свидетельствовало о том, что мама проснулась.

* * *

Она сидела в большом плюшевом кресле в форме полумесяца рядом с отсеком глубокого сна. Куинни с царственным видом сидела рядом с ней. По их виду казалось, будто они давали аудиенцию. Мамин халат был сшит из более мягкого материала, чем халаты Верна и Эхо, к тому же он был темнее – спокойного синего цвета. Его подол накрывал лапы Куинни. Когда мама увидела Верна, Эхо и весь экипаж, пришедший поприветствовать ее, она засмеялась и заплакала. На ее лице сменялись разные выражения, и Верн видел, что она совсем запуталась.

Но она была счастлива.

– О, дети! – воскликнула она. – Как вы здорово выглядите! Вы все так одеты! Здесь намечается вечеринка?

– Не знаю, – ответил Верн.

Корабль объявил, что празднование состоится через два часа в большом конференц-отсеке.

– Приглашены вы все. Пожалуйста, приходите. Я горжусь, что познакомился с вами.

– А мы все безмерно гордимся Охотником, – добавил я. – Она сделала то, что не смогли бы сделать другие.

– Я ужасно благодарен, – сказал ей Верн. – Охотник – твое настоящее имя?

– Если переводить мое имя на английский, то оно будет звучать как-то вроде Инанна, – сказал я.

Верн попытался его произнести.

– Охотник, – позвал я сестру, – скажи Верну, как тебя зовут.

– Секунду, – отозвалась она, взмахнув рукой в воздухе. Ее лоб наморщился, и мы поняли, что она уловила что-то, вероятно, очень отдаленное, но мы не могли знать, что именно.

Нам запрещено любить, мы квакаем и воем

Кейтлин Р. Кирнан

Вот как все обстояло: ночь, через час после сумерек, июньское полнолуние, последняя излучина реки Касл-Нек извергала лиманы, соленые болота и песчаные валы, которые, в свою очередь, были известны как бухта Эссекс и Инсмутская гавань. Лавкрафт назвал эту реку Мануксет, но на самом деле она называлась не так. Это было слово-гибрид, образованное от алгонкинского «ман», что значит «остров», и «уксет» – то есть «в самой широкой части реки». Это не так уж неточно – ибо в этом месте Касл-Нек не претендует на то, чтобы называться рекой, а представляет собой лишь вялую мешанину из мелких ручьев, топей, непроходимых участков болот, дюн и густых лесистых островков, предваряющих бухту Эссекс (другими словами, Инсмутскую гавань). В эту ночь в июне 1920 года луна только-только прояснила горизонт и теперь низко светила красным через Атлантический океан за бухту Ипсвич. Свет этой луны приводил в дрожь мужчин и женщин, не привыкших к гниющему морскому порту Инсмута. Им хотелось отвернуться, потому что она была похожа на око какого-нибудь бога, который смотрел на мир и творил зло. Но своеобразные жители городка такими ночами наслаждались. В лунном свете они раздевались и плавали в холодной воде до красноватого хребта рифа Дьявола и резвились с существами, в которые когда-нибудь сами превратятся путем медленных метаморфоз. Таковым положение вещей стало с тех пор, как капитан Обед Марш, вернувшись из южных морей на «Королеве Суматре», принес увядающему городу процветание в виде дара трансцендентности и бесконечной жизни для всех его обитателей. Тогда же он начал проповедовать евангелие от отца Дагона и матери Гидры.

Но это не урок географии и даже не истории. Это кое-что другое.

Кто-то скажет, что это история любви. Хорошо, давайте назовем ее так, но только ради удобства. Кто-то пойдет дальше, проводя аналогии с шекспировской «Ромео и Джульеттой», хотя это будет излишне, неуместно и слишком сентиментально.

Жил-был упырь, который влюбился в жительницу Инсмута. Ее родители считали это, мягко говоря, неприемлемым. Ей же было суждено спуститься по темным глубинам многообразия остроконечного Йахантлей вдали от мелководья рифа Джеффри. Возможно, ей повезло бы удачно выйти замуж, взяв себе в мужья кого-нибудь из Глубоководных, которые населяли город, или, в худшем случае, достойного, прежде бывшего человеком последователя Эзотерического Ордена. Она носила бы фантастические, частично золотые диадемы, браслеты, ножные браслеты, кулоны с нешлифованными рубинами, изумрудами, сапфирами и алмазами. Какой заботливый родитель не встревожится от того, что его единственная дочь может по глупости отказаться от столь драгоценного будущего – и все только ради безрассудной страсти к такой низкой и мерзкой твари, как упырь?

Девушку зовут (или звали, если вам не нравится перескакивать с одного времени на другое) Элберит Гилман, и ночью, о которой идет речь, ей было немногим более шестнадцати лет. По всей вероятности, она была уже давно обручена и просто ожидала завершения своего развития.

У упыря не было имени, которое можно было бы выразить человеческим языком. С небольшим кланом себе подобных он проводил свои дни в гниющих тоннелях под кладбищем на старом холме. Крышей этих тоннелей служили давно опустевшие разбитые гробы и корни старых дубов и болиголовов. В отличие от Элберит упыря ожидало не столь светлое будущее. Он мог рассчитывать лишь на несколько свежих трупов, сухие кости, на которых не осталось ни капельки костного мозга, да компанию в лице его порочного и брюзгливого родственника. Возможно, если бы ему когда-нибудь улыбнулась удача, он тоже мог бы спуститься в подземный мир Царства Грез и поселиться на вершине Тока, над долиной Пнат, устланной миллиардами скелетов, где наиболее достойные из упырей не испытывают недостатка в самых свежих прогнивших трупах.

Почти год назад в такую же ночь упырь впервые показался из тоннеля – что представители его расы делают редко – и прополз почти семь миль через поле, лес и болото в сторону Инсмута. Он был необычным упырем, наделенным любопытством, увлеченностью и одержимостью. Эти качества не были в почете у подземных тварей, которые разумно избегали жестокого света солнца. Он слышал сплетни о морском порте, о его удивительных жителях и о договоре, который они заключили с этими бессмертными существами, которые не были ни лягушками, ни рыбами, но обладали поразительным (а для кого-то – тревожным или даже тошнотворным) сходством и с теми, и с другими. Ему очень хотелось увидеть этих существ своими глазами. В его клане, где каждый вечно был занят своими делами, вряд ли заметили бы его отсутствие. Разумеется, он собирался скрываться от людей и вернуться домой к рассвету. Он поднялся на сорок семь ступеней вверх к мавзолею, откуда бронзовая дверь вела в запрещенный Надземный мир.

Той ночью, когда до полнолуния оставалось еще несколько дней, Элберит со своей матерью, отцом и тремя сестрами (величайшей трагедией ее отца было то, что у него не было сына) пошла на ночную службу в храм Дагона и Новую зеленую церковь – она была в том же здании, в котором когда-то располагался Масонский храм. Вместе с семьей и обитателями честного сообщества имени Обеда Марша она своим грубым голосом запела шумные булькающие гимны Отцу, Матери и Великому Ктулху. Ей очень нравилось петь гимны, и, как это всегда бывает, ее голос считался одним из самых приятных во всем Инсмуте. После службы она вместе с семьей шла вдоль причалов мистера Зеведи Уэйта. Они наслаждались грязным зловонием, наступившим при резком и неожиданном отливе. Когда Гилманы наконец вернулись к своему накренившемуся и полуразрушенному дому на улице Лафайет, была почти полночь.

Никогда раньше упырь не мог представить себе такие чудеса, которые едва был способен понять тот, кто всю жизнь провел в темноте под кладбищем, – мощеные улицы, свет от газового светильника или свет в окне, дымоходы из щебня и красного кирпича, шпили, вдовьи площадки, купола георгианской архитектуры, кучки ржавеющих автомобилей, припаркованных то тут, то там. Разумеется, упырь был не в силах понять, что проспекты и переулки Инсмута были практически покинуты. Заколоченные досками окна и двери казались ему проявлением удивительного мастерства. Параллельные рельсы заброшенных железных дорог и телеграфные столбы, на которых давно не было проводов после многочисленных ураганов, представлялись ему тщательно просчитанным великолепием, о существовании которого он даже не подозревал. Упыри знали о Надземном мире – но очень мало. Его учили, что за искания чего-то большего предают анафеме, поскольку такое действие оскорбляет богов, которые охраняли и следили за питающимися мертвечиной тварями.

По счастливой случайности упырь решил присесть под окном спальни Элберит Гилман. Почти вся улица Лафайет была темной и пустой (что, насколько он знал, было нормальным состоянием для любого города). Его внимание привлек желто-оранжевый свет ее окна. Возможно, это была не счастливая случайность, а нечто прямо противоположное. Возможно, это была неизбежность, которая зачастую сопровождает любопытство. Темнота и тени были знакомы упырю, а освещенные окна оказались для него в новинку. Он сидел в сорняках под ветвями бузины и внимательно слушал звуки, которые были совершенно обычными, но он не мог этого знать – Элберит читала вслух, лежа в кровати. Он прислонил ухо к выветренной серой вагонке, наслаждаясь каждым звуком. Но лишь услышав скрип пружин матраса, когда свет в комнате потух, он собрался с духом и поднялся на свои лохматые неприспособленные конечности с копытами, чтобы заглянуть в окно.

Случилось так, что Элберит еще даже не закрыла глаза, чтобы унестись в приятные, радужные сны о светящихся террасах и иловых дворах Йахантлей или о безымянном городе, утонувшем в Средиземноморье Царства Грез, в проливе между Диат-Лин и городом Ориаб. Упырь начал легонько постукивать и царапать по стеклу, и Элберит поначалу решила, что это всего лишь ветви бузины, слегка качающиеся от ветра. Но затем стук-стук-стук стал более настойчив, и она поняла, что это не может быть ни ветер, ни ветви деревьев: кто-то стучит целенаправленно. Она поднялась и подошла к окну. Ее встретили алые глаза упыря – тот таращился на нее. Его мокрый нос был приплюснут к стеклу.

Такое чудовищное зрелище сперва привело Элберит в замешательство, и она чуть было не позвала отца, который, как она считала, по-прежнему охранял ее от всех злых призраков и гоблинов, что появлялись по ночам.

Видя ее красоту – еще одно совершенно незнакомое явление, – он непредумышленно (или просто не подумав о последствиях) кашлянул и произнес несколько слов, выразив свое удивление. Элберит, разумеется, не понимала языка упырей, поэтому для нее это был лишь гортанный шум, который можно было услышать от любого животного. Но она не отскочила и не закричала. Она посмотрела на упыря, и тот еще несколько раз ударил по стеклу.

– Если бы ты хотел причинить мне вред, – сказала она, – ты просто разбил бы окно и заполз по подоконнику.

Поскольку упырь не знал ни человеческого языка, ни языка тех, кто эволюционировал и уже не мог считаться человеком, этот вопрос значил для него не больше, чем его слова имели значение для Элберит.

Лингвисты назвали бы такую неудачную ситуацию «языковым барьером».

– Ты бы сделал это, ведь так? – спросила Элберит Гилман. – Сделал бы, и к этому времени уже убил бы и наполовину меня съел.

Заметив отсутствие страха в голове девушки, упырь поднял брови, и его морда расплылась в гримасе, которая среди его сородичей считалась за улыбку. Элберит слегка вздрогнула от вида его кривых пожелтевших зубов и сильных клыков, как у волка или черного медведя. Она храбро прижала к окну ладонь и расправила пальцы. Упырь принял это как знак приветствия. Он сделал то же самое в ответ, хотя его рука не имела и сотой доли ее красоты, а его когти громко царапнули по стеклу против его воли.

– Ты не опасен для меня, – сказала Элберит, – и если я подниму окно, ты меня не съешь, – добавила она, молча придя к такому невероятному выводу. – Я верю, что ты хочешь со мной подружиться. Каким бы зверем ты ни был, ты просто хочешь развеять одиночество, которое давно тревожит твое сердце.

Элберит всегда была храброй девушкой и часто делала сомнительные выводы.

Она подняла окно и заглянула в лицо упырю, проделавшему долгий путь из Ипсвича. Не зная, что делать дальше, он сделал шаг назад, боясь напугать ее каким-нибудь своим движением. Все мужчины, женщины и дети, которых он когда-либо видел, были мертвы и лежали в могилах. Другие же были могильщиками и скорбящими на похоронах гостями или священниками. Но никто из них не был настолько красив, как эта человеческая девушка. У нее был слегка покатый лоб, а подбородок почти отсутствовал. Губы были необычайно пухлыми (он судил об этом по украденным и съеденным трупам), а кожа слегка переливалась в лунном свете. С обеих сторон ее шеи виднелись небольшие складки. Ее зеленые глаза торчали из орбит сильнее, чем он мог ожидать. Ее длинные золотистые волосы были убраны в косу, а когда она открыла окно, упырь заметил что-то вроде перепонок между ее длинными пальцами.

– Ладно, – сказала она. – Я это сделала. Так что если хочешь меня съесть, сделай это быстро, пожалуйста.

Упырь изо всех сил старался расшифровать ее слова, но у него не было на это шансов. Тогда он решил сделать другой жест, который, как он надеялся, она примет как дружелюбный. Он протянул ей руку, которой стучал и царапал по стеклу. Когда та оказалась в комнате, Элберит рассматривала ее почти целую минуту – как ей казалось, это было необходимой мерой осторожности. У него была мозолистая кожа с бородавками, хаотично прорастающими то там, то сям. Будь у него такая возможность, он запросто мог бы распотрошить когтями акулу. На его плоти росло несколько мерзких видов грибков. Затем, придя к очередному сомнительному выводу, Элберит взялась за руку упыря. Та оказалась теплее, чем она ожидала.

Упырь, необъяснимо довольный этим жестом, положил ее руку в свою. Вот так все прошло в первую ночь. Какое-то время они простояли так, держась за руки и глядя друга на друга с возрастающей любовью. Затем где-то в порту часы пробили час – это так сильно напугало упыря, что он отпустил руку Элберит и побежал от окна и бузины, по пустым переулкам и снова по болотам. Он успел добраться до бронзовой двери мавзолея до рассвета. Что касается Элберит, то она так и стояла, глядя на свою руку и на грязное, плесневелое пятно, которое упырь оставил на ее желтоватой коже, пока, наконец, ее не стало клонить в сон. Она закрыла окно, заперла его от менее привлекательных гостей и забралась обратно в кровать. Той ночью ей не снились ни подводные дворцы, ни бабушка с дедушкой, ни тети, дяди, кузены и кузины, которые давно ушли в море без кораблей и поднимались на поверхность только в определенные ночи, чтобы порезвиться на зубчатой поверхности рифа Дьявола. Вместо всего этого ей снился упырь, его лицо и то, как она касалась его руки.

Церковь бога-идиота

Томас Лиготти

Первобытный хаос, повелитель всего… слепой бог-идиот – Азатот.

«Некрономикон»

Необыкновенность – это место одинокой души. Она теряется в ту самую секунду, когда в поле зрения попадает толпа. Она остается в пустотах снов, в бесконечно уединенном месте, которое готовится к твоему и моему прибытию. Необыкновенная радость, необыкновенная боль – это страшные полюса мира, которые несут угрозу и превосходят саму необыкновенность. Это чудесный ад, к которому люди идут, сами того не зная. А его врата в моем случае представляли собой старый город, чья преданность нереальному вдохновила меня на святое безумие задолго до того, как мое тело отправилось жить в это превосходное место.

Вскоре после прибытия в город, чье название, как и мое имя, лучше не разглашать, я поселился в номере на верхнем этаже. Оттуда алмазные окна открывали вид на идеал моих снов. Сколько раз я останавливался перед ними и бродил в раздумьях по улицам, на которые теперь смотрел сверху вниз!

Я обрел бесконечное спокойствие туманного утра, чудесной тишины ленивых дней и странно мерцающей картины нескончаемых ночей. Все в городе было наполнено чувством безмятежной отстраненности. Балконы, огражденные крылечки, выступающие верхние этажи магазинов и дома, образующие перемежающиеся сводчатые галереи над тротуарами. Огромные крыши нависали над улицами, превращая их в коридоры единого строения, в которых было странное множество комнат. И эти удивительные линии повторялись ниже крышами поменьше, которые сползали на окна, напоминая полуприкрытые веки, отчего каждый узкий дверной проход казался кабинетом мага, приютившего обманчивые глубины полумрака.

Сложно объяснить, каким образом старый город производил впечатление бесконечности и протяженности на невидимые измерения, будучи при этом иллюстрацией ночного кошмара человека, страдающего клаустрофобией. Даже ночи под огромными крышами города будто бы проходили на самом верхнем этаже земного здания, напоминая старый чердак, где звезды были ненужными фамильными реликвиями, а луна – пыльным сундуком с мечтами. И именно в этом парадоксе заключался секрет очарования города. Я даже небеса представил как часть неотъемлемого внутреннего декора. Днем – кучи облаков, которые, словно комья пыли, плывут по пустому пространству неба. Ночью – флуоресцентная карта вселенной, нарисованная на большом черном потолке. Как же мне хотелось прожить всю жизнь в этом местечке средневековой осени и безмолвной зимы, отбывая пожизненный срок среди этих видимых и невидимых чудес, о которых я мог только мечтать, находясь от них далеко-далеко.

Но не бывает жизни, даже в вымышленном мире, без испытаний и ловушек.

Уже спустя несколько дней уединенность и отшельническая жизнь этого города сделали меня крайне чувствительным. Однажды днем я отдыхал в кресле рядом с этими калейдоскопическими окнами, когда в дверь постучали. Стук был очень тихий, но это простое событие случилось очень неожиданно, если учесть мою высокую чувствительность. Этот стук показался мне непривычным потрясением атмосферных сил, своего рода катаклизмом в пустом пространстве, невидимым землетрясением. Я неуверенно прошел по комнате и встал перед дверью, которая представляла собой простую коричневую пластину без лепных украшений вокруг рамы. Я открыл ее.

– О, – произнес невысокий человек из коридора. У него были аккуратно зачесанные седые волосы и удивительно ясные глаза. – Как неудобно. Мне, по-видимому, дали не тот адрес. Почерк на той записке просто ужасен, – он взглянул на мятый листочек бумаги, который держал в руке. – Ха! Извините. Я вернусь и уточню.

Тем не менее он не сразу поторопился выйти из этой неловкой ситуации, а встал на носочки своих туфель и заглянул в номер через мое плечо. Все его небольшое тело, казалось, пребывало в состоянии сосредоточенного возбуждения. Наконец он сказал:

– У вас очень красивый вид из окна.

Он натянуто улыбнулся.

– Да, это точно, – ответил я, оглядываясь назад в номер и не зная, что думать. Когда я повернулся, человек уже исчез.

В следующие несколько тревожных мгновений я не двигался. Затем вышел в тусклый коридор и посмотрел в обе стороны. Он был не очень широк, и поворот за угол был недалеко. Все двери в другие номера были закрыты, и из-за них не было слышно ни малейшего шороха. Наконец я будто услышал звук шагов по лестнице этажом ниже. Он слабым эхом раздавался в тишине, говоря на тихом языке старых гостиничных номеров. Я почувствовал облегчение и вернулся в свою комнату.

Остаток дня прошел без происшествий, хотя в нем было полно самых различных грез. Венцом того дня стал очень странный сон, объединяющий мою жизнь в мечтаниях со сказочным пребыванием в этом старом городе. Разумеется, мое видение города было существенно изменено. И тем не менее, несмотря на природу этого сна, это изменение необязательно было к худшему.

Мне снилось, будто я жил в маленьком темном номере с высоким потолком, а из окна открывался вид на лабиринт улиц, которые распутывались под бездной звезд. Но, несмотря на то что звезды были рассыпаны по огромной всеохватывающей темноте, улицы внизу были залиты серым полумраком, который не был присущ ни ночи, ни дню, ни какой бы то ни было естественной фазе между ними. Глядя из окна, я знал, что в уединенных уголках этого местечка происходили таинственные дела – туманные обряды, противоречащие принятой реальности. Кроме того, я чувствовал, что неспроста беспокоился о некоторых вещах, происходивших в одном из верхних номеров этого города. Это происходило в определенном номере, чье местоположение я не мог знать. Что-то подсказывало мне, что все это было придумано специально, чтобы глубоко повлиять на мое существование. В то же время я не чувствовал в себе значимости ни для этой, ни для какой бы то ни было другой вселенной. Я был не более чем невидимым пятнышком, затерявшимся в изгибах странных схем. И именно это несовпадение с вымышленной мною вселенной, это глубокое чувство бесприютности среди чужого порядка вещей и было источником волнения, которое я раньше никогда не испытывал. Я был не более чем неуместным клочком живой ткани, схваченным там, где его не должно было быть, и который грозились поймать в огромную сеть фатума. Случайным клочком плоти, вырванным из своей стихии света и отправленным в ледяную тьму. В этом сне ничто не поддерживало мою жизнь, которая, как мне казалось, могла быть ужасно изменена или просто завершена. Проще говоря, моя жизнь ничего не значила.

Но я все равно не мог не зайти в ту, другую комнату, чувствуя, что там этот продуманный сюжет получит свое развитие и это отразится на моем существовании. Мне казалось, будто я вижу нечеткие фигуры, которые заняли эту просторную комнату, где стояло лишь несколько странных стульев и головокружительный вид звездной темноты. От большой круглой луны исходило достаточно света – она придала стенам загадочной комнаты насыщенный морской цвет. А звезды, ненужные и служащие лишь украшением, служили меньшими источниками света над этим собранием и ночными кабинетами.

Наблюдая за этой сценой – пусть и не присутствуя там физически, как это бывает во сне, – я убедился, что некоторые номера предлагали чудесное уединение для таких торжеств и празднеств. Их атмосфера – эта неуловимая черта, существовавшая отдельно от составляющих элементов разных форм и оттенков, была сказочно выдержанна, – представляя собой состояние, в котором перепутались время и пространство. За несколько секунд в этих номерах казалось, что минуют целые века или тысячелетия, а крохотное местечко будто могло вобрать в себя всю вселенную. Одновременно с этим их атмосфера словно и не отличалась от той, что царила в старых номерах – высоких и одиноких, которые я знал наяву, – даже если они будто бы граничили с пустотами астрономии, а их окна открывались в бесконечный внешний мир. Затем я начал размышлять – а что, если сам по себе номер не был уникален, а именно жильцы делали его особенным.

Они были полностью завернуты в объемные мантии, однако в местах, где их ткань выступала вперед и сминалась, спускаясь на пол, этих созданий выдавало не только то, что они неестественно располагались на стульях, но и дивные очертания, приведшие меня в состояние парализующего ужаса и ошеломляющего любопытства. Что это были за существа, если их мантии принимали такие непонятные очертания? Из-за высоких угловатых стульев, расставленных в круг, казалось, что они сгибаются во все стороны, словно неустойчивые монолиты. Они будто бы принимали позы, имеющие какой-то тайный смысл, запирая себя в телах, чуждых для земного понимания. Над телами у них располагались головы или, по крайней мере, их верхние части, которые совершенно перекашивались, когда они наклонялись друг к другу, странно кивая в рамках земной анатомии. И именно из этой части их тел исходил приглушенный жужжащий шум, по-видимому, служивший им речью.

Но во сне возникла другая деталь, которая, возможно, была связана со способом коммуникации этих шепчущихся фигур, сидевших в неподвижном свете луны. Из объемных рукавов по бокам каждой из них выступали тонкие отростки, которые будто бы высыхали, и слабые лапы со множеством когтей, сужавшиеся в опущенные щупальца. Все эти жилистые пальцы словно общались, что-то живо и безостановочно обсуждая.

Взглянув на эти отвратительные жесты, я почувствовал, что вот-вот проснусь и вернусь в мир с ощущением ужасного просвещения без точного понимания смысла, без возможности выражения этого знания на каком-либо языке, кроме шепота клятв этой жуткой секты. Но я оставался во сне гораздо дольше, чем обычно. Я и дальше видел, как они перебирали свои сморщенные пальцы, их чрезмерную жестикуляцию, которая, казалось, передавала невыносимое знание, какое-то величайшее прояснение порядка вещей. Эти движения вызывали множество отвратительных аналогий – вращающиеся лапы пауков, жадное потирание усиков мухи, быстрые змеиные языки. Но мое совокупное ощущение в этом сне лишь отчасти походило на то, что я назвал бы триумфом гротеска. Оставаясь в границах этих снов, это было сложное и точное чувство, не допускающее никакой двусмысленности или путаницы, которая успокоила бы человека, видящего сон. Именно видение мира в трансе – параде загипнотизированных тварей-лунатиков для гнусных манипуляций их шепчущих хозяев, этих уродов в капюшонах, которые сами были загипнотизированы, – именно это было передано в мой разум. Потому что была сила, заменяющая их силы, – сила, которой они служили и из которой они происходили. Нечто, бывшее за рамками обычного гипноза в силу собственной легкомысленности и приводящего в трепет слабоумия. Эти хозяева, облаченные в плащи, по очереди участвовали в какой-то божественной церемонии, вяло руководя процессом, будто просветленные и завороженные зомби, обладающие властью над людьми.

И в этот момент своего сна я поверил, что между мной и этими шепчущими воплощениями хаоса, чьего существования я боялся даже при их предельной отдаленности от меня, возникла ужасная близость. Неужели эти существа позволили мне узнать свою адскую мудрость, руководствуясь какой-то зловещей целью, известной только им одним? Или то, что они допустили меня до своей гнилой тайны, было лишь следствием счастливой случайности во вселенной, пересечения вероятностей среди демонических элементов, из которых состоит весь космос? Но все-таки в лицах этих безумцев была истина. Намеренно или случайно, но я оказался жертвой неизвестного, жертвой экстатического ужаса этого понимания.

Когда я проснулся, мне показалось, что вместе с собой я забрал драгоценную частицу этого ужасного экстаза. И неким магическим образом это мрачное кристаллическое вещество вложило свое волшебство в мой образ старого города.

Хотя раньше я считал себя непревзойденным знатоком тайн этого города, на следующий день меня ждало непредвиденное открытие. Улицы, на которые я смотрел тем спокойным утром, были полны новых секретов и будто подводили меня к самой сути необычного. В композиции города возникали ранее неизвестные элементы – те, которые, вероятно, прятались в его самых темных кварталах. То есть, несмотря на то что эти странные, устаревшие фасады по-прежнему создавали внешний облик этого сказочного покоя, мне казалось, что под этой поверхностью скрываются злые помыслы. В городе было больше чудес, чем я думал: здесь был тайник необычных предложений, и он оставался вне поля зрения. Тем не менее эта формула обмана, упадка порочности каким-то образом усиливала наиболее привлекательные стороны города – богатство неожиданных ощущений теперь побуждала пара косых крыш, низкая дверь или узкая улочка. А туман, равномерно распространявшийся по городу тем ранним утром, теперь светился от грез.

Весь день я бродил по старому городу в возбужденном состоянии, видя его словно в первый раз. Едва ли я остановился хоть на секунду, чтобы передохнуть, и уж точно не делал перерывов, даже чтобы поесть. К концу дня я испытывал нервное напряжение оттого, что несколько часов взращивал редкое состояние разума, в котором чистейшая эйфория нарушалась и обогащалась наплывами страха.

Каждый раз, когда я заходил за угол или поворачивал голову, заметив какой-нибудь манящий вид, меня охватывала дрожь, вызванная смешанным зрелищем, которое я видел, – великолепные пейзажи разрушались злобными тенями, зловещее и прекрасное навсегда терялось в объятиях друг друга. А когда я проходил под аркой на старой улице и смотрел вверх на возвышающееся передо мной строение, я был практически потрясен.

Я сразу узнал это место, хотя и никогда не видел его с этого ракурса. Вдруг мне показалось, что я был уже не на улице и смотрел не вверх, а вниз из номера прямо из-под заостренной крыши. Это был самый высокий номер на улице, и ни из одного окна в городе невозможно было заглянуть в него. Само здание, как и те, что его окружали, казалось пустым, а может, и вовсе заброшенным. Я продумал несколько способов, как туда пробраться, но ни один мне не понадобился: парадная дверь вопреки моему первоначальному наблюдению была слегка приоткрыта.

Это место действительно оказалось заброшенным. Со стен были сняты все гобелены и светильники, а пустынные, напоминающие тоннели коридоры, виднелись лишь в слабом желтом свете, который проходил сквозь немытые окна без штор. Такие же окна были на каждой лестничной площадке, проходившей через центральную часть здания, будто кривой позвоночник. Я стоял почти в каталептическом восторге от мира, в который вошел, – от этого увядшего рая. Здесь царила странная атмосфера бесконечной меланхолии и беспокойства, вечного ощущения какой-то вселенской неудачи. Я поднялся по лестнице с какой-то торжественной и механической напряженностью и остановился, только когда добрался до вершины и нашел дверь в нужный номер.

И даже тогда я спросил себя: «Могу ли я зайти сюда с такой непоколебимой решимостью, если уверен, что найду там нечто необычное? Хотел ли я противостоять безумию вселенной? И было ли это вообще моим собственным решением?» Мне пришлось признаться, что я хоть и не отрицал пользы моих снов и фантазий, но никогда серьезно в них не верил. Где-то в глубине души я сомневался, как скрупулезный скептик, предававшийся излишне свободной фантазии, и, может быть, сам превратил себя в помешанного.

Судя по всему, номер был свободен. Я заметил это без разочарования, но со странным облегчением. Затем, когда мои глаза привыкли к искусственному полумраку, я увидел круг из кресел.

Они были такими же странными, как и те, что я видел во сне, – больше напоминали орудия пыток, чем что-то полезное или элемент декора. Их высокие спинки были слегка наклонены и покрыты шероховатой кожей, какую я никогда не видел до этого. Поручни напоминали лезвия, каждое имело четыре полукруглых выемки, которые были равномерно распределены по всей длине поручня. Снизу было шесть соединенных ножек, выступающих наружу. Благодаря этой особенности каждое кресло становилось похожим на какого-то краба, способного бегать по полу. Если в какой-то момент своего потрясения я и почувствовал идиотское желание расположиться в одном из этих причудливых тронов, то этот порыв был быстро подавлен: я заметил, что сиденье каждого кресла, которое вначале показалось сделанным из гладкого и плотного куба черного стекла, на самом деле было открытым отсеком, заполненным темной жидкостью, которая странно дрогнула, когда я провел рукой над поверхностью. Сделав это, я почувствовал такое сильное покалывание по всей руке, что отпрянул назад к двери ужасного номера и возненавидел каждый атом плоти, схватившей кость моей конечности.

Я повернулся, чтобы уйти, но меня остановила фигура, стоящая в проходе. Хотя я видел этого мужчину до этого, теперь он казался мне другим, по-настоящему зловещим, а не просто загадочным. Когда он побеспокоил меня накануне, я и не подозревал о его союзниках. Он вел себя своеобразно, но очень вежливо, и у меня не было причин сомневаться в его вменяемости. Теперь он казался не более чем злостной марионеткой безумия. Все – от его искривленной позы, которую он принял в дверном проеме, до порочных и идиотических черт лица – свидетельствовало о его странном вырождении. Не успел я отойти от него, как он взял мою дрожащую руку и притянул близко к себе. Его веки опустились, а рот растянулся в широкой ухмылке, будто он наслаждался приятным ветерком в теплый день.

Затем он сказал мне:

– Они хотят, чтобы вы были с ними, когда они вернутся. Им нужны их избранные.

Никакими словами нельзя описать то, что я почувствовал, услышав эти слова, которые могли иметь смысл лишь в кошмаре. То, что они подразумевали, было квинтэссенцией дьявольского бреда, и в это мгновение все чудеса мира вдруг обернулись ужасом.

Я пытался высвободиться из его хватки, кричал на него, чтобы он отпустил мою руку.

– Вашу руку? – он закричал в ответ, а затем стал повторять эту фразу снова и снова, смеясь так, будто окончание какой-то язвительной шутки добралось до глубин его безумия. Предавшись своему омерзительному веселью, он ослабил хватку, и я сбежал. Пока я стремительно спускался по множеству пролетов, его смех преследовал меня, отражаясь гулким эхом далеко за пределами этого темного пространства.

А этот причудливый, реверберирующий звук не покидал меня, пока я, ошеломленный, бродил в темноте, пытаясь уйти от собственных мыслей и чувств. Постепенно ужасный звук, заполняющий мой разум, начал стихать, но вскоре ему на смену пришел новый страх – шепот незнакомцев, мимо которых я проходил на улицах старого города. Неважно, как тихо они говорили или как быстро они замолкали, смущенно прокашливаясь или укоряюще глядя на меня, – их слова достигали моих ушей отрывками, которые я легко мог воспроизвести, потому что они постоянно повторяли одно и то же. Проще говоря, мое восприятие действительности исказилось. Не будь я в таком смятении, я мог бы подойти к этим людям и, прочистив горло, вежливо сказать: «Прошу прощения, но я нечаянно услышал… И, смею спросить, что именно вы имели в виду, когда сказали, что…» Но я сам узнал, что значили те слова – «как ужасно, какой бедняга», – когда вернулся в свой номер и встал перед зеркалом на стене, взявшись за голову обеими руками.

Только одна из этих рук была моей.

Другая рука принадлежала им.

* * *

Жизнь – это кошмар, который накладывает свой отпечаток, чтобы доказать, что она на самом деле реальна. А страдание от безумия одиночества кажется райским блаженством по сравнению с необычным состоянием, в котором безумство человека имитирует безумство мира. Сны переманили меня к себе, все для меня стало чепухой.

Пока я еще в силах, я должен записать, что трансформация сама по себе неограниченна. Сейчас мне трудно продолжать эту рукопись, какой бы рукой я ни писал. Эти дергающиеся щупальца не подходят для того, чтобы писать, как человек, а я теряю желание водить ручкой по бумаге. Пока я нахожусь на значительном расстоянии от города, его влияние ослабевает. В этом отношении я чувствую ужасающую свободу от признанных законов пространства и времени. В силу вступили новые законы бытия, а я могу лишь беспомощно за этим наблюдать.

В интересах других людей я принял меры предосторожности, чтобы скрыть свою личность и точное местонахождение этого ужаса, с которым ничего нельзя поделать. Кроме того, я приложил все усилия, чтобы раскрыть существование и природу этого ужаса. Как бы то ни было, и мои мотивы, и мои действия имеют здесь наименьшее значение. Они отлично известны существам, которые шепчут в высоких комнатах старого дома. Они знают, что я пишу и почему я это пишу. Возможно, они даже направляют мою ручку рукой, ставшей их продолжением. А если я когда-нибудь захочу увидеть, что находится под этими черными одеждами, то смогу быстро удовлетворить свое любопытство, просто взглянув в зеркало.

Мне нужно возвращаться в старый город, потому что теперь у меня не может быть другого дома. Но я не смогу добраться туда тем же способом, и когда я снова войду в этот мир снов, то войду через такие ворота, которые никогда не пересекал ни один человек… и никогда не пересечет.

Банка с солью

Джемма Файлз

Ко дню рождения Г. Ф. Лавкрафта

Под половицами нашла

Я банку с солью с этикеткой,

Где тонким почерком слова

Написаны едва заметно.

О, безымянный бог,

Мой старый прародитель!

Переступи вновь мой порог,

Вернись ты в старую обитель.

Произнесу эти слова,

Молитв читать не буду неизвестному я богу,

Пускай горит эта трава

И с кровью смешивается понемногу,

Я подожду пока.

А восковая пробка с ароматом фимиама

Шипит на корне языка,

Как вкус смертельного бальзама.

Не знаю, кто там ее спрятал,

Кто мне подсказки эти дал,

Чтоб я пошла после заката

По этим спутанным следам.

Кто посылает эти сны,

Где звон утопленных колоколов

Звучит с далекой глубины,

Как хор фантомных голосов?

Лишь знаю я, что я иная

И отличаюсь от других,

Ведь в этом мире я чужая,

На шее жабры – дело в них.

Глаза пронзило жгучей болью —

Я превращаться начала,

Повсюду пахнет морской солью

И гнилью с илистого дна.

Пока же мерзость вырытой канавы

Окутывает слизью Землю всю,

Левиафан, великий царь морской державы,

Врата откроет в сумрачную глубину.

Случилось то, чего сильнее я боялась

Еще пред тем, как банку ту открыть —

Мои по крови братья в море искупались

И на далеком дне впредь будут жить.

И чье бы имя я ни называла

В сгущающейся вязкой темноте,

Вечное эхо лишь сильнее стало,

Раскалывая камни до костей.

Черная, как яма, от края до края

Говард Уолдроп и Стивен Атли

I

В начале весны данное письмо было направлено ученым, исследователям и членам Конгресса. Позже его растиражировало огромное количество газет и журналов, как в США, так и за их пределами.

Сент-Луис, территория Миссури, Северная Америка

10 апреля 1818 года

Я заявляю, что Земля полая и пригодна для обитания изнутри. Она содержит множество твердых концентрических сфер, лежащих одна в другой, и открыта у полюса от 12 до 16 градусов. Я готов поставить свою жизнь за истинность этого утверждения и предлагаю исследовать эту полость, если мир согласится поддержать меня в этом предприятии. Джон Кливз Симмс[56] из Огайо, бывший капитан пехоты.

N. B. У меня имеется готовый к печати труд о законах материи, в котором представлены доказательства вышеупомянутых положений и различных явлений, а также раскрытие «Золотой тайны» доктора Дарвина.

Мое условие – покровительство этого и нового миров. Я завещаю его моей супруге и ее десяти детям.

В качестве своих защитников я выбираю доктора С. Л. Митчела, сэра Г. Дэви[57] и барона Александра фон Гумбольдта[58]. Мне необходимы сто отважных спутников, чтобы выступить из Сибири в конце лета с северными оленями на санях по льду Северного моря. Я обещаю, что мы найдем теплые и богатые земли, изобилующие полезными ископаемыми и животными, а может быть, и людьми, как только минуем 82 градуса северной широты. В следующую весну мы вернемся. Дж. К. С.

Из предисловия к «Франкенштейну» или «Современному Прометею», исправленное издание, 1831, автор Мэри Уолстонкрафт Шелли:

Лорд Байрон и Шелли часто и подолгу беседовали, а я была их прилежным, но почти безмолвным слушателем. Однажды они обсуждали различные философские вопросы, в том числе секрет зарождения жизни и возможность когда-нибудь открыть чего и воспроизвести. Они говорили об опытах доктора Дарвина (я не имею здесь в виду того, что доктор действительно сделал, или уверяет, что сделал, но то, что об этом тогда говорилось, ибо только это относится к моей теме); он будто бы хранил в пробирке кусок вермишели, пока тот каким-то образом не обрел способности двигаться. Решили, что оживление материи пойдет иным путем. Быть может, удастся оживить труп; явление гальванизма, казалось, позволяло на это надеяться; быть может, ученые научатся создавать отдельные органы, соединять их и вдыхать в них жизнь…[59]

Все кончено.

* * *

Ноги создания подогнулись. Его колени хрустели, когда он спускался. Он поднял голову к небу. Ветер промчался по полярной шапке, собирая и бросая холодную пыль ему в глаза.

Этот гигант, монстр, голем закрыл свои испещренные жилками веки и упал на бок. Он больше не мог идти. Он окоченел и был вымотан. Он прижался лицом к снегу, и его тонкие черные губы зашевелились в немой молитве:

«Все кончено, Виктор Франкенштейн. Я слишком изнурен, чтобы идти дальше. Слишком изнурен, чтобы хотя бы сжечь себя. Где бы ты ни был, будь то рай, ад или небытие, из которого ты меня вызвал, взгляни теперь на меня с жалостью и состраданием. У меня не было выбора. Все кончено. Здесь, на вершине мира, куда никто никогда не придет и ничто не скажет о кончине этого неизвестного брошенного и жалкого человека. Все кончено, мир очищен от меня. Еще раз, Виктор, умоляю тебя, прости меня за мои интриги. Как я простил тебе твои».

* * *

Он ждал смерти, в ушах стучало постепенно замедляющееся биение подаренного ему сердца. В голове начали появляться и распространяться черные пятна, застигая врасплох и подавляя череду удивительно ярких воспоминаний, что мелькали у него в голове. Какой милый маленький мальчик. Не кричи, я тебя не съем. Не шуми, пожалуйста. Я не причиню тебе вреда. Пожалуйста. Я хочу быть твоим другом. Тихо. Тихо. Тихо. Я не знал, что он так легко сломается. Недалеко от места, где я растянулся на снегу, ожидая смерти, есть открытое море. Море – мать всего живого. Спаси мою жизнь. Молодого человека звали Феликс, он прогнал меня прочь. Я мог раздавить его череп одним случайным ударом руки. Но я позволил ему прогнать меня. Какой милый маленький мальчик. Такой милый маленький мальчик. Почему меня не сделали таким милым? Скажи мне, Франкенштейн. Мне важно это знать. У меня есть душа? Феликс. Феликс. Я буду с тобой в твою первую брачную ночь. Я буду с тобой. У меня есть душа, Виктор Франкенштейн?

Вдруг он приподнялся на локтях и стряхнул с век льдинки. Он видел перед собой море, но оно было слишком яркое, чтобы на него смотреть. Казалось, будто оно пылало, как жидкое золото, словно сами врата Ада открылись, чтобы принять его.

Он рухнул, зарывшись лицом в снег, и лежал так, завывая. У него больше не осталось сил, он не чувствовал ни рук, ни ног. «У меня есть душа?» – требовательно спросил он в последний раз, почувствовав, что погружается в забвение. Еще оставалось время на второй вопрос: «Если она есть, то куда она попадет?» А потом времени не осталось.

* * *

Он не чувствовал себя таким смятенным с тех пор, как впервые проснулся. Он мучительно сел и растерянно осмотрелся. Тут из его глаз потекли слезы, замерзая на щеках. Он пронзительно закричал от злости и разочарования.

– Дьявол! Чудовище! Будь ты проклят!

Он с трудом поднялся на ноги и, сильно шатаясь, пошел, яростно размахивая в воздухе неслушающимися кулаками и продолжая кричать:

– Это и есть ужас твоего великого достижения! Смерть не забирает меня, Франкенштейн! Ад извергает меня обратно! Ты сделал меня лучше, чем думал сам.

Его плотно обернутые ноги, болевшие от медленно возвращающегося кровообращения, начали неуклюже колотиться, унося его прочь по льду. Он швырял облака холодной снежной пыли. А затем посеребренная боль заполнила его легкие, и бег сменился ходьбой.

Внутри у него бушевала ярость, которая была горячее огня, пылающего в груди, но это бешенство смешивалось с горестью. Он резко сел, закрыл лицо руками и зарыдал.

Смерть снова его отвергла.

Давно, в почти забытую полночь, он сделал свой первый вдох в момент рождения, и Смерть впервые отвесила Жизни поклон, разрешив простому человеку убрать ее пальцы с брошенных костей и плоти из склепа на погосте. Смерть никогда не требовала назад то, что у нее забрали. Вновь и вновь она предпочитала не прерывать его печальную жизнь.

Я никогда не болел, Франкенштейн. Я пережил огонь. Я получил такие раны, от которых даже самый сильный человек умер бы или, по крайней мере, потерял бы дееспособность. Даже ты не смог убить меня. Ты, давший мне жизнь. Ты должен этим гордиться. Ты стрелял в меня в упор после того, как я убил твою красавицу Элизабет. Но ты не смог меня убить. Похоже, ничто не в силах меня убить.

Его рыдания утихли. Он сидел на снегу и снова и снова прокручивал в голове эту горькую мысль. Возможно, ничто не в силах меня убить. Возможно, ничто не в силах меня убить. Когда Виктор Франкенштейн выстрелил в него, пуля прошла ему в поясницу слева и вышла справа, на несколько дюймов выше его нелепого пупка. От удара он выпал из окна загородного имения, через которое пытался сбежать. Скрючившись на земле, он слышал мучительный вопль Франкенштейна по убитой Элизабет. Затем, схватившись за живот, убежал в ночь.

Кровотечение прекратилось через несколько минут. Раны затянулись к следующему утру, а к концу недели от них остались лишь бледные шрамы в форме полумесяца. Его удивила такая сила регенерации, но ненадолго, потому что его разгневанный создатель дышал ему в затылок, преследуя по горячим следам и желая отомстить. На тщетные размышления не было времени. Он побывал в Европе, Сибири и оказался в ветреной Арктике.

Он высунул язык и облизал обмороженные губы. Слова начали подниматься из глубины груди, а затем потеряли значение, превратившись в глухой монотонный звук. «Ты обманул меня, Виктор Франкенштейн. Ты обманул меня во всем».

Он замолчал, прислушиваясь. Ветер завывал, напоминая дыхание какого-то огромного бога мороза, окутанного неприятными сновидениями. Приглушенный грохот прокатился по льду в сторону теперь уже свинцового моря.

«Я ничего не должен тебе, Виктор. Ничего».

Он снова поднялся на ноги и двинулся в сторону кромки льда, собирая льдинки с лица и волос. Его разум кипел. Вдруг он остановился как вкопанный из-за особенно сильного порыва ветра. Его глаза наполнились соленой водой. Холод пробирался сквозь куртку, плоть и кости, и он закричал от чистой животной боли. Он сосал свои замерзшие пальцы и пытался согреть конечности. А бесполезное солнце, наполовину опустившееся за горизонт, смеялось над ним свысока. Он зарычал на него, пригрозил кулаком и повернулся к нему спиной.

И не смог поверить тому, что увидел перед собой.

Между северным краем и зенитом висело второе солнце, чуть поменьше.

II

«Франкенштейн, или Современный Прометей» был опубликован в 1818 году. Мэри Шелли тогда был двадцать один год.

Джон Кливз Симмс, бывший пехотинец из Огайо, опубликовал свой труд о полой Земле. Он был героем войны и владельцем магазина в Миссури. Ему было тридцать восемь.

Герман Мелвил родился только в следующем году.

Джеремия Н. Рейнольдс учился в университете Огайо, но вскоре стал доктором и ученым. Он также попал под чары Симмса.

Эдгар Аллан По, которому было девять, жил со своими приемными родителями.

Перси Шелли, Лорд Байрон и доктор Полидори сколько могли ходили под парусом в шлюпе «Ариэль» на озере Комо.

В Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, молодой Артур Гордон Пим плавал в гавани в своем шлюпе, также нареченном «Ариэлем». Сильнее всего он желал выйти в море.

Возраст огромного белого кита-кашалота из южных морей никому не был известен. Он не замечал ни старения, ни проходящего времени. Ему были ведомы лишь гулкие морские пучины и редкие люди, которые вонзали в него гарпуны, пока он не поворачивался к ним и не разрушал их судна.

Лоскутный человек Виктора Франкенштейна тоже не замечал проходящего времени. Он не знал, сколько проспал на вершине мира, равно как и не мог знать земное время.

* * *

Когда загадочное второе солнце поднялось вместе с видимым сдвигом северной полярной шапки, немного потеплело. Создание продолжало твердить себе, что увиденное им невероятно, что второго солнца не может быть, что это просто хитрая оптическая иллюзия. Но он был слишком несчастен, чтобы долго размышлять над этим феноменом.

Он перебивался сушеным мясом, которое принес с собой из Сибири в кармане своей куртки. У него было мало сил, чтобы выполнять физические нагрузки, а циркуляция жизненно важных жидкостей замедлилась до такой степени, что он все время пребывал в полубессознательном состоянии. Глаза обманывали его – впереди высоко поднимался горизонт, изгибаясь вверх и в сторону в разных направлениях, будто его носило по краю огромной тарелки и он медленно и вяло катился к ее дну. Ничего из этого он не был в состоянии объяснить.

Замерзший, он дремал, приютившись в ледяной глыбе. Вдруг под ним все задрожало. Он моргнул, смутно осознавая, что что-то не так, а затем окончательно проснулся, увидев и услышав множество брызг у кромки воды. Грохот рушащегося льда заставил его подняться на четвереньки. Завороженный, он смотрел, как прорыв воды надолго зависает в воздухе, прежде чем медленно и тяжело упасть обратно в море.

Очарование сменилось паникой. Он понял, что происходит.

Лед ломался. Он очень долго разворачивался, затем сделал два шага и с рыком упал в снег, который неожиданно превратился в зыбучие пески. Он упал и пополз вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как ледяная глыба разрушилась, превратившись в порошок. Выступ, на котором он стоял, сильно наклонился и начал скатываться по внешней стороне глыбы. Голые стенки расщелины сотрясали воздух миллионами мучительных и кричащих звуков. Гигант, казавшийся незначительным карликом на фоне происходящего, упал навзничь. Его дыхание больно отозвалось в легких.

Он заставил себя подняться на локтях и втянул холодный, леденящий воздух в измученную грудь. Мир за его стиснутыми кулаками словно проседал, а затем скрылся из виду. Спустя мгновение облака ледяной морской воды, словно гейзер, вылетели из пропасти. Выступ установился и покатился, возвращая устойчивость.

Создание повернулось и стало отползать от пропасти. Он не останавливался, пока не дошел примерно до середины нового айсберга. Там он присел на корточки, трясясь и цепенея от ужаса.

Он видел, как пропасть раскрывается в нескольких дюймах от него.

Он смотрел в пасть смерти, которой так желал. И не чувствовал никакого соблазна.

Он проклял жизнь за ее упорство. И снова проклял человека, из-за чьих исследований таинства жизни не мог просто лечь, уснуть и позволить холоду Арктики забрать его.

Он не мог не думать о своей невосприимчивости к смерти. Интересно, что бы случилось, если бы он бросился в эту трещину, когда выступ отломался? Разумеется, раздавило бы его между скользящими глыбами. Но…

Позади него раздался еще один грохот. Он повернул голову и увидел, что большая часть айсберга скрылась под водой.

«Все равно, – подумал он, копаясь в кармане в поисках куска мяса. – Лед растает, и меня выбросит в море. Интересно, смогу ли я утонуть».

Хотя его и не прельщала перспектива выяснять это.

Он снова впал в свое почти сомнамбулическое состояние. Съел сушеное мясо, растопил во рту снег, чтобы утолить жажду. Окончательно он пришел в сознание, только когда трясущийся айсберг разбудил его грохотом и ревом разрушения. Солнце, которое он знал всю свою жизнь, которое он всегда считал настоящим, в конце концов исчезло за его спиной, тогда как странное второе солнце, казалось, твердо установилось в зените. Линия горизонта по-прежнему поднималась, вращаясь в небе, пока не появлялась за случайными массами облаков, а иногда и над ними. Казалось, будто весь мир пытался сложиться вдвое, сжав гиганта.

Он развлекал себя этим зрелищем между короткими перерывами на сон. Ему больше ничего не казалось странным – ни статичное солнце, ни отсутствие горизонта. Он был жив и попал в ловушку на тающем айсберге. Он был в Аду.

Только начав различать очертания берега в небе, он снова почувствовал удивление. В это время вечного дня, меньшего сна и большего ужаса, пока масса айсберга уменьшалась, вид небосвода и земли, что стояла на краю, наполнял его благоговением и вселял колеблющуюся надежду, которую не могли прогнать ни голод, ни физические страдания, ни страх.

Он был жив, но одного этого было мало. Этого всегда было мало.

Он был жив, но что было здесь, что падало с неба, вращаясь в его сторону, как бы приглашая его… что это было?

Он встал посередине своего айсберга и посмотрел на руки. Вспомнил о шрамах на своем теле, о доказательствах своего происхождения и подумал: «Для чего ты создал меня, Виктор Франкенштейн? Ты уготовил для меня какую-то участь, когда дал мне жизнь? Если бы ты не отказался от меня, когда я родился, и принял ответственность за мое существование в этом мире, может быть, и от меня была бы какая-то польза в мире людей?»

Айсберг на мгновение дрогнул у него под ногами, и гигант вскрикнул, припав на колени и в отчаянии обняв ледяную глыбу. Темная суша плыла в воздухе.

Когда дрожь утихла, он засмеялся и поднялся на ноги. От звезд, взрывов и света у него закружилась голова. Он потянулся к глыбе, надеясь восстановить равновесие, но все равно упал и лег в снег, думая.

Думая: «Передо мной нет настоящей земли, Франкенштейн. И, возможно, нет людей».

Думая: «Здесь я мог быть свободным от людей, свободным от всего».

Думая: «Это будет моей землей, Франкенштейн».

Думая: «Это ненастоящая земля, а я – ненастоящий человек».

Думая.

* * *

Айсберг начал хрустеть, минуя дрейфующие пластины льда. Тогда гигант увидел что-то еще – оно выделялось на фоне искрящейся белизны застывшего моря. Он долгое время наблюдал за этим объектом, хотя тот и не двигался. Потом он смог различить очертания разбитых мачт и узоры такелажа. Корабль напоминал забытую, потрепанную игрушку, выброшенную заскучавшим ребенком.

Судно было очень старым. Его борта были разрушены у ватерлинии, а покрытые льдом обломки такелажа и малые мачты торчали из корпуса, будто мертвые серые деревья. Изорванный в клочья флаг свисал с кормы, застывший, словно был сделан из толстого стекла.

Когда айсберг наконец замедлил ход и стал медленно двигаться рядом с пластиной льда, создание осторожно спустилось на пластину и подошло к кораблю. Подобравшись ближе, он крикнул своим резким голосом. Никто не отозвался, но другого он и не ожидал.

Под палубой он нашел неиспользованные запасы еды и оружия вместе с тремя окоченевшими трупами. Из еды там оказалось каменное, застывшее печенье, соленая свинина, бочонки замороженной воды и алкоголя. Там было много теплой одежды, а шкафчики были набиты тонкими картами и странными инструментами.

Он взял столько, сколько смог унести. Из оружейных шкафов он выбрал длинный двусторонний кинжал, тяжелый тесак в ножнах, мушкетон и связку пистолетов в дополнение к своему, который был с ним на протяжении всего путешествия по Сибири. Изначально у него было два пистолета – он стащил эту пару перед отъездом из Европы и несколько раз использовал их, чтобы получить желаемое от испуганных сибирских крестьян. Один из пистолетов потерялся после того, как он покинул китобойное судно. Он решил, что тот открепился от ремня, когда он спрыгивал с корабля на лед.

В нескольких выброшенных бочках оказалось достаточно пороха, чтобы наполнить его маленький кег. В металлической коробочке он нашел дробь и пересыпал ее в карман куртки.

Он не думал о мертвых людях и их исчезнувших товарищах. Кем бы они ни были, они быстро покинули судно, оставив ему свои вещи. Ему по-прежнему было холодно, он чувствовал усталость и голод, но теперь у него была теплая одежда, и он мог отдохнуть на этом брошенном судне. У него были сухари, мясо и возможность разжечь огонь. И оружие.

Он ненадолго вернулся на палубу и какое-то время рассматривал загибающийся вверх пейзаж впереди.

Возможно, в этом мире нет людей.

Он устало махнул тесаком в знак ликования и впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему свободным.

III

Джон Кливз Симмс опубликовал свой роман в 1820 году под псевдонимом Адам Сиборн. Он назывался «Симзония: путешествие с открытием». В нем широко использовалась его теория о полой Земле и полярных щелях. По сюжету капитан Сиборн и его команда отправились во внутренний мир, где обнаружили множество странных растений и животных и столкнулись с утопической расой. В конце концов исследователи вышли из внутреннего мира и вернулись в знакомые воды. Они стали богатыми торговцами, обменивая симзонскую еду на какао и копру.

В 1826 году Джеймс МакБрайд[60] написал книгу под названием «Теория концентрических сфер Симмса». Конгресс тем временем пытался найти деньги, чтобы профинансировать экспедицию на Северный полюс, в основном для того, чтобы выяснить, действительно ли в том районе были щели или нет.

Симмс путешествовал по США, читая лекции о своей теории и привлекая фонды частных финансирующих организаций, чтобы спонсировать заявленную экспедицию на Северный полюс. Российское правительство предложило ему снарядить экспедицию на полюс при условии, если он встретится с остальными участниками в Санкт-Петербурге, но у него не было средств на то, чтобы пересечь океан. Так что он продолжил колесить по Среднему Западу и Новой Англии, читая лекции и собирая деньги. Его ученик Джеремия Н. Рейнольдс сопровождал Симмса в последние годы его жизни.

Во время своего зимнего лекционного турне в 1828 году Симмс заболел и, вернувшись в Гамильтон, штат Огайо, умер 29 мая 1829 года.

* * *

Глыба льда наконец отступила в заснеженную тундру, тут и там поросшую лишайником и мхом. Прошло немало времени, прежде чем гигант пришел на землю с неровной жесткой травой и чахлыми согнутыми ветром деревьями. Там было немного дичи, в основном неизвестные ему грызуны. Как оказалось, они совсем его не боялись. Убивать их было просто.

Когда он прошел еще какое-то расстояние от скованного льдом моря, стала показываться и более крупная дичь. Теперь, кроме печенья и соленой свинины, в его рационе появилось мясо грызунов и оленина. Он шел, не зная страха, пока не увидел вдалеке стаю волков, которые преследовали какое-то животное, напоминающее лося. Но волки и их жертва казались слишком большими даже с того расстояния, с которого он за ними наблюдал. Вряд ли это были те же животные, что и в Европе.

После этого он стал держать ружье наготове – всегда заряженным и прочищенным. И носить с собой тесак, как трость. Он спал в окружении костров. Благодаря таким предосторожностям в опасную для жизни схватку он вовлекался лишь однажды.

Он забрался на небольшой холм по следам огромного лося, когда увидел несколько десятков огромных зверей, пасущихся на некотором расстоянии. Те были похожи на слонов, которых он прежде видел на картинках. Но он вспомнил, что слоны не были покрыты лохматой красно-коричневой шерстью, а их клыки были более прямыми и короткими, чем поразительно изогнутые бивни этих шерстистых зверей.

Создание прикинуло, что вероятность подстрелить одного из этих зверей из мушкетона крайне мала, и решило обойти стадо через заросли.

Он был почти в тени уродливых деревьев, когда услышал рев и треск. Прорвавшись из зарослей, массивное лохматое существо, крупное, как пассажирский вагон, набросилось на него и смело несколько небольших деревьев. Он уронил свое оружие и бросился в сторону, пока напавший на него зверь громыхал позади него, опустив голову и подняв длинный рог. Зверь не повернул за ним – он проскакал мимо и скрылся за холмом. В зарослях что-то кашлянуло.

Отыскав свой мушкетон и тесак, создание решило обойти заросли.

* * *

Подо льдом и снегом, за сосновыми лесами, бывшими территорией странных, но при этом знакомых млекопитающих, за ледниками и кольцом гор располагались болотистые низины. Нижняя часть чашеобразного континента оказалась царством тумана и полумрака, частых теплых дождей и пышного роста. Ландшафт был испещрен шлаковыми воронками и горячими источниками.

Это было царство гигантов – зверей более величественных и страшных, чем создание могло себе представить.

Он видел обитающих в болоте чудовищ, которые были в шесть раз крупнее самого большого из странных шерстистых слонов. Их широкие черные спины выныривали на поверхность зловонных водоемов, напоминая гладкие островки. Их змеевидные шеи ритмично поднимались и опускались, когда они нюхали грязное дно, зачерпывая мягкие растения. А затем они поднимали носы и отправляли их себе в глотки.

Он видел горбатое четвероногое, украшенное чередующимися рядами треугольных костяных пластин по всему позвоночнику. Свирепого вида шипы росли пучками у кончика мускулистого хвоста этого зверя. Он жевал папоротники и спокойно смотрел на существо, пока тот проходил мимо, испытывая благоговейный страх, любопытство и должное уважение.

Он видел маленьких летающих животных, которые, несмотря на свои клиновидные головы, сильно напомнили ему летучих мышей. Там были неуклюжие птицы с зубастыми клювами; насекомые размером с крысу; лошадиного размера ящерицы с ребристым капюшоном, прораставшим из спины; крупные, как собаки, саламандры с блестящей разноцветной кожей и тремя глазами. Он не мог ступить спокойно, не раздавив какую-нибудь форму жизни. Паразиты кишели вокруг него, и только купаясь в горячих источниках, он мог отдохнуть от нежеланных гостей. А когда он пробирался по болотистому материковому бассейну, из леса то и дело вылетали тучи огромных стрекоз и других крылатых тварей, которым сложно было подобрать какое-либо название, – они словно желали исследовать и установить границы своего мира. В низинах повсюду царила жизнь.

Но было одно ходячее страшилище, которое атаковало его, – шипящая кусачая рептилия с впалой пастью и зубами, как у акулы, длинными, как пальцы создания, – Повелительница царства. Разглядев блуждающего лоскутного человека, она издала рев, продемонстрировав свою власть, и набросилась на него, с корнем вырывая молодые деревца и небольшие папоротники задними ногами.

Но создание не сдвинулось с места и нацелило на зверя мушкетон. Кремень ударил сталь, пороховая полка вспыхнула, и с гулом и эхом, от которых джунгли умолкли на несколько миль вокруг, заряд настиг хищника, попав в его опущенную морду.

Рептилия встала на дыбы и издала пронзительный визг, когда тягучие остатки ее глаз тонкой струйкой потекли по челюстям и подгрудку. Снова опустив голову, она слепо атаковала и, промахнувшись, убежала в лес, где вскоре скрылась из виду – хотя звуки ее бегства доносились еще долго.

Осторожно, но быстро создание перезарядило мушкетон и продолжило свое путешествие. Вскоре на него напал один из младших братьев слепого чудовища. Это было двуногое размером с человека. У него были иглообразные зубы и тощие пальцы. Мушкетон разорвал его в клочья.

Он отошел от дергающихся останков быстро, как мог, и с расстояния наблюдал, как с полдюжины двуногих среднего размера и ящериц с капюшонами на спинах собрались возле места происшествия. Он повернулся спиной к всеобщей драке и, сжимая в руках мушкетон, с тоской глянул на ледяные вершины гор, окружающие бассейн.

Он обнаружил холодные высокогорья, которые пришлись ему по душе. Он не мог понять больших, как горы, рептилий, которые только и делали что ели. Он устал от того, что его вечно кусали и жалили насекомые, вконец замучился от грязи, тумана и вони разлагающихся растений. Он честно признался себе, что совсем не желает сражаться с крупными хищниками этого края. Звери, населявшие высокогорье, были странными, но узнаваемыми, как пародии на животных того, другого мира. Мира людей.

Он безрадостно усмехнулся, а когда заговорил, его голос показался ему чужим и неуместным среди всей этой непрекращающейся какофонии здешних обитателей, которые крякали, ревели, визжали, квакали, скрежетали и чирикали.

А сказал он вот что: «Все мы здесь пародии!»

В долине было чрезвычайно легко заблудиться. Туманы опускались и рассеивались, следуя какой-то собственной логике. Он шел, стараясь, чтобы вершины гор были перед глазами всегда, когда он мог их видеть, а когда они скрывались из поля зрения, он полагался на свое умение ориентироваться на местности. Встречи с хищными рептилиями теперь стали обычным делом. Мушкетоном он мог распотрошить плотоядных двуногих поменьше, а тесак идеально подходил для отсечения головы и конечностей. Он обгонял быстрых, но невыносливых ящериц с капюшонами на спинах. А шатающихся титанов он обходил далеко стороной.

И заблудился.

Идя на ощупь в тумане, он начал замечать множество нор в земле. Он предположил, что они могли вести в мир людей, но ему не хотелось это выяснять. Он знал, где хотел находиться. Он с радостью был готов отдать грязное царство его плотоядным повелителям, так же как с удовольствием оставил людям их мир.

Наконец он вышел к усеянному пещерами нагорью. Две большие реки шумно выливались на мелководье у подножия возвышающейся формации. В тумане выросла базальтовая масса, вершины которой он даже не мог различить. Она была отделена от гор, на которых он так желал оказаться. Пытаться взойти на нее не имело смысла.

Какое-то время он походил у подножия откоса, от одной реки к другой. Ел яйца летающих рептилий, которые строили свои гнезда на скале. Спал в пещерах. И постепенно захандрил.

Наконец он начал исследовать пещеры, изрешетившие все нагорье.

IV

Джеремия Рейнольдс стоял на корме «Аннавана», выходившего из бухты в бескрайний Атлантический океан. Уже в октябре он был ветреным и холодным. Но «Аннавану» предстояло отправиться в куда более холодные воды Антарктики.

По правому борту был брат «Аннавана» – «Серафим». Вместе они должны были пересечь Атлантический океан и уйти по летней воде, растапливающей глыбы льда. Рейнольдс надеялся найти южную полярную щель, описанную Симмсом. Но ему не слишком повезло.

Экспедиция в составе «Аннаваны» и «Серафима» добралась до 62 градусов южной широты, но Палмер[61] в 1820 году уже проходил в Антарктиду на широте 63 градусов 45 минут. Группу отправили в направлении полюса или, как надеялся Рейнольдс, в сторону южного края. Симмс считал, что впадины, ведущие во внутренний мир, находятся на уровне или чуть выше широты 82 градусов. Рейнольдс и его команда очень близко подошли к этим координатам, но из-за плохой погоды были вынуждены сделать остановку, а потом у них закончилось продовольствие. Их спасли как раз вовремя, иначе эта экспедиция, отправленная на север перед самой арктической зимой, стала бы их последним путешествием.

Пока Рейнольдс был со своей злосчастной группой, Джон Кливз Симмс умер в Огайо, но Рейнольдс узнал об этом примерно через год. У побережья Чили экипаж взбунтовался, они высадили его вместе с офицерским составом на берег и встали на путь пиратства.

Следующие три из четырех лет Джеремия Рейнольдс посвятил различным экспедициям по южным морям, охоте на китов, изучению ботаники и зоологии в Тихом океане. Он по-прежнему защищал теории Симмса и, как и Симмс, путешествовал по США, чтобы получить поддержку большого штурма внутреннего мира.

* * *

Создание спустилось.

Он снова заблудился и теперь лишь бесцельно бродил по пещерам. А затем спустился.

В другой мир.

В мир, где было огромное море, в которое впадали две огромные реки, стекавшие на мелководье под большим откосом. Этот второй внутренний мир был освещен электрическими разрядами и наполнен несмолкающим грохотом. Здесь имелся участок земли, населенный несколькими маленькими животными и редкими пораженными болезнью растениями.

Создание не могло подняться обратно. У него не было другого выбора, кроме как пройти мир большого моря и выйти в третий внутренний мир.

Существовал и четвертый мир, и пятый, и шестой, возможно, и множество других, которые лежали за пределами его уходящего вниз маршрута. Он постоянно передвигался с места на место, ел то, что мог найти, удивляясь и ужасаясь крайностям, представленным в разных мирах. Он поймал себя на том, что мечтает о солнце и луне, о смене дня и ночи. Но если теперь он и чувствовал прошлые отголоски одиночества, он не признавался себе в этом. «Какими бы ни были эти миры, – говорил он себе, – они будут моими, стоит мне захотеть». Он не нуждался в дружеском общении.

Даже так, даже таким образом, он оставил после себя след, который потом увидят другие.

В одном из внутренних миров жила обезьяна. Это была самая большая обезьяна, которая когда-либо жила внутри или на поверхности Земли. Несмотря на то что она не принадлежала ни к одному из племен обезьян в этом пещеристом месте, она управляла ими, как какой-нибудь человеческий монарх. Она могла свободно прийти в любую стаю и так же свободно уйти из нее. Получала все, что хотела, – от простого массажа спины до интимных услуг. Пока она оставалась с самками данной стаи, прежние доминантные самцы уходили, чтобы погрызть стебли грибов, потрясти деревья или выполнить еще какую-нибудь переложенную на них обязанность. Если они мешали большой обезьяне, она их убивала.

Создание Франкенштейна споткнулось об эту обезьяну, когда та спала в клубке стеблей мертвых растений.

Лоскутный человек лишился среднего пальца на левой руке.

Обезьяна лишилась жизни, шкуры и некоторого количества мяса. После того, как победитель ушел, к скелету подошла кучка человекообразных обезьян поменьше. После этого они обходили то место, потому что понимали, хоть и смутно, что здесь потрудилось не животное. Ни одно животное не могло содрать кожу с большой обезьяны. Теперь по их миру бродило что-то новое и более ужасное. Что-то настолько опасное, настолько дикое, что было недоступно для их понимания.

От других племен они слышали, что то, что сняло кожу с большой обезьяны, теперь носило ее на своих плечах. Внешне оно очень напоминало безволосую обезьяну. Оно могло создавать руками огонь и клало туда мясо, прежде чем есть.

Они стали переживать за следующие поколения, опасаясь нового существа бесконечно больше, чем большой обезьяны, чью кожу оно забрало.

V

Экспедиция Франклина отправилась на Северный полюс летом 1844 года. Сэр Джон Франклин снарядил два корабля – «Эребус» и «Террор». Это были мощные трехмачтовые судна с паровыми винтами. Они были сделаны, чтобы завоевать Арктику.

Экспедиция Франклина пропала со всеми ее 129 участниками. Выживших в Арктике искали более сорока лет. Во время этих спасательных миссий на карте Севера появилось больше сведений, чем можно было мечтать прежде.

В 1860-х годах один американец прожил несколько лет среди эскимосов на северо-западе Гудзонова залива. Он постоянно беспокоил их расспросами, видимо, надеясь узнать что-нибудь о последних днях экспедиции Франклина.

Наконец он пришел в деревню, где старуха-сказочница рассказала ему о белых людях, тянувших лодку по льду. Американец засыпал ее вопросами и скоро понял, что они не могли быть выжившими участниками экспедиции Франклина, пропавшими пятнадцать лет назад.

Она рассказывала историю нескольких выживших после морского путешествия Флобишера,[62] которые отправились на поиски Северо-Западного прохода три сотни лет назад.

* * *

Создание пробиралось сквозь другие миры. В какой-то момент он, сам того не зная, даже миновал центр Земли.

Следующий мир он захватил лишь по той причине, что там жили люди.

VI

У некоторых индейцев племени Навахо, у всех хопи и пуэбло с юго-запада США была легенда о людях, живущих под Землей, и их богах.

Начиналась она одинаково.

Под землей было темно, поэтому люди, жившие там, хотели подняться на поверхность. Они поднялись сквозь норы в земле и обнаружили новый мир, где было небо, в котором светило солнце. Они спустились обратно, а потом вернулись со своими дядями и братьями. Затем, когда они все стали жить там, они создали нас.

В центре деревни располагались кивы. Они представляли собой подземные сооружения, где проводились ритуальные церемонии. В центре пола каждой кивы находился глубокий колодец, дна которого не было видно. Согласно легенде, первые люди пришли во внешний мир именно по таким колодцам.

Возможно, хопи помнили прошлое лучше, чем эскимосы. Они сохранили память о гораздо более древних событиях, чем путешествие Флобишера. Если спросить их, они рассказали бы об Эстебане – черном рабе Кабеса де Ваки.[63] Рассказали бы о круге из кукурузы, который они сделали, когда на их землю пришел Коронадо,[64] о схватке высших пуэбло в облаках и о том, скольким людям пришлось прыгнуть на верную смерть, когда их деревню подожгли испанцы.

Но в основном хопи помнили Эстебана, второго человека из внешнего мира, которого они видели. Они бы рассказали, что он был высоким и черным, с пухлыми губами и любил есть перец чили.

Это было в 1538 году.

В центре любого поселения пуэбло тоже есть кива, откуда первые люди из внутреннего мира явились на Землю.

* * *

Создание впервые увидело людей, когда те пересекали на лодках тихое спокойное озеро, из которого он пил. Он увидел их как едва различимые пятнышки в вечном полумраке его нового внутреннего мира. Но это, несомненно, были люди.

Создание ушло в тень сероватых деревьев с мягкой корой и задумчиво наблюдало, как они проплыли мимо и исчезли в сумраке.

Люди. Здесь люди. В его мире? Но как? Он взвесил в руке свой мушкетон. Разве могли обычные люди пробраться так глубоко внутрь Земли? Даже на кораблях, предназначенных для путешествия по Арктическому морю, даже с оружием, теплой одеждой и обладая значительной выносливостью – разве могли эти жалкие, слабые человечишки сделать то, что удалось ему? Откуда здесь люди? Откуда? Или они жили в этом подземном мире изначально? Он пожал плечами, накрытыми шкурой обезьяны, и недовольно сморщил лоб.

Я знаю, чего ожидать от людей. Я оставлю это место и уйду…

Но куда? Обратно в обезьянью пещеру? Обратно в мир жары и расплавленных скал? Или обратно в мир огромного моря?

Нет, подумал он, а затем произнес это слово вслух:

– Нет. Внутренний мир принадлежит мне. Весь. Я не буду делить его с людьми.

Он осторожно проверил свое оружие, взвалил на плечо мушкетон и двинулся на поиск этих людей.

По дороге он старался сохранять бдительность, ведь в этом мире были и другие опасности, кроме людей. Однажды он увидел, пусть и с безопасного расстояния, зверя, смутно напоминающего медведя, который разрывал чей-то скелет. Как-то раз он заметил огромную летающую рептилию, гораздо более крупную, чем те чудовища, что встречались ему прежде. Ее черный силуэт выделялся на сером мрачном небе. А в другой раз он наткнулся на след четвероногого животного, чьи лапы с когтями оставили отпечаток длиной в шесть дюймов. Только дурак мог позволить себе быть неосторожным в этом мире. Но тем не менее мысленно он витал в облаках.

«Я мог бы напасть на этих людей, – сказал он себе. – У меня есть оружие и сила. И я не могу умереть просто так. А еще я могу напасть неожиданно. Я могу ворваться в их поселение и без труда их всех перебить. А потом снова буду ходить туда, куда мне захочется. Если я не убью их сейчас, когда мне на руку все обстоятельства, они рано или поздно обнаружат меня и тогда мне все равно придется с ними сражаться. Они не станут мириться с моим существованием, когда узнают обо мне».

Но…

Он остановился, смутившись от внезапной мысли.

«Что, если эти люди отличаются от тех, кого я знал раньше? Безумная идея! Не обманывай себя. Ты знаешь людей. Они возненавидят тебя, едва завидев. Тебе не место среди них. Ты не человек, и ты не можешь жить среди людей. Но что, если…?»

Он несколько раз поел и дважды поспал, и лишь потом обнаружил наконец жалкую деревеньку на берегу узкого, но глубокого залива. Со своего наблюдательного пункта среди деревьев лоскутный человек видел, что поселение насчитывало около двух десятков хижин, грубо сделанных из кольев и шкур животных. Он видел женщин, коптящих рыбу на решетках и жующих кожу животных, чтобы размягчить ее, пока мужчины чинили свои неуклюжие лодки у кромки воды. Голые дети бегали между хижин, гоняясь за собаками и маленькими животными, напоминающими свиней.

Он заметил, что большинство мужчин были вооружены копьями, хотя некоторые носили на поясах еще и примитивные железные мечи. Он мрачно улыбнулся, представляя, какое психологическое потрясение испытают его слабо подготовленные противники от его мушкетона.

Пока он обдумывал стратегию, в его поле зрения попало длинное и низкое судно, которое вошло в устье морской гавани и быстро двинулось в сторону пляжа. Люди на берегу кричали и махали руками. Женщины отложили шкуры, а дети погнали лающую стаю собак к кромке воды. Как только каноэ подплыло к берегу, его пассажиров – их было около десяти человек – окружили со всех сторон. Все это сопровождалось звуками ликования и приветствия. Сидевшему в укрытии созданию Франкенштейна вдруг стало тяжело на душе.

«Давай, – шептала часть его. – Подкрадись и начинай убивать, пока они отвлечены».

Он взглянул на мушкетон, который держал в руках. С близкого расстояния им, наверное, можно было бы одним выстрелом убить двоих или троих. Он почувствовал, как пистолеты давят на его кожу у живота. Он закрыл глаза и увидел головы и распоротые животы и себя, идущего по деревне, размахивающим тесаком и наносящим им сокрушительные удары. Он видел мертвых и искалеченных жителей, лежавших на земле перед ним. У него зачесались ладони. Уничтожить их одного за другим.

В деревне началось торжество. По-прежнему не открывая глаз, создание слушало тонкий звонкий смех и радостные песни. Он чувствовал, будто ему в сердце вкручивался нож, и знал, что ничего не сможет сделать с этими людьми.

Ему хотелось спуститься в деревню. Хотелось быть с ними. Хотелось быть одним из них. Он и сам не знал, что был так мучительно одинок. «Мне все еще нужны люди, – уныло признался он себе. – Франкенштейн сделал из меня дурака. Я – чудовище, которое хочет иметь друзей. Я хочу быть среди людей. Я не должен быть так одинок».

Но тут вступил холодный разум: «Эти люди убьют тебя, если им представится такая возможность. Ты им не нужен. Они не хотят с тобой жить. Даже твой создатель отвернулся от тебя. Франкенштейн тебя проклял. Он сделал тебя таким, какой ты есть, и ты не можешь стать другим. Ты – чудовище. Мерзость в глазах людей…»

Франкенштейн умер.

Зато его творение все еще живет.

«Теперь у него нет надо мной власти. Я сам хозяин своей жизни».

Он поднялся на ноги и отправился в деревню, хотя крики в его душе так и не смолкали.

Ты так легко расстанешься со своей жизнью? Ты…

Я хочу жить с людьми. Хочу иметь друзей. Хочу того, что есть у других.

Словно медведь в своей лохматой накидке из обезьяньей шкуры, он вошел в деревню.

* * *

Если Виктор Франкенштейн сделал из него чудовище, то с мушкетоном он стал богом.

Люди, прибывшие в длинной лодке, по-видимому, вернулись домой после успешного налета. Все вещи были сложены в кучу приблизительно в центре деревни. Рядом с ними лежала кучка менее приятных трофеев – отрубленных голов, рук, ног и гениталий. Местные принялись пить из глиняных сосудов, а многие из них были уже пьяны.

Но когда создание вышло из тени, один из детей заметил его. Последовал тревожный крик. Женщины и дети разбежались в разные стороны. Мужчины ринулись вперед с копьями и мечами наготове.

Создание, едва началась суматоха, остановилось как вкопанное. Теперь он размахивал мушкетоном. Он поднял перед воинами кусок дерна размером со свою голову, а затем с огромным удовольствием наблюдал, как копья и мечи выскользнули из трясущихся рук людей.

– Мы будем друзьями, – сказал он и засмеялся с жутким восторгом. – О, Виктор, жаль, ты этого не видишь!

Его только что посетила вдохновенная мысль.

* * *

Не прожив и полутора лет во внешнем мире, лоскутный человек стал предводителем крупнейшей военной компании, которую когда-либо знал мир внутренний. Его оружие вкупе с демонической внешностью давало ему право занять место среди богов, поскольку варвары, жившие на берегах большого озера, были глубоко суеверными. Они не осмеливались навлечь на себя его гнев. Они забыли о своей мелкой вражде или, по крайней мере, не обращали на нее внимания, когда он захватывал деревню за деревней, производя впечатление на местных жителей и забирая их к себе на службу.

С тремя сотнями воинов за своей спиной он, наконец, оставил озеро и пошел по течению медленной извивающейся реки, пока не добрался до первых городов-государств. На грубом языке внутреннего мира это место называлось Карак. После примитивных деревень, построенных жителями озер, оно казалось великолепным. Из города были отправлены пятьсот человек, чтобы разобраться с дикарями, что кричали под стенами города. Создание разбило эту армию и вошло в город.

Затем пали Ипкс, Кертен, Сандтен и Макар, и только Брасандокар, крупнейший из городов-государств, держал оборону благодаря мощи своего флота.

Пойдя против этого города, создание взяло с собой не только толпу своих воинов, но и армии завоеванных им городов-государств, готовых к мести, – они долгое время находились под гнетом Брасандокара и теперь хотели его крови.

И во главе с существом они добились того, чего хотели. В сумерках с суши и с реки город атаковали две тысячи людей. Они карабкались на ворота и стены, сметали доки и пристани. Пламя осветило воздух, когда налетчики побежали по мощеным улицам. Вместе с созданием Франкенштейна они разоряли и грабили город.

Он остановил их только когда увидел женщину.

Ее звали Меган. Она была второй дочерью военного вождя Брасандокара. Создание прекратило заниматься мародерством, увидев ее в окне низкой башни, в сторону которой спешили захватчики. Он остановил грабежи, подошел к башне и спустил девушку вниз. Он не знал, зачем это сделал. Даже женщина, которую его проклятый создатель начал мастерить для него, помнил он, не тронула его так сильно. Меган стояла в окне башни, повернув голову в сторону и слушая, как внизу бушует битва.

Было ли это проявлением храбрости? Или глупостью?

Найдя ее в башне, он не сразу понял, что она слепа. Он положил ее маленькую, бледную ручку на свою руку и, не сказав ни слова, повел ее вниз по лестнице. Вместе они вышли во двор. Его запыхавшиеся, окровавленные солдаты расступились, позволяя ему пройти, а он думал только об одном: «Я нашел свою судьбу».

* * *

Повсюду висели лампы, изготовленные из светящихся водорослей. Казалось, будто Брасандокар подготовился к балу-маскараду. Но на разрушенных огнем зданиях все еще можно было заметить тлеющие угольки, а на улицах по-прежнему пахло запекшейся кровью. Вдовы сидели на порогах домов и пели скорбные песни. Эти горестные звуки прерывались криками и ударами.

Создание сидело напротив Меган в башне, где он впервые ее увидел. Она беспокойно вертела в руках его подарок – черный драгоценный камень, который он забрал из казны Сандтена.

«Я никогда не видел такой красивой женщины», – думал он. А затем его темная, ярая сторона, которая когда-то подначивала его убить жителей деревни, зашептала: «Глупец, глупец…» Он гневно потряс головой. «Нет. Не в этот раз. Я не глупец. Я не чудовище. Я человек. Я император. Я – бог».

Бог, который впервые в своей жизни влюбился.

– Сэр, – сказала леди Меган, убирая в сторону камень.

– Да?

– Я прошу вас прекратить ухаживания.

Он услышал насмешливый хохот в своей голове. Он вздрогнул и стиснул зубы.

– Я обидел вас? – спросил он странным и хриплым голосом.

– Вы – завоеватель, сэр. Теперь Брасандокар принадлежит вам, и вы вольны делать все, что пожелаете. Вы обладаете безграничной силой. Одно только слово, и ваши армии…

– Мне больше не нужен этот город, леди Меган. Не нужны мне мои армии. Брасандокар будет выглядеть так, будто на него никто не нападал в эти… – он беспомощно замолчал: в этом безвременном мире не существовало понятия недели.

Меган едва заметно кивнула.

– Я слышу, что снаружи работают люди. Но я также слышу, как жены плачут по своим мужьям. Мой раненый отец по-прежнему лежит в постели, а сестрин муж по-прежнему мертв. Вы – по-прежнему завоеватель. Я не могу принять ваши ухаживания. Можете завладеть мною, это ваше право, но…

– Нет.

Леди Меган обратила свои слепые глаза на его голос.

– В таком случае вас могут посчитать слабым правителем, сэр.

Он встал в полный рост и начал ходить туда-сюда по комнате. «Не такой уж я император теперь, – с горечью подумал он. – И уж точно не бог».

– Почему вы не овладеете мною? – тихо спросила леди Меган.

Потому что. Потому.

– Потому что я влюбился в вас. Я не хочу владеть вами против вашей воли. Потому что я очень некрасивый.

Потому что я чудовище. У меня нет души. Я – голем. Пародия. Тварь. Ничто.

Существо. Он перестал ходить и встал у окна, из которого Меган слышала, как грабят Брасандокар. Следуя его приказам, его последователи бок о бок трудились с жителями этого города, чтобы исправить нанесенные повреждения. Его империя сможет вынести несколько шрамов.

«У меня во рту пепел. Мне стоит уйти? Но если отобрать у них бога, эти люди вскоре начнут снова ссориться и нападать друг на друга. А куда теперь может пойти бог? Точно. Вниз по течению. К большой распростертой реке за Брасандокаром. В новые миры. В старые преисподние».

Он уже собрался уходить, когда почувствовал ее руки на своей спине. Он обернулся и посмотрел на нее, а она потянулась, насколько смогла, и погладила его по лицу и шее.

– Да, – сказала леди Меган. – Вы очень некрасивый. У вас много шрамов и швов, – она потрогала его руки. – Но сам вы не такой, как выглядите. И ваше сердце тоже. Увас сердце ребенка в теле зверя.

– Мне оставить вас, леди Меган?

Она отошла от него и села точно на свое место.

– Я вас не люблю.

– Я знаю.

– Но, может быть, я смогу вас полюбить.

VII

Первый опубликованный рассказ Эдгара Аллана По назывался «Рукопись, найденная в бутылке». В нем шла речь о дыре Симмса, хотя По в то время еще о ней не знал. Он написал его до 1836 года, когда, редактируя рукопись о путешествии Артура Гордона Пима, услышал обращение Джеремии Н. Рейнольдса к Палате представителей США, который призывал снарядить экспедицию в южные моря. В тот же выпуск, где была напечатана первая часть воспоминаний Пима, По отправил статью в защиту Рейнольдса и теории бывшего капитана Симмса.

Через год после публикации «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Рейнольдс напечатал свою книгу, в которой рассказывал об охоте на китов в южных водах Тихого океана и вспоминал дни, когда был участником экспедиции на борту «Аннавана». В этой книге он дал первое полное описание дикого белого кита-кашалота, который полвека наводил ужас на китобойные флотилии.

По и Рейнольдс никогда не были знакомы.

* * *

Они поженились в Брасандокаре. Созданию пришлось носить обручальный перстень на мизинце, поскольку безымянный палец ему откусила большая обезьяна.

После церемонии он отвел леди Меган в самую высокую башню и нежно поднял ее подбородок, чтобы ее мертвый взор устремился во мрак.

– Здесь должны быть звезды, – сказал он ей. – И луна. Огни в небе. Я бы подарил тебе их, если бы мог.

– Должно быть, это великолепное зрелище.

Если бы я только мог.

* * *

Им было трудно заниматься любовью, учитывая то, как он был сделан. Тем не менее им это удалось, но леди Меган родила мертвого сына. Она была разбита, но он ее не винил. Он проклинал себя, своего создателя и всю безразличную вселенную. А его собственные слова, адресованные Виктору Франкенштейну, обернулись против него. «Я буду с тобой в твою первую брачную ночь».

Франкенштейн всегда будет с ним, пусть он уже давно умер.

* * *

В мире, который считался внешним, в третий год их любви в Кертене поднялось восстание. В Брасандокаре случилось разногласие: генералы хотели, чтобы человек Франкенштейна начал решительное наступление и сровнял Кертен с землей.

Из своей башни он сказал им:

– Вы уподобитесь тому, каким я был раньше. Вы начнете убивать и не сможете остановиться. Если бы я не остановился, весь этот город был бы опустошен от моего гнева. Можете ли вы это понять? Я бы не остановился, пока не перебил всех до единого. А затем мы с моей армией принялись бы друг за друга. Я нашел упокоение в своей душе. Оно пришло, когда я перестал убивать. Мы как единый народ можем поступить так же.

Но они все равно требовали войны. Армии были возбуждены. Кертен должен был стать показательным примером, чтобы другие города не посчитали их бездействие признаком слабости. Заговоры уже строили жители Карака, Ипкса и Макара. Да и в самом Брасандокаре не обошлось без смутьянов.

– Если вам так сильно хочется убивать, – прорычал он наконец, – подходите ко мне. Я покажу вам столько убийств, сколько вы сможете вынести.

С этим он ушел прочь в свои покои.

Леди Меган взяла его огромную руку обеими своими и поцеловала.

– Они научатся, – попыталась она его утешить. – Ты покажешь им. Но пока они не могут понять того, что ты научился не убивать.

Но его печаль осталась с ним.

– Война! Война! Война!

Он почувствовал, как Меган дрожит подле него. Он притянул ее ближе и нежно обнял, словно давая понять, что не даст ее в обиду. Ее голова покоилась на его плече, а рука лежала на его бледной покрытой шрамами груди.

Внизу во дворе армия продолжала скандировать:

– Война! Война! Война!

В какой-то момент он встал с кровати, чтобы посмотреть на них из окна. Среди толпы было много его последователей. Он погрозил им кулаком.

– Теперь мне страшно, – призналась Меган. – Я помню, как стояла у окна в доме отца и слышала, как ты захватываешь город. Тогда мне тоже было очень страшно, но мною овладело любопытство. Я не совсем понимала, чего ожидать, даже когда ты вошел в комнату и спустил меня вниз. А теперь мне страшно, очень страшно. Эти люди были твоими друзьями.

– Тихо. Постарайся уснуть. Я дал команду офицерам. Я заставлю солдат разогнать их. А в худшем случае призову те войска, которые все еще мне верны.

Он поцеловал ее в лоб и лег обратно, пытаясь отгородиться от криков.

«Пусть армия сровняет Кертен с землей. Пусть империя содрогнется от моего гнева. Только оставьте меня в покое».

* * *

Крики внезапно сменились воплями, прерывающиеся звоном мечей. Создание отпрянуло от леди Меган и прыгнуло к окну как раз вовремя, чтобы увидеть, что его личная охрана не смогла справиться с толпой. Крики и проклятия доносились до верхних этажей.

Леди Меган села в кровати и тихо спросила:

– Началось?

Он не ответил, только натянул штаны и плащ, после чего подошел к резному деревянному шкафу.

– Что ты собираешься делать? – спросила она, услышав бряцание его тесака. Теперь в ее голосе звучали нотки страха.

– Они по-прежнему боятся огнестрельного оружия, – прорычал он, заряжая пистолеты.

У него было достаточно пороха и дроби, чтобы зарядить все ружья, включая мушкетон. Отбросив бочонок и жестяную коробочку, он сунул пистолеты и кинжал за пояс и прижал мушкетон локтем. Звуки боя стали раздаваться ближе. Слишком близко.

– Жди здесь, пока я не вернусь. Запри…

Дверь прогнулась внутрь – по ней ударило что-то тяжелое с другой стороны. Леди Меган закричала. Создание нацелило дуло мушкетона и выстрелило с расстояния фут от двери. Рев разряда ударил по его барабанным перепонкам, но даже несмотря на это, он услышал крик агонии.

Сквозь одно из нескольких отверстий, которое он сделал в двери, просунулось копье. Он выхватил его и сунул туда дуло пистолета. Второе копье пробралось в другое отверстие и ткнуло его в запястье. Третье слегка задело его левый бок. Он в ярости зарычал и всадил в нападавших все пули. Когда у него закончились патроны, он отошел назад, нагнулся и поднял брошенное копье.

Дверь сошла с петель и рухнула вовнутрь. За ней последовала тяжелая железная скамейка, с помощью которой ее выбили. Создание пронзило первого человека сквозь дверь. Меч резанул предплечье человека Франкенштейна, прежде чем он вынул тесак из ножен и воткнул его воину в грудь. Убийцы высыпали в комнату, спотыкаясь о скамейку и трупы. Теряя руки и макушки голов, они падали и создавали большие препятствия тем, кто находился за их спинами. Лезвие пронзило его бок, проломив ребра и впившись в живот. Другой меч вошел в его бедро. Он завыл и, хрипя, стал размахивать тесаком, слыша лишь хруст под его лезвием. Этому не было конца. Людей было больше, чем он мог сосчитать. Они прибывали быстрее, чем он успевал их убивать. Когда он замахнулся тесаком и промазал, его тут же ударили в пах. Он снова замахнулся и снова промазал – лезвие прошло по его щеке. Он замахнулся, но в очередной раз промазав, бросил тесак, и что-то горячее и острое проткнуло его грудь. Он упал. Они убили его на какое-то время.

* * *

В окружении телохранителей он неуклюже шел по улицам одного из своих городов. Леди Меган, вторая дочь военного предводителя Брасандокара, ехала рядом с ним на паланкине,[65] который несли четыре силача. Они тяжело дышали и хрипели, пытаясь идти в ногу с гигантом. Время от времени он бросал взгляд на жену, и на его губах появлялась мимолетная улыбка. Она не любила его, но сказала, что, вероятно, сможет полюбить. Он твердил себе, что пока достаточно и этого.

Его народ, напротив, вряд ли когда-нибудь сможет его полюбить. Они уважали его и подчинялись ему. Но они не могли любить того, кого боялись. Дети, завидев его, убегали, а шум на рынке тут же стихал, стоило ему там появиться. Иногда он останавливался, чтобы описать леди Меган некоторые вещи, – блеск драгоценных камней из Сандтена, образцы ткани из Ипкса, переливающуюся чешую странной рыбы, вытащенной со дна реки. Он останавливал ее у причала и рассказывал о невероятных пестрых сосудах, каноэ из очищенной кожи, беспарусных вельботах, грузовых баржах, плоскодонных лодках и плотах.

Один человек поднялся на причал, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Это был Виктор Франкенштейн – бледный труп с тусклыми глазами, обмороженными щеками и мехом на куртке, усыпанным льдом.

«Я жду, когда ты присоединишься ко мне», – сказал он. Его голос был таким же, как тот, что жил в голове у создания, называя его глупцом и подначивая его совершать чудовищные поступки.

«Наконец мы встретились», – ответило создание.

Франкенштейн взглянул на леди Меган.

«Ты потеряешь все, – сказал он созданию, не отрывая глаз от прекрасной слепой женщины. – Так же как я. Наши души связаны, чудовище, а наши судьбы идут параллельно друг другу».

«Ты мертв, Франкенштейн, а я свободен. Возвращайся обратно в могилу».

«Вернусь, но не один. Не один».

Франкенштейн пронзительно засмеялся и, не сделав ни шага, потянулся вперед. Его рука начала жутко расти в длину, и он сделал резкое движение к лицу леди Меган, минуя голову создания.

«Один!».

Он тут же разорвал Виктора Франкенштейна на части, а затем отвел леди Меган в ее башню.

Она прислонилась головой к его груди. У нее были красивые длинные волосы светлого, почти серого, оттенка. Бледная кожа напоминала слегка окрашенный фарфор. У нее была небольшая заостренная грудь, упругий, изящно округлый животик и стройные бедра. Когда они поженились, она была юной девушкой, но уже владела сексуальными навыками – в Брасандокаре не придавали исключительного значения девственности. При этом она не высмеивала его практически полное неведение в этих вопросах. Она была первой женщиной, которую он видел обнаженной.

А после их неловкого первого совокупления в ногах их кровати возник Виктор Франкенштейн, чтобы поиздеваться над ним. Казалось, Меган его не замечала.

«Ты даже в этом отношении – пародия, – сказал Франкенштейн, указывая на вялый пенис создания. – Все, что есть прекрасного в человеке, увядает рядом с тобой».

«Грех совершил мой создатель».

«Грех совершил ты, когда нарушил обещание, данное мне перед смертью. И ты продолжаешь жить, чудовище».

Тут уж у меня нет выбора. Существо скатилось с кровати, чтобы прогнать призрака, но его колено согнулось, как только он перенес на него вес, и он растянулся на полу. Боль залила его голову, тело и конечности.

Он лежал на полу и хватал ртом воздух. Твердь разверзлась и поглотила его.

Ему понадобилась целая вечность, чтобы прорыть когтями путь на поверхность. Чем ближе он подбирался к ней, тем сильнее становилась боль. Во рту стоял привкус крови. Он застонал, поднял голову и вяло осмотрел место побоища. Он не мог ничего понять. Разломанная дверь, сорванная с петель. Железная скамейка. Груда оружия. Повсюду кровь. Он уронил голову на руки и стал размышлять над увиденным.

Меган. Леди Меган. Где она?

Его начал одолевать ужас. Он пополз по полу и, добравшись до угла кровати, встал на четвереньки. Он смотрел. Смотрел. Смотрел. Смотрел.

Пока вид кровавого мяса не заставил его согнуться вдвое на полу. Пока он не увидел перед собой только огромный красный океан. Пока не услышал, что кричит от дикой боли и утраты.

Они слышали его с улицы, слышали этот звук, как будто все демоны, в которых они верили, вырвались на свободу. Некоторые из воинов обнажили мечи, будто бы собираясь в башню, где они убили завоевателя, его женщину и несколько его сторонников. Но, увидев его в окне, замерли на месте.

– Я покажу вам войну! – зарычал он, и металлическая скамейка полетела в толпу.

Крики и стоны заполнили двор. Он исчез из окна.

Через мгновение из окна обрушился тяжелый шкаф и разбился о тротуар. Вслед за ним полетели стулья, шкаф для одежды, тела воинов.

Когда он спустился с тесаком в руках, они бросились бежать от его ярости, бросая оружие и затаптывая тех, кто упал. Он нападал на них сзади. На нем уже не было ран. Он гнал их вперед, убивая всех, до кого мог дотянуться.

Он свирепствовал по всему Брасандокару. Он разрушил палатки и убил скот на рынке. Перевернул жаровни и пинком опрокинул столы, нагруженные товарами. Разбил открытые бочки с алкоголем и бросил распотрошенного солдата в общественный колодец. Затем схватил факел и поджег все, что мог. Свет от горящего города был виден на расстоянии нескольких миль.

Он вытаскивал людей из своих домов и безжалостно забивал их в канавах.

Наконец, пошатываясь, он дошел до причала. Он был потрясен и измотан. Взойдя на плот, он отрезал веревку и двинулся по воде. Брасандокар пылал за его спиной, и он устало подумал, что точно разрушил его навсегда. Он погрозил пламени кулаком.

– Никаких шрамов на лице моей империи! – кричал он, не чувствуя при этом ликования в сердце. Меган по-прежнему была мертва. Меган была мертва.

Крича и плача, он опустился на доски плота. Его несло в ту сторону огромной реки, где никогда не бывало людей.

* * *

Создание проснулось прямо перед тем, как река вошла в низкую темную пещеру.

Он не знал, сколько плыл, и не знал, как далеко продвинулся по пещере. Река текла плавно. Иногда плот натыкался на невидимый риф, иногда его несло вперед кормой. Порой стены пещеры пылали огнем, напоминая множество грибов, иногда – животных, светящихся на потолке, как движущиеся сталактиты.

Но чаще всего его окружала непроницаемая темнота.

Я путешествую из одного ада в другой, думал он, черпая из реки горсть воды. Теперь вода была прохладнее, но разве подводные источники не всегда были прохладными? Разве раньше, когда он жил в пещерах, преследуемый людьми и презираемый всеми природными явлениями, разве тогда подводные источники не были прохладными? Он не мог вспомнить этого, но решил, что это все равно было неважно.

Что было важно – так это то, что эта река куда-то ведет, прочь от мира людей, где я буду свободен от их алчности и страхов. Накидка согревает меня. Раны заживают. У меня по-прежнему есть тесак. Я по-прежнему свободен. Он свернулся калачиком на плоту и постарался не обращать внимания на первые муки голода. Леди Меган прислоняется головой к моей груди. У нее красивые длинные волосы светлого, почти серого, оттенка.

Ее кожа…

* * *

Он заметил, что течение реки наконец замедлилось, и ее русло стало шире и мельче. Он посмотрел в темноту и краем глаза увидел движение света. Он повернул голову в ту сторону. Свет исчез. Вода стала черной.

Впереди плота снова появился свет. Человек Франкенштейна внимательно посмотрел в воду. Внизу было заметно небольшое движение – несколько пятнышек двигались волнообразно, уносились прочь, а затем снова возвращались. Он сунул в воду руку. Пятнышки унеслись в глубину. Он продолжал держать руку в воде.

Вскоре пятнышки снова оказались в поле зрения. Он резко сделал выпад, нащупал что-то и сжал руку. Что-то билось у него в руке. Он вытащил ее из воды и сильно ударил этим тяжелым грузом о доски плота. Пойманное существо попыталось уплыть. Он еще раз ударил его о доски, и оно успокоилось. Его свечение быстро потухло.

Он огляделся и увидел еще больше таких точек, двигающихся в воде. Позади плота раздался шумный всплеск. Свет погас.

Вскоре плот вошел в другое освещенное место, свет которого исходил от чаги, располагавшейся среди стен пещеры. Создание направило плот ближе к берегу и, проплывая мимо стены, отломило кусочек гриба. Часть его свечения исчезла у него в руке.

Он развернул плот обратно на середину реки, а затем опустился на колени, чтобы рассмотреть существо, которое он вытащил из воды. Это была саламандра. В длину она достигала около трех футов. Вдоль ее спины располагался ряд светящихся точек, которые больше не мерцали. У нее был плоский череп, по форме напоминающий наконечник стрелы.

Создание радостно съело эту саламандру. Смягчив голод, он решил внимательно осмотреться в окружающей его обстановке. Стены пещеры постепенно искривлялись по сторонам. Дальше чага росла гуще, а вода часто расступалась там, где рыбы всплывали на поверхность. Река стала мельче, хотя там были места, где он не мог нащупать дно своим веслом. Он позволил слабеющему течению нести себя дальше. Интересно, что могло обитать на глубине этих мест?

Он греб в сторону открытой точки, когда впереди послышалось хлюпанье какого-то крупного существа. Вода перед ним простиралась плавно и непрерывно. В глубине ничего не двигалось. Что-то спугнуло саламандр и рыб. Затем послышался еще один всплеск. Он поднял весло, будто гарпун, и стал ждать, но ничего не происходило. Постепенно в воде снова появились пунктирные линии.

Через какое-то время берега реки пропали из виду. Течения почти не было. Над головой были слабые неясные блики, которые перекрывались над ним аркой. Здесь, подумал он, заканчивалась большая река. И начиналось безбрежное подземное озеро. Возможно, оно стекало в другие миры. А может быть, открывало путь во внешний мир. Он пожал плечами, готовый принять какой угодно поворот событий, и лег на доски, чтобы отдохнуть.

Его разбудил мягкий сухой дождь, обрушившийся на его лицо. Он открыл глаза, и впервые за много лет ему показалось, что он увидел звезды. Но под землей? Дождь? В пещере?

Создание село и потрясло головой, чтобы прояснить разум. Это был такой дождь, какого люди никогда не видели. Крошечные светящиеся создания отскакивали от плота. Рыбы кружились и переворачивались в воде, затем плюхались на доски, пытаясь поймать эти существа.

Он сунул руку в волосы и достал оттуда окуклившийся кокон. Затем снова посмотрел вверх, щурясь от этого каскада. С тускло освещенного потолка теперь падал слабо светящийся снег, в котором трепетали крохотные крылатые создания.

Лоскутный человек покрутил кокон в руке. Оттуда вылуплялись черви, а рыбы сходили с ума от этого пиршества. Он зачерпнул несколько рыб и убил самых больших, что плюхались на плот. Затем он смел кучу коконов насекомых в воду и покинул это место со странным дождем так же быстро, как и оказался в нем.

Начав есть одну из убитых рыб, он услышал позади тревожный всплеск, как будто что-то большое барахталось среди кормящегося косяка. Но ничего не было видно.

А позже он точно различил, как на расстоянии проплыли неясные белые фигуры.

VIII

Темноволосый мужчина умирал в бреду.

Два доверенных лица партийного босса напоили его в день выборов в Балтиморе, штат Мэриленд, и перевозили с места на место, где он голосовал под вымышленными именами. Это была обычная практика – собирать пьяниц и изгоев, чтобы увеличить число голосов.

Ни один из них не знал, кем был этот стонущий человек, которого они тащили под руки. Это был Эдгар Аллан По – и он уже давно опустился в бездну на такую глубину, где даже немногочисленные друзья не смогли бы его узнать. Опиум и алкоголь сделали свое дело с его разумом, который и без того был сломлен трагическими событиями его жизни.

Когда избирательные участки закрылись, они бросили По на пороге. Там его нашел полицейский и отвез в небольшую больницу. У него был жар, он метался в кровати и что-то бормотал. Персонал больницы не мог его успокоить.

Рано следующим утром Эдгар Аллан По выпрямился и сел в кровати.

– Рейнольдс! – сказал он. – Рейнольдс!

А потом лег на спину и умер.

* * *

– Разве у вас нет имени, сэр? – спросила леди Меган.

– Меня называли Демоном, – ответило создание. «И еще кое-как похуже», – добавило оно про себя. – Мои солдаты зовут меня Медведем, Обезьяной или Разрушителем.

– Но какое у вас имя? – настаивала она. – Настоящее имя. Я не могу называть вас Медведем или Обезьяной.

– Виктор Франкенштейн никак меня не окрестил.

– Кто этот Виттер Франг… – она потрясла головой, не в силах произнести необычные звуки. – Кем он был? Или она? Другом? Богом?

Он все ей рассказал. Казалось, она была напугана, а затем исчезла.

Он лежал на плоту и чувствовал, как по лицу текут слезы. Он плакал во сне.

* * *

Он услышал их пронзительные крики задолго до того, как увидел их. Высокий, освещенный червями потолок пещеры опускался перед ним, сияя впереди. Звуки стали громче, когда он поплыл к наклоняющейся крыше. Время от времени ему удавалось разглядеть в воде неясные белые фигуры в воде.

Он снял веревку с одного конца мачты и заострил ее с помощью кинжала. Получилось самодельное, но смертоносное копье.

Белые фигуры ожидали его прихода. Они закричали на него и стали собираться в стаю, окружая плот. Высокие, как люди, они были с большими клювами, перепончатыми лапами и неразвитыми крыльями.

Позади них был круг яркого света. Человек Франкенштейна проревел, бросая вызов плещущимся вокруг созданиям, и начал грести вперед. Они были слишком тяжелыми, чтобы забраться на плот, но им удалось замедлить его продвижения, вставая у него на пути. Он тыкал в них копьем, пока не почувствовал, как плот с хрустом ломается о дно. Тогда он прыгнул в воду, которая доходила лишь до икр, и пошлепал на свет, размахивая мачтой как дубинкой и прокладывая себе путь сквозь каркающую гущу белых перьев и клювов. Впереди находился круг прохладного белого света – выход из тоннеля. Под его ногами трескались яйца, птенцы корчились и умирали, пока он проходил дальше.

Одна из гигантских птиц поднялась, чтобы преградить ему дорогу. По его руке прошла ударная волна, когда он ударил своим самодельным копьем о череп этой птицы. Перепрыгнув через тушу, он бросился на свет, в тоннель. В мир ужасно отполированного камня самого насыщенного черного цвета.

Его преследовала волна этого белого ужаса. Он бежал по коридорам, выдолбленным из камня, который возник задолго до появления людей. Он бросал взгляд на рисунки на стенах и скульптуры, которые явно не были сделаны людьми, но он не сбавил скорость, пока не вышел на свет из большого центрального прохода. Слева и справа зияли тоннели. Над входом был сероватый пласт льда. Он изгибался дугой, формируя купол. Пол этой полости был усеян обломками, из которых, по-видимому, когда-то состояла крыша.

Лоскутный человек услышал визг мстительных белых птиц у себя за спиной и бросился в один из тоннелей. Он оказался у подножия винтового ската. Там было холодно. Пахло пылью и древностью. А также полуразрушенными церквями, которые он видел прежде, темной плесенью и засохшими листьями в лесной почве. Сам того не ожидая, он почувствовал дрожь, когда начал подниматься.

Он вышел в коридор с витринами и зашагал, поражаясь непонятным экранам и странным механизмам. Там стояли странно изогнутые ручные инструменты, рычаги, диски в огромном изобилии и из разных материалов – латуни, железа, золота, серебра. В одной витрине находился режущий инструмент с изогнутым лезвием, напоминающий алебарду. Создание ударило по стеклу обрубком мачты, но это не возымело никакого действия. Он обхватил витрину руками и свалил ее, из-за чего одна грань разбилась с особым металлическим грохотом.

Затем послышалось слабое эхо. Где-то раздался гонг.

Создание вытащило остроконечный топор из-под обломков и внимательно его рассмотрело. Он был полностью сделан из металла, а центр тяжести был расположен довольно необычно. Он не был предназначен для использования кем-либо, у кого были руки. Но лоскутного человека это порадовало. Когда первая птица ворвалась в коридор и напала на него, он срезал ее голову обычным взмахом. Гонг все еще звенел, но теперь его уже было слышно повсюду. Он побежал. Обезглавленная птица билась на полу. Ее сердитые клокочущие братья хлынули в полость.

Во втором восходящем тоннеле он увидел существ, которые издавали этот звон. Кошмарные очертания. Это было зрелище за гранью понимания. Они двигались параллельно с ним по тоннелю. Вначале их было несколько, но каждый раз, когда он входил в освещенный соединительный тоннель, их оказывалось еще больше. Они преграждали ему выход, и он не мог их обойти. Их пронзительные голоса эхом разносились по коридорам и тоннелям. Пока бежал, он видел щупальца, реснички, бессчетное количество тусклых глаз.

Он повернул за угол, и три этих существа встали на его пути, подняв шипы и опустившись настолько низко, насколько можно опустить конус размером с бочонок.

Своей алебардой он рубил ближайших к нему существ прямо под пучками их стебельчатых глаз и ресничек. Верхушка конуса, истекая зеленой кровью, описала дугу и отскочила от стены. Тело опрокинулось вперед, а из щупальцев выскользнули шипы. Пять пар кожистых крыльев, похожих на тонкие щупальца морской звезды, начали судорожно биться и извиваться.

Создание, не переставая орудовать топором, подошло ближе и поймало второй конус за заднее крыло. Лезвие застряло в его туловище. Она метнуло шип ему в голову.

Он припал к полу, когда алебарда пролетела мимо, но быстро поднялся. Тварь вернулась к третьему конусу. Они оба упали и не могли выбраться из кучи тел. Он бросился на них, схватил пучки их глаз и отрезал их. Пронзительный крик конусов прекратился лишь, когда он вскрыл их туловища. Это было похоже на разрезание дыни.

Когда он снова собрался двигаться дальше, его ноги стали скользкими от зеленого ихора.[66] Впереди еще сильнее был слышен трубный крик, который смешивался с пронзительными голосами этих больших белых птиц.

Он дважды поворачивал в сторону, когда конусы преграждали ему путь. В третий раз он понял, что они не хотят пускать его в соединительные тоннели. Неужели они что-то охраняли? Своего правителя? Детей?

Он сам не заметил, как наткнулся на другую группу конусов. Пронзительные упреждающие крики раздались слишком поздно, чтобы спасти первых двух караульных на его пути. Он прошел мимо них, прежде чем они успели прийти в себя. Крики, раздававшиеся за его спиной, стали еще выше и громче, когда он бежал по тоннелю. Впереди он увидел какое-то движение – в конце тоннеля было пространство, и два конуса хлестали по воздуху своими щипами, не давая ему подойти. Третий конус позади него схватил своими щупальцами диск и повернул. С потолка начала опускаться панель, закрывая проход в комнату.

Он закричал и прыгнул. Конусы отбросили шипы и убежали. Он наблюдал, как они удрали, а затем огляделся. В дальнем конце комнаты была большая металлическая дверь, обитая болтами и подовыми плитами. А спусковые желоба вели… куда? В темные тайники? В Ад? В оружейную комнату? В детскую комнату? Аппаратура в этой комнате не говорила ему ни о чем.

Вдруг создание почувствовало сильный тошнотворный запах, который заглушал местный запах древности. Казалось, он исходил из трещин в гигантской двери. Подойдя ближе, он услышал всплеск, повторяющийся звук, как будто там тащили огромную гниющую тушу. Он поднял свою алебарду.

С одной стороны появились два конуса. Они видели, как он подошел к двери, и начали свистеть и гудеть. Их щупальца и реснички забились, крылья зажужжали, стебельчатые глаза начали переплетаться, будто умоляя его не подходить к двери. Что бы за ней ни было, очевидно, что они не хотели, чтобы он это увидел. Ему нужен был только выход. Возможно, он был там.

Один из конусов бросил в него склянку, но промахнулся. Когда та ударилась о стену, раздался хлопок и взрыв, и оранжевые языки пламени охватили дверь.

На какое-то мгновение создание охватила паника, но затем он увидел, что огонь только оградил его от двух конусов, а не от панели с рычагами и дисками, расположенной в стене рядом с дверью. Он схватил рычаги и обрушил на них всю свою массу. Ничего не произошло.

То же самое он попытался проделать с другими рычагами. Ничего. Беспомощные конусы выли от ужаса.

И вдруг комната сотряслась.

Дверь, в которую он вошел, снова открылась. Сквозь языки пламени он увидел множество других конусов, которые повалили из тоннеля. Один бросил в него небольшой топор, который разбил диски рядом с рукой создания. Далеко-далеко внизу какой-то гигантский механизм сотрясала дрожь. Большая дверь заскрипела, затем раздался лязг сопротивляющегося металла, и она медленно и тяжело открылась. Когда она распахнулась на огромных дисках и петлях, запах смерти и гниения заполнил комнату.

Создание прислонилось к стене, готовясь прыгнуть через пламя, в дверь, что вела к безопасности. Но, заметив, как что-то стало просачиваться из прохода, оно с ужасом уставилось перед собой. Нечто вытекало целую вечность, огибая пламя, за которым он стоял. Оно двигалось быстрее и быстрее, пока не настигло самых дальних конусов, которые теперь пытались сбежать через боковые тоннели. Раздался плотный всасывающий звук, и один из конусов исчез. Другие начали кричать. Некоторые замахали крыльями, поднялись с пола и забегали по кругу, ударяясь о стены, словно слепые канарейки. Они падали, и их накрывали липкие края гелеобразного ужаса.

Где-то внизу прогремел взрыв, и пол начал проседать, трескаться и разверзаться. Сочащаяся тварь покрывалась рябью и извивалась, а потом скользнула в трещину.

Когда она скрылась из виду, из двери появилась другая масса, обошла огонь и трещину и втиснулась в один из тоннелей. Крики и свист прекратились. В комнату вошел третий ужас, затем четвертый и пятый. Земля дрожала, и глубокая трещина пошла по полу до стены, а затем наверх. С потолка посыпалась пыль.

Отброшенный пламенем человек Франкенштейна увидел открытую трещину. Он добрался до крыши полости и остановился у щели. Затем прыгнул вперед, втиснулся в нее и начал пробираться вверх, подальше от пламени, подальше от бесформенных кошмарных существ из двери. Алебарда мешала ему, но он не стал ее выбрасывать.

Забравшись на потолок, он оказался в еще одной округлой полости. Это место сотрясалось, превратившись в хаос из движущихся существ, криков и скрипов в воздухе и на земле. Дым валил снизу вверх. Свистящие конусы промчались мимо него, не обратив на него никакого внимания. Вместе с ними он побежал в тоннели, ведущие наверх. Всегда наверх. Миновал механизм, который с шумом разрывался на куски. Миновал нелетающих белых птиц, не размышляя, то ли они захватили тоннель, чтобы найти его, то ли просто были своего рода домашним скотом, который держали конусы.

Он заметил, как один из конусов, бежал мимо входа в боковой тоннель. Из тоннеля высунулась ложноножка, поймала конус и утащила его прочь. Земля вздыбилась и ударила его об пол.

Наверх. Всегда наверх.

Наверх. К солнечному свету.

Создание последовало за несколькими птицами в расщелину, в залитый светом тоннель с обрушенным потолком. Облака пепла падали на землю. Вдалеке шипел и извергался вулкан. Гром и бесконечные звуки обрушивающихся масс льда, воды, превращающейся в поток, дрожь земли не прекращали сотрясать воздух.

Он вскрикнул, когда его коснулся белый горячий пепел. Птицы кричали так пронзительно, будто на них хлынул беспощадный огненный дождь. От снега шел пар. Он бросился вниз и покатился по снегу, пытаясь сбежать. При этом он слышал рев, который перекрыл все остальное. Он глянул в ту сторону. И ахнул.

Трещина открылась в мир. Она проходила прямо по ледяной шапке, а внизу дошла до стены из воды. Вздымаясь и бурля, вода проносилась мимо со скоростью торнадо.

Он подумал о шипящем вулкане и о той неукротимой энергии, которая выпустится, когда холодная вода сольется с магмой. Он поднялся, все еще сжимая в кулаке алебарду, и побрел прочь. Пепел кружился над ним, ослепляя и обсыпая его с ног до головы.

Раздался такой звук, будто вся вселенная разверзлась в один миг. Гигантская рука ударила его сзади и бросила головой в дымящийся снег. Сзади упали разодранные белые птицы. Звук окутал его и понес вдаль. Ветер носил в буре пар, осколки льда и горячий пепел. На лоскутного человека полетели новые порции золы.

Он поднялся и побежал. К морю, к воде, к облегчению от падающего адского дождя, который омывал его кожу. Полоса серого цвета легла на белые полоски суши. Трещина, через которую забил ливень, словно перст бога, указывала на место, где можно было скрыться от пепла. Он побежал, запорошенный горячей пылью. При этом он слышал, как потревоженные птицы, вылетевшие из какого-то неземного лежбища или гнезда, издавали резкие крики, которые прокатывались эхом, когда они пробирались через горящий воздух. Он бежал, и бескрылые птицы из пещер внизу бежали вместе с ним. Он бежал, и призрак Виктора Франкенштейна возник у него в голове, как змей, поднявшийся, чтобы вонзить в него свои клыки.

«Добро пожаловать в яму», – сказал Франкенштейн и засмеялся. А белый пепел продолжал падать.

IX

Герман Мелвил опубликовал «Моби Дика» в 1851 году и получил в основном язвительные отзывы. В следующие три с половиной десятилетия не было продано и четырех тысяч копий романа. До 1921 года книга не удостаивалась похвал, а к 1921-му Мелвила уже тридцать лет как не было в живых.

Ливень сеял на землю ужас. Белые берега не выдержали и обрушились. Позади стояла стена пара размером с гору, в центре которой было заметно красноватое свечение пасти вулкана.

Будто снеговик, слепленный безумными детьми, лоскутный человек наконец добрался до берега. Слева через две мили от него находилась щель.

Большинство ковыляющих белых птиц тут же бросились в стремительный поток, соблазнившись холодной водой. Создание не сомневалось, что их смыло обратно в их глубины.

«Это должно прекратиться», – подумал он, наблюдая, как бугорки льда подскакивают и разбиваются под ливнем. «Это должно прекратиться, иначе море заполнит всю внутреннюю часть Земли». Он представил, как темные воды, стремящиеся по тоннелям подводного города, поглощают большую реку, вызывая затор, который затапливает Брасандокар и Сандтен, доходя до пещеры человекообразных обезьян, до пещеры с магмой. Еще один взрыв, еще одна катастрофа. Мир вскрывается, будто спелый фрукт. Скатертью дорога!

Он отвернулся и начал бегать по мысу, вдали от ревущей реки. Спустя какое-то время ее рев заметно стих. Измотанный, он сел на лед и стал смотреть в море, даже не обращая внимания на продолжающий падать пепел. Он не мог идти дальше.

«Добро пожаловать обратно в яму», – снова сказал Франкенштейн.

«Уходи», – устало подумал он, пылая гневом от мучений белого пепла.

«Здесь все закончится», – произнес Франкенштейн. Почувствуй жар пепла, демон. Прислушайся к реву воды, несущейся навстречу магме. Ад, демон. Это Ад. Ты дома.

Человек Франкенштейна всмотрелся в темноту, окутывающую озеро. На воде было каноэ. Его несло к потоку.

Он поднялся на ноги, взял алебарду и поковылял к кромке моря. В каноэ были два человека – один сидел на носу, другой – на корме. Когда оно подплыло ближе, человек Франкенштейна увидел, что эти изможденные и безразличные люди не пытались сделать ничего, чтобы изменить курс. Сидящий на носу человек показался более активным – он повернулся, чтобы посмотреть на создание на берегу.

Каноэ хрустнуло о берег, закружилось в потоке, покачиваясь и тяжело вздымаясь, прежде чем понестись вверх тормашками по бурной воде.

Создание размахивало алебардой над головой и зацепило планширь. Лед под его ногами грозился вот-вот рухнуть, когда он напрягся и потащил за собой громоздкое судно, борясь с инерцией и течением потока. Он невнятно зарычал, чувствуя боль в плечевых суставах и жилистых связках спины и ног. Раны на его бедрах открылись, и из них потекла кровь.

Но он смог вытянуть длинное каноэ на берег.

Сидящий на носу был слишком потрясен, чтобы сопротивляться. Он лишь таращился на него с широко раскрытыми глазами. Затем создание схватило его и швырнуло на лед. Он тяжело приземлился и больше не двигался.

Сидящий на корме слабо закричал хриплым голосом, когда лоскутный человек потащил каноэ дальше в глубь острова. Поднялась ледяная пыль, когда риф сотрясло и раскололо, и отколовшиеся глыбы вихрем понесло в поток.

Оказавшись в безопасности, создание выдернуло алебарду из планширя. Человек на корме взмахнул веслом, слабо угрожая. Алебарда рассекла его от головы до ключицы.

На дне каноэ был мертвый чернокожий мужчина. Создание вытащило оба трупа, положило алебарду в лодку и потащило ее через ледяную шапку, подальше от потока, подальше от пепла и жара. Рядом с ним появился Виктор Франкенштейн, который шел с ним в ногу.

«После всего этого ты все еще можешь убивать», – отметил он с удовлетворением.

«Да. Я все еще могу убивать».

«Куда теперь, демон? Ад тебе не по нраву?»

«Здесь нет места для нас двоих, Виктор».

Над его головой в сторону моря пролетели птицы. «Текели-ли, – кричали они. – Текели-ли».

X

В конце июня 1863 года профессор Отто Лиденброк[67] из Гамбургского университета приехал к своему племяннику Акселю и отвел его на край исландского вулкана Снаффель. Они опустились в кратер, собираясь добраться до внешнего мира Земли через расщелину на дне кратера.

Один француз подготовил к печати более поздние размышления Акселя Лиденброка об этой экспедиции, и их напечатали в «Хетцельском молодежном образовательно-развлекательном журнале» в 1864 году.

Семнадцатилетний Абер Перри из Новой Англии читал тексты по геологии и палеонтологии, а затем паял любопытные небольшие изобретения на чердаке в доме своего отца.

* * *

Он долго греб на каноэ. Даже уплыв так далеко, он не мог отдохнуть, потому что поток все еще слегка побивал лодку. Если бы он стал отдыхать, оно могло перевернуться. Так или иначе, ему нужно было плыть, пока он не минует течение водопада к центру Земли.

Рваная завеса огня и пепла в воздухе начала оседать. Казалось, воздух был заполнен пылью. Солнце висело на горизонте, будто тонущий корабль. Оно было тусклым, цвета крови.

Он посмотрел в сторону носа и увидел то, что он поначалу также принял за кроваво-красный остров. Это была оторванная плитка льда, возможно, такая же, как та, что перенесла его внутрь Земли – как давно это было?

Затем остров исчез из вида и снова появился с левого борта планширя спустя сотню ярдов. Двойные штопоры пены поднялись и упали. Создание наблюдало за этим с благоговением.

Кит исчез под водой, не оставив брызг, – гладко, как лезвие хирурга скользит под кожей. В следующие несколько мгновений он лежал ровно, как стекло, и только осыпавшийся на него пепел создавал небольшую рябь.

Кит разбил море на миллионы жидких зеркал. Огромный, он стоял в воздухе, как форель, пытающаяся соскочить с крючка. Его глаза казались крохотными по сравнению с телом. Он смотрел на окружающий его мир: с одной стороны – спокойное море, с другой – одна из ненавистных ему лодок. Но лодка не преследовала его. В ней находилось лишь одно создание.

Кит был белым, как материковый лед, лишь на некоторых участках виднелись крапинки, по цвету напоминающие снег в саже. В лучах садящегося солнца он отливал красным. Для монстра, для лоскутного человека в лодке эта махина была самым большим существом во вселенной. Он не принадлежал ни небесам, ни земле. У него в боку было бесчисленное количество гарпунов и копья, на его гладкой и белой коже виднелись запутанные удочки и ракушки. Кит завис в воздухе, будто тяжелое облако, а затем медленно, очень медленно вернулся обратно в океан.

Сердце создания подпрыгнуло от радости, и он начал танцевать на корме лодки.

– Свободен! – кричал он, когда кит снова выскочил из воды, на этот раз дальше. – Свободен! Свободен! Свободен!

Он смотрел, улыбаясь, пока большой кит не скрылся из виду. Ему казалось, что бог прошел по этой части мира и она ему понравилась.

Солнце скрылось за горизонтом, и стало смеркаться. Создание плыло на длинных веслах, не обращая внимания на антарктический холод, который наконец пришел на смену жаре последней катастрофы. Он держал курс на север в мир людей.

На небе понемногу начали появляться звезды. Там наверху тускло светили парные кляксы Магеллановых облаков. Они уже три сотни лет освещают путь морякам. Помогут и ему.

Он счастливо греб веслами, готовый принять все, что ждало его впереди.

Виктор Франкенштейн сидел насупившись на носу лодки. Но ничего не мог сказать.

Ожидание в мотеле «Перекрестки»

Стив Резник Тем

Уокер никогда не считал себя каким-нибудь гением, но знал, что, по крайней мере, его тело никогда не ошибалось. Если оно говорило ему не есть такую-то пищу, он ее не ел. Если оно говорило ему не заходить в какое-нибудь место, он оставался снаружи. Если оно хотело быть где-то, Уокер позволял телу доставить себя куда ему надо. Он полагал, что тело досталось ему от отца, которого он никогда не знал. Он знал лишь, что его отец был кем-то незаурядным, потому что его тело знало поразительные вещи.

– Весь в отца, – любила говорить его мама почти каждый раз, когда нужно было принять важное решение. Наконец он понял, что это относилось к знаниям, которые он унаследовал от папы. Они достались ему по крови и сообщали телу все, что нужно, из-за чего казалось, что это тело все знает. А кровь Уокера никогда ничего не говорила слишком громко – она шептала свои секреты так тихо, что он не всегда мог ее слышать. Но он чувствовал, что она тянет его в том или ином направлении, и именно этот компас привел их сюда.

Мотель занимал небольшое одноэтажное здание, представляющее собой ряд дверей и квадратных окон на внутренней стороне сооружения в форме буквы Г. К нему примыкала пыльная парковка, а бассейна не имелось. Уокер слышал, что раньше бассейн был, но хозяевам стало трудно выдерживать санитарные требования к воде, поэтому они засыпали его песком. Теперь в этом сухом кусочке прямоугольного пространства росло несколько хилых кактусов и колючих кустарников.

Горничная – морщинистая женщина, которой было хорошо за семьдесят, – с первого же дня доверилась Уокеру.

– С этой грязью что-то не так, и вода не всегда идет нормальная. Пока живете здесь, лучше для своей семьи покупайте бутилированную воду. Особенно для детей.

Но Уокер заставлял их всех пить прямо из ржавых кранов, потому что это был напиток, которого жаждала его кровь.

Если уж на то пошло, в «Перекрестах» Уокер чувствовал себя гораздо уютнее, чем где бы то ни было за последние несколько лет. Он пил воду и вдыхал сухой воздух пустыни, набирая его в легкие, пока не заметил в нем признаки далекого, но безошибочно уловимого гниения, которое, знал он, было там всегда. Он гулял по улице босиком посреди дня, позволяя песку попадать на его ступни, пока его глаза не стали жечь непривычные слезы.

Энджи почти каждый день начинала с вопроса, сколько еще они будут жить в «Перекрестках». Наконец это достало Уокера, и он несильно ее шлепнул. На самом деле он не хотел этого делать, но посчитал это необходимым, а Уокер всегда делал то, что его тело считало необходимым.

Таков был Уокер – мог принимать людей, а мог бросать их. Так же было и в отношении Энджи. Тело говорило ему, когда приходила пора заняться с ней сексом. Оно также сказало ему спрятать ее противозачаточные таблетки, чтобы она родила от него детей. Хотя сам Уокер особо не беспокоился ни о том, ни о другом.

– Мы вчетвером будем жить здесь, в «Перекрестках», пока я не узнаю о новой вакансии. Я уже разослал резюме и получил немало хороших отзывов.

Она никогда даже не спрашивала, как он вообще мог получить хорошие отзывы, ожидая их здесь, у черта на рогах. Он никому не звонил. Но она никогда не задавала ему вопросов на этот счет. Энджи была тупой, как корова.

Так или иначе он убедил ее, что мотель «Перекрестки» сейчас был идеальным местом для них. Оттуда они могли поехать в Нью-Мексико, Аризону, Юту или развернуться и поехать в сторону Денвера. Они даже могли вернуться обратно в Вайоминг, если у них возникнет острая необходимость снова посетить этот штат. Но, чтобы сделать что-нибудь из этого, им нужно было достать новую машину – старая едва дотянула до «Перекрестков», прежде чем окончательно развалилась.

– Мы можем выбрать что угодно, – вот что он ей говорил. Разумеется, это была ложь. Она была необразованной коровой, но самым тупым ее поступком было влюбиться в Уокера.

На четвертый день их пребывания в мотеле он сделал интересное открытие. Обычно он строгал ножом по дереву, причем делал это не потому, что ему это очень нравилось, а просто потому, что так было всегда. Он взял кусочек мягкой древесины и вышел на улицу на тот прямоугольный участок, где росли кактусы и раньше был бассейн, – он называл это место «невидимым бассейном» или просто «бассейном». Сел на песок, скрестив ноги, и начал вырезать. Солнце обрушилось на него, как горячий кусок тяжелого железа, давящий на голову. Он наполовину вырезал дерево – голову в форме банана с бездонными впадинами для глаз и зазубренную насечку для рта – когда вдруг рука, в которой он держал нож, соскочила с дерева и вонзила нож в жирную часть его другой руки – медленно, осторожно, не задумываясь о последствиях.

Он позволил крови капать, а затем она обильно полилась на песок, прежде чем он остановил ее куском ткани, который оторвал от задней части рубашки. Она загустела, почернела и потекла четырьмя разными струйками. Потом каждая из них затвердела, уменьшилась и встала из песка на четыре ноги, пытаясь унести новое круглое тело прочь. У него стала отрастать голова с сияющими глазами, а потом вся масса разрушилась в неподвижную бесформенность.

«Недостаточно силен, – подумал Уокер. – Но это поправимо».

Следующие несколько дней он проводил в основном сидя на старом шезлонге, который поставил напротив мотеля. Подушечка выцвела и была вся в дырках, из которых торчала старая набивка, напоминающая органы утонувшего и раздувшегося трупа. От самой подушки пахло морем и гнилью, что было странно, потому что климат там был сухой, а на несколько миль вокруг нельзя было найти ничего мокрее лужи на автомойке. Но это был запах, который, как он считал, всегда успокаивал. Он напоминал ему древний запах мира, который, наверное, чувствовали еще те ящерицы, что впервые выползли из океана.

Он поставил шезлонг так, чтобы можно было смотреть в пустыню, простирающуюся за мотелем, за автострадой, которая уходила через юго-восток Колорадо дальше на Запад. Эта пустыня была такой же ровной и плоской и такой же светлой или темной, как океан, в зависимости от времени суток и расположения Луны и Солнца. От этого относительного расположения и от того, что лежало за ним, зависело очень многое. Гораздо больше, чем суждено узнать большинству людей.

За пределами далеких краев этой пустыни, за ее самыми дальними границами зоркий глаз мог увидеть лежащие в тени дюны, экспозиции тяжелых камней, древние шлаковые конусы и столовые горы[68] – островки с плоской вершиной в небесах. Уокер никогда не был в подобном месте, но оно снилось ему почти всю жизнь.

Каждый день Уокер сидел там в шезлонге. Карнизы крыши мотеля немного защищали его от ослепительного яркого света. На коленях у него лежал блокнот, у ног – голубой мини-холодильник с пивом. Он наблюдал за этими едва различимыми далекими деталями, ожидая, будто что-то произойдет, неожиданно появится или просто переменится в его понимании.

«Я работаю над нашим будущим и над тем, чтобы заработать денег», – говорил он Энджи, а она, разумеется, ему верила. Если бы она только заглянула в его блокнот, то увидела бы там каракули людей и животных, поглощаемых созданиями, которые только этого и жаждали, или длинные письма к неизвестным существам, на языке которых могут говорить только единицы. Конечно, она в любом случае не поняла бы, что именно увидела. Если бы у Уокера было чувство юмора, он мог бы сказать: «Это письмо от моего отца». Но поскольку он никогда не понимал пользы от юмора, то не стал бы так отвечать.

Энджи никогда не спрашивала его, почему им пришлось уехать так далеко, чтобы ждать результатов какого-нибудь собеседования, особенно если учитывать, что в «Перекрестках» и на сотни миль от этого мотеля никаких вакансий не было. А Уокер даже не потрудился придумать какую-нибудь историю, потому что был точно уверен, что она не спросит. Из-за этой женщины он становился очень ленив.

Один или два раза он прямо говорил ей, что она очень глупая. Она выглядела так, будто сейчас разорвется на части. С одной стороны, он чувствовал свою вину за то, что сделал.

С другой стороны, ему хотелось знать, каково это – чувствовать, что твое лицо разорвется на части. Но у него не было способностей. Он полагал, что некоторые люди уже рождены жертвами. А некоторые были такими же, как он. Слово «хищник», по его мнению, хорошо подходило для определения таких людей. На этой планете было очень много хищников.

Двое их детей лезли на стены. Разумеется, не в буквальном смысле, но Энджи описала их поведение именно так. Единственным местом, где они могли поиграть, была парковка мотеля, потому что Уокер был убежден, что им стоит позволить поиграть там – так они смогут получить несколько уроков о том, как о себе позаботиться.

Если они увидят подъезжающую машину, пусть учатся уходить с дороги. Но Энджи бы этого не позволила. Конечно, он был их отцом – поэтому в них текла умная кровь – и мог настоять на своем, но иногда, когда речь идет о заботе о детях, лучше предоставить право последнего слова матери.

Мама Уокера позволяла ему свободно гулять с тех пор, как ему исполнилось шесть, – такова была ее манера воспитания. Это не означало, что она совсем о нем не заботилась. На самом деле он даже не знал, что именно она к нему чувствовала. Она могла чувствовать что угодно или ничего. Такой уж она была.

Он никогда не видел своего отца, но ему казалось, что он его знает, – разумеется, он мог его чувствовать. Его мать переспала с сотней мужчин или даже больше, так что это мог быть кто угодно или, как считал Уокер, даже что угодно. Но он верил, что узнал бы отца, если бы увидел его, как бы тот ни выглядел. Его это никогда не беспокоило. И если он увидит это создание, его отца, то, наверное, даже не поздоровается. Но у него могут возникнуть вопросы. И, возможно, ему захочется взять образец его крови. Возможно, ему захочется узнать, что произойдет, если капнуть отцовской кровью на землю у «Перекрестков».

Мальчик (они назвали его Джек) швырнул что-то в сестру. Ее звали Джиллиан или Джинджер, в зависимости от дня недели. Уокер так и не смог придумать ей имя, которым действительно хотел бы ее называть. Или хотя бы запомнить, Джиллиан или Джинджер. Он не знал, чем Джек хотел ударить сестру – он никогда ничего не замечал. Он наблюдал за ними не очень внимательно. Не было смысла расспрашивать их самих – оба были маленькими врунишками. Его опыт показывал, что люди, как правило, плохо реагируют на правду. А его детям хорошо удавалось лгать.

Но Энджи было не остановить.

– Они вырастут и превратятся в чудовищ! Оба! Джек бьет Джиллиан. Джиллиан шлепает Джека. И так целый день. Ты вообще думаешь о том, чем это все может обернуться?

– Разумеется, думаю, – солгал он. Будет неудобно, если Энджи окончательно поймет суть его отношения к детям. Он не мог позволить, чтобы она попыталась забрать детей и уехать, прежде чем все кончится. – Я с ними поговорю. Облегчение, появившееся на ее лице, почти заставило его улыбнуться.

Дети с вызовом глядели на него исподлобья. «Это хорошо», – подумал он. Большинство детей его боялись.

– Джек, чем ты в нее кинул? – спросил Уокер.

– Камнем, – ответила Джиллиан или Джинджер. Он сильно ударил ее по лицу, отчего ее маленькая головка качнулась, как голова куклы-марионетки.

– Я спросил Джека, – объяснил Уокер.

Она не заплакала, просто смотрела на него, а из одной ноздри у нее свисал кровавый пузырь.

– Камнем, – тихо сказал Джек. Уокер осмотрел лицо сына. В его ярко-зеленых глазах было что-то темное и далекое.

– Ты бы почувствовал себя плохо, если бы действительно причинил ей боль?

Джек тупо уставился на него. Затем повернулся к сестре, и они посмотрели друг на друга. Затем они оба посмотрели на Уокера.

– Не знаю, – ответил Джек.

– Если вы и дальше будете вести себя так, да еще и на глазах других людей, вас в конце концов могут арестовать и посадить в тюрьму. Это ваше решение, но здесь есть над чем задуматься. Сейчас вы огорчаете маму. Вы ведь не хотите этого делать. Вы огорчаете ее, и она беспокоит меня. Вы ведь этого не хотите, понимаете? – Оба кивнули. – Очень хорошо, идите поиграйте тихонько. И не попадайтесь мне на глаза.

Они ушли. Уокер видел, что на песке осталась пара капель крови его дочери. Он пнул их ногой, и они разлетелись.

Когда они только заехали в «Перекрестки», мотель был почти пуст, не считая одной пожилой пары на автофургоне, которая выселилась уже на следующий день.

Но с тех пор несколько постояльцев и семей заселялись в мотель, и поначалу они были почти незаметны, потому что в основном они приезжали ночью. Но в последнюю пару дней они прибывали постоянно, так что к концу недели мотель был полон людей. И все равно люди приходили на парковку или останавливались на пустой площадке возле здания. Некоторые приходили пешком с рюкзаками. Они разбивали небольшие палатки или навесы. Другие приезжали на машинах, в которых спали. Несмотря на свою многочисленность, эти новые посетители были относительно тихими – сидели в своих номерах или где там они ночевали либо собирались, чтобы тихо поговорить друг с другом.

Многие не имели определенного занятия, но некоторые не отрывали глаз от горизонта за мотелем и смутными очертаниями дюн и столовых гор, ясно мерцающих на свету.

– Зачем они все здесь? – спросила наконец Энджи.

– Они состоят в какой-то странствующей церковной группе. Они уедут, как только достаточно отдохнут, поверь мне.

Впервые в жизни она будто бы сомневалась в выдуманном им на ходу объяснении, но ничего не сказала.

Когда в мотеле собралось больше людей, его дети стали вести себя более сдержанно, пока не превратились наконец в не более чем призрачные версии прежних самих себя. Они лишь медленно бродили в толпе, осторожно поглядывая на людей, но не разговаривая с ними, даже когда кто-нибудь из новоприбывших к ним обращался.

Это продолжалось всего один-два дня. Уокер видел их беспокойство, тревожные жесты и неясный шепот и сам ощущал, будто в этом месте таилась огромная энергия, как бы запертая в бутылке, от которой он неожиданно занервничал сам. Несмотря на все это, здесь не возникало никаких вспышек и признаков насилия. Некоторые люди действительно оказались парализованными. Один молодой бородатый парень два дня простоял у въезда к мотелю. Уокер был уверен: он совершенно не двигался. Щеки у парня слегка покраснели и стали покрываться пузырями.

Он заметил, что чем дольше люди жили в «Перекрестках», привыкая к присутствию друг друга, тем больше они походили на Уокера и его детей, будто собрались здесь на встречу какой-нибудь большой семьи. Интересно, если порезать кого-нибудь из них, то их кровь тоже будет ходить? Он был почти уверен, что так и будет.

Он пошел на свою утреннюю прогулку босиком к невидимому бассейну. Он не знал, почему его ноги не жгло, но это и не имело для него значения. Старуха присела там, будто какая-нибудь обезьяна. Вначале он подумал, что она напевает себе под нос, но, проходя мимо, понял, что на самом деле она что-то говорила – низким голосом, быстро и совершенно непонятно. Слегка похоже на немецкую речь, но Уокер подозревал, что это было ее собственное спонтанное бормотание.

Постепенно он почувствовал тошнотворную вонь, которую принес сухой пустынный ветер. Оглядываясь по сторонам, он увидел, что те двое, искавшие место для ночлега на улице у захудалого мотеля «Перекрестки», были на ногах, хотя и двигались медленно. Подойдя к ним, он сразу понял, что запах исходил именно от них.

К нему подошла высокая женщина с длинными темными волосами.

– Кажется, у вас знакомое лицо, – робко сказала она и подняла руку, будто собираясь коснуться его лица. Он быстро отошел назад, но не потому, что увидел, что часть ее левой щеки и красивого лица была расплавлена, а потому, что ему никогда не нравилось, когда до него дотрагивались незнакомцы. Он знал, что в этом был свой смысл, поэтому всегда старался держаться в стороне. Энджи, определенно, тоже относилась к незнакомцам, а его дети Джек и – как там звали девочку? – были немного ближе.

Затем рядом с ней возникли пожилой мужчина и маленький мальчик. У всех была пузырящаяся болезненная кожа. Уокер пронесся мимо них и оказался в толпе хватающих, деформированных рук с лопающимися волдырями на раздраженной обгоревшей коже.

С чувством неловкости он пробирался через толпу, но не смог избежать того, чтобы не запачкаться их выделениями.

Он стыдился своей брезгливости. Разве он сильно от них отличался? Он видел знакомые темные очертания в их глазах, которые напоминали отражения эволюционирующих форм жизни. Очевидно, он больше не был одинок в этом мире, потому что то, что он видел в них, было знакомо и смутно напоминало семью. Но это было тревожное, даже ужасное, осознание.

Он был своего рода ублюдком, смешением двух разнородных видов, как и эти люди. Он сомневался, что хоть кто-то из них знал своего отца. Его собственные дети были их кровными родственниками, но они, по крайней мере, знали отца.

Два самых знакомых ребенка вышли из толпы и пристально посмотрели на него. Их лица менялись. Он ощутил какую-то непостижимую утрату близости, которой у него никогда не было, – обычные воскресные пикники теперь никогда не будут ему доступны.

Энджи вышла на улицу за детьми, затем последовал немелодичный крик отчаянной коровы, и Уокер повалил ее на землю, нанося небрежные удары обеими руками, будто ставшими вдруг свинцовыми. Она была последней нитью, связывающей его с человечеством, но он безвозвратно ее оборвал. Ее дети смотрели на происходящее с таким же равнодушием, с каким песок просачивается на заброшенный порог.

Теперь они вышли из тех далеких столовых гор и пустынь на своих поразительных черных крыльях, на позвоночниках с множеством ножек, открыв рты и гудя, как кровь десяти тысяч кипящих насекомых, как тайные желания звериного стада, как его кровь, готовящаяся покинуть тюрьму из вен, как его кровь, выползающая в полночь общей боли. Ясная линия горизонта расстилалась на небе.

И из всей этой блестящей линии вышли отцы, чтобы вернуть своих детей, хранителей их темной крови. Уокер должен рухнуть, сдаваясь им, когда эти старые отцы безысходных ночей человеческой слабости, объявившие вечный бунт против физических законов вселенной, эти отцы, эти жестокие отцы начнут поглощать.

И вот мы снова встретились

Карл Эдвард Вагнер

Все сидели в «Лебеде». Музыкальный автомат заунывно пел что-то типа «Нам всем бывает больно» или «Нам ото всех бывает больно». Джон Холстен не мог разобрать. Он задумался, почему в Лондоне играет западный кантри. Может быть, там пелось: «Нам всем ото всех бывает больно». Где же «Битлз», когда они нужны? Ну или хотя бы один «битл» для начала. Ну, или два. И Пит Бест. Хоть кто-нибудь.

– Хотелось бы мне, чтобы эту проклятую песню, наконец, выключили, – Холстен хмуро посмотрел на раздражающие его динамики. Сыплешь туда монеты и получаешь звуковые эффекты, громыхающие из игрового автомата вместе с ударами из пинбольного автомата «Рыбные истории». В пабе пахло затхлой плесенью от дурацкого дождя, который шел всю прошлую неделю, и сильно воняло спертым табачным дымом. Холстен терпеть не мог плюшевый макет форели наверху пинбольного автомата.

Маннеринг открыл пакет чипсов и предложил всем. Фостер отказался – ему нужно было следить за уровнем соли. Картер взял хрустящую горсть и пошел к длинной деревянной барной стойке, чтобы изучить меню, написанное мелом на грифельной доске, – оно обещало отличное качество блюд. Он заказал свиные колбаски высшего сорта с картофелем фри и печеные бобы, забыв о том, что ему нужно следить за своим весом. Хромая, Стейн спустился в уборную по злосчастной лестнице. Пора было колоть инсулин. Кросли угостился чипсами и забеспокоился, что скоро настанет его черед платить за пиво. Нужно как-нибудь уклониться. От его пособия по безработице осталось десять фунтов, а следующее дадут только через неделю.

Сегодня их было шестеро, а когда-то их собиралось восемь или десять. За последние двадцать лет это стало ежегодной традицией – Джон Холстен приезжал из штатов на каникулы в Лондон, где обычно собиралась компания, чтобы выпить и хорошо провести время. В прошлом году рак почек забрал МакФеррана – и это случилось с человеком, который всегда заказывал стейк и пирог с почками. Хайлз сбежал на побережье Кента, надеясь, что морской воздух избавит его от проблем с сердцем. Марлин был где-то во Франции, но никто не знал, где именно и поборол ли он свою наркотическую зависимость.

Так все и получилось.

– За друзей, которые сейчас не с нами, – предложил Холстен, поднимая бокал. Тост был хорошо принят, но воспоминание о тех, кто должен был быть здесь, привнесло немного уныния.

Джон Холстен был американским писателем со скромными средствами, но хорошей репутацией. Он принимал, так сказать, небольшую помощь от своих друзей. В целом его считали одним из лучших писателей последнего поколения лавкрафтовской школы – жанра, вышедшего из моды в наш век бензопил и поедающих плоть зомби. Однако он имел достаточно преданных поклонников, чтобы обеспечить ежегодную поездку Холстена в Лондон.

Он слегка наклонил свой стакан с пивом. Над ободком он увидел вошедшую в бар фигуру в желтом плаще. Он без колебаний продолжил пить, разве что глотая немного быстрее. Бледная маска посмотрела на него совершенно бесстрастно. Мимо прошла американская парочка. Они с сильным нью-йоркским акцентом спорили, стоит ли тут есть. На мгновение синеволосая женщина вздрогнула, проведя рукой по разорванному плащу.

У Холстена были прекрасные светлые волосы, зачесанные назад, и голубые, беспокойные глаза. Он был чуть ниже шести футов ростом, а под его синим костюмом-тройкой скрывалась плотная мускулатура. Ему было за шестьдесят.

– Жаль МакФеррана, – сказал Маннеринг, доедая чипсы. Картер вернулся от барной стойки с тарелкой, и Кросли с жадностью посмотрел на нее. Фостер покосился на свой пустой стакан. Стейн вернулся из уборной:

– Ты о чем?

– О МакФерране.

– Очень жаль. – Стейн сел.

– Моя очередь, – сказал Холстен. – Не поможешь нам, Тед?

Человек в рваном желтом плаще смотрел, как Холстен встает. Он уже заплатил за всех.

Тед Кросли был несостоявшимся писателем литературы ужасов – сорок рассказов за двадцать лет, за большинство из которых он не получил ни цента. Ему было сорок, он лысел и переживал из-за своего отрывистого и сухого кашля.

Дэйв Маннеринг и Стив Картер держали книжный магазин, над которым жили. Закоренелые холостяки, плывущие по течению еще с викторианских времен. Маннеринг был худым, темноволосым и хорошо одетым ученым. Картер – рыжеволосым ирландцем, более крупным, и любил носить регбийные футболки. Им обоим было около сорока.

Чарльз Стейн коллекционировал книги и жил в Крауч-Энде. Его лицо имело сероватый оттенок, и он был весьма озабочен своим диабетом. Ему тоже было около сорока.

Майк Фостер был высоким и стройным книжным коллекционером из Ливерпуля. На нем были кожаная куртка и джинсы. Он беспокоился из-за своего давления после того, как в прошлом году перенес сердечный приступ, который чуть не стал для него смертельным. Он медленно увядал. Ему было около сорока.

Когда Холстен и Кросли вернулись от барной стойки с полными кружками, за их столом уже сидел человек в бледной маске. Не было необходимости брать седьмую. Холстен сел, стараясь не смотреть в глаза, светящиеся за бледной маской. Он был недостаточно быстр.

Озеро было черным. Башни почему-то были спрятаны за луной. Лунами. Под черной водой. Что-то поднималось. Какая-то фигура. С щупальцами. Страх. Фигура в рваном желтом плаще тянула его вперед. Бледная маска. Снята.

– С тобой все в порядке? – его тряс Маннеринг.

– Извините, – все смотрели на Холстена. – Наверное, это из-за разницы часовых поясов.

– Ты здесь уже две недели, – заметил Стейн.

– Я просто устал, – ответил Холстен. Он сделал большой глоток и ободряюще улыбнулся. – Видимо, я уже становлюсь слишком старым для этого.

– Ты в лучшем состоянии, чем большинство из нас, – возразил Фостер.

Рваный плащ следил за ним из-за плеча. Его следующий сердечный приступ станет роковым. Человек в бледной маске пронесся мимо.

Маннеринг попивал пиво. В следующий раз он закажет только половину пинты – он переживал за свою печень.

– Восемнадцатого ноября тебе будет шестьдесят четыре, – у Маннеринга была отличная память на даты, и недавно он написал большое эссе о Джоне Холстене для журнала ужасов. – Как тебе удается оставаться таким подтянутым?

– У меня на чердаке лежит портрет,[69] – Холстен говорил эту шутку много раз, но она всегда звучала смешно. И ему должно было исполниться не шестьдесят четыре. Несмотря на то что было указано в его книгах.

– Нет. Серьезно, – Стейн на следующем круге собирался пить пильзенское пиво. Он побаивался смешивать алкоголь с инсулином.

Щупальца на самом деле не были щупальцами – а просто чем-то, чем можно было хватать и есть. Чем можно было вытягивать. Собирать тех, кто по глупости попадал в область их досягаемости или оказывался там намеренно. Обещания. Клятвы. Смех человека в маске позади. Стоила ли игра свеч? Слишком поздно.

– Джон? Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? – Стейн не обращал внимания на бледную маску, выглядывающую из-за его плеча.

– Упражнения и витамины, – ответил Холстен. Он решил, что Стейн, возможно, и протянет еще пару лет.

– Видимо, это и вправду тебе помогает, – настаивал Маннеринг. – Ты почти не постарел с тех пор, как мы познакомились здесь, в Лондоне. А это было сотню лет назад. Все остальные из нашей компании быстро разваливаются на части.

– Попробуй заняться бегом и пить пиво только по особым случаям, – придумал Холстен.

– Я лучше буду просто бегать, – заметил Картер, поднимаясь на второй круг. Он прошел мимо рваного плаща. Картер никогда не будет бегать.

– Я купил довольно хороший экземпляр «Изгоя», – сообщил Фостер, пытаясь сменить тему. – На нем немного бурых пятен и он был в перепечатанной суперобложке, но отдали по неплохой цене.

Это был экземпляр Кросли, по дешевке проданный другому дилеру.

Холстен помнил тот день. Много лет назад. Нью-Йорк. Книжный магазин на первом этаже. Шум метро. Полка с дешевыми книгами. «Король в желтом» с вложенными страницами из какой-то более старой книги. Выгодная сделка. Но недешевая покупка, как оказалось. Он никогда не верил в подобные вещи.

Фигура в бледной маске изучала Кросли, зная, что скоро он бросится под поезд метро. Опустошенный и брошенный.

– Ладно, – сказал Холстен. – После этого круга мне лучше уйти.

– Так рано? – удивился Маннеринг, который начинал чувствовать действие алкоголя. – Видимо, сказывается возраст.

– Ничего не могу поделать, – Холстен потянул пиво. – Просто нужно встретиться кое с кем в баре отеля в полтретьего. Хотят взять очередное интервью. Иначе позвал бы вас с собой. Пусть это и скучно. Но…

– Тогда возвращайся после, – предложил Маннеринг. – Мы будем еще здесь.

«Но не слишком долго», – подумал Холстен и сказал:

– Тогда скоро увидимся.

Кросли снова сильно закашлял, прикрыв рот заляпанным платком.

Джон Холстен сбежал.

Паренек по имени Дэйв Харвис из Батерси уже целый час ждал в холле отеля «Блумсбери Парк» – боясь опоздать, он пришел пораньше. На нем была синяя куртка. В руках он сжимал синюю нейлоновую сумку с диктофоном и книгами для автографа. Недавно ему исполнился двадцать один год.

Холстен заметил его, как только вошел в холл, но паренек беспомощно оглядывался по сторонам.

– Здравствуйте, я Джон Холстен, – он протянул руку, как часто делал это во время подобных встреч.

– Дэйв Харвис, – он подпрыгнул на месте. – Это большая честь – познакомиться с вами, сэр. Честно говоря, я ожидал увидеть человека немного постарше… поэтому…

– Мне немного помогают друзья, – Холстен крепко, по-американски, пожал руку. – Рад познакомиться с вами.

Рты с щупальцами кормились, обещая тебе то, что ты хочешь услышать. Человек в рваном желтом плаще снял свою бледную маску. Что сказано – то сказано. Что сделано – то сделано. Пути назад нет. Некоторые обещания нельзя нарушать.

– С вами все в порядке, сэр? – Харвис слышал, что Холстену уже должно быть много лет.

– Разница во времени, только и всего, – объяснил Холстен. – Пойдемте в бар, можете купить мне пива за интервью. Полагаю, там будет достаточно тихо.

Холстен беспокойно сел.

Харвис принес два светлых пива. Включил диктофон. Бар для постояльцев был пуст, не считая бармена.

– Если вы не возражаете, сэр, – Харвис отпил свое пиво, – я пригласил несколько друзей этим вечером на встречу в «Лебеде». Они большие поклонники вашего творчества. Если вы не против…

– С удовольствием, – согласился Холстен.

Фигура в рваном желтом плаще вошла в бар для резидентов. Маска осмотрела Харвиса и Холстена – парень мучился с пленкой на микрокассете.

Холстен ощутил прилив сил.

Он пробормотал в свой стакан:

– Я не хотел, чтобы все случилось так, но я не могу это остановить.

Харвис все еще возился с пленкой и не слышал этого.

Как и никто из богов, которым было все равно.

Кровоточащая тень

Джо Р. Лансдэйл

Я сидел в кабаке «Синий свет», доедая ребрышки и слушая блюз, когда туда вошла Алма Мэй. Она тоже хорошо выглядела. Ее платье сидело на ней так хорошо, как и должно сидеть на любой женщине в мире. На ней была плоская шляпка, наклоненная набок, словно блюдо, покосившееся на ладони официанта. Каблуки придавали ее ногам устойчивость и изящество.

Освещение в этом месте было не очень хорошим, что делало его еще более привлекательным. Иногда это обстоятельство помогает мужчине или женщине завести знакомство, чего не удалось бы при свете. Но я знал Алму Мэй достаточно хорошо, чтобы понимать, что в ее случае освещение не имело никакого значения. Она хорошо выглядела бы даже в мешке и бумажной шляпе.

По ее лицу я сразу понял, что ее что-то беспокоит. Она смотрела по сторонам, будто шла по какому-нибудь мегаполису и пыталась перейти оживленную дорогу, не попав под машину.

Я взял бутылку пива, ушел со своего столика и подошел к ней.

И тогда я понял, почему она оглядывалась по сторонам. Она сказала:

– Я искала тебя, Ричард.

– Ну что ж, ты меня нашла, – ее взгляд быстро стер ухмылку с моего лица. – Что-то случилось, Алма Мэй?

– Возможно. Не знаю. Мне нужно с кем-то поговорить. Я подумала, что ты будешь здесь. Может, зайдешь ко мне?

– Когда?

– Сейчас.

– Хорошо.

– Но не подумай ничего такого, – предупредила она. – Те дни прошли. Мне нужна твоя помощь, и я хочу знать, что я могу на тебя рассчитывать.

– Ну, мне все-таки нравилось то, что было раньше, но я рад, что теперь мы друзья. Все нормально.

– Я надеялась, что ты это скажешь.

– Ты на машине? – спросил я.

Она покачала головой.

– Нет. Меня подвез друг.

Я подумал: «Друг? Ну, конечно».

– Ладно. Тогда пойдем на выход.

* * *

Кто-то, наверное, скажет, что позорно зарабатывать деньги своим телом, но когда ты входишь в число тех, кто за это платит, да еще и ее любимых клиентов, то относишься к этому по-другому. По крайней мере, в процессе. А потом чувствуешь себя виноватым. Будто ты пописал на «Мону Лизу». Потому что эта девочка была из тех прекрасных темнокожих женщин, которые заслуживали чего-то большего, чем связь с тысячей мужчин и деньги, которых хватало только на еду и кофе по утрам. Она заслуживала чего-то хорошего. Например, мужа со стабильным заработком, с которым у них все было бы хорошо.

Но у нее этого не было. Когда-то мы с ней пытались начать какие-то отношения, а не просто менять деньги на удовольствие.

Нет, это было нечто большее, но у нас ничего не получилось. Она не знала, как отказаться от своего образа жизни. А я точно не подходил под описание «чего-то лучшего» для нее. Все, что у меня было, – это пара хороших костюмов, несколько двухцветных туфель, шляпа и автоматический пистолет сорок пятого калибра – такой, какой применяли на войне несколько лет назад.

Алма Мэй какое-то время сидела на наркотиках, и, несмотря на то что давно завязала, из-за них она сильно опустилась. Насколько я понимал, ей уже никогда было не выбраться из этой ямы, и наркотики теперь были ни при чем. Дело было во времени. Если не успеть вовремя выйти в открытую дверь, она закроется. Я это по себе знаю. Моя дверь закрылась какое-то время назад. Это постоянно меня бесило.

Мы сидели в моем шестилетнем «шеви» 48-й модели. Время от времени я что-нибудь в нем менял – новые шины, новое лобовое стекло, симпатичные накидки для сидений и все такое. Это был яркий и особенный автомобиль.

Мы ехали по автостраде, свет фонарей мчался по асфальту, отчего следы недавнего дождя блестели, как протертые колени старых штанов.

– Зачем я тебе нужен? – спросил я.

– Это не так просто объяснить, – ответила она.

– Почему именно я?

– Не знаю… Ты всегда хорошо ко мне относился, и мы когда-то встречались.

– Да.

– Что с нами стало?

Я пожал плечами.

– Просто все закончилось.

– Да уж. Иногда я об этом жалею.

– Я тоже много о чем жалею, – заметил я.

Она откинулась на сиденье, открыла сумочку, достала сигарету и зажгла ее. Затем опустила стекло. Она помнила, что я не люблю сигаретный дым. Мне никогда не нравился табак. Из-за него ты терял свой запах, от тебя плохо пахло, да и твое дыхание оставляло желать лучшего. Я ненавидел, когда моя одежда пахла табаком.

– Ты единственный, кому я могу об этом рассказать, – призналась она. – Единственный, кто выслушает меня и не подумает, что я под кайфом. Понимаешь, о чем я?

– Разумеется, детка.

– Ты считаешь, у меня не все в порядке с головой?

– Не-а. Ты, конечно, говоришь немного странно, но не так, как будто ты выжила из ума.

– Как будто пьяна?

– Нет. Как будто тебе приснился нехороший сон и ты хочешь кому-нибудь его рассказать.

– Ближе к истине, – заметила она. – Это не совсем так, но гораздо ближе, чем наркотики, виски или вино.

Алма Мэй жила на окраине города. Ее дом был единственной радостью в ее жизни. Это был не особняк, а маленький домик, компактный и светлый днем, покрашенный в ярко-желтый цвет с темно-синей отделкой. В свете луны он тоже смотрелся неплохо.

Алма Мэй работала без сутенера. Он не был ей нужен. Ее знали в городе, и у нее были свои клиенты. Однажды она сказала мне, что все они были надежными людьми.

Белые парни из другого места, из города Тайлер составляли где-то третью часть ее клиентов. Кроме клиентов, у нее была умершая мать, сбежавший отец и брат Тути, любивший путешествовать, играть блюз и выпивать. Ему всегда было что-то нужно, и Алма Мэй, несмотря на свои проблемы, умудрялась достать ему все необходимое.

Это была еще одна причина, почему нам с ней пришлось разбежаться. Этот брат был уже взрослым мужиком, жившим с их матерью и позволяющим кормить его с ложечки. Когда мама умерла, он, можно сказать, обанкротился. Алма Мэй заменила ему маму, поставляя ему виски и печенье, даже купила ему гитару. Он жил на ее деньги, полученные от клиентов, и его это нисколько не беспокоило. Но кое-что я должен признать. Этот парень отлично играл блюз.

Когда мы зашли в дом, Алма Мэй отколола шляпку от волос и пустила ее по комнате в кресло.

Она спросила:

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Не откажусь, если это будет что-то не слишком слабое, и ты нальешь это в грязный стакан.

Она улыбнулась. Из гостиной я наблюдал, как она прошла в кухню и взяла бутылку с мойки. Когда она наклонилась, я увидел, как ее платье плотно облегало задницу. Она взяла с полки стаканы и вернулась с одним уже наполненным. Мы немного выпили, все еще стоя, облокотившись на дверную раму между гостиной и кухней. Наконец мы сели на диван. Она опустилась на дальний край, чтобы я не забывал, зачем мы пришли. Она сказала:

– Это из-за Тути.

Я быстро допил и сказал:

– Я пошел.

Когда я проходил мимо дивана, она схватила меня за руку:

– Не веди себя так, милый.

– А, так теперь я милый.

– Выслушай меня, дорогой. Пожалуйста. Ты ничего мне не должен, но ты можешь притвориться, что это не так?

– Ладно, – согласился я.

– Во-первых, мне нечем тебе заплатить. Разве что я могу сделать для тебя что-нибудь в обмен.

– Только не так, – возразил я. – Это не обмен. Считай это услугой.

Теперь я немного подрабатываю детективом. Ребята, которых я знал, рекомендуют меня другим людям. У меня нет лицензии. Черные в этом городе ни на что не могут получить лицензию. Но я хорошо справлялся со своей работой. Я научился всему этому на горьком опыте. Это было не совсем легально. Я считаю себя своего рода частным детективом.

Настолько частным, что меня даже можно назвать тайным.

– Лучше выслушай все до конца. Тогда мне не придется столько объяснять.

На столе возле окна стоял небольшой проигрыватель и стопка пластинок. Она подошла и завела его. Нужная ей пластинка была уже внутри. Она подняла иглу, установила ее на пластинку, отошла назад и взглянула на меня.

Она была такая красивая. Я смотрел на нее и думал, что, возможно, мне стоило остаться с ней даже несмотря на ее брата. Ее вид мог растопить любое сердце даже на расстоянии десяти футов.

А потом заиграла музыка.

* * *

Это был голос Тути. Я сразу его узнал – я много раз его слышал. Я уже говорил, что как человек он был не очень – готов был пойти на что угодно, лишь бы только лежать и играть на гитаре, водить карманным ножиком по струнам, чтобы получить нужное звучание. Но он отлично играл блюз, этого нельзя было отрицать.

У него был высокий, наводящий тоску голос. А на гитаре он играл так, что было сложно представить, как он умудрялся извлекать такие звуки.

– Ты привела меня сюда слушать музыку? – спросил я.

Алма Мэй покачала головой. Затем подняла иглу, остановила пластинку и вытащила ее. У нее была еще одна, в небольшой бумажной упаковке, она вставила ее и включила, опустив на нее иглу.

– А теперь послушай это.

По первым двум аккордам мне показалось, что это тоже был Тути, но затем музыка изменилась и стала такой странной, что волосы у меня на затылке встали дыбом. А когда Тути запел, дыбом встали еще и волосы на руках. В комнате стало душно, свет потускнел, а появившиеся из углов тени сели на диван рядом со мной. Я не шучу. Комната вдруг наполнилась ими, и я слышал что-то, напоминающее птицу, забившуюся под потолком, которая быстро и сильно махала крыльями, пытаясь найти выход.

Затем музыка снова изменилась, и у меня возникло ощущение, будто меня бросили на дно колодца, я долго-долго падал, а потом тени словно окутали меня в потоке грязной воды. В комнате пахло чем-то гнилым. Гитара звучала уже не как гитара, а голос Тути уже не был похож на голос. Казалось, кто-то водил лезвием по бетону, одновременно пытаясь петь йодлем с горлом, набитым стеклом. Внутри этой музыки что-то было, и оно хлюпало, срывалось, гудело и ревело. Что-то беспокойное, как змея в атласной перчатке.

– Выключи, – попросил я.

Но Алма Мэй уже выключила сама.

Она сказала:

– Дальше я никогда не слушала. Потом я всегда выключаю. Кажется, что чем дольше эта музыка играет, тем мощнее она становится. Я не хочу слушать остальное. Не уверена, что смогу это выдержать. Как такое возможно, Ричард? Как одни только звуки могут так действовать?

Честно говоря, я чувствовал себя очень вяло, будто только что отошел от сильного гриппа и меня сильно избили. Я спросил:

– Мощнее? Что ты имеешь в виду?

– А разве ты думаешь по-другому? Разве не так она звучит? Будто становится громче?

Я кивнул.

– Да уж.

– И комната…

– Ты про тени? – спросил я. – Разве мне не показалось?

– Нет, – ответила она. – Но каждый раз, когда я слушала это, немного отличался от предыдущего. Ноты становятся мрачнее, звучит гитара, а внутри меня будто что-то режут. Но это всегда случается по-разному и всегда глубже, чем раньше. Я не знаю, хорошо мне становится или плохо, но я точно что-то чувствую.

– Да, – согласился я, потому что мне нечего было больше сказать.

– Эту пластинку мне прислал Тути. К ней прилагалась записка. Там было написано: «Включай ее, когда это необходимо». Что это может значить?

– Не знаю, но прежде всего, я не могу понять, почему Тути отправил ее тебе. Зачем ему хотеть, чтобы ты слушала то, от чего тебе становится плохо… и как, черт возьми, он смог это сделать? То есть как он мог добиться такого звучания?

Алма Мэй покачала головой.

– Я не знаю. Когда-нибудь я проиграю ее до конца.

– Я бы не стал этого делать, – заметил я.

– Почему?

– Ты же сама слышала. Думаю, дальше будет только хуже. Я ничего не понимаю, но мне не нравится эта запись.

– Да уж, – согласилась она, убирая пластинку обратно в бумажный конверт. – Я знаю. Но это так странно. Никогда не слышала ничего подобного.

– А я больше и не хочу слышать ничего подобного. – Меня интересует то же, что и прежде. Зачем он послал тебе это дерьмо?

– Думаю, он гордится этой записью. Другой такой нет. Она… своеобразная.

– Пусть так, – сказал я. – Но что ты хочешь от меня?

– Чтобы ты нашел Тути.

– Зачем?

– Потому что мне кажется, с ним не все в порядке. Я думаю, ему нужна помощь. Я имею в виду, что эта… В общем, мне кажется, что он находится там, где ему не стоит быть.

– Но несмотря на это, ты хочешь проиграть эту пластинку до конца, – заметил я.

– Я знаю только, что она мне не нравится. Мне не нравится, что с этим связан Тути, и я не знаю почему. Ричард, я хочу, чтобы ты его нашел.

– Откуда пришла пластинка?

Она взяла конверт и принесла его мне. Я видел место, где должен был стоять штамп, но там не было ничего – только пластинка. Сама упаковка походила на оберточную бумагу, в которую заворачивают мясо. Она была заляпана.

Я сказал:

– Думаю, он заплатил какой-нибудь студии, чтобы записаться у них. Вопрос в том, какой именно? У тебя есть адрес, откуда пришла посылка?

– Есть, – она вышла и принесла мне большой конверт. – Посылка пришла в этом конверте.

Я посмотрел на надпись на лицевой стороне. Обратным адресом был указан отель «Чемпион». Алма Мэй показала мне записку. Это была дешевая бумажка, на которой было написано: «Отель «Чемпион»», и указаны адрес и номер телефона в Далласе. Бумага выцвела на солнце и выглядела очень старой.

– Я звонила в этот отель, – сказала Алма Мэй, – но они сказали, что ничего не знают о Тути. Они никогда о нем не слышали. Я могла бы поехать и проверить это сама, но… я немного боюсь. Кроме того, ты же знаешь, что у меня клиенты, а мне нужно платить за дом.

Мне не нравилось слушать об этом, учитывая, что я знал, о каких клиентах идет речь и каким образом она собирается зарабатывать эти деньги.

Я сказал:

– Ладно. Что мне сделать?

– Найди его.

– А что потом?

– Привези его домой.

– А если он не захочет возвращаться?

– Я видела тебя в деле. Привези его ко мне домой. Только не выходи из себя.

Я повертел пластинку в руках и сказал:

– Я поеду и посмотрю в отеле. Ничего больше не обещаю. Если он захочет, я привезу его с собой. Если нет, возможно, мне захочется сломать ему ногу и привезти его обратно. Ты знаешь, что он мне не нравится.

– Знаю. Но не надо делать ему больно.

– Тогда давай так – если он легко согласится, я привезу его. Если нет – я позволю ему остаться, вернусь и расскажу тебе, где он и что с ним. Идет?

– Идет, – согласилась она. – Узнай, что все это значит. Меня это пугает, Ричард.

– Это просто дурные звуки, – сказал я. – Наверняка Тути что-то принял, когда записывал эту пластинку, и в тот момент ему казалось, что получилось хорошо. И он решил отправить ее тебе, потому что подумал, что это самая крутая вещь со времен Роберта Джонсона.

– Кого?

– Неважно. Но мне кажется, он переборщил с наркотой. Наверняка он даже не помнит, как отправил ее тебе.

– Только не говори, что тебе приходилось слышать подобное. Что от прослушивания этой пластинки тебе не показалось, будто твоя кожа слезла с костей, что тебе не хотелось погрузиться во тьму и полюбить ее. Разве не так? Не говори, что это не было похоже на ощущение, когда ты идешь, перед тобой едет машина, фары светят тебе в лицо, а тебе просто хочется умереть, хоть это и чертовски страшно, и ты знаешь, что за рулем сидит дьявол или еще кто похуже. Не говори, что ты не чувствовал чего-то подобного?

Я чувствовал. Поэтому ничего не ответил. Я просто сидел и обливался потом. Звуки этой музыки по-прежнему сотрясали мои кости и заставляли кровь кипеть.

– Дело вот в чем, – начал я. – Я сделаю это, но ты должна дать мне фотографию Тути, если у тебя есть, и пластинку, чтобы ты больше ее не слушала.

Она внимательно смотрела на меня какое-то время.

– Ненавижу ее, – призналась она, кивая на пластинку, – но почему-то я чувствую какую-то связь с ней. Как будто избавившись от нее, я отдам частичку себя.

– В этом-то и проблема.

– Хорошо, – сдалась она. – Забери ее, но прямо сейчас.

* * *

Луна была высоко и светила ярко. По пути домой в своем «шеви» я мог думать только об этой музыке – или чем там она на самом деле была. Ее звук застрял у меня в голове, как топор. Пластинка лежала на соседнем сиденье, вместе с запиской от Тути, конвертом и фотографией, которую дала мне Алма Мэй.

Часть меня хотела вернуться к ней и от всего отказаться. Вернуть пластинку. Другая, очень глупая часть, хотела узнать, где, как и зачем была записана эта пластинка. Все мы – жертвы своего любопытства.

Я живу в покосившемся доме без лифта на третьем этаже. Снаружи дома есть лестница с площадкой на каждом пролете. Моя квартира находится на самом верху.

Поднимаясь, я старался сильно не опираться на перила, потому что они могли вот-вот отвалиться. Открыв дверь, я включил свет и увидел, как тараканы разбегаются по углам.

Я положил пластинку, взял лед из ледового шкафа. На самом деле это была электрическая машина. Холодильник. Но я заполнил его холодильными камерами, поэтому привык называть его так. Я взял пластинку и сел.

Сидя в своем старом кресле, обивка которого торчала, как разорванный хлопчатобумажный мешок, и с пластинкой в руках рассматривая грязный коричневый конверт, я заметил, что спиральные желобки пластинки были темными и выглядели мерзко, будто туда что-то налили, а потом высушили. Я попытался понять, имеет ли это какое-то отношение к тому сумасшедшему звучанию. Могли ли они издавать такой звук? Маловероятно.

Я подумал о том, чтобы завести пластинку и снова ее послушать, но не смог вынести даже мысли об этом. Мне было не по себе уже от того, что я держал ее в руках. Будто я держал бомбу, которая вот-вот взорвется.

Я сравнивал это чувство со змеей, Алма Мэй – с машиной, за рулем которой сидит дьявол. А теперь я сравнил это с бомбой. Такое ощущение давал рифленый круг воска.

* * *

Рано утром я положил пистолет в бардачок, бритву – в карман пальто, а пластинку – лицевой стороной на соседнее сиденье и поехал в сторону Далласа и отеля «Чемпион».

Приехав в город около полудня, я остановился у кафе на окраине, где сидели цветные, и вошел внутрь. Крупная черная женщина, с приятным запахом и красивым лицом и телом сделала мне гамбургер, а потом села и стала флиртовать со мной, пока я его ел. Это нормально. Я люблю женщин и люблю, когда они флиртуют. Когда они перестанут это делать, я просто лягу и умру.

Я спросил ее, знает ли она, где находится отель «Чемпион». Разумеется, у меня был номер дома, но мне нужно было знать более точное направление.

– Разумеется, сладкий. Я знаю, где он. Но тебе лучше там не останавливаться. Это в глубине цветного квартала, не в самой лучшей его части. Там плевать, что ты сам коричневый, как орех. Тамошние ребята порежут тебя, сольют твою кровь в бумажный стаканчик, смешают с виски и выпьют. А ты слишком хорош, чтобы тебя разрезали на куски и все такое. В другом районе есть гораздо лучшие места, где можно остановиться.

Я выслушал названия нескольких отелей, будто и правда заселюсь куда-то еще, но все равно взял адрес «Чемпиона», расплатился, оставив ей хорошие чаевые, и вышел.

Часть города, где располагался «Чемпион», действительно оказалась такой мерзкой, как и сказала официантка. Люди торчали на улице по углам, повсюду был мусор. Это место не вызывало никакой гордости.

Я нашел отель и припарковался перед ним. Пара парней на улице разглядывали мою машину. Один тощий, другой толстый. В хороших шляпах и туфлях, будто у них была работа. Но если бы это было так, они не стояли бы на улице посреди дня, пялясь на мой «шеви».

Я вытащил пистолет из бардачка и засунул сзади за пояс. Так пальто как раз его прикрывало.

Я вышел из машины и посмотрел на отель. Он выглядел неплохо. Особенно если ты на один глаз слепой, а другой тоже ничего не видит.

Никакого швейцара не было, а дверь висела на петлях. Внутри я увидел пыльную лестницу слева и исцарапанную дверь справа.

Передо мной стоял стол. К нему было прикреплено стекло, которое доходило до самого потолка. Ниже, у стойки в стекле, имелось небольшое отверстие с деревянной затычкой. На стекле были пятна от мух, а человек за стеклом на высоком стуле сидел, как лягушка на листе водной лилии. Он был жирный и цветной, а в волосах у него остались кусочки синей одеяльной шерсти. Это было не украшение. Просто он был противным сукиным сыном.

Когда он убрал деревянную затычку, я почувствовал его вонь. Запах подмышек, несвежего белья и гниющих зубов. Где-то в воздухе витали запахи давно приготовленной пищи, вареных поросячьих ножек и хвостов, которые, может, были и неплохие, когда свинья их лишилась, но теперь от них остался только тошнотворный запах. А еще здесь воняло кошачьей мочой.

Я сказал:

– Эй, приятель, я кое-кого ищу.

– Если тебе нужна баба, то приводи ее с собой, – ответил мужчина. – Но я могу дать тебе пару номерков. Разумеется, я не гарантирую, что они ничем не болеют и не сидят на наркоте.

– Не-а. Я ищу человека, который здесь останавливался. Его зовут Тути Джонсон.

– Не знаю никакого Тути Джонсона.

Все, как и говорила Алма Мэй.

– Ладно. А этого парня ты знаешь?

Я вытащил фотографию и прислонил ее к стеклу.

– Возможно, он и похож на кого-нибудь, кто снимал здесь комнату. Мы здесь никого не регистрируем и не особо записываем имена.

– Неужели? В таком шикарном месте, как это?

– Я сказал, что он, возможно, напоминает мне кого-то, – повторил мужчина. – Но не сказал, что точно его видел.

– Набиваешь себе цену?

– Это не совсем то слово, – уклончиво ответил он.

Я вздохнул, убрал фото обратно в карман, достал свой кошелек и вытащил оттуда пятидолларовую купюру.

Мужчина-лягушка считал себя каким-то высококлассным полицейским.

– Всего-то? Пять долларов за такую важную информацию?

Я нарочито медленно и осторожно засунул пятерку обратно в кошелек.

– Тогда ты совсем ничего не получишь, – сообщил я.

Он откинулся на своей табуретке, сцепил свои короткие пальцы и положил на свое круглое пузо.

– А ты тем более ничего не получишь, идиот.

Я подошел к двери справа и повернул ручку. Заперто. Отошел назад и пнул ее так сильно, что всем телом почувствовал ее дребезжание. Дверь слетела с петель и ударилась о стену. Звук был как от выстрела.

Я вошел внутрь, обошел стол, схватил мужчину-лягушку за рубашку и ударил его так сильно, что он слетел со стула. Пнул его по ноге, отчего он закричал. Тогда я поднял стул и ударил его по груди, бросил стул в дверь, ведущую на кухню. Я слышал, как там что-то разбилось, и взвизгнул кот.

– Меня легко рассердить, – заметил я.

– Черт возьми, я вижу, – сказал он и поднял руки, пытаясь защититься. – Не кипятись, приятель. Ты и так уже сделал мне больно.

– Именно этого я и хотел.

Я посмотрел ему в глаза и мне стало его жаль. Я чувствовал себя полным козлом. Но это не помешало бы мне снова его ударить, если бы он не ответил на мой вопрос. Я теряю голову, когда меня выводят из себя.

– Где он?

– А я все-таки получу пять долларов?

– Нет, – сказал я. – Теперь ты получишь только мои наилучшие пожелания. Или тебе и этого мало?

– Нет, нет.

– Тогда не играй со мной. Где он, жаба ты этакая?

– Наверху, в номере 52, на втором этаже.

– Запасной ключ?

Он кивнул на стенд. Ключи висели на гвоздях, и на их кольцах были небольшие деревяшки. На них были указаны номера. Я нашел ключ с 52-м номером и снял его со стенда.

Я спросил:

– Ты ведь не будешь мне мешать?

– Нет. Он наверху. Он никогда не спускается. Сидит там уже неделю. Шумит. Мне это не нравится. У меня здесь приличное заведение.

– Да, здесь и вправду довольно мило. Но ты все же мне не мешай.

– Не буду. Обещаю.

– Хорошо. Позволь мне дать тебе совет. Прими ванну. Вытащи это дерьмо из своих волос. И с зубами у тебя что-то нехорошо. Вырви их. И пристрели чертового кота. Или сделай ему туалет в более подходящем месте, чем кухня. А то здесь воняет, как в сортире.

Я вышел в холл и быстро поднялся по лестнице.

* * *

Я бежал по коридору пятого этажа. Он был выстлан белым линолеумом с золотым рисунком. Когда я шел, пол скрипел и трещал. В конце коридора было окно, там тоже была лестничная площадка. Номер 52 находился прямо напротив нее.

На дальнем конце лестницы я услышал какое-то движение. Я понял, в чем дело. В это время двое парней, которых я видел на улице, показались на верху лестницы, разодетые в свои шляпы и все такое. Они ухмылялись.

Один из них был размером с кадиллак. Его золотой зуб ярко блеснул, когда тот улыбнулся. Парень позади него был тощим. Он держал руку в кармане.

Я сказал:

– Что ж, если вы не мои добрые друзья…

– А ты забавный, ниггер, – заметил громила.

– Раскусили. Я уеду на первом же пригородном автобусе.

– Готов поспорить.

– Толстяк за стойкой внизу не платит вам столько, чтобы вы стали со мной разбираться, – заметил я.

– Иногда, когда нам скучно, мы делаем это просто так.

– Да неужели?

– Ага, – сказал тощий.

Тогда я увидел, что он достал из кармана бритву. У меня тоже была бритва, но орудовать ею было мерзко. Он держал ее закрытой.

Большой парень с золотым зубом размял пальцы и сложил их в кулак. Я понял, что у него нет ни пистолета, ни бритвы. А может, ему просто нравилось избивать людей голыми руками. Как это нравилось мне.

Они пошли в мою сторону, и тощий парень раскрыл свою бритву. Я достал из-под пальто пистолет и сказал:

– Лучше убери ее обратно в карман. Потом используешь ее по назначению.

– Ой, а я как раз собирался это сделать, – сказал он.

Я нацелил на него свой сорок пятый калибр.

Громила заметил:

– Пистолет один, а нас двое.

– Так и есть. Но я им быстро управляюсь. И, честно говоря, я знаю, что один из вас в итоге умрет. Только еще не определился, кто именно.

– Ладно, – сказал громила, улыбаясь. – Хватит.

Он обернулся на тощего парня с бритвой. Тот убрал ее в карман, они развернулись и стали спускаться с лестницы.

Я встал у лестницы и прислушался. Я слышал, как они спускались, но вдруг они остановились. Так я решил.

Потом я услышал, что эти дебилы торопятся обратно. Они были не такие хитрыми, какими себя считали. Первым парашютистом, если так можно сказать, оказался громила, который вбежал с лестничной площадки. Я ударил его прикладом по затылку, прямо в основание черепа. Он как-то по-лягушачьи подпрыгнул, отлетел в коридор, ударился головой о стену, опустился и лег так, будто все это время только и хотел попрыгать и вздремнуть.

Второй явился с бритвой. Он щелкнул ею и увидел у меня в руках пистолет.

– Куда бы, по-твоему, он мог деться? – спросил я. – Может, в отпуск уехал?

Я пнул его в пах так сильно, что тот выронил бритву и опустился на колени. Затем я убрал пистолет.

– Хочешь еще, приятель?

Он поднялся и подошел ко мне. Я ударил его правой – да так, что он вылетел из окна. По всему коридору рассыпалось стекло.

Я подошел туда и выглянул наружу. Он лежал на полу пожарного выхода головой у ограждения. Он посмотрел прямо на меня.

– Ты сумасшедший, членосос. Что, если бы здесь не было пожарного выхода?

– Тогда твоя задница проломила бы кирпичи внизу. И это все еще можно устроить.

Он быстро поднялся и поскакал вниз по лестнице, будто белка. Я наблюдал за ним, пока он не добрался до земли и, хромая, прошел по переулку между двумя перевернутыми мусорными баками и недоношенным щенком.

Я поднял его бритву и положил в карман к своей. Затем вышел с площадки и пнул громилу по голове просто потому, что у меня была такая возможность.

* * *

Я постучал в дверь. Никто не ответил. Но я слышал, как изнутри доносились какие-то звуки. Они были похожи на музыку с пластинки, но немного отличались и были тише, будто раздавались на расстоянии.

На мой стук никто не ответил, поэтому я вставил ключ в замок, открыл дверь и вошел внутрь.

У меня чуть не сперло дыхание.

В комнате оказалось душно и воняло плесенью, гнилью и чем-то, давно испортившимся. По сравнению с этим запахом вареные свиные ноги, писающий кот и гнилые зубы ублюдка снизу показались мне благоуханием.

Тути лежал на кровати. Его глаза были закрыты. Он был одним из тех парней, которые всегда одеваются с иголочки, но теперь его рубашка была помята, испачкана, со следами пота на шее и под мышками. Штаны тоже были омерзительны. Туфли были надеты на босу ногу. Он выглядел так, будто кто-то поджег его, а потом сбил пламя толстой палкой. Его лицо походило на череп – он сильно похудел, а из-под одежды было видно, что он стал костлявым, как скелет.

На простыне, где лежали его руки, были пятна крови. Его гитара стояла рядом с кроватью, а на полу валялись кипы блокнотов с нотами. Пара из них были открыты – они были полностью исписаны. Черт, а я даже не знал, умеет ли Тути писать.

Дальняя стена номера была исписана черной и красной краской – на ней были нарисованы разные ноты и символы, которых я раньше никогда не видел, закорючки, круги и рисунки линиями. На стене тоже была кровь, вероятнее всего, из кровоточащих пальцев Тути. Две открытые банки с краской – красной и черной – стояли на полу с кистями. Краска брызнула на пол и засохла горбатыми пузырями. Вся гитара была в пятнах крови.

Заведенный проигрыватель, стоящий на прикроватной тумбочке, играл какую-то странную музыку. Я подошел прямо к нему, поднял иглу и убрал ее в сторону. И уверяю, когда я проходил по комнате, чтобы добраться до проигрывателя, у меня было ощущение, будто я пробираюсь по грязи со связанными лодыжками. Мне казалось, что чем ближе я подходил к нему, тем громче играла музыка и тем хуже я себя чувствовал. В висках стучало. Сердце бешено колотилось.

Когда я поднял иглу и музыка смолкла, я подошел к Тути и дотронулся до него. Он не пошевелился, но я видел, что его грудь поднимается и опускается. Если не считать ран на руках, с ним вроде бы все было в порядке. Он крепко спал. Я поднял его правую руку, повернул и взглянул на нее. На пальцах были глубокие порезы, будто до самых их кончиков прошлись бритвой. Я сразу понял, что это от игры на гитаре. Меня поразило, что для того, чтобы получить такое звучание, ему действительно пришлось вонзить в гитару свои пальцы. И судя по тому, как выглядел его номер, он занимался этим без перерыва до недавнего времени.

Я потряс его. Его глаза дрогнули и наконец открылись. Они были налиты кровью, а под ними проявились темные круги.

Увидев меня, он вздрогнул, а его глаза начали вращаться, как у той детской игрушки, где нужно постараться загнать шарики в отверстия. Мгновение спустя они успокоились, и он спросил:

– Рики?

Это была одна из причин, почему я его ненавидел. Мне не нравилось, когда меня называли Рики. Я сказал:

– Привет, говнюк. Твоя сестра за тебя сильно переживает.

– Музыка, – сказал он. – Включи музыку обратно.

– Ты называешь это музыкой? – спросил я.

Он сделал глубокий вдох и скатился с кровати, чуть не сбив меня в сторону. Потом я увидел, как он дернулся, будто увидел грузовик, несущийся прямо на него. Я повернулся. Лучше бы это и вправду был грузовик.

* * *

Попробую рассказать, что я увидел. И не только увидел, но и почувствовал. Оно было в воздухе, которым мы дышали и который проходил внутрь моей грудной клетки, словно множество мышей в шубках из колючей проволоки. Стена, на которой Тути рисовал все это дерьмо, затряслась.

А потом стена перестала быть стеной. Она превратилась в длинный коридор, нечистый, как первородный грех. Там что-то двигалось. Оно скользило и издавало шлепающие звуки, напоминая старого пьяницу, который очень хочет выпить еще. Там были звезды. Грязные звезды, совсем не похожие на те, что я видел в ночном небе. А луна цвета рыбьего глаза, истекающего кровью, висела на заднем плане, бросая свет на что-то, что двигалось в нашу сторону.

– О, Господи! – воскликнул я.

– Нет, – возразил Тути. – Это не он.

Тути подскочил к проигрывателю, поднял иглу и завел пластинку. Оттуда раздался этот гнилой звук, который я слышал у Алмы Мэй, и я понял, что то, что я услышал, когда вошел в его номер, было заключительной частью этой же пластинки, которую я не слышал до этого.

Музыка скрежетала и завывала. Я наклонился, и меня стошнило. Я упал на кровать, пытаясь подняться, но мои ноги были словно старые ершики для чистки труб.[70] Пластинка выжала из меня все соки. А потом я увидел это.

То, что там было, невозможно описать. Это было… какое-то существо. Оболочка, окутанная тенью со ртами-присосками, молотящими щупальцами и множеством ножек на цокающих копытах. Продолговатой формы голову облепили красные и желтые глаза, которые будто ползали. Тени кружились вокруг этого существа, образовывая воронку. У него был клюв.

Точнее, клювы.

Оно вышло прямо из стены. Щупальца ударились рядом со мной. Одно коснулось моей щеки. Ощущение было такое, будто меня ошпарили горячим жиром. Тень отделилась от этого существа, упала на половицы, покраснела и побежала по полу, будто поток крови. В ней извивались насекомые и личинки, а музыка достигла такой громкой и странной ноты, что я стиснул зубы и почувствовал себя так, будто мои внутренности скручивались, будто меня тщательно выстирали. А потом я потерял сознание.

* * *

Когда я пришел в себя, музыка еще играла. Надо мной наклонился Тути.

– Этот звук… – начал я.

– К нему привыкаешь, – оборвал меня Тути. – Но это существо не может привыкнуть. Или может, но не сразу.

Я посмотрел на стену. Никакого прохода там не было. Это была просто стена, расписанная краской и покрытая пятнами крови.

– А что, если музыка останавливается? – спросил я.

– Я засыпаю, – ответил Тути. – Когда пластинка выключается, оно выходит.

Я не сразу нашел, что сказать. Наконец я поднялся с пола и сел на кровать. Я ощупал щеку в том месте, где меня ударило щупальце. Она пульсировала, и я почувствовал нарыв. На голове выросла шишка от падения.

– Оно почти схватило тебя, – заметил Тути. – Думаю, ты можешь уйти, и оно не станет тебя преследовать. А вот я не могу. Куда бы я ни уехал, оно следует за мной. В конечном счете, оно меня найдет. Я думаю, в этот раз будет так же.

Я смотрел, слушал его, но ни черта не мог понять.

Пластинка кончилась. Тути завел ее снова. Я посмотрел на стену. Даже эта не заполненная музыкой секунда напугала меня. Я не хотел снова видеть ту штуку. Я даже не хотел о ней думать.

– До сегодняшнего дня я не спал несколько дней, – заметил Тути, садясь на кровать. – Если бы ты не пришел, оно бы схватило меня, унесло с собой и забрало мою душу. Но ты можешь уйти. Это мои проблемы, а не твои… Я всегда вляпываюсь в какое-нибудь дерьмо, так ведь, Рики?

– Это точно.

– Но это решающий момент. Я должен встать и хоть раз повести себя, как мужчина. Я должен ответить этому существу, но все, что у меня есть – это музыка. Как я уже сказал, ты можешь идти.

Я покачал головой.

– Меня прислала сюда Алма Мэй. Я сказал ей, что привезу тебя домой.

Теперь настала очередь Тути качать головой.

– Не-а. Я не поеду. Я только портил ей жизнь. И больше не стану этого делать.

– Первая адекватная мысль, которую я когда-либо от тебя слышал.

– Уходи, – сказал Тути. – Оставь это мне. Я смогу о себе позаботиться.

– Ну да. Если не умрешь от голода или не упадешь в обморок из-за недостатка сна или от жажды, с тобой все будет в порядке.

Тути улыбнулся.

– Да. Мне больше не о чем беспокоиться. Надеюсь, я умру от чего-нибудь подобного. А если до меня доберется это существо… я даже думать об этом не хочу.

– Следи, чтобы пластинка играла, а я принесу что-нибудь поесть и попить. Кофе. Ты сможешь не уснуть в ближайшие полчаса-час?

– Смогу. Но ты вернешься?

– Вернусь.

Выйдя в коридор, я увидел, что громилы там уже не было. Я пошел по лестнице.

* * *

Когда я вернулся, Тути уже убрал блевотину и просматривал блокноты. Он сидел на полу, обложившись ими. Он был дюймах в шести от проигрывателя. Он время от времени протягивал руку и заводил пластинку по новой.

Как только я зашел в комнату, звучание пластинки окутало меня целиком, и я снова почувствовал тошноту. Я успел сходить в захудалую забегаловку в конце улицы после того, как сменил шину. Наверняка ее проколол кто-то из парней, которым я задал взбучку. Бьюсь об заклад, это был везучий сукин сын, упавший на пожарный выход.

Кроме пореза на шине, появилось несколько царапин со стороны пассажира и было выбито лобовое стекло. Я вернулся из кафе и припарковал то, что осталось от машины, за отелем, ближе к концу улицы. Теперь мой «шеви» выглядел так плохо, что вряд ли кто-нибудь захотел бы его угнать.

Я сел на один из открытых мешков на полу рядом с Тути.

– Оба гамбургера твои, – сказал я. – А кофе я взял нам обоим.

Я вытащил высокий бумажный стакан с кофе и дал ему. Второй достал для себя. Затем сел на кровать и сделал несколько глотков. В этом номере с таким запахом и такой музыкой ничто не казалось вкусным. Но Тути ел, как изголодавшийся волк. Он глотал бургеры и пил кофе очень быстро, даже толком не жуя.

Доев второй бургер, он снова завел пластинку и прислонился спиной к кровати.

– С кофе или без, не знаю, сколько смогу продержаться без сна.

– Тебе нужно следить, чтобы запись не останавливалась? – спросил я.

– Да.

– Ложись в кровать, поспи несколько часов. Я послежу за пластинкой. Когда отдохнешь, объяснишь мне, что происходит. Мы что-нибудь придумаем.

– Здесь нечего придумывать. Но буду рад, если дашь мне поспать.

Он заполз в кровать и тут же уснул.

Я завел пластинку.

Затем поднялся, развязал туфли Тути и снял их. Нравился он мне или нет, он был братом Алмы Мэй. Кроме того, я бы и врагу не пожелал встретиться с этой штукой из-за стены.

* * *

Я сел на пол, где до этого сидел Тути, и, продолжая гонять по кругу пластинку, попытался во всем разобраться. Под эту музыку это было не так просто сделать. Время от времени я поднимался и ходил по комнате, а потом снова садился на пол у проигрывателя, чтобы можно было до него дотянуться.

В интервалах я просматривал блокноты Тути. Они были исписаны нотами и такими же каракулями, какие были на стене. Было сложно сконцентрироваться под это ужасное звучание. Как будто воздух наполняли змеи и лезвия.

Было такое ощущение, что музыка давит на то, что находится за стеной. А что-то с другой стороны оттесняет ее.

* * *

Когда Тути проснулся, было уже темно – он проспал добрые десять часов. Я же был измотан слежением за пластинкой и самой этой музыкой. От просмотра блокнотов у меня болела голова, но я не узнал ничего нового с тех пор, как впервые в них заглянул.

Я вышел и купил еще кофе, принес его обратно, и мы с Тути сели на кровать. Пили кофе, он время от времени снова заводил пластинку.

Я спросил:

– Ты уверен, что не можешь просто уйти?

По некоторым причинам я избегал действительно важных вопросов. Например, что это за существо? Что, черт возьми, происходит? Наверное, я боялся услышать ответ.

– Ты видел эту штуку. Я могу уйти. Могу убежать. Но куда бы я ни пошел, оно меня найдет. Поэтому рано или поздно мне придется столкнуться с этим лицом к лицу. Иногда я играю то же самое на гитаре, давая пластинке отдохнуть. Больше всего я боюсь, что она износится.

Я показал на блокноты на полу.

– Что это?

– Мои ноты. Мои записи. Я приехал сюда, чтобы написать несколько песен.

– Это не стихи. Это ноты.

– Я знаю, – сказал он.

– У тебя нет музыкального образования. Ты просто играешь, и все.

– Благодаря пластинке я могу читать ноты, могу писать вещи, которые не понимаю, пока не услышу то, что написал. Все эти значки – это музыкальные ноты, а другие значки – это другие ноты. Ноты, которые я не мог сыграть до недавнего времени. Я даже не знал, что такие звуки вообще возможно воспроизвести. Но теперь у меня в голове столько звуков и значков, что я могу отдохнуть, только когда запишу их в блокнот. Я написал их на стене, решив, что значки и сами ноты смогут сдержать ту штуку, а я смогу убежать. Не сработало.

– Я все равно ничего не понимаю, – признался я.

– Хорошо, – сказал Тути. – Постараюсь получше объяснить, хотя этому нет никакого объяснения. Одни парни, играющие блюз, сказали, что однажды они пришли в местечко в южной части города под названием «Пластинки на перекрестке». Это небольшой магазин пластинок в месте, где пересекаются дороги. Там чего только нет. А управляет этим магазином большой цветной парень с белоснежной улыбкой и налитыми кровью глазами. Они сказали, что видели это место, заглянули внутрь и даже слышали музыку Роберта Джонсона – ее крутил проигрыватель на прилавке. За ним сидел большой мужчина, который жестом пригласил их войти, но они не стали.

Но ты же меня знаешь. Это было прямо то место, куда я хотел пойти. Ну я и пошел. Магазин стоит там, где Саут-стрит пересекает улицу под названием Уэй-лефт. Туда я и отправился. Кроме меня, в магазине никого не было. Повсюду были пластинки – в коробках, на столах. На некоторых были этикетки, на некоторых – нет. Я осматриваюсь, пытаюсь сообразить, что сказать, когда ко мне, улыбаясь, подходит этот большой мужик и заговаривает со мной. У него изо рта пахло, как от немытой задницы, а лицо больше напоминало не черную кожу, а черный камень.

Он сказал: «Я знаю, что ты ищешь». Он полез в коробку и достал оттуда пластинку без этикетки. Их не было на всех пластинках из той коробки. Я подумал, что он просто валяет дурака, желая втюхать мне пластинку. Я собирался было уйти, потому что от его вида у меня по коже побежали мурашки. Ну, он двигался как-то неестественно. Будто у него было что-то не так с ногами, но он все равно двигался, причем довольно быстро. Будто оказывался в новом месте каждый раз, когда я моргал.

Подходит такой к проигрывателю и вставляет эту пластинку. Она начинает играть. Роберт Джонсон. Клянусь, это был он. Никто не мог играть так, как он. Это был он. Но вот в чем дело. Я никогда не слышал такой песни. А я думал, что слышал все, что он записал на винил.

Тути отпил кофе. Он на мгновение глянул на стену, а затем снова завел пластинку.

Я сказал:

– Давай поменяемся местами. Я буду следить за музыкой. А ты пей и говори. Расскажи мне все.

Мы так и сделали, и Тути продолжил:

– Ну, слово за слово, он начинает нахваливать мне эту пластинку, что в конце концов я спрашиваю, сколько она стоит.

«От тебя мне нужно только капельку души блюза. А когда ты вернешься, ты должен будешь купить что-нибудь еще за кусочек души, пока она вся не кончится и я не получу ее целиком. Ты точно вернешься».

Я подумал, что он имеет в виду, чтобы я сыграл на гитаре, потому что я за разговором сказал ему, что занимаюсь этим. Я сказал, что гитара лежит в номере отеля, где я живу, а я без машины, и на то, чтобы взять гитару и вернуться в магазин, уйдет весь день. Поэтому мне придется отказаться от сделки. К тому же у меня заканчивались деньги. Я должен был играть в одном месте тем вечером, но у меня еще оставалось всего около трех долларов и немного мелочи в кармане. Я заплатил за номер за всю неделю, хотя был там всего два дня.

Я рассказал ему все это, а он и говорит:

«Ничего страшного. Я знаю, что ты можешь играть. Я сразу это вижу. Дай мне только каплю своей крови и обещание – и можешь забрать пластинку».

Я собрался тут же уйти из магазина, потому что решил, что парень совсем свихнулся. Но я хотел эту пластинку. Поэтому я сказал ему, что дам каплю своей крови. Не буду врать, Рики, я собирался стащить эту пластинку и убежать. Так сильно я ее желал. Поэтому капля крови ничего не значила.

Он достает иглу для проигрывателей из-за прилавка, подходит ко мне и протыкает мой палец так неожиданно, что я до сих пор не понимаю, как он смог так быстро до меня добраться. Он держит мою руку и капает кровью – заметь – на эту пластинку. Она стекает в спиральные желобки.

Он говорит: «Теперь пообещай мне, что твоя блюзовая душа станет моей, когда ты умрешь».

Я подумал, что это пустая болтовня, поэтому сказал, что он может взять ее. А он говорит: «Когда ты это услышишь, ты сможешь это сыграть. А когда ты это сыграешь, когда ты сыграешь это действительно хорошо, оно придет, как крыса, сующая нос в свежее мертвое мясо. Оно придет».

«Что придет? – спрашиваю. – Ты о чем?»

А он отвечает: «Скоро узнаешь».

А потом он уже стоит у двери, открывает ее и улыбается мне. Клянусь, на мгновение мне показалось, что я мог видеть сквозь него. Мог видеть его череп и кости. Беру пластинку в руку и выхожу. Он тут же закрывает дверь, и я слышу, как поворачивается замок.

Моей первой мыслью было стереть кровь со спиральных желобков, потому что этот сумасшедший ублюдок только что отдал мне пропавшую песню Роберта Джонсона за так. Я достал платок, вытащил пластинку из конверта и стал тереть. Но кровь не смывалась. Она попала в зазубрины.

Я вернулся в этот номер и попытался отмыть кровь теплой водой, но это тоже не помогло. Я очень рассердился, решив, что пластинка не будет проигрываться, потому что кровь затвердела в желобках. Я поставил ее в проигрыватель. Я думал, что игла, возможно, испортит пластинку, но, как только она коснулась ее, музыка зазвучала так же, как в магазине. Я сел на кровать и послушал ее три или четыре раза. Затем взял гитару и попытался сыграть то, что слышу. Я знал, что не смогу этого сделать, потому что хоть звук и не усиливали с помощью электроники, он звучал именно так. Но вот в чем дело – я смог ее сыграть. Я видел ноты, они заполонили всю мою голову. Я вышел, купил эти блокноты и записал туда все, чтобы моя голова не взорвалась, потому что каждый раз, когда я слушал пластинку и пытался сыграть эту песню, ноты, как сверчки, прыгали у меня в голове.

Все это время, что мы разговаривали, я следил за тем, чтобы музыка не замолкала.

– Я забыл о предстоящем концерте, – продолжал Тути. – Сидел здесь и играл до утра. К полудню следующего дня я смог добиться такого же звучания, как на пластинке. А поздно вечером мне стало нехорошо. Не знаю, как это объяснить, но мне стало казаться, что что-то хочет откуда-то высвободиться, и меня это очень напугало. От этого страха все мои внутренности будто связались узлом.

Не знаю, можно ли описать это лучше. Это было очень сильное ощущение. Потом, пока я играл, эта стена разделилась так же, как ты видел, и я увидел это существо. Только краем глаза. Но оно было там. В своем ужасном величии.

Я перестал играть, стена встала на место и закрылась. Я подумал: «Черт, мне нужно поесть или поспать». И я так и сделал. Потом снова вернулся к гитаре. Я мог играть, как сумасшедший, и я начал импровизировать, добавлять что-то новое. Хотя я не чувствовал, что делаю это сам. Будто кто-то помогал мне.

В конце концов, когда мои пальцы стало сводить судорогой, они стали болеть и кровоточить, а голос стал скрипучим от пения, я перестал играть. И все же мне хотелось слышать эту музыку, и я завел пластинку. Но музыка была уже другая. Это был Джонсон, но слова были странные. Это был не английский. Эта запись напоминала церковные псалмы. И тогда я понял, что на этой пластинке был Джонсон – так же несомненно, как и то, что я был в этом номере. И что это монотонное пение открывало проход для этой штуки в стене. Все было так, как и сказал тот парень. Оно напоминало крысу, сующую нос в красное горячее мясо. Но теперь у меня возникло ощущение, будто я и есть это мясо. В следующий раз, когда я слушал пластинку, там звучал голос не Джонсона. А мой голос.

С меня было достаточно. Поэтому я взял пластинку и понес ее обратно в магазин. Место было таким же, как в прошлый раз, и, как и тогда, я был единственным покупателем. Парень посмотрел на меня, подошел и сказал: «Ты уже хочешь отменить сделку. Я точно знаю. Все хотят. Но этого не будет».

Я посмотрел так, будто сейчас наскочу на него и надеру ему задницу, но он глянул на меня в ответ так, что я почувствовал себя слабым котенком.

Он улыбнулся, достал из коробки другую пластинку, забрал ту, что принес я, положил ее в коробку и сказал: «Ты заключил сделку. Но за капельку твоей души я отдам тебе эту пластинку. Ты открыл проход, теперь крыса должна есть мясо. Ей не нужно ничего, главное, чтобы или ты, или пластинка воспроизводили эту музыку. Теперь крыса должна есть, что бы ты ни делал».

Сказав это, он взял мою руку и посмотрел на изрезанные струнами пальцы. Он захохотал так громко, что все в магазине задрожало, а затем сжал мои пальцы, пока они не стали кровоточить.

«Капельку моей души?» – спросил я.

Он сунул пластинку мне в руку, и, чтоб я сдох, если вру, но он высунул язык – длинный, как старая крысиная змея, и черный, как нора в земле, – и облизал мою шею. Почувствовав вкус, он улыбнулся и задрожал, как будто только что выпил что-то холодное.

Тути остановился, чтобы расстегнуть ворот рубашки и немного его приспустить. На его шее было такое пятно, будто кто-то прошелся по нему наждачной бумагой.

«Капельку», говорит, а потом всовывает эту пластинку мне в руку, которая истекает кровью из-за того, что он сжал мои пальцы. А потом я смотрю на пластинку – она толстая. Я щупаю ее, и оказывается, что это две пластинки, лежащие вплотную друг к другу.

И он говорит: «Я даю тебе еще одну, потому что ты был очень приятен на вкус. Возможно, с ее помощью у тебя будет больше времени на отдых, если игла проигрывателя вдруг соскочит или ты уронишь свой проигрыватель. Можешь считать меня щедрым и добрым стариком».

Мне ничего не оставалось, кроме как взять эти пластинки и вернуться сюда. Я не собирался их включать. Я чуть их не выбросил. Но потом та штука в стене, что бы это ни было, начала рыть проход. И с каждым разом он становился все больше и больше, так что я смог лучше ее рассмотреть. На пол выпала эта красная тень. Я думал сбежать, но не хотел оставлять ее на свободе, и в глубине души я знал, что, куда бы я ни пошел, она пойдет за мной.

Для самозащиты я завел эту пластинку. Довольно скоро я стал играть ее уже на гитаре. Когда я был достаточно напуган и понял, что существо все еще пытается пролезть, я начал играть сильнее, и дыра в стене закрылась, а та штука вернулась туда, откуда пришла. На какое-то время.

Я решил, что мне нужно подстраховаться. Как видишь, я проиграл обе пластинки, на них было одно и то же, это был мой голос, хотя я не записывал эту песню и даже не слышал ее раньше. Но я знал, что за ноты я написал. Это были ноты песни, которую я играл в самом начале, но задом наперед. Не знаю, была ли это какая-то шутка от парня из магазина пластинок, но я знал, что это была своего рода магия. Он дал мне пластинку, чтобы впустить это существо, а затем дал пластинку, чтобы его сдерживать. Уверен, его это забавляло.

Я решил, что разделался с этим существом, поэтому взял другую копию, пошел на почту и отправил ее Алме. Я иногда отправляю ей посылки. Наверное, я сделал это потому, что думал, что пластинка защитит ее. Но в глубине души я еще гордился тем, что сделал. Тем, что я мог делать. Я мог сыграть что угодно, даже не задумываясь. Обычный блюз – легко. На этой гитаре все было легко сыграть, даже то, что в принципе нельзя сыграть на гитаре. Теперь я понимаю, что это не я. Это что-то другое.

Но вернувшись с почты, я взял краску и кисти, решив, что напишу ноты и все остальное на стене. Я сделал это и был готов собрать вещи, чтобы пойти странствовать дальше, демонстрируя свои новые умения, как вдруг это существо стало вылезать. Оно стало сильнее, потому что я не включал и не играл эту музыку. Я поставил пластинку и с тех пор сижу здесь.

Понимаешь, это все игры того парня с пластинками. Я понял, что он дьявол или типа того. Он играл со мной в игру, чтобы я сдерживал это существо и хранил свою душу. Но это была трехминутная игра – а была бы шестиминутная, если бы я оставил вторую пластинку и положил ее на проигрыватель. Играя на гитаре, я мог доигрывать до конца, а затем начинать с начала снова и снова, но это меня изматывало. Наконец, я начал проигрывать пластинку без остановки. Что я и делаю уже несколько дней.

Толстяк снизу приходил за оплатой номера, но, как только он вставил ключ, открыл дверь и услышал эту музыку, тут же ушел. И вот я здесь, все еще проигрываю эту музыку. И мне больше ничего другого не остается, иначе мою душу высосет это существо и доставит парню из магазина пластинок.

* * *

Тути следил за тем, чтобы музыка играла, а я пошел туда, где, по его словам, был магазин пластинок, собираясь надрать задницу этому парню или всадить ему пулю в башку. Я нашел Саут-стрит, но не мог найти Уэй-лефт. Улица, которая должна была быть ею, теперь называлась Бэк-уотер. Там не было магазина, а только пустое незапертое здание. Я открыл дверь и вошел внутрь. Повсюду была пыль, и по оставленным ножками следам можно было понять, где стояли столы. Но кто-то или что-то, что было здесь, давно ушло.

Я вернулся обратно в отель. Тути уже почти уснул.

Пластинка беззвучно вращалась на механизме. Я посмотрел на стену и увидел клацающий клюв того создания. Я завел пластинку, но на этот раз, когда она доиграла до конца, существо все еще клацало. Я проиграл ее еще раз и еще, и только тогда оно наконец ушло. Оно становилось сильнее.

Я разбудил Тути и сказал:

– Давай-ка проверим, сможет ли эта штука обогнать мой мощный «шеви».

– Это бессмысленно, – возразил он.

– Нам нечего терять, – заметил я.

Мы взяли пластинку и гитару и спустились по лестнице на улицу так быстро – пальцами щелкнуть не успеешь. Когда мы проходили мимо жабы, он увидел меня, быстро подскочил, убежал на кухню и закрыл дверь. Будь у меня время, я бы надрал ему зад просто из принципа.

Мы подошли к тому месту, где я припарковал свою машину. Она стояла на четырех спущенных шинах, боковые стекла были выбиты, антенна отломана. Пластинка, которую дала мне Алма Мэй, все еще была там, на пассажирском сиденье. Я взял ее и положил на другую пластинку в своей руке. Больше там делать было нечего.

Что касается машины, то поехать на ней обратно в восточный Техас было равносильно тому, чтобы полететь туда на листке мокрой газеты.

Теперь я почувствовал тот запах – тот же, что присутствовал в комнате. Я посмотрел на небо. Солнце было немного затемненным. Даже зеленым. Воздух вокруг нас задрожал, будто испугавшись чего-то. Он был тяжелый, как одеяло. Я схватил Тути за руку и потащил его вниз по улице. У обочины я заметил машину. Я надеялся, что она на ходу. Это был «Форд» модели V8. Я выбил ногой заднее стекло и дотянулся до замка.

Затем проскользнул на сиденье и сел за руль. Тути забрался на пассажирское место. Я нагнулся, обрезал некоторые провода под приборной панелью с помощью бритвы, затем соединил их и завел машину. Двигатель зашумел, и мы уехали.

* * *

Это не поддавалось никакому объяснению, но пока мы неслись по трассе, тьма позади нас сгущалась. Словно за нами катился шоколадный пудинг в большой булке. В нем появлялись звезды, которые были скорее похожи на глаза. Там был виден кусочек луны, слегка закрытый тем, что напоминало красную плесень.

Я ехал так быстро, как только мог. Я гнал под сто десять. И не видел на дороге ни единой машины. Ни полицейского на автостраде, ни старушки, идущей в магазин. Где, черт возьми, были все люди? Автострада петляла вверх и вниз, будто дорога хотела выпасть из-под нашей машины.

Короче говоря, я ехал быстро, остановившись только раз, чтобы заправиться. Парнишка залил бензин очень шустро, и я дал ему гораздо большую купюру, чем был должен. Он улыбнулся мне, и мы понеслись дальше. Не думаю, что он видел то, что видели мы, – темное небо с ужасным существом на нем. Видимо, чтобы увидеть его или чтобы оно оказало на тебя какое-то влияние, надо было послушать ту музыку. Для парня с заправки день складывался отлично, и жизнь его была прекрасна.

К тому времени, как мы добрались до восточного Техаса, из-под капота угнанного форда шел дым. Мы спустились с холма. Перед нами был день, а позади катилась темнота. Она расщеплялась, создавая подобие коридора, и там было это существо с клювом… что бы это ни было. Оно стало крупнее прежнего и пробиралось из ночного неба, словно барсук, пробирающийся под изгородью. Я пытался убедить себя, что это все происходит у меня в голове, но не мог остановиться, чтобы начать выяснять.

Я доехал до спуска холма и увидел дорогу, ведущую к дому Алмы Мэй. Не знаю, почему мне казалось, что нужно поехать туда, но именно это я собирался сделать. Добраться до дома Алмы Мэй и выполнить обещание, доставив брата ей домой. Разумеется, я не думал, что это существо сможет последовать и последует за нами.

Это случилось как раз тогда, когда взорвался двигатель и погнулся капот от вылетевших поршней.

Машина заглохла и по инерции покатилась по дороге в направлении дома Алмы Мэй. Мы видели ее дом в дневном свете. Но даже этот свет стал блекнуть, когда ночь позади нас опустилась на дом.

Я распахнул дверь машины, схватил пластинки с заднего сиденья и крикнул Тути, чтоб тот выбегал. Он схватил свою гитару, и уже через секунду мы оба спешили к дому.

Оглядываясь назад, я увидел луну и звезды, но большую часть пространства занимало это существо с множеством глаз, покрытое язвами, щупальцами, конечностями и много еще чем, чего я не могу даже описать. Будто кто-то бросил разных тварей, рыб, насекомых, птиц и всякие болезни в одну чашку, а затем взбил все это специальной ложкой.

Когда мы добрались до дома Алмы Мэй, я постучал в дверь. Она открыла, и по ее лицу было ясно, что я постучал слишком громко. Но затем она глянула за мое плечо и побледнела так, что ее кожа стала почти белой. Она слышала эту музыку, поэтому тоже видела все происходящее.

Захлопнув дверь, я сразу пошел к проигрывателю. Алма Мэй задавала кучу вопросов, громко кричала. Сначала на меня, потом на Тути. Я сказал ей заткнуться. Затем выдернул одну пластинку из конверта, положил ее на проигрыватель, поднял иглу и…

…проводка затрещала, и свет погас. В проигрывателе ничего не заиграло. Снаружи все залилось светом кроваво-красной луны.

Дверь распахнулась. Щупальца ворвались вовнутрь и снесли журнальный столик. С него попадали какие-то безделушки и разбились о пол. Огромное чудовище попыталось втиснуться в дверь, отчего ее рама начала трещать. Звук ломающегося дерева походил на щелканье кнутом.

Мы с Алмой Мэй не задумываясь отступили назад. Красная тень, яркая, как костер в летнем лагере, сбежала от чудовища и поплыла по полу с извивающимися внутри нее жуками и червяками.

Но не в нашу сторону.

Она, словно масло, скользила в противоположную сторону комнаты. И тогда я все понял. Она не просто хотела пробиться наружу – она хотела завершить сделку, которую Тути заключил с продавцом пластинок. Он все время говорил об этом, но я понял это только тогда. Ей не нужны были ни я, ни Алма.

Она пришла за душой Тути.

Раздался такой резкий звук, что я закрыл уши руками, а Алма Мэй опустилась на пол. Это была гитара Тути. Он начал играть так жестко, что она звучала, будто к ней были подключены электроусилители. Уже при первом аккорде у меня задрожали колени. Он звучал в сотню раз громче пластинки. Это было за гранью понимания и за гранью человеческих возможностей. Но Тути это делал.

Красная тень остановилась и закатилась обратно, как язык.

Гитара показывала свою мощь. Существо у двери немного отпрянуло, и тогда Тути закричал:

– Иди, возьми меня. Возьми меня. Оставь их в покое.

Через окно проходило слабое свечение красной луны, и я увидел, как тень Тути подняла гитару высоко над головой и обрушила ее вниз, сильно ударив о пол, отчего ее деревянный корпус разлетелся на кусочки, а струны отскочили в разные стороны.

Кровоточащая тень быстро вернулась. По полу. На Тути. Он закричал. Он кричал так, будто его плоть горела на медленном огне. Затем в дверях появился зверь, будто им выстрелили из пушки.

Его щупальца хлестали, многочисленные ноги торопливо убегали, а клювы опустились вниз, вонзаясь в Тути, – они походили на дикую собаку, разрывающую на части тряпичную куклу. Весь пол был залит кровью. Будто взорвалась огромная ягода клубники.

А потом случилось еще кое-что. С пола поднялся синий туман – с того места, где были останки Тути, и на какое-то мгновение я увидел в нем его лицо. Оно улыбалось беззубой улыбкой – на месте, где у него был рот, была лишь черная дыра. Затем, как будто кто-то втянул пар с супа, синий туман всосался в клювы этого существа, и с Тути и его душой было покончено.

Существо повернулось и посмотрело на нас. Я стал доставать свой пистолет, хоть и понимал, что в этом не было смысла. Оно издало такой звук, будто тысяча камней и разбитых автомобилей упали с гравийного и стеклянного обрыва. А затем переместилось к двери и вышло с тресканьем, похожим на звук, с которым выбивают мокрое полотенце. Кровоточащая тень побежала за существом по полу, силясь его догнать – как собачка, надеющаяся на угощение.

Когда существо и его тень вышли, дверь захлопнулась, воздух стал чистым, а комнату залило светом.

Я посмотрел туда, где был Тути.

Ничего.

Ни косточки.

Ни капли крови.

Я поднял окно и выглянул на улицу. Было утро.

Ни облачка на небе.

Солнце выглядело как солнце.

Пели птицы.

Я повернулся к Алме Мэй.

Она медленно поднималась с пола.

– Этой твари нужен был только он, – сказал я, испытывая к парню уже совершенно иные чувства, нежели раньше. – Он отдал ему себя. Наверное, чтобы спасти тебя.

Она подбежала ко мне, и я крепко ее обнял. Через секунду я отстранился от нее. Взял пластинки и сложил их вместе. Я хотел разломать их о свое колено. Но такой возможности мне не предоставилось. В моих руках они стали мокрыми, развалились, упали на пол и утекли в половицы, как черная вода. И на этом все кончилось.

Тот, чье имя не выразить словами

Ник Маматас

Был август. Все должно было измениться. Они это чувствовали. Джейс был пророком, а пророки любили поговорить. Что он и делал. Он говорил о конце всего и о том, как все будет хорошо.

Джейс, Мелисса и Стефан сидели у входа в пещеру вокруг удобного камня в форме кофейного столика. Керосиновая лампа мерцала, понемногу заполняя воздух неприятным запахом. Стефан чувствовал его даже в своем виски.

– Можете забыть про любовь, – сказал Джейс.

Он не был влюблен и его больше не интересовал секс, хотя он и уверял своих друзей в обратном. Даже по пути в пещеру, где они собирались ожидать конца, он подцепил девушку, а потом оставил ее на автобусной остановке. «Что угодно, когда угодно, где угодно», – сказал он. Стефан решил, что Джейс говорит о сексе только потому, что по диагонали от него, ближе к пещере, сидела Мелисса.

– Почему ты вообще заговорил про любовь? – спросил Стефан. Тогда Мелисса заметила, что думала, будто они и так уже говорят о сексе, что было бы логично, раз уж туалет на автобусной остановке в Миссуле был приведен как место действия, если не как главная тема. Она сделала глоток «Тичерс», а Стефан отпил своего и потянулся к бутылке.

– Любовь – это то, что считается всемогущей, всеохватывающей силой. Собака пропадает во время отпуска со своими хозяевами, а спустя четыре месяца появляется у них на пороге, вся в ветках и со спутавшейся шерстью, но в отличной форме и с большой запыхавшейся ухмылкой.

– Да, я видел это по телевизору, – сказал Стефан. – Собака прошла за хозяевами на протяжении трех тысяч миль, движимая любовью.

– Движимая любовью, точно, – заметил Джейс.

– Так как, по-твоему, она добралась домой? – спросила Мелисса. – Ей просто повезло? – Стефан вслух предположил, что Джейс не верит в удачу – лишь в неудачу или в то, что удача сейчас всех покидала.

– Нет, совсем не так. Я считаю себя очень счастливым. – Джейс налил себе еще. Он поводил пластиковым стаканчиком с виски перед собой, будто вдыхая запах сортового вина или какого-нибудь соуса к мясу, приготовленного итальянской бабушкой в воскресенье. – Мне повезло, что я встречу конец здесь. Увижу небо, когда звезды начнут мерцать, увижу, как моря начнут бурлить и Старшие Боги сокрушат нас всех.

– Вот такой он, – сказала Мелисса Стефану. – Джейс, как всегда, твердит о щупальцах и культах. Он любит преувеличивать. Прямо король драмы.

Стефан ответил:

– Такие лопухи рождаются каждую минуту, – он хотел развить эту мысль дальше и пошутить что-нибудь насчет появления щупалец и присосок, но виски не позволил ему этого сделать. Тем не менее алкоголь помог ему открыть рот, чтобы договорить. – Лопухи, – просто повторил он.

Джейс встал, стряхнул пыль с задницы и, пошатываясь, направился ко входу в пещеру. Стефан подумал, что он, по-видимому, пошел отлить, направив свой поток вниз, в долину под пещерой, в бесцветную траву. Но вместо этого Джеймс раскинул руки и закричал:

– К черту любовь! – если он надеялся услышать эхо, то зря – ни один сверчок даже не застрекотал в ответ. – Мне повезло, – сказал он, поворачиваясь к Стефану и Мелиссе, – потому что я не знаю, что такое любовь. Знаете, какое у меня было детство?

– Такое же, как у всех, – ответила Мелисса.

– Точно, совершенно точно, – я сидел на диване, занимался всякой ерундой и взрослел. Ловил мяч, чем очень гордился мой отец. Повредил ногу, моя мать цокнула языком и вытащила занозу пинцетом.

– Звучит ужасно, – заметил Стефан. Он сощурился, чтобы избавиться от бликов мигающей лампы, в свете которой Джейс выглядел как в маленьком причудливом калейдоскопе. – Будто тебя каждый день насиловали по два раза целых четырнадцать лет, а то и больше.

– В этом все и дело, – согласился Джейс. Он отбросил камень и пнул его дважды, сбивая грязь с подошвы. – Это скучно. Все приедается.

– Да, – сказала Мелисса. – Однажды у меня был парень, который в итоге отсидел какое-то время в тюрьме. – Тут Джейс и Стефан притихли. – Он не сделал ничего плохого… ничего настолько плохого. Просто с кем-то подрался. Но он занимался дзюдо, и парень, которого он ударил, впал в кому. В общем, он провел в тюрьме девяносто дней, и почти все время ему было очень скучно. Он рассказывал, что все ждали часа, отведенного на физическую нагрузку, даже если это означало, что тебя порежут ножом или изнасилуют трое парней, потому что все остальное время тебе просто скучно.

Джейс фыркнул:

– Ты, наверное, и его любила? Ждала его, когда он выйдет из тюрьмы.

– Это было всего три месяца, – сказал Стефан. Он задумался, стал бы кто-нибудь ждать его три месяца, если бы он попал в тюрьму за то, что случайно отправил кого-то в кому. Не то чтобы он мог это сделать. Он даже не умел делать бросок через спину захватом руки и шеи. Возможно, он мог переехать кого-нибудь на машине. Он мог бы посидеть в тюрьме и скучать там днями напролет, не считая ежедневного часа для изнасилования.

– Да, думаю, что любила. И сильнее всего, когда его не было рядом. – Она выглядела немного взволнованной, или ей просто было прохладно. Она сидела ближе к глубине пещеры, в сырости, на краю темноты. – Знаешь, когда человек находится рядом, ты помнишь плохой запах у него изо рта и складки жира, свисающие над резинкой его белья, и то, как по-дурацки он подмигивает, когда говорит что-то, в чем сомневается. Поэтому я порвала с ним, но потом ждала, когда он выйдет из тюрьмы.

– Потому что ты его любила? – спросил Стефан.

– Потому что тебе было скучно? – спросил Джейс.

– Потому что я не знала, как мне поступить. Сложно расстаться с человеком, сидящим в тюрьме. Телефонные звонки отслеживаются. Нужно ждать несколько дней, чтобы навестить его, но это не совсем подходящее место, чтобы нормально поговорить. Во рту чувствуется металлический привкус; то же самое, когда тебя тошнит от всего или если у тебя аллергия на все.

– Аллергия на все, точно, – согласился Джейс. – Я чувствую, что пророчество сбывается, – он потряс головой, с нее слетел какой-то листок.

Стефан откинулся назад, убрав руки за спину и слегка коснувшись джинсов Мелиссы.

Джейс дрожал, широко раскинув руки, а затем начал вертеть языком. Мелисса резко отодвинулась, чтобы избежать контакта со Стефаном. Она потянулась к виски и глотнула прямо из бутылки, затем поставила ее обратно на камень и, поднеся стакан к губам, опрокинула его вверх дном, чтобы допить последние капли, о которых она забыла. В бутылке осталась почти треть, так что Стефан налил себе еще немного и спросил:

– Что вы думаете о нашем пророке? – ему удалось довольно точно охарактеризовать Джейса.

– Не знаю.

– Он настоящий?

– Не знаю, настоящий или нет, но все, что происходит, – точно настоящее, – заметила Мелисса. – Теперь уже нет смысла это отрицать. Особенно после того, что случилось в Нью-Йорке и на реке Миссисипи.

– И Китая, – Стефана раздражало, что все забыли про Китай, про то, как там пытались использовать ядерное оружие против этого существа, когда оно появилось с голодными глазами и множеством углов. Эта бомба уничтожила пол-Шэньчжэня и затопила Гонконг, а на следующий день существо снова появилось на том же месте, но уже стало радиоактивным. Джейс посмеялся и предположил, что в Китае все забыли о случае в Нью-Йорке, но Стефан в этом сомневался.

– Понимаешь, в чем дело, – начал Джейс. Он лежал на земле, двигая руками и ногами, будто хотел сделать ангела из травы, листьев и веток. – Все считают, что любовь – ответ на все вопросы. Ты смотришь на кого-то, говоришь: «Я тебя люблю», и рак вылечивается, или ты говоришь: «Я тебя люблю», а тебя сразу же любят в ответ, или «Я тебя люблю», а потом десятилетиями работают на дерьмовой работе, чтобы покупать дерьмовую еду, которая что-то значит, или «Я тебя люблю», и ты уже перестаешь быть жирным алкашом, – Стефан задумался, не была ли мама Джейса жирной алкашкой.

– Это тоже часть пророчества? – поинтересовалась Мелисса.

– А ты еще не поняла? – спросил Стефан. Мелисса присоединилась к Джейсу раньше Стефана, около двух месяцев назад – с тех пор, как в Миссисипи появились стаи головастиков с лицами людей. Стефан же примкнул к ним предыдущим вечером, когда они шли к пещере.

– Не пророчество, детка. Реальность. Это просто история. Моя история. Мои предки говорили, что любят меня и проявляли свою любовь, покупая мне рыбные палочки и подарки на Рождество. А потом они погибли после автокатастрофы. Не в автокатастрофе, а после. Спустя несколько месяцев, проведенных на вытяжке, вся их кожа сморщилась и обгорела. Им не осталось ничего, кроме как кричать от боли. Деловитые медсестры с плотными плечами приходили к ним с губками для мытья, только чтобы поддерживать их жизнь и продлевать эту боль.

– Мне жаль, – сказал Стефан.

– Серьезно? – спросил Джейс.

Стефан подумал над этим и решил, что ему не жаль. Он сказал, что просто надеялся, что после этих слов Джейс сменит тему.

– Да, так мы всегда и делаем. Постоянно куда-то двигаемся. Я любил своих родителей – они научили меня любить их благодаря еде и физическим контактам. Мой разум развивался под гнетом любви. И знаете что? После того как они умерли, я плакал и все такое, но мне все равно пришлось разбираться, как платить за электричество, чтобы работал холодильник, и любовь уже не имела значения. А когда я сорвался с места и отправился в путь, люди задавали мне какие-то общие вопросы о родителях: «Где твои родители? Как ты оказался на улице?» Я был как выбитый зубец в шестерне большого механизма. Любви не стало, и я начал жить дальше. Теперь я уже даже не люблю своих родителей. Любовь проходит, как сыпь. – От последнего сравнения Стефану стало смешно.

– Смейся-смейся, парень, – сказал Джейс. Теперь он сидел опершись на один локоть, тогда как другой рукой тянулся к камню. – Виски, – попросил он.

Стефан наклонился и дал ему бутылку. Джейс отпил и нахмурился.

– Ну да ладно, хватит об этом. Забудьте о механизмах, в машинах сейчас совсем другая геометрия. Разве ты не видишь их в небе, когда смотришь вверх, щуришься и сосредотачиваешься на чакре? Темные щупальца в небе такие же темные, как и…

– Да, как конец вселенной, и это свистящий кальмар. Шика-а-арно, – протянула Мелисса. Стефан посмотрел на нее. У нее были тонкие волосы, гладкие после странствия по дороге и лесу. Она натянуто улыбнулась и погладила ногти больших пальцев. – О, вот и они, – сказала Мелисса уже тише. Она кивнула на заросли темных кустов. Если там что-то и двигалось или ползало, то Стефан этого не видел. Он часто многого не замечал. Джейс, кажется, тоже ничего не заметил, потому что он по-прежнему болтал о небесных щупальцах.

– Действительно, знаешь… – сказал Стефан, а потом затих. Он вытянул руки и немного ими помахал. Разговор Джейса опять превратился в несвязную болтовню.

– Да, – подтвердила Мелисса.

Шогготы просачивались на поляну, будто нефтяное пятно, покрытое пленкой, а затем вывернутое наизнанку и теперь скользящее вверх по холму. Казалось, это занимало у них много времени.

– Знаете, я втянулась в это очень давно, задолго до Миссисипи и Нью-Йорка. Когда все эти рассказы были не более чем намеками в общей истории. Хорошее было время. Я была еще ребенком. Пошла в торговый центр, сделала маникюр, выпила апельсиновый сок.

Стефан понял намек и пробежался вокруг камня, чтобы принести бутылку, лежавшую неподалеку от Джейса, обратно в пещеру. Мелисса подняла обе руки и растопырила пальцы, будто ей сейчас должны были передать ребенка. Она отпила, затем продолжила:

– Было просто хорошо от того, что есть что-то больше тебя в этом мире. Думать, что ты знаешь что-то, чего не знают другие. А теперь об этом все знают.

– Да, и большинство людей уже к этому привыкли. Мы не сошли с ума. Не стали безумнее, чем те, кто жил во время войны или эпидемии. Ну, не считая, наверное, Джейса. Кстати, ты в него влюблена?

– Не знаю. Вроде того. Глядя на него, я будто смотрю в зеркало. Тогда я думаю: «Так вот что было бы, если бы так и не повзрослела и не привыкла к тому, что нужно мыть посуду, даже несмотря на то что она потом снова станет грязной…»

В последнюю минуту Джейс умолк. Он перестал вертеться и болтать, а попытался убежать обратно в пещеру. Шоггот возник перед ним и накрыл его, будто волна. Стефан услышал хруст. Он посмотрел на Мелиссу, которая по-прежнему оставалась безразличной. Шогготы тащились по небольшой равнине на своих ложноножках, подступая все ближе.

– Виски кончился, – заметила она, но это было не так. Тогда она взяла бутылку, вставила горлышко в рот и опрокинула ее. Затем надула щеки, поднялась, взяла керосиновый фонарик, слегка повернула диск, чтобы вывести фитиль, оставив гореть только полоску оранжевого света.

Стефан слышал, как бьется его сердце. Слышал, как бьется сердце Мелиссы. Ему показалось, что он слышал даже сквозь хлюпающие звуки, издаваемые шогготами. Он слышал человеческие крики. Он сидел не двигаясь, когда в пещере потемнело. Шогготы растянулись у входа. Мелисса выплюнула виски, и тот, попав на горящий фитиль лампы, превратился в огненный шар. Шоггот обжегся и отступил, но затем появилось еще несколько.

Гадание на внутренностях

Джемма Файлз

Г. Ф. Лавкрафту (и Кейтлин Р. Кирнан)

Под виселицей стоя, ты

Раскрыл повешенного, словно книгу,

И, не пытаясь сохранить интригу,

Ты показал всем его стыд.

Ты учишь на своем примере,

Так позови же всех этих юнцов

И даже проклятых людских сынов,

Заставь себе их слепо верить.

Мадам, мадам, мадам,

Я знаю, что не создан для такого танца,

Не подойдет мелодия для самозванца

К моим безжизненным глазам.

Вовнутрь выгнуты колени

И пальцы странной все длины,

А ногти черные обнажены,

Лишь инквизитора ждут наставлений.

Я расскажу вам свой секрет,

Простите мне мое существованье,

И вот вам искреннее покаянье —

Не я решил явиться в этот свет.

В подвале слышу странные я звуки —

С собою меня родичи зовут,

И, наконец, меня к себе они возьмут

После безумно долгих лет разлуки.

(Ты прав: я не такой, как ты.

Но ни тебе, ни другим людям

Не суждено постичь, какими будем,

Вернувшись в лоно глубины).

Но если кожу всю содрать,

То все мы просто – кровь и плоть,

А не немых глубин отродья,

Волнами обреченные мы ждать.

Когда все сны развеются (и этот тоже),

На землю холод спустится, светила все закрыв,

Мы станем ближе, прошлое забыв,

В тепле могилы ляжем осторожно.

На кладбище, в которое великие народы

Давно уж превратили этот мир,

Мы все устроим несуразный пир —

Последний раз в истории природы.

И все, что нужно нам для правоты —

Лишь доказать, что все мы незаконно поселились

На тонкой коже пустоты.

Дети Клыка

Джон Лэнган

Фионе и Элен Датлоу, в качестве самого запоздалого подарка на день рождения

1. В подвале (настоящее время): потайные двери и люди-кроты

Запах в подвале: пыль, плесень и слабая синтетическая вонь ковра дедушки, который он расстелил здесь двадцать лет назад. Резкий, терпкий запах нафталиновых шариков от моли в карманах одежды, висящей в шкафу. Отдаленный запах сырой земли по ту сторону шлакобетонных стен. Едва уловимый запах корицы, смешанный с ванилью и соляным раствором.

Звуки в подвале: печь, которая вначале просто жужжала, а потом переключилась на монотонное гудение. Коврик, скрипящий у нее под кроссовками. То, что Рэйчел приняла за отзвук воды в баке, хотя ее отец клялся, что она никак не могла его слышать. Скрипучий от нагрева деревянный дом.

Обстановка в подвале: открытая, будто место, которое, как она знала, каким-то образом было больше дома. Когда они были детьми, Джош убедил ее, что в стенах были потайные двери, на которые можно было наткнуться, проходя мимо. Если бы она их нашла, то оказалась бы в огромной подземной черной пещере, заполненной людьми-кротами. Ее не столь пугала кромешная тьма, как ее младшего брата, как кроты-люди и бескрайние пещеры, в которые, по его словам, они могли ее утащить. Даже сейчас, считая себя уравновешенной двадцатипятилетней девушкой, она не могла ничего поделать со своими руками, которые покрылись гусиной кожей из-за ощущения такого простора.

Вид в подвале: то же самое темное пятно, которое заслонило собой все, кроме дальних углов поля зрения. По привычке она переложила трость из левой руки в правую и щелкнула выключателем внизу у лестницы. Но увидела только легкое свечение. Это было неважно – ей все равно не нужна была трость, чтобы пробраться через весь подвал, заставленный коробками с игрушками и одеждой, в угол, где стоял дедушкин старый морозильник. Учитывая то, что она собиралась сделать, было даже хорошо, что она ничего не могла видеть.

2. Кассета (1): Ирам

На чердаке было тихо. В стороне стоял дедов сундук, на котором не было замка. И Джош, смелый и любопытный шестнадцатилетний парень, каким он всегда был, счел это за разрешение заглянуть внутрь. Под старой одеждой он нашел магнитофон и кассеты. Рэйчел провела указательным пальцем по оставшимся потертым кнопкам, нажала на четвертую, и магнитофон начал воспроизведение. Щелчок, стук, шипение, как от газировки, и мужской голос. Это был голос молодого человека, подростка, который на старой кассете звучал резко и высоко.

– Хорошо, – сказал он. – Что ты говорил, пап?

Затем послышался второй человек, дедушка. Его гнусавый акцент, который он сохранил даже после переезда из Кентукки в Нью-Йорк, на пленке выделялся еще сильнее.

– Карту нашел Джерри и решил, что на ней отмечено какое-то место в Руб-Эль-Хали,[71] но именно я вычислил, куда точно нам следует пойти.

– Это дедушка, – заметил Джош. – И… папа?

– Это не папа, – возразила Рэйчел.

– Тогда кто?

– Я не уверена, но думаю, что это дядя Джим.

– Дядя Джим?

– Джеймс, – ответила она. – Младший брат папы.

– Но он сбежал.

– Очевидно, запись была сделана до этого, – сказала Рэйчел, заставив его умолкнуть.

– …в компании были бы только рады, если бы вы, двое, просто улизнули, – сказал дядя Джим.

– Ну, – ответил дед, – это было во время перехода с одного места на другое. Хотя, разумеется, мы не могли бродить целую неделю. Если бы мы сказали, что нашли место, которое хотели бы исследовать, начальник согласился бы дать нам день или два, и то только потому, что решил бы, что это связано с нефтью.

– А не с Атлантидой песков, – согласился Джим.

– Ирам, – поправил дедушка. – Ирам, город колонн,[72] Iram āt al-`imād.[73]

– Точно. Ирам. Самый главный вопрос – вы его нашли?

Дедушка не ответил.

– Пап? – позвал Джим?

– Нашли, конечно, – хрипло ответил дедушка.

3. Морозильник (1): первые открытия

Гладкая, покрытая эмалевой краской поверхность морозильника была не холоднее всего остального, что было в подвале. Поняв это в свои девять лет, Джош объявил это доказательством того, что он работает неисправно. Рэйчел поправила его:

– Если бы поверхность была холодная, это означало бы, что морозильник недостаточно хорошо изолирован, – она понизила голос. – Знаю, это звучит странно, но так и должно быть. – Она исследовала его тростью, проведя ее концом по сторонам и простукивая каждые шесть дюймов. – Там что-то есть, – сообщила Рэйчел. Она оставила трость и прижалась ухом к морозильнику. Она слышала, как движется лед. Когда компрессор заработал, она положила руки на крышку, и металл под кончиками ее пальцев начал дрожать.

Морозильник шести футов в длину, трех в высоту и трех в ширину был для Рэйчел и Джоша загадкой, когда они были маленькими, а когда они выросли – стал темой для разговоров. Рэйчел лежала сначала на металлическом контейнере, затем рядом, приложив к нему ухо и пытаясь разобрать непонятные звуки внутри, в то время как Джош проводил пальцами по резиновой прокладке, соединяющей крышку и контейнер. Они изучили три защелки висячих замков, которые исключали всякую возможность добраться до того, что лежало в морозильнике. Джон осмотрел болты, на которых держались замки, конструкцию этих замков, их скважины. Рэйчел ощупала замки, ища промежуток между головками болтов и защелками замков, между защелками и морозильником. Она дергала замки, проверяя их на прочность. Помечтав, будто там хранятся бриллианты, какие-нибудь редкие артефакты или метеорит, они решили, что, вероятнее всего, там лежало что-то, связанное с прежней дедушкиной работой. Дед сделал состояние, помогая обустраивать нефтяные месторождения в Саудовской Аравии, в месте, известном как Руб-Эль-Хали. Он никогда не уставал им напоминать, что это одно из самых суровых мест на планете. Тем не менее это была пустыня, чья дневная температура измерялась трехзначными числами.[74] Оставалось загадкой, что же такого он мог привезти из подобной страны, для чего ему понадобился бы промышленный морозильник.

Интерлюдия: Дедушка (1): войны с хиппи

Дом, в котором выросли Рэйчел с братом, был одним из самых больших в Вилтвике. Тем не менее весь второй этаж полностью принадлежал дедушке. Изнутри туда можно было попасть по лестнице, ведущей из прихожей к двери, в которую нужно было постучать, прежде чем войти. Снаружи у южной стены были ступеньки, по которым можно было подняться на небольшую площадку. Там была другая дверь, о которую тоже приходилось разбивать костяшки пальцев. При этом не было никакой гарантии, что ты войдешь в ту или иную дверь – даже если они с Джошем слышали, как дед топает по полу в своих любимых тяжелых рабочих ботинках. Он мог (и часто так и делал) игнорировать их просьбу войти.

Когда он открывал им дверь, перед ними возникал коридор закрытых комнат, по дверям которых Рэйчел стучала тростью. Стоило одному из них только дотронуться до одной из хрустальных дверных ручек, как тут же следовала быстрая и резкая реакция дедушки: «Не тронь». Джош жаловался Рэйчел, что в дедушкиной части дома стоит подозрительный запах, и она не могла с этим не согласиться. Он заполнял воздух после того, как их отец проводил еженедельную чистку ванной с хлорным отбеливателем. Сильнее всего пахло в коридорах, немного меньше в гостиной, куда их отводил дедушка. От дивана, на котором они устраивались, исходил сладкий аромат с нотками мускатного ореха и следами дыма, шедшего из дедовой трубки неизвестно сколь долгое время. Однажды он сел напротив в деревянное кресло – его резкий скрип, казалось, предупреждал о неизбежном падении – и кратко опросил каждого из них. «Как дела в школе? Что они выучили сегодня? Что они могут рассказать ему из выученного за неделю?» Как правило, она с братом отвечала на вопросы с удовольствием, потому что в конце они всегда получали награду в виде карамели. Обычно это был большой желтый леденец с лимонным вкусом, от которого они морщились, но иногда попадались вишневые «Спасатели» или «Атомные шарики».

Иногда этот расспрос проходил не очень гладко. Спустя время Рэйчел поняла, что это зависело от настроения дедушки – обычно нейтральное, если не радостное настроение могло вдруг смениться враждебным и недоброжелательным. Если они с Джошем заставали подобные смены настроения, вместо конфет они получали лекцию о том, что они разбрасываются своими возможностями, которых они, во-первых, не заслужили, а во-вторых, все равно окажутся в числе хиппи. Он произносил это последнее слово с таким ядом, что Рэйчел решила, будто оно одно из тех, которые ей запрещено говорить. Если Джош делал что-то особенно раздражающее, она называла его этим словом, и наоборот. Даже после того, как родители объяснили им его смысл, у него все равно осталось негативное значение, которым его наделил дедушка, и оно звучало для них как оскорбление. Дошло до того, что когда Джошу исполнилось двенадцать, и он заявил старику, что не понимает, что такого плохого в хиппи, Рэйчел передернуло так, будто он обозвал деда сукиным сыном.

Но судя по реакции деда, он был к этому близок. Уже помрачнев, дед холодно спросил:

– Значит, не понимаешь?

Джош стоял на своем.

– Нет, – ответил он. – Я хочу сказать, что они, конечно, странно выглядят, но выступают за мир и любовь. Разве это не то, что все считают важным? Мир и любовь. Поэтому, – он говорил как адвокат, приводящий неоспоримый довод, – я не считаю слово «хиппи» таким плохим.

– Понятно, – слегка неразборчиво произнес дедушка – он затянулся трубкой. – Я смотрю, ты эксперт по войнам с хиппи.

Это прозвучало так нелепо, что Рэйчел чуть не захохотала. Джошу удалось перевести свое изумление в вопрос:

– Войны с хиппи?

– Не думаю, – сказал дед. – Это случилось в 1968-м. Чертова страна разрывалась на куски. Группа хиппи решила уйти от цивилизации и жить на природе, вернуться к народным земледельческим традициям. Какая-то кучка отчисленных из колледжей Нью-Джерси и Нью-Йорка. Чтобы осуществить задуманное, они выбрали участок в лесной глуши, принадлежавший человеку по имени Джосая Спаркс. Он уже пятьдесят лет жил со своей семьей по соседству с другими. Добрый человек, который не был против того, чтобы какие-то незнакомцы бесцеремонно поселились на его земле, даже не спросив разрешения. Он говорил, что там неплодородная почва, в листьях прячутся змеи, а в пещерах – медведи. «Если они смогут добиться, чего хотят, может, и меня чему-то научат», – говорил он. Всю весну и лето после приезда они были предоставлены сами себе. Но когда дело пошло к зиме, Джосая стал поговаривать, что они там не продержатся. «Это хорошо, – говорили люди, – зима заставит их вернуться туда, откуда пришли». Но Джосая будто бы хотел, чтобы у них все получилось. Такого не станешь ожидать от солдата морской пехоты, прошедшего битву при Чосинском водохранилище.[75] В один особенно холодный день Джосая решил, что настало время. Он пришел к ним, представился своим жильцам и спросил, чем может им помочь.

Оказалось, что им не нужна была его помощь. Может, она и нужна была в первые недели после их приезда. Но с тех пор они поняли, что им нужно выращивать, чтобы иметь деньги, марихуану. Придя в их лагерь, Джосая именно ее там и обнаружил – куст за кустом, посаженные в ряд между деревьев, чтобы их не было видно. Он не успел и слова им сказать, прежде чем один парень подбежал к нему сзади и ударил лопатой по голове. Джосая умер мгновенно. Хиппи испугались и решили, что нужно избавиться от тела. Имея по два топора на человека, они принялись разрубать тело Джосаи на кусочки. Закончив, они запихнули его куски в металлическую бочку с дровами для растопки, облили бензином и бросили туда спичку. Они хотели смешать пепел с удобрениями и посыпать ими свои растения. А все, чего не сжег огонь, думали закопать.

Их план сработал бы, если бы пара племянников Джосаи не решили, что дядя долго не возвращается, и не пошли на его поиски. Они пришли туда, где пахло жареной свининой. Хиппи напали на них из засады, но один из братьев увидел, как к нему подходит парень и сбил его с ног. После этого за ними пришли остальные хиппи. Племянники отбились, но это стоило им уха и нескольких пальцев.

К тому времени, как племянники Джосаи вернулись со своими родственниками и друзьями, которых смогли собрать, у хиппи уже было огнестрельное оружие, в основном пистолеты и несколько дробовиков. Думаю, им помогли те, кто поддерживал их небольшую компанию. Всю следующую неделю эта кучка, которая боролась, как ты говоришь, за мир и любовь, доказала, что они не хуже других готовы всадить пулю в человека. Они предпочитали нападать внезапно, отчего несколько человек попали в больницу.

Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не разделяю твое мнение о хиппи, и примешь мои взгляды, которые, в отличие от твоих, основаны на фактах.

Ни Рэйчел, ни Джош не сомневались, что их встреча с дедушкой была окончена. Она взяла свою трость. И все же, когда они встали, чтобы уйти, Джош сказал:

– Дедушка?

– М-м?

– Разве в 1968-м ты еще не жил здесь, с бабушкой?

– Жил.

– Тогда откуда ты знаешь об этой войне с хиппи?

Кресло деда заскрипело, когда тот наклонился вперед.

– Думаешь, я тебе сказки рассказываю?

– Нет, сэр, – ответил Джош. – Просто мне интересно, кто рассказал тебе об этом.

– Мне звонил мой двоюродный брат Сэмюэл.

– А, ясно, спасибо. Ты ездил в Кентукки им на помощь?

Дед помедлил.

– Да, – ответил он. Затем едва слышно добавил: – Привез этим хиппи сюрприз.

– Какой сюрприз? – спросил Джош. – Что это было?

Но дедушка больше ничего не хотел говорить.

4. Кассета (2): в шахте

– …берег высохшего озера, – рассказывал дедушка, – выглядел как старый колодец, только если кинешь туда ведро – достанешь пустым. Это была вентиляционная шахта, хотя Джерри думал, что с ее помощью можно было осветить это место. Он опустил меня туда, сказав, что он на фут выше и на сотню фунтов тяжелее меня. В Гарварде он играл в футбол и был крепким, как и все рабочие буровой бригады. Шахта спускалась примерно на пятьдесят футов, а затем расширялась. Я включил фонарик и понял, что болтаюсь возле свода большой пещеры. Она находилась еще на семьдесят пять футов ниже, и я не знал, сколько было до ее стен. Скала была похожа на вулканическую, отчего я подумал, не был ли это старый вулкан или просто ряд лавовых трубок.[76]

– И это был вулкан? – спросил дядя Джим.

– Не знаю, – ответил дедушка. – Меня так сильно волновало то, что мы нашли в том месте, что я никогда досконально не изучал его. Но готов поставить что угодно на то, что это было то, что осталось от небольшого вулкана.

– А можешь рассказать, что ты там нашел?

– Это был город, – поведал дедушка, – или очень большое поселение. Примерно две трети пещеры разрушилось, но по тому, что осталось, было ясно, что ее свод сместился ко входу, как один из тех, куда я спускался. Все это напоминало огромные навесы, которые поднимались к опорным шестам для палатки. Из-за огромных столбов, соединявших потолок с полом, создавалось ощущение, будто ты находишься под большим черным навесом. Ирам также называли городом десяти колонн, и, стоя там и освещая пещеру фонариком, я понимал почему.

– Но откуда ты знаешь, что это был город, а не просто пещера?

– Во-первых, из-за входа, через который я попал внутрь. Мы посчитали это явным признаком того, что кто-то знал об этом месте и использовал его для своих нужд. Оно могло быть и свалкой, почему бы и нет? Но мы нашли доказательство. По периметру этой пещеры находились пещеры поменьше, которые использовались для жилья. В них были глиняная посуда, металлические горшки, сложенные остатки одежды, которая рассыпалась, когда мы до нее дотронулись. Некоторые пещеры вели в еще меньшие помещения, которые напоминали спальни. В них везде были следы костра. Кроме того, почти все стены были исписаны. Я не так хорошо в этом разбирался, чтобы распознать надписи, но Джерри сказал, что они были похожи на те, что он видел во время раскопок в Дофаре.[77]

– Ты, наверное, был в восторге, – предположил Джим. – Ну, это же была историческая находка.

– Так и было, – подтвердил дедушка, – но мы тогда об этом не задумывались. Разве что немного. Оно могло принести должность профессора для Джерри и значительное повышение для меня. Но больше всего нас интересовали тоннели, ведущие из пещеры.

5. Семейная история

Официально дедушка ушел на пенсию из нефтяной компании незадолго до рождения Рэйчел, когда благодаря череде хитроумных инвестиций он неплохо увеличил свое благосостояние. Его деньги покрыли все визиты Рэйчел к офтальмологам, которые не покрывала учительская страховка ее отца. Кроме того, дед оплатил все специальное обучение, необходимое ей, чтобы передвигаться при почти полном отсутствии зрения. Мама Рэйчел считала дедушку своим благодетелем и считала необходимым постоянно напоминать ей о его щедрости. Для Рэйчел же дедушка был мужчиной с резким голосом, сохранившим свой акцент, которым обзавелся на восточных холмах Кентукки. Он имел способности к математике и естественным наукам, благодаря которым сбежал сначала в университет, а затем в другой мир, где работал геологом на американские нефтяные компании, открывающие месторождения нефти в Саудовской Аравии. Резкость, с которой он говорил, соответствовала его словам – он по большей части жаловался и критиковал, редко вставляя какие-либо комплименты. Отец говорил, что он делает это для того, чтобы на него обращали внимание.

По словам отца, дед всегда был строг, сколько он его помнит, но окончательно эта черта характера укоренилась в нем, когда дядя Джим, тогда еще старшеклассник, сбежал из дома. Из двух братьев умницей был Джим. Он был одаренным ребенком, которому, как и отцу, хорошо давались математика и естественные науки. Отец говорил, что дедушка старался этого не показывать, но он всегда отдавал предпочтение своему младшему сыну и, казалось, был искренне рад за Джима и его способности, постоянно повторяя, что как только тот достаточно повзрослеет, дед покажет ему кое-что… Когда оказалось, что Джим ушел из дома, не оставив даже записки, вся семья была подавлена. Полиция вела долгое расследование, в ходе которого многократно опросили всех членов семьи, но это ни к чему не привело. Бабушка была убита горем. Папа не сомневался, что боль от ухода Джима послужила причиной сердечного приступа, от которого она умерла на следующий год. Дедушку охватила печаль, и со смертью жены она лишь усилилась. Отец уже учился в колледже, поэтому не видел ежедневных страданий, пережитых его родителями, но говорил, что долгое время злился на пропавшего брата. Джим никогда не намекал, что в его жизни что-то идет настолько плохо, что ему нужно уйти. Вообще никогда. Позднее, особенно после того, как папа встретил маму, его гнев смягчился. Никто так и не знает, через что пришлось пройти Джиму. В тихом омуте черти водятся и все такое.

Исчезновение Джима вместе со смертью бабушки, не говоря уже о портфеле акций, приносившем стабильный доход, подтолкнуло дедушку выйти на пенсию, что он и сделал за несколько месяцев до рождения своей первой внучки. Насколько знал отец, дед полюбил свою работу не сразу – лишь через несколько лет. Казалось, он чуть ли не каждую неделю жаловался на идиотов, с которыми работал, на их неспособность принимать необходимые решения. Отец никогда особо не интересовался проблемами деда на работе, но, несмотря на то что Джим сочувствовал ему больше и искреннее, дедушка говорил, что не может объяснить этого своему второму сыну, потому что тот слишком молод. Отец удивлялся, как дед смог проработать на этом месте так долго, но у него была хорошая зарплата и его связывали обязательства. Но когда его обязанности сократились до заботы об одном человеке вместо трех, он смог, наконец, сделать то, чего давно хотел, и выйти на пенсию.

Но и там дедушка оставался необычайно активным. Несколько раз в год, иногда даже каждый месяц, он нанимал машину с водителем и уезжал вместе с несколькими огромными чемоданами в один из крупнейших аэропортов – аэропорт имени Джона Кеннеди, Ла Гардия или Ньюарк. Там он садился на самолет и улетал в разные страны – Аргентину, Китай, Исландию, Марокко, Вьетнам. Если кто-нибудь из его внуков спрашивал о цели его последней поездки, он отвечал, что его вызвали для небольшой консультации. А если они хорошо себя вели в его отсутствие, он привозил им что-нибудь приятное. Любые попытки дальнейших расспросов заканчивались тем, что он выгонял их из комнаты и отправлял поиграть. Обычно его не было неделю или десять дней, хотя однажды он улетел в Антарктиду на целый месяц. Рэйчел скучала по деду, когда он уезжал, но это больше было делом привычки, нежели из-за сильных переживаний. Казалось, ни она, ни ее отец, ни ее брат не особо переживали из-за его отсутствия, а мама и вовсе испытывала очевидное облегчение.

6. Кассета (3): тоннели

– …два вида, – продолжал дедушка. – Четыре тоннеля вели к выходу из основного помещения. Они были настолько большими, что два человека свободно могли идти рядом. По ним можно было выйти в пещеры поменьше, откуда уже другие тоннели уводили в другие пещеры. Джерри хотел их исследовать и попытаться отметить на карте как можно больше мест, насколько позволит время.

– Но ты хотел посмотреть на другие тоннели? – спросил Джим.

– Их было два. Один рядом с другим. Каждый из них был наполовину ниже, чем первые тоннели – в три с половиной – четыре фута. Но гораздо шире – восемь, может, девять футов. И более гладкие. Стены более высоких тоннелей были грубыми и все в следах от инструментов. Стены тоннелей пониже были отполированными и ровными, как стекло. Это меня заинтересовало. Пока Джерри делал набросок основной пещеры, я встал на четвереньки и проверил вход в низкий тоннель справа. Как только я поднес туда фонарик, я увидел, что он был весь исписан. Джерри тут же подбежал ко мне. Джерри видел разные письмена, но эти символы были ни на что не похожи. Если бы поверхность тоннеля не была такой ровной, можно было бы решить, что эти записи образовались в естественном процессе, – будто мать-природа пыталась тебя обмануть, заставив поверить в то, чего на самом деле не было. Изображения были составлены из отдельных изогнутых линий, каждая из которых напоминала запятую, но была немного длиннее. Эти кривые были сложены в комбинации, которые казались чем-то средним между рисунками и уравнениями. Мы проверили тоннель слева – он был исписан тем же шрифтом. И хотя мы не знали, что значили эти надписи, нам показалось, что в разных тоннелях они отличались.

– Но при том, – продолжал дедушка, – что низкие тоннели выглядели так, будто были построены позднее, они казались гораздо более древними, чем высокие. Я понимаю, что это звучит странно, но когда много работаешь в этой области, то начинаешь чувствовать подобные вещи. Для нас с Джерри было очевидно, что между сооружением этих тоннелей прошло какое-то время и независимо от того, какие тоннели были сделаны первыми, вторая серия тоннелей была сооружена гораздо позже. Значит, мы нашли место, обитаемое двумя разными, очень разными группами людей. Мы заползли в каждый низкий тоннель где-то на десять футов, а затем повернули обратно, почувствовав, как пол уклоняется вниз. Тоннель справа свернул вправо, тоннель слева – влево. Мне кажется, именно поэтому мы решили в первую очередь исследовать именно их. Высокие тоннели были вырезаны примерно на одном уровне. А низкие должны были быть на другом пласте. Мы бросили монетку и решили начать с тоннеля справа.

Но мы продвинулись недалеко: не более чем через пятьдесят футов в глубину тоннель оказался разрушен. Если бы это был наш единственный тоннель, мы могли бы поискать другой путь туда. Но у нас был еще один, поэтому мы выползли из правого тоннеля и забрались в левый.

Там нам повезло больше. Мы продвинулись по нему на пару сотен футов, хоть это было и не самое приятное путешествие. Твердая скала была неприятна для рук и коленей, и если бы мы смогли пройти слишком большое расстояние, это было бы чудо. У нас были фонарики, но в кромешной тьме, обступившей нас спереди и сзади, от них не было большого толку. Над нами нависала скала. Я не из тех, кто легко поддается панике, но был очень рад увидеть впереди конец тоннеля. Джерри тоже.

Комната, в которой мы оказались, была круглой и имела форму гигантского цилиндра. От одной стороны до другой легко могла быть сотня футов. Над головой – купольный потолок на высоте двадцати футов. Напротив тоннеля, по которому мы пришли, был другой – таких же размеров. Я хотел узнать, куда вел новый тоннель, но Джерри остановился, желая ненадолго задержаться в комнате. Ему хотелось рассмотреть стены и узоры на них.

Интерлюдия: Дедушка (2): кузен Юлиус и коровы шароле

Как правило, дедушка не вмешивался в воспитание внуков. Если он был не согласен с каким-то решением, он рассказывал Рэйчел и Джошу аналогичный случай из собственной жизни, когда те в следующий раз поднимались к нему. Самый яркий случай такой произошел, когда ей было двенадцать. Будто сговорившись, три соседских девочки ее возраста, которые раньше хорошо к ней относились, решили, что ее слепота заслуживает того, чтобы почти постоянно ее высмеивать. Несмотря на то что ей удавалось скрыть обиду от их поддразнивания, Джош стал свидетелем одного из таких случаев перед их домом и тут же решил отомстить. Вместо того чтобы тут же напасть на девочек, он выждал несколько дней, пока не поймал одну из них, когда рядом никого не было. Он спрятался в кустах, а затем выпрыгнул оттуда и ударил ее по голове своим тяжелым портфелем. Девочка не видела его, поэтому ему удалось сбежать. На следующий день он попытался повторить то же самое с другой из этих девочек. Однако после того, что случилось с подругой, вторая оказалась готова к нападению. Она подняла плечо, чтобы основной удар пришелся на него, а затем развернулась и ударила Джоша так, что он отлетел на тротуар. Пока у него перед глазами плясали черные точки, она схватила его за волосы и потащила в дом, где передала его своей потрясенной матери. После телефонных переговоров и совещаний между родителями девочек обвинили в жестокости по отношению к Рэйчел и наказали их. Но самое тяжелое наказание легло на Джоша, которого наказали на целый месяц.

К смешанному чувству смущения, злости и благодарности, которой прониклась Рэйчел после этого случая, добавилась большая порция волнения, когда на следующее утро дедушка спустился на первый этаж и потребовал, чтобы они с Джошем пришли к нему в гостиную. Они ожидали продолжения лекций, которые слушали последние двадцать четыре часа, как и их родители, которые, как догадалась Рэйчел, отправили их на попечение дедушки со злобным удовлетворением. Несмотря на свою веру в то, что Джош не сделал ничего настолько плохого и что она была ни в чем не виновата, от перспективы выслушивать нотации от дедушки, умевшего находить слова, которые ранили наиболее остро, у нее заболел живот. Если бы только она могла оставить Джоша со стариком! Но ее брат, каким бы глупым он ни был, действовал в ее интересах, и она была вынуждена проявить солидарность, хотя ей этого и не хотелось. Размахивая перед собой тростью, она поднялась за Джошем по лестнице на второй этаж и прошла по коридорам с их слабым запахом отбеливателя до дедушкиной гостиной. Там она села на пропахший дымом диван. Она поставила трость и села рядом с Джошем. Может быть, дедушка скажет им все, что хочет, и быстро отпустит.

Рэйчел услышала звон стекла, который издал один из шести бокалов рутбира. Иногда дедушка угощал их этим напитком. Щелчок откручивающейся пробки подтвердил ее догадку: он собирался сесть напротив них и прочитать лекцию, попивая свою газировку.

Второй и третий щелчки запутали ее. Он хотел выпить все три рутбира? Пол скрипнул, и у кончиков пальцев ее правой руки оказался холодный стакан. Она взяла бутылку – ее приторный сладкий аромат проник в ее ноздри, – но не поднесла ко рту – на случай если это была какая-нибудь проверка.

Дедушка сел и сказал:

– У вас двоих большие неприятности. Ваши родители имеют право воспитывать вас так, как считают нужным, и никто не может ничего сказать или сделать против. Так я воспитывал своих детей и теперь предоставляю вашему отцу такое же право. Джошуа, не думай, что побить одну девочку и попытаться сделать это с другой – это слишком галантно. Рэйчел, тебе тоже досталось – на случай если ты имеешь какое-то отношение к поступку своего брата. В теперешние времена люди недоверчиво относятся к юноше, который поднимает руку на ровесника. Особенно если это девочка – твой отец скажет, что я неправ и времена изменились, но будь уверен – если бы ты полез к двум мальчикам, дальнейшее обсуждение происходило бы немного в другом ключе.

Я не могу вмешиваться в ваше воспитание, но нигде не сказано, что я не имею права кое-что с вами обговорить. Так вот, когда я был чуть старше вас, я везде ходил со своим кузеном Юлиусом Августом. То еще имечко, согласен. Но это было ничто по сравнению с тем, что он собой представлял. Сейчас, наверное, его бы назвали человеком с «задержкой развития» или как-нибудь так. Мы называли его медлительным. Он был на четыре года старше меня, но в девятом классе сидел вместе со мной. Это был его третий раз, когда он остался на второй год. До этого он дважды оставался в восьмом классе. Он хотел бросить школу и найти работу на ферме своего дяди, но отец Юлиуса воображал себя образованным человеком – о чем можно догадаться по имени, которое он дал своему сыну, – и не мог поверить, что его ребенок может не обладать такой же способностью к обучению, как он сам. Когда я перешел в десятый класс, а Юлиусу предложили остаться на второй год, его отец уступил и позволил ему спросить у своего дяди насчет работы.

Рой, отец Юлиуса, приходился мне дядей по маме. Его семья владела фермой, что была в паре миль от места, где я жил. У них был большой дом на вершине холма, откуда они смотрели на остальных сверху вниз. Они были весьма удивлены, когда Рою понравилась тетя Элисон, младшая сестра моей мамы, но Рой оказался упорнее остальных членов своей семьи, и в итоге его отец подарил им с Элисон участок земли, который тянулся вдоль ручья и поворачивал у подножия холма. Юлиус Август был у них единственным выжившим ребенком. И даже если люди считали нелепым то, что интеллектуальные притязания Роя нашли свое отражение в мальчике, который с трудом читал детские комиксы, никто не отрицал, что у Юлиуса был добродушный характер. Что бы ты ему ни сказал или ни сделал, самое большое, что он мог сделать в ответ, – неодобрительно посмотреть.

Это позволило ему ужиться в доме его дяди, который ранее принадлежал его дедушке, пока у старика не случился разрыв сердца. Он не был тем, кого сейчас называют добрым по отношению к своим рабочим, зато он был честным. Его старший сын, брат Роя Рик был менее последовательным. Вскоре после смерти отца Рик вложил значительную часть денег от дохода с фермы в дело, о котором твердил несколько лет, – купил небольшое стадо французских коров породы шароле. Он видел их во время службы во Франции – на войне, которую мы по-прежнему называли Великой.[78] Они были больше, тяжелее и мясистее обычных коров. Они были кремового цвета. Рик надеялся с их помощью обогнать местных конкурентов, поэтому он вернулся во Францию, нашел понравившихся ему животных и фермера, готового их продать, и договорился, чтобы его скот переправили через Атлантический океан. Это была нелегкая задача, хотя бы потому, что страна еще не отошла от Великой депрессии. Многие хотели, чтобы им позолотили ручку, затем пара коров заболела и умерла в поездке. Те шароле, что доехали до фермы, привыкли довольно быстро, но Рик вообразил, что они начнут телиться, только если станут пастись на полях. Чего, разумеется, не случилось. Для большого выводка скота, который он себе придумал, нужно было время. Думаю, некоторые люди, в том числе Рой, пытались объяснить ему это, но Рик не хотел или не мог этого принять. Когда другая пара шароле умерла в первое лето, Рик решил, что это случилось из-за того, что они ели не самую лучшую траву. Все видели, что трава на ферме и вокруг нее была одинаковая. Но Рику взбрело в голову, что стадо пойдет на поправку, если будет пастись на дальней стороне ручья, который проходил вокруг основания их семейного холма, – где жили Рой, Элисон и Юлиус. Спроси он Роя, можно ли его скоту пастись на его земле, тот, возможно, и согласился бы. Но Рик потребовал этого, приводя такой довод, что он как старший сын и наследник имеет право распоряжаться фермой так, как для нее будет лучше. Рой не спорил с тем, как Рик распоряжался фермой, но сказал, что его собственность была отдана ему честно и справедливо их отцом, поэтому он пристрелит первую же корову, которую поймает на своей стороне ручья, и то же самое будет со всеми остальными. Как и следовало ожидать, Рик не смог этого так оставить.

Несмотря на вражду между отцом и дядей, Юлиусу предложили работать на ферме, и он согласился. В его обязанности в основном входила помощь любого характера – от починки забора и покраски сарая до прессования сена. Мне показалось необычным то, что дядя Рой разрешил своему сыну ходить на ферму, но я не мог представить, чтобы Юлиус занимался чем-то еще, кроме как копанием угля – такого своим детям не желал никто из наших родителей. Так или иначе, Юлиус позволял мне советовать, как ему лучше потратить ту часть денег, которые родители разрешали ему оставлять себе. Обычно он тратил ее на конфеты или на содовую, хотя иногда я обещал ему, что если он купит мне определенный комикс, который мне особенно хотелось, я прочитаю ему его. И я так и делал, пока не устал объяснять ему, что означает каждое длинное слово. Пожалуй, я не всегда был добр к своему кузену, и помню, что понимал это уже тогда. Он был рослым парнем, выше и сильнее меня. Пока он был рядом, мальчики, которые дразнили меня, а иногда даже толкали и ставили мне подножку, держались в стороне. Юлиус никогда не говорил, что ему не нравится проводить со мной время, и я об этом не волновался.

Я упоминал, что у Рика была дочь? У него их было три, а еще два сына, но я говорю о средней. Ее звали Эйлин. Скромная, тихая. Я не знал, обращал ли кто на нее внимание, пока ее папочка не показался в доме Роя вместе с ней и шерифом. По словам Рика, Эйлин была беременна. Причем, по его же словам, от Юлиуса. Не знаю, что ваши родители рассказывали вам на этот счет, но иногда мужчина может заставить женщину иметь ребенка. Рик сказал, что именно это Юлиус и сделал с его Эйлин. Юлиус отрицал свою вину, но против его слов была Эйлин, а учитывая то, что он считался не самым умным парнем, ее «да» весило больше, чем его «нет». Это было серьезное обвинение, достаточное, чтобы вызвать шерифа, хотя тут и не обошлось без Рика. По словам шерифа, у него уже были достаточные доказательства, чтобы упечь Юлиуса за решетку по меньшей мере до суда. Тут вмешался Рик: знает ли его младший брат, что случится с Юлиусом, когда остальным заключенным станет известно, в чем его обвиняют? Вступить в связь с молодой девушкой – ему это просто так с рук не сойдет. Он может и до суда не дотянуть, не говоря уже о том, сколько будет стоить адвокат…

В следующие десять-пятнадцать минут Рик на пару с шерифом пытались заставить Роя и Элисон поверить, что у них заберут единственное, чем они дорожат. Они были не в себе. Рой догадывался, что брат чего-то недоговаривал, но и не мог игнорировать того, что уже вырисовывалось. Рик позволил Рою и Элисон достаточно понервничать, а потом захлопнул на них капкан. Само собой, он сказал, что, возможно, есть другой выход из положения. Заметьте, он не сказал, что выход был, он сказал «возможно». Все знали, что Юлиус не имел таких же способностей, как другие. Существуют места, где о таких, как он, хорошо заботятся и где могут поручиться, что они не представляют угрозы для других. Одно такое закрытое местечко было за Харродсбергом, где Юлиуса можно было оставить под присмотр. Конечно, это было бы недешево, но Рик полагал, что это обойдется дешевле, чем им придется выложить за приличного адвоката. Особенно если судебный процесс затянется или если Юлиуса признают виновным, и им придется подавать апелляцию. Не говоря уже о том, что так они смогут избежать пересуды о Юлиусе, которые наверняка пойдут, если его посадят в тюрьму. Этот разговор окончательно взбесил Роя и Элисон, которые поняли, что им нужно собраться с мыслями и взять дело в свои руки. Шериф и его ребята мало что смогут поделать, если толпа разъяренных людей заявится в тюрьму и потребует расправы над заключенным.

Не прошло и часа, как Рик получил все, чего хотел. Для того чтобы оплатить лечебницу для Юлиуса и чтобы избежать обвинений и тюремного срока, Рой и Элисон согласились отписать Рику свою собственность. Через пару дней сумки Юлиуса были собраны, и он уже ехал в Харродсберг. Я видел его, прежде чем он уехал. Он не был расстроен – он казался просто сбитым с толку. Вскоре после этого его родители тоже уехали, чтобы быть рядом с ним. Рой устроился уборщиком в школу, а Элисон стала прачкой.

Однажды я навещал Юлиуса в больнице. Это было довольно приятное место – вроде старого особняка, который знавал лучшие деньки. Но Юлиус стал другим. Одним из условий его нахождения было то, что он не должен представлять никакой угрозы как для женщин из персонала, так и для пациенток. Вскоре после того, как он поступил в больницу, ему сделали операцию, после которой он больше не мог иметь детей. Когда я приезжал к нему, у него еще не все зажило после операции. Он был одет в белую рубашку и штаны, чтобы его легко было выследить, если бы он собрался уйти. На одной из его штанин было влажное пятно крови. Он не мог понять, что с ним сделали. Кроме того, ему давали сильные лекарства, от чего становилось только хуже. Он постоянно просил меня объяснить, что с ним случилось, а когда я не мог, пытался показать мне свою рану, чтобы я помог ему. Не думаю, что мой визит что-то для него прояснил.

Всю дорогу домой я думал о тех белых коровах. В нашей семье обсуждали тот случай. Никто не сомневался, что таким образом Рик смог добиться того, чего хотел. Вопрос в том, была ли это случайность или он подстроил все сам? Никто не мог поверить в то, что Юлиус действительно сделал то, в чем его обвиняли. С другой стороны, каким бы отсталым он ни был, он все равно был мужчиной и его тело испытывало соответствующие желания. Учитывая, что он руководствовался только своим детским пониманием жизни, кто знает, что он мог сделать, когда у него закипела кровь? Женщины хотели бы хоть словечком перемолвиться с Эйлин, но ее отправили к кузену в Мемфис на следующий же день после того, как ее отец договорился с дядей.

Но я знал. Знал, что мой кузен был невиновен и что против его семьи совершили ужасное преступление. Я окончательно убедился в этом после посещения лечебницы. Какое-то время я надеялся, что другие члены семьи что-то предпримут, отомстят за вред, нанесенный Юлиусу, но дальше разговоров ничего не заходило. Один из моих дядюшек предложил перестрелять особый скот дяди Рика, но остальные члены семьи отвергли такой план. Они говорили, что Рик сразу бы догадался, кто это сделал, а он уже доказал, что у него есть связи с полицией. Тетя Шерон сказала, что Господь позаботится о Рике, когда придет время. Нужно быть терпеливыми.

И хотя я не слишком верил в Божий суд над Риком, я понимал, что тетя права насчет необходимости подождать. Такой человек, как он, не мог не нажить врагов. Он цеплял их, как собака блох. Штука заключалась в том, чтобы подождать, пока он наживет их достаточно, чтобы исключить нас из списка потенциальных подозреваемых. На это потребовалось шесть лет, когда я прошел половину обучения в университете. Юлиуса уже нет в живых – он умер спустя несколько месяцев после нашей встречи. Рана после операции так и не зажила. Туда попала инфекция, и, хоть он долго с ней боролся, пенициллина тогда еще не было. Я был на его похоронах. Рик настоял, чтобы его похоронили на фамильной земле. Как и все остальное, эта выходка, преподнесенная им как великодушный жест, настроила меня против него. Если бы человек сделал с твоей дочерью то, в чем Рик обвинил Юлиуса, ты бы ни за что не принял его в свою семью. А если бы он был твоим козлом отпущения, тогда ты мог бы попытаться смягчить муки своей совести, наделив его привилегией быть похороненным среди избранных членов твоей семьи. Клянусь вам, я едва сдержался, чтобы не подойти к Рику и его жене, стоявшим рядом с Роем и Элисон, и не плюнуть ему в лицо. Нужно было подождать. Прошло несколько лет, прежде чем у могилы Юлиуса появилось фигурное надгробие, над которым выросла густая трава. Рою и Элисон пришлось уехать, чтобы начать все с нуля в Чикаго, где жила семья Элисон, с которой они потеряли связь.

Наконец подходящее время пришло. Была дождливая ночь, заканчивалась буря, которая нависала последнюю пару дней. Дождь был мне на руку – никто не заподозрит меня, если я надену плащ, шляпу, перчатки и ботинки. Один университетский товарищ был у меня в долгу. У него была своя машина. Я предложил ему отвезти меня, куда скажу, подождать там около часа, отвезти меня обратно в лагерь, и мы будем в расчете. Он согласился. Я попросил довезти меня до перекрестка – примерно в миле от фермы Рика, где ручей, который огибал подножие его холма, сворачивал близко к дороге. Его залило дождем, но не настолько, чтобы он мог преградить мне путь к месту, где раньше стоял дом Роя и Элисон. Рик снес его и построил что-то вроде навеса для своего скота. Там я и нашел всех этих коров. Их огромные белые тела светились в тусклом свете. Я полез в карман плаща и вынул оттуда нож. Опасаясь, что стадо испугается, я медленно его обнажил. Коровы, которые стояли у открытой стороны навеса, стали переминаться с ноги на ногу, но не пытались бежать. Нежно и ласково воркуя с ними, как с младенцами, я подошел к ним. Свободную руку я положил одной из них на спину, чтобы успокоить. Затем откинулся назад и провел ножом по подколенной ямке. Она не кричала, только издала тихий хрип, когда ее сухожилия раскрылись, и задняя часть рухнула. Нож был чертовски острым. Сомневаюсь, что она вообще что-то чувствовала. Я проделал то же самое с ее передними ногами и перешел к корове, что стояла впереди. Покончив с коровами с открытой стороны навеса и загородив тем самым выход, я расслабился. Остальные шароле Рика даже не сопротивлялись, хотя парочка и замычала в знак протеста. Я действовал быстро и аккуратно, а закончив, вернулся к ручью по собственным следам, а затем и до места, где меня ждал друг. Дождь и ручей смыли с меня почти всю кровь и грязь. Хотя мой спутник все равно не смотрел в мою сторону. Я сказал, что мы можем ехать, и мы отправились обратно.

Поверьте мне, весь следующий день я думал о том, что напечатают в местных газетах. Я едва сдержался, чтобы не выбежать и не купить их. Просто обычно я не слишком-то читал газеты. К тому же у меня были экзамены. Я не знал, на какой стадии было расследование по делу о коровах Рики. Но мне не хотелось делать ничего, что казалось бы обыденным, но вместе с тем могло поставить меня под подозрение. Мне даже не нужно было читать сообщение какого-нибудь журналиста о том, что случилось вчера после того, как я ушел. Я хорошо это себе представлял. Рано утром тот, кого Рик назначил следить за скотом, вышел, чтобы проверить коров. Он обнаружил их под навесом, обездвиженных. Их кровь смешивалась с водой. Он побежал к Рику, который, возможно, отправил кого-то за ветеринаром. Точные детали были неважны. Важно было то, что животным уже нельзя было помочь. Вначале им пришлось уничтожить коров, чтобы продать их мясо и получить хоть какие-то деньги. Я не знал наверняка, сам ли он возьмет винтовку и сделает все необходимое или направит туда пару своих людей. Мне больше нравился первый вариант, но я в любом случае был удовлетворен, потому что, чей бы палец ни нажал на курок, Рик все равно слышал выстрелы. Каждый выстрел.

Спустя пару месяцев я ожидал, что ко мне придут из полиции. Я вел себя очень сдержанно во время рождественских праздников. Ходили слухи, что подозрение Рика пало на парня, живущего в районе Спрингфилда. У них был конфликт из-за денег, которые, по словам Рика, тот задолжал. Как и следовало ожидать, все в моей семье имели свое мнение насчет того, кто это сделал, но никто из них даже не смотрел в мою сторону. Я учился в университете и был последним человеком, способным совершить такое деяние и поставить под угрозу свое будущее. Исключением была лишь тетя Шерон, которая, решив, что гнев Божий снизошел на врага, одарила меня таким пристальным взглядом, что я все понял.

Разумеется, мне удалось выйти сухим из воды после того, что я сделал от имени Юлиуса. И даже если бы у меня ничего не получилось, даже если бы полицейские взломали мою дверь и упекли меня в тюрьму – я все сделал правильно. Семья прежде всего. Если кто-то обижает твоих родных, это нельзя спускать с рук. Возможно, придется выждать какое-то время, но ты всегда переносишь это на себя. И тогда ты понимаешь, что это приносит несчастье тому, кто тебя обидел. Вот что требуют от тебя кровные узы.

И тому, кто встал на защиту своей сестры от трех девочек, заслуживающих того, чтобы им зашили рты, я не только дам бутылку содовой, но и подниму свою в знак уважения.

Рэйчел последовала указанию дедушки и подняла бутылку с содой в сторону Джоша. За то время, пока она держала ее в руке, бутылка успела нагреться, но она все равно была сладкой, и девочка с удовольствием ее выпила.

7. Морозильник (2): открыт

Однажды дедушка оставил морозильник незапертым. Рэйчел и Джош всегда, когда он надолго уходил из дома, спускались в подвал. Тем не менее Рэйчел делала это с меньшим воодушевлением, будто повторяя ритуал, ставший устаревшим и бессмысленным. По крайней мере, когда ей было семнадцать, и анкеты, поданные в колледжи, вкупе с выпускными балами волновали ее сильнее, чем какая-нибудь тайна, к разгадке которой они никогда не приближались. Возможно, она была не такой уж и захватывающей. Но Джош настоял на том, чтобы она пошла с ним. Когда они снова начинали играть в знакомую игру, он в свои пятнадцать забывал о подростковых капризах. Он сказал, что учился делать отмычки – она даже не хотела задумываться над причинами, побудившими его к этому, – и хотел опробовать их на замках морозильника. Рэйчел не могла вспомнить, когда в последний раз думала о морозильнике, но перемены в настроении Джоша были приятными и достаточно существенными, чтобы ей захотелось их продлить. Поэтому она пошла с ним в подвал.

Но, как выяснилось, брату пришлось искать другой случай проверить свои зарождающиеся криминальные навыки. Вначале ей показалось, что капающий звук, который она услышала, проведя по полу тростью, исходил от воды в трубах, скрытых в потолочных плитках подвала. Только она не слышала никакого металлического эха. Но это была вода, просачивающаяся в открытый воздух. Тогда же до нее донеслась целая смесь запахов. Ее ноздри заполнил порошкообразный аромат корицы, сладкий запах ванили и неожиданный оттенок соляного раствора. Но был там еще один запах – запах несвежей воды. По сравнению с ним обычные запахи синтетического ковра, пыли и сырости были почти незаметны.

Возглас Джоша «Черт возьми!» ее ничуть не удивил, как и его следующие слова:

– Он открыт. Дед оставил чертов морозильник открытым нараспашку.

Звук и запахи свидетельствовали о том же.

Она сказала:

– Он его размораживает.

Так и было. Дед передвинул морозильник на пару футов влево, пока втулка, выступающая снизу с левой стороны, не повисла над краем отсека. Он вытащил его из розетки, открыл и повернул рычаг на втулке. Теперь лед, копившийся черт знает сколько лет, капал на пол. Подвал согревался солнечным светом, но Джош включил свет. Рэйчел была готова поспорить, что брат поскорее бросится осматривать морозильник, но он медлил, и ей пришлось стукнуть его тростью по ноге.

– Эй, – сказала она.

– Извини.

– Что такое?

– Это просто странно.

– Не более странно, чем хранить тут этот проклятый морозильник. Думаешь, дед знает?

– О том, что мы зациклились на нем с самого детства? – уточнила Рэйчел. – Да, уверена, что он давно обо всем догадался.

– Может, это какая-нибудь ловушка или вроде того?

– Ловушка? Что за чушь ты несешь? Это же дедушка.

– Точно, – согласился Джош. – Дедушка. Хочешь сказать, он бы упустил шанс преподать нам урок, чтобы мы не лезли в чужие дела?

– Ты говоришь как параноик. – Рэйчел обошла его и пересекла подвал. Ее трость щелкнула о морозильник. Положив руку на ее кончик, она сказала:

– Не хочешь подойти сюда и рассказать мне, что лежит передо мной?

С раздраженным вздохом – это была фирменная черта его юности – Джош подошел к Рэйчел.

– Подвинься, – сказал он, подтолкнув ее бедром. Она переместилась влево. Стоя над открытым морозильником, она так резко почувствовала запах корицы-ванили-соли, что закашлялась. – Сам знаю, – заметил Джош. – Сильный запашок, да?

– Что ты видишь?

– В основном лед. Здесь куча льда. Просто тонна. Я бы сказал, что морозильник деда на две трети забит льдом.

– На то он и морозильник.

– Офигеть, как смешно.

– Вопрос в том, для чего он его использовал?

– Для хранения.

– Это и так ясно. Есть хоть какой-нибудь намек на то, что именно тут хранилось?

– Я… погоди.

Рэйчел почувствовала, как брат наклонился вперед, и услышала, как он сдвигает лед.

– Какого черта? – выдохнул он.

– Что там?

– Не знаю. Похоже на бумагу или вроде того.

– Дай мне, – она протянула руку.

– Держи, – Джош положил сестре на ладонь кусочек чего-то похожего на тяжелую оберточную бумагу. Облокотив трость на морозильник, она провела другой рукой по этому предмету. У него была неровная текстура. Материал шуршал и морщинился под кончиками ее пальцев.

Джош сказал:

– Оно полупрозрачное, но отливает чем-то зеленоватым. А один край коричневый. Светло-коричневый.

– Это кожа, – заключила Рэйчел. – Или, может, кора растения, но я все же считаю, что это кусок кожи. – Она поднесла предмет к лицу. От запаха корицы-ванили-соли у нее пульсировало в висках.

– Кожа? – переспросил Джош.

– Напоминает кожу змеи, – уточнила сестра. – Или ящерицы.

– Какого черта?

Рэйчел нечего было ответить.

8. Кассета (4): рисунки

– …десять дисков, – говорил дедушка, – равномерно распределенные по комнате. Каждый добрых шести футов в диаметре. Они висели низко, всего в футе до пола. Я не слишком разбираюсь в искусстве, но думаю, это был музей. Они были сделаны в таком стиле, с каким я раньше никогда не сталкивался. То, что на них было изображено, больше напоминало абстрактные формы – цилиндры, сферы, кубы, параллелепипеды, – чем какие-то особенные детали. Картины были вырезаны наподобие барельефа и выгравированы такими же надписями, что мы нашли у входа в тоннели. Я не мог понять, было ли это актом вандализма или частью исходной композиции. Буквы казались слишком аккуратными и ровными, чтобы принять их за проявление вандализма, но ведь и я не эксперт в подобных вещах.

Джерри принес свой фотоаппарат. Он снимал на него по большей части основную пещеру, но у него оставалось достаточно кадров, чтобы сфотографировать диски.

– Что на них было? – спросил дядя Джим.

– На половине из них я вообще ничего не мог понять. Возможно, будь у меня дополнительные несколько часов, чтобы их изучить, я смог бы их расшифровать. Но время шло, а нам нужно было осмотреть еще один тоннель.

– А что было на тех, которые вы смогли разобрать?

– Там был изображен город, – ответил дедушка. – Хотя я никогда не видел подобного города ни вживую, ни в книгах. Величественные здания, изогнутые на шпилях. У них не было ни одной прямой линии, они напоминали клыки разных размеров. На другом рисунке был такой же город – я вполне в этом уверен, – но уже разрушенный, разбитый огромной сферой, которая на него упала. Третий рисунок представлял собой длинную линию, которая, как я понял, изображала людей. Она пересекала широкую плоскость, усыпанную костями. Там была изображена какая-то катастрофа – большая группа не пойми кого, затоптанная стадом животных. Но, честно говоря, этот диск тоже немного сбивал с толку. Животные были нарисованы на передней кромке из множества треугольных форм, которые я принял за волны, но было непонятно – то ли животные представляли наводнение, то ли наоборот.

Самое интересное изображение находилось над тоннелем на выходе из комнаты. В центре был нарисован человек – или то, что должно было быть человеком, – а на каждой из четырех точек окружающего его компаса был изображен другой человек, поменьше раза в два. Мне показалось, что этот диск исписан больше, чем остальные, и надписи были сосредоточены между человечком посередине и четырьмя его спутниками. Джерри сказал, что это может быть изображением их богов, предков или кастовой системы, которая, кстати, тоже могла быть какой угодно.

– Вы исследовали другой тоннель? – спросил Джим. – Хотя, конечно, исследовали. Вы что-нибудь нашли?

Дедушка засмеялся.

– Похоже, ты хорошо знаешь своего старика, да? Джерри уже хотел вернуться, потому что мы якобы уже и так много чего нашли. Действительно, так и было, к тому же я не был уверен в наших фонариках, но, ей-богу, мне очень хотелось узнать, что находилось в конце другого тоннеля. Я сказал Джерри, что пойду один, и я бы так и сделал, хотя бьюсь об заклад, что он не хотел оставаться там в одиночестве. Поэтому он пошел со мной, взяв с меня обещание, что мы вернемся, как только наши фонари погаснут.

Тоннель, ведущий из полости, оказался точной копией того, по которому мы пришли туда. Через пару сотен футов он отклонился вниз и влево. Там было не темнее, чем в любой другой точке, с тех пор как мы начали опускаться, но я поймал себя на том, что пытаюсь понять, насколько глубоко мы ушли от поверхности, и от этого чернота будто бы сгущалась.

Мы вышли в комнату, размер и форма которой были практически такими же, как и у предыдущей. Единственное, чем они отличались, – гробницами вдоль стен.

9. Очередной спор

– Допустим, все, что дедушка рассказал дяде Джиму на этой кассете, – правда.

– Что? – переспросила Рэйчел. Ее кровать немного сдвинулась с места и жалобно простонала, когда на нее опустился Джош. Девушка закрыла учебник, по которому водила кончиками пальцев. – Ты что, опять под кайфом? Мне вообще-то надо готовиться к вступительному экзамену.

– Нет, – ответил Джош, хотя едкий листовой запах, который исходил от него, говорил об обратном. – Я хочу сказать, может, я и курнул немного, чтобы расслабиться, но я говорю серьезно. Что, если все, что он сказал, – правда?

Вздохнув, Рэйчел положила книгу на кровать.

– Мне обязательно этим заниматься? Ты правда хочешь заставить меня разбирать все, о чем говорится на этой пленке?

– Они были в Пустынной четверти, – заметил Джош. – В Руб-Эль-Хали. Там могло случиться что угодно.

– Честно говоря, – призналась Рэйчел, – в это я почти верю. По-видимому, недалеко от места, где они были, есть известные пещеры. Так почему они не могли обнаружить еще одну? И почему она не могла быть кем-то заселена? Если она обрушилась, и песок стал сыпаться сквозь потолок, то вот тебе и легенда об Атлантиде песков.

– Так…

– Но! Это была бы археологическая находка исторического значения. Джерри сделал бы на этом карьеру. И дед тоже стал бы знаменитым. Думаешь, два молодых парня не придали бы огласку такому открытию?

– Ты мыслишь понятиями двадцать первого века. Они не могли сфотографировать это на телефон и выложить на фейсбуке, подтвердив координаты с помощью личных джи-пи-эс. Им пришлось делать все по старинке. Для этого нужно было вернуться туда, чтобы сделать дополнительные фотографии и провести тщательное исследование того места.

– Но к тому времени там прошла бы не одна, а две песчаные бури, и каждая длилась бы неделю. Местность изменилась бы до неузнаваемости.

– Это пустыня. Там постоянно идут песчаные бури.

– Согласна, и отсюда напрашивается вопрос: как они нашли карту, которая привела их туда?

– Может, это была карта звездного неба.

– Тогда почему они не смогли снова туда отыскать дорогу?

– Ладно, им просто повезло, что они смогли найти это место. Но ведь остались фотографии, которые они сделали.

– Большая часть которых испортилась из-за какого-то загадочного излучения, с которым они столкнулись под землей. А его, по-видимому, можно было зафиксировать в любом месте.

Джон молчал.

– А что насчет яйца?

– Ты серьезно?

– А почему нет?

– Потому, что исключительные заявления требуют исключительных доказательств.

– Морозильник. И замки на нем.

– Это не…

– Помнишь кусок кожи, который мы там нашли?

– Не думаешь, что дед просто подшутил над нами?

– А потом мы не нашли пленку Джима на чердаке. В чем смысл?

– Я же сказала: разыграть нас.

– Не знаю, – сомневался Джош.

– Зато я знаю, – ответила Рэйчел. – Дедушка не держит ручное чудовище в морозильнике в подвале.

– Не чудовище, – возразил Джош. – А какой-то новый вид.

– Разумного динозавра?

– Это не… это то же, что называть людей думающими обезьянами. Я говорю о том, во что эволюционировали динозавры.

– Твоя версия не отвечает на множество вопросов, но что, по-твоему, это могло быть? Ты можешь это представить? Живой образец абсолютно другого разумного существа? Тогда дедушка и Джерри получили бы всемирную известность. И это при том, что дед вырастил это создание сам.

– Они хотели изучить его и решили, что лучше наблюдать за ним и записывать его развитие.

– Чему не учился ни один из них, – заметила Рэйчел. – Кроме того, где тогда данные, которые они должны были накопить?

– Возможно, Джерри потерял их перед тем, как у него случился сердечный приступ.

– Невероятно удобно.

– Так или иначе, мне кажется, что оно не такое уж разумное.

– Какая разница? Если уж ты хранишь колоссальное научное открытие в морозильнике в подвале своего дома в северной части Нью-Йорка. Черт, – добавила она, – почему мы вообще это обсуждаем?

– Дело в дяде Джиме, – сказал Джош.

– А что с ним?

– Я думал о его побеге. О том, когда он сбежал. Насколько я могу судить, они с дедушкой записали эту кассету примерно за месяц до того, как Джим исчез.

– И?

– Разве по их разговору похоже, что они в плохих отношениях?

– Нет, – согласилась Рэйчел. – Но это еще ничего не значит. Может, это было затишье перед бурей.

– Отец говорит обратное. По его словам, у дяди Джима и бабушки с дедушкой были хорошие отношения, пока он не сбежал.

– Нужно критически относиться к тому, что говорит отец о дяде Джиме. Он, мягко говоря, немного завидовал своему младшему брату.

– Я говорю о том, что возможно, дядя Джим видел то, что было в морозильнике. Возможно, ему это не понравилось. Возможно, он забеспокоился.

– И убежал?

– Вполне возможно. А может быть, он и не сбегал из дома.

– Что? Хочешь сказать, что это существо его съело?

– Возможно, это был несчастный случай, – объяснил Джош. – Он придумал, как открыть замок на морозильнике, пока дедушки не было дома. Или был, но Джим подобрался слишком близко. Или… что, если дедушка специально натравил существо на Джима, потому что тот грозился рассказать об этом людям, придать огласке?

– Это безумие, – сказала Рэйчел. – Дед, конечно, тот еще козел и совершил немало, мягко говоря, сомнительных поступков, но это не значит, что он натравил свое ручное чудовище на собственного сына.

– Это бы объяснило бесследное исчезновение Джима. Почему его так и не нашли.

– Это можно объяснить и менее сложными и нелепыми версиями. Я уже не напоминаю, что ты сидел со мной рядом, когда он читал свои лекции на тему «Семья прежде всего». Помнишь кузена Юлиуса Августа и ужасные вещи, которые нужно сделать для своих родственников?

– Преданность семье – палка о двух концах. Если Джим настроился против семьи, то он должен был нести ответственность за последствия.

– Серьезно? Ты уверен, что эти параноидальные фантазии не связаны с тобой и дедом?

– Не смейся. Ты действительно думаешь, что дед не стал бы ничего предпринимать, если бы считал, что семье что-то угрожает?

– «Предпринимать». Ты вообще себя слышишь? Он же старик.

– С очень мощным оружием в своем распоряжении. Не обязательно быть сильным, чтобы стрелять из пистолета.

– О господи. Я больше не буду это обсуждать. Мне нужно готовиться к экзамену, – когда Джош поднялся с кровати, Рэйчел добавила: – Бритва Оккама,[79] Джош. Обычно самый простой ответ является правильным.

– Если я прав насчет того, что хранится в морозильнике, то это и есть самый простой ответ.

Интерлюдия: Папа и мама

Ни папа, ни мама Рэйчел не говорили с ней о дедушке. В случае с отцом часть его юности была омрачена потерей брата и матери, а его совершеннолетие и взрослая жизнь прошли в работе, к которой его отец в лучшем случае проявлял поразительную терпимость. Что касается мамы, она долгие годы не могла добиться от своего тестя ничего, кроме официального отношения. Рэйчел понимала корень холодности дедушки по отношению к маме: в молодости та была хиппи, но пару раз мама намекала ей, что неловкость общения с отцом ее мужа была обусловлена не только презрением к ее образу жизни. Она считала, что была еще какая-то причина, но, возможно, она была надуманной. Рэйчел не собиралась ничего говорить деду, иначе он обвинил бы маму в том, что она копается в прошлом или – что еще хуже – что она под кайфом. Она пыталась уговорить маму, чтобы та рассказала то, что видела, но она отказалась.

10. Кассета (5): видения Затерянного мира

– …восемь саркофагов, – продолжал дедушка. – Вот как это выглядело. Огромные каменные языки, десяти футов в длину, четырех в высоту и четырех в глубину. Они были сделаны из того же камня, что и тоннели с полостями. Шесть из них стояли в одной части комнаты, а два других – в противоположной. Оказалось, могилы были перевернуты, потому что крышка каждой была открыта. Они были заполнены тем, что мы приняли за камни, – гладкие продолговатые камни длиной с человеческую руку из неизвестного мне пятнистого материала. Мы обошли комнату, и оказалось, что камни – все до единого – потрескались от края до края. Я поднял один, чтобы рассмотреть. Он оказался легче, чем можно было ожидать, и был почти хрупким. Я направил свет фонарика в трещину и увидел, что она была полая. Я положил камень на место и взял другой. Он также был пуст, как и другие, которые я проверил. Я подошел к следующему каменному ящику, а потом к еще одному, и все камни, которые я осмотрел, оказались такими же хрупкими оболочками, которые прилипали к моим пальцам. Но потом я поднял камень, который был не полностью расколот. Он был тяжелее остальных. Я посветил в него фонариком. И тут я, наконец, понял. Это были не камни. Это были яйца. А каменные ящики – не саркофагами, а инкубаторами. Это был не мавзолей. Это был питомник.

– Что? – спросил дядя Джим. – Что там было? Что ты увидел?

– Я разломал оболочку, – сказал дедушка. – Не стоило этого делать, это было неправильно, но то, что было внутри яйца…

– Что? Что там было?

– В условиях этой пещеры существо сохранилось достаточно хорошо, чтобы я смог взять образец его кожи. Оно было высушено и напоминало скорее бумагу, чем плоть и кости. Наверное, можно было сказать, что я нашел мумию. Свернутое в оболочке, которую я держал, оно напоминало мне аллигатора или крокодила. По крайней мере телом и хвостом. Голова была другая. Для небольшого черепа его глаза были огромными и круглыми, похожими на глаза некоторых видов гекконов. Лоб и морда перетекали в толстый рог, который выдавался из-под нижней челюсти. Это было самое дьявольское существо, какое я когда-либо видел. А когда я лучше рассмотрел его передние конечности, я заметил, что его лапы больше напоминали руки с большими пальцами.

– Не может быть, – охнул Джим.

– Сын, я когда-нибудь тебе лгал? – в тоне дедушки прозвучали предостерегающие нотки.

– Нет, сэр, – ответил Джим. – Тогда что это было? Какая-нибудь домашняя ящерица?

– Не совсем, – сказал дедушка. – На своей ладони я держал сухие останки одного из существ, которое вырезало саму комнату, в которой мы стояли, – во время паузы, которая последовала за этим откровением дедушки, Рэйчел почувствовала смутное желание дяди Джима сказать, что дед говорит чушь, но он, по-видимому, решил благоразумно промолчать. Дед продолжил: – Разумеется, тогда я этого не знал. Я решил, что нашел разновидность ящерицы, только немного странную. Среди яиц в ящиках были еще мумифицированные существа и кое-что гораздо более важное – единственное нераскрытое яйцо, покрытое таким же липким гелем, который был на остальных яйцах. Я очень осторожно взял неразбитое яйцо и положил его на дно своего рюкзака. Кроме того, я взял три высушенных существа вместе с полудюжиной пустых яиц для образцов. Больше нам нечего было взять, чтобы доказать потом, что мы там были, но я решил, что это лучше, чем ничего.

Обратный путь в главную пещеру, на поверхность, а потом в лагерь прошел без происшествий. Мы с Джерри обсуждали нашу находку и то, что она может нам принести. Мы решили не говорить о ней никому, пока он не проявит фотографии и пока мы не найдем человека, которому сможем доверить изучение того, что лежало у меня в рюкзаке. Нам казалось, что ни то ни другое не займет много времени – от силы неделю или две, – а как только у нас появятся доказательства, которые можно будет предоставить людям, мы решили, что легко найдем спонсора, который щедро наградит нас за проведение второй, более масштабной и лучше оснащенной экспедиции в Ирам.

Но чего мы не учли, так это того, что катушки пленки с фотографиями почти полностью разрушатся. Вероятнее всего, это было какое-то излучение, с которым мы столкнулись под землей. На паре фотографий, где все было отчетливо видно, были изображены пещеры, которые могли находиться где угодно. Кроме того, не прошло и двенадцати часов после нашего возвращения, как у меня на руках появилась сыпь, которая быстро перекинулась на грудь и голову, а затем вызвала лихорадку, и я впал в кому. Доктор экспедиции, никогда не видевший подобного, сказал, что сыпь напоминает аллергическую реакцию на укус животного.

– Яйца, – догадался Джим. – Они были покрыты чем-то ядовитым?

– Да. Вирусы проникли по каналам, – ответил дедушка. – Их было несколько, и каждый нес большой объем информации. Представь, что ты мог бы заразить кого-нибудь знаниями, доставить то, что нужно человеку, напрямую в мозг. Именно это должно было происходить с существами, когда они вылуплялись. Выходя из яйца, они впитывали знания, необходимые для того, чтобы осуществлять свою функцию в цивилизации. Я предполагаю, что этот процесс приносил большие результаты, нежели тот, через который прошел я как представитель другой эволюционной ветви. Если меня раньше спросили, как я представлял себе кому, я предположил бы, что это просто глубокий сон. Это и означает само слово, ведь так? Но когда это случилось со мной, я понял, что этот сон может быть заполнен снами-кошмарами. Теперь я понимаю, что то, что я видел, находясь без сознания, – это были попытки моего мозга принять чужеродную информацию, которая была в него занесена. В то время мне казалось, что я схожу с ума. Даже выйдя из комы, я только через несколько недель смог продержаться день без сильных лекарств или хотя бы мало-мальски спокойно провести ночь.

– Что ты видел? – спросил Джим.

– В основном какие-то обрывки, – сказал дедушка. – То ли потому, что вирусы ослабли с течением времени, то ли потому, что химический состав моего мозга слишком отличался. Не знаю наверняка. Возможно, и то, и другое. Я видел город на берегу большого, но неглубокого моря. Он состоял из высоких треугольных строений, изогнутых в разные стороны, будто зубы огромного захороненного зверя. У этих сооружений были коньковые крыши, напоминающие крону платана. Я понял, что это объяснялось тем, что они были не построены, а выращены. Они были частью леса, окружающего то место. Стада того, что выглядело как помесь птицы и ящерицы, на лапах которых был единственный огромный коготь, охраняли лесные угодья, отпугивая более крупных животных, которые заходили туда время от времени. Эти птицы-ящерицы выросли так же, как и город, который уже идеально подходил для своих обитателей. Он представлял собой то, что вырастили эти создания, что они взяли из окружающего мира и изменили для своих нужд. Они занимались этим невообразимое количество лет, пока звезды перестраивались в десятки созвездий. Они делали это для себя, направляя свое развитие в нужное русло, пока не разделились на четыре… пожалуй, это можно назвать кастами. Они достаточно отличались друг от друга, чтобы считаться почти разными видами. Они устроили все так, что развитие от младенца до взрослого занимало примерно три года.

А потом какая-то катастрофа поставила все с ног на голову. Не могу сказать, что именно случилось, но я видел стену огня, которая доставала до самого неба. Сначала там было немного созданий. Их цивилизация пребывала в упадке десятки тысяч лет, оставаясь в месте, которое я видел, в первом городе. Если бы некоторые из них не работали под землей, то сгорели бы все существа. На этой выжженной земле остались лишь несколько тысяч выживших. Небо над ними было затянуто черными тучами. Несколько существ предложили признать поражение и присоединиться к своим братьям в забвении, но они остались в меньшинстве. Другие выжившие решили найти новое место, которое стало бы их домом. У инакомыслящих существ не было права выбора – их вожди имели способность внушать. Поэтому многие из них отправились в путь, который мог занять десятилетия. Куда бы они ни шли, везде было одно и то же – земля и все ее обитатели превратились в пепел. Однажды они вышли к океану, который был до самого горизонта завален скелетами. В воздухе было прохладно. Облака выливали к ногам грязный снег. Половина существ погибла во время этого путешествия. В конце концов вожди решили, что их единственная надежда – гибернация.[80] Были места (где ранее стояли теперь уже брошенные города), в которых они нашли необходимые условия для погружения в продолжительный глубокий сон, от которого они, возможно, проснутся, когда планета восстановится. Одно такое место было далеко на юге, с другой стороны того, что потом назовут Антарктидой. Они защитили это место как могли и устроились там, чтобы погрузиться в сон.

И спали они пятьдесят, затем сто тысяч лет без перерыва. Возникли новые растения и странные животные, которые распространились по всей земле. Создания жили в великую эру динозавров, которые стали венцом их творения. Они были свидетелями того, как семейства зверей, по размерам напоминающих небольшие горы, гуляли по лугам; в лесах они сражались с пернатыми чудовищами, зубы которых походили на ножи. Теперь, отправив разведчиков, чтобы исследовать окружающий мир, они услышали рассказы о меньших животных, покрытых шерстью. Проснувшись от тысячелетнего сна, те животные стали больше, пока дикая природа не стала напоминать ту фауну, которую они видели, только в новой оболочке. Но в окружающем мире изменился не только рост этих зверей. Материки сместились так, как они располагаются сейчас. В Антарктиде стало холодать, на ней появился лед и снег. Как существа, не склонные к спешке, они решили подождать. В конце концов они покинули то место. Я не знаю, куда они ушли и почему.

Остальные видения были еще менее ясными. Они покинули Антарктиду в поисках места поближе к экватору. Возможно, это было то, что мы назвали Ирам. Или другое место, еще до него. Какое-то короткое время их дела шли хорошо. Популяция увеличилась настолько, что от них отделилась группа и отправилась на запад, чтобы найти другое место. Два поселения поддерживали между собой связь. Спустя какое-то время, которое ни ты, ни я не способны постичь, оказалось, что существа находятся в удрученном состоянии.

У них была одна проблема, которая все омрачала, – мы, люди. Они опасались нас, потому что мы поднялись с четырех ног на две и начали свой долгий путь по эволюционной лестнице, но это был пока только пример странной фауны, занявшей мир. С течением времени, которое, должно быть, показалось им одной секундой, мы были на пути становления доминирующей формой жизни на планете. Хуже всего было то, что мы с самого начала относились к ним враждебно и агрессивно. Если человек сталкивался с одним из них, он с криками убегал в обратном направлении. Если на них наталкивалась группа людей, они пытались сделать все, чтобы убить этих существ. Но у них было преимущество в огневой мощи. Каждый их солдат имел оружие, необходимое для борьбы с гораздо более сильными врагами, чем кучка каких-то безволосых обезьян. У нас было количественное преимущество, не говоря уже о том, что мы могли делать скачок в умозаключениях, что было для них абсолютно чуждо. Мы могли удивить этих созданий так, как не могли они. Так началась война, которая охватила немалое время доисторической эпохи человечества. В общем и целом в ней сражались небольшие группы с каждой стороны, иногда даже отдельные воины. В какой-то момент создания, поселившиеся на Западе, вышли против человеческого царства, возникшего рядом с ними. Они сражались до самой столицы, смытой могучей волной, от которой погибли обе стороны. Существа так и не оправились от этого. Они уступали все больше и больше территории, отдавая ее людям. В итоге у них остался единственный выход – еще один долгий сон. Как и в прошлый раз, они защитили свое убежище и позволили сну забрать себя.

Последовала секундная пауза, когда дядя Джим ждал, пока отец восстановит нить повествования. Когда стало ясно, что тот не собирается ничего говорить, Джим спросил:

– А что было дальше?

– Все, – ответил дедушка. – Больше ничего не было. Но поверь мне, того, что было вложено в мою голову, было более чем достаточно. Ты же знаешь, каким переполненным кажется тебе твой мозг, после того, как ты ночь провел, готовясь к важному экзамену? Теперь представь ощущение, будто у тебя в голове все, что ты вызубрил для экзаменов сразу. Когда я выбрался из комы, медсестры и доктор решили, что я в бреду. Но это было не так. Мои нейроны пытались вобрать в себя новую информацию объемом с целую библиотеку. Постепенно, за нескольких недель, я усвоил полученные знания. Но к тому времени, когда я вышел из комнаты, мне пришлось принимать во внимание многие факторы. С одной стороны, был Джерри, который, опасаясь, что его обвинят в сокрушившей меня болезни, уехал на поиски Ирама. Один. Но весь регион замело во время песчаных бурь, из-за которых ландшафт изменился настолько, что там нельзя было находиться. С другой стороны, нашу команду перевели в другое место, на пятьдесят миль к востоку от прежнего расположения. К счастью, Джерри не открывал мой рюкзак. Учитывая отсутствие фотографий и невозможность найти дорогу в Ирам, он сомневался, что кто-то поверит в то, что он нашел нечто большее, чем тайный склад яиц ящерицы.

Но это действительно так и было. У меня была мысль найти ученого, которому можно будет показать эти яйца. Но я не был уверен, кого мне искать – палеонтолога или зоолога. Я решил, что и биохимик заинтересуется веществом, которое их покрывало, и тем, что в них содержалось. Но я не уделял достаточного внимания единственному невылупившемуся яйцу. Видимо, решил, что его содержимое понадобится для сравнения. Я точно не ожидал, что оно вылупится.

11. День благодарения

В День благодарения в по-летнему жаркой кухне было влажно от бурлящих и кипящих на плите блюд. Там пахло кетчупом и соевым соусом, которым мама приправила индейку в духовке. Она положила картофель с толстой кожурой на другой конец стола, чтобы его почистила Рэйчел. Они традиционно занималась этим с тех пор, как она в семь лет настояла на своем участии в готовке мяса. Тогда мама дала ей картофелечистку, несколько картофелин и разрешила ей осторожно их чистить. Обычно она приносила картофель с выпуклостями и неровностями, и Рэйчел иногда представляла, что может разобрать буквы и части слов, зашифрованные на них. С тех пор она продвинулась дальше тех четырех картофелин, и в ее обязанности стала входить очистка и нарезка всех необходимых овощей. Какое-то недолгое время, подростком, Джош хотел помогать ей в основном, по мнению Рэйчел, чтобы казаться лучше в глазах родителей. Но последние несколько лет он не появлялся на кухне, променяв ее на гостиную, где их отец и дедушка проводили часы перед ужином, смотря по телевизору футбольные матчи. В отличие от дедушки, которого столкновения игроков приводили почти в физический восторг, папа не был большим любителем футбола. Но он вырос со страстью отца к спорту и понимал достаточно, чтобы обсуждать со стариком происходящее на экране. Они не очень часто смотрели футбол – Рэйчел могла припомнить лишь матчи Суперкубка, – но, казалось, это удовлетворяло их потребность в демонстрации своей связи отца и сына. Рэйчел не удивилась, когда Джош, несмотря на практически полное неведение по части спорта, захотел вступить в их братство. Важность этого события проявлялась даже в том, что Джош сумел поднять себя с кровати, в которую рухнул неизвестно в каком часу утра. Но, несмотря на это, он, все еще пахнущий сигаретным дымом и водянистым пивом, приплелся, чтобы присоединиться к ним, зайдя сначала на кухню за стаканом апельсинового сока. Отец поприветствовал его с типичной иронией: «Здравствуй, герой-завоеватель, почтивший нас своим присутствием!», а дедушка – с привычным ворчанием.

После этого Рэйчел подумает, что не ожидала в тот день никаких неприятностей. Потом поправит себя, осознав, что все же предчувствовала срыв праздника и связывала это с Джошем. Она была готова к тому, что ее братец исчезнет за десять минут до того, как они соберутся за ужином, и вернется, попахивая травкой. Мама скажет: «Джош», но упрек в ее голосе будет не за само действие (они с папой тоже курили, и Рэйчел подозревала, что до сих пор не бросили), сколько за полное отсутствие рассудительности. Дедушка ничего не скажет, но край его стола практически захрустит от едва сдерживаемого гнева. Папа поторопится спросить Рэйчел о ее учебе, и она начнет вспоминать какой-нибудь длинный и отвлекающий забавный случай. С тех пор как Джош открыл для себя радости психотропных веществ, последние несколько ужинов на День благодарения и Рождество проходили примерно по такому сценарию. Насколько она знала, его наклонности не мешали учебе в старших классах, и, видимо, поэтому родители не наказывали его слишком строго (хотя могли бы). Но это в высшей степени злило дедушку, и с каждым разом Рэйчел все больше укреплялась во мнении, что это было главной причиной, почему Джош так делал.

Но в тот день разгорелся спор, ставший для Рэйчел полной неожиданностью. Все началось с того, что дедушка сказал отцу что-то, на что она не обратила внимания и восприняла как фоновый шум. Она в это время отвечала на вопрос мамы о том, чем она собирается заниматься после того, как получит разрешение на ведение юридической деятельности. Затем раздался голос Джоша:

– Дед, почему бы тебе не отстать от отца?

– Джош! – крикнул отец.

– Я просто хочу сказать, что ему стоит относиться к тебе менее требовательно, – заметил Джош.

– Хватит, – сказал отец. – Мы смотрим матч.

– Будь это мой сын, – начал дед, – он бы проявлял больше уважения ко взрослым.

– Папа, – сказал отец.

– Будь это мой сын, – ответил Джош, – я бы не относился к нему как к куску дерьма, особенно после того, что сделал с его братом.

– Джош! – крикнул отец. – Что, черт возьми, с тобой такое?

Дедушка ничего не сказал.

– Со мной все в порядке. В отличие от бедного дяди Джима. Да, дедушка?

– О чем, черт тебя подери, ты говоришь? – спросил отец. – Ты что, под кайфом?

– Нет, – ответил Джош. – А даже если бы и так, это никак не относилось бы к тому, о чем мы говорим, ведь так, дед?

– Прекрати, – сказал отец. – Не знаю, о чем ты говоришь, но прекрати.

– Чего я не могу понять, – продолжал Джош, – так это вот что – было ли это случайностью или ты сделал это намеренно? Все вышло из-под контроля или ты натравил это существо на своего сына? А если ты спустил его на него, то что такого он мог сделать, чтобы довести тебя до такого? Ах да, и вот еще – как ты вообще себя выносишь?

– Уходи, – сказал отец. – Просто уходи. Убирайся отсюда.

– Мальчик, – добавил дедушка, – ты перешел с тонкого льда в холодную воду.

– И что это значит? Что я могу ожидать визита твоего друга из морозильника?

– Джош, – сказал отец, и его кресло заскрипело, когда он подался вперед. – Я не шучу. Тебе нужно уйти.

– Хорошо, – согласился Джош. – Я уйду. Дед, если захочешь мне что-нибудь показать, ты знаешь, где меня найти.

Диванные пружины застонали, когда он встал. В глубине души Рэйчел ожидала, что он остановится в кухне по пути в комнату или что его окликнет мама, но ничего этого не произошло. Когда в коридоре затих топот его шагов, отец сказал:

– Пап, мне очень жаль. Я не знаю, что на него нашло. Ты в порядке?

– Матч идет, – ответил дед.

12. Вторая кассета

Вторая кассета была повреждена настолько, что от разговора дяди Джима с дедушкой остался лишь поток помех, в котором проскакивали искаженные слова и фразы. Большая их часть («комната», «идти», «пространство») были слишком общими, чтобы понять основную суть разговора, хотя некоторые из них («напуган», «сырое мясо», «солдат»), казалось, давали хоть какую-то информацию. После первого прослушивания Джош уверял, будто дедушка описывал, как выползшее из яйца существо было напугано, пока он не покормил его сырым мясом какого-то животного, вероятно, завоевывая тем самым его доверие. Затем дедушка причислил существо к классу солдат, о которых узнал во время комы. Несмотря на то что Рэйчел сочла интерпретацию Джоша разумной, она отказалась в это верить, на что Джош заметил, что она просто заноза в заднице. Какое лучшее объяснение она могла предложить на основании того, что они уже прослушали?

Никакое. Она была вынуждена это признать. Три более длинных отрывка, которые они нашли на кассете, тоже никак им не помогли. Первый длился пять минут – бормотание утихло, и послышался голос дедушки:

– …примерно так же, как люди заболевают гриппом. Высокая температура, головокружение, а каждый дюйм кожи словно палками избивает толпа людей. Возможно, это также подействовало на существо, но я сомневаюсь. Думаю, это связано с биологическими различиями. То, что оно с тобой борется, не помогает. Особенно если чувствует кровь. Это так пытаться завалить сильного мужчину и пытаться удержать его на земле. Иногда у тебя нет другого выбора, кроме как ненадолго его отпустить. Поэтому я использую морозильник. Находясь там, оно пребывает в спячке. Если после того, как достанешь его оттуда, ты действуешь осторожно и не переусердствуешь, то нет никаких проблем в том, чтобы держать его под контролем почти все время. Я… – дальше его слова слились.

Через двадцать четыре минуты после этого отрывка, когда Рэйчел и Джош уже не надеялись найти что-то еще и оставили кассету на воспроизведении, чтобы знать, что прослушали все, что было, бормотание сменилось дедушкиными словами:

– После этого ко мне приходили несколько парней, чьи одинаковые стрижки-ежики, солнечные очки и черные костюмы полностью соответствовали удостоверениям, что мелькали у них в портмоне. Я видел их раньше. Время от времени они появлялись в лагере, просили поговорить кое о чем с кем-нибудь из экспертов. Если подумать, это было не так уж странно. Мы работали на территории иностранного государства, где могли заметить что-то об этом месте или людях, что было бы полезно этим парням. Холодная война шла полным ходом, а уроки предыдущей большой войны были свежи в памяти, особенно что касалось важности стратегического преимущества в снабжении топливом. Наша работа была связана с национальной безопасностью, поэтому неудивительно, что агенты, работавшие в этой области, присматривали за нами. По правде говоря, мне было любопытно узнать, что привело их ко мне. Как бы наивно это ни звучало, мне никогда не приходило в голову, что они могли заинтересоваться другой моей деятельностью. Не то чтобы компания испытывала угрызения совести за то, что сдала меня конкурентам, я просто решил, что они не захотят, чтобы я выдавал такой ценный секрет. Я никогда не слышал, чтобы кто-то разбалтывал тайну или чтобы агенты бюро выбивали у людей такие признания. Но неважно. Парни сразу перешли к делу. Сказали, что знают, что я занимался кое-чем, не связанным с экспедицией, и собирались предоставить мне возможность обратить эти занятия на пользу моей страны. Что означало… – слова поглотил набор звуков.

Перед третьей и последней частью с пленки послышалась фраза «дети клыка». Через три минуты после этого, в самом конце второй стороны кассеты, помехи закончились, и на смену им пришла тишина. Когда Рэйчел уже проводила пальцами по кнопкам магнитофона, раздался голос дедушки:

– Что мы не могли понять, так это то, навсегда ли меня изменил этот вирус? Откуда мы могли это знать? Тогда я еще не встретил твою маму, не остепенился и не завел семью.

Дядя Джим спросил:

– А сейчас как ты думаешь?

– Я думаю, мы можем это узнать, – ответил дедушка, и магнитофон внезапно выключился.

Интерлюдия: Дедушка (3): нож должен резать

На любой день рождения, Рождество или другой праздник вроде окончания учебного года Рэйчел и ее брат ожидали от дедушки одного подарка – денег. Они всегда лежали в таких сентиментальных открытках, что было сложно поверить, что это от дедушки. Когда они были младше, купюры, выскальзывающие из открыток, подаренных дедушкой, приводили их в замешательство и иногда даже разочаровывали. Почему вместо денег дедушка не мог подарить им что-нибудь из того, что они просили? Но уже довольно-таки скоро их жалобы сменились на благодарность, потому что благодаря дедушкиной благотворительности они с Джошем могли позволить себе некоторые вещи, в которых им отказывали родители.

Исключение составил подарок на тринадцатилетие Джоша. Когда он развернул подарки от родителей и Рэйчел, но еще не успел дойти до открыток, дедушка сказал: «Вот», – и на столе появилась коробка.

– Дедушка? – удивился Джош.

Когда он поднял ее, то, что было внутри, сильно ударилось. Рэйчел подумала, что там лежало что-то тяжелое, возможно, металлическое. Часы? – Нож фирмы «Бак», – прочитал Джош. – Правда?

– Открой и узнаешь, – ответил дедушка.

Рэйчел почувствовала, как ее родители обменялись взглядами.

Послышался треск картона.

– Кру-у-у-у-у-уто! – воскликнул Джош. В его пальцах зашелестел пластик.

Отец сказал:

– Пап.

А дедушка заметил:

– В твоем возрасте мальчик должен иметь хороший нож. – Лезвие щелкнуло, когда Джош убрал его на место.

– Ух ты!

– Джош, – позвал отец.

Дедушка сказал:

– Это не игрушка. Это инструмент. Инструмент хорош только тогда, когда ты им владеешь. Это понятно? Будешь небрежен, допустишь ошибку – сильно порежешься. Кто-то окажется рядом с тобой – тоже порежется. Но ты ведь этого не хочешь. Нож должен резать – для того он и сделан. Помни об этом каждый раз, когда тянешься, чтобы достать его, и все будет в порядке.

Мама спросила:

– Что нужно сказать, Джош?

– Спасибо, дедушка, – ответил он. – Спасибо, спасибо, спасибо!

Но уже через неделю ножа не стало: его забрала классная руководительница Джоша, увидев, как он хвастается им перед друзьями. После длительной беседы с миссис Клайнбаум отец вернул нож, но настоял на том, что будет хранить его у себя до конца учебного года – в наказание за проступок Джоша. К началу лета Джош уже забыл о подарке дедушки, и если он даже напоминал о нем отцу, Рэйчел об этом не знала.

Но до этого Джош позволил ей подержать свой подарок. Он был тяжелый и плотный. В длину он был больше ее ладони. Рукоять была гладкой с обеих сторон, но слегка шероховатой. «Это деревянные вставки», – пояснил Джош. Углубление почти на конце рукояти обнажало верхний край лезвия. Сунув туда ноготь, Рэйчел могла подцепить лезвие. Когда оно встало на место, рукоять дрогнула. Она провела пальцем по тупому краю лезвия. Через две трети его длины металл опускался к кончику.

– Как ятаган, – заметил Джош. Рэйчел надавила кончиком ножа на кожу. – Осторожно.

– Заткнись. Я и так осторожна. Готовый разрезать ее плоть, край лезвия прошелся по ее рукам. Стараясь как можно точнее сымитировать голос дедушки, она сказала: – Нож должен резать. – Затем она сложила его и отдала обратно Джошу.

Он засмеялся.

– Нож хочет резать, – повторил он.

13. В подвале (настоящее время): тварь во льду

Из-за инсульта дедушки в сочельник ни Рэйчел, ни ее родители не обратили особого внимания на то, что тогда посчитали отказом Джоша приехать на Рождество. Конечно, он уже несколько лет не пропускал ни одного семейного праздника, но весь День благодарения он жаловался на очень большую нагрузку в докторантуре (именно на стресс и напряжение родители списали его ссору с дедушкой). Ему предстояло сдать три объемных работы до рождественских каникул. Конечно, это была не самая трудная задача, с какой ему приходилось сталкиваться, но в разговоре с Рэйчел накануне Дня благодарения он пару раз упоминал о вспыхнувшем и погасшем в середине семестра романе с парнем из Мэна, из-за которого Джош сильно отставал по всем предметам. Пробираясь с родителями сквозь толпу в торговом центре Вилтвика, Рэйчел сказала маме, что брат так внезапно уехал в субботу днем из-за своих долгов по учебе. Хотя за последние несколько недель об этих долгах никто из них не слышал.

И если бы Рэйчел с родителями были честны по отношению друг к другу, они бы, вероятно, признали, что Джош решил пропустить Рождество. После того как мама услышала стук и грохот на лестнице, она пошла проверить, что это, и обнаружила дедушку. Тот лежал растянувшись на ступеньках, с затрудненным дыханием, обвисшей левой стороной лица, с левой ногой и рукой, потерявшими чувствительность. Тогда вместо приготовлений к празднику (которые включали в себя подготовку к возможному продолжению ссоры между дедом и Джошем) все забеспокоились, переживет ли старик следующие двадцать четыре часа. Даже после того как доктора сказали, что состояние дедушки стабильное, и осторожно, но оптимистично заметили, что возможно, в следующие дни все наладится, дедушка по-прежнему оставался в центре внимания. Теперь они с родителями обсуждали, что нужно сделать по дому с учетом его изменившегося состояния, а также делали необходимые звонки, чтобы занять для него место. Рэйчел оставила пару сообщений на телефоне Джоша, в первом из них просила перезвонить ей, а во втором, несколько дней спустя, рассказала о дедушкином инсульте. И хотя ее злило, что он не отвечает – особенно теперь, когда знает, что случилось, – она чувствовала, что пропустила неизбежный поток самобичевания, который, должно быть, хлынул, когда он получил эту новость. И, разумеется, если бы он тогда был с ними, от этого было бы еще хуже.

Ко Дню святого Валентина то, что Рэйчел называла радиомолчанием Джоша, стало волновать маму.

– Думаешь, он все еще расстроен из-за Дня благодарения? – спросила она во время одного из их ежедневных телефонных разговоров. Рэйчел не могла поверить, что Джош будет дуться так долго, хотя на последнем курсе пару раз случалось, что из-за особенно пылких отношений он как сквозь землю проваливался на два месяца. Рэйчел звонила ему на мобильный, но ее «Это я. Слушай, мама волнуется. Позвони ей, ладно?» прозвучало с большей обидой, чем ей бы хотелось. Но она не могла винить себя в том, что Джош так и не звонит маме. И даже отец, несмотря на свою уверенность в том, что Джош наверняка занят тем или иным проектом, выдал в голосе собственное беспокойство. Казалось, только дедушка, речь которого замедлилась и исказилась от инсульта, не переживал из-за молчания Джоша. И мама, и папа хотели съездить к Джошу домой, но боялись, что такое появление без предупреждения только ухудшит положение. Рэйчел поняла их не слишком-то тонкие намеки и предложила съездить к нему сама.

Но, прежде чем она успела вызвать такси и отправиться на другой конец города, ей позвонил один из одногруппников Джоша. Он спросил, все ли в порядке с ее братом, который, по его словам, не появлялся в университете с тех пор, как уехал на каникулы в День благодарения в прошлом семестре. Он оставлял сообщение на телефоне Джоша, но никакого ответа не получил. Он вспомнил, что Джош упоминал о сестре, которая училась на юридической специальности в этом же университете, нашел ее номер и наконец позвонил. Он сделал бы это раньше, но не хотел показаться навязчивым. Он просто хотел убедиться, что с Джошем все в порядке, и чтобы ему передали, что о нем спрашивали друзья. Этот разговор был первым звеном в цепочке, за которым последовали звонки нескольким друзьям Джоша, затем их родителям, а потом и в полицию. К концу дня мама оставила отца присматривать за дедушкой, а сама устремилась к Рэйчел, чтобы вместе с ней поехать к Джошу, где их ждали детектив Калассо из отдела полиции в Олбани и двое офицеров. У них обеих были ключи от его квартиры. Сердце Рэйчел билось так быстро, что стало болеть, но не потому, что она боялась, что они что-то найдут, а потому, что она была уверена, что они не найдут ничего. Когда дверь распахнулась и запахло сухой, холодной пылью, ее подозрения подтвердились. При обыске в небольшой квартире детектив и его коллеги нашли два пакетика с марихуаной – один, поменьше, в верхнем ящике комода, а другой, побольше, в сливном бачке унитаза. Как только они обнаружили второй пакетик, тон вопросов детектива сильно изменился, будто Джош в одну секунду превратился из аспиранта, изучающего философию, в мелкого дилера наркотиков. По тону Калассо Рэйчел поняла, к чему он ведет – судя по его рассказу, криминальные наклонности брата поставили его под удар как клиента, конкурента или поставщика наркотиков. Джош в лучшем случае залег на дно, в худшем – не успел это сделать. Было очевидно, что детектив просто нашел удобное объяснение, которое к тому же было связано со всеми доказательствами, свидетельствующими против Джоша. Рэйчел и ее мама возразили, что Джош не такой. Но часто ли в таких ситуациях родные готовы признать, что их любимые и близкие настолько сильно отличаются от тех, кем их все считают? Детектив Калассо заверил их, что полиция сделает все, что в ее силах, чтобы найти Джоша, но к тому времени, когда мама отвезла Рэйчел обратно домой, она уже была почти уверена, что детектив считает это дело решенным.

То, что она вообще стала задумываться о словах Джоша и о том, что дедушка хранит в морозильнике, поначалу показалось Рэйчел признаком ее расстройства. Весь следующий месяц детектив Калассо в их регулярных телефонных разговорах все время заверял ее, что его сотрудники неустанно работают над тем, чтобы установить местонахождение ее брата. Приблизительно в каждом третьем разговоре он сообщал Рэйчел, что они обнаружили несколько серьезных зацепок, но когда она спрашивала, куда они вели, он ссылался на конфиденциальность информации. Но по его тону было очевидно, что он просто несет чушь. Она еще могла поверить в то, что Калассо поспрашивал своих информаторов о Джоше, как это могла сделать и сама Рэйчел, поэтому даже если бы он рассказал ей хоть что-то существенное, это мало что изменило бы. По сравнению с версией, по которой ее брат был убит и выброшен в Гудзон наркоторговцем-конкурентом, вероятность того, что обвинения, выдвинутые Джошем против деда в День благодарения, побудили старика на какое-то ужасное деяние, казалась более вероятной.

Тем не менее за неделю теория о чудовище деда, как она ее назвала, превратилась из абсолютно абсурдной в чуть менее абсурдную, потому что она постоянно прокручивала ее в голове, мысленно споря с Джошем. Рэйчел не верила в историю, которую дед рассказал дяде Джиму. Она считала, что он и его друг Джерри были достаточно подкованы, чтобы извлечь максимальную выгоду из своего открытия. Но что, если это было не так? Что, если они не знали, как использовать свои находки? В конце концов, с чего она это взяла? Особенно если учесть, что они не смогли потом найти дорогу в то место? И если предположить, что дедушка стал заботиться о… чем-то неизвестном, то почему тогда он не передал это в зоопарк или в университет? Это было бы не самым разумным действием, но как не устает повторять ее любимый преподаватель, логичное и последовательное поведение встречается только в плохих романах. В реальной жизни люди ведут себя так, что напоминают героев мыльной оперы, но с учетом своих психологических особенностей.

Конечно, это означало бы, что ее младший брат мог вести тайную жизнь наркоторговца. Равно как и то, что их дед мог держать в подвале невообразимое создание в состоянии гибернации. Невероятность этих размышлений не помешала ей осторожно попросить кое-кого из близких друзей купить ей набор отмычек и научить ими пользоваться. Это оказалось на удивление просто. У одного из этих друзей был знакомый, который подрабатывал фокусником и умел открывать замки. За плату в два ужина он с радостью дал Рэйчел набор отмычек и рассказал ей, как их применять. Она не была уверена, действительно ли она собирается это сделать или ею движет лишь временная одержимость, которая скоро сойдет на нет сама собой. Всю дорогу в Вилтвик на автобусе она говорила себе, что ей вовсе не обязательно идти в подвал. То, что ее родители уехали куда-то на день, а подвижность дедушки все еще ограниченна, еще ничего не значит. Ей удалось придерживаться этой мысли, пока она ехала в такси от автобусной остановки до дома родителей. Но как только она вошла в дверь, повесила пальто и вытащила из сумки мягкий мешочек с отмычками, притворяться дальше, будто она еще сомневается, оказалось бессмысленно. Она прислушалась, не было ли слышно дедушку или его сиделку, и, поняв, что на первом этаже никого не было, направилась по коридору в подвал, стуча тростью перед собой.

Через мгновение она уже поставила ее у морозильника. Сколько раз она приходила сюда и проводила руками по его краю, натыкаясь на дедушкины замки? Джош никогда не переставал болтать. Теперь же слышалось лишь тихое шуршание ее ладоней по поверхности морозильника. Затем раздался лязг металла о металл – она нащупала замок и наклонила его в сторону. Давно ли дед поменял их все на висячие? Это облегчало ее задачу. Рэйчел положила мешочек с отмычками на крышку морозильника, раскрыла его, достала нужные инструменты и принялась за работу.

Замки раскрылись так легко, что она почти разочаровалась. Ожидая наткнуться на дополнительные меры безопасности, которые пропустила прежде, Рэйчел обыскала крышку морозильника. Ничего. Сложила раскрытые замки на полу, убрала отмычки в мешочек, отодвинула его к замкам и уперлась руками в крышку. После всех этих лет… Теперь не было смысла медлить. Она оттолкнула крышку вверх, и та, треснув резиновым уплотнением, открылась.

Ее окутало облако корицы, ванили и соли. Ей сдавило горло, она закашлялась и отпрянула от морозильной камеры. Ее глаза слезились, нос и язык онемели. Она наклонилась вперед, не в силах сдерживать кашель, раздирающий ее легкие. Если раньше дедушка не знал о ее присутствии в доме, то теперь она точно себя выдала. Все еще кашляя, она повернулась к морозильнику и просунула туда руки.

Кубики льда, которыми тот был завален почти доверху, затрещали, когда пальцы Рэйчел вмешались в их замороженный ансамбль. Она двигала руками туда-сюда, лед дребезжал и трещал. Затем раздался щелчок, и зажужжал мотор морозильника. Когда дедушка успел загрузить сюда столько льда? Забавно, но они с Джошем не раз задавались этим вопросом.

Кончиками пальцев она прошлась по чему-то, что никак не могло быть льдом. Она ахнула, борясь с внезапно нахлынувшим ужасом от мысли, что она нашла своего брата, тайком убитого дедом и спрятанного в морозильнике. Но ее сердце все еще бешено билось в груди, а ее еще не совсем окоченевшие пальцы дали понять, что это был не Джош. Это была рука, но она была короче, чем у ее брата, а кожа была странная, шагреневая. Рэйчел провела по ней дальше и обнаружила кисть с тремя толстыми пальцами и одним большим, расположенным перпендикулярно запястью. Из каждого торчал коготь, острый как новая бритва.

К горлу подкатила тошнота. Рэйчел вытащила руки изо льда и тяжело опустилась на пол подвала. В висках стучало. Она прислонила к ним холодные ладони. Где-то в голове у нее злорадствовал Джош:

– Видишь? Я же тебе говорил!

Ее пульс участился. Она чувствовала жар, лихорадку. Пол словно наклонился под ней, и она улеглась. Она не могла вдохнуть достаточно воздуха. Ее тело казалось легким, почти невесомым. Она отступала оттуда в темноту, которая давала ощущение движения, будто она проходила через тоннель. Она

14. Присоединение

открыла глаза. Яркий свет залил ее зрение. Охнув, она услышала вдалеке свое эхо. Она дернула руки, чтобы прикрыть лицо, но почувствовала, что их отягощает что-то, что стало грохотать и хрустеть, когда она попыталась ими пошевелить. Все ее тело было чем-то покрыто. Ее охватила паника. Она металась из стороны в сторону, вверх и вниз. То, что сдерживало ее, хрустело и трескалось, окутывая ее. С руками и ногами что-то было не так. Они были вялыми, неповоротливыми. Яркость перед глазами обретала очертания – треугольники, ромбы, параллелепипеды, сменяющие друг друга. Рэйчел с шумом высвободила правую руку. Ее кисть наткнулась на твердую поверхность. Она уперлась в нее предплечьем и просунула голову и плечи в свободный воздух.

Она лежала в большом ящике, заполненном, как она поняла, льдом. То, что она видела, было не менее поразительным, чем все ее положение. Ее голова появилась с одной стороны ящика. Если бы она вытянула шею, то увидела бы больше пространства вокруг себя. Фигура, что лежала рядом с ящиком, напугала ее. Она снова охнула – и услышала этот звук из уст женщины. В спешке она заметила свитер и выцветшие джинсы, волосы до плеч, круглое веснушчатое лицо, широко раскрытые, но несфокусированные глаза (и цвета… Господи, так вот что значит цвет?)…

…она смотрела на темное пятно, видя лишь его внешние очертания. Над ней в дедушкином морозильнике что-то шевельнулось, толкая лед из стороны в сторону, роняя его куски на ковер. Рэйчел села…

…она находилась в ящике, ее голова свисала набок. Руки сжимали его металл. Женщина на полу дрожала. Ее лицо пылало, она часто дышала. Рэйчел протянула к ней руку и то, что она заметила краем глаза, – шагреневую кожу с темными завитками, три пальца с когтями, большой палец, расположенный слишком далеко, чтобы быть полезным, но тоже с когтем, только более длинным и более изогнутым, – говорило само за себя, возвещая ужасное понимание. Ее охватил очередной приступ тошноты, но рвало почему-то женщину на полу. Какое-то мгновение или даже меньше…

…она выплевывала остатки частично переваренного датчанина…

…а потом она выбралась из ящика (это был дедушкин морозильник) и, спотыкаясь, двинулась по полу подвала; кусочки льда спадали с нее всю дорогу. Ее ноги были другими – такими непропорциональными, что она не могла к ним привыкнуть. Некоторые кости стали короче, некоторые длиннее, суставы соединялись под другими углами. Она едва удерживала равновесие. Если она выпрямлялась, у нее возникало ощущение, что она вот-вот опрокинется на спину. Не говоря уже о том, что вид окружающей ее обстановки, от которого ее голова дергалась в разные стороны, выводил ее из равновесия еще сильнее. Она смогла оценить внешний вид подвала. Но он выглядел так, будто до этого она смотрела на него сквозь воду. Все от узоров на деревянной обшивке стен до колючей фактуры ковра, от широкой морозильной камеры до острых краев картонных коробок, разложенных на полу, было таким ярким. Вдобавок ко всему остальные ее чувства притупились и практически отсутствовали. Она ударилась о стену возле лестницы и поняла, что почти не почувствовала боли от столкновения. «Дедушка», – подумала она и потянула себя к двери над лестницей.

Когда она пробиралась через кухню, в ее голове пронесся образ: человек, смотрящий на нее через плечо – его глаза округлились от потрясения, которое читалось на его лице. На нем был серый пиджак, но у нее не было времени его разглядеть, потому что на его место пришел другой человек, в белом халате и в белом головном уборе. Он открыл рот и закричал: «Йа Аллах!»[81] Его глаза были скрыты солнечными очками, в линзах которых отражалось что-то отвратительное. Оно набросилось на него, выпустив когти. Она бросилась бежать через кухню, врезаясь в барную стойку, стоявшую посреди нее. Высокие стеклянные цилиндры, в которых мама хранила крупы, попадали на пол, где взорвались, как множество маленьких бомб, рассыпав стекло и кукурузные хлопья по плитке. Она отошла от барной стойки и посмотрела вниз, на мужчину, чьи глаза вращались, а изо рта по всклокоченной бороде пузырилась кровь. Когти ее правой руки скользнули глубже в его челюсть. Следующий мужчина, которого она увидела, был одет в смокинг – его белая рубашка побагровела от крови, льющейся из раны на его горле. Пошатываясь, она вышла из кухни и двинулась по коридору к лестнице на второй этаж. Незрячие глаза светловолосого мальчика (Джим?), чье горло и грудь представляли собой груду мяса и костей, смотрели на нее, пока какой-то мужчина стонал где-то вне поля ее зрения (дедушка?). Мужчина в халате выставил перед собой руки, отступая от нее. Она задела плечами дверь, ведущую в дедушкину часть дома, и увидела испуганное выражение лица молодого человека. По его круглому веснушчатому лицу и кудрявым волосам она поняла, что это Джош. Она слышала голос дедушки, кричащий что-то вроде: «Ты этого хотел? Этого?»

Сиделка оставила дверь в дедушкину спальню приоткрытой. Рэйчел распахнула ее и прошла через порог.

Несмотря на охватившее ее неудержимое безумие, у нее промелькнула мысль: «Так вот как выглядит его комната». Она оказалась больше, чем Рэйчел могла себе представить. В дальнем углу стояла широченная кровать, накрытая клетчатым одеялом. Рядом была тумбочка с лампой, которую можно было наклонять в разные стороны, направляя свет. В другом конце комнаты дед сидел и дремал в кресле. На его ноги и колени было наброшено вязаное одеяло, а грудь и руки покрывал плотный тяжелый халат. Его лицо было именно таким, каким она его себе представляла, – плоть на кости, опущенные уголки рта, тупой нос, впалые глаза под тенью бровей. Морщины, будто русла пересохших рек, рассекали его кожу, которая утратила въедавшийся годами загар. Следы инсульта были заметны в провисшей части его лица, которая придавала ему комично угрюмый вид. В ее мыслях пронеслось мимолетное воспоминание о том, как они с Джошем пародировали деда. Она наклонилась к нему ближе.

Он открыл глаза, и она отпрянула, ударившись о стену. Несмотря на то что он едва поднял веки, его голос звучал ровно. Кивнув, он произнес:

– Я гадал, ты ли это… – он провел языком по губам. – Попытался с… Джимом, – он покачал головой. – Не мог… оставлять следов. Зверю нужно было… есть… – он пожал плечами. – Потерял… Джошуа…

Пытался ли он провести такой же эксперимент с Джошем? Разве это важно? Гнев охватил ее, будто поток лавы, вырвавшейся из вулкана, и понес ее далеко, в то место, где она обитала. Она присела, чтобы не упасть. Она чувствовала, как когти показываются из кончиков ее пальцев, во рту вырастают клыки. Ее гнев возрастал, испепеляя все на своем пути. Она отодвинула губы и зашипела – это был протяжный свистящий звук ярости. Это привлекло внимание деда, забывшегося в воспоминаниях.

Он видел, как она обнажила зубы и подняла когти. Выражение его лица чем-то напоминало удовлетворение.

– Моя ты умница, – сказал он.

Они могут вызывать змей, с огромным удовольствием играют с ними и держат их на руках. Их собственный укус становится ядовитым для не привитых таким же способом людей. Так в них переливается змеиная часть.

Натаниэль Готорн «Записные книжки»

Алфавитный указатель монстров

Азатот

Он вспомнил древние мифы об Абсолютном Хаосе, где обретается слепой и безумный бог Азатот, Вседержитель Всего, окруженный верной ордой безумных безликих танцоров и убаюканный тонким монотонным писком демонической флейты, пляшущей в лапах безымянного существа.[82]

Г. Ф. Лавкрафт, «Скиталец тьмы» («Странные истории», 1935)

Азатот – «демон-султан», бог-творец мифологии Г. Ф. Лавкрафта и прародитель Ктулху, Ньярлатотепа, Йог-Сотота, Шуб-Ниггурат и других. Описывается как пузырящаяся извивающаяся масса, которая находится в самом центре вселенной. Слепой, безразличный и невообразимо безумный, окруженный музыкантами, играющими отвратительную музыку, чтобы развлекать его и навечно успокаивать.

Азатот впервые появился в «Шепчущем во тьме» («Странные истории», август, 1931 г.), хотя до этого Лавкрафт писал о нем в повести «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» («Аркхэм Хаус», 1943 г.), которая была издана только после его смерти.

* «Церковь бога-идиота»

Глубоководные

Ползущие, прыгающие, припадающие к земле, блеющие – эта масса вздымающейся нечеловеческой плоти, освещаемая призрачным лунным сиянием, извивающаяся в зловещих корчах дикой сарабанды фантастического кошмара. На некоторых из них были высокие тиары, сделанные из того неведомого, белесо-золотистого металла… и те диковинные наряды, а один – тот, кто возглавлял всю эту процессию, – был облачен в некое подобие отвратительного плаща с горбом на спине, в полосатые брюки и фетровую шляпу, водруженную на бесформенный отросток, который, очевидно, призван был считаться головой.[83]

Г. Ф. Лавкрафт, «Морок над Инсмутом» («Visionary Publishing», 1936)

Глубоководные – раса гротескных обитателей моря, покрытых чешуей и смутно напоминающих гуманоидов, но имеющих большое сходство с рыбами и амфибиями. Они живут на глубине в подземных городах, где поклоняются отцу Дагону, матери Гидре и Великому Ктулху. Говорят, иногда Глубоководные выходят на берег, чтобы спариться с людьми. Несчастные плоды таких нечестивых союзов в юности нередко кажутся обычными мужчинами и женщинами, но с годами становятся много уродливее, все больше напоминая рыб и приобретая так называемый «инсмутский облик». Их деформация проистекает до того, что глаза начинают выпирать, кожа покрывается чешуйками, на шее образуются жабры, а руки превращаются в перепончатые лапы. Они начинают видеть странные сны и жаждут присоединиться к своим предкам, живущим в мрачных глубинах. Как только их перевоплощение закончится, это неизбежно случится.

Глубоководные впервые появились в повести «Морок над Инсмутом» («Visionary Publishing», 1936 г.), хотя их существование подразумевается в гораздо более раннем рассказе Лавкрафта «Дагон» («Странник» («The Vagrant»), № 11, ноябрь, 1919 г.).

* «Всего лишь очередной конец света», «Такие же Глубоководные, как и ты», «Без четверти три», «Неупругие столкновения», «Нам запрещено любить, мы квакаем и воем», «Банка с солью».

Король в желтом

Камилла: Вам стоит снять маску, сэр.

Незнакомец: Неужели?

Камилла: Уже пора. Все сняли маски, кроме вас.

Незнакомец: На мне нет маски.

Камилла (в ужасе, Кассильде): Нет маски? Нет маски!

Роберт Чамберс, «Маска» (сборник «Король в желтом», 1895)

Король в желтом – это одно из олицетворений внеземного божества Хастура Непроизносимого. Он появляется как незнакомец в рваном желтом плаще и бледной маске (или, возможно, так выглядит его лицо), как предвестник бури и безумия.

Изначально «Король в желтом» представлял собой сборник рассказов о сверхъестественном, написанных Робертом Чамберсом, который был опубликован в 1895 году. Некоторые из этих рассказов связаны с вымышленной пьесой, вызывающей безумие и так же носящей название «Король в желтом», и зловещим образом самого Короля. В этих рассказах сам Чамберс ссылается на вымышленного бога Хастура, впервые введенного Амброзом Бирсом в рассказе «Пастух Гайта» в 1891 году.

Г. Ф. Лавкрафту настолько понравился сборник Чамберса, что он упоминает Хастура и других персонажей из «Короля в желтом» в собственном рассказе «Шепчущий во тьме» и в стихотворении «Маяк».

Позднее образ Короля в желтом был развит Августом Дерлетом, хорошим другом Лавкрафта и одним из создателей мифов Ктулху. Дерлет впервые описал Хастура как одного из Великих Старейшин, родственника Ктулху и Йог-Сотота, а также Короля в желтом как одно из олицетворений Хастура.

Король в желтом впервые появился в одноименном сборнике рассказов Роберта Чамберса («F. Tennyson Neely», 1895 г.), а позднее – в «Шепчущем во тьме» Г. Ф. Лавкрафта («Странные истории», август, 1931 г.).

* «И вот мы снова встретились»

Ктулху

Не мертво то, что в вечности пребудет,

Со смертью времени и смерть умрет.

Г. Ф. Лавкрафт, «Зов Ктулху» («Странные истории», февраль, 1928)

Великий Ктулху, любимый зловещий монстр Лавкрафта, представляет собой безобразное внеземное божество, спустившееся на Землю миллиарды лет назад с таинственных и далеких звезд. Подобно мертвому, он лежит и дремлет в затонувшем городе Р’льех на дне Тихого океана, ожидая, когда звезды выстроятся таким образом, что он сможет пробудиться, поглотить человечество и захватить Землю. Пока он дремлет, спящие смертные могут ощущать его присутствие – им снятся сны о его исполинском затонувшем городе, построенном под странными углами и склизкими камнями. От таких снов люди могут заняться творчеством или стать безумными.

О Великом Ктулху, первосвященнике Р’льеха, в «Зове Ктулху» говорится, что «в чудовище смутно улавливались человеческие черты, но его голова походила на осьминожью, лицо покрывали щупальца, тело было как резиновое, на передних и задних конечностях красовались длинные когти, а за спиной развевались узкие крылья».

Впервые Ктулху появился в классическом рассказе Лавкрафта «Зов Ктулху» («Странные истории», февраль, 1928 г.).

* «Такие же Глубоководные, как и ты»

Люди-змеи

Их страшные морды тянулись к нему, лишенные век глаза сверкали лютой ненавистью. В воздухе разливалась ужасная вонь – запах змей.[84]

Роберт Говард, «Королевство теней» («Странные истории», август, 1929)

Люди-змеи, или Змеелюди, – это раса пресмыкающихся созданий, придуманных Робертом Говардом. Давным-давно они были правителями на Земле, но их цивилизация ослабла, заставив их отступить в подземные города. Люди-змеи имеют черты как человека, так и рептилии и обладают двуногими гуманоидными телами, змееподобными головами и чешуйчатой кожей. Как умелые волшебники, алхимики и фокусники, Змеелюди могут использовать свои способности, чтобы маскироваться под людей. Они поклоняются Великому Змею, предположительно Жигу – змеиному божеству мифов Ктулху.

Роберт Говард, создатель Конана-варвара и близкий друг Г. Ф. Лавкрафта, часто писал рассказы для мифов Ктулху и ссылался на их персонажей в своих работах. Изначально он придумал Змеелюдей как злодеев для первого рассказа о Кулле-завоевателе под названием «Королевство теней». Позднее Лавкрафт упоминал их в своем рассказе «Скиталец тьмы». Кроме того, Люди-змеи были включены в рассказы по мифам Ктулху Кларком Эштоном Смитом и другими авторами.

Впервые Змеелюди появились в рассказе Роберта Говарда «Королевство теней» («Странные истории», август, 1929 г.), а после упомянуты Лавкрафтом в «Скитальце тьмы» («Странные истории», декабрь, 1936 г.).

* «Дети Клыка»

Псы Тиндала

– За пределами жизни есть… – лицо его побелело от ужаса, – есть твари, которых я не в силах рассмотреть. Они медленно движутся сквозь углы. Они бестелесны – и неспешно проплывают через неописуемые углы. И тут я почувствовал вонь. Вонь резкую, невыразимую и такую тошнотворную, что мне сделалось дурно.

– Сдается мне, они меня почуяли! – завизжал он. – Они медленно поворачивают в мою сторону…[85]

Фрэнк Белкнап Лонг, «Псы Тиндала» («Странные истории», март, 1929)

Псы Тиндала – эти странные и хищные создания могут свободно перемещаться во времени и переноситься в любое место в физическом мире, где сходятся острые углы. Несмотря на то что они упомянуты как «тощие и голодные», об их внешности известно немного, потому что никто не выживал после встречи с ними, чтобы описать их образ достаточно подробно. Считается, что их прозвище Псы относится больше к склонности к охоте, нежели к собачьим чертам в облике. Путешествующие во времени люди могут привлечь внимание Псов Тиндала, и те, учуяв их запах, будут упорно преследовать несчастных людей во всех измерениях, а затем съедят их, оставив лишь сухие трупы и странный голубоватый гной.

Псы Тиндала были придуманы Фрэнком Белкнапом Лонгом, близким другом, учеником и соавтором Лавкрафта. Они были написаны специально для того, чтобы стать частью мрачной мифологии, созданной Лавкрафтом, и появились в одной из первых историй, посвященной мифам Ктулху, написанной другим автором. Сам же Лавкрафт включил этих мерзких созданий в свои более поздние произведения.

Псы Тиндала впервые появились в одноименном рассказе («Странные истории», март, 1929 г.), написанном Фрэнком Белкнапом Лонгом, а позднее были использованы Г. Ф. Лавкрафтом в рассказе «Шепчущий во тьме» («Странные истории», август, 1931 г.).

* «Неупругие Столкновения»

Старцы

Длина находки – шесть футов, ширина – три с половиной; можно накинуть на каждый размер, учитывая потери, еще по футу. Похоже на бочонок, а в тех местах, где обычно клепки, – набухшие вертикальные складки. Боковые обрывы – видимо, более тонких стеблей – проходят как раз посередине. В бороздах между складками – любопытные отростки, что-то вроде гребешков или крыльев; они складываются и раскрываются, как веер. Все отростки в плохом состоянии, сильно попорчены, кроме одного, он равняется почти семи футам. Видом странная особь напоминает чудовищ из первобытной мифологии, в особенности легендарных Старцев из «Некрономикона».[86]

Г. Ф. Лавкрафт, «Хребты безумия» («Удивительные истории», («Astounding Stories»), февраль – апрель, 1936)

Старцы – это древняя и развитая внеземная раса, колонизировавшая Землю до рассвета человечества. Они построили множество городов как на суше, так и глубоко под водой, а также вывели расу шогготов, чтобы использовать их в качестве слуг и строителей городов. Но все пошло не так, как они задумали, – шогготы восстали против Старцев и разрушили их цивилизацию, и без того ослабленную климатическими изменениями ледникового периода Земли.

Старцы обладают самым необычным обликом из всех существ мифологии Лавкрафта. Люди, столкнувшиеся с ними, не всегда могли сказать, к животным или растениям они относятся. Они имеют неясную форму футбольного мяча с придатками, напоминающими морские звезды, которые служат им в качестве усиков, стебельчатых глаз и ног. Кроме того, у них есть щупальца и чувствительные, веерообразные крылья. Несмотря на свой причудливый внешний вид, Старцам, как ни странно, несвойственно враждебное отношение к человечеству – просто они слишком сильно отличаются от людей.

Старцы впервые появляются в рассказе Г. Ф. Лавкрафта «Грезы в ведьмовском доме» («Странные истории», июль, 1933 г.).

* «Черная, как яма, от края до края»

Упыри

Это было нечто колоссальных размеров и кощунственного облика, с горящими красными глазами; оно держало в костистых лапах другое нечто, прежде бывшее человеком, и глодало его голову, как ребенок грызет леденец.[87]

Г. Ф. Лавкрафт, «Модель Пикмана» («Странные истории», октябрь, 1927)

Упыри Лавкрафта – это раса чудовищных созданий, живущих в подземных лабиринтах катакомб и могил и поедающих трупную плоть. Обладая как гуманоидными, так и собачьими чертами, они имеют длинные звериные морды, сгорбленные безволосые и бледные тела, лапы с когтями или копытами. Они могут перемещаться между Царством Грез и реальным миром по магическим тоннелям, расположенным в подземельных мирах. Для столкнувшихся с ними людей они могут оказаться как полезными, так и опасными. Предполагается, что когда-то эти существа сами были смертными или произошли от смертных мужчин и женщин, которые поддались желанию поедать себе подобных, отчего претерпели отвратительные изменения.

Упыри возникли еще в арабском фольклоре, где представляли собой вид плотоядных джиннов или демонов, обитающих на кладбищах и в развалинах. «Сказки тысячи и одной ночи» считаются старейшим сохранившимся памятником литературы, в котором рассказывается об упырях; тем не менее многие поздние авторы, в том числе Эдгар Аллан По, также писали об этих существах. Лавкрафт с детства восхищался По и «Сказками тысячи и одной ночи», поэтому включил собственный вариант этих жутких существ в ряд своих рассказов.

Впервые упыри появились в рассказе Лавкрафта «Модель Пикмана» («Странные истории», октябрь, 1927 г.).

* «Нам запрещено любить, мы квакаем и воем», «Гадание на внутренностях»

Шогготы

Но мы находились не в метро, а в подземном туннеле, а за нами гналась, синусоидно извиваясь, кошмарная черная блестящая тварь, длиною не менее пятнадцати футов, изрыгавшая зловоние и все более набиравшая скорость; густой пар окружал ее, восставшую из морских глубин. Это невообразимое чудовище – бесформенная масса пузырящейся протоплазмы – слабо иллюминировало, образуя тысячи вспыхивавших зеленоватым светом и тут же гаснувших глазков, и неслось прямо на нас; массивнее любого вагона, оно безжалостно давило испуганных беспомощных пингвинов, скользя по сверкающему полу, – ведь именно эти твари отполировали его до полного блеска. Вновь издевательски прогремел дьявольский трубный глас: «Текели-ли! Текели-ли!»[88]

Г. Ф. Лавкрафт, «Хребты безумия» («Удивительные истории», февраль – апрель, 1936)

Чудовищные шогготы были выведены, чтобы стать расой рабов для Старцев. Но спустя бесчисленные века бессмысленного рабства некоторые из них эволюционировали не так, как задумали их создатели, – они развили в себе независимый разум и способность выживать на суше. Они восстали против Старцев, и, хотя большинство из них в итоге снова подчинились своим создателям, их восстание привело в упадок цивилизацию Старцев на Земле.

Эти аморфные пузырьковые монстры не имеют определенной формы, но у них могут появляться глаза, усики и рты. Они охотно поглощают все на своем пути – как испуганных людей, так и несчастных пингвинов.

Шогготы впервые упоминаются в стихотворении Лавкрафта «Ночные бестии» («The Phantagraph», 1936 г.), а как полноценные персонажи появляются в его повести «Хребты Безумия» («Удивительные истории», февраль – апрель, 1936 г.).

* «Пестрый мир», «Уцелевшие», «Черная, как яма, от края до края», «Тот, чье имя не выразить словами»

Шуб-Ниггурат

Вечная слава им и обильные жертвы Черному Козлу лесов. Йа! Шуб-Ниггурат! Козел с легионом младых![89]

Г. Ф. Лавкрафт, «Шепчущий во тьме» («Странные истории», август, 1931)

Шуб-Ниггурат – это чудовищное божество, часто вызываемое сектантами, проводящими ритуалы или жертвоприношения в произведениях Г. Ф. Лавкрафта. В письме Уиллису Коноверу Лавкрафт отмечает, что Шуб-Ниггурат – это жена Йог-Сотота, и описывает ее как «адскую сущность, напоминающую облако… в честь которой безымянные культы поклоняются Козлу с легионом младых». И хотя Шуб-Ниггурат никогда не появляется физически ни в одном из произведений Г. Ф. Лавкрафта, из его упоминаний становится понятно, что она являет собой нечто вроде ужасной и порочной богини плодородия.

Шуб-Ниггурат впервые упоминается в соавторской работе Лавкрафта и его друга Адольфа де Кастро, а также часто используется в последующих произведениях Лавкрафта. Благодаря своему запоминающемуся названию Шуб-Ниггурат захватила умы множества более поздних авторов, писавших о мифах Ктулху.

Первое упоминание о Шуб-Ниггурат состоялось в рассказе «Последний опыт» Г. Ф. Лавкрафта и Адольфа де Кастро («Странные истории», ноябрь, 1928 г.).

* «Красная коза, черная коза»

Авторы

Лэрд Баррон – автор нескольких книг, в том числе «Imago Sequence», «Occultation», «The Croning» и «The Beautiful Thing That Awaits Us All». Его работы появлялись в различных журналах и антологиях. Урожденный житель Аляски, Баррон в настоящее время проживает в северной части штата Нью-Йорк.

Для получения дополнительной информации посетите сайт lairdbarron.wordpress.com.

Элизабет Бэр родилась в тот же день, что Фродо и Бильбо Бэггинсы, но в другом году. Она разрывается между Массачусетсом, где живет в продуваемом насквозь старом доме с огромной собакой, и Висконсином, где живет ее спутник, писатель-фантаст и по совместительству пожарный, Скотт Линч. Помимо скалолазания и других экстремальных видов спорта, также любит готовить.

Удостоена премии «Хьюго» и мемориальной премии Теодора Старджона. Ее последний роман «Shattered Pillars», второй в серии «Eternal Sky», – одна из частей романа-эпопеи, на которую ее вдохновили сказки Центральной Азии.

Надя Булкин имеет степень магистра по международным отношениям, полученную в Американском университете Вашингтона, и оплачивает аренду, занимаясь исследованиями по темам: Юго-Восточная Азия, национализм, социальная идентификация, политическое насилие.

Ее творчество посвящено схожим темам, только там гораздо больше чудовищ. Два ее рассказа были номинированы на премию Ширли Джексон, а еще один выиграл в конкурсе рассказов издательства «ChiZine» в 2010 году.

Для получения дополнительной информации посетите сайт nadiabulkin.wordpress.com.

Фред Чаппел – писатель и поэт. На протяжении сорока лет преподавал английский язык в университете Северной Каролины в Гринсборо. Был поэтом-лауреатом премии Северной Каролины 1997–2002 годов. Получил широкую известность в лавкрафтовских кругах благодаря роману «Dagon», написанному в 1968 году. Он написал несколько рассказов в жанрах фантастики и ужасов, два из которых были удостоены Всемирной премии фэнтези. Кроме того, Фред Чаппел удостоен премии Айкона Тэйлора в области современной американской поэзии, премии за лучшую иностранную книгу, премии Боллингена, а также премии Т. С. Эллиота.

Элен Датлоу (автор вступительного слова и редактор) редактирует рассказы в жанрах научной фантастики, фэнтези и хоррора более тридцати лет. Была редактором журнала «OMNI», романа «Event Horizon», журнала «SCI FICTION», а также составила более пятидесяти антологий, включая ежегодные «Лучшие страхи года», антологию «Naked City: Tales of Urban Fantasy», переизданную антологию с рассказами о привидениях и домах с привидениями «Hauntings», «Telling Tales: The Clarion West 30th Anniversary Anthology», «Teeth: Vampire Tales» и «After: Nineteen Stories of Apocalypse and Dystopia» (две антологии для подростков в сотрудничестве с Терри Виндлинг), а также «Queen Victoria’s Book of Spells: An Anthology of Gaslamp Fantasy» (антология для подростков в сотрудничестве с Терри Виндлинг). Планируется выпуск антологии сверхъестественных ужасов «Fearful Symmetries» и переиздание антологии, посвященной фильмам ужасов «The Cutting Room».

Лауреат девяти Всемирных премий фэнтези, Датлоу также удостаивалась премий «Locus», «Хьюго», премии Брэма Стокера, премии Международной гильдии ужасов, премии Ширли Джэксон и премии «Черное пятно» как лучший иностранный редактор. Датлоу стала лауреатом премии Карла Эдварда Вагнера в 2007 году, которую получила на конвенции Британского фэнтези за неоценимый вклад в жанр. Кроме того, была удостоена премии достижения всей жизни, учрежденной Ассоциацией писателей хоррора за выдающиеся достижения на протяжении всей ее карьеры.

Датлоу живет в Нью-Йорке. Проводит ежемесячные чтения фантастики в баре KGB. Для получения дополнительной информации посетите сайт www.datlow.com, блог автора в Живом журнале ellen-datlow.livejournal.com или страничку в Твиттере @EllenDatlow.

Стефан Джемьянович (автор предисловия) составил более сорока антологий в жанре хоррора, мистики, научной фантастики, а также сборники мрачной прозы таких авторов, как Луиза Мэй Олкотт, Роберт Блох, Джозеф Пейн Бреннан, Август Дерлет, Генри Каттнер, Джейн Райс, Брэм Стокер, Генри С. Уайтхед и др. Бывший редактор «Necrofile: The Review of Horror Fiction» и «Necronomicon Press». Принимал участие в работе над энциклопедией «Supernatural Literature of the World». Является автором «Bloody Mary and Other Tales for a Dark Night» и «The Annotated Guide to Unknown and Unknown Worlds». Его обзоры публиковались в журналах «Publishers Weekly», «Locus», а также в «Washington Post Book World».

Джемма Файлз родилась в Лондоне, Англия, но имеет гражданство Канады. Всю жизнь прожила в Торонто, провинция Онтарио. Работает кинокритиком, а также преподает сценарное дело и историю канадского кинематографа. Опубликовала два сборника рассказов («Kissing Carrion», «The Worm in Every Heart») и две небольшие книги стихов.

Пять ее рассказов были экранизированы в рамках американского/канадского сериала в жанре хоррор под названием «The Hunger». Кроме того, написала сценарий к двум сериалам.

За рассказ «The Emperor’s Old Bones» получила премию Международной гильдии ужасов как лучший рассказ 1999 года. За свой первый роман «A Book of Tongues: Volume One in the Hexslinger Series» ей была присуждена премия «Черное перо» в номинации «Лучший роман, опубликованный в небольшом издательстве» (как по выбору редакторов, так и по выбору читателей). Он вошел в список книг «Over the Rainbow 2010». С тех пор трилогия дополнилась романами «A Rope of Thorns» и «A Tree of Bones». Сейчас Джемма работает над своим первым отдельным романом.

Для получения дополнительной информации посетите сайт musicatmidnight-gfiles.blogspot.com.

Нил Гейман – обладатель медали Джона Ньюбери за роман «История с кладбищем», а также автор бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Несколько его книг, в том числе «Коралина», были экранизированы. Известен как автор графического романа «Песочный человек» и множества других книг и комиксов для взрослых, подростков и детей. Помимо прочего, был удостоен премий «Хьюго», «Небьюла», Мифопоэтической премии и Всемирной премии фэнтези. Автор многочисленных рассказов и стихотворений.

Для получения дополнительной информации посетите сайт: www.neilgaiman.com.

Брайан Ходж – лауреат множества премий и автор одиннадцати исторических, криминальных и хоррор-романов. Написал более сотни рассказов, повестей и новелл, составивших пять полноформатных сборников. Критик Стэнли Уайтер назвал его первый сборник «The Convulsion Factory» одной из 113 лучших книг современного хоррора.

Среди его недавних или ожидаемых работ – сборник детективов «No Law Left Unbroken», два отдельных романа «The Weight of the Dead» и «Whom the Gods Would Destroy», издание «Dark Advent» в новой редакции и твердом переплете – ранний постапокалиптический эпик, а также его новейший роман «Leaves of Sherwood».

Брайан Ходж живет в Колорадо, где в основном и работает. Кроме того, увлекается музыкой, звуковым дизайном и фотографией. Любит все, что связано с органическим садоводством, кроме белок-воришек. Также занимается крав магой,[90] борьбой и кик-боксингом, хотя от этого и нет толку в противостоянии с белками.

Связаться с автором можно через его веб-сайт brianhodge.net или профиль в фейсбуке facebook.com/brianhodgewriter. Следите за новостями в его блоге «Warrior Poet» на warriorpoetblog.com.

«Нью-Йорк Таймс» недавно назвала Кейтлин Р. Кирнан «одной из главных писательниц темной прозы». Ее романы, среди которых «The Red Tree» (номинированный на премию Ширли Джексон и на Всемирную премию фэнтези) и «The Drowning Girl: A Memoir» (удостоенный премии Джеймса Типтри и номинированный на премии «Небьюла» и премию Брэма Стокера).

На сегодняшний день ее рассказы собраны в тринадцати томах. Среди последних работ выделяются следующие: «Confessions of a Five-Chambered Heart», «Two Worlds and In Between: The Best of Caitlín R. Kiernan (Volume One)» и «The Ape’s Wife and Other Stories». В настоящее время работает над серией графических романов «Alabaster» для издательства «Dark Horse Comics» и над следующим романом «Red Delicious».

Джон Лэнган – автор сборников «The Wide, Carnivorous Sky and Other Monstrous Geographies» и «Mr. Gaunt and Other Uneasy Encounters», а также романа «House of Windows».

Совместно с Полом Дж. Тремблэем выступил редактором антологии «Creatures: Thirty Years of Monsters». Его недавние рассказы публиковались во множестве антологий, включая «Supernatural Noir», «Blood and Other Cravings» и «Shadows Edge». Живет в северной части штата Нью-Йорк вместе с женой, сыном, собакой, кошкой, крысами и несколькими бассейнами с рыбами.

Джо Р. Лансдэйл написал более тридцати романов и множество рассказов, статей и сценариев для комиксов и фильмов. Его повесть «Bubba Ho-Tep» была экранизирована Доном Коскарелли, а в главных ролях снялись Брюс Кэмпбелл и Осси Дэвис.

За роман «The Bottoms» Лансдэйл получил премию Эдгара Аллана По. Был удостоен премий «Grinzane Cavour Prize», «Inkpot Award» за жизненные достижения, премии Геродота за лучший исторический детективный роман, девяти премий Брэма Стокера, в том числе в номинации за вклад в жанре хоррор. Кроме того, назван Грандмастером ужасов от Ассоциации писателей хоррора.

Преподает в Университете имени Стивена Ф. Остина, является членом Техасского института филологии, а также Техасского литературного зала славы. Его последний роман «The Thicket» был опубликован в издательстве «Mulholland Books».

Для получения дополнительной информации посетите сайт: www.joerlansdale.com.

Первый сборник рассказов Томаса Лиготти «Songs of a Dead Dreamer» был опубликован в 1986 году, а расширенная его версия вышла тремя годами позднее. Другие сборники включают в себя рассказы «Grimscribe», «Noctuary», «My Work Is Not Yet Done» и «Teatro Grottesco».

Томас Лиготти был удостоен премии Брэма Стокера за сборник «The Nightmare Factory» и небольшой роман «My Work Is Not Yet Done». Кроме того, за свою работу он получил Британскую премию фэнтези и премию Международной гильдии ужасов.

Новейшая публикация Лиготти, «The Conspiracy against the Human Race: A Contrivance of Horror» – нехудожественная книга, в которой представлен обзор темных сторон литературы, философии и психологии.

Ник Маматас написал несколько романов, в том числе мэшапа по мотивам Г. Ф. Лавкрафта «Move under Ground» и «The Damned Highway» (совместно с Брайном Кином). Его последний роман «Love Is the Law» относится к жанру нуара. Малая проза Ника появилась или появится в журнале «Asimov’s Science Fiction», на сайте Tor.com, в антологиях «Future Lovecraft» и «American Mystery Stories».

Для получения дополнительной информации посетите сайт: www.nick-mamatas.com.

Ким Ньюман – писатель, критик и телеведущий. К его художественным работам относятся «The Night Mayor», «Bad Dreams», «Jago», романы и рассказы из цикла «Эра Дракулы», «The Quorum», «Доктор Тьма и другие истории», «Life’s Lottery», сборник «Back in the USSA» (в соавторстве с Юджином Бирном), «The Man from the Diogenes Club», написанные под своим именем, а также «The Vampire Genevieve» и «Orgy of the Blood Parasites», опубликованные под псевдонимом Джек Йовил. Среди нехудожественных работ хорошо известны «Ghastly beyond Belief» (в соавторстве с Нилом Гейманом), «Horror: 100 Best Books» (со Стивеном Джонсом), «Wild West Movies», «The BFI Companion to Horror», «Millennium Movies: End of the World Cinema», а также «BFI Classics studies of Cat People» и «Doctor Who». Ким Ньюман является пишущим редактором журналов «Sight & Sound» и «Empire». Кроме того, он писал и вел передачи на разные темы, а также работал сценаристом для документальных теле- и радиопередач. Его рассказы «Week Woman» и «Ubermensch» были экранизированы, соответственно, в одной из серий телесериала «The Hunger» и в австралийской короткометражке. Он выступал в качестве режиссера и сценариста небольшого фильма под названием «Missing Girl», а также был соавтором пьесы «The Hallowe’en Sessions».

Ссылка на его официальный сайт – johnnyalucard.com. К последним изданным работам относятся: расширенные переиздания цикла «Эра Дракулы», «Собака д’Эрбервиллей» и дополненное издание «Nightmare Movies». «Johnny Alucard», четвертый роман из цикла «Эра Дракулы» вышел в 2012 году, а следующим романом станет «An English Ghost Story». Следите за его блогом в «Твиттере» @AnnoDracula.

Уильям Браунинг Спенсер пишет романы и рассказы. Он живет в Остине, Техас. Его перу принадлежат романы «Maybe I’ll Call Anna», «Résumé with Monsters», «Zod Wallop» и «Irrational Fears», а также сборники рассказов «The Return of Count Electric & Other» и «The Ocean and All Its Devices».

Кроме того, он пишет сценарии.

За роман «Résumé with Monsters» о безнадежных предприятиях и монстрах Лавкрафта он был удостоен Международной премии критиков хоррора. Произведение переиздано издательством «Dover Publications» в начале 2014 года. В ближайшем будущем он планирует закончить новый сборник рассказов и новый роман.

Стив Резник Тем родился в округе Ли, Вирджиния, в центре Аппалачи. В настоящее время живет в Сентенниале, Колорадо, с женой-писательницей Мелани Тем. Удостоен премии Брэма Стокера, премии Международной гильдии ужасов, Британской премии фэнтези и Всемирной премии фэнтези. Его последний роман носит название «Deadfall Hotel». В 2012 и 2013 годах у него вышло четыре новых авторских сборника – «Ugly Behavior», «Onion Songs», «Celestial Inventories» и «Twember».

Для дополнительной информации посетите сайт www.m-s-tem.com.

Стивен Атли родился в 1948 году и большую часть своей жизни прожил в Остине, Техас. Состоял в обществе «Turkey City Writers Workshop», основанной в 1973 году, вместе с такими писателями, как Лиза Татл, Говард Уолдроп и Брюс Стерлинг.

В основном писал научную фантастику. Самым известным результатом сотрудничества с Уолдропом считается рассказ «Custer’s Last Jump».

Стивен Атли начал цикл Силурийских рассказов о путешествиях во времени в 1993 году. Некоторые из них переиздавались в различных сборниках. В 2012 году издательство «Ticonderoga Publications» объединило Силурийские рассказы в двух томах под названиями «The 400-Million-Year Itch» и «Invisible Kingdoms». Стивен Атли умер в 2012 году.

Первый роман Карла Эдварда Вагнера «Паутина тьмы» был опубликован в 1970 году. За свою жизнь он написал и отредактировал более сорока книг, в том числе авторские сборники «In a Lonely Place», «Why Not You and I?», «Exorcisms and Ecstasies», «Midnight Sun: The Complete Stories of Kane», а также пятнадцать томов ежегодных антологий «Year’s Best Horror Stories» с 1980 по 1994 год. Был удостоен трех Британских и двух Всемирных премий фэнтези. В 2012 году в рамках детального ретроспективного обзора рассказов Вагнера были изданы сборники: «The Best Horror Stories of Karl Edward Wagner, Volume 1» и «Walk on the Wild Side: The Best Horror Stories of Karl Edward Wagner, Volume 1». Карл Эдвард Вагнер умер в 1994 году.

Говарда Уолдропа, многократного лауреата различных премий, почитатели рассказов в жанре альтернативной и криптоистории называют «национальным достоянием». К его произведениям относятся «Гадкие цыплята», «Flying Saucer Rock and Roll», «A Dozen Tough Jobs».

Примечания

1

Перевод Ю. Соколова.

2

Перевод Ю. Соколова.

3

Перевод П. Лебедева.

4

Перевод П. Лебедева.

5

Перевод Е. В. Головина.

6

Перевод П. Лебедева.

7

Молодой преуспевающий житель большого города в США, получивший хорошее образование и успешно делающий карьеру.

8

Английский поэт, наиболее яркий выразитель сентиментально-консервативного мировоззрения Викторианской эпохи.

9

Австрийский и американский актер театра и кино, режиссёр, сценарист.

10

Расстройство самовосприятия. При деперсонализации собственные действия воспринимаются как бы со стороны и сопровождаются ощущением невозможности управлять ими.

11

Разновидность шизофрении, при которой болезнь прогрессирует слабо, отсутствует свойственная шизофреническим психозам продуктивная симптоматика, наблюдаются чаще всего только неглубокие личностные изменения.

12

Нейролептик, применяемый при острых шизофренических синдромах, неврозах, сопровождающихся напряжением, возбуждением, навязчивыми состояниями и чувством страха.

13

Перевод К. Д. Бальмонта.

14

Перевод К. Д. Бальмонта.

15

Соответственно, 182 и 213 см.

16

Актинии, или морские анемоны, – отряд морских стрекающих из класса коралловых полипов.

17

Сыщик Нат Пинкертон – герой популярных в начале XX в. анонимных детективов. Тогда же его имя стало нарицательным для всякого удачливого сыщика.

18

Одно из самых известных прозвищ Авраама Линкольна.

19

Сан-Франциско (разг.).

20

Президенты США: Эндрю Джексон – 7-й (1829–1837), Улисс Грант – 18-й (1869–1877), Стивен Гровер Кливленд – 22-й (1885–1889) и 24-й (1893–1897).

21

Коллен ле Планси (1794–1881) – французский писатель, автор сочинений по оккультизму и демонологии. «Словарь преисподней» (1818) считается наиболее известным его трудом.

22

Общее название тринадцати штатов, подписавших в 1776 году Декларацию независимости и образовавших таким образом Соединенные Штаты Америки как независимое государство.

23

Перевод Эллиса.

24

Одно из прозвищ Чикаго.

25

Изначально название трио танцовщиц, популярное в Чикаго в 1890-х гг. Впоследствии оно стало нарицательным для всех исполнительниц танца живота.

26

Семитское племя, жившее на восточном берегу Мертвого моря.

27

Лишение свободы с целью предупредить возможное совершение преступления.

28

Прозвище Чикаго.

29

Лесной царь, царь лесных духов.

30

Крупный тяжелый нож, названный в честь своего изобретателя Джима Боуи, героя Техасской революции.

31

Сожжение южной части города Бандунга отступающими республиканцами во время индонезийской национальной революции.

32

Небольшое кафе на несколько столиков и с большим разнообразием еды.

33

Вулкан на острове Ява.

34

Индонезийский театр теней.

35

Блюдо, которое гости готовят сами, окуная кусочки мяса в кипящий бульон и соусы и дополняя все это овощами.

36

Призрак младенца, призванный злым колдуном, чтобы совершать кражи и устраивать в доме мелкие пакости.

37

Призрак молодой беременной женщины, погибшей до рождения своего ребенка. Обычно изображается как бледная женщина с длинными волосами, скрывающими лицо.

38

Герой древнеиндийского эпоса Махабхарата.

39

Международный аэропорт Сиэтл/Такома, расположенный в штате Вашингтон.

40

На территории военно-морской базы в заливе Гуантанамо находится тюрьма для заключенных, подозреваемых в международном терроризме.

41

Разговорное название военно-морской базы в Гуантанамо.

42

В психологии так называется установление доверия и гармонии во взаимоотношениях.

43

Тинтайп, или ферротипия, – вид моментальной фотографии на жестяных пластинках, покрытых асфальтом и коллодием.

44

Площадка с перилами на крыше прибрежного дома, на которой жена моряка могла высматривать в море своего мужа.

45

Дом ленточной застройки, стоящий в ряду одинаковых домов с общими стенами.

46

Эффект магнитооптики, который заключается во вращении плоскости поляризации линейно поляризованного света, распространяющегося в веществе вдоль магнитного поля, в котором это вещество находится.

47

Навесное крановое грузозахватное оборудование, предназначенное для захвата, перегрузки и транспортирования на небольшие расстояния сыпучих грузов, металлолома, лесов и других материалов.

48

Перевод Я. Пробштейна.

49

Физическое явление, в результате которого два макроскопических тела могут слипаться и затем двигаться как единое целое.

50

Алкогольный коктейль, в состав которого входят водка, трипл-сек, лимонный и клюквенный соки.

51

Этническая чистка, насильственное переселение американских индейцев из их родных земель на юго-востоке США на Индейскую территорию (сейчас – штат Оклахома).

52

Из стихотворения Уолтера Де ла Мэра «Серебро». Пер. В. Постникова.

53

Здесь и далее фрагменты рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Зов Ктулху» приводятся в переводе Е. Любимовой.

54

Главный герой единственного завершенного романа Эдгара По – «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима».

55

Газ, в котором атомы не образуют химических связей.

56

Джон Кливз Симмс (1780–1829) – американский офицер и торговец, чья гипотеза полой Земли принесла ему значительную известность.

57

Гемфри Дэви (1778–1829) – английский химик, физик и геолог, один из основателей электрохимии.

58

Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий физик, метеоролог, географ, ботаник, зоолог и путешественник.

59

Перевод З. Александровой.

60

Джеймс МакБрайд (1788–1859) – государственный деятель округа Батлер, штат Огайо.

61

Натаниэль Браун Палмер (1799–1877) – американский мореплаватель, исследователь Антарктики.

62

Мартин Флобишер (1535–1594) – английский мореплаватель, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

63

Альвар Нуньес Кабеса де Вака (1490–1559) – испанский конкистадор, исследователь Нового Света.

64

Франциско Васкес де Коронадо (ок. 1510–1554) – испанский конкистадор и исследователь.

65

Носилки, кресла или кузов, обычно переносимые на двух жердях.

66

Продукт распада тканей при гнойно-гнилостном воспалении.

67

Герой научно-фантастического романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли».

68

Горы с усеченными, плоскими вершинами.

69

Отсылка к роману Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», герой которого хранил свой стареющий портрет на чердаке, сам оставаясь при этом молодым.

70

Такие ершики представляли собой щетки с привязанным к ней грузом, отчего были довольно тяжелыми.

71

Песчаная пустыня на Ближнем Востоке, занимающая южную часть Аравийского полуострова, одна из крупнейших в мире.

72

Мифический затерянный город, который упоминается в Коране и в «Сказках тысячи и одной ночи».

73

Город колонн (араб.).

74

Имеется в виду температура по шкале Фаренгейта – трехзначные числа, начиная от ста по данной шкале, соответствуют приблизительно 38 градусам по Цельсию.

75

Битва между силами ООН (подразделения США и Великобритании) и Китайскими народными добровольцами, состоявшаяся в ходе Корейской войны в 1950 году.

76

Каналы, образующиеся при неравномерном остывании текущей со склонов вулкана лав.

77

Южная провинция Султаната Оман.

78

Имеется в виду Первая мировая война.

79

Методологический принцип, названный в честь английского монаха и философа Уильяма Оккама. В современном понимании заключается в следующем: если какое-то явление может быть объяснено двумя способами, один из которых легкий, а другой – более сложный и при этом оба способа дают одинаковый результат, при прочих равных условиях следует считать верным первое объяснение.

80

Состояние замедленной жизнедеятельности организма вследствие снижения уровня его обмена веществ.

81

О Аллах! (Араб.)

82

Перевод О. Алякринского.

83

Перевод Э. Серовой.

84

Перевод В. Карчевского.

85

Перевод С. Лихачёвой.

86

Перевод В. Бернацкой.

87

Перевод Л. Бриловой.

88

Перевод В. Бернацкой.

89

Перевод Е. Любимовой.

90

Разработанная в Израиле военная система рукопашного боя, в которой делается упор на быструю нейтрализацию угрозы жизни.

Content

Монстры Лавкрафта (сборник)
Нил Гейман, Кейтлин Кирнан, Говард Уолдроп и другие

Благодарности

Предисловие

Вступительное слово Эллен Датлоу

Всего лишь очередной конец света Нил Гейман

Бульдозер Лэрд Баррон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Красная коза, черная коза Надя Булкин

Такие же Глубоководные, как и ты Брайан Ходж

Без четверти три Ким Ньюман

Пестрый мир Уильям Браунинг Спенсер

Неупругие столкновения Элизабет Бэр

Уцелевшие Фред Чаппел

1

2

3

4

5

6

Нам запрещено любить, мы квакаем и воем Кейтлин Р. Кирнан

Церковь бога-идиота Томас Лиготти

Банка с солью Джемма Файлз

Ко дню рождения Г. Ф. Лавкрафта

Черная, как яма, от края до края Говард Уолдроп и Стивен Атли

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Ожидание в мотеле «Перекрестки» Стив Резник Тем

И вот мы снова встретились Карл Эдвард Вагнер

Кровоточащая тень Джо Р. Лансдэйл

Тот, чье имя не выразить словами Ник Маматас

Гадание на внутренностях Джемма Файлз

Г. Ф. Лавкрафту (и Кейтлин Р. Кирнан)

Дети Клыка Джон Лэнган

1. В подвале (настоящее время): потайные двери и люди-кроты

2. Кассета (1): Ирам

3. Морозильник (1): первые открытия

Интерлюдия: Дедушка (1): войны с хиппи

4. Кассета (2): в шахте

5. Семейная история

6. Кассета (3): тоннели

Интерлюдия: Дедушка (2): кузен Юлиус и коровы шароле

7. Морозильник (2): открыт

8. Кассета (4): рисунки

9. Очередной спор

Интерлюдия: Папа и мама

10. Кассета (5): видения Затерянного мира

11. День благодарения

12. Вторая кассета

Интерлюдия: Дедушка (3): нож должен резать

13. В подвале (настоящее время): тварь во льду

14. Присоединение

Алфавитный указатель монстров

Азатот

Глубоководные

Король в желтом

Ктулху

Люди-змеи

Псы Тиндала

Старцы

Упыри

Шогготы

Шуб-Ниггурат

Авторы

Примечания