Елена Миллер

Светлая полоска Тьмы

Три старухи, одна с другой схожи,

У дороги сидят,

И прядут, и сурово глядят…

Все такие противные рожи!

Генрих Гейне

Пролог

Бурая каменистая пустошь. Земля, иссушенная зноем, как растрескавшаяся кожа. Ветер вздымает барханчики пыли. Купол неба затянут мглой туч. Скоро буря. Вспышка молнии разорвала горизонт, осветив далекие склоны каньона. Раненый мужчина лежит в пыли у ног своего двойника. Его тело подобно тряпичной кукле, грязной, порванной, выброшенной кукловодом. Темная кровь сочится из многочисленных порезов и ран, но он все еще жив и в сознании, его взгляд полон боли и ненависти.

— Ну же, добей, иначе… — раскат грома заглушил его хрип.

— Нет, — покачал головой двойник. — Из тебя вышел перспективный враг, а это большая редкость. Живи.

— Пощадишь сейчас — рано или поздно я найду способ тебя достать, — пот струился по его лицу, оставляя светлые дорожки на грязной коже, кровь и пыль смешались, став бурой коркой.

— Буду ждать с нетерпением. Талантливый враг — отличное средство от скуки, а у тебя дар Давида, мой мальчик.

— Давид убил Голиафа. Не страшно?

— Страх смерти — неплохой стимул для воина. Я очень осторожный Голиаф. От дурной привычки недооценивать противника меня излечили тысячи лет назад.

— В следующий раз фортуна будет на моей стороне.

— Посмотрим. Учти, у тебя только одна попытка — будь осторожен и береги себя.

Силуэт бывшего господина и друга, а ныне злейшего врага, растаял за пеленой хлынувшего ливня. Лежащий человек подставил лицо холодным струям дождя.

"Эта тварь обязательно оставит за собой последнее слово. Ничего, я еще спляшу польку-бабочку на твоем прахе, чертов дракон", — мстительно подумал он.

Глава 1. Калиновский мост

Алиса.

28 сентября 2012 года.

Говорят, семьдесят процентов самоубийц, прыгнувших с моста, погибают сразу, еще пятнадцать умирают позже от травм и переохлаждения, остальных удается спасти. Я принадлежу к тем, остальным. Моя попытка суицида имела все шансы на успех: дождливая ночь, мост, река, плюс сто грамм для храбрости, а в результате — полный провал миссии.

В ту злополучную пятницу меня уволили, точнее, ушли по собственному желанию. После разговора с шефом я покинула офис, где-то бродила до позднего вечера, не замечая ни времени, ни дороги. Наткнувшись на какой-то занюханный бар в незнакомом районе, я спустила там оставшиеся в кошельке деньги. Компанию мне никто не составил, да я ее и не искала. Пока заливала горе в баре, случился дождь. Зонта нет. Денег на такси тоже. Общественный транспорт в такое время уже не ходит. Натянув капюшон, я пошла домой пешком. С дорогами я дружила, они всегда приводили меня туда, куда нужно, и эта приведет.

Я плелась под дождем. Непромокаемый плащ неплохо защищал от сырости, но от холода не спасал. Ноги промокли, а алкоголь уже не грел. Может, так я и добрела бы до знакомых мест, не попадись мне по дороге мост. Решение пришло как-то само собой. Терять мне было нечего, дома никто не ждал. Даже рыжий кот Зяма бросил меня, отмотав свои девять жизней на прошлой неделе. Увольнение только добило мотивации. Раньше хоть повод был вставать с постели каждое утро, куда-то идти, что-то делать.

Прижавшись к перилам, я глядела на воду под мостом, жалела себя, как обычно бывает по пьяни, выискивала причину, задержаться в этом бренном мире. Искала, искала, и не нашла даже повода. Тридцать лет. Одна, ни мужа, ни детей. Друзья, конечно, есть, хоть и мало, но у каждого свою жизнь, семья. Еще не вечер, скажите вы, главное, здорова, руки, ноги на месте. Согласна, но не получается. Желания нет. У этого даже диагноз есть: перманентная депрессия со склонностью к суициду. Зачем же разочаровывать эскулапов? Суицид, так суицид.

Я перелезла через перила и застыла. Не знаю, хватило бы у меня духа на последний рывок, но в дело вмешался Его Величество Случай. Внезапно меня ослепило светом фар. Дернувшись от неожиданности, я потеряла равновесие. Рука соскользнула с мокрого металла ограждения, и я полетела вниз. Последнее, что помню, удар, выбивший воздух из легких, и темнота.

* * *

— Ты смотри, что творит! — воскликнул старший лейтенант патрульно-постовой службы Седельников.

— Кто, Михалыч? — рядовой Егор Силин аж подпрыгнул на заднем сидении. Его глаза заблестели в предвкушении экшена.

— Да баба на мосту. Сумасшедшая, что ли? Тормози у третьего фонаря, Кирилл, — приказал Седельников водителю.

Егор подался вперед, пытаясь хоть что-то рассмотреть за мокрым стеклом.

— Ни хрена не вижу. Темно, как сами знаете где… — стушевался он. На более крепкие выражения при старших по званию он пока не решался, стажер, как ни как, в отделении без году неделя.

— Черт, прыгнула дура! Не успели, — Михалыч добавил еще пару нецензурных.

Машина резко затормозила в указанном месте. Седельников вышел под дождь, торопливо натягивая фуражку. Егор метнулся следом. Они подошли к перилам и стали рассматривать реку. Стажер перегнулся так, что чуть не свалился вниз.

— Гляди, Михалыч, вон там, — он указал влево. — Видишь, что-то светлое плавает. Может, она?

— Похоже. На ней светлый плащ был. Или что там эти бабы сейчас носят? — он обернулся к машине и крикнул водителю: — Кирюха, вызывай спасателей.

— База, это семнадцатый, — поднес ко рту рацию прапорщик Кирилл Краснов. — У нас попытка суицида на Калиновском мосту.

— Я вызываю МЧС и скорую. Ждите, — прошипел в ответ голос диспетчера.

Краснов положил микрофон на приборную панель, взял пачку "Marlboro" и нехотя оставил теплое нутро Уазика.

— Ну что там, Михалыч? — проявил он вялый интерес.

— Вон, видишь, в той стороне светлое пятно, почти у берега.

— Ага, вижу, — кивнул Краснов, прикуривая. — Надо ж, куда ее занесло.

— Течение сейчас сильное. Дожди почти всю неделю льют. Вода, поди, на метр поднялась.

— Да, не повезло бабе. Стопроцентный жмур.

— Почему? — удивился Егор. — Она ведь не утонула. Может, просто сознание потеряла.

— Наивный ты, Егорушка, в чудеса и Деда Мороза веришь. Даже если она еще жива, сейчас не май месяц, от переохлаждения запросто загнуться можно.

— Когда спасателей ждать? — перебил его Михалыч.

— Когда приедут, тогда и ждать, — Краснов выплюнул мокрый окурок в реку.

— Может, самим? А то, и правда, замерзнет насмерть, — нерешительно предложил Егор.

— Ну, так беги, спасай. Чего встал? Лично я, пас, — Краснов пошел к машине.

— Так! Никто никуда не бежит и никого не спасает. Ждем профессионалов. Это понятно? — рявкнул Седельников.

Егор козырнул с унылой миной:

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Машина МЧС приехала через 10 минут после вызова, скорая опаздывала.

— Ну что, кого спасать будем? — прогудел знакомый бас. Служба в ППС не раз сталкивала Седельникова с Павлом Голубевым, шефом прибывших спасателей.

— Женщину, Павел Семенович, — ответил Михалыч.

— Молодую, красивую?

— Других не держим.

— Где она?

Седельников показал.

— Да вижу, далековато ее утащило.

— Вы б еще дольше ездили.

— Не рычи, Андрей Михайлович, вытащим. Её почти к берегу прибило. Пожалуй, багром обойдемся.

— Как вы думаете, шансы у нее есть? — влез в разговор старших Егор.

— Посмотрим, — пожал могучими плечами Павел и пошел к своим. — Ну чего стоим? Кого ждем? — крикнул он им.

Спасатели засуетились. Неподвижное тело подцепили багром и вытащили на берег. Врач из их команды быстро осмотрел "улов": проверил зрачки, пульс.

— Ну что Олег, труп? — спросил его Голубев.

— Да нет, Павел Семенович. Судя по реакции зрачков — кома, и еще черепно-мозговая, вот здесь. Видите? — Олег указал на слипшийся от крови колтун мокрых волос. — По-моему, это мы ее багром приласкали. Рана не глубокая, но шить придется.

— Это уже не твоя забота. И еще, — понизил голос главный спасатель, — Оставь свои комментарии при себе. Выжила, и слава Богу. Понял?

Олег кивнул.

— Вот и хорошо. Где там эта чертова неотложка? — уже громче добавил Голубев.

— Не спешат.

— Да уж, правда жизни, мать её… А вот и они, легки на помине. Все Олег, передавай им нашу "русалку" и сворачиваемся. Погодка не сахар.

— Как она, Павел Семенович? — Седельников подошел к спасателям, с любопытством рассматривая несостоявшуюся утопленницу.

— В коме, но жить будет. Молодая, сильная, выкарабкается. Ладно, Андрей Михайлович, бывай, — он пожал ему руку и поспешил к своей машине.

— И вам не кашлять, — проворчал ему в след Седельников.

Спасатели уехали. Неотложка еще задерживалась: грузили потерпевшую. Он подошел к врачу скорой, козырнул:

— Патрульно-постовая. Старший лейтенант Седельников. С кем я говорю?

— Лилия Васильевна Морозова, врач скорой помощи, 14-я городская, — устало ответила ему пожилая женщина.

— Как она, Лилия Васильевна?

— Состояние стабильное. Что-то еще?

Лейтенант замялся. Не его это дело, но следователи так и не пожаловали, а ему еще рапорт писать.

— Мне бы личность ее установить. Может, при ней документы есть? Вы же понимаете, мы должны поставить в известность родственников и близких.

— У нее никого нет, — вздохнула врач.

— Откуда вы знаете?

— Мать этой девочки почти двадцать лет со мной медсестрой в бригаде проработала. Я Алису еще вот такой помню, — рука женщины остановилась на уровне бедра.

— Значит, Алиса. А фамилия, отчество, год рождения?

— Алиса Сергеевна Белова. Родилась в 82-м, где-то в середине апреля, точную дату не помню. Простите, нам пора ехать.

— Да, да, конечно. Спасибо за помощь.

Когда машина скорой помощи унеслась под вой сирены, Седельников достал мобильник.

— Михалыч, ну что ты там копаешься? Поехали уже. Я связался с базой. Следаков не будет, — прокричал прапорщик в открытое окно Уазика.

— Сейчас звякну в одно место, и едем, — отмахнулся Седельников, лихорадочно набирая номер в мобильнике. Эту комбинацию цифр он зазубрил давно, еще лет пять назад, но пользовался ею редко. Он дождался окончания гудков. Абонент, как всегда, не ответил.

— Говорите после сигнала, — услышал он бесстрастный голос автоответчика.

— Это Седельников. Сегодня, 28 сентября, в 23:55 на Калиновском мосту некая Алиса Сергеевна Белова 1982-го года рождения пыталась покончить с собой, прыгнув с моста. Она выжила после падения с 12-и метровой высоты и 25-и минутного пребывания в холодной воде. Сейчас она в коме, но врач оценивает ее состояние как стабильное.

— Куда ее увезли? — внезапно ожившая трубка чуть не выпала из рук старлея. На этот раз голос на том конце бесстрастным не был, он замораживал.

Седельникова передернуло.

— В 14-ю городскую, — выдавил он, подавляя страх.

Абонент отключился не попрощавшись. Старлей быстро стер номер из памяти телефона. Постоял, пытаясь успокоить колотившееся сердце, и лишь потом пошел к патрульной машине.

↑

Глава 2. Второй шанс

Лилия Васильевна Морозова, врач бригады интенсивной терапии 14-й городской больницы.

— Лиля Васильевна, у нас остановка сердца, — тревожно выкрикнула медсестра моей БИТ.

— Вижу, Лара. Два кубика адреналина. Быстрее, пока вена не ушла.

Лариса ловко поймала тонкую жилку на сгибе бледного локтя и медленно ввела препарат:

— Есть.

— Молодец, готовь дефибриллятор.

Я резко, с силой, давила на грудь пациентки и отпускала, делая непрямой массаж сердца.

— Раз. Два. Три… Тридцать, — бормотала я как мантру.

Лара протянула мне влажные электроды.

— Руки! — я нажала кнопки.

Тело дернулось, но пульса по-прежнему не было.

— Дофамин, внутримышечно.

Когда препарат был введен, я пустила повторный заряд. Если не поможет, попробую еще раз, а потом все, записать время смерти и выключить сирену. На этот раз сердце забилось. Сонная артерия под пальцами отозвалась пульсом.

— Слава Богу, жива, — я перевела дыхание. — Лара, сколько?

— 3 минуты 26 секунд, — она уже ловко раздышивала мешком амбу. Расторопная девица.

— Очень хорошо, — я вытерла марлевым тампоном пот со лба. Как же жарко, чертов климакс, возраст берет свое. Одно радует, скоро пенсия. Брошу эту собачью работу, огурчики с помидорчиками стану на фазенде разводить, внучку нянчить. Буду сидеть со старушками на лавочке, перемывать косточки молодежи. Смешно, на такое я вряд ли способна. Скорее всего, так и буду ездить на вызовы, пока не сдохну.

— Ну что, Васильевна, вытащили девчонку? — обернулся с переднего сиденья санитар Лёха, молодой и наглый.

— Да, Лёшик, жить будет, — ответила вместо меня Лара.

Они были любовниками, но делу их шуры-муры не мешали. Может, еще поженятся, хоть Лариса и старше.

— Конечно, будет, — жизнерадостно отозвался Романыч, наш водитель. — Алиска — девка боевая. Ты б видел Лёха, что эта егоза в гараже творила, когда ее мамка с собой на дежурства брала.

— Ага, боевая, — весело согласился тот. — Чтоб с моста сигануть, еще какой запал нужен. Правда, Лорик?

— Да иди ты лесом, Лёшик. Не до тебя.

Он ей что-то ответил, но я его уже не слушала. Мысли зацепились за слово "боевая", всколыхнув воспоминания двухлетней давности. Картины прошлого возвратили былую боль, разбередили душу.

Кладбище, свежая могила. Венки. Молодая бледная женщина в черном, худая и сутулая, рассеянно смотрит пустыми глазами вдаль. Назвать в тот момент Алису боевой не смог бы никто. Разбита, потеряна. В тот день хоронили Надежду Белову, ее мать и мою лучшую подругу. Тогда я видела Алису в последний раз, такой и запомнила. После похорон я пыталась связаться с ней, хотела помочь пережить горе, поддержать. Звонила, несколько раз приходила к ней домой, но она не отвечала на звонки, не открывала дверь, ушла в себя, не желая ни с кем делиться своей болью. Я отступила, не стала навязываться. Мне тоже было непросто принять эту утрату. Постепенно семья, работа, быт отодвинули смерть подруги на задний план. Это помогло мне, а вот Алиса не справилась.

— Приехали, — сообщил Романыч.

Я вздрогнула, возвращаясь в действительность. Машина затормозила у приемного отделения.

— Лара, готовь пациентку. Алексей, быстрее.

Двери распахнулись — все засуетились.

— Куда ее, Васильевна? — спросил Лёха, толкая каталку к двери приемного покоя.

— В реанимацию вези, — я повернулась к Ларе: — Сопроводи, скажи, чтоб подключили к ИВЛ. Я скоро буду.

Колесики каталки дробно застучали по плитке пола, затихая вдали коридора. Романыч молча курил неподалеку, он тоже перенервничал. Любил он Надю, увы, без взаимности.

Я посмотрела вверх, на темные небеса. Звезд видно не было, сплошные тучи. Все, довезли девочку. Надя бы не простила, будь это иначе, царство ей небесное. Есть ли вообще Бог на свете? Хочется верить, нужно верить, так спокойней. Я вдохнула прохладный воздух, ощущая, как отпускает напряжение. Отвернулась, чтобы никто не увидел, и заревела, тихо так, чтобы никто не слышал. Глупо жалеть о прошлом, но если бы я тогда, два года назад, была настойчивей в своих попытках достучаться до Алисы, то возможно, сейчас не пришлось бы вытаскивать ее с того света.

↑

Глава 3. Прорыв

Квинт.

Июль 1981 года.

Я просматривал финансовые отчеты в своем кабинете, когда почувствовал нечто странное. Это началось с ломоты в виске, затем прокатилось чередой судорог по всему телу, оставляя неприятный зуд. Я принадлежу к древней расе метаморфов, называющей себя даркосами. Мы не подвержены человеческим недугам — любые подобные ощущения у нас связаны с проявлениями чужой магии. Когда-то давно, в пору моей юности, отец описывал нечто подобное, говорил, что так мы реагируем на прорыв континуума.

Почти три тысячи лет назад в нашу вселенную явился Странник, маг Пути, принадлежащий к могущественной расе элиенеров, их еще называли эльфами или сидами. Элиенеры были адептами Света, они поклонялись женскому божеству светлого Предела Силы. Магией у них обладали только женщины, но каста Странников состояла из мужчин.

Маги Пути отвечали за распространения власти и влияния своего источника Силы на вселенные вроде нашей, с низким магическим уровнем. Способ их экспансии был прост. Найти мир, заселенный разумной расой смертных, и посеять там свои семена. Выглядело это как банальное соблазнение туземок, но представители разных вселенных несовместимы, потому процесс этот был скорее творением, чем зачатием. В результате рождались исключительно девочки, наделенные Силой Света. Пройдя инициацию, они становились ее проводниками в наш мир. Первое поколение обладало немалым могуществом и было бессмертно, но с каждой новой генерацией их одаренность снижалась, а срок жизни сокращался.

В тот раз Странник успел породить двенадцати, так называемых, дочерей. Они создали Древо видящих — влиятельную организацию, существующую и по сей день. Правда, ведьмы уже не так сильны, как раньше, но по-прежнему обладают немалой властью и влиянием.

Я никогда не мог понять, почему Рем, мой отец, отпустил Странника вместо того, чтобы выпить его Силу и заполучить магию Пути. Умение перемещаться между вселенными — заветная мечта любого даркоса. Новый визит элиенера дарил мне возможность сделать то, что упустил мой отец.

Благодаря своим способностям, я мог вычислить место прорыва. Воронка затухающего портала испускала колебания в магическом поле, что-то вроде кругов на воде от брошенного камня, найти ее было несложно.

"Кристоф," — я мысленно позвал своего фамильяра, — "Принеси карту Европы и курвиметр."

"Сию минуту" — отозвался он.

Фамильяры — особые слуги, связанные с нами магией Крови, такую связь еще называли Кровной. Она позволяла нам не только общаться мысленно, но и давала им бессмертие, полностью останавливая процесс старения организма, а еще делала их более сильными, быстрыми и живучими, обостряла восприятие и наделяла магическими способностями.

Через пару минут Кристоф бесшумно появился на пороге моего кабинета. Несмотря на свои польские корни, он напоминал невозмутимого английского дворецкого. Подойдя к моему столу, он положил на него карту и прибор для измерения расстояния:

— Что-то еще, пан Станислав?

— Нет, спасибо.

Выставив на курвиметре масштаб, я отмерил необходимый отрезок от Кракова до предполагаемой точки прорыва. По моим ощущения, это место находилось примерно в двух тысячах километрах на восток. Колесико курвиметра остановилось у крупного города, областного центра в соседней стране. Вот только территория эта попадал в зону влияния Древа видящих. Это, конечно, не проблема. У меня с ними были особые связи, но предупредить главу Совета видящих стоило, хотя бы из вежливости.

Я сменил одежду и облик на более подходящие для предстоящей миссии. Теперь я выглядел как обычный командировочный, неприметный тип в поношенном костюме. До места добирался ночью. Быстрое перемещение по пересеченной местности неудобно, а по дорогам лучше это делать с наступлением темноты, когда поток транспорта истаивает до одиночных авто. Можно было бы обернуться драконом, и долететь до места на своих крыльях, но быстрое перемещение в этой ипостаси ослабило бы меня, а я пока не знал, с какой угрозой мне предстоит столкнуться. Странник мог прийти один, а мог и армию с собой привести.

К концу ночи я достиг окраины нужного мне города. Здесь боль в виске усилилась, говоря, что цель моего путешествия близка. Я расширил круг ментального восприятия, чтобы обнаружить сигнальную сеть Древа, но ничего не нашел. Похоже, у видящих уже не хватало ресурсов для достойной охраны границ, либо Мирослава, советница Древа, отвечающая за эти места, попустительствовала своим обязанностям.

В предрассветных сумерках я обогнул город по окраинам, используя головную боль как навигатор. Прорыв оказался в заброшенном долгострое, вдали от жилых кварталов. Похоже, здесь собирались построить какой-то завод или фабрику. Стены возвели, перекрытия и крышу положили, а потом забросили, давно, где-то лет десять тому назад. В бетонном ограждении зияли дыры, через них я и проник на территорию заброшенной стройки. Внутренний компас указывал на один из цехов. Я вошел в гулкое просторное помещение с серыми стенами, обильно испещренными матерными граффити. Пустые оконные проемы и дыры в потолке пропускали тусклый свет раннего утра. На полу валялись кучи строительного мусора, кое-где поросшие вездесущим бурьяном. По запаху я определил, что сюда уже пару дней никто не заглядывал. Ощутить какие-либо ментальные следы было невозможно из-за эманации портала, она заполняла собой все мое магическое восприятие. Интересно, как себя чувствуют жители близлежащих районов, страдают ли они головной болью, беспокойством или чем-то еще? Магическая чувствительность людей была крайне низка, но и на них прорыв должен был подействовать.

Воронка находилась посреди цеха, прямо над кучей битого кирпича. Человек ее не заметил бы, но для меня она выглядела как пятно пульсирующего света, окруженного фиолетовой каймой.

Гоняться за магом Пути, умеющим телепортироваться в пределах одного мира, смысла не имело — оставалось лишь устроить засаду. Я разбросал сигнальные артефакты вокруг воронки. Внешне они ничем не отличались от горсти щебня, которого здесь было полно. Их целью было предупредить меня, когда Странник появится. Он мог и не прийти, а открыть новый портал в любом другом месте, но пока этот не исчез окончательно, стоило посидеть в засаде. Просверлить новую дыру между вселенными потребовало бы от него куда большей Силы, чем снова открыть еще не потухший портал.

Я нашел пристанище в панельной пятиэтажке неподалеку. Одинокая пенсионерка любезно сдала мне комнату за небольшую плату. Первую пару суток я отдыхал, восстанавливался после быстрого перемещения. За это время эманация прорыва уменьшилась. По моим расчетам, она исчезнет окончательно где-то к десятому августа. Либо Странник явится до этого срока, либо останется в нашем мире еще на какое-то время. Если он не придет сейчас, то рано или поздно начнет создавать новый портал в другом месте, а это непросто и не быстро. Отец успел застать его перед уходом, значит, и я успею.

Чтобы не сидеть без дела, я решил провести небольшое расследование. В прошлый раз Странник соблазнял и похищал женщин. Не исключено, что и в этот раз он поступит также. Благодаря чиновнику из Управления Внутренних Дел я выяснил, что со второго июля пропало только три молодых женщины. Две из них оказались пустышками, обычные жертвы насилия. Зато третья действительно бесследно исчезла. Звали ее Надеждой Беловой. Работала она медсестрой в 14-й городской больницы и жила в общежитии номер 147. Утром второго июля по дороге на работу она пропала. Я пытался ее разыскать, но исчез даже ментальный след девушки, что невозможно без скрывающей магии. Значит, Странник не стал далеко ходить за своей жертвой, а взял первую, подвернувшуюся под руку. Возможно, были и другие, похищенные им женщины, о которых в милицию никто не заявлял, но мне хватило и одной зацепки.

На рассвете пятого августа сработали маячки — мое ожидание закончилось.

↑

Глава 4. Опасный незнакомец

Раиса Денисовна Смирнова, главврач 14-й городской больницы.

Я с удовольствием рассматривала неожиданного посетителя, сидящего напротив. Молодой мужчина, слегка за тридцать. Римский профиль, легкая ямочка на подбородке, придающая ему особое обаяние. Одет он был во все черное — мрачновато, на мой вкус, но ему шло. Элегантный костюм сидел на нем как влитой. Галстука не было. Бриллиантовые запонки поблескивали в сете лампы.

— Чем могу быть полезна, господин…? — я лучезарно улыбнулась ему, намекая на то, что неплохо бы и представиться.

— Можете, Раиса Денисовна, — ответил он приятным баритоном, игнорируя мой намек. — В ночь с пятницы на субботу в вашу больницу поступила Алиса Белова.

— Белова, Белова, что-то знакомое.

— У вас раньше на скорой работала ее мать, Надежда Белова.

— Ах да, припоминаю. Медсестра. Она умерла года два назад. Жаль, хорошая была женщина, настоящий патриарх нашей больницы. Единственное место работы с медучилища и до… — я стушевалась на слове "могилы", оно явно было неуместным. — Так ее дочь у нас?

— Да.

— Одну минутку, — я нажала кнопку селектора: — Анжела, выясни, в каком отделении находится пациентка Белова.

— В реанимации, — перебил он меня. — Я уже разговаривал с Пустырниковым.

— Что ж, Вадим Макарович толковый врач с многолетним опытом работы, не один десяток жизней спас. Или у вас к нему претензии? Вы здесь поэтому?

— Нет, причина моего визита иная. У вас неплохая больница, Раиса Денисовна, но моя невеста достойна самого лучшего. Надеюсь, вы меня понимаете, — на его губах появилась вежливая улыбка.

Жаль, что он задумал перевести свою невесту в какую-нибудь частную клинику. Надо было срочно с этим что-то делать, нельзя ее отпускать. Денежки больнице, ой, как нужны. Крыша в родилке уже второй месяц протекает, а средств от Горздрава все нет и нет.

— Мы можем организовать отдельную палату и отличные условия для вашей невесты. Поверьте, у нас лучшая больница в городе и прекрасный персонал. Вы будете довольны, я вам гарантирую.

— Благодарю, но уже все решено, — разбил он мои надежды.

— Можно узнать, куда именно вы хотите забрать нашу пациентку? — холодно поинтересовалась я.

— Нет. Ваша задача — подготовить нужные бумаги и отдать соответствующие распоряжения, — его пристальный взгляд впился в меня как вампир — по телу побежали мурашки. Показалось, что температура в комнате резко упала. Дико засосало под ложечкой.

— Да, да, конечно, — зачастила я, чуть ли не заикаясь. — Все будет готово в кратчайший срок. Я немедленно этим займусь.

Господи, а я еще собиралась вытянуть из него деньги. Да пусть забирает свою Белову и катится с ней куда подальше.

— Не смею вас больше задерживать, Раиса Денисовна.

Незнакомец направился к двери. Я с нетерпением ждала, когда же он исчезнет с глаз моих долой, но из-за стола встала, чтобы проводить его, мало ли, что он за птица. В костюмчике от Армани и с бриллиантовыми запонками простые люди не ходят. Ох, лучше бы я не вставала. Мои колени дрожали. Подмышки взмокли. Давление скакало бешеной лошадью. Так и до инсульта недалеко.

— И поспешите, — он обернулся на пороге. — Машина уже ждет у санпропускника.

Когда дверь за ним закрылась, я вздохнула с облегчением, доплелась до стола и рухнула в кресло. Надо было поторопиться, а то, не дай Бог, вернется. Не удивительно, что он не представился, наверняка, бандит, если не хуже.

— Анжела, — сказала я в селектор.

— Да, Раиса Денисовна, — отозвалась она с заминкой, точно флиртовала с визитером.

Моя секретарша та еще вертихвостка, под всеми, кто повелся на ее прозаическую мордашку, перебывала. Накачала губки ботоксом и думает, что неотразима. А ведь это яд, самый что ни на есть натуральный токсин. Я ей говорила, как врач советовала не делать этого, но разве она послушает. Она и мне предлагала, морщинки подправить, мол, в моем возрасте все женщины так делают. Ну, ну.

— Срочно подготовь форму о переводе Беловой.

— Куда именно?

— Не знаю, — рявкнула я, нервы были ни к черту. Ромашковый чай заварить, что ли?

— Ладно, я оставлю эту графу пустой, — она ничуть не обиделась, ей все как с гуся вода. Хотя грех жаловаться: девица она сообразительная, ловкая. Только вот слаба на передок, но у каждого свои недостатки. Правда, после последнего скандала, когда она "запрыгнула" на главу Кардиологии, а потом сюда заявилась его благоверная с претензиями, я ее чуть не уволила.

Через пару минут Анжела положила передо мной готовый документ и поставила чашку с ромашковым чаем. Хорошо же она меня изучила, прямо-таки мысли читает. Правильно сделала, что не уволила.

Я подписала бумагу и вернула ей:

— Отнеси это Пустырникову. Пусть напишет, что противопоказаний к транспортировке нет. Копию отдашь этому, который был у меня сейчас.

— Хорошо, Раиса Денисовна, — счастливо улыбнулась она.

↑

Глава 5. Лабиринт живых картин

Алиса.

Я висела в темноте, но не одна. Меня окружали искорки света, подобные звездам. Их было дикое множество: яркие и тусклые, далекие и близкие. Они звали меня, заманивали в свои сети. Стоило только ответить на их неясный шепот, потянуться мысленно, и я попадала в сон. По большей части это был обычный бред: переживания, воспоминания, страхи, перемолотые в загадочной мясорубке подсознания, приправленные абсурдом и поданные к употреблению, настолько нелогичные и сумбурные, что запомнить их было невозможно. Но не все, некоторые были столь четкими и яркими, что задержались в памяти. Опишу самый неординарный из них.

Я попала в весьма необычное место, как моя тезка в Зазеркалье. Только в моем случае это была не кроличья нора и не дворец Червонной Королевы, а огромная картинная галерея, с множеством залов, запутанных коридоров, лестниц и этажей, настоящий лабиринт в стиле Эшера. Картины, висевшие там, тоже были непросты. Стоило только задержать на них взгляд, как они оживали: люди начинали двигаться, разговаривать, появлялись звуки и даже запахи.

Не знаю, почему подсознание подсунуло мне именно этот образ. Я программист, а не художник. Правда, в детстве я несколько лет посещала художественную школу вмести с одноклассником и другом Вовкой Ворониным. Вот у кого был настоящий талант к живописи. Я же была серой посредственностью на его фоне, хоть меня и хвалили. Тот же Вовка считал, что я перспективна, но он всегда так делал: подбадривал и поддерживал меня во всех начинания. Где-то в коробках, среди моих старых школьных вещей, еще хранились его рисунки. В основном это были мои портреты. Он рисовал меня всюду: на уроках, на переменах, во дворе после занятий и у меня дома. Стоило только ручке, карандашу или мелу оказаться в его ловких пальцах, и мое лицо, как веселое, так и печальное, с разных ракурсов: в профиль, фас, вполоборота, появлялось на тетрадных страницах в линию и клеточку, на альбомных листах и ватманах. Где-то в классе пятом, я сказала ему: "Когда вырастем, ты станешь известным художником, а я буду твоей музой и хозяйкой галереи. Ты будешь писать мои портреты как Дали свою Галу, а я их продавать". На что он ответил со своей открытой мальчишеской усмешкой: "Тогда мы будем сидеть без гроша. Твои портреты я ни за что не продам."

Увы, моя глупая, детская мечта о галерее канула в Лету вместе с Вовкой. Банальный ДТП унес первую любовь безвозвратно. Может, именно поэтому, стоя на пороге смерти, я увидела то, о чем мечтала когда-то, и что было связано с гибелью дорогого мне человека. Нереализованная мечта, боль потери, загубленная надежда, таинство смерти — все это забористый коктейль для подсознания. Сознанию его не понять, можно лишь догадываться о мотивах снов, строить предположения. Ученные, конечно, пытаются разобраться, шарлатаны пишут сонники, но толку мало.

Обаяшка Вовка был первым в списке моих потерь. Неумолимый рок забирал всех, кто был мне дорог, оставляя скитаться в одиночестве среди бесконечной череды дорог и дней. Будто на мне проклятье, порча, яд судьбы, коснись — умрешь.

Моих портретов в этой галерее тоже хватало: одни были частью воспоминаний, другие могли стать вероятным будущим, не обошлось и без фантастических сюжетов, как дань моей любви к фэнтези. Тут я вдова, закутанная в черное. Там мать с младенцем на руках. Эльфийка с ярко-рыжими косами до пят. Художница с кистью в руке. Магичка, швыряющая фаербол. Даже лисица в когтях грифона. Почему лисица — не знаю, наверное, аллегория, Лисой меня называла институтская подруга Алка. Я ведь рыжая, хоть и не конопатая, ни единой веснушки, никогда, даже в детстве — странная аномалия для моего типа.

Помимо меня на картинах были и другие люди: одних я знала, других видела впервые. Еще одна загадка. Ну эльфы, драконы и прочие мифические существа — плоды моей буйной фантазии. Но откуда взялся старлей Михалыч, стажер Егорка и злюка Краснов? А ведь они говорили обо мне, даже беспокоились. Кому звонил Михалыч и докладывал о случившемся на мосту — тоже вопрос. Раиску, главврача 14-й, вечно надутую стерву с завышенным самомнением, я помню еще с похорон матери, а вот ее блондинистую секретаршу Анжелку — в глаза не видела, да и блондина в черном, якобы моего жениха, тоже. Странно это, ой, странно.

Картин было множество: прекрасных и ужасных, пугающих и радостных, фантастичных и обыденных. Броди и рассматривай до бесконечности. Все они вызывали эмоции: порой пугали и даже отвращали, а порой радовали, согревая сердце теплом приятных воспоминаний, но лишь несколько заставило замереть на месте.

Два солнца на фиолетовом небе, синий океан. Пляж усеян белой полупрозрачной галькой с фиолетовым отливом. Отраженный ею свет слепит глаза до рези, но круг нагих женщин у кромки прибоя рассмотреть можно. Они подняли руки к небу, распевая какие-то гимны на незнакомом языке. Их медленные движения плавны и тягучи. Фигуры стройны и высоки. Волосы всех оттенков пламени, от золотисто-желтого до темно-красного.

Прекрасный мужчина в чешуйчатой броне причащает своей кровью неандертальца.

Огромный волк крадется по зимнему лесу под полной луной. Его шерсть отливает серебром, глаза горят желтым. Вдали над верхушками голых деревьев виднеются башни старинного замка.

Вовка Воронин улыбается мне с соседней парты. В его руках карандаш. Ему плевать на урок, и на то, что пишет на доске директриса. Он выводит мой профиль на полях тетрадки.

Черный дракон уносит меня на спине в облака. Его чешуя отливает багрянцем в лучах восходящего солнца.

Ведьму жгут на костре. Ее лицо искажено мукой, рот заткнут кляпом, во избежание последнего проклятия. Черным вороном застыл инквизитор. Его бледно-зеленые глаза, словно болотная вода, полны торжества.

Осенний дождь над темной рекой. Старый мост. Два фонаря разгоняют ночной мрак. Женщина в желтом плаще застыла у края, словно на перепутье судеб. Прыгнет или нет?

Древний Рим раскинулся на семи холмах. Величественные храмы, патрицианские дворцы, лачуги плебеев. В тени мраморных колонн знатный римлянин в белой тоге отчитывает сына. Высокий юноша виновато склонил голову, белокурые локоны упали на лицо, скрыв черты.

Темный дроу прикован заговоренными цепями к стене узилища. Его тело покрыто призрачными глифами, едва заметно фосфоресцирующими под бледной кожей. Их узор непостоянен, он течет, меняется, притягивает взгляд, завораживает. Длинные черные волосы сбились в колтун. Скоро казнь, но он не сдался: на губах усмешка, в багровых глазах вызов.

Огромный звездолет вошел в атмосферу голубой планеты. Шесть фигур в бесформенных балахонах застыли перед обзорным экраном. Глубокие капюшоны скрывают их лица. Они о чем-то спорят на гортанном языке своей расы.

Бритоголовый рубака элеар с длинным чубом и шашкой наголо мчится в бой с именем пана на устах.

Белокурый мужчина в черном камзоле и высоких сапогах расслаблено сидит в глубоком кресле у камина. Его лицо умиротворено, а глаза закрыты.

Прекрасный эльф страстно обнимает человеческую подругу.

Мерзкий старик-некромант варит зелье в котле под присмотром такой же безобразной старухи. Его узловатые пальцы похожи на ветки, кожа — сплошь язвы и гнойники. За окном дышит темными миазмами проклятое болото.

Златовласый Аполлон преследует юную деву, почти ребенка. Он не спешит. Колесница, запряженная пегасами, ожидает в стороне. Жертва загнана. Тонкая фигурка застыла на краю обрыва. Бежать некуда, внизу только море и камни. Хрупкие плечики дрожат, но взгляд полон решимости. Шаг назад — ее уже нет. Лишь гулкое эхо множит девичий крик.

Эльф сражается с драконом на грудах битого кирпича. В его руке сияющий меч, подобный лучу света. На голове тонкий серебристый обруч с тремя голубыми камнями.

Двенадцать женщин собрались в круг, сцепив руки. Их лица подняты к солнцу. Они поют страшное заклятье, призывая смерть на бронзового дракона. Вокруг кипит бой, люди сражаются с невероятными монстрами. Белый снег под их ногами залит кровью.

Бледная женщина лежит на больничной койке, она умирает от лейкемии. Мама.

Истерзанный узник едва дышит на куче гнилой соломы. Над ним склонился монах в коричневой рясе. Его палец испускает призрачный свет, разгоняя мрак узилища.

Стайка детей окружила меня. Все мальчишки разного возраста, от трех до восемнадцати. Младшие на руках у старших. Они зовут меня матерью, хоть это и не так. Я не давала им жизнь, просто приютила под своей крышей.

Постаревшая красавица в белом хитоне, на плече брошь-скарабей, в руках черная амфора с таинственными знаками.

Двое близнецов сошлись в магическом поединке в пустынной долине среди бурых камней. Низкие тучи нависли над ними, где-то вдали громыхнул гром в преддверии бури.

Вечный закат над поляной в лесу. Ни ветерка, ни шороха листьев, ни малейшего движения. Посреди этого безмолвия застыли двое: черный дракон, опутанный сетью заклятия, и светлая королева, предвкушающая победу. Их бой прерван, пойман в капкан безвременья — дракону не погибнуть, а королеве не победить.

Ангел Смерти, неподвижный, как изваяние, пристально следит за мной холодными серебристыми глазами. Его лик прекрасен и пугающ одновременно.

Три слепые парки вскинули головы, заслышав мои шаги. Ножницы блеснули в руках Морты. Децима подхватила перерезанную нить и ловко завязала узелок.

Я стою на коленях посреди пустыни. Солнце в зените. Безжизненный пейзаж, растрескавшаяся почва и вечно ползущие камни. Вдали затухает портал, его эманация подобна мареву раскаленного воздуха. Всюду трупы, обожженные мужчины и женщины, люди и эльфы, чьи тела истаивают серебристой дымкой. Кое-где еще стонут раненые. На моей ладони бриллиант размером с голубиное яйцо. У ног рассыпаются пеплом останки любимого мужчины. Я перепачкана сажей с ног до головы, только светлые дорожки от слез на щеках, в глазах бездна одиночества и боли.

— Ты не оставишь меня, — кричу беспощадным небесам, зажав в кулаке камень. — Слышишь, Смерть, тебе не отнять его у меня, никогда.

В тот же миг я очнулась.

↑

Глава 6. Пробуждение

Алиса.

— Где я? — спросила я склонившегося надо мной человека. В свете люминесцентных ламп блеск золотой оправы его очков ослеплял, но глаз я закрывать не стала, хватит с меня темноты.

— В клинике Одинцова, Алиса Сергеевна, — ответил он.

Я сфокусировала на нем взгляд. Не молод, где-то под пятьдесят. Полноват. Лицо холеное, круглое. Седина на висках. Голубая больничная роба и колпак того же цвета.

— Я профессор Криштовский, Евгений Львович, ваш лечащий врач, — он поправил очки.

— Почему я здесь, Евгений Львович? — едва прошептала я. Во рту пересохло. По горлу точно кошка когтями прошлась, наверняка, последствия интубации.

Он улыбнулся ласково-фальшиво:

— Вас к нам привезли.

— Давно?

— Две недели назад. Вы были в коме. У вас небольшая черепно-мозговая травма, пара трещин в ребрах, остальное — мелочи. Ваша жизнь вне опасности. Кстати, у вас отличная регенерация тканей. Я такой еще не встречал в своей практике.

— Спасибо, конечно, но у меня нет денег, чтобы лечиться здесь.

— Не стоит беспокоиться. Ваше пребывание полностью оплачено.

— Кем? — удивилась я. Богатых родственников, да и родственников вообще, у меня не было. Состоятельных друзей, кроме Алки Плетневой, тоже, но мы с ней давненько не пересекались. Бывший шеф, он же бывший одногруппник Яшка, оплачивать такую роскошь не стал бы, даже из чувства вины, сам в долгах как в шелках.

— Не знаю. Я врач, а не бухгалтер, — Криштовский поджал губы. — Не об этом вы должны сейчас думать. В вашем состоянии, главное, покой и отдых, для скорейшего выздоровления. Покой и отдых.

— Хорошо, — вздохнула я.

— Вот и отлично, тогда отдыхайте, набирайтесь сил. Загляну к вам вечерком перед уходом.

Профессор со свитой удалился. Я осмотрела палату, в которой была единственной пациенткой. Большая светлая комната походила на номер приличного отеля, если не обращать внимания на медицинское оборудование и кровать как в зарубежных сериалах о врачах. Даже большой букет в напольной вазе присутствовал и довольно милые акварели на стенах.

Клиника Одинцова была построена по последним евро-стандартам. Открытие состоялось год назад, весьма громкое событие по меркам нашего захолустья. Рекламное агентство, в котором я раньше работала системным администратором, неплохо заработало на буклетах, билбордах и флаерах. Одинцов не поскупился на рекламу: пресса, местное телевидение, "наружка".

Помню высокомерную рожу этого самого профессора Одинцова, выступал он по телеку. Занесло его в наши края из столицы. Имя он себе сделал, признаю. В Первом Московском медицинском преподавал. Статейки в журналы тискал. На конференции в Европу и Штаты ездил, стажировался там. Только деньжат на московскую клинику у светилы кардиохирургии не хватило. Земля дорогая, конкурентов полно, да и профиль не особо популярный в наше время, был бы пластиком — нашел бы спонсора в Москве.

Наш дражайший мер — сердечник, два мини-инфаркта перенес. Ездить на лечение по заграницам и столицам — кресло свое "стервятникам" оставлять, замам и помам. Они народец ушлый — скинуть могут "батьку", пока тот лечится. Прецеденты были. Вот он и решил заманить сюда Одинцова собственной клиникой, чтоб под боком был и пользовал, когда потребуется.

В долю немало местных воротил вошло, бывших комсомольских бонз, а ныне крутых бизнесменов и депутатов. Быстренько утрясли все с кадастрами и прочими инстанциями. Сляпали проект, не шедевр, конечно, но мило: башенки, черепичная крыша. Нагнали людей и техники, даже бригаду румын со строительства элитного поселка перебросили. Снесли старую "психушку", еще довоенной постройки. Парк не тронули, облагородили только. За два месяца выгнали стены в три этажа, положили крышу. На отделочные работы и оборудование ушло еще четыре месяца. Умеют работать, когда "батько" в затылок дышит. Городской голова на стройку зачастил, чуть ли ни каждый день заглядывал, находил время попинать "бездельников". Результат не заставил сказаться: через полгода после начала строительства, строго по плану, частная клиника профессора Одинцова распахнула свои гостеприимные двери, увы, не для всех, только для "белых" людей, избранных, с "зеленью" и при чинах.

Каким только ветром меня, простую смертную, сюда занесло — ума не приложу. Нет, я не жалуюсь. О прелестях гос. больниц знаю не понаслышке. Из-за маминой работы мое детство прошло в 14-й городской. Продленка до четырех, нянек нет, вот я и топала после школы к маме на работу. Она со мной сидеть не могла, не таскать же ребенка на вызовы, потому перебрасывала на подруг в стационаре, то в одно отделение, то в другое. Ей не отказывали, она всем помогала — помогали и ей, присматривали за ее "ангелочком".

Миленькая мордашка в рыжих кудряшках, столько умиления, а на деле — бесенок, точнее, бестия. Мое хулиганское поведение было бессознательной попыткой заставить людей злиться, раздражаться, лишь бы отвлечь их от боли, или себя от их боли. Больница казалась мне мрачным местом, она пугала, школа тоже, но не так. Море безысходности, особенно у стариков и смертников. От них тянуло потусторонним холодом. Будто их уже заарканили и дверь приоткрыли, вот-вот утащат на тот свет, оттуда и сквозит. Другое дело, выздоравливающие, к ним я заглядывала чаще, они светились радостью, мечтой сбежать отсюда поскорее.

Так уж вышло, что я эмпат. Проявилось это в раннем детстве, когда я еще не могла отделять свои эмоции от чужих. Потом поняла, что чужие менее яркие, будто есть некая преграда. Когда пошла в школу, бросила все силы, чтобы превратить эту преграду в толстую стену, без окон и дверей, в пять кирпичей, а лучше в десять, для надежности. Больница подстегнула добавить пару-тройку "кирпичных" слоев. Но барьеры возводились медленно — мое настроение менялось как флюгер на ветру чужих эмоций, по ночам выливаясь в кошмары. В них злобные одноклассницы превращались в гончих псов, жаждущих цапнуть меня за пятку, школьная директриса — в медузу Горгону, с волосами-змеями, любимая линейка математички, которой она лупила нас по пальцам, в хлыст маньяка-садиста, больница — в дом с привидениями, кровавыми лужами, тенями и январской стужей. Лишь от Вовки я не отгораживалась. От него исходило только тепло, оно согревало душу, отвлекая от мрачного настроя окружающих.

К четырнадцати годам строительство барьеров завершилось, ленточка перерезана, приемная комиссия подписала акт сдачи объекта в эксплуатацию. Я перебесилась, стала спокойной, уравновешенной девушкой, основательно взялась за учебу. Школу закончила не с медалью, но аттестат получила приличный, особенно по точным наукам: математика, физика, информатика — мой конек. Потому и пошла в политехнический. Поступила с первого раза, без денег и протекции.

Мне прочили медицинский. С биологией и химией я тоже дружила, ведь целая больница в консультантах. Не поняла что-то на уроке — пойди спроси дядю Сережу из родилки, или тетю Валю из лаборатории, или Петра Григорьевича, зава. Кардиологии. Мужчина он был строгий, медсестры у него по струнке ходили, зато мне ни в чем не отказывал. Как-то раз я подошла к нему с принципом кровеносной системы. Биолог наш толком его объяснить не смог, ткнул в учебник, мол, сами разбирайтесь. Учебник тоже "светилы" писали, больше вопросов, чем ответов. Пришлось искать их у главного кардиолога. Он и объяснил: куда кровь поступает, в какое предсердие, что происходит в желудочке, и зачем он вообще нужен, откуда она потом вытекает, как циркулирует, малый круг, большой. До сих пор помню. В классе, когда у доски излагала, даже наш биолог проникся, наконец-то и сам разобрался, что к чему.

Но в медицину меня никогда не тянуло. Эмпат-эскулап — мазохизм высшего порядка. Лучше машины, они не фонят эмоциями, с ними все просто. Полетел сервер — купил новый, устарел — апгрейд все исправит, потерял информацию — идиот, что резервных копий не сделал, впредь будет наука. У врачей другой коленкор. Чтобы резать людей, каждый день сталкиваться с их болью, видеть смерть и знать, что можешь показать ей только кукиш, и то не всегда, нужны стальные нервы, непробиваемая броня хладнокровия, да и ответственность непомерно высока. Работа врача — сплошной стресс, а алкоголь — перманентный антидот, но как ни странно, пьющий врач порой лучше непьющего, такой вот профессиональный парадокс.

Интересно, припрятана ли у Криштовского где-нибудь бутылка? Что-то с ним явно не так: скрытничает, злится, даже боится, а еще губы поджимает, когда врет. Он точно знает, кто упек меня в эту клинику, знает, но молчит. Почему?

Кто же этот таинственный благодетель? Неужели мой биологический отец? Мама никогда о нем не рассказывала, старалась вообще не касаться этой темы, злилась, уходила от ответа, потому приходилось придумывать небылицы. В детстве это был летчик или военный, в общем, герой, погибший за родину. В подростковом возрасте — "козел", бросивший маму, узнав о беременности. Думать, что мое появление на свет — результат насилия, принципиально не хотелось, но такой вариант не исключался. Правда открылась только перед смертью мамы. Она рассказала, что в молодости пережила очень странный случай амнезии. Однажды вышла из дома на работу и пропала. Вернулась через месяц. То, что происходило в этом промежутке времени, вспомнить не смогла. Медосмотр выявил беременность. Мама не стала делать аборт, решила рожать. Отчеством я обязана врачу, принявшему у нее роды. Вот такая невероятная история.

Мой папаша не просто "козел" и насильник, он еще и гипнотизер. Похитил мать, натешился, а потом гуманно стер память, спасибо, не убил. Зато стало ясно, от кого я унаследовала все свои странности. Но зачем такому папочке искать меня через тридцать лет и лечить в дорогущей клинике? Незачем. Другие варианты были еще мрачнее: квартирные аферисты, донорство органов и прочая чушь.

От всех этих мыслей у меня возникло непреодолимое желание сбежать, пока благодетель не объявился. Я сорвала датчики, руки дрожали. Встать удалось, но потом ноги подкосились, и я рухнула на пол. Дверь палаты тут же распахнулась, пропуская взволнованную медсестру и Криштовского. Они синхронно подхватили меня подмышки и уложили обратно.

— Ай-я-яй, Алиса Сергеевна, я же просил вас отдыхать, — укорил меня доктор, доставая из кармана ампулу и передавая ее медсестре.

— Что это!? — удивилась я, когда тонкая игла шприца проколола кожу на плече.

— Всего лишь успокоительное. Оно поможет вам расслабиться и отдохнуть. Поспите, это пойдет вам на пользу.

Потолок стал вращаться, увеличивая скорость на каждом витке. Я закрыла глаза, борясь с головокружением, и провалилась в глубокий сон без сновидений.

↑

Глава 7. Следователь-самозванец

Евгений Львович Криштовский, врач частной клиники Одинцова.

— Евгений Львович, — незнакомый мужской голос окликнул меня в коридоре сразу после обхода.

Я обернулся. Подтянутый мужчина, за тридцать, уверенно шагал ко мне, явно военный. Высокий, коротко стриженный, блондин. Одет просто: черный кожаный пиджак, водолазка того же цвета, джинсы. Только дорогой "Breguet" на запястье никак не вписывался в облик простого парня.

— Что угодно? — у меня появилось странное ощущение. Я видел этого типа впервые, но он уже нервировал. Было в нем нечто, что при других обстоятельствах заставило бы меня обойти его десятой дорогой.

— Следователь Стрельцов, Калиновское РОВД, — он продемонстрировал свое удостоверение.

— Очень приятно, — я поправил очки, изобразив дежурную улыбку. Он нравился мне все меньше и меньше.

— Взаимно, Евгений Львович, — он оскалился точно волк: вроде и улыбается, но в глотку готов вцепиться, дай только повод. Неприятный тип, опасный.

— Слушаю вас. И, пожалуйста, побыстрей. Я тороплюсь.

— Это займет всего пару минут. Меня интересует ваша пациентка, Алиса Белова.

— С чего вы взяли, что госпожа Белова проходит здесь лечение?

— Знаю, — его стальной взгляд был холоден и пронзителен, до мурашек по коже, словно в дуло пистолета смотришь.

— Такая информация сугубо конфиденциальна. У нас частная клиника. Среди наших пациентов есть весьма влиятельные люди. Вы ведь понимаете, о чем я?

— Конечно, только гражданка Белова находится под следствием.

— Разве дело еще не закрыли? — признаться, я был удивлен, поскольку меня убедили в обратном.

— Нет, там есть кое-какие нюансы. Мне нужно ее допросить. Она ведь у вас.

— Да, она проходит лечение в нашей клинике, только сейчас в коме, — мне пришлось соврать. Ну, не мог я пустить его к Беловой, пока не переговорю кое с кем.

— Неужели? А я располагаю другими сведениями.

— Какими, позвольте узнать?

— Белова вышла из коматозного состояния два дня назад.

— Откуда такая информация? — было неприятно осознавать, что кто-то из персонала мог проболтаться. Узнаю, кто, уволю, к чертям собачьим, в 24 часа, без двух недель отработки и выходного пособия.

— У меня свои источники.

Догадываюсь я об этих источниках. Такие типы всегда нравятся бабам, наглые, опасные, потом сами же и плачут, дуры. Наверняка, какая-нибудь медсестричка не смогла удержать язык за зубами. Перед ней даже удостоверением махать не пришлось. Пара комплиментов — девица растаяла и все выложила.

— Как бы то ни было, Белова пока не готова к общению, — я поджал губы. Не люблю врать, но выбора не было. — Заторможенность, неадекватное восприятие, все это последствия коматозного состояния. Сами понимаете, допрашивать ее сейчас бесполезно, даже пагубно, ее психика нестабильна.

— Когда с ней можно будет поговорить?

— Через неделю, но предварительно позвоните. Зачем зря ездить?

— Диктуйте номер, — он извлек из пиджака мобильник.

Пришлось дать ему свою визитку:

— Здесь вся контактная информация, в том числе и мобильный номер.

— Вижу, — он быстро набрал цифры.

Мой "iPhone" завибрировал в кармане спецбрюк — я сбросил звонок. Подобное недоверие коробило.

— Что ж, не смею вас больше задерживать, доктор.

— Всего доброго.

Он повернулся и пошел прочь по коридору. Я наблюдал, пока он не скроется за поворотом, затем зашел в кабинет и запер за собой дверь. Отыскав нужный номер в контактах, я позвонил:

— Алло, это Криштовский.

— Внимательно слушаю вас, Евгений Львович, — отозвался Тарквинов.

— Я только что разговаривал со следователем. Вы обещали, что проблем не будет, а тут этот Стрельцов со своими расспросами. Очень настырный тип, от такого не отвяжешься.

— Занятно, этот человек лично заверил меня, что дело Беловой закрыто.

— Может, соврал?

— Вряд ли.

Ну да, Тарквинову не солжешь. Глянет в глаза — все выложишь, прямо как этот Стрельцов. Вот бы им померяться взглядами, я бы на это посмотрел.

— Опишите его, Евгений Львович, — потребовал Тарквинов.

— Молодой, примерно тридцати пяти лет, высокий, крепкий и наглый.

— Конкретней: цвет волос, глаз, другие приметы.

— Светлый, короткая стрижка. Глаза серые, — от воспоминания о его взгляде по спине побежали мурашки. — Одет обычно, только часы дорогие. И лицо такое… любимчика женщин.

— Пожалуй, я знаю, кто этот лже-следователь.

— Разве он не настоящий!?

— Нет. Настоящего Стрельцова любимчиком женщин не назовешь.

— Кто же тогда этот проходимец? — я был возмущен.

— Один мой старый знакомый. Не думал, что он появится так быстро.

— Что же мне делать с этим самозванцем? Он ведь обязательно явится снова.

— Когда?

— Через неделю, но должен позвонить предварительно. Выставить его вон?

— Ни в коем случае.

— Но он явно преступник! Вдруг он собирается убить Белову? — я снова вспомнил его взгляд убийцы и поежился.

— Если бы он хотел ее убить, не стал бы спрашивал у вас разрешения встретиться с ней. Ему нужно что-то другое, и я хочу знать, что. Потому прошу вас, не мешайте. Пусть поиграет в следователя.

— Если вы так хотите, то я пущу его к Беловой, но вся ответственность ложится исключительно на вас.

— Само собой, Евгений Львович. У меня к вам будет еще одна просьба: запишите их встречу на видео. В палате ведь есть камера?

— Конечно. Я пришлю вам запись.

— Тогда, будьте так добры, пришлите все записи, всех посетителей, которые ее навестят.

— Все непременно, господин Тарквинов.

Удовлетворившись моим обещанием, он попрощался и прервал звонок. Ну вот, опять какие-то проблемы. Своих хлопот полон рот, а тут еще самозванцы, олигархи, строптивые пациентки. Что поделать, Тарквинову не откажешь, акционер как-никак, причем с солидным процентом. Да и деньги нужны, они, как известно, лишними не бывают, особенно когда развод на носу.

Я нащупал в кармане ключ, открыл заветную дверцу в столе, достал початую бутылку "Hennessy", хлебнул прямо из горлышка, по-простому, не заморачиваясь на бокалы. Стрессу плевать на этикет.

↑

Глава 8. Энтаниель из Дома Зори

Квинт.

5 августа 1981 года.

Над городом сгущались тучи. Приближалась гроза. Ветер нес пыль и мусор вдоль опустевших улиц окраины. Я вошел в развалины долгостроя. Рыжеволосый парень в серой футболке и потертых джинсах вливал Силу в портал.

— Уже покидаешь нас? — спросил я его по-русски. Этот язык Странник должен был выучить сразу по прибытии в наш мир. Маги Пути впитывали языки и обычаи того места, куда попадали.

— А, ублюдок Хаоса, пожаловал, — он резко обернулся. — Не могу сказать, что удивлен.

— Кто ты? Назовись, — я пропустил "ублюдка" мимо ушей. — Ты все-таки в моем мире.

Его личина потекла и пропала. Элиенеры не владели магией трансформации, зато были искусны в иллюзиях. Он был высок, выше двух метров, строен, на первый взгляд, даже худ, но это лишь казалось из-за высокого роста. Лицо слишком женственное: тонкие, симметричные черты, белая кожа, большие миндалевидные глаза, переливающиеся всеми оттенками зелени. Рыжие волосы были заплетены в длинную косу. На высоком лбу поблескивал серебристый обруч с тремя голубыми камнями.

— Энтаниель из Дома Зори, третий маг Пути, к твоим услугам, даркос.

— Тарквин, сын Рема.

— Сын Рема? Я помню его. Ты ведь Квинт, не так ли? Наслышан о тебе от видящих.

— Уверен, твои потомки долго перемывали мне кости.

— О, да. У тебя хватает горячих "поклонниц". Так что тебе нужно?

— Пустячок, твою магию Пути.

— Всего-то? Наверное, это ужасно, потомку Дракона Хаоса прозябать в единственном мире. Метавселенная так велика, но она недоступна полукровкам.

— У меня есть шанс это исправить, — я принял ипостась дракона, приготовившись к поединку.

— Буду рад помочь, — он материализовал меч Света.

Я прыгнул, стараясь не напороться на его оружие. Он был быстр и ловок, но я не уступал. Мы закружили на грудах битого кирпича. Скорость была предельной. Его клинок превратился в размытую полоску света. Дважды он оцарапал меня. Царапины жглись кислотой, и заживать не спешили. Я тоже пару раз достал его когтями, но они лишь соскользнули по невидимой броне, не причинив вреда. Пришлось схитрить: замедлившись, я раскрылся. Энтаниель не смог пропустить такой "подарок" — его меч вошел мою в шею. Отрешившись от боли и жуткого жжения, я схватил руку Странника, ту самую, что сжимала клинок. Оружие он не выпустил, на что и был мой расчет. Он попытался вырваться — тщетно. Я надавил и пробил-таки его защиту — мои когти срезали его руку у самого плеча. Фонтан голубой крови ударил мне в грудь. Эльф застонал. Я оплел его сотней щупалец, и стал вытягивать Силу. Чужая энергия отдавала горечью, жгла нутро, но ничего, я всеядный, переварю и это. Пока пил, жертва корчилась от боли, но молча. Войти в его разум я не смог, на моем пути встала непроницаемая защита обруча. Сорвать его не получилось, он будто врос в голову Странника. Так он и умер, унеся в Бездну свой бесценный дар. Я выиграл, проиграв, еще одна пиррова победа на моем счету.

Я трансформировался в человеческий облик. Буря пошла на спад. Не успевший раскрыться портал снова угасал, через неделю от него не останется и следа. Мертвое тело элиенера истаивало фосфоресцирующей дымкой, пока не исчезло совсем. Пятна голубой крови и световой клинок постигла та же участь. Обруч почернел, его камни теперь напоминали темные провалы, в нем более не было магии. Я решил оставить его себе как трофей. Было горько и тошно, хотелось рвать и метать, снести этот город до основания, устроить апокалипсис локального масштаба…

— Как ты посмел, Квинт!?

Я обернулся. У входа в цех стояли семь представительниц Древа.

— Мирослава, какая встреча! Сколько лет, сколько зим? — я широко улыбнулся советнице Древа. Она была матерью моей последней наложницы, считай, теща. — Что привело тебя сюда, дорогая?

— Ты убил его, тварь! — ее руки были сжаты в кулаки, брови сведены в гневе. Могла бы плеваться ядом — плюнула бы.

— Что поделать, натура такая. Я ведь монстр, попиратель Закона, уничтожитель Света, — сарказм Странника был заразен.

— Хочешь войны, Квинт? Ты ее получишь! — ее желто-зеленые очи пылали, хоть и не такие яркие, как у почившего эльфа.

Чистота цвета и яркость глаз видящих — показатель их Силы. Если у человека есть хоть крупица зелени в глазах, значит, где-то в его родословной затесалась видящая. Зеленых глаз у людей до первого визита Энтаниеля в наш мир не было, это его наследие.

— Война? — притворно удивился я. — Это после того, как я прикончил вашего прародителя и заполучил его Силу?

— Да как ты смеешь!? Напомнить тебе, как моя бабка разделалась с твоим отцом.

— Целестина была раз в пять сильнее тебя, и ей помогал полный Круг. А вас сколько? Семеро. Рискнете одолеть меня, дамы? — я окинул их компашку насмешливым взглядом. Надо бы запомнить их лица, выяснить потом, кто такие. Одну я знал, третья дочь Мирославы, Клементина — прямо-таки кандидатка в мои очередные наложницы. Неправильно, забирать у советницы двух дочерей кряду, но Мирослава сама напрашивалась.

— Думаешь, я не смогу подпалить тебе хвост, дракон!?

— Остынь! — рявкнул я, пора было прекращать этот фарс. — Я мог бы выпить вас всех за пару минут, но вы под моим протекторатом, хоть тебе это и не нравится, дорогая теща.

— Элиенеры этого так не оставят. Рано или поздно они начнут искать Энтаниеля и найдут.

— Пусть приходят. Мы все платим по счетам, так или иначе, — я подошел к ним вплотную. Мне нужно было покинуть цех, а они столпились у двери.

Неверно истолковав мои намерения, ведьмы попятились, спотыкаясь о строительный мусор. От них веяло страхом. Угрозы советницы — просто бравада, они это понимали.

— Передай Совету, — я холодно глянул на Мирославу, — Я остаюсь в этом городе. Отныне это моя территория. Кстати, тебе сюда путь заказан, сиди в Москве и не смей попадаться мне на глаза.

— Подавись своей дырой, — процедила она сквозь сжатые зубы. — Это еще не конец, дракон.

Я промолчал. Зачем обращать внимание на пустые угрозы слабой женщины?

↑

Глава 9. Свет мой, зеркальце!

Алиса.

Когда Криштовский разрешил вставать, я попросила молоденькую санитарку Марину помочь мне принять душ. Эта девушка была мне симпатична: веселая, бойкая, с толстой косой до пояса и ямочками на щеках. Она будто пришла из того времени, когда женщины сидели по домам и держали себя в строгости: ни косметики, ни вредных привычек, ни загулов. А ведь она студентка, учится на втором курсе медицинского, но вместо положенной студиозам разгульной жизни, подрабатывает санитаркой. Марина сама оплачивала учебу, а не тянула деньги с матери-одиночки. Кстати, мать ее тоже медсестра, как и моя была. Она работала здесь же, в клинике Одинцова, сюда и дочку пристроила.

Марина осторожно и медленно вела меня в ванную, поддерживая под локоть. В палате имелась отдельная ванная комната с душем и туалетом, что было, несомненно, удобно, не нужно тащиться через все отделение в общую душевую, как в обычных больницах. Когда мы доплелись до цели, Марина помогла мне раздеться, заставила нацепить на голову полиэтиленовый чепчик, чтобы не намочить повязку.

— Иди, Мариша. Дальше я сама.

— Нет. Вы еще слишком слабы, Алиса Сергеевна, — она выкала и звала меня по имени-отчеству, хоть была всего на десять лет младше. Это заставляло чувствовать себя старой, но такова была политика клиники, а Марина — девушка ответственная, нарушать правила, даже по просьбе v.i.p. пациентки, не собиралась. — Вдруг вы в обморок упадете, Проф мне потом голову оторвет и на зачете завалит, он мне не только здесь начальник.

Профом она величала Криштовского. Возразить мне было нечего — пришлось сдаться.

После душа я все-таки уговорила Марину оставить меня одну. Когда она вышла, я вытерла запотевшее зеркало использованным полотенцем, дабы узнать правду о своей физиономии. Из зеркало на меня смотрело бледное до синевы лицо с темными кругами под глазами, краше только в гроб кладут. Захотелось стать прежней, такой, какой была до смерти мамы, до института, до гибели Вовки, вычеркнуть эти годы из жизни, забыть и следы стереть. Желание было таким сильным, таким отчаянным. Внезапно изображение в зеркале стало меняться. Моя кожа приобретала здоровый оттенок. Круги под глазами таяли. Губы наливались краской. Будто невидимый художник раскрашивал мой портрет. Стиснув зубы, чтобы не заорать, я вцепилась в край умывальника. Это бред или уже шизофрения? Накатила тошнота, адреналин выплеснулся в кровь. Я завесила полотенцем "мерзкое стекло". Вдох-выдох, еще разок. Дыхательные упражнения на расслабление, наследие давних занятий йогой, помогли. Сердце перестало колотиться, тошнота улеглась.

— Алиса Сергеевна, с вами все в порядке? — Марина постучала в дверь.

— Да, — ответила я коротко, чтобы не выдать дрожи в голосе.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — нельзя, чтобы она узнала о моих галлюцинациях, а то побежит к Профу, а тот опять накачает меня успокоительными. — Я скоро выйду, только зубы почищу.

— Хорошо, — она отошла от двери.

Я постояла еще пару минут, приходя в себя, потом почистила зубы, как и обещала Марине. Пока работала щеткой, полотенца с зеркала не снимала, было страшно, но оставлять его так не стоило, иначе возникнут вопросы. А что я могла отвечать? Что смотреть на себя не могу без дрожи — аргумент так себе. Сдернув полотенце, я бросила его на пол, толкнула дверь и вернулась в палату. Марина заканчивала перестилать постель.

— Ой, Алиса! — она всплеснула руками, забыв о правилах обращения к пациентам. — Вы так хорошо выглядите, прямо другой человек.

Я застыла как громом пораженная. О чем это она? Льстит? Но не врет, ее удивление было искренним, она даже наволочку выронила.

— Чистота — залог здоровья, — пробормотала я.

Марина снова подхватила меня под локоток и довела до кровати. Я не сопротивлялась. Слабость усилилась — меня шатало как пьяного матроса. Пожелав спокойной ночи, она выскользнула за дверь, тихо прикрыв ее за собой.

Сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, пыталась уснуть. Овцы не поддавались счету, разбегались, разгоняемые беспокойными мыслями. На пятой попытке я сдалась. На улице горели фонари, их призрачный свет заглядывал в окно. Пожелтевший клен отбрасывал причудливые тени на потолок. Его листья облетали. Иногда они бились о стекло и уносились прочь желтыми бабочками почившего хлорофилла. Уже октябрь. Золотая осень в разгаре, а я валяюсь здесь и гадаю, сошла с ума или нет.

Реакция Марины казалась мне странной. Что такого она увидела на моем лице? Я потрогала губы, они были гладкими и мягкими. Если у меня тактильные галлюцинации, то дело серьезно. Надо бы вернуться к зеркалу и взглянут на себя еще разок, а это чертовски страшно. Ну да, к черту! Моя злость прогнала страх, норадреналин накостылял адреналину. Я встала с кровати и пошлепала босиком в ванную. Искать шлепанцы в потемках — мешкать, а значит, давать лишнюю возможность страху взять над собой верх. Обойдусь как-нибудь без тапок, полы здесь теплые. Включив свет, я встала у умывальника, но глаза поднимать не спешила, мои страхи вернулись. Я выматерила себя еще разок — помогло. Из зеркала на меня смотрела девочка-персик, с румянце во всю щеку. Глазки горят. Губки — коралл. Прелесть! Я так хорошо даже в пору своей беззаботной юности не выглядела.

Моя голова под повязкой дико зачесалась, словно там комариный рой устроил попойку. Я подергала бинты, и так, и этак, но только сильнее зудеть стало. Теребя повязку, я обратила внимание на старый шрамик над левой бровью, памятка о ветрянке, которой болела в детстве. Я решила устроить контрольную проверку своему безумию или той чертовщине, что творилась с моим отражением. Глядя в зеркало, я буравила крохотное пятнышко глазами, представляя, как он исчезает, и оно исчезло. Я провела пальцем над бровью, но ничего, кроме гладкой кожи, не нащупала. Опять накатила усталость — в глазах потемнело, ноги подогнулись. Не держись я за раковину умывальника, разбила бы свою многострадальную головушку о край душевой кабины, а так пронесло, но приложилась я капитально, достаточно сильно, чтобы потерять сознание.

Очнулась я утром, в постели. Надо мной опять маячило обеспокоенное лицо профессора. Он, как и в прошлый раз, укорял меня в неосторожности, угрожал успокоительным и надзором. Свое обещание он сдержал: теперь днем в моей палате постоянно кто-то дежурил, а ночью наступал черед снотворного.

↑

Глава 10. Семя эльфа

Квинт.

5 августа 1981 года.

Выйдя из руин долгостроя, я забросил обруч Энтаниеля в неприметные кустики, чтобы забрать позже. Буря стихла, оставив после себя мелкий моросящий дождик. Стайка ворон копошилась на куче мусора у дороги. Выбрав самого крупного самца, я приманил его мысленно. Он бесстрашно вспорхнул на мое запястье. Заглянув в черные бусины его глаз, я ментально просканировал мозг птицы, потом отведал его крови, чтобы скопировать облик. Бросив мертвое тельце в бурьян, на поживу сородичей, я обернулся вороной.

Подобная метаморфоза было очень сложна. Слишком малый объем, как и слишком большой, при трансформации требовали повышенных энергозатрат и концентрации. Но я был переполнен Силой Странника, потому не мелочился.

Взлетев, я покружил над развалинами, привыкая к новым крыльям. С высоты было видно, как ведьмы покидают здание цеха. Понаблюдав за ними, я полетел в сторону общежития похищенной девушки. Вероятность, что я найду ее там, была невелика, но проверить стоило.

Город просыпался. Дождь прекратился, оставив после себя лужи, в которых плавали сорванные бурей листья. Немногочисленный транспорт скользил по мокрым улицам. Одинокая женская фигурка неподвижно сидела на лавочке автобусной остановки, той самой, что была ближе всего к цели моего полета. Мокрые темные волосы сосульками падали ей на лицо. Одежда промокла насквозь. Губы посинели от холода. Она дрожала, рассеяно глядя в никуда. Я сразу узнал Надежду Белову. У девушки было тоже лицо, что и на фотографии в деле об исчезновении, и тот же ментальный след, по которому я разыскивал ее месяц назад. Кстати, он обрывался именно на этой остановке.

Приземлившись у ее ног, я стал важно прохаживаться туда-сюда. Она ни на что не обращала внимания и выглядела отстраненной, будто не осознавала, где находится, и что с ней происходит, но опутывающих разум заклятий на ней не было.

— Кар, — я перелетел к ней на скамейку.

Она вздрогнула и наконец-то сфокусировала на мне взгляд. Попрыгав по деревянным рейкам, я устроился на расстоянии вытянутой руки от нее и принялся чистить перья, как это делают обычные птицы. Она светло, по-детски, улыбнулась и протянула ко мне руку. Бросив свое занятие, я отскочил. Она убрала руку. Я вернулся на прежнее место. Через пару минут она снова повторила попытку. На этот раз я позволил ей себя погладить.

— Ты совсем ручная, — она нежно касалась пальцами моих перьев. — Как же тебя зовут, птица?

— Кар! Квинт, — я попытался расширить речевые возможности вороны.

— Ой! Ты говорящий!? — она оживилась еще больше. Ее взгляд сиял детским восторгом.

Я снова каркнул, кивая головой. Знаю, что перебор, но нужно было завоевать ее доверие.

— Значит, Карквин, — переиначила она мое имя. — А я Надя. Вот и познакомились. Ты потерялся, да? Бедная птица. Хочешь, можешь пожить у меня. Обещаю кормить, поить и никаких клеток. У меня их просто нет. Идет?

— Кар, — я перепорхнул к ней на плечо. Она мне уже нравилась. Милая девушка. Птиц любит. У кошек и собак поклонников хоть отбавляй, а вот пернатых мало, кто жалует, особенно ворон.

— Тогда пошли, познакомлю тебя с новым домом и моей соседкой, — она осторожно поднялась со скамейки, чтобы не спугнуть меня.

Общежитие 147 для медработников представляло собой пятиэтажное кирпичное строение с решетками на окнах первого этажа и выкрашенной в красно-бурый цвет дверью. Вахтера на проходной не оказалось. Надежда беспрепятственно прошла через вертушку турникета и поднялась на третий этаж. Достав из сумочки ключ, она открыла дверь комнаты номер 308. Там было сумрачно, шторы задернуты. В воздухе витал запах прокисшей еды, неубранной на ночь в холодильник.

— Надя, это ты? — хрипло со сна спросила всклокоченная девица. Она подхватилась с кровати и кинулась прямо на нас. — Где тебя черти носили!?

Я не стал дожидаться, когда она повиснет на шее Беловой, перепорхнул на усыпанный крошками стол. Здесь стояло несколько грязных тарелок и большая кастрюля с приоткрытой крышкой, источавшая тот самый кислый запах. Я сделал вид, что с упоением клюю крошки, как и положено вечно-голодной птице.

— Пусти, Алька. Что ты делаешь? — Надежда безуспешно пыталась вырваться из объятий соседки. — Хватит уже меня трясти.

— А что мне еще делать? Ты неизвестно где шлялась целый месяц. Я даже в милицию заяву накатала. Да разве они почешутся? В загул ушла твоя подруга — вот и весь сказ. Я им: не могла она, человек не тот, сказала бы, предупредила. А они ржут как кони. Мол, дело молодое, нехитрое. Подцепила где-то хахаля фартового и укатила в Сочи, где темные ночи. Медсестрички — бабы безотказные, на мужиков падкие, об этом все знают. Можешь себе представить!? Я чуть в их наглые рожи не плюнула, еле сдержалась. Сволочи! — Альбина всхлипнула, размазывая слезы по щекам, и наконец-то отпустила Надежду.

— О чем ты? — растеряно спросила та.

— Как о чем!? Ты пропала месяц назад. Ушла на работу, и все, ни слуху, ни духу, как в воду канула. Сама посмотри, — она ткнула пальцем в отрывной календарь, висевший на стене. — Видишь, уже пятое августа.

— Месяц назад? Разыгрываешь? Сегодня только второе июля. Я вышла в половине седьмого, а зонтик забыла, вот и промокла до нитки под этим внезапным ливнем, потому и вернулась. Нужно переодеться, а то времени в обрез, — Надя бросила взгляд на наручные часики на дерматиновом ремешке и метнулась к шкафу.

— Притормози, подруга. Сейчас только полшестого утра, — Альбина кивнула на будильник, стоящий на прикроватной тумбочке. — Ты вообще меня слышишь? Думаешь, я стану поганить календарь, ради каких-то там розыгрышей?

— Но это же невозможно! — Надежда замерла у шкафа. Ее ноги задрожали, она сделала пару шагов и присела на край своей кровати.

— Если хочешь, можешь спросить соседей. Я тут всех на уши поставила, пока тебя разыскивала.

— Тогда почему я ничего не помню?

Альбина плюхнулась рядом с ней и участливо погладила подругу по плечу:

— Может, у тебя ретроградная амнезия?

— Скорее всего, если целый месяц выпал из памяти.

В этот момент пронзительно зазвенел будильник. Девушки вздрогнули. Подлетев, я опрокинул его на пол. Звякнув пару раз, он заткнулся.

— Это что, ворона?! — Альбина сорвалась с места, размахивая руками. — Ах ты, мерзкая птица! А ну, кыш! Кыш!

— Алька, не надо! Это Карквин, он говорящий, домашний.

— Так эта тварь, еще и болтать умеет!? Где ты его вообще взяла?

— На остановке. Он сам меня нашел, прилетел знакомиться, а я его к нам пожить пригласила.

— С ума сошла!? Ой, извини. Я ничего такого не имела в виду.

Надя печально улыбнулась:

— Проехали. Только Карквина не трогай, пусть поживет у нас.

— Он мой будильник угробил, тварь такая. Мало ли, что еще натворит.

— Ты сама его тысячу раз роняла, и ничего, работает.

— Ладно, пусть остается. Мне собираться пора, а ты отдыхай. Я завтра отгул возьму, в милицию сходим, заявление заберем. Потом в больницу, объясним, что к чему. Может, на работе восстановят. Не переживай так, все будет хорошо. Главное, жива, здорова, а память вернется, вот увидишь.

— Думаешь?

— Конечно, ты ж не алкоголичка какая, и черепно-мозговой у тебя не было. Или была?

— Не помню, — Белова ощупала голову. — Вроде цела, и не болит нигде.

— Вот и хорошо, — ободряюще улыбнулась Альбина.

Она завернула умывальные принадлежности в полотенце и выскочила из комнаты. "Чёрный ворон, чёрный ворон, Что ж ты вьёшься надо мной…" — грозовым раскатом пронеслось по коридору ее пение. Все, кто еще спал, или уже спал после ночного дежурства, наверняка, проснулись.

Рассеяно посмотрев на захлопнувшуюся дверь, Надя сбросила мокрую одежду и аккуратно развесила ее на стульях. Натянув ситцевую ночнушку, она забралась под одеяло.

Дождавшись, когда она повернется лицом к стене, я трансформировался в рыжеволосого парня, под личиной которого скрывался Странник. Возможно, это лицо и мое внезапное появление станет для нее достаточным толчком к возвращению памяти.

— Кто ты такой!? — она испуганно вскинулась, натянув одеяло повыше, будто могла за ним спрятаться. — Как ты здесь оказался?

Жаль, что она не вспомнила Странника.

— Спи, — приказал я, глядя ей в глаза.

Она безвольно откинулась на подушку и мгновенно уснула. Попытка просканировать ее разум результата не принесла, он был защищен сложным заклятием. Я мог бы сломать этот ментальный шит, но тогда личность Надежды была бы уничтожена. Странник не только заставил ее все забыть, но и позаботился, чтобы никто не помог ей вспомнить.

Попробовав кровь девушки, я убедился в ее беременности, но помимо этого было что-то еще в ее крови, некое едва уловимое отличие от хомо сапиенс. Неужели чистый геном первых людей? Такое было немыслимо за столько тысячелетий селекции и отбора, но это объясняло, почему Энтаниель выбирал именно ее из множества женщин нашего мира. Ему нужна была чистая кровь кроманьонцев, не тронутая нашей магией.

↑

Глава 11. Подозрения

Алиса.

— Разрешите? — в палату заглянул симпатичный блондин, когда моя очередная сиделка куда-то вышла.

Мужчина был мне не знаком, но я уже где-то видела это лицо или очень на него похожее. Такого типа вряд ли забудешь, и дело не только в смазливых чертах, было в нем что-то сильное, дерзкое и опасное, прямо хищник в человеческой шкуре. Мурашки пробежали у меня по загривку. Неужели именно по его милости я отдыхаю в этой больничке? Не дай Боже.

Не дожидаясь разрешения, он вошел. Подхватив по дороге стул, он развернул его к себе спинкой и оседлал у моей кровати. Проделано это было быстро и ловко. Взгляд его стальных глаз был твердым и уверенным, как у человека привыкшего отдавать приказы. Блеснув голливудским оскалом, он спросил с едва заметной насмешкой:

— Я присяду?

— А если я против, то вы встанете и уйдете? — я едва подавила раздражение от такой наглости.

— Только после того, как вы ответите на мои вопросы, Алиса Сергеевна. Позвольте представиться, следователь Стрельцов, Калиновское РОВД, — он махнул передо мной удостоверением.

Значит, мент, а не благодетель — уже легче.

— Чем обязана визиту представителя доблестных органов?

— Хочу поговорить с вами о произошедшем.

— Зачем? Я же выжила, а нет тела — нет и дела.

— Вы не правы. Дело есть, и в нем полно неясностей, которые мне необходимо прояснить, перед тем как закрыть его или дать ход.

— Дать ход? Но во всем виновата только я. Не будет же суд судить меня против меня же самой.

— Есть факты, что вас намеренно доводили до самоубийства.

— Вы серьезно!?

— Вполне, но давайте по порядку. Расскажете, что произошло той ночью.

— Рассказывать особо нечего. В тот день меня уволили. Я расстроилась и пошла бродить по городу. У меня такая привычка переживать стрессы, идти, куда глаза глядят. Вечером, не помню, во сколько, я набрела на какой-то бар. Там пила водку с томатным соком пока деньги были, потом ушла.

— Название бара не припомните? — он вскинул левую бровь, да так картинно. Я прямо залюбовалась, исключительно, с эстетической точки зрения. Стань я художницей, сто процентов, позвала бы его в натурщики.

— Дословно нет, но что-то связанное с мостом, — я отвела взгляд, пока он не заметил моего, чисто эстетического, интереса.

— Может, "Калинов мост"?

— Да, точно, — в памяти всплыла убогая вывеска над входом в бар: неоновый уродец с какими-то загогулинами, отдаленно напоминающими мост.

— Вы были одна?

— Да, я не искала компании.

— То есть ни с кем не разговаривали?

— Только с барменом. Он мне "Кровавую Мэри" предложил, сказал, у них на нее акция и скидки. Потом просто наливал, делая вид, что слушает мой пьяный бред.

— Это он? — Стрельцов протянул мне фотографию молодого привлекательного брюнета с ямочкой на подбородке.

— Да. Но причем здесь он?

— Он найден мертвым через несколько часов после того, как смешивал вам коктейли. Сердечный приступ в двадцать три года у абсолютно здорового человека. Вы не находите это подозрительным?

— Считаете, что это убийство? — я была потрясена смертью человека, которого видела совсем недавно.

— У меня нет доказательств, но я почти уверен, что его убрали после того, как он подсыпал вам в выпивку какой-то наркотик.

— Серьезно!? Но зачем такие сложности? Не проще было бы устроить сердечный приступ мне, а не вмешивать сюда посторонних? Простите, но здесь нет логики.

— А кто сказал, что вас хотели убить?

— Это же ваша версия, что кто-то взялся свести меня в могилу раньше срока.

— Вас доводили до самоубийства, но смерти не хотели, — он потер подбородок, будто совсем недавно сбрил бороду и еще не свыкся с ее отсутствием.

— Полный бред! — фыркнула я.

— Разве? А почему тогда вы находитесь в частной клинике Одинцова, а не в обычной больнице? Разве у вас есть средства на лечение здесь?

— Сама хочу выяснить, кто мой таинственный благодетель. Криштовский молчит. Может, вам что-то известно? — я посмотрела на него с надеждой.

— Вас сюда перевели по указке очень влиятельной особы.

— Какой особы?

— Не думаю, чтобы вы о нем что-то слышали. Он предпочитает оставаться в "тени", хотя реальная власть в этом городе принадлежит ему.

— А имя у этого "серого кардинала" есть?

— Станислав Тарквинов. Иногда его еще называют Квинтом.

— Никогда не слышала. Он кто, криминальный авторитет?

— Хуже, олигарх.

— И зачем я ему понадобилась?

— Тарквинов известен как собиратель необычных талантов. Раз вы привлекли его внимание, значит, в вас есть нечто особенное.

— Может, я его дочь?

— Это вряд ли. Другие версии есть?

— Нет, понятия не имею, что ему от меня нужно.

— Что ж, приятно было познакомиться, Алиса Сергеевна, — он поднялся со стула. — У меня больше нет к вам вопросов.

— Куда вы?

— Не волнуйтесь, я закрою дело как несчастный случай.

— Я не об этом. Что мне делать с этим Тарквиновым?

— Вы с ним вряд ли что-либо сделаете, а вот он с вами, как знать…

— Что!? — я готова была вскочить с кровати и вцепится в него мертвой хваткой.

— Какая разница, вы ведь не хотите быть со мной откровенной, — Стрельцов был уже у двери.

— Ну, хорошо, есть кое-что, — я решила рассказать о своих способностях, но об истории с зеркалом умолчать.

— Что именно? — он оставил дверную ручку в покое и снова оседлал стул.

↑

Глава 12. Карт-бланш

Квинт.

Август 1981 года.

В кабинет моего временного убежища вошла пожилая леди с осанкой истинной королевы. Аристократические черты ее лица еще хранили былую красоту, а в волосах цвета меди запуталась лишь пара седых прядей. Моргана Корнуольская принадлежала к шестому поколению Древа и была его семнадцатой главой. В этом году ей исполнилось 1414 лет, но выглядела она не старше пятидесяти.

Видящие сохраняли молодость веками, и если выглядели старше сорока, то за плечами имели как минимум тысячу лет, но не все, только сильнейшие. С каждым новым поколением срок их жизни сокращался, но даже те из них, кто не прошел инициацию и остался лишь медиумом, могли прожить до 150-ти лет, и при этом до самого конца выглядели максимум на шестьдесят. Молодость была отличительной чертой адептов Света, несмотря на то, что бессмертием они не обладали, кроме дочерей Энтаниеля, конечно. Но те сгинули давным-давно, еще в пору моей юности.

Леди Моргана или Фата-Моргана, как ее называли в молодости, была дочерью Игрэйны, пятнадцатой главы Древа, и короля Утера Пендрагона. Ее сводным братом по отцу был легендарный король Артут. У Игрэйны не было сыновей, только дочери. Древо запрещало рождение мальчиков, потому как видящие передавали Силу по женской линии. Хотя одно исключение все же было. Мордред, племянник Морганы, появился на свет с даром ведьмака. Он стал для Древа настоящим проклятием, и не только потому, что Моргауза, сестра-близнец Морганы, родила его вопреки запрету. В средние века Мордред тайно возглавлял инквизицию, и сжег на кострах не одну сотню видящих, будучи одержим ненавистью к своей тетке.

Моргана принадлежала к Ветви мирта, роду Целителей. Когда дочери Странника создавали Древо, каждая выбрала какое-то растение в качестве тотема, потому рода и стали называться Ветвями. Изначально их было двенадцать, сейчас осталось десять. Совет видящих тоже состоял из десяти советниц, по одной представительнице от каждой Ветви.

— Здравствуй, дорогой, — вежливо улыбнулась мне самая могущественная ведьма на Земле.

— Леди Моргана, — я встал ей навстречу. — Ты ослепительна, как всегда.

— Благодарю, лорд Тарквин, но прошу, обойдемся без церемоний.

— Располагайся, чувствуй себя как дома, — я проводил ее к креслу напротив моего стола.

В кабинет вошел Кристоф, неся поднос с чайным сервизом. Расставив чашки и разлив чай, он с поклоном удалился.

— Думаю, тебе известна причина моего визита? — спросила она, когда дворецкий вышел.

Я взял в руки крохотную чашечку мейсенского фарфора, но пить не стал:

— Энтаниель из Дома Зори, третий маг Пути. Хочешь пожурить меня за смерть прародителя?

Пригубив чай, она едва заметно качнула головой:

— Нет. Я пришла заключить с тобой взаимовыгодную сделку, а не сожалеть о свершившемся.

— Мирослава в курсе? — я отставил чашку в сторону.

— Ей лучше не знать. Мири слишком амбициозна и склонна принимать неправильные решения.

— Например, сговориться со Странником за твоей спиной?

— Да. Она хотела убедить Энтаниеля в своей незаменимости на посту главы Совета. Она считает меня ретроградкой, не желающей замечать упадка Древа. К счастью, наши склоки мало интересовали Отца.

— Ты собираешься устранить конкурентку моими руками?

— Звучит заманчиво, — она улыбнулась, но взгляд остался серьезным, — но дело в другом: Энтаниель оставил новое семя, а ты подобрал.

— И? — я сцепил пальцы в замок, да так, что костяшки побелели.

— Можешь оставить ее себе, — она снова сделал глоток чая, игнорируя мою невербальную угрозу. — Я не стану претендовать на дочь Странника.

— Ты добровольно отдашь мне ключ к возрождению могущества Древа? — я был удивлен. — Или есть другие, подобные ей, раз уж ты решила пожертвовать этой?

— Нет, эта единственная.

— Тогда почему ты хочешь от нее избавиться?

— Это дитя — яблоко раздора, а я не желаю новой войны, как и моя мать до меня.

— Похвально, но ты ведь знаешь, что я с ней сделаю.

— Это твое право. Просто не дай Мирославе использовать ее в своих целях. Она способно даже этот мир уничтожить ради своих амбиций.

— Мирослава будет брыкаться, она не из тех, кто отказывается от своих планов, даже под давлением.

— Тогда останови ее. Надеюсь, мы договорились?

— Можешь на меня рассчитывать.

— Приятно иметь с тобой дело, лорд Тарквин, — она величественно поднялась из кресла. В ней было столько изящества и спокойствия, я всегда восхищался видящими ее рода. Попрощавшись, я проводил ее до дверей.

Итак, карт-бланш на устранение интриганки Мирославы был получен. Теперь ход за дражайшей тещей, пусть только даст мне повод…

↑

Глава 13. Топографический талант

Алиса.

— Я обладаю особым чувством направления, — начала я свою исповедь Стрельцову. — Всегда знаю, где нахожусь. Могу найти кратчайшую дорогу к месту, куда направляюсь, и неважно, была я там ранее или нет.

— Значит, топографический талант, — дал он определение моему дарованию. — Это еще как-то проявляется, кроме чувства направления?

— Если покажете фотографию какой-нибудь местности — укажу на карте, где это находится.

— Очень интересно. А людей по фотографии искать умеете?

— Если человек мне позвонит, то смогу сказать, где он.

— Похоже, у вас в голове встроенный навигатор. Вам нужно было стать картографом.

— Слишком просто. Для меня география — путь наименьшего сопротивления, а мне хотелось чего-то нового, интересного, не связанного с моими способностями.

— И вы стали программистом?

— Системным администратором.

— Но вам эта работа не по душе?

— Почему вы так решили?

— Вас уволили.

— Ах, это. Видите ли, мой бывший шеф — отличный парень, но терпеть систематические прогулы кому угодно надоест. Он и так почти два года платил мне зарплату даром.

— Это связано со смертью вашей матери? — в его взгляде появилось сочувствие.

— Вам и это известно?

— Пока вы были в коме, я немало выяснил о вас, Алиса Сергеевна.

— Нашли что-то интересное? — я напряглась.

— Не особо. Ваша жизнь не так уж и отличается от других, кроме последних событий, конечно.

— Вы не в курсе, зачем этому Тарквинову мой талант? — я решила увести наш разговор подальше от скользкой темы моего прошлого. Были грешки у меня за душой, был и скелет в шкафу.

— У меня есть предположения, но боюсь, вы не поверите.

— Рискните.

— Может, вы нужны ему для поиска кладов.

— Шутите? Причем здесь кладоискательство?

— Это всего лишь предположение, — он развел руками.

— Другие версии есть?

— Они покажутся вам еще более невероятными.

— А как насчет доведения до самоубийства? Вы считаете, за этим стоит Тарквинов?

— Либо он, либо его конкуренты.

— Так он не один такой?

— О, да.

— И зачем ему, или им, делать это со мной?

— Вы, наверное, слышали или читали, что у некоторых людей, переживших клиническую смерть, проявляются особые способности?

— Конечно, но такие случаи — большая редкость, и предсказать их невозможно. Вы всерьез полагаете, что они собирались таким способом раскрыть у меня сверхъестественные способности?

— Почему нет? Вы ведь уже обладаете даром, а пройдя через смерть, могли бы усилить его или развить в нечто качественно новое.

— Например?

— На это вы мне должны ответить, Алиса Сергеевна, — он пронзил меня взглядом. — После комы у вас проявлялись какие-либо новые способности?

— Нет, — соврала я, не моргнув и глазом.

↑

Глава 14. Ложная цель

Квинт.

13 апреля 1982 года.

В четыре утра Альбина вызвала скорую к проходной общежития, у Надежды Беловой начались схватки. Неотложка приехала минут через двадцать, и роженицу повезли в 14-ю городскую больницу. Пока Надежду терзали в приемном отделении, я поднялся в роддом.

Дежурным гинекологом был Сергей Николаевич Спицин, грузный мужчина под пятьдесят с красным лицом и большой лысиной. После дежурства он еще оставался на дневную смену, что было мне только на руку, не придется по нескольку раз менять облик, если Надежда не разродится до пересменки. Я втолкнул Спицина в пустующую палату для рожениц со связями и усыпил. Попробовав его кровь, я принял его облик, переоделся в его одежду и покинул палату. На двери оставил отводящее глаза заклятие, чтобы его никто не потревожил. Пусть доктор выспится после ночной смены, а я пока поработаю гинекологом вместо него.

Надежду я нашел в предродовой, она лежала на кушетке и глухо стонала, переживая очередную схватку.

— Как она? — спросил я акушерку, измерявшую ей пульс.

— Матка уже начала раскрываться, но воды пока не отошли.

— Будем пробивать пузырь. Принеси все необходимое.

Когда она вышла, схватка у Надежды закончилась.

— Со мной что-то не так, Сергей Николаевич? — она тяжело дышала.

— Все хорошо. Сейчас посмотрим, — я осмотрел Белову, ощупал ее живот. Даже без стетоскопа мне было слышно сердцебиение ребенка. — Прилегание плода правильное. Уже скоро, потерпи, Надежда.

Акушерка вернулась с инструментами, и я позволил ей проколоть пузырь, ибо она обладала куда большим практическим опытом, чем я. Когда воды отошли, меня позвали принимать роды у другой пациентки.

— Следи за схватками, — приказал я акушерке перед уходом. — Когда интервал сократится, переведешь ее в родовую. Я буду там.

Через два часа, потренировавшись на другой роженице, я вернулся к Надежде. Она снова стонала.

— Ну что? — спросил я акушерку.

— Родовая активность слабая, интервалы между схватками не уменьшаются.

Я вновь осмотрел Белову. Матка по-прежнему не раскрылась полностью, а сердцебиение ребенка стало неровным, плод умирал.

— Быстро в родовую, — приказал я.

— Может, лучше кесарево? — умоляюще простонала Надежда. — Я больше так не могу.

— Соберись, осталось недолго, — я ободряюще улыбнулся ей. — Ты молодая, здоровая женщина. Зачем мне резать тебя понапрасну? Ты сама отлично справишься.

Я помог акушерке поднять ее с кушетки и отвести в родильный зал.

— Тужься, — потребовала акушерка, когда мы благополучно водрузили Белову в родильное кресло.

— Как!?

— Выдавливай его из себя, а то, похоже, ты не желаешь выпускать его на свет.

— Я пытаюсь, — всхлипнула Белова.

— Значит, недостаточно. Давай так, на счет три выталкивай его из себя со всей силы. Поняла?

— Да.

Акушерка стала считать. Белова втянула ртом воздух и сжалась. Белки ее глаз покраснели от натуги, пара сосудиков лопнула. Она почти рычала сквозь стиснутые зубы, затем не выдержала, закричала. Через минуту она расслабилась, отдыхая. Еще три подобные попытки, и матка стала раскрываться. Схватки переросли в сплошную полосу боли. Я надавил на живот, помогая ребенку родиться. Показалась головка, потом плечи. Синий жгут пуповины обвился вокруг тоненькой шейки новорожденной, еще немного и она бы задохнулась. Я снял "удавку" — девочка глухо всхлипнула, вместо того, чтобы разразилась плачем. Зато закричала Белова:

— Что с моим ребенком?

— Жива, дышит. Еще накричится, надоест слушать, — успокоил я ее.

Акушерка умело завязала пупок, перерезала пуповину и вытащила послед. Новорожденная перешла в руки педиатра. Он осмотрел ее, прочистил легкие, и она наконец-то подала голос. Малышку обмыли, обмерили, взвесили и вернули матери. Она сразу успокоилась и уснула. Надежда расплакалась:

— Спасибо, доктор.

— Как назовешь дочку, Надежда?

— Алисой, — она смотрела на малышку с улыбкой.

— Красиво.

Медсестра забрала младенца и понесла в детскую палату. Я направился за ней. Подождав, когда она оставит Алису одну, я подошел к люльке. Девочка безмятежно спала. Она все еще пахла кровью матери. Я бережно взял ее на руки. Она проснулась, открыв еще слепые, синие, как у всех новорожденных, глаза.

— Ну, здравствуй, Алиса, — прошептал я, укачивая ее.

В ответ она зевнула и снова уснула. Оцарапав тоненькую кожу на ее лбу, я слизнул выступившую каплю крови. Ранка быстро затянулась, не потревожив сон младенца.

Алиса Белова оказалась обычным человеком, зачатым Надеждой от неизвестного отца. Странник и здесь меня обманул. Он похитил женщину с чистой кровью, подложил ее под какого-то парня, а затем заставил все забыть и вернул обратно. Да еще и ментальную защиту поставил, чтобы никто не докопался до истины. Я потратил драгоценное время на пустышку, тогда как другие женщины выносили и, возможно, уже родили настоящих полукровок элиенера.

Моргана не лгала мне в нашу последнюю встречу, она просто не знала всего. С Энтаниелем общалась Мирослава, она и прибрала деток к рукам. Поймать советницу и пытать — прямое нарушение договоренностей с Древом. Совет может встать на сторону Мирославы, тем самым пойдя против Морганы, а мне было ни к чему низложение нынешней главы Древа. Без Морганы я рисковал потерять контроль над видящими. Если такое случится, то мои сородичи перебью их всех ради Силы. Что ж, придется пойти другим путем.

↑

Глава 15. Неожиданный союзник

Алиса.

— Знаете, Алиса Сергеевна, я мог бы вам помочь скрыться от Тарквинова, — неожиданно предложил Стрельцов.

— Рада слышать, но этот тип, по вашим словам, весьма одиозная личность. Зачем вам рисковать ради меня?

— У меня с этим господином личные счеты, — он зло прищурился, будто прицелился.

— Чем он вам насолил, если не секрет, конечно?

— А давайте на ты, Алиса, раз уж мы решили действовать сообща.

— Я не против, но, по-моему, ты уходишь от ответа.

— А ты проницательна, — он оскалился. У него это вышло и хищно, и в тоже время привлекательно. Вообще, наблюдать за ним, было сродни наблюдению за тигром в его естественной среде обитания, как это делают сумасшедшие фотографы дикой природы. Я живо представила, как сижу в засаде и пялюсь на матерого хищника, разгуливающего неподалеку. Он был столь красив, что так и тянуло погладить его, почесать за ушком. Вот только эта милая "киса" сожрет тебя и дальше пойдет.

— Я еще и любопытна. Так какая кошка между вами пробежала?

— Черная.

— Я серьезно?

— Это долгая история, не на один час, а твой лечащий врач дал нам только полчаса на общение, — он посмотрел на свой "Breguet". — Двадцать минут уже натикало. Пора закругляться. Нам еще кое о чем нужно договориться.

— Ни за что не поверю, что ты испугался Криштовского.

— Его — нет, но Тарквинов, может явиться в любой момент. Он наверняка ужу в курсе, что я здесь, — Стрельцов окинул пристальным взглядом комнату. — Здесь три видеокамеры.

— Ты серьезно!?

— Хотел бы я шутить, — хмыкнул он.

— Но зачем тогда они ко мне приставили сиделку?

— Человеческая глупость неисповедима.

Я чертыхнулась. Значит, Криштовскому известно о том, что я вытворяла перед зеркалом.

— Ты можешь взглянуть, есть ли камеры в ванной, — попросила я Стрельцова.

— Сейчас проверю, — он поднялся со стула и скрылся за дверью ванной. Через минуту он вернулся: — Там все чисто.

— Слава Богу, — выдохнула я.

— Стесняешься свой наготы, — он подмигнул.

— Да иди ты, — я махнула рукой. — Выкладывать ролики на YouTube им конфиденциальность запрещает, но все равно неприятно, когда за тобой круглосуточно наблюдают.

— Не переживай, они сейчас видят совсем не то, что должны.

— И что же они видят?

— Смазанную картинку, а вместо звука слышат шум прибоя.

— Как ты это сделал? Загнал в их систему вирус?

— Поколдовал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. Мир далеко не так прост, как ты думаешь, в нем полно иррационального. Например, твой дар. Чем его можно объяснить?

— Не знаю. Я всю свою сознательную жизнь ищу ответ на этот вопрос, но это недоступно моему пониманию.

— Понимание — инструмент, который можно развить. Я могу помочь тебе разобраться в себе и в ситуации.

— В ситуации — согласна, но в себе — вряд ли. Ты ведь следователь, а не психиатр.

— Не тот и не другой. Я выдал себя за следователя, чтобы попасть к тебе, но даже с "корочкой" Криштовский артачился. Он уже слил меня Тарквинову.

— И кто ты, мать твою, такой? — процедила я сквозь зубы.

— Зигмунд, но зови меня Зигом.

— Ты немец?

— Родился поляком. Это что, важно?

— Не для меня. Просто не каждый день встретишь в наших краях человека с таким именем.

— Согласен.

— И что дальше? — я скрестила на груди руки. Хоть он и поверг меня в шок своей ложью, но теперь все более или менее становилось на свои места: и дорогие часы на его запястье, и отсутствие портфеля, папки или хотя бы блокнота, и хоть убейте меня, но я ни за что не поверю, что в Калиновском РОВД могут работать такие вот следователи, это ж реальная жизнь, а не сериал про полицию Малибу.

— Сперва я вытащу тебя отсюда, а там посмотрим. Вот держи, это для экстренной связи, — он протянул мне простенький мобильный телефон, "Nokia" устаревшей модели, такая же, что упокоилась на дне реки вместе с моей сумкой. — В памяти есть мой номер.

— Мобильники здесь глушат из-за оборудования в операционных и реанимации.

— Этот не заглушат.

— А зарядник где?

— Его у меня с собой нет, но аккумулятор полный.

— Хорошо, буду звонить только по делу.

— Тогда до скорого. Не будем дразнить Криштовского, — он вернул стул на место у столика.

— А план побега, разве нам не нужно обговорить детали?

— Все просто. Я приду за тобой, когда ты окрепнешь достаточно, чтобы уйти отсюда на своих двоих.

— А если Тарквинов придет за мной раньше?

— Он не станет беспокоить тебя до выписки. Выздоравливай, — он одарил меня фирменным оскалом на прощание и покинул палату.

Едва я успела спрятать телефон под подушку, как вернулась сиделка. Интересно, как долго еще камеры будут показывать муть, и что же этот Зиг имел в виду под словом "поколдовал"…

— Долго же он вас допрашивал, — заметила сиделка, оторвав меня от размышлений. Она заняла свое место в кресле у окна.

— Да уж. Устала я что-то, — я демонстративно зевнула. — Посплю, пожалуй.

— Конечно, поспите, это вам только на пользу, Алиса Сергеевна, — она открыла очередной женский роман. На его обложке грудастая блондинка нежилась в объятиях жгучего брюнета в пиратской бандане.

↑

Глава 16. Здравствуйте, я ваша тетя

Алиса.

— Простите, Алиса. Вы не спите? — спросил приятный женский голос.

Нет, я не спала, просто лежала с закрытыми глазами, чтобы любопытная сиделка не донимала меня расспросами. Я приоткрыла глаза, посмотреть, кто же меня побеспокоил. У двери стояла красивая брюнетка, сорок плюс, с безупречной прической и макияжем. Одета она была с шиком, но изысканно. Ее стильный ассиметричный плащ из белой замши был явно от кутюр. Вместительная сумка от Луи Виттона, говорила, что передо мной бизнес-леди, а не просто богатая бездельница.

Моя сиделка выскочила за дверь, пробормотав что-то насчет того, что не будет нам мешать.

— Кто вы? — спросила я визитершу.

— Маргарита Георгиевна Бежова, кузина вашей матери.

— Вы ошибаетесь. У моей матери не было родственников. Она детдомовская.

— Надежда просто ничего не знала о нас, как и я о ней до недавнего времени.

— Вот как, — хмыкнула я.

— Понимаю твое недоверие, но прошу, выслушай меня, — она вдруг перешла на ты, а тон ее был далек от просящего.

— Ладно, — я поставила подушку вертикально, устраиваясь поудобнее.

Бежова, водрузив "Виттона" на мою тумбочку, придвинула к кровати стул и воссела, как царица на трон:

— Я совсем недавно разыскала тебя с помощью частного детектива, и как только узнала, что ты в больнице, сразу прилетела.

— Откуда?

— Из Москвы. Как ты себя чувствуешь, Алиса?

— Терпимо.

— Я разговаривала с профессором, он настроен весьма оптимистично. Говорит, что через неделю выпишет тебя.

— В самом деле? Он мне этого не говорил, только успокоительное колол.

— Хочешь, я с ним поговорю.

— Не думаю, что он вас послушает.

— Только не меня.

— Разве вы оплачиваете мое пребывание здесь?

— Нет, — она смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Это можно исправить. Если тебе нужны деньги, то…

— Спасибо. У меня все есть, — что-то не хотелось мне оказаться в должниках у этой "тетушки", чутье подсказывало, что проценты будут непомерными. — Вы упомянули, что наняли частного сыщика, чтобы найти меня.

— Я искала не тебя, а Надежду Белову. Когда умер мой отец, я разбирала его бумаги и нашла дневник матери. Из него я узнала, что у меня есть кузина. Нанятый мной человек искал ее, а нашел тебя.

— Поздно вы спохватились.

— По настоянию отца моя мать скрывала от меня историю своей семьи, потому я узнала о Надежде только после его смерти.

— Не понимаю, зачем ему это было нужно?

— Он избегал скандалов, сколько я его помнила.

— Каких скандалов?

— Видишь ли, Лиза, старшая сестра моей матери и твоя бабушка, была преступницей, убийцей. Согласно официальной версии следствия, она из ревности убила мужа, задушила сына и пыталась покончить с собой, но выжила. Ее признали вменяемой и осудили на двадцать лет строгого режима. Она была замужем за сыном очень высокого чина. Свекровь постаралась, чтобы невестка получила максимальный срок. Лиза не дожила до освобождения, она умерла в тюрьме от туберкулеза.

— Моя бабка — убийца и детоубийца!? — вот так наследственность, а я все гадаю, в кого я такая уродилась. Ну да, вали все на бабку, так проще, чем самой отвечать за свои поступки.

— Моя мать считала сестру невиновной в смерти племянника. Сомовы сломали Лизе жизнь, убийство мужа было шагом отчаяния с ее стороны.

— А как зовут вашу мать?

— Любовь Бежова, в девичестве Сомова, а до этого Белова, как и твоя бабка. Семья Сомовых удочерила ее после того, как Лиза вышла замуж за их сына.

— Значит, Люба и Лиза.

— Да. Лиза была на семь лет старше моей матери. Она вышла замуж за Вячеслава Сомова. Этот человек был настоящим чудовищем.

— Зачем же она тогда за него вышла?

— Любила. Слава красиво ухаживал. К тому же, его семья была не последней в столице. Он обещал забрать в Москву ее сестру, мою мать, тогда еще школьницу. Как только они поженились, мама переехала к ним.

— Значит, в девичестве Люба и Лиза были Беловы. Позже они обе стали Сомовы: одна вышла замуж, вторую удочерила семья мужа. Я ничего не напутала?

— Все верно.

— Не сходится. В этом случае у моей матери должна быть фамилия Сомова или как-то еще, но уж точно не Белова.

— Тут все просто. Когда Лиза родила в тюрьме Надю, дала ей свою девичью фамилию.

— А кто тогда мой дед?

— Неизвестно, может кто-то из охраны или тюремный врач. Твоя бабушка училась в медицинском, потому на зоне она работала в лазарете. К тому же она была красивой женщиной.

— Ясно. У вас случайно нет ее фотографии? — уж больно мне хотелось взглянуть на свою бабку-убийцу.

— Конечно. Сейчас покажу, — она схватила сумку и стала в ней рыться, бубня при этом: — Только она очень старая, сделана в 1951 году, когда мама впервые попала в столицу.

Она наконец-то нашла то, что искала, и протянула мне старый пожелтевший снимок. На нем была запечатлена молодая счастливая пара и неказистая девочка-подросток с тонкими косичками. На заднем плане виднелись Мухинские "Рабочий и колхозница".

— Вы хотите сказать, что это моя бабушка? — я указала на привлекательную, по меркам того времени, молодую женщину.

— Да, это Лиза, а это Люба, моя мать, — она ткнула багровым ноготком в девочку на снимке. — Ей здесь тринадцать.

— Скажите, Маргарита Георгиевна, с чего вы взяли, что моя мать — та самая Надежда Белова, которую родила Лиза в колонии? Беловы — достаточно распространенная фамилия. Ее мог даже работник Загса придумать, просто от потолка.

— Существуют соответствующие документы. Нанятый мной человек перерыл архивы колонии, где отбывала срок и умерла Лиза, и детского дома, в котором воспитывалась Надежда. Все совпадает. Да ты сама посмотри, разве твоя мать не похожа на Лизу?

Я присмотрелась, да, определенное сходство присутствовало: темные волосы и глаза, нос с легкой горбинкой, пухлые губы.

— А тест ДНК? Уверена, у вас есть возможность его провести.

— К сожалению, моя мать умерла, а совпадение наших хромосом может быть несущественным для установления родственной связи.

— Любовь умерла? Примите мои соболезнования.

— Благодарю, но это было почти четыре года назад, а отец скончался в марте. После его смерти я стала разбирать документы родителей и нашла дневник матери. В нем лежало письмо от Лизы, в котором она писала о рождении Нади и просила позаботиться о ней. Но, как я уже сказала, мой отец запретил маме, он не хотел скандалов с Сомовыми. Тем не менее, она втайне от него ежемесячно переводила деньги в детдом на содержание племянницы, но навещать ее лично не могла. Она лишь однажды ездила в детдом. Когда отец узнал об этом, то пригрозил ей разводом без права опеки. Я помню тот день, хоть и была маленькой. Родители громко спорили в кабинете отца. Они так кричали, что я спряталась за креслом, чтобы меня не заметили, если кто-то из них оттуда выйдет. Мама выбежала вся в слезах со следом от пощечины. Она была слабохарактерной женщиной.

— Мама не рассказывала, что ее навещала тетка. О денежных переводах я от нее тоже не слышала.

— Она могла об этом не помнить. У нее ведь и позже случались провалы в памяти.

— Вам и это известно? — удивилась я.

— Мой человек достал ее медкарту, там это было.

— Не думаю, что это законно.

— А кто в этой стране обращает внимание на закон? За взятку все возможно.

С этим не поспоришь. Честный чиновник — взаимоисключающие понятия.

— Зачем вы стали искать кузину? Ведь столько лет прошло.

— Понимаешь, Алиса, у меня нет детей, и не будет. С мужем я разведена. Других родственников со стороны матери у меня нет. Ты тоже одинока. Так почему бы нам не возобновить родственную связь? Я могу помочь тебе перебраться в столицу. У меня большой дом, свой бизнес, весьма прибыльный, кстати.

— Спасибо, конечно, но я так не могу, — моя интуиция орала: "АФЕРА!", а ей я доверяла куда больше, чем Бежовой.

— Не стану тебя торопить, просто подумай, какие перспективы могут открыться перед тобой в столице…

— Можно почитать дневник вашей матери? — перебила я ее.

— Конечно. У меня с собой копии всех документов и тех страниц из дневника, где говорится о твоей бабушке и моей маме, — она достала из сумки темно-зеленую папку и протянула мне.

— Спасибо, обязательно это прочту.

— Выздоравливай. Завтра еще загляну. Если что-то нужно, только скажи.

— Спасибо, у меня все есть, — эта фраза уже набила оскомину. — До свидания, Маргарита Георгиевна. Приятно было познакомиться.

— Взаимно, Алиса, и подумай над моим предложением, — она улыбнулась хорошо отрепетированной доброй улыбкой и также величественно, как вошла, удалилась, оставив шлейф туберозы и ландыша, и стойкое ощущение обмана у меня на душе.

В палату вернулась сиделка.

— Какая женщина, — она восхищенно вздохнула. — Прямо королевна, и нескупая, хоть и богатая. Тортик в ординаторскую принесла, для всех, не только для врачей. Вкуснятина. Шоколадный ёж. Большой такой, килограмма на два. Там еще осталось. Вам принести кусочек, Алиса Сергеевна.

— Спасибо, обойдусь, — я почувствовала раздражение. Моя новоявленная родственница успела очаровать всех вокруг, а у меня вызвала острое чувство недоверия.

Сиделка плюхнулась в кресло, но романчик открывать не спешила. Ее глаза поблескивали любопытством. Не сдержавшись, она спросила:

— А кто она вам?

— Тетка, — буркнула я, открывая оставленную Бежовой папку.

↑

Глава 17. Дневник сестры моей бабушки

Алиса.

Дневник Любови Бежовой, в девичестве Беловой, начинался с записи датированной 10-м октября 1958 года. Она писала о том, почему решила завести его. Двадцатилетняя молодая женщина переживала депрессию и нашла выход в том, чтобы изложить свои проблемы и переживания на бумаге.

Любе было три, Лизе десять, когда началась Вторая мировая война. Петр Андреевич Белов, отец девочек, сразу попал на фронт. Их мать Анна вместе с дочерьми отправилась в эвакуацию. Зимой 1942 она умерла от тифа. Девочек отдали в детдом. Там они получили похоронку на отца.

Весной 1945 года четырнадцатилетняя Лиза решила бежать из детдома вместе с сестрой. Она собиралась отправиться в Калугу, где до войны жила старшая сестра отца, тетка Вера, с детьми. Оставаться в детдоме они больше не могли: Люба проболела почти всю зиму и следующую могла не пережить. Несколько месяцев сестры добирались до Калуги. В конце лета они наконец-то разыскали тетку. Вероника Андреевна Сурова приняла девочек, несмотря на четверых собственных детей, тесноту и прочие прелести послевоенной жизни. Им было нелегко. Тетка работала на швейной фабрике и брала заказы на дом. Ее старший сын Андрей подрабатывал грузчиком по вечерам после школы. Лиза присматривала за детьми, стирала, готовила, убирала. Младшие ей помогали. Так они и жили.

В 1949 году Лиза закончила с отличием школу и подалась в столицу поступать в медицинский. Она хотела стать врачом, мечтала найти лекарство от тифа, спасать людей, а не бессильно наблюдать за их уходом. Ее стремления сбылись, в том же году она поступила в Первый Московский медицинский институт. Лиза поселилась в общежитии. Денег от стипендии не хватало, а надо было еще посылать что-то сестре. Она устроилась подрабатывать санитаркой в больницу, там и познакомилась со своим будущим мужем.

В начале апреля 1951 года Вячеслава Сомова доставили в больницу, где работала Лиза. У парня было легкое ножевое ранение, полученное в пьяной драке в ресторане. Сын большого партийного бонзы жил на полную катушку, а папа его покрывал. "Золотого мальчика" определили в отдельную палату. Лиза у него убирала. Поначалу Слава не замечал ее, а потом вдруг заговорил. Молодой человек любил прихвастнуть, приврать для большего эффекта — из пьяницы и дебошира он превратился в благородного рыцаря, защитившего бедную старушку от грабителей. Наивная девушка слушала и верила каждому слову. Слава умел быть очаровательным, когда хотел. Лиза тоже рассказывала ему о себе и сестре, о том, что мечтает стать врачом. Она была совсем не похожа на тех девушек, с которыми он привык общаться ранее.

После выписки Слава стал активно ухаживать за Лизой, дарил цветы, конфеты, что было огромной роскошью в то время, даже в ресторан пригласил. Платье для этого события шили всем общежитием. Лиза была счастлива — Слава сделал ей предложение, познакомил с семьей, и его родители ее приняли. А еще он пообещал, что Люба будет жить с ними. Они расписались летом 51-го. Для Вячеслава это был уже второй брак, потому свадьбу отметили скромно, в кругу семьи.

Далее Люба с восторгом описывала свои первые впечатления о столице, прогулку по ВДНХ, которую устроила для нее старшая сестра с мужем. Ей понравилась огромная московская квартира, в которой одну из комнат отдали ей. После тесноты у тетки это было настоящей роскошью. Полина Васильевна, мать Славы, приняла Любу как родную дочь: баловала ее, покупала новые платья, водила на детские спектакли, даже предложила удочерить, на что сестры, посовещавшись, согласились.

Лизе пришлось заменить уволенную домработницу, в комнату которой переехала ее сестра. Конечно, молодую невестку никто не заставлял работать по дому, а только просили помочь, и она помогала: стирала, убирала, готовила, как у тетки в Калуге. Она не жаловалась, ведь семья мужа столько сделала для нее и сестры. Работу пришлось бросить сразу после брака, Славина мама настояла. Из-за хозяйских забот Лиза стала пропускать занятия, а когда забеременела, Полина Васильевна уговорила ее на время оставить учебу.

Поначалу Слава был милым, заботливым мужем. Со временем новизна отношений исчезла, и он стал тем, кем и был: пьяницей, дебоширом и бабником. Однажды он явился домой за полночь, пьяный и злой. Беременная Лиза, пристыдившая его, попала под горячую руку. Наутро она проснулась в луже крови. Вызвали скорую. Выкидыш на 16-й неделе. С тех пор Слава частенько побивал жену, особенно когда проигрывал в карты. Лиза молчала и терпела. Муж умел бить так, что следов было не видно. Свекровь закрывала на это глаза. Свекру было не до того. Люба попросту не хотела замечать. Она боялась даже думать о том, что сестра может развестись с мужем, и тогда ей придется вернуться в Калугу к тетке.

Как-то ночью Люба внезапно проснулась от подозрительно шума за стеной в комнате Лизы и Славы. Звуки какой-то возни, приглушенные крики и стоны напугали ее. Она постучала в дверь их комнаты. Ей открыл разъяренный полуголый зять и грубо посоветовал не лезть не в свое дело. Робкая и тихая от природы Люба не посмела возразить. Испугавшись, она заперлась в своей комнате. Позже к ней постучала сестра. Они проплакали всю ночь. Лиза призналась, что муж избил, а потом изнасиловал ее, придушив подушкой, чтобы заглушить крики. В ту ночь старшая сестра пообещала Любе, что продержится в этой семье до тех пор, пока младшая не выйдет замуж за достойного человека и не уйдет из этого дома. Люба же поклялась, что приложит все силы, чтобы это произошло как можно скорее, но ей было только пятнадцать. На будущее они договорились, что Лиза ночует в ее комнате, если Слава явится пьяным. Какое-то время это срабатывало, да и Слава все реже стал появляться дома. У него завелась постоянная интрижка на стороне, что вполне устраивало его жену.

Лиза так и не вернулась в институт после неудачной беременности. Свекровь всячески этому препятствовала. Она не хотела, чтобы невестка обрела независимость и сбежала в общежитие. Полина Васильевна пригрозила Лизе разлукой с сестрой, если та надумает развестись с ее сыном.

Летом 1955 года Люба окончила школу и по протекции Сомовых поступила в педагогический институт на исторический факультет. Она не стремилась стать учителем, но Полина Васильевна заверила, что и не придется, если она выйдет замуж за перспективного молодого человека из хорошей семьи.

Спустя два года, в конце второго курса, Любу познакомили с Георгием Бежовым, сыном высокопоставленного чиновника из Министерства иностранных дел. Он был серьезным молодым человеком и учился в МГИМО на четвертом курсе. Тихоня Люба сразу пришлась ко двору в семье Бежовых. Недолгое ухаживание Георгия завершилось шикарной свадьбой. Люба переехала в семью мужа сразу после медового месяца, который они провели в крымской Ялте.

Жизнь Любы была безупречна, а сестре не повезло, Лиза опять забеременела. Слава снова избил и изнасиловал ее, когда в очередной раз явился домой за деньгами и застал жену одну. Она собиралась сделать аборт, но свекрови захотелось стать бабушкой. Полина Васильевна пообещала нанять няньку, когда ребенок родится, чтобы Лиза могла вернуться к учебе, а сына вообще не пускать на порог. Она согласилась.

Денис Сомин родился 23 января 1958 года. Роды были тяжелыми. Лиза оправилась, но у нее начались проблемы с кормлением и сном. Она по несколько суток не могла уснуть. Сын постоянно плакал. Порой ей хотелось придушить его, чтобы наконец-то уснуть. Материнский инстинкт в ней так и не проснулся. Вместо няньки Полина Васильевна наняла домработницу, снова обманув невестку. Лиза не собиралась отказываться от карьеры врача. Если придется, она переведется в какой-нибудь другой институт, подальше от свекрови и нежеланного отпрыска. "Если Полина так жаждала внука, пусть сама его и воспитывает!" — заявила она Любе.

Лиза уже строила планы побега: забрала документы из медицинского; договорилась с теткой о переезде; отлучила ребенка от груди; нашла спрятанный свекровью паспорт; а главное, подала на развод. Это помогло ей выйти из депрессии, но ее планам не суждено было осуществиться.

7 июня 1958 года Вячеслав явился в квартиру своих родителей незадолго до полуночи. Он был пьян и зол на дружков, которые требовали от него карточные долги. Сомовы вместе с домработницей были на даче. Лиза осталась дома с больным сыном, у Дениса резались зубки. Слава не ожидал застать жену в квартире. Он ударил ее прямо у двери их спальни. Потом побежал в кабинет отца, искать деньги, а когда не нашел, стал громить все вокруг. Лиза заперлась в своей комнате вместе с ребенком. Позвонить в милицию она не могла, телефон был в коридоре и кабинете Степана Петровича. Слава выбил дверь их спальни ногой и влетел в комнату, требуя денег. Он выбрасывал вещи из шкафа, кричал, чтобы она заткнула ребенка. Лиза с Денисом на руках попыталась незаметно выскользнуть из комнаты и добраться до телефона. Муж заметил, вырвал плачущего сына из ее рук и бросил на кровать. Он взял подушку и стал душить его. Лиза не выдержала, материнский инстинкт наконец-то проснулся. Она схватила ножницы, которыми накануне подстригала отросшие кудряшки Дёни, и со всей силы всадила их в спину мужа. Выпустив подушку, он удивленно обернулся. Ребенок молчал. Она ударила снова — попала в шею, выдернула. Когда тело мужа осело к ее ногам, она выронила ножницы и подхватила затихшего сына. Он не дышал. Она пыталась реанимировать его, делая искусственное дыхание, но Дёня был мертв. Лиза положила его в манеж, укрыла голубеньким одеяльцем, подобрала ножницы и перерезала себе вены. Надрезы она сделала глубокие, вдоль, а не поперек запястья. Она не желала жить дальше, не хотела, чтобы ее спасли.

Милицию вызвала домработница соседей. Она знала, что Сомовы укатили на дачу, а невестку с сыном оставили дома, видела в глазок приход Славы. Потом был шум погрома и крики. Милиция прибыла быстро, ведомственный дом все-таки. Дверь в квартиру Сомовых пришлось вскрывать, но они успели вовремя: Лиза была еще жива, даже сознание потерять не успела. Вызвали скорую, затем следователей. Ножницы для стрижки волос признали орудием убийства, подушку тоже приобщили к делу. Опытным следователям МУР была понятна картина преступления: пьяный муж душит кричащего ребенка — жена пытается его остановить. Но в дело вмешалась личная месть Сомовых. Полина Васильевна жаждала крови невестки. Она обвиняла ее в смерти и сына, и внука. Степан Петрович ее поддержал. Он был большим человеком, и не желал, чтобы имя его сына смешали с грязью. Во всем обвинили Лизу.

Люба упросила свекра добиться для нее свидания с сестрой до суда. Лиза была бледной и отстраненной. Раны на руках ей заштопали, но она по-прежнему не хотела жить. Она рассказала, что не убивала сына, а лишь пыталась защитить от мужа. Тем не менее она винила себя в смерти обоих.

В зале суда были только Сомовы и Люба с мужем. Лиза молчала и смотрела в одну точку весь процесс. Суд был скорым. Обвиняемую признали виновной в убийстве двух человек и осудили на двадцать лет в колонии строгого режима. Приговор был суров, но Люба вздохнула с облегчением. Она боялась высшей меры, а так оставалась надежда, когда-нибудь увидеть сестру снова. К тому же Лизу могли выпустить досрочно за хорошее поведение или по амнистии. Любе хотелось в это верить.

После суда Люба начала пить и болтать лишнее на людях, рассказывая о том, каким извергом был Слава Сомов. Бежову старшему пришлось услать сына с невесткой подальше от гнева Сомовых. Так они попали в Дамаск, в советское посольство в Сирии.

Дальше записи обрывались. Либо Люба перестала вести дневник, либо Бежова не посчитала нужным посвящать меня в ближневосточный период жизни своей семьи.

↑

Глава 18. Аллочка

Алиса.

— Тук, тук. Приветик, — яркий вихрь ворвался в палату.

Я отложила дневник матери Бежовой на тумбочку. Сиделка, демонстративно захлопнув романчик, одарила мою институтскую подружку завистливым взглядом и скрылась за дверью.

Тут, и правда, было чему позавидовать: Алла Плетнева выглядела на все сто, впрочем, как всегда. Завитые крупными волнами светло-русые волосы ниспадали на плечи. Желто-зеленые глаза горели лихорадочным блеском. Тонкое пестрое пальто нараспашку, не знаю, уж от какого дизайнера. Короткое коктейльное платьице цвета антрацит, атлас и кружево, а-ля неглиже-ночнушка. Замшевые сапоги на высокой шпильке в тон платью. Винтажная сумочка и бриллианты в ушах. Невесомый аромат "Flower" от Kenzo дополнял образ сердцеедки.

Красотка Аллочка была неотразима, очаровательно-непосредственна и ветрена. Светская львица местного бомонда, обожающая тусовки, сплетни и деньги. Всегда в кругу мужского внимания и под прицелом завистливых женских взглядов. Такой ее знали все, кроме меня. Алка играла роль, сколько я ее помнила, и делала она это мастерски. Под всей этой мишурой скрывался холодный разум терминатора, машины, которая все просчитывает наперед и никогда не ошибается. Я не припомню, чтобы она когда-нибудь влюблялась или теряла голову. Алла всегда использовала мужчин в своих интересах, вертела ими как хотела. С женщинами было сложнее, но и ими она ухитрялась манипулировать. Порой мне казалось, что она вообще ничего не чувствует, потому и играет эту роль, чтобы хоть как-то походить на живых людей.

Если честно, я толком и не знаю, как мы сошлись. Абсолютные противоположности, как небо и земля, плюс и минус, и тем не менее подруги — парадокс.

— Алка, каким ветром тебя занесло? — удивилась я. После смерти мамы мы крайне редко виделись, не по ее вине. За последние два года я умудрилась оттолкнуть всех друзей и знакомых.

— Ой, и не спрашивай, Лиса, это целая история, — она округлила глаза в своей обычной манере.

— Не томи, колись. Как ты меня нашла?

— Не без труда. Сначала звонила — облом: "Абонент недоступен или находится вне зоны доступа сети", — передразнила она механический голос оператора мобильной связи.

— Но это тебя не остановило?

— Меня даже винтовка "М16" не остановит, я же не тупая батарейка "Energizer", не собираюсь стоять и ждать, пока меня пристрелят.

— Представляю, как будет материться снайпер, пытаясь поймать тебя в прицел, — хохотнула я.

Моя подружка умела поднять настроение кому угодно, правда, когда хотела, а когда не хотела, могла опустить его ниже плинтуса. Алка стебалась всегда и над всеми, завуалировано и открыто, по-доброму и зло. Мне тоже перепадало частенько от ее острого язычка.

— Потом я позвонила к тебе на работу. Секретарша твоего шефа, эта противная стерва, не помню, как ее, сказала, что тебя выперли по собственному. Я и пошла к тебе домой — там никого. Соседка из квартиры напротив услышала, как я к тебе ломлюсь, высунула свой шапоклячий нос наружу.

— Клавдия Борисовна? — уточнила я имя моей соседки, одинокой пансионерки. Ее муж, дядя Саша, давно умер, а дети разлетелись кто куда. Потому сердобольная и вечно обеспокоенная Борисовна меня опекала, особенно после смерти мамы. Она, кстати, и похороны организовала вместе с маминой подругой Лилией Васильевной, тетей Лилей.

— Ага. От нее я узнала, что приходил следователь, расспрашивал о тебе, сказал, что ты в 14-ой больнице. Я туда. В регистратуре говорят: нету такой, была да сплыла. Я в шоке. Побежала к главврачу, а там Сосулька.

— Какая сосулька? Вроде еще только осень.

— Да Анжелка, моя одноклассница. Она "секретуткой" у главврача работает. Не помнишь ее? Такая "бледная спирохета", плоская, как доска, с жиденькими волосенками, нарастила бы их, что ли. Хотя вряд ли ты с ней пересекалась, она там недавно окопалась, с год всего.

Плетнева была права, после маминых похорон я в 14-ю не заходила. Но перед глазами встало бледное личико с накачанными ботоксом губками и накладными ресницами — та самая секретарша главврача Раиски, которую я видела во сне. Странно. Неужели она действительно существует? Алка весьма точно ее описала, в своей манере, конечно, этакий этюд в серо-бурых тонах недостатков.

— Так вот, Сосулька мне погадала и гороскоп состряпала. Она в этом деле мастер. Если надо, могу свести, — моя подруга отклонилась от темы.

— Такое впечатление, что ты веришь в гороскопы.

— Если их не придумывают всякие дилетанты-отфонарщики, беру в расчет.

— Так это тебе Анжелкины гороскопы подсказали, где меня искать?

— Нет. Анжелка видела машину, на которой тебя увезли. Частная скорая есть только у Одинцова. А еще она рассказала мне невероятную историю. Поверь, я была в шоке, — она сделала многозначительную паузу. — Оказывается, Лиса, у тебя есть жених, причем весьма состоятельный и привлекательный, настоящий Дракон.

— Да ты что!? — воскликнула я, подражая ее манере.

На самом деле наличие "женишка" меня не удивило. Вот если бы она рассказала мне об этом до разговора с Зигмундом, то я впечатлилась бы. Подозреваю, что за моего несуществующего суженного выдавал себя одиозный господин Тарквинов. Его я тоже видела во сне: таинственный незнакомец, разговаривавший с Раиской. Если уж Анжелка была реальна, то и он тоже. Неужели мои сны стали вещими?

Зато кличка Дракон не на шутку меня встревожила. Вешать "ярлыки" — конек Плетневой, ее фирменный стиль, и надо признать, в этом она попадала не в бровь, а в глаз. Ее прозвища прилипали как этикетки к банке и всегда соответствовали содержимому. Если Алка сказала: Дракон — значит, Дракон, а с драконами шутки плохи.

— Да, да, подружка, а ну колись, — потребовала она подробностей моей несуществующей личной жизни.

— Одна как перст. Клянусь, — я приложила руку к груди.

— А кто тебя в эти хоромы пристроил, а?

— Какой-то Тарквинов. Знаешь такого? — я посмотрела ей в глаза.

— Твой жених? Сосулька чуть слюной не захлебнулась, когда его описывала. Он и такой, и сякой, и щедрый, и заботливый, не поскупился для невесты на частную клинику…

— Сказала же, что у меня никого нет, — я разозлилась. Она почему-то уходила от ответа, запутывала, лила воду. — Алла, просто ответь, ты знакома с Тарквиновым?

— Понятия не имею, кто он такой, — соврала она.

Алка знала всех богатеньких мужичков в округе, ибо это ее ойкумена, ее охотничьи угодья, а об олигархе, да еще и тайном хозяине города, почему-то ни сном, ни духом, что вряд ли. Плохи дела, когда подруга врет.

— Ты же сама назвала его Драконом, — я ткнула ее в ее же промах: раз дала кличку — значит, знала, кто он такой.

— С Анжелкиных слов, — быстро нашлась она.

Так, Алка ушла в несознанку — пытать ее бесполезно, все равно будет стоять на своем. Пришлось отступить.

— Интересно, как ты пробилась сквозь кордон Криштовского?

— Обошла с тыла. Думаешь, муженек этой драной Шиншиллы сможет меня остановить?

— Чей муженек?

— Альки-Шиншиллы.

— Почему Шиншилла?

— Потому, что она фанатеет от мехов, и мордочка у нее крысиная. Ты б ее видела! Крыса — крысой, но с претензиями: каждую зиму по три шубки меняет. Стрижет она этого своего профессора, что ли?

Воображение не замедлило нарисовать картину, как жена Криштовского сдирает с него шкурку на очередную шубку.

— Бедный профессор, как он еще в живых остается после каждой зимы?

— Регенерирует быстро. Очень живучий мужик, Алексу уже третий год терпит, но ходят слухи, что они разводятся.

— Неужели шерсть перестала расти за три года живодерства?

— Ну ты и стерва, Лиса, никакого сострадания к бедному Айболиту. Хотя знаешь, долго он в бобылях не задержится. По-своему он весьма перспективней мужчинка. Я взяла бы его в оборот.

Да уж, такова моя меркантильная подружка. Еще на четвертом курсе института она подцепила первого "папика", сколотившего свой капитал на цветмете в лихие 90-е. После окончания учебы она раскрутила его на покупку парикмахерской, где работала ее "личная" мастер. На его денежки она превратила совковскую цирюльню в салон красоты "Алла". Свою подружку-парикмахершу повысила до директрисы, взвалив на нее все бизнес-заботы, и стала стричь проценты с прибыли. Все бы ничего, да "папика" номер один отстрелили в аэропорту. Заказное убийство, довольно громкое. Кто постарался: конкуренты, партнеры или жена — следствие не установило. Плетневу допрашивали, даже подозревали, но отстали, мотива не нашли, а улики не "пришили".

На смену убиенному любовнику пришел "папик" номер два, совладелец сети магазинов бытовой техники. Он был гораздо старше своего предшественника, годков так под шестьдесят, но мужчина подтянутый, бывший военный летчик, рано вышедший на пенсию и ударившийся в бизнес, когда он только поднимал свою кооперативную голову. На его денежки Алка добавила к салону еще один. Но вот беда, ее новый благодетель приказал долго жить от инфаркта. Злые языки поговаривали, что это случилось, когда он "пыхтел" над своей молодой любовницей. Пищу для этой сплетни дало завещание покойного, по которому весь бизнес отходил Алле. Жене и дочери достались: дом, квартира в Москве и немалая сумма на безбедное существование, которой скорбящая вдова не удовлетворилась. Скандал был большой, но ушлая Алка вышла из него почти без потерь. Она продала свою долю партнерам почившего любовника, продешевила, конечно, но на покупку и переоборудование еще трех парикмахерских ей хватило. Так она и стала владелицей сети салонов, где облагораживалась вся городская женская элита, да и мужская тоже.

Денежных любовников после "папика-2" Плетнева не заводила, предпочитая мимолетные связи с молоденькими смазливыми мальчиками. И вот теперь бедняга Криштовкий попал в поле зрение Черной любовницы, как ее за глаза называли завистницы. Неужели пресловутый кризис заставил и ее финансы петь романсы?

— Окстись, подруга, он противный тип, обожающий колоть успокоительное по поводу и без, — пожаловалась я на Профа.

— Плевать. Криштовский — партнер Одинцова. У него, конечно, только пара процентов, но на Алькины капризы хватало. Он ее и одевал в Милане, и в Эмираты катал. Она девушка с размахом. Все пытается переплюнуть свою подружку, Регину Северскую, у которой "папик" бывший криминальный авторитет по кличке Пузырь. Может, слышала? Он сейчас в горсовете заседает — приличный мужчина.

— Что, еще не лопнул? — захохотала я.

— Да ну тебя. Пузырев — его фамилия, отсюда и кличка. Я бы его Рыбой назвала. Мерзкий он такой и скользкий, со взглядом дохлой сельди. Фу! — она брезгливо сморщила носик. — И как только Регина с ним кувыркается? Могла бы кого и получше найти, с ее-то формами.

— Также, как и Шиншилла с Профом. Я вот тоже не могу представить Криштовского с кем-то в постели.

— Если глаза закрыть — очень даже можно. С лица воду не пить, а с кошелька можно и шампанское слизывать.

— Бедный богатенький Айболит, попал-таки под твой прицел. Только мой тебе совет, о шубках не заикайся — сбежит как от Шиншиллы.

— За кого ты меня держишь, подруга! Я обожаю несчастных зверушек. И вообще, может, профессор мне фонд поможет открыть, по защите вымирающих шиншилл. Как думаешь, прокатит эта тема для более тесного знакомства?

— Думаю, на слово "шиншилла" у Профа аллергия.

— Хорошо, тогда будем спасать ягуаров.

— А может сразу Bentley?

— Правильно мыслишь, Лиса. Зачем они еще нужны эти мужланы?

— Для размножения, я полагаю.

— Ну вот и размножайся на здоровье. Давно пора. Я так хочу понянчить крестников. У тебя и женишок для этих целей имеется, заботливый…

— Алка, перестань. Это уже не смешно. Я понятия не имею, ни кто этот Тарквинов, ни что ему от меня нужно. Жаль, что он тебе не знаком. Будь под рукой комп, погуглила бы, а так, увы, по телеку его не показывают.

— Откуда ты вообще знаешь об этом Тарквинове, раз божишься, что в глаза его не видела и слыхом не слыхивала.

— Следователь сказал, — я соврала о статусе Зига, ведь и сама толком не знала, кто он такой.

— Следователь? Тот самый, что тиранил Шапокляк вопросами? Значит, он у тебя уже побывал, — задумчиво сказала она.

Ну вот, моя соседка Борисовна тоже получила "ярлычок" от Плетневой.

— Заходил утром.

— И что?

— Да так, поговорили о доведении до самоубийства.

— Серьезно? — она удивленно приподняла брови. — Разве ты не сама с моста прыгнула?

— Нет, это был несчастный случай, — я опять соврала, было стыдно признаваться в своей слабости даже единственной подруге.

— Уф, а я уже испереживалась вся. Думаю, ну как ты могла? Ты ж у нас такая сильная и хитрая Лисица.

— Да ладно тебе. Несильна и нехитра. Кстати, Алка, выручай.

— Все что угодно. Ты же знаешь.

— Мне нужна одежда и обувь. Зайди к Борисовне, у нее есть запасной ключ от квартиры. Поройся в шкафу, подыщи что-нибудь удобное. Никаких шпилек, чулок и мини-юбок, а то я тебя знаю, — я погрозила ей пальцем. — И еще, захвати какую-нибудь шапочку или платок, — я коснулась забинтованной головы.

— Будь спок. Все сделаю. Больше ничего не нужно: апельсинчики-витаминчики, косметичку, тампоны, прочую дребедень?

— Все, что сочтешь нужным, кроме витаминчиков. У меня черепно-мозговая, а не грипп.

— Поняла, поняла, поняла, — она подняла руки, будто защищаясь.

— Еще документы и деньги захвати. Они лежат в серванте, в ящике. Пороешься — найдешь.

— Заметано.

— Слушай, Алл, ты московский бомонд хорошо знаешь?

— Ну кое-кто мне знаком, а что?

— Да тут ко мне сегодня одна столичная дама заявилась, Маргарита Бежова. Может, слышала о ней что-то, в прессе там или по "ящику", по своим каналам?

— Конечно, кто ж не знает СПА-салоны мадам Бежовой.

Я скривилась, будто лимон проглотила. На СПА у меня "аллергия", не без причины. Дело было примерно три года назад. Кто-то из Алкиных конкуренток открыл СПА-салон, и она потащила меня туда на разведку. Будь это просто развлечение, праздное время препровождение, я бы ее послала, как всегда, когда она тянула меня приобщиться к роскоши и неге. Но Алка "шла в бой", и ей нужна была подруга, чтобы "прикрыть тыл", как она это назвала. Пришлось согласиться, не бросать же ее одну на "вражеской территории".

Милая девушка на ресепшене предложила нам понюхать образцы масел. Я выбрала с цитронеллой, сандалом и чем-то там еще. Алка взяла что-то цветочное. Нам дали заполнить анкеты на предмет аллергий, травм, кожных болячек и предпочтений в массаже. На "разведку" выделялось полчаса массажа и все остальное, что конкретно, я была не в курсе, поскольку впервые очутилась в СПА.

После анкет нас вежливо попросили немного подождать. Мы устроились на большом диване, белом с россыпью подушек и подушечек всех оттенков фиолетового. Посреди холла журчал декоративный фонтанчик, вызывающий ложные позывы "припудрить носик". Я уже собиралась было спросить Милашку с ресепшена: "Где тут у вас сортир типа МэЖо?", когда сводчатые двери распахнулись и к нам выпорхнула юная девица, явно вчерашняя школьница, в фиалковом халатике по самое небалуй. Она пригласила нас последовать за собой в раздевалку, сказала, будет нашей сопровождающей до самого конца "спецоперации". Я шла за ней по сложному лабиринту фальш-стен из гипсокартона, выкрашенного в темно-лиловый, и думала о том, под каким углом наклона можно будет рассмотреть ее трусики, если они на ней есть. Алка, заметив, как я пялюсь на попку провожатой, закатила глаза. Я вскинула бровь, мол, куда ты меня привела, подруга, в СПА или бордель? Она, верно истолковав мой немой вопрос, сказала одними губами: "Только для баб." Да уж, странная логика у хозяйки этого заведеньица, раз она обрядила в такую униформу своих сотрудниц.

В раздевалке нам выделили по шкафчику и дали два бежевых халата, почему-то из нейлона. Халатик явно предусматривал клиенток всех габаритов, в мой могла бы влезть еще и Алка. Когда переоделись, нас развели по массажным кабинетам.

В массажной царил полумрак, чадили индийские ароматические палочки, грустил каменный Будда, и опять журчал фонтанчик, будь он неладен, просто сказочная атмосфера для релакса. Ундина предложила раздеться и ложиться на стол, что я и сделала. Прикрыв мою филейную часть простыней, она вышла вон, оставив меня дожидаться массажистку. Фонтанчик журчал. Опустив голову в отверстие на массажном столе, я ерзала под простыней, сдерживая позывы сбежать в туалет.

Наконец-то пришла тайская массажистка, почему-то с лицом калмычки или бурятки. Не сказав ни слова, видимо, чтобы не провалить "легенду", поскольку в рекламном буклете говорилось, что в их салоне все массажистки исключительно из Таиланда, а значит, по-русски не говорят и не понимают, она принялась поливать меня маслом. Вроде бы оно должно было благоухать цитронеллой и сандалом, но воняло дешевым цитрусом, как освежитель воздуха для туалетов. Фонтанчик продолжал журчать.

Перевернув большие песочные часы, Тайка начала массировать жирными руками мою голову. Не знаю, зачем она десять минут пачкала мои волосы, если я в анкете, в графе предпочтения в массаже, черным по белому написала: "спина и шея", да еще и подчеркнула. Потом пришел черед рук, которые она размяла весьма тщательно — еще минус пятнадцать минут. Песочек сыпался. Фонтанчик журчал. Прошлась по ногам — минус пять. В завершении погладила разок по спине — время вышло. Тайка, отвесив мне поклон по-буддийски, покинула массажный кабинет.

Я почувствовала себя курицей, которую обмазали жиром и сбрызнули лимончиком перед тем, как отправить в духовку. Дико захотелось смыть с себя всю эту дрянь. Хорошо еще, что я додумалась захватить с собой шампунь и гель для душа, кстати, вопреки Алкиным наставлениям, а то пошла бы домой благоухая платным туалетом. Вскочив со стола, я натянула халат. Нейлон моментально прилип к телу. Лишь бы кто спичку не поднес — вспыхну мгновенно. Обув одноразовые бумажные тапки, что нам выдали, я выглянула за дверь. Лиловый лабиринт был тих и пуст. Если бы не мой топографический талант, искала бы я дорогу в раздевалку, как тот командировочный из фильма "Чародеи", тот, что бегал по этажам института магии и кричал: "Люди! Где вы?"

Я уже почти дошла до цели, когда меня догнала Ундина и повела совсем в другом направлении, уверяя, что нам туда надо. Надо, так надо, она же здесь гид. Спустя четыре коридора и пять поворотов мы вошли в просторный зал с круглым бассейном, в который бежала вода из еще одного фонтана в виде львиного зева, выступающего из стены. Тонкая струйка журчала. На ум пришел брюссельский "Писающий мальчик" — стало еще хуже. Кожа зудела. Нейлон лип. Хотелось в душ.

Вокруг бассейна было с десяток кресел в виде бесформенных мешков, набитых непонятно чем. Три из них было уже занято: там возлежали дамы за сорок и вели светскую беседу. В бассейне никто не плавал, наверное, он был просто элементом декора. Плетневой не наблюдалось. Маня усадили в лиловый мешок-кресло, судя по ощущениям, он был набит пенопластовыми шариками, и пожелали приятного расслабления. Залезать на мешок, как те дамы, я не решилась, а, сидя с краю, постоянно сползала на пол. Кожа зудела. Нейлон лип. Пенопластовые шарики осыпались под моим мягким местом. Воняло лимоном.

Ундина принесла зеленую бурду в высоком стакане с соломинкой и лимонной долькой на ободке. На вопрос: "Что это?", ответила: "Коктейль Молодость", и ретировалась к выходу, где застыла в проеме, словно Цербер. Струйка продолжала журчать. Бурда оказалась кислой. "Спецоперация" перешла на уровень "миссия невыполнима". Подхватившись с кресла, я вернула Ундине "Молодость", пусть сама пьет, чтобы рожа такой довольной не была, и припустила в раздевалку со всех ног, пока она не опомнилась. Дамочки проводили на меня удивленными взглядами. Ундина бросилась следом, вопя, что "пытка" должна длиться еще как минимум полчаса, поскольку маслу нужно полностью впитаться. Под ее завывания я перешла на бег, не хотела еще неделю вонять цитрусом.

Оказавшись в раздевалке, я метнулась в душ и выскребла себя дочиста, причем дважды, но меня все равно продолжал преследовать лимонный душок. Когда вышла из душевой, обнаружила трех "ундин", хихикающе-шушукающихся и бросающих на меня косые взгляды. Плюнула, оделась и пошла на ресепшен, ждать Алку. Тамошняя Милашка болтала с Тайкой на чистом русском. Увидев меня, они заткнулись. Я села на диван. В дверь проскользнула Ундина и начала что-то нашептывать Тайке с Милашкой. Вся троица уставились на меня, чуть ли не давясь от смеха. Это было уже слишком, мало того, что издевались почти час, так еще и потешатся изволят. Я встала и гордо вышла вон. Если дверь не была бы на ограничителях, хлопнула бы. Алку я бросила как последняя предательница, путь знает, что в СПА-разведку со мной нельзя.

— Бежова здесь? У тебя? Но зачем? — оторвала меня от "кислых" воспоминаний Плетнева.

— Она утверждает, что приходится мне двоюродной теткой.

— Не может быть! Ты же говорила, что у тебя вообще нет родственников.

— Говорила, но Бежова хочет это исправить.

— С ума сойти! Сама Марго Бежова — твоя тетка. Лиса, это надо обмыть в самом дорогом ресторане. Не беспокойся, я все организую.

— Уймись, подруга. Я не уверена, что это правда.

— Как не уверена? Зачем Бежовой тебе врать? Она богатая, респектабельная дама — ты бедная сиротка. Какая ей выгода из-под тебя?

— Не знаю, но вся эта история, которую она мне рассказала, слишком уж напоминает мексиканский сериал.

— Правда?! Расскажи, — она сложила губки бантиком. — Пожалуйста!

— Да сплошь клише: любовь — кровь, убийство — зона, незаконное дитя — детдом. Видишь вот, читаю, — я помахала копией дневника Любови Бежовой перед ее любопытным носом.

— Ух, ты! Это что, сценарий к сериалу? Дашь почитать? — она попыталась выхватить у меня папку.

— Не сценарий, а дневник сестры моей бабушки. И не лезь. Я еще сама не прочла. Вот закончу, тогда и дам полистать.

— Ловлю на слове.

Телефон Аллочки пискнул SMS-кой. Она прочла сообщение, тягуче улыбнувшись, быстро набрала ответ и отправила.

— Прости, Лиса, дела. У меня сегодня перспективная встречка намечается. Все принесу, что ты просила. Завтра или послезавтра. Идет?

— Идет. Счастливо.

— Пока! Пока! — она вихрем унеслась за дверь.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Подруга заставила меня смеяться, а это дорогого стоит. Вот только о Драконе соврала. Улыбка сползла с моего лица.

За окном проклюнулись сумерки, часы на стене показывали почти шесть. Мы проболтали с Алкой больше часа. Вернулась сиделка. Я снова взялась за оставленное мадам Бежовой чтиво. До ужина и последующего за ним бай-бай еще оставалось время.

↑

Глава 19. Дневник сестры моей бабушки. (Продолжение)

Алиса.

Следующая запись в дневнике Любови Бежовой была датирована маем 1971 года. Люба с мужем и годовалой дочерью вернулись на родину. Отец Георгия выхлопотал для сына место в министерстве. По возвращении в Москву Люба пыталась разузнать хоть что-то о судьбе осужденной сестры. Неожиданно ей помогла свекровь. Она показала ей свидетельство о смерти Елизаветы Беловой и записку, которая пришла им по почте с Московского Главпочтамта. Видимо, кто-то из бывших заключенных отправил ее, когда был в столице.

Единственное письмо Лизы, судя по штемпелю, послали 22 августа 1963 года. Оно было написано крупным, почти детским почерком. Маргарита сделала его копию вместе с конвертом.

"Дорогая сестренка, пожалуйста, прошу, позаботься о моей Наденьке. Я родила ее здесь, на зоне, 10 апреля 1960 года. Она славная, добрая малышка. Месяц назад ей исполнилось три годика, и ее перевели в детдом. Моей девочке там не место. Пожалуйста, разыщи ее и забери. Она все, что у меня есть, кроме тебя.

Надеюсь на тебя сестренка.

Твоя Лиза".

Копия свидетельства о смерти тоже была. В ней говорилось, что Лиза умерла 12 февраля 1965 года от туберкулеза в тюремной больнице.

Люба решила разыскать племянницу и удочерить ее. Наде было уже одиннадцать — медлить было нельзя. Она и так многое пропустила в жизни племянницы. Георгий был категорически против, он не хотел конфликтов с Сомовыми. Несмотря на то, что Степан Петрович был уже почетным пенсионером, он сохранил определенное влияние. Муж Любы не горел желанием оказаться в новой "дыре", где-нибудь в Африке, из-за сентиментальных намерений жены. Любе пришлось согласиться. Георгий угрожал разводом и лишением опеки над дочерью, но она надеялась когда-нибудь уговорить его.

Летом 1973 года Люба неожиданно столкнулась с двоюродным братом Андреем, старшим сыном тетки Веры. Они не виделись с тех пор, как она переехала к сестре в Москву. Разговорились. Андрей дослужился до подполковника МВД. Пять лет назад он перебрался в столицу. Дважды женат и разведен, двое детей от разных браков. Тетка Вера по-прежнему жила в Калуге с младшей дочерью Катериной, которая так и не вышла замуж. Люба рассказала ему о судьбе сестры, попросив помочь разыскать Надю. Он пообещал, что все сделает. Через месяц у нее уже был адрес и телефон детдома. За все эти годы Надю так и не удочерили. Люба собиралась навестить ее. Год назад Сомов старший скончался, и она надеялась, что сможет уговорить мужа принять девочку в семью.

В начале сентября 1973 года она созвонилась с директором детского дома и договорилась о встрече. Сообщив Георгию, что собирается навестить тетку в Калуге, она собрала чемодан с купленными обновками и укатила в небольшой городок Орловской области. Мценский детский дом показался Любе мрачным заведением, но директриса ей понравилась. Несмотря на свою должность, она не была похожа на черствых и чопорных чиновниц системы опеки. Люба сама провела часть детства в детдоме, и понимала, как нелегко приходится этой женщине и ее воспитанникам.

Долгожданная встреча с племянницей не оправдала ожиданий. Тринадцатилетняя девочка-подросток была замкнутой, не хотела идти на контакт. К подаркам Надя отнеслась безразлично, даже московскому шоколаду не была рада, буркнула что-то в благодарность, и все.

— Надя — трудный подросток, — пожаловалась директриса детдома. — Ее уже дважды пытались удочерить, но каждый раз возвращали обратно.

— Почему? — удивилась Люба.

— Не прижилась. Строптивая и слишком честная, а это не всем нравится.

— Да, вся в Лизу.

— Это вы о ее матери? Что ж, вашу сестру это ни к чему хорошему не привело, — директриса вздохнула.

— Вы всего не знаете, — возмутилась Люба. — Моя сестра жертва, а не преступница.

— Пусть так, но результат тот же.

— У Нади так не будет, это я вам обещаю. Я все сделаю, чтобы моя племянница избежала подобной участи.

— Хотите ее забрать? — деловым тоном спросила чиновница.

— Не сейчас. Понимаете, мне нужно сначала уговорить мужа.

— Конечно, я все понимаю. Принять чужого ребенка в семью — непросто.

— Надя мне не чужая.

— А вашему супругу?

— Я его уговорю.

— Надеюсь на это. Наде нужна нормальная семья.

— Она у нее будет.

Поездка в Мценск заняла три дня. Когда Люба вернулась домой, Георгий устроил скандал. Каким-то образом он узнал, что его жены не было в Калуге. Люба призналась, что разыскала Надю и ездила ее повидать. Бежов был в ярости. Он заявил, что это последнее предупреждение. Еще раз, и он выставит ее на улицу, лишив родительских прав. Люба не смогла возразить, она всегда была трусихой. Сначала ею управляла сильная сестра, потом муж. Бежов запретил жене что-либо рассказывать о покойной сестре или племяннице их дочери.

Расстроенная Люба позвонила директору детского дома и пообещала, что будет ежемесячно переводить небольшую сумму лично ей на содержание Нади. Та согласилась. Она высылала деньги вплоть до выпуска Надежды из детдома.

В конце июля 1977 года директриса детдома сообщила, что ее воспитанница Белова успешно закончила среднюю школу и поступила в Орловское медучилище.

На этом записи заканчивались.

Что интересно, эта история была очень похожа на правду. Имена, фамилии, даты, названия детского дома и училища, в которых училась мама, все совпадало. Тем не менее, я продолжала сомневаться.

↑

Глава 20. Караул! Обокрали!

Алиса.

В понедельник с меня сняли повязку. Сразу после обхода пришла медсестра и срезала бинты. Криштовкий явился полюбоваться результатом. Уродливый багрово-синюшный червь шрама окопался на темени. Проф стал оправдываться, что эту красоту мне наложили еще в 14-ой больнице. Наверняка, Пустырников постарался. Только он штопал людей как мешки с картошкой, зато трезвенник. Любовник главврача Смирновой, потому хирург, а не патологоанатом, где ему самое место.

Криштовский, видя мою недовольную мину, предложил сделать пластику, мол, у них в клинике отличный специалист имеется. Я отказалась. У меня были свои планы на этот креативный "шедевр" Пустырникова, но сперва надо выписаться. По этому поводу Проф обрадовал, выписка намечена на пятницу, если не будет рецидивов. Что он под этим имел в виду: припадок, кому или бунт, уточнять я не стала.

За прошедшие выходные меня никто не проведал. Телефон, оставленный Зигом, молчал. Бежова не нагрянула, хоть и грозилась.

Алка явилась сразу после Криштовского. Стоило ему только выйти, как она пулей влетела в палату, будто ждала за дверью, притопывая ножкой от нетерпения.

— Привет, подруга! Вот принесла, что просила, — она шлепнула черную спортивную сумку мне на колени.

— Спасибки!

— Я смотрю у тебя новая прическа?

— Нравится? — я провела рукой по двухсантиметровому ежику волос. — Сегодня повязку сняли.

— Супер! Особенно этот симпатичный шрамик у тебя на маковке. Просто милашка.

— Думаешь? А вот профессор пластику сделать предлагал.

— А ты?

— Отказалась. Зачем лишний раз мучить мою многострадальную головушку?

— Красота требует жертв.

— Волосы отрастут — вот и вся пластика.

— Да уж, в твоей буйной лисьей шевелюре не только шрамы прятать можно.

— На вшей намекаешь, подруга?

— Да ну тебя, Белова, вечно ты все опошлишь. Если желаешь, нарастим, только где-то через месяц или полтора, когда щетина твоя достаточно отрастет. У меня один мастер работает, лучшая в этом деле на всю округу. А пока паричок можно заказать из натуральных волос. Ты только с цветом определись, а то знаю я тебя, вечно меняешь окраску от карамели до баклажана.

— Не рыжей же ходить.

— Да ладно, не прибедняйся, у тебя шикарный оттенок. Мне б такой, — она мечтательно закатила глаза.

— Ты все равно перекрасилась бы в блондинку.

— Неправда, я всегда твоей гриве завидовала.

— Зря, не была ты рыжей с рождения, да еще и Алисой. Поверь, Лиса — это вполне приемлемая кличка по сравнению с тем, как меня дразнили в детстве.

— Нашла, что вспомнить. Сейчас тебя не дразнить, а превозносить должны за твои огненные кудри.

— Где ты видишь кудри?

— Брось, отрастут. А пока, может, паричок, а?

— Хочешь, чтобы я попахивала бальзамированной мумией?

— Причем здесь мумия?

— В детстве я у Борисовны шиньон стянула, поиграть, для кукол. Так вот, пах он примерно так же, как чучела пернатых в кабинете биологии.

— Господи! — она расхохоталась. — Это ж когда было, лет двадцать назад, шиньоны, вообще, родом из шестидесятых.

— Да, он явно был старше меня.

— Ты отстала от жизни, Лиса. Современные парики пахнут дорогим шампунем, а не чучелами. Кстати, у меня дома их шесть штук где-то валяется, могу одолжить.

— Спасибо, не надо. Я лучше шапочку поношу, пока волосы отрастут. К тому же зима скоро.

— Как хочешь. Мое дело предложить.

Я расстегнула молнию на сумке, проверить содержимое. Так, старые джинсы, футболка и свитер в отдельном пакете.

— Спасибо, Алла, то что надо, — я погрозила ей расческой, извлеченной из сумки.

— Обращайся, — она приторно улыбнулась, изучая безупречный маникюр.

Порывшись еще, я достала мягкие полусапожки на сплошной подошве, старую кожаную куртку, косметичку и платок.

— Что это? — я тряхнула пестреньким платочком, привлекая внимание Плетневой. — В моем гардеробе такого не было.

— Подарок от Kenzo. Не благодари, он из позапрошлогодней коллекции.

Алка обожала этого парижского японца. Парфюмы, сумочки-клатч, экстраординарная бижутерия, обувь на немыслимых каблуках и платформах, шарфики и прочие аксессуары от Kenzo она приобретала регулярно, даже в Париж за ними летала.

— Лучше бы шапочку лыжную принесла.

— И лыжи. Извини, они в сумку не влезли. Я их и так пихала, и этак — никак.

— Жаль, а то прокатилась бы по мокрым листьям. Паспорт где, и деньги?

— Паспорт в боковом кармашке. А вот с деньгами проблемка вышла, — она замялась. — Но ты не переживай, одолжу, сколько нужно.

— Ты что, денег в квартире не нашла? Они должны были лежать рядом с паспортом. Я ведь тебе говорила.

— Все так, просто я не хотела говорить тебе об этом сейчас. Но…

— Хватит уже мучить меня недомолвками.

— Твоя квартира…

— Что, затопили, сгорела?

— Нет. Что за страсти, подруга? Тебя всего лишь обокрали, но ничего существенного не пропало, там просто бардак. Я не стала прибираться, вдруг ты в полицию заявлять будешь, только плесень из холодильника выбросила и мусор вынесла.

— Спасибо, конечно. А мой комп? — я испугалась за свой старенький ноутбук.

— Унесли. Его, деньги, может, еще что-то пропало.

— Дверь была открыта?

— Закрыта, но когда я ее отперала, то с трудом провернула ключ. Думала, сломается.

— Наверное, отмычкой вскрывали, — блеснула я начитанной дедукцией.

— Скорее всего, — он извлекла кошелек из сумочки, вытянула две стодолларовые купюры и протянула мне, прямо как в первый день нашего знакомства. — Держи. Не хватит — добавлю.

В памяти всплыла картина раскаленного летнего утра, еще нет восьми, а уже пекло, вторая половина июля. Центр города, бетон и стекло. Мне семнадцать. Толпа абитуриентов под дверями Политеха ждет, когда нас впустят в корпус для первого вступительного экзамена по математике. Кто-то волнуется, кому-то плевать, кто-то потеет, кто-то листает учебник. Эффектная девица в облегающем сарафане и босоножках на высоком каблуке подошла ко мне:

— Привет, Лиса. Я, кстати, Алла.

— Вообще-то Алиса, а не Лиса, — я нахохлилась, не терплю нахалок.

— Значит, попала в точку, — ей было плевать на мою антипатию.

— Чего тебе?

— Вижу, ты умная. Решишь за меня задания? У меня с математикой туговато. Да и если на чистоту, я вообще не готовилась. Такая скука — эта наука.

— Зачем же ты поступать пришла, тем более на программера?

— Ради "корочки", конечно, — она с удивлением посмотрела на меня, будто я с Луны свалилась. — Престиж, "вышка" и все такое. Здесь конкурс меньше, чем на экономическом. Не идти же мне в металлурги или теплотехники.

Конечно, куда такой фифе у домны качество плавки проверять или котельные инспектировать. Лучше в офисе за компьютером сидеть и наряды демонстрировать.

— Понятно, — эта гламурная "киса" начинала меня раздражать. — Только с чего вдруг мне решать за тебя задачки?

— Двести баксов. Устроит? — она приоткрыла стильную сумочку, темно-розовую, как ее сарафан, и показала краешек купюр, чтобы никто, из рядом стоящих, не заметил.

Деньги были нужны, хотелось сделать апгрейд своему старичку, домашнему компу, но я отказалась. Алка все равно села рядом со мной и подсунула свой вариант задания, когда я расправилась со своим. Она пихнула меня в бок и глазами сказала: "Решай давай". Меня так и подмывало встать, отдать работу преподавателю и покинуть аудиторию, но я ее пожалела, тем более, что время еще было, до конца экзамена оставалось два с половиной часа. Когда мы вышли из аудитории, она протянула мне деньги. Соблазн был велик, но я не поддалась искушению и во второй раз.

— Честная Лиса, да еще Алиса — нонсенс, — она спрятала "баксы" в сумочку.

— Меня устроят и три корочки хлеба.

— Тогда ай-да в кафешку. Здесь есть такая неподалеку, "Снежок" называется. Надо же прокутить твои денежки, или зароем их на "поле Чудес", вдруг прорастут.

А она девушка с юмором, не пустышка, как показалось вначале.

— Лучше уж сразу в банк.

— Ты не про стеклянные банки, случайно? — она продолжала шутить с абсолютно серьезным лицом туповатой непосредственности. — Если да, то лучше в "Снежок", хоть порадуемся в процессе растраты.

Я невольно поежилась, ибо не люблю холод ни в каком виде, даже в сладком и в стаканчиках, рожках или на палочках, даже в знойный полдень, как сейчас. Просто я мерзлячка, жуткая. Не понимаю, как люди в Сибири живут, а уж тем более в вечной мерзлоте. Две благословенные недели в июле, когда даже ночью +30, я жду целый год, чтобы выгнать из тела холод зимы, растечься на мокрых от пота простынях, распахнуть настежь окно и слушать цикады до рассвета. А название "Снежок" намекало на кафе-мороженное. Об этом и сказала Алке, на что она заявила, что кофе там лучший в городе, а мороженного отродясь не было. Как удивителен все-таки наш город со "Снежками" без мороженного. Мы и по этой теме прошлись по дороге туда.

Потом мы пили кофе, сваренное в джезве на песке, и болтали о "серебряном веке". Кто бы заподозрил фифу Аллочку в любви к Есенину и Гумилеву, к Ахматовой и Цветаевой, к Брюсову и Блоку. "И девушка пела в церковном хоре", сменялось: "В саду горит костер рябины красной", ему уступало: "Снилось мне — ты любишь другого, и что он обидел тебя", и снова: "шелками и туманами", "выхожу один я на дорогу". Мы пили кофе, а потом и бренди. Не знаю сколько мы пропили тем вечером, но немало. Опомнились мы только в полночь, где-то на "улице темной" с "фонарем и аптекой" под "пьяной Луной", горланя Никольского:

"Ваше Высочество, Одиночество,

Ваши Сиятельства, Обстоятельства,

Ваше Степенство, Земное Блаженство,

Ваше Величество, Электричество…"

— Друзья? — Алка протянула мне руку, совсем по мужски.

Я уставилась на нее с неподдельным удивлением:

— Еще два экзамена впереди, ты можешь не проскочить. Физика устная — тут я тебе не помощница.

— С меня и математики довольно. Медаль, золотая. Считай, я уже зачислена, кстати, благодаря тебе, Лисица. Ну что, подруги?

Я подумала о том, что никого пока не знаю в этой новой для меня студенческой жизни. Как интроверт по натуре, я крайне сложно схожусь с людьми, а тут она сама предложила. Алка не из тех, с кем я привыкла общаться, но было в ней некое несоответствие образу гламурной девицы. Будто смотришь на голограмму, которая иногда сбоит, давая понять, что это всего лишь иллюзия. Мне стало любопытно, и я пожала ей руку.

С тех пор мы подруги. Наша дружба не зачахла после окончания института, как это происходит у многих. Люди расходятся, идут своими путями, живут новыми интересами. Одноклассников мы помним дольше.

— Разменяешь где-нибудь. Может еще дать? — Алла оторвала меня от воспоминаний юности.

— Спасибо, — на этот раз я взяла ее деньги. — Верну, как смогу.

— Не парься, свои люди — сочтемся.

Ее глаза наткнулись на темно-зеленую папку с торчащими из нее листами ксерокопий:

— Уже прочитала сценарий?

— Бери, развлекись на досуге, если, конечно, интересно.

— Шутишь? Конечно, интересно! Это же дневник матери аж самой Марго Бежовой.

— Пользуйся.

— Спасибки! — она схватила папку и попыталась запихнуть ее в сумочку. Часть торчала наружу, молния не закрывалась. — Верну, когда прочту.

— Как хочешь, — безразличия в моем тоне было хоть отбавляй.

— Она не нужна тебе? Это же история твоей семьи.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Да, ладно. Зачем Бежовой тебя обманывать?

— Вот и я думаю, зачем такой богатой и успешной москвичке мне лгать.

— Брось! Бежова — звезда столичного бомонда. Даже если она и не твоя тетка, пользуйся, лови момент. У нее огромный особняк на Рублевке. Поезжай в Москву, развейся.

— Предлагаешь залезть в мышеловку и сожрать бесплатный сыр?

— Зачем ты так? Если бы у меня объявилась такая тетушка — не раздумывала бы ни секунды.

— Извини, подруга, Лиса — зверь осторожный.

— Твое дело, конечно, — она бросила взгляд на часы и подхватилась со стула. — Извини, пора бежать. Пока.

Мы помахали друг другу ручками, и она выскочила за дверь. Запихнув вещи обратно в сумку, я спрятала ее в шкаф. Надеюсь, Криштовский не станет устраивать обыск. Я украдкой вытащила мобильник из-под подушки, чтобы камеры не засекли, и пошла в ванную. Открыв кран, чтобы вода шумела, я позвонила, шпионка доморощенная.

— Да. Алиса? — Зиг ответил после первого же гудка.

— В пятницу меня выписывают, в десять, после обхода.

— Хорошо. Я приду за тобой ночью в четверг, где-то около полуночи. Будь готова.

— Так точно, — я встала на вытяжку, пусть он и не видит. Может, Зиг и не мент, но выправка у него военного.

— Тебе нужна одежда, обувь, что-нибудь еще?

— Я уже укомплектована.

— Тогда увидимся в четверг ночью.

↑

Глава 21. Пузыри "Империала"

Алла.

Покинув клинику Одинцова, я угодила прямиком в объятья промозглой мороси. Таксист дожидался меня, как и обещал. Вчера какой-то урод на "Чероки" столкнул мой "Рено" в кювет и укатил, даже не притормозив. Жаль, номеров этого подонка рассмотреть не удалось. Джип был заляпан грязью по самую крышу, что и неудивительно в той глуши, куда меня занесло: захудалый дачный поселок на окраине с разбитыми дорогами и грязью по колено после дождливой ночи. Пришлось вызывать эвакуатор. Теперь я временно без колес. Когда еще починят мою машинку?

Сев в такси, я вежливо попросила водителя вырубить шансон и рулить в центр, молча, не донимая меня пустой болтовней. Он надулся как мышь на крупу, решив отомстить рублем. Его драндулет едва тащился, накручивая лишние витки на счетчике. Плевать, лишь бы не мешал читать опус "сестры бабушки" Беловой, я собиралась проглотить его до прибытия на место.

Лиса права, история попахивала дешевым сериалом. Глупо было рассчитывать, что она в нее поверит. Ей нужны неопровержимые доказательства, железобетонные, а не слезливо-сериальная фальшивка. Могли бы и меня спросить, прежде чем подсовывать ей эту лабуду. Я то Белову больше десятка лет знаю, эксперт, можно сказать, причем единственный. Кроме меня она к себе никого не подпустила.

Спустя час таксист высадил меня у отеля "Империал", помпезного уродца в лучших архитектурных традициях Отца всех народов. Раньше здесь стояла гостиница "Россия". В 90-е ее сдавали под офисы мелким фирмам. В начале 2000-х выкупил местный воротила Пузырь, снес до основания и выстроил пятизвездочный отель. С тех пор помпезный уродец фактически пустовал, потому как не каждый гость города мог выложить триста "зеленых" за ночь в самом дешевом номере "Империала". Зато здешний ресторан пользовался успехом у местной элиты, но исключительно из-за понтов, а не кухни. Тутошний шеф-повар не блистал кулинарным талантом, хотя учился во Франции у какой-то знаменитости. Все, что он мог — красиво украсить и подать, есть его стряпню было необязательно. Сюда приходили покрасоваться, себя показать, людей посмотреть, а ели потом в бистро "У Гиви", за углом, где подавали отменные хинкали и чахохбили, не говоря уже о шашлыках и харчо.

В холле сплошь черный мрамор. Хрустальный каскад люстры подавлял грандиозностью. Искусственные цветы в черных вазонах с позолотой навевали тоску по живой природе. Колонны с лепниной, опять же позолоченной, довершали помпезность убранства. Прямо зал прощаний в крематории, а не отель, не хватало только гроба с покойничком и толпы скорбящих родственников. Первая половина дня — в фойе ни души. Это под вечер сюда явится местная элита с бомондом: первые, чтобы платить, вторые, чтобы развлекать первых светскими сплетнями.

Справа об входа, на ресепшене, скучал симпотяшка-портье. Он кивнул мне, расплывшись в слащавой улыбке. Меня здесь знали, потому и не лезли с расспросами: "А вы куда, дамочка, и к кому, собственно?" К тому же с этим милым мальчиком я "кувыркалась" пару раз от скуки. Увы, несостоятелен, хоть мордашка и ничего. С красавчиками всегда так: увидала — воспылала, в постели — облом. Надо признать, все стоящие самцы в моей жизни были далеки от эталона мужской красоты. Что поделать, я эстет — люблю глазами больше, чем телом.

Слева была стеклянная стена, отделяющая ресторан от холла. У барной стойки, как обычно в последние полгода, томилась Регина Северская, любовница Пузыря. С год назад благоверная ее "папика" сыграла в ящик. С тех пор она ждала, когда Пузырев узаконит их отношения. Он не торопился — она квасила от неопределенности своего положения. Бармен, заметив меня, сказал Регине. Она обернулась, махнула рукой, мол, дуй сюда. Опять придется трепаться с этой дешевкой, вдыхая ее перегар. Проигнорировать — себе дороже, заподозрит в какой-нибудь интриге. В этом она параноик. Любую бабу, из тех что вьются вокруг местных "денежных мешков", за косой взгляд "распять" может, изведет придирками да сплетнями. Меня не трогает, пока, должок за ней, а кредиторов нужно уважать. К тому же Северская патологически ревнива, боится, что кто-то займет ее место королевы здешнего бомонда подле Пузыря. Я в этом списке в первой десятке. Бред, конечно. Будто мне ее "золотая" Рыба нужна. Сама могу о себе позаботится, но ей этого не докажешь. В общем, лучше не нарываться, ибо может пострадать бизнес. Я без покровителя, Северская при Пузыре. Если начнет катить бочку в мою сторону — салоны "Алла" опустеют вмиг. Прецеденты уже были.

СПА "Дикая орхидея", в котором опростоволосилась Белова, закрылся как раз по вине Северской. Глория Охрина, его хозяйка, заняла деньжат на открытие своего бизнеса у супружницы Пузыря, тогда еще здравствовавшей. Она была ее косметологом и обладала определенным доверием. Пузырева денег дала, но при условии, что Гиля соблазнит ее благоверного, и тем самым прервет его затянувшийся роман с Северской. Она не зря считала Регину более опасной соперницей, нежели простушка Гиля. Северская раскусила эту интригу в зародыше — облила грязью Охрину и ее СПА. Двух месяцев не прошло, как "Дикая орхидея" закрылся. За долги Гиля пошла в рабство к Пузыревой, пока та не преставилась, а потом сбежала из города, только ее и видели.

Вот в таком гадюшнике приходится прозябать. Но скоро я пошлю это захолустье к чертям, вернусь к столичной жизни, к настоящему бомонду, а не этой пародии местного разлива. Буду блистать в окружении поэтов, вдохновляя их на рифмы, как раньше. Правда, они уже далеко не те, что во времена моей юности, но все же таланты иногда встречаются. Я вздохнула, отбросив радужные планы, и завернула в бар к потенциальной Пузырихе номер два. Нужно было отделаться от нее побыстрее.

— Привет, дорогая, — Регина обняла меня и пошатнулась. Непонятно, как она еще стоит на своих лабутенах под таким градусом.

Мы чмокнули воздух у уха друг друга и заняли соседние хокеры.

— Как делишки? — спросила она нетрезвым голосом. — Не меня ищешь?

— Дела идут, а пришла я к Бежовой, уж извини.

Регина присвистнула.

— К московской сучке, что в президентском люксе окопалась? — она подперла голову рукой, глядя на меня красными, осоловелыми глазами упырихи. Похоже, она пила всю ночь и спать не ложилась.

Северская буквально жила в отеле. У нее здесь был персональный люкс, в то время как восьмикомнатная квартира в паре кварталов отсюда пустовала. Что и понятно: здесь она негласная почти хозяйка — там лишь владелица квартиры, пусть и большой. Да и бар был всегда под боком с неограниченным запасом алкоголя и куда лучшим барменом-коктейльмейкером, чем ее горничная.

— Да, — я кивнула, отвечая Регине. — Бежова — дама с претензиями.

— Ага, — она потянула остатки коктейля через соломинку, издавая противный сёрбающий звук. У-у-у, придушила бы. Одно слово — дешевка.

Северская десять лет назад приехала сюда из какой-то станицы. В университет не поступила — пошла в девушки по вызову. На следующий год высшее образование ее уже не заботило, нашла другой способ жить "красиво". Потом ее заметил Пузырь — шлюха превратилась в примадонну. С подачи любовничка, большого поклонника блатной лирики, она завывала джазо-шансоном в этом ресторане по вечерам. Вихляя бедрами, демонстрировала запредельные декольте всем, кто желал послушать ее простуженный вокал. Хрипотцу она щедро разбавляла придыханиями, считая это сексуальным, на деле же скрывала недостаток голоса и слуха. Регина с детства бредила Ким Бейсингер в "Привычке жениться" — стремилась подражать ей во всем, но выходило у нее убого. Даже смена масти с брюнетки на блондинку не помогла, платина в сочетании со смуглой кожей потомственной казачки смотрелась вызывающе-вульгарно.

— И на кой тебе сдалась эта стерва? — спросила она, пихнув опустевший бокал бармену.

— Бизнес.

— А-а, ну тогда топай. Дело есть дело. У Пузика тоже вечно дела, деловой блин, — она хмыкнула, назвав Пузыря почему-то Пузиком, а не Пузыриком, что было бы логично при уменьшительно-ласкательном, но у нее своя логика.

Бармен поставил перед Региной очередной коктейль. Отхлебнув, она продолжила:

— Только побереги нервы, подруга. Эта мымра столичная такой разнос здесь устроила, мама дорогая. И простыни ей недостаточно чистые, и сервис хреновый, и портье — снулая муха. Даже на чай зажала, стерва скупая. Представляешь!? Сама пентхаус за две штуки баксов снимает, а копейку для парня пожалела. Он ее чемоданы еле до лифта допер, чуть не подорвался бедненький. Кирпичами она их набила, что ли?

Северская припала к коктейлю, как страждущий в пустыне к фляге с водой, и ей стало не до меня. Воспользовавшись оказией, я сбежала из бара.

Зеркально-позолоченный лифт с лифтером, нажимающим на кнопки вместо постояльцев, вознес меня на самый верх. Весь пентхаус был отдан под президентский люкс. Не думаю, что президент когда-нибудь явится в эту тьмутаракань, но Пузырь почему-то был уверен в обратном. Я постучала в золоченую дверь. Через минуту ее распахнула черноволосая привлекательная женщина за сорок. Это лицо я уже видела в интернете на сайте сети СПА-салонов "Королева Марго", так выглядела их хозяйка, госпожа Бежова. Не говоря ни слова, она повернулась и пошла вглубь номера. Я последовала за ней.

В номере царила аляповатая роскошь постсоветского рококо в голубых тонах, наверное, своеобразный намек на царскую кровь. Геральдических лилий французских Людовиков здесь тоже хватало: на стенах, на портьерах, на мебельной обивке. Позолота. Лепнина. Паркет. Камин, на нем бюст президента в тоге и с лавровым венком. На потолке роспись: по периметру облака с ангелочками, в центре, на небесной лазури, Зевс с лицом Николая II. Да уж, "Империал" — так "Империал", президентский люкс — так президентский люкс. Придраться не к чему.

Регина частенько подшофе то ли хвасталась, то ли жаловалась, что Пузырь "имел" ее здесь на всех плоских поверхностях, воображая себя императором, а ее своей фавориткой. Она, вообще, не скрывала подробностей своей сексуальной жизни. В этих любовных игрищах Пузырев велел ей звать себя "Величеством" и вылизывать ему ноги. Убогий извращенец даже не подозревал, как сильно это задевало его любовницу. Регина метила в "императрицы", а приходилось заниматься фут-фетишизмом. Поначалу она терпела, вылизывала и большего не требовала, но когда почувствовала, что Пузырь прикипел, начала добиваться его развода с женой, не прямо, конечно, намеками, но настойчиво. Вот только почти весь бизнес ее Пузика был записан на благоверную. Пузыриха номер один была бабой мерзкой и склочной, но мужу гулять не мешала, что его вполне устраивало.

После случая с Охриной Регина пошла ва-банк, решив свести соперницу в могилу раньше срока. Но как? Нанять киллера — кишка тонка, да и любовник узнает, поскольку половина городского криминала под ним ходит. Она стала шататься по шарлатанам и шарлатанкам, типа магам, ища нетрадиционные методы решения своей проблемки, что оказалось пустой тратой времени и денег. Благоверная Пузыря здравствовала и в могилу не собиралась, несмотря на камлания шаманов и наговоры бабок-шептуний. Я сжалилась над подружкой — навела порчу на ее преграду к семейной идиллии. У Пузыревой диагностировали рак матки — своеобразный приветик от любовницы в стиле черного юмора. Пузырева была бабой крепкой, из тех, на которых пахать можно — дуба давать не хотела долго. Она боролась: операция, химиотерапия, но медицина против магии бессильна — через год ее не стало. Только для Северской это оказалось пирровой победой. Зато я заполучила ее в пожизненные должницы. Теперь она меня побаивалась и по-своему уважала, лишь бы языком не трепала. Конечно, сейчас ведьм не жгут на кострах, как в средние века, но я работаю под прикрытием на территории врага — огласка мне ни к чему.

↑

Глава 22. Царица беззаконий и ее раба

Алла.

Постоялицей номера, выдававшей себя за Маргариту Бежову, была советница Древа Мирослава, глава Ветви магов Влияния, моя прапрабабка. Ее истинный облик — зеленоглазая блондинка, около тридцати, с идеальными чертами лица и отличной фигурой. В этом году ей стукнуло 435, для шестого поколения — меньше трети жизни. На территории Тарквина она персона нон грата, потому и прячет лицо от его соглядатаев под личиной, хоть это и запрещено.

Личина — маска, порождение магии иллюзий. Под ней можно скрывать внешность, пока не попал под прицел цифровой камеры, неважно, фото или видео. Изображение получалось неоднозначным: одежда — четко, лицо — размыто. Происходило это из-за конфликта магии с технологией. Пару таких фото еще можно списать на дефект съемки, но когда их много — не отмахнуться. Люди ищут технические объяснения, но это пока. Охотники за сверхъестественным уже считают это доказательством присутствия пришельцев. С начала 90-х Покров запретил использование личин. Совет Древа бдит и карает, если попался, но Мирославе никто не указ: ни Совет, ни Покров.

От самого дракона советницу скрывает артефакт Странника, испокон веков принадлежавший нашей Ветви. У всех родов есть свой амулет Отца. Когда он посетил наш мир впервые, то перед уходом оставил каждой дочери по подарку. Пресветлой Вилле, основательнице нашей Ветви, достался артефакт Сокрытия ментального следа, так называемая "Ветка Отца". Он похож на голую ветвь, вырезанною из голубого кристалла, но на самом деле это коралл с Эды, родного мира Энтаниеля. Вещицу эту я видела только на рисунке в академическом учебнике по артефактам. Там говорилось, что с "Веткой Отца" никто, даже даркосы, не отличат видящую от обычного человека.

— Доброе утро, светлейшая, — я поклонилась советнице. Такое обращение уместно только к главе Древа, но Мирослава млела, когда ее так называли.

— Здравствуй, Алла. Проходи, садись, — она царственным жестом указала мне на двойник стула мадам Грицацуевой, а сама воссела в кресло, а-ля трон Людовика Солнце. Вполне в ее духе: царицам — трон, девкам — лавка. Если была хоть малейшая возможность продемонстрировать свое превосходство, она ею непременно пользовалась.

— Как там наша подопечная? — Мирослава положила руки на подлокотники. Спина прямая, голос повелительно-снисходительный, в глазах власть без ограничений и ответственности — Царица беззаконий во всей красе.

Помню, как дала ей это прозвище. Шел 21-й год прошлого века. Мне двадцать, я молода и беспечна. За окном голодный, промозглый Питер, овеянный вихрями революции и гражданской войны. Внутри тепло и уют, полумрак гостиной, вино и поэты — царство "серебряного века". В тот вечер блистал монархист Гумилев. Не пройдет и полгода, как его арестуют и расстреляют, но пока он здесь, с упоением декламирует свое "Заклинание". Перед глазами встало лицо Мирославы, холодное, надменное, властное. Я видела ее лишь однажды, когда она, как глава рода, поздравляла меня с инициацией. Тогда я подумала, что "царица беззаконий", это прямо о ней сказано. Впоследствии госпожа советница оправдала свое прозвище в полной мере. Ее гипертрофированная жажда власти была подобна русскому бунту, безудержна и беспощадна.

Моя ненависть к этой женщине была абсолютна, как у раба к жестокому господину. Я марионетка, собачонка на ее коротком поводке, но винить в этом, кроме себя, некого. По наивности и неопытности я совершила ошибку, стоившую мне свободы и души, как у того юного мага из стиха Гумилева: "Отдал всё царице беззаконий, чем была жива его душа."

Я появилась на свет первого сентября 1901 года. В пять лет меня отдали в интернат при Академии Древа. Моей матери, Ирине Неженской, было не до воспитания дочери. Ее волновали тяготы жизни сирот, борьба женщин за равенство полов и прочие социальные проекты, курировавшиеся Ветвью магов Влияния.

В восемнадцать я прошла инициацию и вернулась домой в Петроград. Когда видящая обретает Силу, ее дальнейшее обучение поручают старшей родственнице: матери, сестре, бабке, на худой конец тетке. Старших сестер у меня не было. Бабка Светлана погибла пять лет назад во время магического эксперимента. Тетки, конечно, были, но при живой матери сваливаться им на голову — моветон. Неженская же была на сносях — доводить мое образование до конца не могла. Нам запрещено пользоваться магией во время беременности, чтобы не растрачивать Силу зря, а передать ее будущему ребенку. Пришлось заняться самообразованием, методом проб и ошибок.

Анастасия, моя младшая сестра, родилась весной 1920-го года. Спустя пару месяцев мать, оставив ее на мое попечение, умчалась спасать беспризорников куда-то на окраину рухнувшей империи. Я же была молода и ветрена, дорвалась до разгульной бомондной жизни после монастырских порядков Академии. Мне окружали толпы поклонников, поэты. Скоротечные романы, мимолетные увлечения. Кудрявый Есенин с кривой усмешкой, дерзкий и самый талантливый из всех, кого я знала. У нас была "легкодумная вспыльчивая связь" в конце 24-го. Стихи "Ты меня не любишь, не жалеешь…" обо мне. "Молодая, с чувственным оскалом, Я с тобой не нежен и не груб" — именно такой я была, именно так все и было.

Ведьма не имеет права на любовь. Все, кто был одержимы этим "недугом", сгинули, опозорив и себя, и свой род. Я не совершала такой ошибки, не была влюблена в Сергея, просто родила от него дочь. Есения появилась на свет в августе 25-го. Мой бывший любовник ничего не знал. Мы выбираем отцов для наследниц своей Силы, но не остаемся с ними, не сообщаем о ребенке. Этого требует политика Покрова: все сверхъестественные расы обязаны скрывать свое существование от людей.

К моменту рождения Сени, Насте исполнилось пять. Отсылать ее в интернат я не стала, решила растить девочек вместе и самой заниматься их воспитанием. Не желала я им того детства, что выпало мне: вдали от матери, никому, по сути, не нужная, пусть и в окружении сверстниц. Кто жил в интернатах, даже самых привилегированных, меня поймет. Мы всегда завидовали тем, кто рос дома, с семьей.

Время шло, сестра и дочь подрастали. Я уделяла им время, сколько могла, но мое воспитание было куда мягче строгих порядков Академии. Я не уследила — Настя лишилась невинности в четырнадцать, тем самым потеряв шанс на магию.

Наша инициация напрямую связана с первым сексуальным опытом, как с некой переменой, переходом от ребенка к взрослому. Как у любого магического ритуала, у нее есть свои ограничения и условия. Их всего два, но они безоговорочны. Первое — возраст: к моменту пробуждения Силы, тело и личность видящей должны быть полностью сформироваться, другими словами, готовы к контролю над магией. Это происходит не раньше шестнадцати. В Академии перестраховываются, позволяя пройти ритуал после восемнадцатилетия. Второе — никакого насилия, иначе Сила, вырвавшаяся на волю, убьет насильника и запечатает дар. Жертвы подобного сходили с ума, но бывали и исключения. Чтобы снять печать нужно было пройти через смерть, опять же добровольно. Это крайне опасно, а результат непредсказуем, потому смертельная инициация запрещена. Разрешение дает только Совет Древа. Каждый такой случай рассматривается индивидуально, но всем, кто младше восьмого поколения, отказывают.

У Насти все прошло по обоюдному согласию. Юная девушка просто влюбилась, всецело отдавшись первому чувству, только вот случилось это прискорбно рано. Когда эйфория первой любви схлынула, моя сестра стала изводить себя слезами и самобичеванием, даже вены пыталась резать. Я пообещала ей добиться разрешения Совета на вторую попытку, просила только дождаться совершеннолетия. Она согласилась, стала считать месяцы и дни. Я же начала искать возможность выполнить обещанное. Первым делом я поделилась этой проблемой с матерью, когда она в очередной раз появилась на пороге нашей квартиры. Неженская пришла в ярость, обвинив меня в попустительстве и самонадеянности. Она говорила, что Академию для того и открыли, чтобы не допустить срыва нормальной инициации, что смертельный ритуал — не выход, а билет в один конец. Десятое поколение слишком слабо — даже если Сила вернется, ее будет недостаточно для воскрешения из мертвых. Она запретила сестре даже думать об этом, посоветовала жить дальше, простой человеческой жизнью: выйти замуж, нарожать детишек, и укатила "спасать мир", оставив Настю в жесточайшей депрессии.

Тогда-то я и приняла решение, изменившее мою судьбу навсегда. Я обратилась к главе своей Ветви. Мирослава выслушала и сказала, что Совет разрешения не даст, но любой запрет можно обойти, если до него не доводить, то есть провести ритуал тайно. Если выгорит, то слава Свету, а если нет, то списать на самоубийство из-за несостоявшейся инициации, что иногда случалось. Ее неофициальное разрешение и решило дело: в день своего совершеннолетия Настя приняла яд и умерла, не воскреснув.

Почувствовав ментально смерть дочери, Неженская примчалась в Питер и устроила грандиозный скандал. Она пообещала сдать меня Совету, хоть и знала, что за такое приговаривали к ритуалу передачи Силы, казнили, проще говоря. Я корила себя за гибель сестры и готова была понести заслуженное наказание. Не успело еще пламя крематория поглотить тело Анастасии, как она ринулась претворять свою угрозу в жизнь. Неженская поехала в Москву и донесла на меня Мирославе. Обратиться напрямую к Моргане, через голову старейшины рода, она не посмела. Мирослава пообещала провести расследование, во всем разобраться и наказать виновную по всей строгости закона. Меня вызвали "на ковер" к Царице и предложили сделку: либо я присоединяюсь к ее заговору против политики Морганы, и она замнет дело, либо меня прикончат прямо здесь и сейчас, чтобы не допустить разбирательства в Совете. Если бы вскрылся факт ее одобрения смертельной инициации, то отстранение от должности она бы не отделалась.

Смерть или рабство, что выбрать? К первому я была готова. Знала, что домой не вернусь, а отправлюсь прямиком в Лондон на дальнейшее разбирательство и казнь. Рабство? Можно до бесконечности кричать, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях, но когда у тебя на руках несовершеннолетняя дочь, которая останется никому ненужной сиротой, то выбора нет. Так я и заключила свой контракт с "дьяволом", поклялась Мирославе Светом, что стану ее рабой и пособницей.

Дело о незаконной инициации Анастасии замяли, официально объявив ее смерть несчастным случаем. Советница убедила мою твердолобую идеалистку мать молчать. Не знаю, как ей это удалось, но Неженская доносить на меня Моргане не стала, зато порвала все наши родственные связи.

— Ты более мне не дочь. Забудь, что мы вообще родственницы. И будь добра, не попадайся мне больше на глаза, видеть тебя не желаю, — заявила она, выйдя из кабинета Мирославы. Дверью она не хлопнула, но ярость в ней так и клокотала.

Моя мать вообще не стремилась контролировать свои эмоции, по крайней мере в семье. Зато "жертвы" ее спасительных миссий считали ее эталоном материнской любви и заботы. Для меня же с сестрой она была женщиной, вытолкнувшей нас из чрева в этот жестокий мир и не пожелавшей ни воспитать, ни поддержать, ни защитить. Тем не менее было больно, очень.

Мирослава первую пару лет держала меня подле себя, присматривалась. С дочерью я стала видеться редко, оставив ее на попечении гувернантки и домработницы, которым всецело доверяла. Наталья Синицкая, гувернантка, тоже была из Древа, тринадцатое колено рода Исиды. Она стала бы целительницей, но оказалась слишком слабой для магии. Мы сошлись еще в Академии, подружки не разлей вода. После ее фиаско с Силой, я предложила ей пожить у себя. Она охотно согласилась, не хотела с позором возвращаться в Нижний Новгород, к матери и старшим сестрам. Когда родилась Настя, она стала ее нянькой, а потом и гувернанткой, считая, что должна хоть как-то оправдать свое присутствие в моей семье. В последствии она взялась присматривать и за Сеней.

Полину Ермолову, домработницу, я подобрала голодной сиротой-оборванкой зимой двадцатого. Она побиралась на улицах и торговала собой, чтобы выжить. Девочка-подросток благородных кровей, угодившая в жернова революции, буквально замерзала на улице. Я сжалилась, позвала ее с собой, накормила и обогрела. Выслушав ее историю, я предложила ей остаться. В благодарность за кров и спасение Полина взяла на себя обязанности по дому. Она знала, что я ведьма, но ее это не тревожило. От людей она видела куда больше зла.

Спустя два года после разрыва с матерью, я ментально ощутила рождение еще одной сестры. Неженская со мной этой новостью не поделилась. Лишь в январе 41-го года в ежегодном бюллетене, выпускаемом Древом, я прочла: "Аделаида Сергеевна Лаврова (9.01.1940 г.). Десятое колено рода Пресветлой Виллы, Ветвь березы. Праправнучка советницы Мирославы. Третья дочь Ирины Неженской. Совет поздравляет мать и главу рода с рождением будущего мага Влияния." В бюллетене за 38-й год упоминалось о смерти Насти: "Анастасия Анатольевна Садова (17.04.1920 — 17.04.1938 гг.). Десятое колено рода Пресветлой Виллы, Ветвь березы. Праправнучка советницы Мирославы. Вторая дочь Ирины Неженской. Погибла в результате несчастного случая. Совет скорбит и передает свои соболезнования матери и сестре почившей. Да пребудет ее дух в Свете." Я сберегла оба этих бюллетеня, поскольку только эта пара строк и осталась от моей связи с матерью и сестрами.

В марте 41-го Мирослава услала меня в Лондон, поручив шпионить за шпионами Морганы. Там я узнала о вторжении Германии в Советский Союз, а потом и о блокаде Ленинграда. Я рвалась домой, стремясь вывести дочь, Наталью и Полину из осажденного города, но советница не пустила, пообещав лично уладить их переезд в Москву. Свое обещание она не сдержала. 8-го февраля 1942-го года я ощутила смерть Есении. Она умерла в шестнадцать, так и не став видящей. Пройди она инициацию — выжила бы. Увы, наученная горьким опытом Насти, она берегла себя до совершеннолетия.

Много позже, уже после войны, я вернулась в Питер и нашла дневник дочери. Она вела его во время блокады. Для своих записей Сеня использовала мои учебные тетради по магии. Заговоренные особым образом они уцелели: не были найдены непосвященными или же украдены. Из них я узнала, что Полина скончалась 5-го января 42-го, Наталья дотянула до 2-го февраля. Моя дочь жила еще неделю, в полном одиночестве умирая от голода и холода. Там были все ее мысли и чувства, боль и голод. Она ждала меня, до самого конца верила, что я приду, звала, даже в бреду. Последние записи были бессвязны, но слов "мама" в них хватало. Я не пришла, не посмела ослушаться Царицу беззаконий, доверилась ей — предала дочь. С тех пор в моей душе февральская стужа блокадного 42-го, там стыло и пусто, если и есть Ад, то он там.

Больше я рожать не собиралась, но Мирослава настояла, причем дважды. Ей позарез нужны были новобранцы в той затянувшейся войне за трон, что она вела. В 49-м меня свели с Томасом Виндом, которого госпожа советница посчитала подходящим самцом, прямо как на случке у собак. Пришлось подчиниться. Так на свет появилась Антония, чьим воспитанием я заниматься не стала, сдав ее в интернат при Академии. В восемнадцать она благополучно прошла инициацию, порода Томаса себя оправдала. Практически сразу по возвращению из Швейцарии Тоня примкнула к заговору Мирославы. Она абсолютно добровольно стала рьяной поборницей женщины, сгубившей ее сестру.

Отца третьей дочери, Веры, я выбрала сама, ткнула пальцем в первого встречного, назло и себе, и Мирославе. Ваня Серов был забулдыгой и вором по кличке Серый. Он всего пару месяцев, как откинулся из зоны. Далеко не красавец, маргинален и вульгарен, но с ним было весело и пьяно. Я хотя бы на краткий миг, что длилась наша связь, забыла о рабстве. Результат вышел достойным протеста: Вера не прошла инициацию. Зато Мирослава перестала настаивать на моем размножении. Аллилуйя!

↑

Глава 23. Всадница апокалипсиса

Алла.

— Выздоравливает, — ответила я Мирославе о состоянии Беловой. — В пятницу выписывают, но возникли осложнения.

— Говори, — Царица подалась вперед, поза выдавала напряжение. Боится нарваться на гнев дракона. Только к лорду Тарквину она испытывала такой страх, даже ужас. Потому и стремилась уничтожить его любой ценой, веками искала способ. Страх и амбиции — истинная причина ее партизанской войны, а не вендетта за смерть Ольги.

Все бы отдала, чтобы Мирослава меня так боялась. Мечты, мечты… Но как же порой нестерпимо хочется вбить кол в ее черное сердце, заглянуть в стекленеющие глаза и прошептать на ухо имя Сени, чтобы она осознала, кто ее истинный враг, чтобы имя моей дочери было последним, что она услышит перед уходом в Бездну.

Подавив захлестнувшую меня жажду мести, я ответила:

— Один тип, выдающий себя за следователя, побывал в квартире Беловой, потом навестил ее в клинике. Вероятно, это кто-то из даркосов. Я наводила справки в Калиновском РОВД, встретилась со следователем Стрельцовым. Он утверждал, что на квартиру не ездил и дело зарыл практически сразу. Но тот Стрельцов, что приходил к Беловой, говорил ей обратное. По его версии, Алису намеренно доводили до самоубийства.

— Как интересно, — Царица откинулась на спинку кресла, расслабившись. — Ты не права насчет даркосов. Никто из них не сунется на территорию патриарха без приглашения. Квинт держит существование Беловой в строжайшей тайне — никого сюда не пускает.

— Не спорю, но этот "следователь" явно владеет магией, причем весьма искусно. Ему удалось скрыть все ментальные следы. Я узнала о нем лишь со слов Беловой и ее соседки по лестничной клетке.

— Маг — не обязательно даркос. Кстати, ты прибрала за собой в квартире Беловой? Если она туда явится и обнаружит следы твоей порчи — последствия нас не обрадуют, особенно тебя. Не разочаруй меня снова, Алла, — она обожгла меня взглядом.

— Я прибрала за собой. Белова ничего не узнает, а вот Лже-Стрельцов, наверняка, в курсе. Он побывал там раньше меня. Кстати, квартиру обокрали.

— Кто? Этот якобы следователь?

— Нет, ограбление произошло до его визита. Дело рук двух местных наркоманов, узнали, что хозяйка в больнице, и влезли.

— Серьги, подарок Энтаниеля, пропали?

— Да. Я потому и пошла по следу этих идиотов, но нашла лишь два трупа в заброшенном дачном домике на окраине. Следов насильственной смерти на них не было, передоза тоже. Спонтанная остановка сердца — странный конец для молодых лоботрясов, пусть и наркоманов. Кстати, бармен, что опоил Белову зельем "Храбрости", скончался точно также, сердечный приступ, а он не наркоман и здоров был как бык.

— Сережки нашла?

— Нет, светлейшая. Все обыскала. Вещи из квартиры Беловой были: ноутбук, пара золотых цепочек, часики, но серег с изумрудами не было. Их явно убийца забрал.

— Несомненно. Только откуда он узнал, что брать? Даже Тарквин не смог бы уловить в них магию. Хотя есть одна догадка, — она задумалась. — Предположительно, этот артефакт всегда возвращается к владельцу, используя людей и обстоятельства. Магия Вероятностей — крайне сложная штука, но Странник ею владел. Спасибо, Алла, порадовала ты меня этой новостью.

— Порадовала? — я удивилась, ибо была уверена, что несу дурные вести — идти не хотела. Царица таких гонцов не жаловала, могла осерчать, Силой об стену так приложить, что звезды увидишь. Такое уже случалась пру раз. Особенно мне досталось, когда я облажалась с первой инициацией Алисы. Думала, Мирослава прибьет меня на месте, но пронесло.

— Да, моя дорогая, у нас появился потенциальный союзник. Зиги-палач в деле.

— Палач Грифонов!? А почему не Мордред? Он ведь тоже маг. Узнай он о дочери Странника, не упустил бы возможности добраться до нее прямо сейчас, пока ее Сила не раскрылась полностью.

— Мордред дрожит в Риме, боится даже нос высунуть из подвалов Цитадели. Крошки Ламии пасут его непрерывно. К тому же наш "милый" родственничек — фанат пыток. Будь это он, ты бы нашла кровавое месиво вместо трупов без следов насильственной смерти, или же пепелище. Только Зигмунд Ковальски убивает так чисто. Я видела, что он сделал с семьей одного банкира в Берне. Тот идиот прикарманил денежки Ордена. Палач просто мимо его особняка прогулялся, и банкир с супругой уснули вечным сном. Остановка сердца, никаких следов порчи или чего-то подобного. Будто сам ангел Смерти их посетил, чисто сработано.

— Абадонна снял очки, глянул разок — все умерли, — припомнила я Булгаковского персонажа. Занятная книженция. Белова ею восторгалась, 14 раз перечитывала. Пришлось и мне полистать.

— Это не смешно, Алла! — рыкнула Царица. Ее очи метнули молнию.

— Простите, светлейшая, — я поспешно потупилась. — Просто я не понимаю, зачем связываться с таким опасным типом. Всем известно, что палач Ордена коварен и непредсказуем. Его даже главный Грифон не контролирует, а остальные советники откровенно боятся.

— В том и соль. Зигмунд единственный среди их братии, кто не лижет даркосам задницы, не пресмыкается, как Ориген и иже с ним. Более того, он личный враг Тарквина, жаждущий прикончить его любой ценой. Не сомневайся, он примет нашу сторону, и скоро. Судя по твоим словам, он уже в курсе.

— Для заключения сделки его еще найти нужно, что нереально. Я ведь уже говорила вам, по ментальному следу его не вычислить.

— И не надо. Он сам явится, точнее ты его приведешь.

— Как я?

— Он учуял порчу на квартире Беловой, не мог не учуять, если побывал там раньше твоей уборки, а значит, узнает автора. Сними артефакт Сокрытия, чтобы он тебя засек. Давай его сюда, Алла, — она протянула руку.

— Меня обнаружит Тарквин! — я заерзала, не хотелось попадать на зуб дракону. — Белова тоже поймет, кто я на самом деле. Она прошла инициацию — вполне на это способна.

— Она и так скоро узнает. Твоя миссия почти закончена. Насчет дракона, не беспокойся. Твоих дочерей он не тронул. Вы для него — мелочь. Он и внимания не обратит на еще одну мошку. А вот Зигмунд нам необходим. Снимай.

Делать нечего, я расстегнула цепочку с аметистовым кулоном и отдала его Мирославе, при этом почувствовав себя голой перед толпой папарацци. Тринадцать лет назад она сама вручила мне этот артефакт Сокрытия, отправив втереться в доверие к Беловой. Таких кулонов было всего два. Второй висел на шее Клементины, дочери советницы и ее правой руки. Выглядел он абсолютно непрезентабельно: фиолетовая капелька на длинной золотой цепочке, обычная штамповка ювелирторга. Зато заговорен был самим Странником, потому по эффективности почти не уступал "Ветке Отца".

— Как только Зигмунд выйдет на тебя, сразу веди его ко мне. Поняла? — она спрятала цепочку в карман куцего пиджачка от Шанель.

Я поежилась, представив перспективу подобного знакомства. Мошка есть мошка, любой прихлопнет: дракон, Лиса, а теперь еще и палач Грифонов, хорошо, хоть не маньяк-пиромант Мордред.

— А если Ковальски воспримет нас как конкурентов или угрозу своим планам?

— Ты зря боишься, Алла. Я, как ни как, глава магов Влияния, и не с такими фигурами дело имела. Покойный глава Ордена, Ключник, был куда изворотливей и коварней, но и он плясал под мою дудку. Жаль, что Тарквин его прикончил. Теперь Грифоны готовы в пыли валяться перед даркосами. "Крылатые львы" называется! Прихвостни и отбросы… — советница оседлала своего конька, начала поносить даркосов и всех их союзников, от Морганы до Оригена.

Этот монолог мог затянуться надолго. Можно и не слушать, пластинка заезжена давно, только кивай и поддакивай, жди, когда поток ее желчи иссякнет. Но не в этот раз, у меня было чем ее заткнуть. Я вытащила из сумочки зеленую папку и положила на журнальный столик. Мирослава поперхнулась, будто желчь не в то горло пошла:

— Алиса отдала тебе дневник, почему?

— Не поверила. Кто вообще писал этот бред?

— Одна начинающая, но перспективная журналистка. Дар латентный, слишком слабый для инициации, но она умеет быть убедительной на бумаге. К тому же в этой истории не все ложь.

— И что в ней правда?

— Елизавета Белова существовала на самом деле, как и остальные персонажи. Маргарита Бежова, действительно, ее племянница. Только с твоей подопечной они не родственницы.

— Понятно. А не проще было бы найти настоящих родителей Надежды Беловой? Вдруг Алиса поедет в детдом матери и все выяснит.

— Пусть ищет. Она ничего не найдет, кроме подтверждения той истории, что мы состряпали. Кстати, на нее натолкнулась твоя кузина Мара, когда искала сведения о родне Беловой. Имена, даты, все совпадало, вот мы ею и воспользовались. Документы подправили, без магии, взяток хватило. На мой взгляд, вышло вполне правдоподобно.

— Белова так не считает, и если честно, я тоже. Кстати, что с ее настоящими предками?

— Мы их не нашли. После того, как Странник остановил свой выбор на Надежде, я лично курировала поиски ее родителей. Мара с Андрианой перерыли кучу архивов, опросили толпы народа, но им удалось узнать крайне мало. Мать Алисы подбросили на крыльцо дома малютки, когда ей было пару дней отроду. Пуп был завязан кустарно — роды проходили на дому, или где-то еще, не в больнице. У младенца была слишком бледная кожа, отсюда и фамилия Белова. Вот и все, что известно о ее происхождении.

— Так мало?

— А что ты хотела? Проводить ритуал исторической реконструкции спустя двадцать лет после ее рождения — слишком поздно. Зато мы выяснили нечто куда более важное, чем искали.

— Что?

Некоторое время Мирослава молчала, раздумывая, говорить или нет. У Древа полно тайн. Секретность покруче, чем у спецслужб. Я уже и не надеялась, услышать ответ. Ошиблась. Мирослава решила-таки поднять мой уровень допуска:

— У Надежды Беловой был чистый геном. Потому Странник выбрал ее, а не меня или одну из нас, как предполагалось. В нашей крови тоже есть магия Хаоса — наследие отцов-хомо. Из-за нее мы теряем Силу от поколения к поколению.

— Чистый геном? Я не ослышалась? — мое потрясение было велико. — Даркосы ведь изменили всех неандертальцев, всех до единого. Созданный ими геном хомо сапиенс был доминантным и крайне агрессивным. Первых людей не осталось, совсем.

— Не надо пересказывать мне учебник по генной магии, дорогая. Я тоже училась в Академии. Все это устарело. Просто то, о чем я тебе сказала, крайне секретно.

— На сколько? — я затаила дыхание. Шпионские игры Древа опаснее людских.

— Об этом знают: Моргана, я, Клементина и ее подчиненные. Они непосредственно занимались выяснением этого вопроса.

— И что же они узнали? — любопытство нажало на газ, тормоза отказали. Дура, меньше знаешь — крепче спишь, но генная магия всегда завораживала меня.

— Они выяснили, что генные мутации даркосов не затронули кроманьонцев. Когда даркосы прилетели на нашу планету, оба этих вида первобытных людей существовали параллельно. Только кроманьонцев было намного меньше. Выродки Хаоса их попросту не заметили. Иногда, к сожалению, крайне редко, на свет еще появляются люди с чистой кровью кроманьонцев. Три тысячи лет назад их было намного больше. Потому Странник и породил тогда двенадцать дочерей, а в этот раз нашел только одну "чистую" самку. Увы, мы узнали об этом поздно, но шанс еще есть.

— Какой шанс?

— Выжить. Спасти наш вид.

— Как?

— Мы уничтожим не только даркосов, но и все отребье, порожденное их генной магией. Очистим эту планету от скверны Хаоса, — ее глаза полыхнули Светом, безжалостным и беспощадным.

Стало страшно, по-настоящему страшно, а испугать такую, как я, непросто.

— Вы хотите уничтожить все человечество? — мне не хотелось верить своим ушам.

— Не все. Останемся мы и "чистые", остальные пусть катятся в Бездну.

— Моргана в курсе?

— Нет. Она думает, Клементина занимается только сбором и анализом данных по этому вопросу. Наша глава — пособница даркосов. К сожалению, предстоит еще выполоть сорняки в Древе.

— И сколько этих "чистых"?

— По подсчетам Клементины, где-то одна тысячная доля процента.

— Так мало!? — во мне бился ужас, первобытный и дикий.

А Мирослава была спокойна как удав, откинулась в кресле, забросив ногу на ногу. Будто мы обсуждали погоду, а не гибель человечества.

— От семи миллиардов — это семьдесят тысяч, вполне достаточно для выживания вида, — она авторитетно выпятила нижнюю губу. — Вместе с хомо исчезнет и чертова технология. В мире воцарится магия, которой обладаем только мы. Настанет рассвет нашего вида. Мы наконец-то выйдем из тени, станем править открыто, как завещал Странник. Нам больше не будет грозить вырождение. Разве тебя не прельщает такая перспектива, Алла? Только представь, чистый мир с "чистыми" людьми, без грязи химических отходов, без радиации, без ГМО. А мы на Олимпе этой чистоты, спасительницы и заступницы. Мы создадим новую религию, одну на всех. Она укажет людям путь к Свету. Искореним войны и насилие мужчин — придет эпоха матриархата. Разве это того не стоит?

— Конечно, светлейшая, — я едва дышала.

Только бы ни сорваться, ни броситься на нее прямо сейчас. Попытка будет стоить мне жизни. Не дело мошке тягаться с советницей. Тут даже эффект внезапности не сработает. На ее безымянном пальце "Страж тела" в пять карат. В ушах защитники от ядов, по три карата в каждой серьге. Мирославу уже травили и не раз, без толку. С ней даже Моргане не совладать. На дракона одна надежда. Может, еще на палача Грифонов. Надо бы ему намекнуть при встрече, что пора устроить сердечный приступ Царице.

— И каков ваш план? — спросила я, чтобы не вцепиться ей в горло.

— Полномасштабная порча, пандемия, с которой люди не смогут даже бороться. Заболеют все — выживут только "чистые". Даже Грифоны, вымрут, несмотря на бессмертие.

— Будут горы трупов.

— Если добавить в заклятие некромантию — они сгниют быстро и без следа.

— Это же Черная магия! Кто пойдет на такое? — чем дольше я ее слушала, тем хуже мне становилось. Мирослава уже несла ересь, и это советница, поборница Света, метящая в кресло главы Древа. Куда катиться мир? Куда катимся мы?

— Дочери Беловой, от которых мы потом избавимся. С них все начнется, ими и закончится.

Дочери!!! Тебе мало моей Сени!? Я задыхалась, не хватало воздуха. Казалось, все вокруг отравлено миазмами Царицы беззаконий.

— Теперь ты знаешь, что стоит на кону. На этом этапе успешное продолжение операции зависит именно от тебя, Алла. Пока ты единственная, кому Белова доверяет, — она пододвинула ко мне папку с историей жизни Беловой-Сомовой. — Верни Алисе, скажи, что проплакала над ней всю ночь. Убеждай, уговаривай, делай что хочешь, но она должна принять нашу сторону. Не подведи. Кода победим, ты станешь одной из святых спасительниц человечества от чумы Хаоса.

— А если Алиса не поверит? — я сцепила зубы. Было крайне сложно сдержать ненависть, что так и рвалась наружу. Эта тварь решила купить меня иконой в будущих храмах Света, выстроенных на горах трупов. Пусть подавиться такой славой.

— Тогда придется перейти к плану Б. А мне бы не хотелось принуждать дочь Странника. Если она вырвется из под контроля, даже не если, а когда — мы все сгинем. Видящая первого поколения фактически всесильна.

— Сделаю все, что в моих силах, — я опустила глаза, чтобы не выдать лжи.

Пальцы предательски дрожали, когда я возвращала папку в сумку. Контроль летел к чертям. Попрощавшись, я выскочила из номера, будто за мной черти гнались. Лифт домчал вниз. В фойе свернула в туалет, меня стошнило желчью в ближайший рукомойник. Кровь билась в висках, в глазах лопнула пара сосудов. Хотелось выть. Ввязываясь в эту авантюру, я понятия не имела, к чему это приведет. Итог в миллиарды жизней — слишком даже для такого живого мертвеца, как я. Надо было выбрать смерть еще тогда, в 38-м.

Я умылась, вытерла лицо салфеткой. В дверях столкнулась с Алькой-Шиншиллой.

— Привет, красавица. Ты что, ревела? — ее крысиная мордочка стала участливой. — А ну пойдем-ка в бар, погутарим. Регинка говорила, что ты к сучке из пентхауса лыжи навострила. Это она тебя так? Боже, кому скажу, не поверят, ты ж у нас Железная Алка. Впервые тебя в таком раздрае вижу.

Она потащила меня прямиком в бар, где все еще заседала Северская, точнее лежала на стойке, подложив под голову локоть. Завидев нас, она несколько оживилась, даже попыталась сесть прямо, вышло так себе.

— Ну как? Обсосала свои делишки с московской фифой? — Регина едва ворочала языком.

— Нет, — резко ответила я.

Северская вскинулась, да так, что чуть с хокера не свалилась.

— Ты что, Алка? Что случилось-то? — она мгновенно протрезвела. Знает, что ведьму лучше не злить.

— Ничего. Просто дело сорвалось, — я взяла себя в руки. Ни к чему срывать злость на людях, они и так могут завтра сдохнуть по вине главы моей Ветви.

— Все так хреново, да? Бедненькая. Что, бизнес-план не прошел? — Регина кивнула на папку, торчащую из моей сумки.

— Это не план, — меня осенила идея саботажа. В клинику к Беловой я больше не собиралась, да и подбивать ее на апокалипсис — увольте. Снизив голос до заговорщического шепота, я сообщила подружкам: — Это история семьи Марго Бежовой.

Девицы придвинулись ближе, внимая каждому слову.

— Правдивая, без купюр. Хотела использовать ее, надеясь на некую компенсацию, ну вы меня понимаете, но московская сучка оказалась калачом тертым — не повелась.

— Так, а чо? Ты типа, пыталась ее шантажировать? — догадалась Криштовская.

— Ага, только вот напоролась на фигу без масла. Чуть пинка под зад не получила.

— Не хило!

— Сколько за нее хочешь? — по-деловому спросила Регина, стрельнув глазами на папку.

— Нисколько. Дарю. Только учти, у Бежовой есть покровитель, очень влиятельный, кто-то из родни. Этот хмырь работает в спецслужбах, и звезда у него на погоне только одна, зато большая. Ты меня поняла?

— Ген-генерал, что ли? — икнула она.

— Так точно. Смотри, не нарвись, Регина. Я вот, как видишь, самоустраняюсь, — я развернулась и вышла из бара, из "Империала".

Накрапывал дождик, мелки и мерзкий, морось. Захотелось дать деру из этого города, с этой планеты, но увы, не сбежать, ни от Мирославы, ни от себя. Остается только подцепить палача.

↑

Глава 24. Побег

Алиса.

В четверг вечером я приняла душ. Если уж бежать, то чистой, неизвестно еще, куда повезет меня Зиг. Вдруг там не будет элементарных удобств. Я представила, как мы прячемся в темном сыром подземелье с тараканами и крысами, и вздрогнула.

В десять вечера медсестра принесла мне очередную порцию пилюль. Я сделала вид, что проглотила их.

— Спокойной ночи, Алиса Сергеевна, — она выключила свет.

— И вам спокойного дежурства.

Дверь тихо затворилась за ней. Я выплюнула непроглоченные таблетки в салфетку, скомкала ее и спрятала под матрацем, потом смою в унитаз. Следующие полчаса я прислушивалась к звукам за дверью. Клиника медленно отходила ко сну. Когда в коридоре все стихло, я прокралась к шкафу. Нащупав в потемках сумку, я вытащила из нее одежду и шмыгнула в ванную, где и переоделась. Больничные тряпки я просто бросила на пол.

Настал черед избавиться от наследия Пустырникова. Я посмотрела в зеркало — багровый шрам на макушке был отвратителен, неуместен. Я провела по нему кончиками пальцев — чешется, зараза. Надеюсь, я больше не попадусь медперсоналу на глаза. Сосредоточившись, я представила, как грубый рубец светлеет и рассасывается. Минуту ничего не происходило, но потом отражение стало меняться: шрам съеживался и выцветал. Я не стала доводить дело до конца, оставив тонкую розовую полоску. Зиг видел меня с забинтованной головой, если придется при нем снять платок, то могут возникнуть вопросы, совсем мне не нужные. По той же причине я не стала отращивать волосы. Головокружение в этот раз не посетило — хороший знак. Напоследок я повязала подаренный Алкой платок как бандану.

Куртку и сумку я пока оставила в шкафу, а обувь поставила под кровать, задвинув в угол, за тумбочку, чтоб не было заметно, если кто-то ненароком заглянет в палату. Стоило только натянуть на себя одеяло, как дверь бесшумно отворилась, пропуская быструю тень.

— Зиг? — удивленно прошептала я. Мой спаситель явился на час раньше намеченного срока.

— Да. Ты готова? — черная фигура материализовалась у моей кровати. Шапка-балаклава надежно скрывала лицо, но голос вроде принадлежал Зигмунду.

— Это, правда, ты? — я решила перестраховаться, а то кто его знает, кем мог оказаться этот "спецназовец".

— Сомневаешься? — он приподнял край балаклавы, сверкнув белозубой улыбкой. Сомнения улетучились, это его квадратный подбородок, и его оскал.

— Проявляю бдительность.

— Молодец! Доверяй, но проверяй, — процитировал он незабвенного вождя всех народов. — Готова идти?

— Пара секунд, — я достала из-под подушки мобильник и положила его в карман джинсов. Затем обулась. Обойдя Зига, я взяла из шкафа сумку и надела куртку. — Теперь готова.

— Пошли, — он скользнул к двери, выглянул наружу и вышел.

Я последовала за ним. Медсестра спала за столом в коридоре, положив голову на руки. Мы прокрались мимо нее и свернули к пожарной лестнице.

— Над камерами ты опять поколдовал? — шепотом спросила я, заметив парочку по дороге.

— Что-то в этом роде, — он поторопил меня жестом.

Вот и дверь пожарного выхода. Лестница. Мы спустились на первый этаж. В конце длинного коридора был пропускной пункт. За стеклом вахтерской мирно похрапывали два охранника, проходи, кто хочет. Сердце билось набатным колоколом, казалась, его стук вот-вот разбудит уснувшую вахту. Мы вышли наружу, прохладный воздух бодрил. Я вздохнула, унимая лихорадочное сердцебиение.

Зигмунд взял меня за локоть и повлек за собой. Спотыкаясь, я еле поспевала за ним. Рановато мне еще бегать, но надо отдать ему должное, он не требовал от меня большей скорости, чем та, на которую я была сейчас способна. Мы пересекли усыпанный листьями парк. Я пыталась ступать тихо, не шуршать листвой, как это делал он, но не получалось.

Вспомнилось детство. Мы с Вовкой частенько гуляли по осеннему парку. Шли туда после школы, вместо того, чтобы топать домой, как остальные дети. Собирали каштаны, играли ими в футбол. От души шуршали листьями, подбрасывали их вверх, смеялись и гонялись друг за дружкой.

Ограда была уже близко. Я заметила в ней неприметную калитку, едва различимую в свете далекого фонаря. Нас бесшумно догнал доберман. Зиг глянул псу в глаза. Тот упал на брюхо и тихо заскулил, прикрыв передними лапами морду. Я даже испугаться не успела. Собак я вообще-то не боюсь, люблю живность, но со сторожевым псом при исполнении не поладишь. А Зиг смог, прямо Мастер собак. Он открыл калитку, пропуская меня вперед.

— Ты лихо управляешься с четвероногими.

— С двуногими тоже, — он вел меня вдоль пустынной улицы.

— Так это ты усыпил охрану и медсестру?

— Что, нужно было убить? — он снял балаклаву и глянул на меня пристально.

— Нет, конечно. Просто интересно, как ты это сделал?

— Гипнозом.

— Серьезно? — я даже остановилась от потрясения.

— Вполне. Идем, нам лучше поторопиться.

— Ладно, Кашпировский.

Мы свернули за угол и остановились возле припаркованного у обочины черного байка. Зигмунд вытащил из кофров два шлема, один протянул мне. Забрав у меня сумку, он положил ее на освободившееся место в кофр.

— Надевай, — приказал он, глядя, как я неуверенно держу в руках шлем.

Мне еще не приходилось ездить на мотоцикле. Мама всегда говорила, что это крайне опасное увлечение. Ей было виднее, в силу профессии.

— Не бойся. Это не страшно.

Попинав осторожность, я надела шлем и села на байк за его спиной.

— Держись за меня, да покрепче, — он завел мотоцикл.

Дважды просить не пришлось, я вцепилась в него мертвой хваткой, когда байк рванул с места. Меня охватил восторг, страх испарился. Оставив позади улицы окраины, мы выскочили на объездную. Шоссе стелилось мокрой лентой, белые черточки разметки слились в сплошную полосу. Дорожные знаки и указатели мелькали в свете фар, исчезая в ночи. Чувство направления говорило, что мы едем на запад. Примерно через полчаса мы свернули на узкую хорошо-асфальтированную дорогу. Почти облетевшие деревья обступили нас с обеих сторон, лес не лес, скорее всего посадка, но большая.

Кованные ворота возникли внезапно, высокие, с острыми пиками. Они медленно растворились, пропуская нас внутрь огражденной территории. Будка охраны, фонарь, секьюрити кивнул, но встречать не вышел. Байк медленно катил по дорожке. Миновав череду деревьев, мы подъехали к большому дому. Мои страхи не оправдались, вместо подземелья с крысами и тараканами, нас ждал дворец из стекла и бетона. Лужайка перед особняком была хорошо освещена, что позволяло полюбоваться на это чудо современной архитектурны. Четыре этажа, включая мансарду. Куполообразная крыша в центре. Большие панорамные окна по всему фасаду.

Зигмунд остановил байк у ступенек высокого крыльца. Я слезла с сидения, колени слегка подрагивали. Забрав у меня шлем, он достал из кофра сумку.

— Пойдем, — он поманил меня за собой.

— Угу, — я кивнула, пытаясь размять затекшие ноги.

Мы поднялись по широким ступеням. Стеклянные двери распахнулись. Огромный холл встретил полумраком. Прозрачный купол был усыпан множеством огоньков, имитирующих звезды. Черный мрамор пола отражал их как зеркало.

— Невероятно! — потрясенно прошептала я, задрав голову.

— Это проекция Туманности Андромеды, — пояснил Зиг.

— Никогда бы не подумала, что ты фанат астрономии. Или, может быть, ты поклонник Ефремова? — я намекнула на роман "Туманность Андромеды" этого писателя, который буквально перевернул мое мировоззрение в пятом классе. Фактически из-за него я и стала любителем фантастики. А вот Вовка, всегда критиковал этого автора, называя его железобетонным утопистом.

— Ефремова не люблю, а вот астрономия мне интересна.

Прямо как Воронин: звезды люблю — Ефремова нет.

Оторвав взгляд от потолка, я продолжила осмотр холла. Задняя стена была полностью из стекла. Сквозь нее виднелся причудливо-освещенный сад камней и темный парк вдали. Два верхних этажа нависали полукруглыми ярусами. Широкая спиральная лестница оплетала цилиндрическую шахту лифта в центре зала, соединяясь мостиками с этажами. Вся конструкция была полупрозрачной: лифт матово-черный, лестница и мосты бесцветные. За счет особой подсветки они казались созданными изо льда. Справа был водопад, непрерывный поток воды стекал в длинный узкий бассейн. Стало любопытно, есть ли там золотые рыбки, но подойти и проверить я не рискнула. Мебели было мало: пара серебристо-белых кресел, диван и журнальный столик между ними.

— Познакомься, Алиса. Это Кристоф, мой мажордом, — Зигмунд представил мне высокого, подтянутого мужчину, слегка за тридцать, одетого в дорогой черный костюм.

— Очень приятно, — я протянула ему руку для пожатия на европейский манер. Плетнева утверждала, что сейчас так принято.

Мажордом учтиво наклонил голову и слегка пожал кончики моих пальцев.

— Кристоф отведет тебя в твою комнату. Отдохни. Завтра я покажу тебе дом и парк, — Зиг отдал мою сумку слуге.

— Прошу следовать за мной, госпожа Алиса, — бесстрастным тоном произнес дворецкий и направился к лифту.

Поднявшись на второй этаж, мы вошли в левое крыло, прошли по широкому коридору и остановились у одной из дверей. Дворецкий открыл ее, жестом пригласив меня войти:

— Это одна из гостевых спален. Она расположена напротив покоев хозяина. Если вам что-то понадобится, нажмите кнопку "А" на пульте. Горничная придет незамедлительно.

— На каком пульте? — удивилась я.

— Он лежит на тумбочке. Остальные кнопки управляют освещением, шторами и замком.

— Спасибо.

Комната была большой, но уютной. Огромное окно закрывали плотные портьеры цвета слоновой кости. Слева был встроенный шкаф-купе с зеркальной дверью во всю стену. Мебель белая с легким оттенком ванили. Широкая кровать в центре, изголовьем к окну. Напротив, на стене, плазменная панель телевизора в кучу дюймов. Два мягких кресла и столик возле окна. У правой стены диван с роем подушек песочных и золотистых тонов. На полу светло-бежевый ковер с длинным ворсом, услада босых ног. Неприметная дверь слева от дивана, наверное, вела в ванную. Роскошно.

Но более всего меня заинтересовала роспись на стенах и потолке: сложный орнамент сочетал в себе множество оттенков, от кремового до золотистого, и нигде не повторялся. Ломанные линии плавно переходили в округлые формы, затем перетекали в углы и снова соединялись с ломанными. Понять, где начало, где конец — невозможно. На такой узор можно смотреть часами, как на огонь или бегущую воду.

— Если хотите, я разложу вещи, — дворецкий поставил сумку у шкафа.

— Нет, спасибо, — я вежливо улыбнулась ему. — Сама справлюсь.

— Доброй ночи, — он поклонился и вышел.

Замок едва слышно щелкнул, возвестив об уединении. Я плюхнулась на широкое ложе. Белоснежный мех покрывала щекотал пальцы. Красота. Обожаю комфорт, у меня его никогда не было, но я его уже обожаю. Я разулась, бросила куртку прямо пол, пусть ночует там, шкаф исследую утром, и забралась на кровать с ногами. Откинувшись на подушки, я взяла пульт с восемью кнопками. На "А" жать не стала, незачем попусту тревожить горничную, тем более ночью, а вот остальными поэкспериментировала. "Б" отвечала за дверь: замок щелкал, открываясь и закрываясь. Другие сдвигали и раздвигали шторы, включали и выключали свет. Поиграв с освещением, я оставила включенным ночник на прикроватной тумбочке. Люблю спать со светом, в прямом смысле, а не как в анекдоте про грузина и Свету.

Тени причудливо легли на потолок, узор над головой ожил. Казалось, краски медленно движутся, перетекая из одной формы в другую. Я зевнула и поняла, что засыпаю. День в ожидании побега выдался долгим — ночь была полна приключений. Нас не поймали, никто не гнался. Ура! Я стянула с головы платок, сняла джинсы и свитер, заползла под одеяло и мгновенно уснула.

↑

Глава 25. Золотая клетка

Алиса.

Я открыла глаза. Электронные часы на панели телевизора показывали 9:07. В комнате царил полумрак, сквозь шторы пробивался утренний свет. Ночник не горел. Странно, вроде я оставила его включенным. Где-то на полу вибрировал мобильник, призывая ответить. Свесившись с кровати, я тряхнула джинсы — телефон выпал из кармана.

— Алло, — я зевнула в трубку.

— Алиса! Ты где? — взволнованный голос Зига заставил меня окончательно проснуться.

— В гостевой спальне, куда меня твой дворецкий определил. А что?

— Ты в доме Тарквинова, Алиса. Слышишь? Он опередил меня вчера, — Зиг был на взводе, более того, в бешенстве.

— Что!? — мобильник чуть не выпал из моей руки, пальцы дрожали. — Но как? Это же был ты: лицо, голос, вообще, все. Почему ты не сказал мне, что вы близнецы?

— Потому что это не так. Мы не братья, скорее двойники. Прости, что не предупредил тебя раньше.

— Скорее уж овечки Долли, — пробурчала себе под нос, чтобы он не услышал, и уже громче спросила: — Что теперь?

— Только не волнуйся и ничего не предпринимай. Я обязательно приду за тобой. Жди и притворяйся, что не заметила подмены. Поняла?

— Постараюсь.

— Тогда до связи, — он прервал звонок, оставив меня в полном раздрае.

Ну что за дура, бежать от похитителя вместе с похитителем. Как же я не догадалась, когда мы подъехали к такой-то домине, все глазела и ахала, радуясь, что очутилась не в норе с крысами и тараканами. Ведь понятно же, что здесь только олигархи обитать и могут, а Зигмунд ну ни как на богатея не тянул, несмотря на швейцарские часы. Ну и что бы я сделала, даже если догадалась бы — дернула вприпрыжку от байка, глупо.

Дело дрянь. Я сидела на кровати, тупо глядя на мобильник. Приступ паники сжимал меня в своих объятьях, вопя: "ВЛИПЛА!!!". Спокойно, Лиса, спокойно, паниковать глупо. Соберись. Зигмунд пообещал, что не бросит. Хотя он уже обманул меня, причем дважды: один раз соврал насчет того, что он следователь, а второй — подвел с побегом. Увы, спасители у моей двери в очередь не становились — придется полагаться на Зига, авось в следующий раз не подведет. Буря эмоций потихоньку улеглась, но паника все еще крутилась рядом. Она уже не вопила во всю глотку, только поскуливала, но все же. Нужно было на что-то отвлечься, дабы прогнать ее окончательно и спокойно все обдумать.

Взяв с тумбочки пульт, я открыла шторы. Комнату залил яркий свет. Огромное окно во всю стену выходило на восток. Солнце уже поднялось высоко. На небе ни облачка. День обещал быть ясным, но холодным. Седина изморози на камнях говорила о том, что ночью температура упала ниже нуля, неудивительно, уже второе ноября. За садом камней виднелись карликовые кедры, багряные клены, еще не потерявшие листву, и уже голые японские вишни. Вдоль мощеных дорожек тянулись искусственные каналы с горбатыми мостиками. Над верхушками деревьев возвышалась двухъярусная крыша-пагода, позолоченная, с красным китайским драконом, свернувшимся в клубок по ее периметру. В ярком солнечном свете она горела как купола храмов. Похоже, хозяин дома был поклонником Востока.

Беспокойство не отпускало. Что же делать? В принципе, из любой ситуации можно найти выход, надо только начать его искать. Чтобы планировать побег, нужно знать план тюрьмы — пора на разведку.

Я достала из сумки косметичку, зубную щетку с пастой и направилась в ванную. Свет зажегся сам, стоило только порог переступить. Меня окружил бежевый кафель. Кремовые полотенца. Большая душевая кабина, ванна и даже биде. Зеркальная полочка над умывальником была забита дорогой парфюмерией: баночки с кремами, лосьоны для тела и прочая дребедень, от которой у Алки глаза загорелись бы. Я вздохнула, вспомнив неугомонную подружку, и захлопнула зеркальную дверцу. После душа я почистила зубы своей щеткой, умылась и нанесла легкий макияж, без всякой "чертовщины" с зеркальцем.

В шкаф я даже заглядывать не стала, хоть и планировала, когда сюда попала, но после утренних новостей желания как-то не было. Я натянула свитер и джинсы, повязала голову платком, обулась. Разблокировав дверь, я шмыгнула в коридор как заправский шпик, по крайней мере мне так казалось.

— Госпожа, Алиса, — голос дворецкого перепугал меня до полусмерти. Кристоф будто материализовался из ниоткуда, и как я только его не заметила, вроде мужик немаленький.

— Да.

— Прошу следовать за мной. Завтрак ждет вас в малой столовой, — он направился в сторону холла.

Я пошла за ним, сверля взглядом его прямую спину. Как и у Зига у него была выправка военного. Мы добрались до мостика, пересекающего холл на уровне второго этажа. Сейчас здесь все выглядело по-другому. Купол был молочно-белым, едва прозрачным, потому отлично рассеивал яркий утренний свет. Черный мрамор пола поблескивал золотыми чешуйками. Вода в фонтане дробила свет в радугу. Красиво.

— А где Зигмунд? — спросила я дворецкого.

Он едва заметно вздрогнул, услышав это имя, но его голос остался невозмутимым:

— Господин в кабинете. Я провожу вас к нему после завтрака.

Я вздохнула с облегчением, рандеву с похитителем откладывалось. Хорошо, что завтракать придется одной, не думаю, что мне кусок в горло полез бы в его компании.

Малая столовая находилась в правом крыле. Здесь было светло и просторно, пахло хорошим кофе и выпечкой. Окно во всю стену, как и в моей комнате, выходило на лужайку перед домом. Круглый белый стол занимал весь центр. Сейчас он был накрыт на одного человека, но за ним легко поместилось бы персон двадцать, не меньше. Дворецкий любезно отодвинул для меня тяжелый стул, обитый кремовым бархатом.

На завтрак был подан превосходный омлет. Апельсиновый сок был свежевыжат. Круассанов мягче я не ела в жизни. Кофе крепкий, сваренный в джезве, такой, как мне всегда нравился, не люблю продукт жизнедеятельности кофе-машин. За такой завтрак я расцеловала бы повара. Вот только Кристоф постоянно маячил за спиной, подливая то кофе, то сок, чем изрядно меня нервировал. Я растягивала трапезу сколько могла, но в конечном итоге пришлось встать из-за стола и проследовать за ним в кабинет Тарквинова.

Мы вернулись в левое крыло, прошли мимо моей комнаты, спальни хозяина и остановились у следующей двери. Дворецкий открыл ее без стука. Я переступила порог с опаской, которую стремилась скрыть всеми силами.

— Доброе утро, Алиса. Как спалось? — Тарквинов встал из-за рабочего стола мне навстречу, как любезно.

Дверь тихо щелкнула за спиной, отрезая путь к бегству. Я подняла на него глаза. Сходство с Зигом было поразительным. Вчера ночью я могла ошибиться, плохо рассмотреть его в темноте, но сейчас, при свете дня, передо мной стоял Зигмунд, и никто другой. На какую-то долю секунды мне захотелось поверить, что тот звонок был только розыгрышем, но самообман ни к чему хорошему никогда не приводил.

— Отлично, — соврала я, проглотив подступивший к горлу ком. Лишь бы колени не задрожали.

— Ты выглядишь уставшей, — его печальная улыбка могла растопить сердце любой женщины — вот и первое отличие, Зигмунд так не улыбался. Кривая ухмылочка — да, широкий голливудский оскал — пожалуйста, но не так, обворожительно-печально и участливо-нежно.

— Я только из больницы, да и побег — по-своему стресс, — я опустила глаза, ибо было невыносимо лгать ему, когда он так на меня смотрел.

— Понимаю. Присаживайся, — он указал на одно из кресел у камина.

Я опустилась на самый краешек, рассматривая кабинет. Он был размером с мою спальню. Опять же окно во всю стену с видом на лужайку. Темно-зеленые портьеры были наполовину задернуты. Продолговатый урбанистический стол с офисными креслами. Во главе, у окна, место хозяина. Там же "Мак" последней модели в 27 дюймов. Сетевой лазерный принтер, сканер и ксерокс в одном "флаконе" помигивал лампочками индикаторов, видимо, только что завершив печать. Всю левую стену занимали полки, половина из которых была застеклена. На них, как на витрине в музее, стояли различные предметы. Мне некогда было их рассматривать, но по тому что я успела заметить, назначение некоторых из них могло поставить в тупик кого угодно. На открытых полках, тех, что ближе к окну, выстроились ряды офисных папок и книги, лотки с документами, чистая бумага для принтера и прочая канцелярская дребедень, которую можно встретить в любом офисе. Только сейф отсутствовал либо был спрятан.

Правая часть кабинета разительно отличалась от левой, будто комнату разделяла невидимая черта между прошлым и настоящим. Каменная кладка, имитирующей грубо-отесанный камень. Сводчатый потолок перетекал в подвесной. Полукруглый зев камина дарил тепло живого пламени. На полу лежала серая волчья шкура. По разные стороны от нее стояли два старинных кресла с резными деревянными подлокотниками и темно-зеленой обивкой, на краю одного из которых я сидела. На стене, между камином и окном, тускло поблескивала экспозиция средневекового оружия: сабли, мечи, моргенштерны, булава и тому подобные железяки. По другую сторону камина висело большое полотно, занимавшее всю правую часть стены. Оно было без какой-либо рамы и казалось продолжением комнаты.

В центре картины было изображено кресло, двойником того, в котором я сидела, только его занимал мужчина. У него были светлые волосы до плеч, аристократический профиль. Его черный камзол был прост, без каких либо изысков, на ногах высокие сапоги-ботфорты. В руке он держал серебряный кубок. Его поза была расслаблена, глаза полу-прикрыты, будто он дремал. Огромный серый волк лежал у его ног, поблескивая желтыми глазами. Казалось, что он следил за мной, впечатление было, прямо скажем, жутковатым.

Над камином висела еще одна небольшая картина, написанная в примитивной манере: то ли закат, то ли восход на лесной поляне. Мне посетило дежавю, показалось, что я уже где-то видела оба этих полотна. В памяти мелькнул лабиринт "живых" картин, и пропал.

— Это пан Станислав Тарквиновский, польский магнат времен Речи Посполитой, — хозяин кабинета указал на портрет. Он занял кресло напротив, вытянул ноги к огню. Его поза неуловимо напоминала ту, в которой сидел нарисованный пан, только кубка с вином не хватало.

— Твой предок? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Надо же было так проколоться. Тарквинов и Тарквиновский — считай, одна фамилия, только на разный манер. Хотя этот магнат мог приходиться предком обоим, ему и Зигу, раз они так похожи.

— Не совсем, — Тарквинов улыбнулся, пристально глядя на меня.

В камине весело потрескивал огонь. Тепло разливалось по ногам. Хотелось расслабиться, но присутствие мужчины в кресле напротив не позволяло.

— А кто художник? — спросила я его, чтобы хоть как-то скрыть свой прокол.

— Я.

— Да ты мастер! — мое восхищение было абсолютно искренним.

— Это всего лишь хобби. Настоящий художницей была моя мать.

— Тогда ты унаследовал ее талант в полной мере. Пан прямо как живой, вот только волк, на мой взгляд, крупноват.

Уши нарисованного хищника дрогнули, будто он меня услышал. Я присмотрелась — нет, показалось. Что-то много мне всякого мерещится в последнее время: движущиеся узоры на потолке, шевелящийся волк на картине.

— Войцех такой и есть.

— Кто?

— Волк.

— Понятно. А это что за пейзаж? — я перевела взгляд на картину над камином, чтобы не говорить больше о портрете пана с волком. Чем-то он меня нервировал.

— Моя первая удачная работа, называется "Закат в лесу". Она дорога мне как память.

— А чем еще ты увлекаешься?

— Тебя, правда, это интересует? — он вскинул бровь, совсем как Зиг.

— Не особенно. Кстати, вчера ты обещал мне экскурсию по дому и саду.

— Тогда пойдем, покажу тебе здесь все, — он встал, протянув мне руку.

Пришлось ее принять. Его ладонь была горячей и твердой, сильной. Когда я поднялась, он не выпустил моей руки, выдернуть — не хватило наглости, а может, и желания. Мне понравилось его прикосновение, что пугало. Так, рука об руку, словно дети, мы покинули его кабинет.

* * *

Волк на картине приподнялся, потянулся всем телом, зевнул и спрыгнул в комнату. Цокая когтями по паркету, он неторопливо подошел к креслу, где минуту назад сидела гостья. Понюхал. Лег на волчью шкуру у камина, положив лобастую голову на передние лапы, и прикрыл глаза. Сторожить покои пана Тарквиновского входило в непосредственные обязанности Войцеха.

↑

Глава 26. Вовкулак

Квинт.

Поместье пана Тарквиновского недалеко от Кракова. 1653 год.

— Помогите! — чей-то далекий крик вторгся в привычные звуки леса.

Я остановил жеребца, напряженно вслушиваясь. Смеркалось, на небе уже поблескивали первые звезды, край полной луны показался из-за деревьев. Обледеневшие ветки потрескивали на ветру. Заухал филин.

— Что-то не так, пан Станислав? — спросил Зигмунд, мой фамильяр. Его гнедая остановилась рядом с моим вороным.

Лютик тихо заржал, приветствуя красотку Ветреницу. Моего жеребца так прозвали за любовь к этим цветочкам. Жеребенком он пасся на приречном лугу, полном лютиков.

— Кто-то зовет на помощь, — я продолжал слушать лес. Далекий крик повторился. — Вот опять. Слышишь?

— Нет, — Зигмунд пожал широкими плечами. Черный овчинный тулуп мехом наружу и такая же шапка делали его похожим на косматого зверя, взгромоздившегося на лошадь. — Где?

— Вон там, — я указал влево. Вопли несчастного снова коснулись моего чуткого слуха, теперь это уже был нечленораздельный крик боли. — Пойду поохочусь, а ты поезжай в замок.

Я бросил поводья Лютика Зигу и спешился. Он привязал их к луке своего седла и спрыгнул следом. Я уже избавился то плаща и камзола.

— Это может быть ловушкой, пан Станислав.

— Не, это всего лишь оголодавшие волки напали на какого-то смерда. Засаду бы я учуял, ты же знаешь.

Он кивнул, мол, вам виднее, вельможный пан. Что-то быстро он сдался. Зигмунд Ковальски частенько мне возражал, но не в бою, приказы он выполнял безоговорочно. Иногда мы даже спорили, не как слуга и господин, как друзья. Я снял пояс с оружием и передал ему. Он положил его в седельную сумку Лютика и стал собирать мою одежду в плащ. Последними туда отправились сапоги. Связав полы плаща, он приторочил получившийся тюк к моему седлу.

— Удачной охоты, пан Станислав, — Зигмунд запрыгнул в седло и тронул лошадь.

Норовистый Лютик заржал, не желая идти в поводу за Ветреницей, привык всегда быть впереди, жеребец есть жеребец. Я подошел, погладил его по морде, успокаивая. Он смирился и пошел следом за кобылой Зигмунда.

Я обернулся черной пантерой и поспешил на зов несчастного. Ночное зрение окрашивало мир во все оттенки серого. Тысячи запахов и звуков врывались в мое сознание и вели к цели.

На небольшой поляне стая волков рвала человека. Матерый самец, вожак, вцепился в жертву. Я прыгнул, перебил ему хребет и отбросил в сторону. Он заскулил. Я оскалился и угрожающе зарычал, обводя взглядом поляну. Самки и более слабые самцы пятились к деревьям. Ягуар для них был зверем невиданным. Четверо здоровых волков, окружали меня. Я прыгнул, не дав этой четверке напасть первыми. Мои клыки сомкнулись на глотке самого молодого и наглого из них. Рывок — сладкая кровь хлынула в пасть. Второй, воспользовавшись моей пирушкой, напал со спины. Я стряхнул его с загривка и отшвырнул в третьего. Тот ловко увернулся и прыгнул, целясь мне в глотку, но я отбил его атаку еще в прыжке. Он отлетел в сторону поднимающегося второго, повалив того обратно на снег. Прыткий четвертый ухитрился вцепиться в мою заднюю лапу, за что получил когтями по морде. Багровая кровь потекла из разодранных глаз и глубоких царапин — он заскулил и разжал челюсти. Третий улепетывал с поляны во всю свою побитую прыть. Второй полз в том же направлении, подволакивая задние лапы. Я догнал его и разорвал шею. Огляделся. Два серых трупа и обездвиженный вожак лежали на поляне. Остальная стая ушла, но недалеко, они выжидали с подветренной стороны к северу отсюда. Четвертый катался по снегу и жалобно скулил, прикрыв лапами окровавленную морду. Добив его, я подошел к человеку.

Деревенский юноша был еще жив, но без сознания. Его шапка откатилась в сторону. Светлые, стриженные под горшок волосы слиплись от крови. Левую щеку рассекали глубокие царапины. Старый овчинный тулуп пропитался кровью из ран на боку и бедре. Его сердце билось неровно — недолго осталось парню, самостоятельно он уже не очнется. Смерда этого я никогда не видел, но лицом он походил на Зигмунда: подбородок, скулы, нос. Слизнув кровь с его щеки, я убедился в правоте своей догадки, он действительно был сыном моего слуги.

Ковальски обладал особым даром, за который я взял его в свое войско. Он бил без промаха по любой цели, неважно, нож метал или стрелял из лука, результат один — в яблочко. Но и девки, как деревенские, так и дворовые, исключением не были: в их мишени он тоже не промахивался. По замку бегало с пяток его байстрюков, это тех, кто помладше. Сколько их было по деревням — никто не считал.

Что же мне с тобой делать, Зигов бастард? Бросить на съеденье ожидающей стае или сделать фамильяром, как отца?

Раненый вожак приподнял голову и завыл, моля о смерти. Меня осенила идея создать вовкулака. Местные селяне любили попугать друг дружку байками о волках-оборотнях. Россказни эти были отголосками экспериментов древних даркосов по скрещиванию человека с каким-нибудь животным, как правило, хищником. Однажды мне довелось повстречать берсерка, медведя-оборотня, порожденного магией Крови кузена Локки. Теперь его чучело стояло в охотничьей зале моего замка, нагоняя страх на гостей и прислугу.

Я подошел к вожаку. Он замолчал и снова опустил голову на снег, ожидая моего удара. Запах его мочи ударил в нос. Заглянув в желтые глаза, я впитал волчью сутью, она была нужна мне для задуманного. Быстро разорвав ему горло, я вкусил его крови, ибо ее образец тоже был необходим.

Я вернулся в человеческий облик, собрал разбросанный по поляне хворост и зажег костер с помощью Силы. Раздев смерда, я уложил его на окровавленный тулуп у огня. Он уже был на грани смерти. Я дал ему свою кровь. Его раны стали затягиваться. Дыхание выровнялось. Сердце забилось ровнее, а едва ощутимый пульс участился. Положив руку на бледный лоб юноши, я погрузился в пестрый водоворот его воспоминаний, мыслей и чувств.

Войцех, так его звали, родился семнадцать лет назад в одной из моих деревень. Его мать, Ганна, батрачила всю жизнь, пока не померла от грудной хвори в начале прошлой зимы. Он тоже работал на чужих людей, сколько себя помнил. Родители матери его не жаловали, но и куском хлеба не попрекали. Это для них он собирал в лесу хворост, когда на него напала стая.

Я разделил с Войцехом память вожака, оставив его в волчьих снах, которые он будет видеть до конца изменений. Выйдя из транса, я заставил свою кровь в его теле начать трансформацию. Почти час он бился в моих руках. На посиневших губах пузырилась пена. Я подпитывал его Силой. Дважды его сердце останавливалось, и дважды я запускал его снова. Когда конвульсии прекратились, а перестройка организма перешла в пассивную фазу, я растер его чистым снегом и завернул в тулуп. Погасив костер, я взвалил будущего вовкулака на плечо и побежал к потайному входу в замок.

Тяжелые тучи закрыли луну, ветер усилился. Мокрый снег повалил с неба плотной стеной. Я был рад разыгравшейся непогоде. К утру она скроет все следы на поляне.

Мой замок стоял на вершине холма, покрытого подлеском. Его толстые стены были напитаны защитной магией. Четыре башни смотрели темными глазницами бойниц во все стороны света. Их расположение не было случайным, оно помогало аккумулировать Силу Земли. В этом месте пересекалось несколько энергетических жил, что делало его идеальным для моего дома.

На склоне неглубокого оврага, в лесу, за восточной стеной, брал начало один из потайных ходов. Он был укрыт кустами можжевельника и заговорен от посторонних глаз. Отодвинув колючие ветки, я проскользнул в земляную пещеру через узкий лаз. Войцеха пришлось снять с плеча и втащить за собой. Потянув за нужный корешок, я открыл потайную дверь. Тьма подземелья окружила меня, но я сам прорыл эти туннели века назад, потому знал их как свои пять пальцев. Сложный лабиринт ходов опутывал весь холм, вел во многие помещения замка, к потайным лестницам и коридорам в толще стен. Здесь было немало магических ловушек для названных гостей. Иногда в подземелье терялись слуги. Им строго-настрого запрещалось спускаться сюда, но любопытные смельчаки неизменно появлялись в каждом поколении. Они искали панские клады — находили лишь смерть.

По потайным коридорам я донес Войцеха до своей опочивальни. Через неприметную дверцу за балдахином я проник в комнату. Уложив бесчувственное тело на кровать, я оделся в приготовленную камердинером одежду и заглянул в гостиную. Зигмунд развалился в моем любимом кресле у камина. Шевеля губами, он напряженно читал древнеримский трактат Цицерона "О дивинации". Меня радовала его тяга к знаниям — я сам обучал его грамоте и латыни.

Распахнув дверь, я быстро вошел. Зигмунд уронил тонкий фолиант на пол.

— Как поохотились, пан Станислав? — он поднял книгу и поставил ее на полку.

— Результативно, — я подхватил канделябр со стола и поманил его за собой в спальню. Поставив подсвечник на комод рядом с кроватью, я указал на спящего юношу: — Узнаешь?

— Да, — равнодушно ответил он. — Это Войцех, батрак с Выселок.

— И твой бастард.

— И что с того? — хмыкнул он. — Я им счет не веду.

— Тогда и возражать не станешь против его обращения в вовкулака.

— Да вы что, пан Станислав!

— Поздно, дело сделано. Правда, я пока не знаю, насколько успешно. Это мой первый опыт такого рода. Не бойся, с темным колдовством это не связано, чистая магия Крови.

— Я вас за темного колдуна никогда и не считал, пан Станислав. Просто зачем нам лишние слухи? До Кракова недалеко. Кто-то обязательно донесет. Иезуитское воронье спит и видит, как зажечь под вами костер.

Зигмунд ненавидел и боялся братьев Ордена Иисуса, особенно после того, как десять лет назад попал к ним в лапы. В тот раз мне пришлось лично вытаскивать его из инквизиторских подвалов, а потом лечить своей кровью после пыток. Так он и стал моим фамильяром.

— Руки у них коротки угрожать мне.

— Может и так. Только, если они проведают, то не оставят это дело. Мне еще дед рассказывал, когда я мальцом был, как эти слуги Божьи вовкулаков по деревням отлавливали и жгли. А ведь то простые люди были, никакие не оборотни.

— За Войцеха печешься — зря, он теперь мой человек. Кстати, ты будешь за ним присматривать и обучать.

— Это как раз несложно, он парнишка смышленый.

— Откуда знаешь? Ты ж им счет не ведешь.

— Мать его ладной девкой была, пела душевно. Частенько я к ней захаживал, песни послушать.

— Так чего не женился? — я присел на сундук у изножья кровати и похлопал по крышке, приглашая его присоединиться ко мне.

— Зачем жена солдату? — он сел рядом. Похоже, чтение трактатов дало плоды, раньше он риторических вопросов не задавал.

— Ты знаешь, что Ганна умерла прошлой зимой, так и не сказав Войцеху, кто его отец?

— Знаю, но так даже лучше.

— Боишься, что он тебя возненавидит?

— Я ведь обрюхатил его мать и не женился. С нагулянным детём ее под венец никто не повел, — он вздохнул. Неужели жалеет? Не похоже на Зигмунда. Обычно женщины играли для него исключительно утилитарную роль.

— Коли так, объявлю Войцеха своим дальним родичем. Скажешь родне парня, что я его к себе взял. Пусть помалкивают, чей он сын. Заплати им сколько попросят. А теперь ступай, поспи пока не рассвело. Мне тоже отдых не помешает.

Когда он ушел, я вернулся в гостиную, сел в кресло у камина и погрузился в восстановительный транс. Энергия окружающего мира текла сквозь меня, насыщая Силой, восполняя потраченное этой ночью. В такие моменты я был един со вселенной, вне времени и пространства.

— Пан Станислав, — голос камердинера вывел меня из транса через час после рассвета.

— Да, Стефан, — я открыл глаза.

— Вы проспали здесь всю ночь? — он возмущенно поджал губы.

Стефан тоже был моим фамильяром, о чем я иногда сожалел, его излишняя забота раздражала.

— Моя кровать занята.

— Позволено ли мне будет узнать, кем?

— Дальним родичем. На Войцеха в лесу напали волки, я его спас и привез сюда. Сейчас он крепко спит и проспит достаточно долго, но его все равно надо вымыть. Вели слугам подготовить мою купальню.

— Как прикажите, пан Станислав, — он поклонился и пошел в спальню. Через минут он вернулся с окровавленным полушубком. — А что с этим?

— Выбрось или отдай, может, пригодится кому-то из дворни.

Камердинер отправился исполнять мои распоряжения. Через час вымытого Войцеха обрядили в одну из моих ночных рубах и уложили в постель. Я решил оставить его в своих покоях, пока процесс перерождения не завершится, хоть Стефан и счел это неподобающим.

В чем-то камердинер оказался прав: подобное отношение к дальнему родичу вызвало немало пересудов у челяди. Войцеха приняли за моего наследника и стали искать черты фамильного сходства с висящими в холле портретами. Они демонстрировали славных представителей рода Тарквиновских, начиная с лихого шляхтича Владислава, которому Казимир Великий в 1342 году даровал эти земли, и заканчивая нынешним магнатом Станиславом. На всех портретах был изображен я в разных обличьях. В силу бессмертия, мне приходилось время от времени разыгрывать свою смерть. После похорон я являлся в замок в новом облике, подтверждая права на наследство королевскими грамотами.

В последующие дни тело Войцеха постепенно менялось. Он вытянулся, мышцы налились силой, черты лица стали резче, клыки слегка удлинились. Светлые волосы посерели и на ощупь напоминали волчью шерсть.

На пятое утро Войцех очнулся.

— Где я? — хрипло спросил он, открыв желтые глаза.

— В моем замке, — я наблюдая за ним. Он более не походил на смазливого деревенского парнишку — скорее на молодого шляхтича с чуть диковатой звериной красотой.

— Пан Станислав!? — он вскочил с кровати. Его глаза слегка светились в полумраке комнаты. Необычный эффект. Люди такое сразу заметят и пойдут чесать языками — надо будет это исправить.

— Он самый. А теперь сядь.

Он тут же подчинился, присев на край кровати. Все его мышцы были напряжены, словно он готов был атаковать или сорваться с места и убежать.

— Как ты себя чувствуешь?

— Чудно. Все эти запахи и звуки. А еще сила в руках такая, — он медленно сжал кулаки, — Что готов горы свернуть. Я таким раньше не был.

— Теперь стал. Привыкай.

— Почему? — его взгляд стал растерянным.

— Тебя, Войцех, волки покусали в полнолуние — теперь ты вовкулак.

Он вскочил с кровати и заметался по комнате, несмотря на мой приказ. Личность вожака добавила бунтарства в его нрав, что неплохо. Хищник и должен быть таким: необузданным, диким.

— Убейте меня, пан Станислав! — он бросился мне в ноги. — Иисусом молю, убейте! Не дайте мне честной народ губить. Коль я теперь отродье Сатаны, то зачем мне жить?

Я был несколько разочарован. Вовкулак и гуманист — странная смесь. Как бы эти противоречия не довели его до безумия.

— Успокойся и встань! К демонам Тьмы ты не имеешь никакого отношения. Я тебя спас и всем объявил о нашем родстве, так что теперь ты под моей защитой. Это понятно?

— Да, — он поднялся с колен. — А как же вовкулак?

— До следующего полнолуния время есть, а там посмотрим. Одно могу сказать, не захочешь убивать — не будешь.

За три недели Войцех отлично освоился в замке. Его поселили рядом с Зигом, который принялся рьяно обучать сына. Они целыми днями стучали деревянными мечами во дворе, стреляли из арбалета по мишеням. У юноши неплохо получалось. Он был быстр и ловок, гораздо сильнее и выносливей обычных воинов. А вот с верховой ездой возникли проблемы: лошади чуяли в нем волчью суть и не подпускали к себе. Пришлось использовать внушение, чтобы успокоить их и приручить к запаху вервольфа. Замковых собак он приструнил сам, дав им понять, кто вожак.

В ближайшее полнолуние я провел Войцеха через первое превращение. Он почти час катался по снегу, крича от боли, пока его кости ломались и выворачивались в суставах. Следующий месяц ему пришлось провести в волчьей шкуре, обучаясь вначале просто ходить, затем бегать и охотиться. Обратное превращение было не менее тяжелым. Я еще год доводил процесс его трансформации до совершенства, пока он не стал быстрым и безболезненным. Волчий блеск его глаз я исправил эликсиром. Войцех должен был принимать его раз в месяц, но иногда забывал, причем намеренно. Зелье притупляло его ночное зрение, что ему совсем не нравилось.

Мой вовкулак подмял под себя стаю, ту самую, что рвала его в лесу. По ночам он часто оставлял замок, чтобы навестить своих серых собратьев. Как-то раз один из смердов увидал его в лесу. Войцех был гораздо крупнее обычного волка. По округе ползли слухи о кровожадных вовулаках, но никто из местных жителей не пострадал от волчьих клыков, и разговоры постепенно стихли.

Статный желтоглазый Войцех пользовался неизменным успехом у дворовых девок, то ли в отца пошел, то ли дело было в животном магнетизме волка, сказать сложно, но ни одна из его подружек так и не понесла от него, как и волчицы из стаи. Сотворенный мною вервольф оказался бесплоден.

↑

Глава 27. Экскурсия

Алиса.

Экскурсия по дому началась прямо от кабинета хозяина. Стены коридора, у потолка, покрывал узор, похожий на тот, что был в моей комнате: ломанные, кривые, геометрия с завитушками. Оттенки, правда, отличались: серебристый, салатовый с фиалковым, бледно-голубой и коричневый. На стенах висели большие абстрактные картины: размытые цветовые пятна, из тех, что создают настроение, а не отражают действительность. Они гармонично сочеталась с настенной росписью, словно единая композиция. На вопрос, кто автор всего этого художества, Тарквинов скромно ответил, что это его рук дело. Да, необычное хобби у олигарха: собственноручно расписывать свой дом.

Винтовая лестница встретила нас у шахты лифта. Когда спускались на первый этаж, я спросила его о куполе, меняющем свой цвет. Оказалось, он покрыт специальным составом, реагирующим на освещение. Ночью — дымчато-черный, чтобы была хорошо видна голографическая проекция звезд. Днем прозрачность варьировалась от степени освещенности: ясно и солнечно — молочно-белый, пасмурно — почти прозрачный, такой же во время восхода или заката.

Особняк был выстроен в виде большой буквы "П". Из холла мы проследовали в библиотеку, занимавшую всю фасадную часть левого крыла. Нас окружили книжные стеллажи от пола до потолка. Пестрые корешки манили такого запойного читателя, как я. В центре: журнальный столик, торшер с зеленым абажуром, два глубоких кресла, кушетка с подушками и пледом. Рядышком примостился огромный глобус, сделанный под старину. Захотелось задержаться здесь подольше, исследовать содержимое полок, полежать на кушетке с книжкой в руке, но Тарквинов повел меня дальше.

В боковой части крыла располагалась большая столовая, более похожая на бальную залу. Паркет сиял. Вдоль стен стояли диваны, столики со стульями. По пустынному центру могло вальсировать, не задевая друг дружку, пар пятьдесят. Внешняя стена была полностью из стекла, причем сплошная, без единого стыка. Пара дверей вела на широкую террасу. Одна из них автоматически распахнулась при моем приближении. Поежившись от холода, я отступила в тепло зала.

Бар был полон дорогущего алкоголя. Заметив мой интерес к бутылочным этикеткам, Тарквинов предложил смешать коктейль. Я отказалась. Алкоголь расслабляет, что мне сейчас ни к чему, ибо я на разведке.

В потолок была встроена светомузыка, ее мне продемонстрировали. Зазвучала прекрасная мелодия, медленная и нежная. Лампочки вспыхивали и гасли ей в такт, мигали, меняли цвет и интенсивность. Создавалось впечатление, что паришь среди волшебных цветов, созданных светом.

Кухня примыкала к большой столовой. Там меня познакомили с прислугой и поваром итальянцем. Марио так смешно говорил по-русски, что вызвал невольную улыбку. Я поблагодарила его за отличный завтрак. В ответ он разразился потоком комплиментов на итальянском, которые не нуждались в переводе.

Первый этаж правого крыла занимал зимний сад. Он начинался за фонтаном в холле. Проходя мимо, я не удержалась и заглянула туда. Японские рыбины, белые с красными, черными и серыми пятнами медленно проплывали вдоль бортика и скрывались в каналах.

По дорожке, выложенной желтой плиткой с отпечатками окаменелых кораллов, мы попали в царство тропических растений. Орхидеи всех видов и расцветок. Гибискус: красный, желтый, белый. Бамбук. Лианы. Пальмы. Прочая флора, название которой я не знала. Фауна здесь тоже присутствовала. На ветках сидели пестрые попугаи. Дорожку пару раз перебегали шустрые ящерицы. Мелкие черепашки отдыхали на берегах прудов, в которые впадали каналы, с курсирующей рыбой. По словам Тарквинова, были еще хамелеоны, только их не отыскать.

В укромных уголках стояли ажурные лавочки, выкрашенные в белый цвет, плетеные шезлонги. Беседка в центре была увита цветущим плющом. Парко как в тропиках. Словно ты на Карибах или в Полинезии, наверное, поскольку я там никогда не была.

Единственный отпуск, в который мы с мамой куда-то выбрались, прошел в Сочи. В ту поездку она вложила все свои сбережения, лишь для того, чтобы показать дочке курорт. Правда, Алка, после скоропостижной кончины "папика" номер два, частенько звала меня в жаркие страны, хотя бы в Грецию, на острова, поскольку Турция — не комильфо. Она обещала все расходы взять на себя, от меня же требовалась только компания. Я отказывалась, не люблю долги, даже те, что не нуждаются в погашении.

Дверь в конце сада вела в оранжерею, где зарождалась вся эта флора. Мы заглянули и туда. На стеллажах вдоль стен стояли ящики с рассадой. В центре грядки с системой искусственного полива. Мама пришла бы в восторг, комнатные растения были ее излюбленным хобби. Она и меня пыталась приобщить к своей страсти, увы, напрасно.

С семи лет меня обязали следить за поливом растительности, что оккупировала все подоконники в нашей квартире. Процесс начинался с кухни, где фиалки и кактусы соседствовали с карликовым перцем и чабрецом. В спальне, точнее маминой комнате, стояло несколько горшков с лианами и королевская герань, которую она особенно любила. Мне же нравился антуриум с цветами, похожими на красные каллы, хоть мама и заставляла меня мыть руки, если я к нему прикасалась, ввиду его ядовитости. В зале меня дожидался фикус, настоящий патриарх нашей семьи. Мамины подруги из больницы подарили ей его крохотным ростком прямо в роддоме через пару часов после моего рождения. Росла я — рос и он. Порой я забывала о своей поливной повинности, за что получала нагоняй от мамы. После ее смерти не было ни сил, ни желания ухаживать за цветами. Они высохли один за другим. Последним почил старина-фикус. Выбросить не поднимались руки. Так и стояли они засохшими трупиками, словно индикаторы отсутствия жизни в моем квартире.

Решено, вернусь, выброшу мертвое, заведу живое, и не только растения. Думаю, я вполне созрела до четвероного друга. Золотистый ретривер мне стопроцентно подойдет. Говорят, собаки дисциплинируют, прямо как дети. Проверим. Интересно, почему у Тарквинова нет собаки? У клиники он с доберманом ловко справился. Может, аллергия на собачью шерсть, или ему претит запах псины? Дабы не гадать, спросила.

— Войцех не в восторге от собак, а они от него, — услыхала я в ответ. Значит, нарисованный волк не терпит конкурентов. Чудесатенько. Неужели Тарквинов не только безумно-талантлив, но и просто безумен? Припомнился Ван Гог, отхвативший себе пол-уха. Да уж, никто не застрахован от "шизы", даже богатые и гениальные.

Когда вернулись в холл, дворецкий принес нам верхнюю одежду, и мы вышли в парк. Потеплело. Яркое солнце даже припекало. Иней в саду камней растаял. Мы медленно шли мимо валунов разной степени огромности, лежащих среди концентрических кругов из мелкой гальки. Старый садовник-азиат поклонился нам в пояс, оторвавшись от своей работы: он специальными граблями скрупулезно поправлял каменный узор.

— Ты поклонник Востока? — спросила я Тарквинова.

— Не особенно. Этот сад — подарок, квинтэссенция паркового искусства Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии.

Ничего себе подарочек! Интересно, в честь чего?

По горбатому мостику мы пересекли канал и вступили под сень сакуры, точнее под то, что от нее осталось: листья почти облетели, но кое-где еще срывались припозднившиеся одиночки. Медленно кружась, они опускались на землю, воду каналов, увлекаемые ею в круиз по саду. На берегу круглого пруда, окруженного валунами, стоял деревянный домик в японском стиле. Террасой он выходил на пруд.

— Что за сооружение? — полюбопытствовала я.

— Чайный домик.

Я представила, как весной, во время цветения вишен, японец с японкой, одетые в кимоно, устраивают на террасе чайную церемонию.

— Сейчас там склад садового инвентаря, — развеял мою фантазию Тарквинов.

Мы обогнули пруд. Сакуру сменили карликовые кедры со скрюченными стволами. Они перемежались багряными кленами ростом с куст. Хризантемы радовали глаз яркими шапками мелких соцветий. Компанию им составляли растения, цветущие в другое время года. Несмотря на ноябрь, парк выглядел живым и ухоженным: на лужайках зеленая травка, никаких опавших листьев, кроме тех, что упали сейчас. Садовник знал свое дело.

Наш путь лежал вдоль неглубокого канала. Японские рыбы медленно скользили в прозрачной воде, прямо своеобразный эскорт. Каналы походили на ручьи с довольно приличным течением. Галька на дне лежала хаотично, она была разного размера и цвета: серая, черная, редко розовая, из кварца. Русла, укрепленные неотесанными камнями, изгибались, иногда петляли.

— Откуда тут рыба?

— Каналы соединены в единую систему. Так рыба и попадает из зимнего сада сюда.

— А что происходит, когда вода замерзает? Перекрываете?

— Это не к чему. Вода здесь не замерзает даже в самые лютые морозы. Особая отопительная система поддерживает ее температуру на уровне восьми градусов.

— И где она, эта система? Что-то я ее не заметила.

— Датчики в воде. Компьютер следит за ними из дома. Трубы под дном каналов и прудов. Специальная программа регулирует их нагрев, она же включает систему охлаждения в жару.

— Полная автоматизация, значит.

— Именно так.

Фантазия нарисовала зиму: кругом снег, на деревьях иней, а над водой поднимается пар, в ней плавает рыба, словно варится в одном большом котле. Я шагнула к каналу, присев на корточки, опустила пальцы в воду. Она была прохладной, но не ледяной, совсем как в аквариуме. Мое внимание привлекло некое движение: серый квадратик быстро переместился с одного серого камня на другой.

— Что это!? — я ткнула в него пальцем.

— Мальтийский пресноводный краб, — Тарквинов стоял подле меня, глядя в воду.

— Я думала, крабы водятся только в морях и океанах.

— Не только, но пресноводных разновидностей гораздо меньше. Некоторые из них могут жить и в соленой воде.

— Этот тоже может? — я попыталась поймать прыткого крабика, но он ловко увернулся от моих пальцев.

— Нет, этот вид встречается только в лесных ручьях, реках и озёрах. Он родом из Южной Европы. Всеяден и экологически вынослив, живет до пятнадцати лет. Кстати, он агрессивен.

— Что, ущипнет за палец? — я прекратила преследовать мелкого агрессора.

— Возможно. Он способен выгонять речных раков из нор.

— Здесь есть раки? — я задрала голову, чтобы посмотреть на него. Солнце ударило в глаза, но я не зажмурилась, даже не сощурилась, что странно. — Раков я люблю, в гастрономическом плане.

— Придется тебя разочаровать, только этот вид членистоногих обитает здесь. Кстати, их тоже едят.

— Таких крох! Что там есть? — спинка крабика была размером с пятак советских времен.

— Карапакс взрослой особи может достигать в длину пять сантиметров, самки обычно мельче самцов.

— Ну это нормально. Вот если самка крупнее, тогда проблемка.

Он улыбнулся и продолжил:

— Их доставили сюда из Рима. Там они водятся даже в фонтанах в центре города, причем еще со времен античности. Правда, сейчас этот вид находится под угрозой из-за чрезмерного вылова.

— Такие вкусняшки?

— Считаются большим деликатесом у гурманов. Их подавали еще патрициям.

— К твоему столу их тоже подают? — мне стало жаль крошку-краба.

— Нет, они здесь в качестве чистильщиков. Соскребают ил со дна прудов и каналов.

Проплывающая мимо рыба чиркнула меня по пальцам скользким боком. Я быстро вытащила руку из воды. Она, конечно, не пиранья, но вдруг примет мои пальцы за червя и цапнет.

— Попрошайничает, — Тарквинов любезно протянул мне платок. Монограммы на нем не оказалось. — Я иногда кормлю их здесь хлебными крошками.

Вытерев пальцы, я вернула ему влажный квадратик белого батиста, скомканный, словно тряпка.

— У тебя их с собой, случайно, нет? — мне тоже захотелось покормить рыбу.

— Кристоф сейчас принесет, но это лучше делать у пруда.

— Чтобы не толкались? — я улыбнулась.

— Именно, — он улыбнулся в ответ, и мы продолжили путь.

Какое-то время мы шли молча. Я исподтишка наблюдала за ним. Движения его были выверенными и четкими, как у человека с большой самодисциплиной. Наверняка, он помешан на контроле, что явный признак тирана. Хотя на деспота Тарквинов не походил, по крайней мере пока. Чтобы не накручивать себя психоанализом похитителя, я спросила его о котельной, обогревающей такое количество воды.

— Все отопление геотермальное, — ответил он.

— И что это значит?

— Эта как холодильник, только наоборот. Принцип основан на разнице температур над землей и под ее поверхностью. Проще говоря, летом — кондиционер, зимой — нагреватель.

— А причем здесь холодильник?

— По трубам, проложенным под землей, циркулирует хладагент. Он забирает тепло земли и отдает дому. Затраты энергии при этом минимальны, лишь на работу насоса, качающего хладагент туда и обратно.

— Это те тубы, что греют воду в каналах?

— Нет. Геотермальный контур зарыт на глубине десяти метров практически под всей территорией поместья. А по тем трубам, что под каналами, циркулирует вода, как в центральном отоплении. Только котел нагревает не газ, а хладагент, высвобождающий тепло земли.

Ясно, что ничего не ясно, но я все-таки спросила с умным видом:

— И до какой степени он способен нагреть воду?

— До 60-ти градусов.

— Не верю, что земля на глубине десяти метров столь горяча, особенно зимой.

— Нет, конечно. Ее температура ниже шести метров примерно равна среднегодовой, 7–8 градусов по Цельсию. Все дело в особом свойстве хладагента, его количестве и теплоотдаче. Чем больше контур, тем большее помещение он может обогреть или охладить.

— Здорово! Никакого сжигания топлива. Все экологично и экономично. Ты, как погляжу, фанат новых технологий.

— Принцип геотермального теплового насоса — ровесник холодильника.

— Тогда почему его нигде не используют?

— Используют. Европа постепенно переходит на такое отопление. Например, в Германии кредит на строительство дается только при условии применения подобных энергосберегающих технологий.

Я вздохнула. Европа есть Европа. Лет этак через двадцать она совсем откажется от нашего газа. Что тогда? Радует лишь то, что с выработкой природных ресурсов человечество не замерзнет благодаря этой геотермальной альтернативе. Только для нашей державы, увы, это слишком далекая перспектива.

— А вода откуда? — я решила продолжить тему снабжения и благоустройства жилья.

— Из артезианской скважины. Она двойной очистки. Тебе рассказать еще о канализации и электричестве?

— Не стоит, — куда деваются фекалии, меня не интересовало.

Мы дошли до большого пруда. Он наполовину зарос листьями водяных лилий и кувшинок, цветов не было, не сезон. На островке находилась та самая беседка-пагода, крышу которой я видела из окна своей комнаты. Ее позолоченное великолепие поддерживали десять красных колонн. По периметру, вместо бортика, лежал змеевидный дракон, искусно вырезанный из серого гранита. Его голова покоилась на чешуйчатых лапах слева от входа, а кончик хвоста обвивал колонну справа. На спине змея лежали плиты-скамейки. На островок вела дорожка из плоских камней с зазором в шаг. Переступая с камня на камень, мы вошли в беседку. В ее центре стоял круглый столик из полированного мрамора. Столешницу поддерживали два сцепившихся дракона. Один — европеец из рыцарских романов, другой — китаец, копия того, что украшал крышу, черный и красный. Резьба по камню была превосходна, чешуйка к чешуйке.

В беседке нас догнал дворецкий с подносом в руках. Сгрузив на стол плетенную корзинку с парой булочек, он удалился. Я наблюдала, как Кристоф шествует по камням. Он словно по плацу шагал: ни разу не оступился и под ноги не взглянул.

Тарквинов взял булку и оседлал плиту-скамейку. Отломив кусочек, он раскрошил его пальцами и бросил в воду. Что тут началось — настоящее столпотворение: рыбы набилось пол-пруда, наверняка, все приплыли. Теперь понятно, кто у Тарквинова в домашних любимцах ходит, точнее плавает. Похоже, у нарисованного волка нет конфликта интересов с рыбой.

Взяв вторую булку, я присоединилась к кормежке с другой стороны беседки. Часть косяка тут же переметнулась ко мне. Они открывали рты, словно моля: "Еще, еще". Я бросала крошки подальше — они метались за ними, но не все, самые заядлые попрошайки ждали у бортика, продолжая безмолвно умолять меня открытыми ртами. Кормить рыбу оказалось весело, я получила столько позитивных эмоций.

Бросив последние крошки, я показала чешуйчатым попрошайкам пустые ладони. Тарквинов продолжал кормежку, у него оставалась еще четверть булки. Мои попрошайки, осознав, что с этой стороны беседки банкет окончен, поплыли к нему. Он сидел ко мне в полуоборота. Прямой профиль, высокий лоб. Плечи слегка ссутулены. Сильные пальцы неторопливо крошили хлеб и бросали в воду. Красивый он все-таки мужик, этот двойник Зигмунда. Как говорит Алка, надо брать. Я бы ее послушала, если бы не одно большущее "НО". Сам факт похищения на позитивную волну не настраивал, хоть в этом и была доля романтики. В голове возникла картинка: мы сидим у камина и рассказываем детишкам, как мама с папой познакомились. Боже, о чем я только думаю?

Словно почувствовав мой взгляд, Тарквинов обернулся и посмотрел на меня. Я невольно опустила глаза, делая вид, что рассматриваю ножку столешницы.

— Красиво, — похвалила я работу неизвестного мастера. — Это аллегория, типа борьбы Востока и Запада?

Бросив остатки булки рыбе, он отряхнул ладони:

— Не знаю, что конкретно хотел сказать Лонг, но уверен, аллегорий у него было масса.

— А кто этот Лонг, резчик по камню?

— Да, мой младший брат в этом искусен. У него такое хобби.

— У тебя есть брат? — может, он имел в виду Зигмунда, только назвал его иначе.

— Есть. Кстати, это он подарил мне этот сад.

Я даже не удивилась. Просто один миллионер подарил парк другому миллионеру. Что тут такого? Не сувенирами же им обмениваться, в самом-то деле. Странные они все-таки, эти братья-олигархи: один картины пишет, другой драконов ваяет. Наверное, в творческой семье росли. Художник в маму пошел, скульптор в папу, или еще в кого-то. Как утверждают злые языки, у творческих людей — творческие нравы.

— А Лонг это имя или прозвище? — я решила подтвердить свою догадку, или же опровергнуть ее.

— Его полное имя Лонгвей, на китайском оно означает "величие дракона".

— А почему оно китайское?

— Мать Лонга была родом из Китая. У нас только отец общий.

Вон оно что. Значит, Зиг не лгал: они действительно двойники. Блондинистый верзила никак не тянул на сына китаянки.

— Теперь ясно, почему у вас такие разные имена: Зигмунд и Лонгвей.

— Алиса, ты ведь знаешь, что я не Зиг, — он пронзил меня пристальным взглядов серо-стальных рентгенов.

Вот и все! Блеф раскрыт — карты на стол, а флеш-рояль не у меня.

↑

Глава 28. Сговор

Зигмунд.

— Тихо, — я зажал рот Мирославе.

Ее голова была плотно прижата к подушке, руки надежно спеленаты одеялом, на глазах маска для сна. Она дернулась, окончательно просыпаясь. Здорова же госпожа советница спать, на дворе почти полдень. Я не ожидал застать ее в постели в это время суток. Видящие — жаворонки, день — время их Силы. Кабы не нужда, пришел бы ночью, когда она квёлая да вялая. А тут такой сюрприз: спящая в полдень видящая, свезло так свезло.

— Спокойно, ведьма, сейчас отпущу. Начнешь колдовать — сдохнешь. Поняла?

Она кивнула. Я убрал руку и отступил от кровати, рядом стояло кресло, в него и сел. Выпутавшись из одеяла, Мирослава сорвала маску и уставилась на меня гневным взглядом. Доселе я никогда не встречал ее, а вот Ключник был с ней знаком весьма близко, буквально впритирку, но не доверял. Их свела месть. Мой наставник хотел наказать Тарквина за смерть Рема, бывшего господина. Мирослава же не могла простить Квинту гона с ее старшей дочерью Ольгой.

Я вспомнил наложницу пана Тарквиновского. Бледная, как полотно простыни, на которой она лежала. Остекленевший взгляд. Кровь, много, на сорочке, на одеяле, багровое на белом. Такой я видел Ольгу в последний раз. Надо признать, мать и дочь очень похожи, прямо близнецы. Точеный профиль, высокие скулы, лебединая шея с красными следами моих пальцев.

— Зиги-палач! Как ты проник в мой номер? — прохрипела Мирослава, кое-как восстановив дыхание. Шейку я ей придавил сильнее, чем требовалось.

— Твоя защита хлипковата для ученика Ключника, — хмыкнул я. — Ну здравствуй, госпожа советница. Я так понимаю, в официальном представлении нужды нет, раз ты меня узнала.

— Зачем явился, Грифон?

— Есть предложение.

— Надеюсь, не руки и сердца? — шутит — значит, оправилась. Быстро она, однако.

— Ты не в моем вкусе, — я окинул ее оценивающим взглядом. Даже растрепанная и перепуганная, советница выглядела отлично, но я не собирался делать ей комплименты.

Она быстро поправила волосы, прихорашиваясь под моим немигающим взглядом. Красотки все таковы: внешний вид превыше всего. Справившись с непокорными локонами цвета спелой пшеницы, она горделиво выпрямила спину:

— Чего ты хочешь?

— Отвлеки Квинта, — к делу, так к делу.

— Что, не удалось выкрасть Алису из больницы? Тарквин тебя опередил, не так ли?

— Поможешь или нет? — не хватало еще, чтобы она меня в мои же ошибки носом тыкала. — Учти, я и сам могу справиться, только ты тогда со своими подельницами за бортом окажешься.

— Зиги, ты уж определись, просить или угрожать, — она демонстративно зевнула. Стерва.

— Допустим, ты мне нужна. Так поможешь выкрасть дочь Странника?

— Откуда ты знаешь, кто такая Белова!? — она больше не разыгрывала скуку.

— Вот теперь знаю, — я оскалился. — Спасибо за подтверждение.

— Прохвост. Как догадался?

— Сложить два и два несложно. Прорыв реальности был в июле 81-го, где-то в этих краях. Квинт сменил территорию в тоже самое время. Плюс его повышенный интерес к Беловой. Судя по дате ее рождения, она была зачата во время визита Странника.

— А ты с логикой дружишь.

— Обижаешь, советница.

— Наоборот, хвалю, — она тягуче улыбнулась. — Тебе известно, что дракон убил Энтаниеля?

Я присвистнул. А он силен, мой бывший господин. Странник, конечно, не королева эльфов, но все же.

— Ты здесь по заданию Эйнара или сам по себе? — она взмахнула ресницами, голос стал шелковым, как ее сорочка, которая, к слову, мало, что скрывала.

— Глава шпионов не в курсе моих приключений, — я с удовольствием пялился на ее точащие соски. Знатные у нее формы или, как теперь говорят, зачетные.

Она чарующе улыбнулась, заметив мой взгляд, и выпятила грудь еще больше. Шелк уже готов был лопнуть.

— Возможно, я помогу тебе похитить Белову, но сперва ответь на один вопрос, только честно, — ее голосок стал медовым.

— Валяй, — я развалился в кресле, эта игра забавляла.

Похоже, Мирослава специально валялась в постели, притворяясь спящей, дабы встретить гостя в неглиже. Значит, мой визит для нее сюрпризом не был. А как удивление с возмущением сыграла — прямо талант, приди я ночью — повелся бы. Но она явно в отчаянье, раз решила пустить в ход женские чары. Только зря старается, со мной этот номер не пройдет, ошибки Ключника я не повторю.

— Зачем тебе Алиса? — спросила она. — Только не говори, что хочешь убить ее, чтобы досадить Квинту.

— Глупо уничтожать оружие, которым можно стрелять.

— Каким же образом ты собираешься из него выстрелить? — ее розовый язычок скользнул по аппетитным губам.

— Может, использую для шантажа, а может, и еще что-то придумаю.

— У меня есть идея получше, — она повела точенным плечиком. Тонкая бретелька соскользнула, но она не стала возвращать ее на место.

Вот же курва, но как хороша! Жаль, не в моем вкусе. Блондинки больше нравятся Квинту. С Ольгой он был весьма нежен, даже по-своему влюблен. Мне же по душе рыженькие — редкие птички, особенно красотки, но среди видящих встречаются. Знавал я пару таких ведьмочек, из Крошек Ламии, их тайной службы. Горячие штучки и абсолютно без комплексов, вдвоем меня обслужили. На ум пришла Алиса. Уверен, она тоже рыженькая. С повязкой, конечно, не разглядеть было, но у меня на рыжих нюх.

— Говори, — я сложил на груди руки, всем видом демонстрируя неприступность.

— Ты знаешь, кто победил Рема в последней войне?

— Союз Трех: мы, вы и Квинт с сыновьями.

— Непосредственно бронзового дракона одолел полный Круг видящих четвертого поколения. Грифоны их защищали. Квинт лишь отвлекал внимание отца во время наложения порчи.

— Это ваша версия событий. В той битве выжил только Тарквин, а он об этом не распространялся.

— Не в том суть. Алиса может стать матерью нового полного Круга второго поколения, которому уничтожить дракона проблем не составит.

— Знаешь, Мирослава, никогда не мог понять, зачем тебе его смерть. Вы же под его защитой. Прикончите Квинта — вас перебьют остальные даркосы.

— Хорош защитник, убивающий своим гоном наших дочерей.

— Одна жертва в триста с лишним лет вашей популяции не испортит.

— Он убил мою дочь, моего первенца! — взвилась она, забыв о плане соблазнения.

— Ты потом пятерых родила. Что, не утешилась? Слабо верится.

Она сверкнула очами, но обороты сбавила:

— Падет Тарквин — падет и Моргана.

— Эх, Мирослава, чрезмерные амбиции доведут тебя до ранней могилы, — я покачал головой. — Да и план твой глуп по сути. Дочери Беловой запросто вытеснят тебя и Совет из власти. Зачем огород городить?

— А вот это уже мои проблемы, — она хищно оскалилась. — К чему такая переборчивость, Зигмунд? Ты же сам спишь и видишь, как убить дракона. Триста лет пытаешься достать его и все никак не преуспеешь. Я же предлагаю реальную возможность. Что тебя не устраивает?

— Ты уж прости, но твоя идея шита белыми нитками. Заставить Белову рожать двенадцать раз кряду, а потом ждать, пока ее дочери вырастут и пройдут инициацию — минимум тридцать лет. Слишком долго. Дракон найдет ее и детей гораздо раньше, а потом накажет виновных.

— Сроки можно сократить. Мне нужен только год.

— И в чем секрет?

— Суррогатное материнство. Все, что потребуется, дюжина яйцеклеток Беловой. Потом ты получишь ее в полное распоряжение. Хоть убивай, хоть шантажируй Тарквина, мне без разницы.

— Звучит заманчиво, — я потер бритый подбородок, бороды не хватало. За двадцать лет затворничества я как-то прикипел к ней. Пора отвыкать.

— Ну как, по рукам? — Мирослава даже с кровати вскочила. Короткая сорочка едва прикрывала ее интимные прелести.

Зря она так. Я же не железный, особенно после стольких лет воздержания. Взгляд приклеился к бледным бедрам. У видящих туго с загаром, сплошь белокожие, особенно те, что постарше рангом: чем сильнее — тем белее. Но мне нравится. Во времена моей молодости это считалось признаком аристократок. Шлюхи с такой кожей брали злотый за свои услуги, а то были приличные деньги, по тем временам. Таких девок я себе позволить смог, лишь когда сотником пана Тарквиновского стал. Давно это было, почитай четыре века минуло. В прошлом годе аккурат пятую сотку разменял. Скромно прошло, я и фляга спирта.

Алиса, кстати, тоже беленькая, словно Снегурочка. Если бы она передо мной так прелестями сверкала — не медлил бы ни секунды. Я как в палату вошел, заглянул в ее зеленые омуты — сразу завелся. Вот попадет она мне в руки, тогда… Но сперва надо вырвать ее из лап дракона, а там посмотрим.

— Уснул? — Мирослава вернула меня из плотских грез на землю.

— Тут полно если. Первое: если Белова не согласится жертвовать для вас свои яйцеклетки, что тогда?

— Плетнева должна склонить ее к сотрудничеству.

Это она, наверняка, о той красотке, благодаря которой я ее выследил. Они, кстати, похожи, но Плетнева значительно слабее — явно младшая родственница.

— А если не выйдет? — выдал я свое второе "если".

— Проведем извлечение насильно.

— Над дочерью Странника!? — я чуть не поперхнулся. — Да она вас всех по стенке размажет, и пикнуть не успеете.

— Потому надо торопиться, пока она в полную Силу не вошла, и на нее еще "Кольцо забвения" наложить можно.

— Заклятие Подчинения! Серьезно? — Мирослава меня прямо-таки поражала. — Оно же Темное. За шашни с Тьмой у вас в расход пускают. Рискуешь, советница.

— Цель того стоит!

Что ж, хочет перейти на Темную сторону — милости прошу к нашему шабашу.

— Как ты собираешься прятать Белову целый год? Между ней и драконом, наверняка, Кровная связь.

— Она не пила кровь даркоса. Став его фамильяром, она не прошла бы инициацию.

— Теперь это уже не помеха.

— Здесь не все просто. Тарквин хочет получить от нее дар Странника, а его кровь может этому помешать.

— Она унаследовала дар отца?

— Неизвестно, но дракон на это надеется.

— Значит, резоны есть, — видимо, топографический талант Беловой неслучаен. Только делиться этой догадкой с Мирославой я не собирался.

— Чушь! — она махнула рукой — бретелька сползла ниже, приоткрыв окружность соска, пурпурного на белой коже. Ядреная ягодка, так и просится в рот, но больно уж ядовита. Не обратив внимания на бретельку, Мирослава продолжила: — Ни у одной основательницы Древа способности к межмировым перемещениям не было. Они даже телепортироваться не могли, а порталы открывали только с помощью артефакта Странника.

— Значит, Квинт опасается конфликта Сил. Перестраховщик. Ольга и брюхатая колдовала.

— Не упоминай эту противоестественную связь моей дочери с драконом! — ее щеки пошли пятнами, глазки метнули молнию. Фурия.

— Не кипятись, — я примирительно поднял руки. — Как насчет ментального следа? Даже без Кровной связи Квинт по нему отыщет Белову.

— Есть артефакт, способный скрыть его даже от дракона.

— Что за вещица? — мне было известно о двенадцати артефактах Древа, которые Странник оставил своим дочерям. О "Портальном камне" она уже упомянула. Была еще "Ветка Отца" — самый мощный артефакт Сокрытия. Неужели речь о нем?

— Это серьги, что лежат у тебя в кармане. Ты отнял их у наркоманов, обокравших квартиру Беловой, — удивила она меня, но и разочаровала. Я давно мечтал познакомиться с "Веткой Отца", лично.

— Ты, как погляжу, неплохо осведомлена о моих похождениях, о содержимом карманов тоже.

— Плетнева тебя вычислила, хоть и приняла за даркоса.

— Лестно, — я достал серьги и показал ей. — Эти?

Она подошла к креслу, наклонилась — бретелька сползла еще ниже, полностью оголив правую грудь.

— Да, они, — она выпрямилась, даже не прикоснувшись к содержимому мой ладони. — Странник наложил на них заклятие и подарил Надежде Беловой, зная, что они потом достанутся Алисе. Он специально использовал местную ювелирную поделку, чтобы не привлекать внимание.

Она осталась подле меня, словно ждала, что я притяну ее к себе на колени.

— Да, неужели!? Я вот совсем не чувствую в них магии.

— Так и задумано. Иначе какой от артефакта Сокрытия прок, если его любой маг учуять может? — она потянулась, гибкая, словно кошка, и вернула-таки бретельку на место.

То манит, то отступает — классика жанра. Ждет, что я сорву с нее сорочку. Соблазн есть, не скрою, но мне куда интересней, что она предпримет, если я этого не сделаю.

— Дракон о них знает?

— Нет. Они наш козырь. Мы сделали все, чтобы Беловы не надевали серег раньше срока, и Тарквин не догадался об их назначении.

— Почему вы не спрятали их у себя?

— Это именной артефакт — его не продать и не украсть. Он всегда возвращается к владельцу, используя вероятность событий.

— Хм, магия Вероятностей, значит. Сложная штука. Так вот почему, у меня такое стойкое желание вернуть их Алисе?

— Ты для них — средство отыскать хозяйку.

— Что ж, это не идет вразрез с моими планами. Я собственноручно вдену их в остренькие ушки Беловой, когда доберусь до нее.

— Так сделай это, а я отвлеку Квинта. Только поклянись, что доставишь ее в нашу московскую клинику по репродуктивной медицине.

— А смысл? Дракон давным-давно в курсе ваших генетических экспериментов по возвращению Силы. О вашей клинике он точно осведомлен.

— Я не собираюсь держать ее там.

— Где тогда?

— Будет хорошо себя вести — поселим где-нибудь в глуши, тайга большая. Не согласится сотрудничать — превратится в пускающую слюни идиотку, а идиотов лучше прятать среди себе подобных.

— Собираешься запихнуть ее в психушку?

— В самую захудалую, — она ласково улыбнулась. — Проблема только в поддержании "Кольца забвения". Несомненно, Алиса будет бороться, но год заклятие продержится. Потом она твоя.

— Складно у тебя выходит, — я улыбнулся ей не менее ласково. — Хочешь отдать мне разъяренную ведьму после года безумия. Да она готова будет полмира снести.

— Вот и направь ее ярость в нужное русло. Убеди, что за всем стоит Тарквин. Если у тебя не выйдет — получится у нас. Двойной удар, понимаешь?

— Ага, в успехе которого я сильно сомневаюсь.

— Рискни. Других вариантов все равно нет.

Вот тут она ошибалась, варианты были, но ей о них знать не положено. Пусть думает, что получит Белову, лишь бы выманила Квинта из дому.

— Убедила. Доставлю Алису в эту твою клинику. Черкни адресок.

Она подошла к столу, вырвала листок из блокнота и стала писать на нем адрес. При этом она, само собой, наклонилась, демонстрируя кружевную полоску стрингов. Не трусики, а мужская мечта, не то, что панталоны сто лет назад.

— Вот держи, здесь и телефон есть, — она протянула мне листок. — Позвони предварительно, чтобы тебя встретили.

Прочтя содержимое, я сложил его и отправил в карман куртки, потом выброшу, но на заметку возьму, вдруг пригодится.

— А теперь поклянись Силой, что доставишь Белову по этому адресу, — она качнула грудью у самого моего носа.

— За кого ты меня держишь, ведьма, за идиота? Никаких клятв. Либо ты мне доверяешь, либо прощай, — я попытался встать.

Она толкнула меня обратно в кресло. Ее колено уперлось в мой пах. Бледные ручки вцепились в плечи, надо признать, весьма сильные для своей внешней хрупкости.

— Так не пойдет, — сказала она с чувственной хрипотцой. — Клянись, иначе сделки не будет.

Что ж, в эти игры можно играть и по другому. Я грубо притянул ее к себе на колени, сдернул сорочку с плеч и стиснул пальцами соски, сильно так стиснул, до боли.

— Что ты себе позволяешь!? — на ее глазах выступили слезы.

— Хочешь затащить метя в постель, советница? Так пойдем. Только учти, мне по душе жесткие сношения, — я сжал пальцы еще сильнее — она всхлипнула. — Да, чуть не забыл, ни одна баба от меня таким образом ничего не добилась, кроме, конечно, "неба в алмазах", черных "алмазах". Хочешь такие — одарю щедро, надолго запомнишь.

— Не стоит, я поняла, — две слезинки скатились по ее щекам.

Ничего, впредь будет знать, как корчить из себя госпожу. Жаль, нет под рукой плетки, а то отходил бы ее как следует, для закрепления урока. Тут, конечно, и руки сгодятся, они у меня тяжелые. Только Мирослава — стерва злопамятная, лучше попридержать коней. Я разжал пальцы. Она подскочила, подхватила с соседнего кресла шелковый халат и торопливо оделась.

— Ты животное! — ее слезы высохли, глаза пылали гневом. Точно кошка, отряхнулась и пошла.

— Будем обсуждать грани моей натуры или вернемся к "нашим баранам"? — спросил я в лучших традициях бывшего господина, холод и лед.

— Мне нужны гарантии, Зигмунд, — ее тон стал просящим.

— Доверие — прекрасная вещь, советница. Вот я, к примеру, ничуть не сомневаюсь, что ты выполнишь свою часть сделки. Ведь так?

— Да, — она отступила к кровати, попятилась.

— Тогда бывай, — на этот раз никто не помешал мне подняться из кресла.

— Если не привезешь Белову в Москву…

— То что? — я обернулся почти на пороге.

— Пожалеешь, — прорычала она.

Ох, уж мне эти маги Влияния! Все испробуют: слезы, соблазн, мольбы, теперь вот угрозы. Только с меня как с гуся вода. Сам предпочитаю иметь баб, а не чтоб они меня имели.

— Угрожаешь, советница? Запамятовала, кто я такой, и на что способен? Освежить тебе память? — я шагнул к ней.

— Нет. Я знаю, кто ты, Зиги-палач, — она инстинктивно прикрыла грудь.

— Раз уж ты затронула тему угроз, будь уверена, подставишь — найду и придушу. На Силу свою можешь не рассчитывать, на женские штучки тоже, не помогут, — я ощерился как сынишка Войцех в волчьей ипостаси.

Она отшатнулась, оценив мой оскал по достоинству. Люблю попугать спесивых баб. Есть в этом некое темное удовольствие. Каждая такая зарвавшаяся красотка буквально будит во мне зверя, а с ним шутки плохи. Не терпит он чужих амбиций, воспринимает как вызов и вступает в схватку, а там либо ты, либо тебя. В этот раз победа была за мной.

Оставив Мирославу поверженной, но не сдавшейся, я покинул президентский люкс. Не умеет она все-таки маскироваться. Наверняка, Квинт уже в курсе, где искать неравнодушную к роскоши советницу.

↑

Глава 29. Нелюди

Алиса.

Где я прокололась? Мурашки бегали по спине, не давая сосредоточится.

— Как ты узнал? — я старалась, чтобы мой голос не дрожал.

— Слышал ваш с Зигмундом телефонный разговор.

— Нашпиговал мою комнату "жучками", или дворецкого шпионить послал? — мой страх сменился негодованием.

— У меня очень острый слух. Кстати, твой комментарий насчет овечек Долли меня позабавил.

— Но как!? — я пораженно уставилась на него, ведь сказано это было очень тихо, почти про себя.

— Я не человек, Алиса, и ты тоже.

— Что!? — я подскочила со скамейки. Стало как-то боязно в обществе этого безумца. — Кто я тогда по-твоему?

— Я бы назвал тебя полуэльфийкой, — он поднялся вслед за мной. — В нашем мире расу твоего отца называли эльфами, еще сидами, но на самом деле они элиенеры.

— Кто, кто? — ноту сарказма в мое голосе не заметил бы только каменный истукан.

— Элиенеры, — невозмутимо повторил он. — В переводе с их языка это означает слуги Света: эли — свет, неро — слуга.

— А мама? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Ведь если я полуэльфийка, а мой отец эльф, то и ежу понятно, что она человек, но вдруг в ее происхождение тоже затесалась какая-нибудь выдуманная раса, вроде хоббитов или дворфов.

— Она человек, правда, с первобытным геномом, что встречается крайне редко. Именно поэтому твой отец ее и выбрал.

— Первобытный человек!? Хочешь сказать, моя мать была каким-то там троглодитом? — возмущение выдворило потрясение.

— Кроманьонцем, если быть точным.

— С чего ты взял? — перед глазами встало мамино лицо: высокий лоб, нос с горбинкой, нормальные надбровные дуги и челюсть вполне хомо сапиенса. Хотя еще из школьной программы я знала, что этот тип первобытных людей мало чем отличался от современного человека, по крайней мере внешне.

— Тест ДНК подтвердил, что ее геном на сотую долю процента отличается от современного человека.

— Всего на всего?

— Поверь, это немало.

— Что ж, спорить не стану. Генетика — не моя епархия. Кстати, ты сказал, что тоже не человек. Кто тогда?

— Даркос, переводится как потомок дракона. Даркосы — древняя раса метаморфов, созданная в незапамятные времена одним из Драконов Хаоса.

Футы-нуты, потомок дракона, метаморф. Еле сдержалась, чтобы не фыркнуть.

— Значит, ты оборотень? — я снизила планку его мании величия. С шизиками нужно соглашаться, но не потакать, а то еще начнет бегать по саду, горланя: "Я дракон! Трепещите, смертные. Жечь вас буду и кушать."

— У оборотней только две ипостаси. Даркосы могут принимать любой облик. Возможности нашей трансформации не ограничены, — для наглядности он превратил руку в чешуйчатую лапу.

Бог ты мой! Я чуть в обморок не грохнулась, хотя пора бы уже и привыкнуть к той чертовщине, что творится со мной в последнее время. Взять те же эксперименты с зеркальцем, как их объяснить с научной точки зрения — никак. Вот и здесь также: либо веришь глазам своим, либо топай в психушку, куда совсем не тянет.

— Ты можешь превратиться в кого угодно? — мои сомнения не сдавались, хоть и шли на амбразуру.

— Да, — его внешность изменилась, и вот на меня уже смотрел пан Тарквиновский, такой же, как и на портрете в кабинете: белокурые локоны до плеч, бледные голубые глаза, холодные, словно лед, аристократический профиль, жесткий подбородок. Красив и властен. Я бы к такому и близко не подошла.

— Как ты это делаешь? — я буквально раскрыла рот, глядя на ожившую копию магната с портрета.

— Инстинктивно, но осмысленно. Говоря научным языком, у меня открытая ДНК, способная изменяться, как я того пожелаю. Нужен только образец крови, чтобы скопировать геном человека или животного. Потом с этим можно импровизировать: создавать новых существ, комбинировать, добавлять и усиливать свойства одних за счет других.

— Ты пробовал кровь пана с портрета или просто скопировал его внешность?

— Это не копия. Моя жизнь не ограничена возрастом — время от времени приходится менять облики, выдавая себя за разных людей.

— Ты был паном Тарквиновским на самом деле!? — я опешила. — Сколько же тебе лет?

— Много, я помню еще первую Римскую республику, — он вздохнул. — В этом году мне исполнилось 2520.

— Ого! — я прикрыла рот ладошкой, да он старше Христа.

— Да, я древен, — в его голосе мелькнуло раздражение. Неужели обиделся?

Стало как-то неловко за свое восклицание. Просто у меня в голове не укладывалась такая прорва лет, особенно когда смотришь не на развалины Колизея, а на мужчину не старше 35-ти. Наверное, он помнит гладиаторские бои на этой древней арене. Развивать эту тему я не стала, ибо она ему явно претила, спросила о другом:

— Почему кровь, разве слюны недостаточно для твоей трансформации?

— Видишь ли, мы обладаем врожденной магией Крови. Нашу расу создали с ее помощью.

— Так вы вампиры!? — на ум пришел Дракула, способный превращаться в волков и летучих мышей. Глаза вперились в его губы, ожидая, что оттуда вот-вот появятся клыки. Внешность пана Тарквиновского, прямо скажем, к этому располагала: вылитый кровопийца.

— Вампиров в нашем мире нет. Здесь они только сказка, суеверие, — он улыбнулся, продемонстрировав мне ряд белоснежных зубов с вполне нормальными клыками. Даже, как-то обидно стало, меня забавляли сериальные вампиры, лихо выщелкивающие их из челюсти.

— Значит, есть другие миры, в которых они существуют?

— Метавселенная велика — миров бесконечно много. Все, на что способна наша фантазия, возможно.

— Ты серьезно!?

— Вполне. Это один из постулатов, поведанных нам Дракон Хаоса.

— Кто он вообще такой, этот Дракон?

— Бог, могущественный демиург.

— Творец видимого космоса, — мне припомнилась Платоновская трактовка этого понятия.

— Насчет этого — не скажу, но даркосов он создал, когда посетил эту вселенную миллион лет назад.

— Так давно? — я представила цифру с шестью нулями, в голове она укладывалась с трудом. На земле тогда еще динозавры жили.

— Это примерная дата его последнего визита.

— Хочешь сказать, он бывал здесь и раньше?

— Это спорно. Есть лишь упоминание, что он придет снова, проверить результат нашей миссии.

— Какой миссии?

— Нас создали ради экспансии и распространения влияния Хаоса. Боги частенько так поступают во вселенных Ядра, таких как наша, с низким уровнем магии. Сами они здесь задерживаться не могут, зато оставляют бессмертные расы. Мы для них — пешки на игровой доске Пределов.

— Что за Пределы такие?

— Источники магической энергии. Их всего четыре: Закон, Хаос, Свет и Тьма.

— А как же твоя магия Крови или, к примеру, стихийная? Выходит, они без источников?

— Все существующие виды магий — производные Силы Пределов.

— Понятно. Скажи, а разве магия Крови не связана с Тьмой? — мистика, которую я читала последнюю пару лет, утверждала именно так.

— Магия Крови от Хаоса, все расы оборотней созданы ею, но она не лишена и Темной стороны. На границе между Тьмой и Хаосом живут демоны Крови, которые используют ее ради поглощения, а не созидания, как мы.

— То есть вампиры? — что поделать, не равнодушна я к клыкастому декадансу.

— Не обязательно. Дроу тоже пьют кровь. Она для них проводник силы. Выпьют глоток, вроде бы не смертельно, а потом начнут тянуть жизненную энергию жертвы. Могут быстро, тогда умрешь сразу после укуса, могут медленно — будешь долго болеть, либо станешь их рабом. Если темный эльф попробовал твою кровь — спастись можно лишь убив его.

— Ужас, какие страсти! А эти темные эльфы в нашем мире есть? — перед глазами встало видение из лабиринта "живых" картин: дроу, прикованный к стене, с наглым оценивающим взглядом и клыками, торчащими изо рта.

— Нет. Из Темных здесь только некроманты-самоучки, но их мало. Мне известно только о двоих.

— Маги смерти! — мои брови поползли вверх. — Они, правда, способны воскрешать из мертвых?

— Нет, это под силу только Богам, и то лишь в том случае, если душа не ушла в Бездну Рока.

— Вы так называете потусторонний мир?

— Бездну можно называть как угодно, но на самом деле никто не знает, что она из себя представляет. Она лежит на пути перерождения душ. Мы все периодически проходим через нее, но появляясь на свет, ничего о ней не помним.

— Выходит, реинкарнация существует?

— Да. Только твою нынешнюю личность она не спасет. Все, чем ты являешься в этой жизни, умрет вместе с этим телом. Душа — частица чистой энергии Творца, не обремененная ни твоей памятью, ни личностью.

— Значит, Бездна Рока очищает наши души от прошлых жизней?

— Нет, это происходит еще в Чистилище, ее преддверии. Его так и называют, потому что там мы избавляемся от прошлого, и уже очищенными входим во врата Бездны.

— А как же призраки? Или они выдумка?

— Призраки — это остатки личности без души. По разным метафизическим причинам они не рассеиваются, как должны, а остаются обособленными сгустками энергии в Чистилище. При определенном стечении обстоятельств они могут влиять на нашу реальность. Поэтому люди иногда ощущают их присутствие или даже видят и разговаривают с ними. Чаще всего это происходит во сне, иногда наяву, но для этого нужно быть медиумом или безмерно скорбящим человеком. Кстати, скорбь — один из якорей для призраков, да и подпитка тоже.

— Вот оно что, — я призадумалась. — Знаешь, после смерти мамы, я видела ее пару раз. Она была как живая. Однажды я проснулась утром, чую, блинами пахнет. Сама я их готовить не умею, а вот мама могла, еще как, пальчики оближешь. Я подхватилась с постели и бегом на кухню. Залетаю туда, а она у плиты стоит, блины жарит. Я встала как вкопанная, прямо в дверях. Мама обернулась и говорит ласково: "Совсем ты исхудала, Аля, кожа да кости. Садись — поешь. Нельзя себя так запускать. Обо мне не печалься. Со мной все хорошо." Я к ней, а она растаяла, лишь запах блинов остался.

— Я соболезную твоей утрате, Алиса, — в его голосе появилась тень боли и почему-то вины.

— Спасибо. Так я говорила с остатками ее личности?

— Если это произошло в течение сорока дней после смерти, то не совсем.

— Почему?

— Это стандартный срок пребывания души в Чистилище. Потом остается лишь призрак, а без души он гораздо слабее. Поэтому мертвые, как правило, снятся родственникам или близким в этот срок. Если же призрак возвращается после, значит, он по какой-то причине не распался после ухода души в Бездну. Их еще называют неупокоенными. Все они существуют за счет ментальной энергии людей, как правило, близких, но не обязательно. Сильные чувства, такие, как страх, горе, боль, питают их. Кстати, любовь тоже, еще безумие, смерть, агрессия. Их полно в местах недавних сражений, в психушках, домах, где произошли жестокие убийства, в тюрьмах, пыточных, больницах.

— Боже! — припомнился Фредди Крюгер, пугавшие меня в детстве. — Так наш мир кишит призраками?

— Не бойся. Это слабые ментальные паразиты, планктон астрала, обособленный, а потому не опасный. Но если они по какой-то причине объединяются — могут натворить бед.

— Каких, например?

— Свести с ума человека с нестабильной психикой. Особенно если он провел некоторое время в таком месте. Еще довести до самоубийства, но это в лучшем случае.

— Почему?

— Некоторое маньяки, серийные убийцы, созданы коллективными неупокоенными. Они намеренно приводят жертв в "плохие места" и истязают, дабы накормить призраков. После такой кормежки голоса в их головах стихают, но со временем возвращаются.

— Значит, больницы — "плохие места"?

— Царства боли. Бывали случаи, когда маньяки устраивали свои пыточные в подвалах и котельных действующих больниц. Хуже всего — психушки. Неуспокоенные там особенно сильны, могут свести с ума даже психически-устойчивую личность.

— Уговорил, буду держаться от психушек подальше.

— Для тебя они неопасны. Ты сможешь упокоить любых астральных паразитов, и не только астральных.

— Ну не знаю. У меня нет ловушки для призраков, как у киношных охотников за привидениями. Кстати, я видела маму через две недели после похорон, значит ли это, что она еще не успела превратиться в злобную неупокоенную.

— Да, ты общалась с ее душой.

— Но во второй раз это случилось в годовщину ее смерти. Я пошла на кладбище, стою у могилы и чувствую, что на меня кто-то смотрит. Обернулась — она по дорожке идет в том же платье, что ее хоронили. Мама остановилась, посмотрела на меня сочувственно, головой покачала и дальше пошла. Я за ней — она свернула в боковой проход и пропала. Я все кладбище оббегала, ища ее, и не нашла.

— Думаю, тот призрак появился благодаря тебе. Ты не смогла принять ее смерть, не отпускала. Она же питалась твоей спящей Силой — не рассеивалась.

— О какой Силе речь?

— От отца ты унаследовала магию Света — она в тебе сейчас просыпается.

— Что!? — я уставилась на него во все глаза, Рубикон удивления был успешно пройден. — У меня есть магические способности?

— Конечно, причем немалые. Ранее они были латентны, но после инициации стали раскрываться.

— Какой инициации?

— К сожалению, смертельной, — от него пришла волна сожаления или даже вины, что поразило. Раньше я его эмоционального фона не ощущала, если не считать спокойной уверенности, которую он излучал всем своим видом.

— Ты о моей попытке самоубийства?

— Это не попытка. Ты действительно умерла, а магия тебя воскресила.

— Я думала, это сделали врачи БИТ и электрошок.

— Ты умерла еще в момент удара о воду. Воскресла перед тем, как тебя оглушили багром спасатели, что и стало причиной комы. По дороге в больницу твое тело начало восстанавливаться после переохлаждение и травм. Сердце сбоило — врач скорой приняла это за клиническую смерть, но оно забилось бы и без дефибрилляции.

Я коснулась платка в том месте, где он прикрывал остатки шрама:

— Знаешь, мне до сих пор кажется, что я умерла и попала в какой-то потусторонний мир, только очень похожий на реальность.

— Чувство нереальности происходящего — признак пробуждающейся магии. Она меняет тебя, а мировоззрение запаздывает. Ты прошла через это позже, чем должна была, к тому же трагично. В восемнадцать — было бы проще.

— Может, ты и прав, в юности чудеса шизофренией не кажутся, — я выдавила улыбку, какую смогла.

— Это не шизофрения. Перестань цепляться за стереотипы, внушаемые людям политикой Покрова. Ты не человек и никогда им не была.

— Но я то этого не знала! И что это за политика такая? Впервые слышу.

— Покров — тайна существования сверхъестественных рас, хранимая нами от людей, потому мы для них лишь миф, сказка, суеверие.

— Вон оно что, но знаешь, многие все равно верят в сверхъестественное.

— Верят, но не знают наверняка. Сейчас вера обесценилась по сравнению со знанием. Наука отвергает наше существование, точнее не может его подтвердить.

— Я так понимаю, с вашей подачи?

— Да, мы контролируем развитие науки и прогресс. Вся та технология, что окружает нас, существует благодаря политике Покрова. Без нее человечество так и прозябало бы в эпохе античности.

— Почему?

— Власть магии противоречит развитию технологии.

— А разве их нельзя соединить?

— Сложно, но можно. Только тогда люди смогли бы нас уничтожить. Так уже было в нашей истории — повторения мы не хотим.

— Так вот чего вы боитесь.

— Мы, Алиса. Ты одна из нас.

— Да уж, не поспоришь. По крайней мере нелюдь — лучше, чем шизофреничка. А какие еще сверхъестественные расы обитают в нашем мире, кроме вас и эльфов?

— Элиенеров здесь нет.

— А как же мой отец?

— Энтаниель был Странником: мог перемещаться между вселенными. Он породил тебя, когда приходил сюда в последний раз.

— Ты знал моего отца? — я вцепилась в лацканы его кашемирового полупальто, позабыв о всяких приличиях и дистанциях. Разгадка тайны, мучившей меня с детства, была так близка.

— Да, наши пути пересеклись, только один раз, еще до твоего рождения. Я знаю о нем немного: полное имя — Энтаниель из Дома Зори, третий маг Пути. Типичный эльф: высокий, рыжий, заносчивый, отличный воин и маг. У тебя его глаза.

— Так он был не из нашей вселенной! — мои пальцы разжались. Я сделала шаг назад, чувствуя неловкость. — Вот почему он бросил нас с мамой. Наверное, она его очень любила, раз он заставил ее все забыть, не хотел, чтобы она мучилась в разлуке.

— Это вряд ли. У Светлых такой способ экспансии: прийти во вселенную Ядра и породить несколько потомков женского пола. Магия у них передается по этой линии, Странники — исключение.

— Мама была для него лишь средством экспансии!?

— Да, ты, кстати, тоже.

— Вот же урод!

— Такова была его миссия, Алиса.

— Ты его еще и защищаешь?

— Нет. Просто я тоже — средство экспансии, только Хаоса.

— Так мы враги!?

— Раньше ты считала меня другом, — его черты опять изменились: волосы потемнели, глаза стали карими. И вот передо мной уже Вовка Воронин, только тридцатилетний, такой, каким был бы сейчас, не погибни под колесами автомобиля.

Мои глаза закатились, я поняла, что проваливаюсь куда-то во тьму, но не успела. Сильные руки подхватили меня и как следует встряхнули.

— Ты жив? — прошептала я, едва оправившись от несостоявшегося обморока.

— Что со мной станется? — Вовка одарил меня мальчишеской улыбкой. На щеках появились ямочки, за что я раньше называла его обаяшкой. В детстве я целовала его в эти самые ямочки, а он смеется, и говорил, что щекотно.

— Ты ведь погиб! Я была на твоих похоронах.

— Мне пришлось инсценировать свою смерть.

— Ах, ты гад! — мой кулак врезался его в грудь. Слезы брызнули из глаз. — Как ты мог? Почему ты меня бросил? Я же чуть руки на себя не наложила. Спасибо маме, отговорила, когда заметила гору таблеток, что я припасла. А ты просто инсценировал свою смерть — мило, черт возьми!

— Алиса, — его объятья стали крепче. — Я никогда тебя не бросал и не брошу. Просто образ Воронина отыграл свою роль — пора было вернуть его в могилу.

— Это как? — любопытство высушило слезы, упреки испарились.

— Это длинная история. Ты не замерзла? Может, вернемся в дом?

— Со мной все отлично. Рассказывай, — я не хотелось двигаться или куда-то идти. Было так приятно снова оказаться в его объятьях. Словно я вернулась в беззаботную юность, когда единственной проблемой был экзамен по химии или фасон платья на выпускной.

— Хорошо, — он кивнул, отпуская меня, затем рассмеялся, увидев разочарование на моем лице. Присев на край столика, он снова притянул меня в свои объятья.

Я смотрела на него и таяла, все еще не веря, что он жив и рядом. Да и кто бы мог на моем месте?

↑

Глава 30. Одноклассники

Квинт.

Сентябрь 1989 года — июнь 1999 года.

Семь лет я потратил на бесплодные поиски отпрысков Энтаниеля, пока не вернулся к тому, с чего начал. Проверяя контакты Мирославы, я наткнулся на одну странность: некоторые из женщин ее Ветви по-прежнему опекали дочь Надежды Беловой. Что это — блеф, или отвлекающим манёвр, или же я чего-то не знал о ведьмах первого поколения. Вполне вероятно, некий инстинкт маскировал их под обычных людей, пока они не пройдут инициацию и не обретут Силу.

Я решил понаблюдать за Алисой, изучил ее окружение: одноклассников, учителей. Директриса школы, Антонина Ветрова, или Антония Винд, как ее звали на самом деле, была ведьмой Древа, этакий засланный казачок Мирославы. Она была слаба в Силе, всего лишь одиннадцатое колено. Вторая, Вера Серова, учительница начальных классов Алисы, приходилась Ветровой младшей сестрой. Видящей ее считать было нельзя, ибо она не прошла инициацию. Обе женщины поступили на работу прямо перед началом учебного года. Бывшего директора с помпой отправили на заслуженный отдых, а ведь он только год отработал на пенсии, и мог проработать еще пару лет, но нужно было расчистить место для ставленницы Мирославы.

Я не вмешивался. Было забавно наблюдать за попытками советницы подобраться к Алисе. Она опасалась появляться в моем городе, зато посылала других. Мне нравилось попугивать ее шпионок, не мог я отказать себе в этом маленьком удовольствии. К тому же Мирославу информировали о каждом таком инциденте.

Первого сентября я влетел в открытое окно директорского кабинета в облике ворона. Покружив над оторопевшей Ветровой, я приземлился на стол и уставился на нее немигающим взглядом. Когда струйка пота скатилась с ее виска, я прокаркал: "Ведьма, прочь!", и улетел. Наблюдая за детьми, я и сам стал потихоньку впадать в детство.

В основном я присматривал за Алисой в ипостаси ворона, иногда прикидывался кем-нибудь из учителей.

Тринадцатого сентября я сидел на ветке старого клена в вороньем обличье прямо напротив окна "1-А". Было солнечно и по-летнему жарко. Окна распахнуты. Рыжеволосая девчушка делила парту с прытким мальчишкой. Она время от времени вздрагивала, когда он дергал ее за кончик хвоста. В ответ она пыталась отдавить ему ногу, либо пихала локтем в бок, когда Серова смотрела в другую сторону. Малолетний хулиган ловко уклонялся и продолжал свои коварные ухаживания. Звали хулигана Вовкой, и соседка за партой интересовала его куда больше учебы.

После уроков Вовка потащился провожать Алису домой. Они жили в соседних микрорайонах, но близко друг от друга. Их высотки стояли на границе районов, разделенные трассой и посадкой вдоль нее. Вернув Алисе ранец, Вовка понуро побрел домой мимо ржавых конструкций детской площадки и полуразвалившейся песочницы. Я занял свой наблюдательный пост на балконе квартиры Беловых.

— Эй, Ворона! — услышал я голос еще одного Алисиного одноклассника и решил, что это он мне, но ошибся.

— Да пошел ты, Крот! — донесся до меня Вовкин ответ. — Чего тебе надо, придурок?

— Что, в Рыжую втюрился!? Жених и невеста, тили, тили тесто! — запел плотный мальчишка по фамилии Кротов. Трое его дружков подхватили дразнилку. Воронин сбросил ранец на землю и врезал Кроту под дых. Тот сложился пополам и заскулил — его дружки неуверенно отступили.

— Пошли прочь, уроды! — Вовка поднял горсть песка. — Еще раз увижу вас у Алискиного дома или услышу, как вы ее дразните, урою!

— Да пошел ты, Ворона! — выкрикнул один из прихлебателей Крота. Кулаки его были сжаты. — Кому нужна твоя Лиса рыжая!?

Вовка метнул в него горсть песка — попал. Ловкий малый.

— Тьфу, придурок, — сплюнул прихлебатель, протирая глаза.

Воронин развил успех: бросился к нему и сбил с ног. Они стали кататься по земле, мутузя друг дружку.

— Эй, пацанва! А ну брейк! — мужик в спортивном костюме подъехал к дому на обшарпанном "Москвиче". — Я сказал, разбежались! Уши надеру!

Подействовало, мальчишки расцепились. Вовка поднялся, схватил ранец и припустил к посадке. Его противники побежали в другую сторону. Суровый сосед пристально наблюдал за ними, пока те не скрылись за углом дома. Припарковав машину, он зашел в подъезд.

Спустя минуту донесся визг тормозов, приглушенный вскрик и удар, затем шум отъезжающего автомобиля. Я полетел в сторону дороги так быстро, как только мог, но опоздал. Темно-синий "жигуленок", в народе именуемый "шохой", на предельной скорости уносился прочь, но я успел рассмотреть его номер. Мертвое Вовкино тело лежало на обочине. Карие глаза удивленно смотрели в небо, под головой растекалась багровая лужа. Жаль мальчишку, из него мог выйти отличный воин, сильную личность видно с детства. Воскресить я его не мог, зато мог заменить. Я расценил это, как неплохой способ подобраться к Алисе. Сидеть с ней за одной партой — лучше, чем наблюдать с веток и балкона.

Приняв человеческий облик, я подхватил Вовкино тело и унес с дороги. Надо было торопиться, с каждым мгновением его мозг разрушался все больше и больше. Мимо не проехало ни одной машины — никто не заметил аварии. В посадке я попробовал его кровь и обернулся Вовкой. Войти в мертвое сознание — как в рушащийся дом попасть. Мне повезло, я успел скопировать личность мальчика и большую часть его воспоминаний. Я раздел его и похоронил под кустом дикой вишни. На могиле оставил отводящее глаза заклинание, привязав его к жизненной силе куста. Пока живо растение, труп не найдет ни зверь, ни человек. Одевшись в Вовкину форму, я вернулся к дороге за ранцем. Он валялся в кювете, одна лямка была оторвана. Подхватив его, я засыпал кровавую лужу придорожной пылью и пошел к дому, где жил мой прототип вместе с матерью и старшим братом.

Вечером пришлось выдержать шквал упреков Анны Егоровны, Вовкиной мамы:

— Горе ты мое луковое! Старший оболтус, и ты такой же! Где мне взять столько денег, чтобы ранцы каждую неделю покупать? А форма! Что ты с ней сделал? Опять подрался!?

Я просто молчал, глядя на нее щенячьими глазами. Из Вовкиных воспоминаний я знал, что спорить с ней — себе дороже, заведется еще больше. После той выволочки, я старался не доводить ее до истерик и упреков. Мне было искренне жаль эту женщину, брошенную мужем с двумя детьми. Она была хорошим человеком и не заслуживала такой жизни. Я стал для нее образцовым сыном: отлично учился, бережно относился к вещам и одежде, не требовал денег, был благодарен за все, что она для меня делала. Знаю, дети так не поступают, но каждая мать в душе мечтает иметь такого ребенка, а я относился к ней как к матери, которой был лишен.

Несмотря на то, что дома я был пай-мальчиком, в школе слыл отпетым хулиганом, хоть и учился отлично. Я продолжал пакостить директрисе, втягивая в свои шалости и Алису. Мы стали друзьями не разлей вода. Однажды я написали на двери директорского кабинета: "Ведьма". Бурая половая краска на белом смотрелась засохшей кровью. Надпись я вывел готическим шрифтом с характерными потеками. Толика магии, и от нее невозможно было избавиться. Сколько не закрашивали ее потом, каждое утро она проступала снова и снова. Алиса считала, что я обновлял ее по ночам, тайком пробираясь в школу. В конечном итоге дверь заменили новой, железной, покрытой лакированным деревом. Надпись появилась и там. С тех пор ее просто завешивали всякими объявлениями.

На выпускном мы устроили прощальный салют: забросили в директорский кабинет несколько петард. До пожара дело не дошло, но переполох был большой. Ветрова прекрасно знала, чьих это рук дело, но ничего не предпринимала. Мать Воронина она никогда в школу не вызывала. Какой смысл? За десять лет она научилась не обращать внимания на мои мелкие пакости, которые я устраивал не столько, чтобы позлить ее, сколько повеселить Алису.

После окончания школы я инсценировал аварию. Нашел тот же автомобиль и водителя, что сбил Воронина десять лет назад. Только теперь он не скрылся с места ДТП, а получил по заслугам.

Труп на месте аварии я изображал сам. Когда меня доставили в морг, раздели и оставили с биркой на ноге среди других покойников, я восстал из мертвых. Осмотрев присутствующую компанию, я выбрал тело молодого мужчины. Судя по повреждениям, он тоже погиб в автокатастрофе. Сделав надрез на груди трупа, я полил его своей кровью. Потом с помощью магии Крови трансформировал его в точную копию Воронина, даже анализ ДНК не выявил бы отличий. Я повесил на свое произведение бирку, что до этого прицепили к моей ноге, накрыл его простыней, поменял каталки и был таков.

На похороны я пошел, приняв облик Кротова, оставив того спать дома. Алиса не плакала, но смотреть на нее было больно: бледная, холодная, словно неживая, глаза, будто провалы в Бездну. Я подошел, обнял ее за плечи, прошептав соболезнования. Она не очнулась, продолжала смотреть в никуда.

— Все будет хорошо, — я крепко сжал ее руку.

— Скоро, — она перевела на меня безжизненный взгляд.

Я ушел, понимая, что совершил глупость, но по-другому поступить не мог. Я стал для нее опасен. Она больше не ребенок, а я даркос, жаждущий ее тела и Силы. У меня более не было сомнений, что она дочь Странника.

↑

Глава 31. Гон

Алиса.

В Вовкиных объятьях, под звук его голоса, среди нахлынувших воспоминаний детства и юности, я не заметила, как пролетело время. Солнце уже клонилось к закату. Похолодало. Ночью опять будут заморозки.

— Идем в дом, — Вовка отпустил меня. — Ты голодна?

Что ответить? Да, я голодна. Просто дико изголодалась по нему. А он даже не поцеловал, хотя подходящих моментов была масса. Обнимал, но держал дистанцию. Почему? Расовые различия? Обычаи? Ориентация? Или он не свободен? Нет, не буду спрашивать. Захочет, сам расскажет.

— Мечтаю о рыбе с овощами, — в последнее время мои гастрономические предпочтения изменились: мяса больше не хотелось, зато я стала налегать на овощи и фрукты, словно вегетарианка. Рыба была единственным исключением.

— Пойдем, обрадуем Марио.

Мы перешли на берег и, взявшись за руки, медленно пошли по дорожке.

— Скажи, как тебя зовут на самом деле? — пора было бы уже и познакомиться, без всяких личин и притворства.

— При рождении нарекли Квинтом, как пятого сына. Позже я взял родовое имя матери, Тарквиний.

— Тарквинии — это вроде как патрицианский род.

— Да. Моим дедом по матери был Тарквиний Луций Гордый, последний римский царь еще до эпохи республики.

Я попыталась осознать его возраст, жизненный опыт. Вывод очевиден: я перед ним никто, незначительна и несостоятельна, как эмбрион перед мудрым старцем. Он был не просто старше — нас разделяла пропасть в тысячи лет. На какой-то миг мне показалось, что все можно вернуть, раз Вовка жив, но Тарквиний Квинт — не мой друг детства Воронин.

— Выходит, ты ходячая история. Можешь читать лекции по античности в университете, — пошутила я, чтобы отвлечься от безрадостных мыслей.

— И это было, в разные века, в разных университетах.

— Неужели учил неблагодарных студиозов?

— Учил.

— А твоя семья: родители, дети? — о супруге спросить не решилась, хотя именно это интересовало меня больше всего.

— Мать умерла при родах. Отец погиб, давно. Сыновья живут отдельно.

— Так ты совсем один?

— Можно и так сказать.

— А твоя жена? — вырвалось у меня помимо воли.

— Не женат и никогда не был.

Стало легче. В четвертом классе я сделала Вовке предложение. Он согласился, заметив при этом: "Смотри, не передумай, когда вырастешь".

— Почему ты не женился, ведь у тебя дети?

— У нас это не принято. Хотя некоторые даркосы заключают браки по законам людей, когда приходит время гона, но их человеческие избранницы понятия не имеют за кого выходят замуж.

— Вы размножаетесь за счет людей!?

— Среди нас нет женщин — приходится использовать представительниц других рас.

— Но вы же метаморфы — можете принимать любой облик, в том числе и женский. Зачем вам…, - вопрос замер у меня на губах. Реакция Квинта походила, по меньшей мере на обиду: он выпустил мою руку и как-то отдалился, а в глазах появились арктические льды. Я поспешно извинилась: — Прости, если обидела тебя.

— Ничего, твой вопрос вполне логичен. Просто для нас это табу. Даркосы — метаморфы, а не гермафродиты. Нас создавали как расу воинов-властелинов. Мы даже на одной территории ужиться не можем без конфликтов, не говоря уже о связях подобного рода, — его голос был полон отвращения. — Рожденные от такого союза дети — вырожденцы. Они не способны к трансформации и живут недолго, к тому же бесполы. Их называют мерзостью и убивают еще в младенчестве.

— Вы убиваете своих детей!? — мне, как женщине, было отвратительна сама мысль об избиении младенцев, пусть и калек.

— Только мерзость. К нашему стыду, они иногда появляются на свет, если во время гона рядом не оказалось самки другой расы. Это всегда насилие, противоестественное и позорное для обоих родителей.

— И часто такое случается?

— К счастью, нет. Последний раз было сотни веков назад.

— Значит, наши расы совместимы, ну в плане потомства? — я зарделась как маков цвет. Оставалось лишь надеяться, что он спишет это на холод.

— Да, — он снова взял мою руку. Наши пальцы переплелись. Больше не обижается — уже хорошо.

— Что это за гон такой, это как у животных?

— И да, и нет. Это инстинкт, которому мы не способны сопротивляться. Этим он похож на гон животных, но в нашем случае дело в магии. Когда ее накапливается достаточно, чтобы породить нового даркоса, появляется потребность это осуществить. Происходит такое нечасто, раз в триста — триста пятьдесят лет. Некоторые даркосы тянут до последнего, не хотят растрачивать Силу и плодить конкурентов, но этого не избежать. Такими уж нас сделали, иначе бы мы не размножались вовсе.

— И когда у тебя гон?

— Не скоро, — сухо ответил он.

— А в остальное время вы занимаетесь этим?

— По желанию.

— А где матери твоих сыновей?

— Все мои наложницы давно мертвы.

— Прости, не хотела бередить твои душевные раны, — я опустила глаза, ибо лицемерила: вместо сочувствия меня охватила радость, что путь к его сердцу свободен.

— Эти раны давно затянулись, — его голос был лишен каких-либо эмоций. Похоже, действительно все быльем поросло.

— Каких женщин вы выбираете во время гона?

— У каждого свои предпочтения, но все мы ищем нечто особенное, изюминку: талант, дар или что-то еще.

— Ты говорил, твоя мать была художницей. Твой отец ее поэтому выбрал?

— Рем выбрал Тарквинию Минор за несомненную красоту и ум политика, но главное, она была дочерью царя.

— Красавица-принцесса, понятно, — я вздохнула. Мне до принцессы, еще и красавицы, как с земли до небес. Все изюминки, что есть — модельный рост да глаза зеленые. Ни одного таланта, разве что новообретенная магия, которая только и делала, что сводила меня с ума. — А какой она была, твоя мать?

— Блондинка с глазами цвета Адриатики, так говорил мой отец. В своем изначальном облике я похож на нее как брат-близнец. Мы наследуем внешность матерей, хотя принадлежим к расе отцов.

— Покажешь свой изначальный облик? — мне захотелось взглянуть на "брата-близнеца" римской принцессы.

Волосы Квинта посветлели, завились и отросли, прямо шапка золотых кудрей. Глаза приобрели оттенок южных морей с рекламных буклетов туристических фирм. Легкий загар, медово-золотистый. Римский профиль. Полные губы. Амур, или Лель, или еще какой бог любви взирал на меня с печальной улыбкой.

— Твоего отца можно понять, — мои щеки снова залил румянец.

Везет же некоторым бабам уродиться с такой внешностью, да еще и политическим складом ума, не говоря уже о таланте художницы. Была б мужиком — влюбилась бы с первого взгляда. Я и так почти ослепла от несравненной красоты ее сына.

— Рем был эстетом, любил окружать себя красивыми вещами и людьми. Даже последняя рабыня в его доме была красавицей. Их привозили со вех уголков империи. Но в наложницы он брал исключительно знатных женщин. Власть и политика были для него превыше всего. Мать моего старшего брата Тита была дочерью царя сабинян. Мать Секста происходила из рода Юлиев. Мать Лонгвея приходилась сестрой Лю-Хуну, в посмертии Лин-ди, императору Восточной династии Хань.

— Ты говорил, у тебя только один брат.

— Было шестеро, остался один, Лонг. Троих старших я вообще не знал, поскольку родился уже после их смерти. Тит погиб во времена моей юности. Секст позже.

— Соболезную.

— Не стоит, я никогда о них не скорбел.

— Почему?

— Тита я едва знал, видел всего пару раз. Он покинул Рим еще до моего рождения. С Секстом мы никогда не ладили. Он ненавидел меня, возможно, из зависти.

— А Лонг?

— Лонг уважал как дракона. На родине его матери их почитали, несмотря на то, что даркосы учинили там во времена последней войны кланов.

— Ты Дракон!? Как твой бог?

— Нет, — он покачал головой. — Драконы — еще и наша максимальная боевая трансформация. Как правило, мы обретаем ее после первого тысячелетия, но есть и исключения. Я стал драконом в 510 лет.

— Почему?

— Часто дрался на дуэлях. Побеждал, забирая Силу соперников. Однажды прикончил Ярилу, тысячелетнего даркоса, который уже стоял на пороге ипостаси дракона. Через пару лет я и сам обрел драконьи крылья.

— "Убить дракона — стать им", — процитировала я китайское изречение.

— Так и есть. Только редко кто из даркосов отважится бросить вызов дракону — верный способ самоубийства.

— Но ты же бросил.

— Молод был и глуп. Да и причины были, как мне тогда казалось, веские: Ярила кое-что у меня отнял, пришлось забрать. Когда я стал драконом, думал, Рем отпустит меня, даст завоевать свою территорию. Но отец снова отказал, как тогда, когда признал меня совершеннолетним. Сказал: "Рим большой — места хватит".

— Во сколько же у вас наступает совершеннолетие?

— По разному. Мое — в сто пятьдесят.

— Ого! Вы так долго растете?

— Мы растем как обычные люди. В 25–30 проходим через первую смену облика. Затем накапливаем Силу. Когда же сможем выстоять в поединке с отцом минуту, нас признают совершеннолетними.

— Всего минуту!?

— Мы способны двигаться очень быстро. Минута нашего поединка это много, обычно они длятся несколько секунд.

— Сложно представить.

— Я покажу. Смотри внимательно, меня не будет ровно секунду.

Я успела сделать один вздох — его силуэт размылся, и вот он уже протягивает мне цветок гибискуса, который мог сорвать только в зимнем саду. Я взяла цветок. Он был самым настоящим, а не какой-то иллюзией.

— Здорово! Я даже не заметила, что ты куда-то бегал.

— Это называется быстрым перемещением.

— Я бы сказала, супер-быстрым. Кстати, почему ты принял волю отца, почему не ушел или не сбежал, раз такой быстрый?

— Пришлось. Отцы обладают над нами особой ментальной властью — всегда могут затянуть поводок на шее сыновей. Полную свободу мы обретаем лишь после их смерти.

— И часто он затягивал поводок? — мне стало жаль его, тирана-родителя и врагу не пожелаешь.

— Да нет. Просто не отпускал. Я бунтовал: пускался во все тяжкие, дрался с противниками старше себя, плел заговоры, в общем, ходил по грани.

— А он?

— Иногда наказывал, иногда посмеивался. Рем был сложной личностью: властен, коварен, непредсказуем, и в тоже время щедр, любвеобилен. Он был лучшим стратегом и тактиком, которых я знал, смог объединить даркосов, что крайне сложно. Я гордился им и ненавидел. Люди же его обожали, их влекла эманация власти, исходившая от него, и щедрость. Он всегда разбрасывал милостыню, поднимаясь на Капитолийский холм к храму Юпитера. Сенаторы ловили каждое его слово. Императоры трепетали при одном упоминании его имени. Рабы молились, ибо он был к ним добр. Женщины мечтали оказаться на его ложе, от простолюдинок до патрицианок. Его любовницы всегда получали щедрые дары: дома, золото, мужей-патрициев.

— Ну еще бы! — я хмыкнула. Могущественен, богат и щедр. Какая тут устоит?

Алка однозначно пришла бы в восторг от Рема. Странно, что она выпустила из поля зрения его сына. Состоятельный красавец, холостяк. Ощущение, что подруга солгала, усилилось. Ой, неслучайно она назвала Тарквинова Драконом, ей точно что-то известно. Но откуда?

Отложив свои подозрения по поводу подруги в долгий ящик, я вернулась к теме мужских предпочтений Квинта:

— Ты тоже выбираешь аристократок?

— Все мои наложницы были видящими, а любовницы обычными людьми.

— Были?

— В последний раз я делил ложе со смертной больше полувека назад.

Вот оно что. Теперь понятно, почему моя меркантильная подружка о нем умолчала. Он выпадал из ее охотничьего ареала. Возможно, она к нему даже подкатывала, да получила от ворот поворот. Плетнева о своих промахах не распространялась, никогда, будто их и не было вовсе.

— А кто эти видящие?

— Потомки твоих сестер. Женщины, наделенные магией Света.

— У меня есть сестры!? — я вцепилась в его рукав. Все матримониальные планы вылетели у меня из головы.

— Они давно мертвы. Твой отец породил их в свой первый визит в наш мир, три с лишним тысячи лет назад. Тогда он провел здесь два десятка лет. За этот срок дал жизнь двенадцати дочерям. Впоследствии они основали Древо видящих, организацию, которая существует и по сей день.

— Значит, у меня есть родственницы по отцу.

— Есть, только дальние. Самые старшие из них отстают от тебя на пять поколений.

— Ну, они хотя бы настоящие, не то что мадам Бежова.

— Почему же, советница Мирослава как раз из шестого поколения Древа.

— Какая советница? — я непонимающе уставилась на него.

— Та женщина, что выдавала себя за Маргариту Бежову, когда навещала тебя в клинике.

— Что!? Зачем тогда она прикидывалась маминой кузиной?

— От меня таилась. У нас с Мирославой напряженные отношения. Она не может смириться с моим протекторатом над видящими, считает врагом Древа. Она жаждет абсолютной власти в мире без даркосов.

— Да, она мне тоже показалась властной. Кстати, ты не в курсе, что ей от меня нужно? Она меня к себе в Москву зазывала, чуть ли не удочерить предлагала.

— Мирослава хочет вернуть Древу Силу. Ты принадлежишь к первому поколению — в тебе чистая магия Света. Реальная ситуация такова, что видящие слабеют от поколения к поколению. Тринадцатое колено — считай люди, мало кто из них проходит инициацию. Без притока эльфийской крови от Древа через пару тысяч лет не останется и следа.

— Ну это еще не скоро.

— Все относительно.

— А что, видящие живут так долго, раз за три тысячи лет сменилось только шесть поколений?

— Первое поколение было фактически бессмертно, как и элиенеры. Второе старело, но очень медленно. Как долго они смогли бы прожить — не знаю, все сгинули в войне. Могу лишь сказать, что нынешняя глава Древа, видящая шестого колена, родилась в 567 году и выглядит сейчас примерно на пятьдесят, плюс — минус.

— Ей полторы тысячи лет!? — я не верила своим ушам.

— Да. Даже неинициированные видящие могут прожить до 150-ти, а то и больше.

— Значит, я бессмертна!? — я встала как вкопанная на ступенях крыльца, только теперь осознав факт бесконечности своего существования.

— Если не убьют — от старости не умрешь, — прошептал дракон.

↑

Глава 32. Последняя битва

Квинт.

300 год нашей эры.

На пороге моего дома стояла женщина, закутанная в темную паллу. Она казалась тенью в сумраке летней ночи. Я не чуял в ней Силы, но знал, что она ведьма. Монета, которую передала мне рабыня, сообщив о ее приходе, была особым знаком. Незнакомка откинула с головы полог — я узнал Верховную видящую Древа. Ее появление удивило и отнюдь не обрадовало меня:

— Целестина, почему ты здесь? Если отец узнает, что ты в Риме, нам несдобровать.

— Рем ничего не узнает, — она показала мне ветвь из голубого кристалла очень тонкой работы, явно нечеловеческих рук дело, но магии в ней не ощущалось. — Это артефакт Странника, способный скрыть мой ментальный след даже от него.

Стало ясно, почему я принял видящую за обычную смертную. "Ветку Отца" я видел впервые, но слышал о ней. Мирофора, видящая второго поколения и моя первая наложница, немало поведала мне о подарках Энтаниеля дочерям. Я протянул руку, чтобы коснуться столь мощного артефакта Сокрытия.

— Не надо, — она покачала головой, пряча его назад, в складки паллы. — Может, пригласишь меня в дом?

— Лучше пройдемся по саду. Не хочу, чтобы слуги видели тебя, — я вышел за порог и направился в темную аллею.

— В твоем доме есть шпионы Рема? — она последовала за мной.

— Его фамильяров здесь нет, но соглядатаев хватает.

— Так избавься от них.

— Избавлюсь от этих — появятся другие, да еще и числом поболее. Они как Гидра: сруби одну голову — вырастут две.

— Если твой дом кишит соглядатаями, то Рем, наверняка, догадывается о нашем сговоре, — в ее голосе мелькнуло беспокойство.

— В его жизни хватает заговорщиков. Мы пока не привлекли его внимания, но осторожность не помешает. Думаю, ему что-то известно о происхождении моих наложниц.

— Почему ты так решил?

— Месяц назад он побывал в Нуманции у Маркуса. Расспрашивал его о матери, и о наложнице, родившей Кезона.

— Что ответил твой сын?

— Что Мирофора была из знатного рода, а мать моего внука из местных.

— Рем поверил?

— У него нет ментального контроля над Маркусом.

— Но он мог почувствовать ложь, — ее беспокойство возросло.

— Мой сын не лгал: Мирра была дочерью царя, а Кезара действительно родилась в Нуманции.

— Но они видящие, а не простые смертные.

— Рем не спрашивал об их принадлежности к Древу. Они просто вели беседу о наложницах и матерях.

— Тогда почему тебя это насторожило?

— Отец никогда ничего не делает просто так. Все его слова, а тем более поступки, продуманы и взвешены. Если он покинул Рим, чтобы поговорить с Маркусом о Мирофоре, значит, что-то заподозрил.

— С Люцием он тоже вел такие беседы?

Люций, мой второй сын, приходился Целестине внуком, ее дочь Лютеция была моей второй наложницей. Согласно слову, данному мной Мирофоре, все мои потомки должны были происходить от женщин Древа. Мирофора верила, что когда-нибудь слияние наших рас положит конец войне. Ради этого она пожертвовала собой, подарив жизнь Маркусу. С тех пор прошло пятьсот лет, а война продолжалась.

— Нет. У него подозрения только насчет Мирры, — ответил я Целестине.

— Это не так уж и плохо, — она задумалась. — Если Рему уже известно о твоей связи с видящей, всегда можно сказать, что она твой охотничий трофей. Ведь так и было: ты захватил Мирофору в плен.

— Если дойдет до прямого разговора — именно это я ему и скажу. Главное, чтобы он не узнал о Лютеции. Одна наложница-видящая — может, и трофей, но две — уже заговор.

— Люций родился и вырос вне Рима. Твоя связь с моей дочерью была тайной. Для всех она погибла, сражаясь с даркосами. Никто, кроме нас троих, не знает правды о его происхождении.

— На это и расчет.

— Постой, о связи с Мирофорой знал твой кузен Тесей. Мог ли он рассказать об этом Рему?

— Вряд ли. Тесей разделяет мои взгляды: он против этой войны.

— Ты уверен? — она прищурила миндалевидные глаза. В темноте ночи они казались черными.

— Да. Я убил его отца, а Мирра помогла. Тесей обязан нам свободой — он не предаст.

Мы дошли до фонтана, в нем снуло плавали золотые рыбки. Далекие звезды поблескивали на черном небе. Вокруг нас не было ни души, все шпионы Рема остались в доме. Присев на бортик, я вдохнул остывающий после раскаленного дня воздух.

— Так зачем ты пришла, Целестина?

— Собрала полный Круг своего поколения. Теперь мы готовы к последнему сражению, — она присела подле меня.

— Двенадцать видящих четвертого колена не смогут одолеть дракона, которому две с половиной тысячи лет, — я скрестил на груди руки. — Не забывай, Рем убил шестерых дочерей Странника, а они были гораздо сильнее вас.

— Он застал их поодиночке, выследил каждую, улучил момент и убил, — запальчиво возразила она. — Собери они круг, пусть и неполный, он бы давно сдох. Мы били драконов и постарше его. Где Один, Арес, Аид? Нет их, сгинули.

— Одина и Ареса убили видящие второго поколения. Аида прокляла дочь Странника, от чего он свихнулся и стал убивать своих же. Его утихомирили другие даркосы. Не надо приписывать себе чужие заслуги, Целестина.

— Одина одолели три дочерей Фреи. Ареса — пятеро Крошек Ламии. Нас же будет двенадцать. Полный Круг — огромная сила, даже при том, что мы слабее своих матерей.

— Возможно. Но почему именно сейчас? На моей стороне только треть даркосов, причем молодых. Многие колеблются. Я бы не стал полагаться на них в битве. Они легко переметнутся на сторону отца, если дело пойдет не в нашу пользу.

— Это не столь важно, главное, ты с нами. Грифоны тоже придут нам на помощь.

— Вряд ли от них будет много проку.

Меня удивило, что Ромул, бывший фамильяр моего отца, решил открыто выступить против своего господина. Орден бессмертных магов, основанный им, насчитывал уже немало адептов, и все благодаря гибели даркосов в этой бесконечной войне. Несмотря на ненависть Ромула к Рему, Грифоны никогда не противоборствовали нам открыто, держались в сторонке, копили адептов и силы, выжидая, чья возьмет. Они знали, что шансов против нас у них нет.

— Не стоит недооценивать Силу бывших рабов вашей крови, — возразила Целестина.

— Рабов? Ромул только и делал, что сидел на троне, пока служил отцу.

— Он был лишь марионеткой, а когда стал сходить с ума от слишком долгой жизни, его вышвырнули из Рима. Разве этого не достаточно для мести?

— Зато он обрел свободу и новую цель. За такое не мстят.

— Возможно, но не забывай о долге Ромула перед нами. Семьсот лет войны — вот, что мы получили за разрыв его Кровной связи с Ремом.

— Теперь ясно, как вы подбили его на эту авантюру.

— Да, мы взяли с него клятву Силы за свои услуги.

— Предусмотрительно. Только Грифоны ситуацию не спасут. Мы не готовы к битве.

— Наши силы на исходе, — она вскочила с бортика и заметалась передо мной. — Если хоть одна из моего поколения погибнет, нам больше не собрать полный круг, чтобы навести смертельную порчу на твоего отца. Младшие слабее нас — пятому колену это не под силу. Учти, упустишь шанс сейчас — другого не будет.

В чем-то она была права. Видящие слабеют. Их потери в войне за последние сто лет возросли. Конечно, они плодятся куда интенсивнее нас. У той же Целестины два десятка дочерей, хоть в живых осталось только трое. Наша численность тоже сокращается. Ведьмы выбрали верную тактику, в первую очередь перебив всех драконов. Остались лишь я с Ремом.

— Даже если вы и одолеете отца, эта битва станет для меня последней. Как только он заметит измену — убьет меня ментально. Все мои сторонники разбегутся или будут драться только за себя. Сыновей перебьют, да и вас с Грифонами тоже.

— Этому есть решение. Возьми, — она протянула мне молочно-белый камень. Гладкий, словно галька, он был размером с куриное яйцо и казался светящимся в темноте.

— Что это? — я осторожно взял его.

— Ментальный щит. Мы изготовили его полным четвертым Кругом специально для тебя, — сказала она с гордостью. — Он защитит твое сознание от Рема, пока мы будем насылать на него порчу.

— Уверена?

— Возможности проверить это на практике у нас не было, но он сработает.

— Я не чую в нем магии.

— До активации и не должен. Мы не хотели, чтобы Рем обнаружил у тебя наш артефакт.

— Разумно. Как его активировать?

— Зажми в ладони и пропусти через него искру Силы.

— Что ж, хоть какой-то шанс на выживание, — я спрятал артефакт в поясной кошель.

— Квинт, нам ни к чему твоя смерть. Ты наш союзник и родич. Мы верны заветам Мирофоры и держим свое слово.

— Как и я. Но скажи мне, Целестина, все ли видящие примут участие в битве? — я пристально посмотрел ей в глаза. — Вот Рем, к примеру, всех даркосов заставит выйти на поле. В этом я ничуть не сомневаюсь.

— Не все. Нельзя рисковать будущим Древа. Если мы погибнем, кто-то должен продолжить наш род. Потому каждая из нас отошлет свою младшую дочь в убежище.

Я заподозрил, что она хочет избавиться от всех конкурентов сразу. Это сражение может стать ловушкой, как для нас, так и для Грифонов. Но упускать такой возможности было нельзя, иначе пять веков заговора, вся моя борьба против тирании отца, пойдет насмарку.

— Хорошо, я буду готов, мои сыновья и внук тоже, за остальных ручаться не могу.

— Я рада, что ты на нашей стороне, — она улыбнулась с предвкушение, будто впереди ее ждала не кровавая бойня, а любовные утехи.

* * *

Яркий полдень самого длинного дня в году. На небе ни облачка. Высокогорная долина южных Альп сияет снежной белизной. Выбрав это место и время для окончательного сражения, Целестина решила использовать свой источник Силы по максимуму. Свет и снег, отражающий его, прибавят видящим силенок.

Пятьдесят три даркоса, каждый в своей боевой ипостаси, ожидали предстоящего сражения на одном конце поля. Несколько сотен видящих и Грифонов — на другом. Как же мало нас осталось. Война сгубила многих, но отец не хотел прекращать ее, пока последняя ведьма ходит по земле. Все началось с охоты, объявленной им в порыве личной мести, после того, как видящие разорвали его Кровную связь с Ромулом. И вот итог, Последняя битва, призванная подвести черту под семью веками конфликта между Светом и Хаосом в нашем мире.

Я окинул взглядом своих сторонников. Мои сыновья: Маркус и Люций. Внук, юный Кезон. Кузены: Тор, Тесей, Геркулес и Перун, с отпрысками. Всего семнадцать. С Лонгвеем было бы восемнадцать, но получив вызов от Древа, Рем отослал его в Китай, посчитав свои планы на экспансию Востока не менее важными, чем истребление видящих.

На стороне Рема было в два раза больше даркосов. Дажьбог, старший брат Перуна, с сыновьями: Велесом и Симарглом. Изворотливый Локки, всегда принимающий сторону сильнейшего. Мой младший брат, Секст Юлий, с сыном Гаем. Племянник Аппий, сын Тита-сабинянина. Оставшиеся потомки Хроноса. Тридцать шесть даркосов с бронзовым драконом во главе — грозная сила, одолеть которую будет сложно.

Надежда была лишь на внезапность. Никто из сторонников отца не знал о предательстве. Я был крайне осторожен, вербуя тех, кто решил примкнуть ко мне. Долг, клятвы Силы, жажда свободы от отцов, симпатии и противоречия среди родни — все это я использовал, чтобы сколотить свое маленькое воинство. Отец мог бы гордится школой интриг, которую я прошел, живя подле него.

Двенадцать ведьм, сцепив руки, образовали Круг. Запрокинув головы к солнцу, они запели песнь проклятия на языке элиенеров. Я отчетливо слышал их голоса, хоть и не понимал ни слова. Ни одна из моих наложниц не раскрыла мне тайну их языка. Рем рассвирепел, осознав мощь насылаемого ими проклятия. Его рев стал сигналом к атаке. Он полетел в сторону видящих. Его сторонники ринулись за ним, их бег был стремителен. Ведьмы и Грифоны ударили разом в приближающийся строй врага, пытаясь защитить Круг.

Мои сторонники напали на приверженцев отца, последовав моему примеру. Первым мне подвернулся племянник Гай, затем настал черед сына Локки, потом еще жертва и еще. Рем заметил измену, когда я одолел пятерых. Его воля ударила в мой разум. Настал черед подарка Целестины. Сорвав с груди кожаный мешочек, я сжал в лапе белый камень. Непроницаемая стена встала на пути убийственной воли Рема, в ментальном восприятии она была молочно-белой, под цвет камня. Краем сознания я почувствовал гибель Люция. Преграда стала прогибаться. Я начал возводить дополнительные барьеры, и не зря, белый щит лопнул, а камень в моей лапе треснул и раскрошился. Рем снес мои жалкие баррикады, принявшись крушить мою личность и память, поглощать Силу. Я упал, ощущая холод подступающей Бездны.

Внезапно ментальный таран отца исчез — я заставил себя открыть глаза. Тонкая сеть, сотканная из ослепительно-белого света, опутала тело и крылья бронзового дракона. Он метался, пытаясь сбросить ее, но запутывался еще больше. Двенадцать женщин Древа оседали на снег, полностью отдав всю Силу заклятью. Они были мертвы. Маркус мысленно сообщил мне о гибели Кезона. Тор убил Локки. Велес прикончил Перуна. Моих сторонников осталось всего шестеро. Большинство ведьм и Грифонов неподвижно лежали в лужах крови. Выжившие продолжали сражаться с остатками даркосов отца.

Я с трудом приподнялся, чтобы увидеть агонию Рема. Световая сеть погружалась в его тело. Крик боли достиг апогея, превратившись в невыносимый визг. Люди падали на колени, зажимая уши руками. Даркосы рвали их на части, не обращая внимания на кончину предводителя. Засияв как звезда, Рем взорвался. Ударная волна отправила меня обратно на снег. Ураган вырвавшейся Силы захлестнул. Я впитывал его энергию до пресыщения, а потом защищался, пытаясь не сгореть заживо, как другие даркосы, а среди них и Маркус.

Когда все было кончено, я долго лежал на голых камнях. Снег испарился. Сгорело все. Осталась лишь сажа, черная, как мои мысли. Я был единственным выжившим в этой ловушке, куда заманила нас всех Целестина. Мои подозрения оправдались в полной мере. Глава Древа нарушила клятву Силы, данную мне пятьсот лет назад, когда я захватил ее в плен и пощадил, вместо того, чтобы убить. Нарушение магической клятвы еще никому не сходило с рук, парки всегда возвращали долги отступникам. Целестина, наверняка, надеялась, что смерть избавит ее от расплаты. Так и было бы, если бы она клялась мне в верности только от себя, ко она дала клятву от лица всех своих потомков, а это означало, что кара за ее нарушение теперь ложится на них. Может, я потому и выжил, чтобы ее исполнить?

↑

Глава 33. Происхождение всех и вся

Алиса.

К обеду мне пришлось переодеться, зануда Кристоф буквально потребовал этого. Конечно, он был безукоризненно вежлив, но весьма настойчив. Я выбрала из гардероба темно-зеленое платье строгого покроя, оно отлично подчеркивало цвет моих глаз. Судя по бирке, его купили совсем недавно. Да и весь гардероб был забит абсолютно новыми дорогими вещами. Не знаю, кто их выбирал, дворецкий или Квинт, но те, что я примерила, шли мне идеально. Под платье пришлось надеть шпильки, как ни странно, они оказались почти удобными. Видимо, у дорогой обуви гораздо больше достоинств, чем просто бренд.

От шарфика я решила избавиться, но ходить с бритой головой не хотелось, потому я опять воспользовалась зеркалом и своим новым талантом. Отрастив волосы до плеч, я оставила их природный цвет, ведь Вовке так нравились мои рыжие кудряшки. Припомнилось, как он накручивал их на палец, когда мы сидели за одной партой. Не исключено, что его вкусы остались прежними, хоть он и перестал быть Ворониным.

Квинт ждал меня в малой столовой. Он тоже сменил костюм, но оставил свой истинный облик. Поднявшись мне на встречу из-за стола, он походил на ожившую статую времен античности в костюме от Армани.

— Ты прекрасна, — он одарил меня улыбкой.

— Ты тоже, — я смущенно опустила глаза.

Кристоф налил нам белого вина и подал мне салат. Я жевала руколлу с пармезаном и крохотными помидорчиками. Квинт потягивал вино, глядя на меня, как это делала мама, когда кормила меня в детстве супом.

— Расскажи мне о даркосах, — попросила я, расправившись с салатом. — Ты уже говорил, что вас создал Дракон Хаоса миллион лет назад. Это твои предки истребили динозавров?

— Нет, в те времена нас на Земле не было. Мы прилетели сюда лишь тридцать тысяч лет назад.

— Так вы пришельцы!? — я удивленно уставилась на него. — Откуда же вы прилетели?

Кристоф поставил передо мной тарелку с запеченной дорадо, но я понятия не имела, как к ней подступиться.

— Из соседней галактики. Вы называете ее Туманностью Андромеды, а мы Гатар, — ответил Квинт.

— Что это означает?

— Галактика. Планета, с которой они прилетели, называлась Дар, что означает земля на дарийском-общегалакте.

— Дай угадаю, дариец — значит, землянин? — спросила я, созерцая рыбу. Дорадо манила, и будь я троглодитом — не мешкала бы, но съесть ее как цивилизованный человек затруднялась.

— Дарий, — поправил меня Квинт, бросив мимолетный взгляд на Кристофа.

Тот подошел и в мгновение ока разделал для меня рыбу.

— Спасибо, — поблагодарила я дворецкого. Мне было крайне неловко, но что поделать, завсегдатаем изысканных рыбных ресторанов я не была, да и вообще их ни разу не посещала. Слава Богу, что не подали лобстера или омара.

— Пожалуйста, — чопорно ответил Кристоф, укрепив меня в осознании себя троглодитом.

Вздохнув, я перевела взгляд на Квинта:

— На сколько я помню школьный курс истории, тридцать тысяч лет назад на земле еще не было хомо сапиенс.

— Все верно. Человека разумного создали мои предки из местной расы, наделенной зачатками интеллекта. Сейчас их называют неандертальцами.

— Как создали!? — вилка выпала из моих рук. Звякнув о край тарелки, она полетела на пол, но упасть не успела. Вездесущий Кристоф перехватил ее в полете.

— С помощью генной магии, это один из подвидов магии Крови.

— А как же Дарвин!? — рыба меня больше не интересовала, аппетит куда-то подевался.

— В своей теории "Происхождения видов" он во многом прав. Только эволюция — не спонтанный процесс, а вполне закономерный во вселенных Ядра.

— Да что это за Ядро такое? Ты уже говорил о нем, но я поняла лишь то, что магия здесь не в фаворе, потому всем заправляет технология.

— Ты ешь, а я объясню.

— А почему ты не ешь?

— Я питаюсь Силой — человеческая еда мне не нужна.

— Но вино-то ты пьешь.

— Мне нравится вкус.

— Тут ты прав, оно просто отличное, — я пригубила золотистый напиток.

— "Шато Y d'Yquem" 2005 года.

— И что это значит? — мои познания в винах дальше Киндзмараули и Цинандали не заходили, ну еще крымское Бастардо довелось как-то дегустировать, понравилось.

— 2005-й выдался весьма урожайным для вин Бордо, как для красных, типа "Шато Латур", так и для белых. Конкретно этот сорт подают к рыбе и овощам.

— А-а, тогда понятно. Так что там насчет вселенных и Дарвина?

— Начну с основ, а ты ешь, — он кивнул на мою полную тарелку.

Я взяла вилку и приступила к еде. Дорадо таяла во рту — аппетит рос с каждым проглоченным кусочком.

Удовлетворившись мои послушанием, Квинт начал свой рассказ:

— Когда-то, очень давно, когда не существовало даже времени, в океане безбрежного Хаоса зародился Разум. Почему так случилось — неизвестно. Сам Хаос неразумен, он просто вечно-изменчивая энергия, магия в чистом виде. Осознав себя, Разум начал бороться за существование, поскольку первозданная среда стремилась его поглотить, чтобы создать нечто новое. В результате этой борьбы, он разделил чистую магию на четыре источника Силы, использовав для этого время как инструмент. Поэтому время еще называют антимагией.

— Время — антимагия!?

— Да. Чем стабильнее временной поток, тем меньше магический фон. Если время стоит или скачет, или движется очень быстро, или же медленно, значит, магии больше. Нарушить временной континуум можно только в мирах Пределов. В Ядре это вызовет катастрофу вселенского масштаба. Если такое случится здесь, то наша вселенная либо разделится на две новые, либо исчезнет без следа.

— Выходит, что путешествия во времени уничтожают вселенные?

— Или создают новые. Но по Закону Творца, прыжки во времени строго запрещены. Тем не менее инциденты случаются, иначе вселенная была бы только одна.

— Это как?

— Если позволишь продолжить, я объясню все по порядку.

— Извини, я молча ем и слушаю, — я вернулась к рыбе и запеченным овощам.

— Разделенная магия создала защитную оболочку вокруг Разума, что-то вроде пузыря из многомерного пространства. Изначально это была одна большая вселенная, но потом она стала делиться из-за временных сбоев. Разум тогда только оттачивал свой инструмент борьбы с первозданной средой. Законы в новых вселенных менялись в зависимости от удаленности от Пределов. К примеру, время в Ядре стабильно, рядом с Законом почти стоит, у Света и Тьмы движется очень быстро, у Хаоса скачет.

— Я что-то запуталась, так где же эти Пределы: в центре или на окраинах?

— На окраинах измерений, в так называемых "тонких мирах", а в центре разум Творца, он и есть Ядро.

— Хочешь сказать, что наша вселенная — часть разума Творца?

— Будешь перебивать и дальше, перестану рассказывать.

— Извини, я просто пытаюсь понять, — я потупилась, изображая полное раскаяние.

Он покачал головой и продолжил:

— Когда миров стало много, Творец создал жизнь. Сначала она была неразумна. Потом он стал помещать в нее частицы своего сознания. Со временем он разделил всю свою суть между живущими, смертными и бессмертными. Боги обладают большей её частью, люди меньшей. Самые первые расы разумных были телепатами, но разделение произошло настолько давно, что мы стали слишком обособлены, чтобы слышать мысли друг друга. Только боги сохранили этот способ общения. Правда, некоторые бессмертные тоже владеют им, но с ограничениями.

— А ты наделен телепатией? — я встревожилась. Вдруг он запросто читает мои мысли, а они у меня бывают далеки от пристойности, особенно по отношению к нему.

— Я могу читать мысли только у сыновей и фамильяров.

— Кто такие фамильяры?

— Люди, связанные со мной Кровной связью.

— Родственники?

— Нет. В основе этой связи лежит магия Крови, отсюда и название. Кстати, Кристоф — мой фамильяр.

Я оглянулась, чтобы посмотреть на дворецкого. Он невозмутимой статуей застыл в углу.

— Кристоф тоже может читать твои мысли?

— Только те, которые я ему передаю, но он может позвать меня в случае нужды.

— Однобоко как-то выходит. Ты можешь влезть ему в голому, а он может только звать и слушать.

— Такова связь слуги и господина.

— Похоже, ты далек от идеалов равенства и братства.

— Предпочитаю не отягощать свой разум иллюзиями.

— По твоему, все прогрессивное человечество погрязло в иллюзиях?

— Хочешь подискутировать о политике?

— Нет. Лучше вернемся к нашим "баранам", точнее к происхождению всех и вся.

— Мудрый выбор. Итак, эволюция — это программа Творца или закон. Кстати, Дарвин весьма точно его описал. Если где-то во вселенной возникают определенные условия: звезда желтого или оранжевого спектра, планета земного типа, вода и кислородная атмосфера — появляется жизнь. Сначала бактерии, потом водоросли и так далее, вплоть до высших приматов. Когда оболочка для разума готова, примат превращается в первобытного человека.

— Значит ли это, что все разумные расы похожи?

— Да, причем не только в пределах этой вселенной.

— Выходит, разумных цветов не бывает? — на ум пришел фантастический роман, уж не и помню какого писателя, о расе разумных фиалок.

— Во вселенных Ядра это исключено, ну а вблизи Пределов можно встретить все, что угодно. Там правят боги, а не эволюция.

— Понятно. Но я никак не возьму в толк: если люди — продукт эволюции, то причем здесь даркосы? — покончив с рыбой, я положила вилку с ножом на тарелку. Расторопный Кистоф тут же сменил ее чем-то восхитительно-красивым и, наверняка, очень вкусным. Взяв ложечку, я принялась за десерт. Мой бокал с недопитым вином сменился новым.

— Это "Шато d'Yquem" того же года, — Квинт любезно познакомил меня с маркой нового вина.

— А в чем разница?

— Оно десертное, а прежнее было столовым. Попробуй.

Я взяла бокал. Цвет вина был более насыщенным, золотым. Пригубив его, я поняла, что никогда ничего лучше не пробовала: сладкий мускат, изюм, дыня и что-то еще, невыразимое, но сногсшибательное.

— Боже! Я бы пила его целую вечность.

— Я помню твою любовь к сладкому, — Квинт улыбнулся. — Будешь хорошо себя вести — Кристоф будет подавать тебе его каждый вечер.

— Уговорил, "папочка", — я хлопнула ресницами. — Так что там с пришельцами-даркосами?

— Шестеро наших предков, прилетевших сюда, были изгоями. Они бежали из Гатара, чтобы выжить. Их путешествие заняло почти 350 тарков, дарианских лет. Они искали новый дом, и подойти им могла только планета, населенная разумной жизнью.

— Почему? Вы же способны приспособиться к любой среде, — я проглотила ложку карамельного мусса — м-м, объедение.

— Из-за гона, да и экспансии тоже.

— Ну да, — я несколько стушевалась, вспомнив его реакцию, когда спросила, почему они не спариваются друг с другом. — А зачем твои предки изменили неандертальцев?

— Те не подходили для гона, их самки не выдерживали даже зачатия. Кроманьонцев же они не нашли, их тогда было слишком мало. Правда, если древние даркосы не вмешались бы, то через пару тысяч лет кроманьонцы вытеснили бы неандертальцев, поскольку стояли на следующей ступени эволюции.

— Зачем же вы это изменили?

— Пришлось. Этого требовал гон. Наших предков поджимало время. Первое поколение даркосов, рожденное от едва измененных неандертальцев, было ущербным — их уничтожили. Зато они выиграли время и продолжили эксперименты, в конечном итоге создав точную копию дариев.

— А что стало с кроманьонцами?

— Видишь ли, геном хомо сапиенс доминантно-агрессивен — при скрещивании с другими первобытными людьми рождались исключительно хомо. Со временем они вытеснили неандертальцев, но с кроманьонцами вышло иначе. Их гены стали рецессивными, но не исчезли. Иногда еще рождаются такие, как твоя мать.

— Понятно. А что было потом, после того, как они создали людей?

— Великое расселение народов. Оно началось из Африки, где они нашли первое становище неандертальцев. Самый старший из них, властитель Гарон, остался там. Остальные ушли осваивать другие континенты. Мой предок Ксавр направился в Европу. Дрокус на Ближний Восток. Беред в Индию. Сидарх в Юго-Восточную Азию. Вайнас на Дальний Восток.

— А кто в Америку?

— Этот континент был заселен только десять тысяч лет назад, во время последней войны кланов. Тогда потомки Сидарха и Вайнаса фактически перебили друг друга. Война эта длилась веками, но больше всего от нее страдали люди. Многие из них бежали на необитаемый западный континент по льду Берингова пролива. Часть беглецов из Юго-Восточной Азии направилась на юг и добралась до Австралии.

— Значит, даркосов в Америке нет?

— Раньше не было, пока мой младший сын Ольгер не перебрался туда. Были и другие даркосы, претендовавшие на Америку, но они проиграли в Войне за независимость.

— И часто вы воюете?

— Сейчас нет, но во времена моих предков это происходило постоянно.

↑

Глава 34. Звездная пыль

Властитель Ксавр.

Около 30-ти тысяч лет назад.

Я родился 5498 тарков назад. На каждой планете империи было свое летоисчисление, зависящее от периода ее обращения и начала колонизации, но возраст даркосов измерялся временем Дара, чтобы точно определить наш статус в иерархии власти. Престолонаследование в империи шло по старшинству, а не по родовой линии. Императором мог стать только старейший даркос, даже если его клан владел всего одной планетой. В списке претендентов на трон я занимал лишь 18-ю позицию, несмотря на то, что возглавлял третий по богатству и влиянию род империи. Клан Касан, драконом-протектором которого я был, владел двенадцатью обитаемыми мирами, тремя космическими верфями, двадцать одной станцией и разрабатывал недра на семи планетах непригодных для колонизации.

Мой родной мир Касан, носивший имя основателя нашего рода, был малоприветливым местом, слишком холодным для людей. Лишь экваториальный материк Ксибу был заселен благодаря теплым течениям, омывавшим его. Касан имел огромные месторождения платины, за что его называли платиновым сердцем Гатар. За двадцать тысячелетий, прошедших со времен колонизации, его недра не были истощены.

Моему отцу, властителю Кетру, Ксибу достался в наследство от деда. Он тогда был юн, еще не прошел свой первый гон. Касан считался настоящим испытанием воли, ни один властитель не задерживался здесь надолго. Отец тоже не смог. Когда я стал совершеннолетним, он передал мне права на него и улетел искать свой мир. Будучи авантюристом по натуре, он жаждал приключений и славы, мечтал назвать планету в свою честь. Я же был влюблен в суровую красоту родного мира и не собирался покидать его.

Отец осуществил свою мечту. Найденная им планета хоть и не изобиловала полезными ископаемыми, зато была пригодна для полного заселения и практически не нуждалась в терраформировании. Мир Кетру стал вторым по величине центром торговли в галактике, а его население составляло восемь миллиардов. Все мои младшие братья и племянники жили там, территории и подданных хватало.

Мой отец погиб в самом начале последней звездной войны кланов. Она шла уже триста тарков и заканчиваться не собиралась. После его смерти я возглавил клан. Править во время войны было тяжким бременем, но именно я был старейшим драконом в роду.

Последнюю междоусобицу Дарианской империи развязал властитель Орот, наследник императора. Его клан Мар владел только двумя захудалыми планетами на отшибе Гатар. Орот стремился не только сменить свою вотчину на благодатный Дар, но и возглавить имперский флот. По закону ни один клан не мог владеть вооруженными силами, превышающими императорские. Заполучив в свои руки "дубинку" такой силы, он смог бы достаточно быстро сколотить огромное состояние, подняв клан Мар на первые позиции в империи. Нынешний император Гарон так и поступил, когда занял трон тысячу тарков назад. Теперь его клан Датар был вторым по богатству, хоть раньше лишь немногим превосходил Мар.

Орот собрал Конгломерат беднейших, военный блок мелких семей. Они объединились, чтобы расширить свои территории за счет богатых родов. В конфликт были втянуты все 69 кланов империи. Дабы противостоять Конгломерату, шесть богатейших семей объединились в Союз шести. В него вошел и мой род. Тогда нами еще правил мой отец.

Властитель Кетру погиб, когда объединенный флот двух мелких родов Конгломерата захватил планету Сатис, имперский курорт экстра класса. Захватчики не смогли удержать ее, потому разграбили и сожгли дотла. После денофотонной атаки весь кислород в атмосфере взорвался, отчего океан испарился, а поверхность материков превратилась в пепел. Погибло двести миллионов человек, проживавших и отдыхавших там. Мир вечного лета, принадлежавший нашей семье восемь тысяч тарков, был потерян безвозвратно. В ответ мы полностью уничтожили оба этих клана, присоединив к своим владениям три их планеты, но они не смогли восполнить потерю Сатис. Это был самый значительный урон, нанесенный клану Касан за все время междоусобицы.

С тех пор наши потери были не столь значительны: пять космических станций и горнодобывающий завод на огромной планете Кат, который захватили всего неделю назад. Мой флот как раз направлялся туда, когда пришло приглашение на военный совет императора.

Не секрет, что Гарон собирался поставить точку в этом конфликте, нанеся сокрушительный удар по Конгломерату и клану Мар. Если Орот погибнет, то наследником станет Дрокус, дракон-протектор клана Ур. А он вряд ли будет метить на трон. Его род и так был самым богатым и влиятельным в империи.

На Дар я отправился на личной яхте, с экипажем в двенадцать человек. Я любил свою "малютку", даже назвал ее в честь первой наложницы Ильсу. На языке касан ее имя означало "вечная весна". Брать с собой крейсер я не стал. У нас с императорским кланом Датар был прочный мир. Да и оставлять флот без флагмана в разгар военной экспедиции — опрометчиво.

Военный совет был назначен на первый день месяца Асар 50127 года Дарианской империи. Прибыв в метрополию к этому сроку, я встретил в приемной остальных драконов-протекторов нашего блока: властителей Дрокуса, Береда, Вайнаса и Сидарха. По возрасту и богатству я уступал лишь Дрокусу. Нас пригласили в кабинет императора ровно в полдень, когда Лорк, звезда Дара, была в зените. Тогда же пришло известие о захвате флота повстанцами. Мы все почувствовали смерть наших сыновей и слуг.

Мятеж вспыхнул одновременно во всех 206-ти мирах империи, а также на спутниках, космических станциях и астероидных поясах. Нас не предали только фамильяры, но их быстро перебили. Это был полномасштабный заговор, который мы просмотрели из-за собственной междоусобицы. Мы не раз подавляли восстания подданных, если не пресекали их в корне, но сейчас были застигнуты врасплох. У дариев оказалась технология, позволившая противостоять нашей магии. Может, где-то даркосы и удержали власть, но Дар был полностью захвачен повстанцами.

Нам пришлось бежать, причем в спешке. У императора больше не было флота, крейсеры остальных протекторов перешли на сторону мятежников. Моя яхта сохранила верность лишь потому, что весь экипаж состоял из фамильяров. Ишар, капитан "Ильсу", узнав о восстании, немедля направил ее в пояс астероидов Дара, где мятежный имперский крейсер не смог ее отыскать. Я взял на борт императора и остальных даркосов.

Когда мы покинули пояс астероидов, нас заметили, но "Ильсу" успела уйти в гиперпрыжок еще до того, как повстанцы испытали на нас свое новое оружие. Возвращаться в сектор клана Касан не имело смысла. Мы отправились на окраину Гатар, куда империя еще не добралась. Нужно было где-то отсидеться, пока не появится возможность вернуть власть. Не вышло, имперский крейсер вынырнул из гипера прямо за нами. Как ему это удалось — мы не знали. Отследить прыжок в гиперпространстве невозможно, по крайней мере так считалось раньше. Новые технологии бывших подданных оказались для нас полным сюрпризом.

Крейсерский залп чуть не снес наши магические щиты, а ведь их поддерживали шесть старейшин кланов. Следующей атаки нам было не пережить. Единственный способ скрыться от преследования — покинуть галактику, но для этого пришлось бы уйти в затяжной прыжок, что было беспрецедентно.

В гиперпространстве время определяло расстояние: чем дольше ты там находился, тем дальше была точка выхода. В пределах Гатара это занимало от нескольких секунд до пары часов. Маршрут прокладывался с учетом массы звездной системы пункта назначения. Ее гравитационное поле служило вектором направления во время перемещения.

Искусственный интеллект корабля рассчитал прыжок в соседнюю галактику Дахат адар, "Звездная пыль" по-дарийски. Он составил 35 подов, имперских суток. Со времен начала звездной экспансии Дара время в космосе измерялось по дарианскому стандарту. Мы колебались, но следующая атака крейсера сделала этот выбор за нас.

Первые сутки прыжка прошли достаточно спокойно. Потом начали сходить с ума члены моей команды. Безумие проявлялось по-разному: одни выцарапывали себе глаза и резали вены, другие бросались на всех с оружием, третьи тихо выли, забившись в углах своих кают. К началу вторых суток они либо пускали слюни как "овощи", либо уже успели наложить на себя руки. Мне пришлось избавить от мук безумцев. Было больно убивать людей, с которыми провел века, особенно Ишара. Капитан "Ильсу" был мне дороже сыновей.

Через неделю проблемы начались и у нас. Кто-то слышал голоса, кто-то видел погибших родичей. По кораблю разгуливали призраки моих мертвых фамильяров, чьи тела лежали в трюме, ожидая похорон после выхода из прыжка. В своей каюте я встретил Ильсу, мою первую наложницу. Ее прах хранился в платиновом ларце на моем столе. Команда считала его оберегом корабля, но для меня он был просто символом памяти о возлюбленной. Ильсу стояла возле стола, поглаживая пальцами гравировку своего лика на крышке ларца. Когда я вошел, она посмотрела на меня и назвала по имени, но стоило прикоснуться к ней, как она исчезла.

Еще через сутки на самого младшего из нас, Сидарха, напал призрак его мертвого сына. Беред первым услышал крики и решил выяснить причину. Кто-то невидимый рвал красного дракона на части. Лишь появление постороннего прекратило эту расправу. Тогда мы приняли решение остаток прыжка провести в анабиозе, но это принесло облегчение лишь отчасти. Нас мучили кошмары, что в обычном пространстве невозможно. Анабиоз похож на обморок: ни сновидений, ни ощущения времени.

Выйдя из прыжка на окраине Дахат адар, мы заметили появление крейсера мятежников. Он последовал за нами даже сюда, не мог позволить уйти императору и остальным драконам-протекторам Совета шести. Крейсер завис на расстоянии сотни тиров, дарианских звездных миль, от нас, но ничего не предпринимал. После всего, что случилось во время этого затяжного прыжка, сомнений в гибели экипажа крейсера у нас не было. В любом случаи мы должны были в этом убедиться, а заодно и изучить новое оружие. На крейсер отправились я и Беред.

На всех кораблях империи был предусмотрен код экстренного доступа к шлюзам, срабатывающий только тогда, когда на борту не осталось живых. Этот код был одинаков для всех кораблей империи. Каждый, кто связал свою жизнь с космосом, знал его наизусть. С его помощью мы проникли на крейсер. То, что мы увидели там, потрясло. Всюду была кровь. Искромсанные тела. Развешанные гирляндами кишки. Оторванные головы, руки, ноги, пальцы. Все это было сложено в немыслимую композицию смерти, прямо в главной рубке. Стены переходов и кают были исписаны кровавыми надписями на разных языках империи: "они идут", "смерть повсюду", "мертвые восстали", "убейте меня", "гипер — смерть" и прочее в том же духе. Мы просмотрели записи ИскИна. Нечто невидимое для камер убивало людей, резало их, кромсало на куски. Вывод напрашивался только один, уйдя так надолго в седьмое измерение, коим и являлось гиперпространство, мы нарушили неписанный закон жизни и смерти, вторглись на территорию мертвых, будучи живыми. Нам удалось выжить лишь в силу своего бессмертия.

На борту крейсера мы нашли установку нового оружия. Его создали благодаря соединению магии с технологией, что было невозможно в принципе, поскольку одно противоречило другому. Мы понятия не имели, как людям, не наделенным магией, удалось такое. Забрав все информационные кристаллы с крейсера, мы отправили его в последний полет к ближайшей звезде класса Сирх, красному карлику, дабы похоронить его в ее пламени.

Вернувшись на яхту, мы собрали совет. После случившегося на крейсере, все понимали, возврата в империю нет. Нам предстояло найти новый дом в Дахат адар. Это должна была быть планета, населенная разумной расой. Искать такую возле красных карликов, преобладавших в этой галактике, не имело смысла. Звезды белого спектра тоже исключались — слишком горячие. Только светила класса Лорк, желтые либо оранжевые, подходили. До ближайшей такой звезды было четыре тарка перелета на субсветовой скорости. Уходить в гиперпространство даже на пару минут, необходимых для прыжка, мы отказались единогласно.

"Ильсу" была оснащена двумя типами двигателей: антигравитационными для гиперпрыжка и фотонными для субсветовых перелетов. Фотонный использовали, чтобы отлететь от планеты на расстояние, приемлемое для гиперперехода. Никто давно уже не разгонял фотонные двигатели до предельной скорости. Нам предстояло вернуться в эпоху начала звездной колонизации Дара, когда антигравы еще не были изобретены, и все перелеты осуществлялись на релятивистских скоростях.

На вахту заступил бывший император Гарон. Командование кораблем тоже перешло к нему. Хоть яхта и принадлежала мне, но законы старшинства никто не отменял.

Полет прошел без инцидентов, но три гигантских планеты не оправдали наших надежд. Следующая вахта была за мной. Заправив фотонные двигатели энергией звезды, мы отправились дальше.

Наш поиск растянулся на века. Дважды мы находили миры, пригодные для возникновения разумной жизни. Общие условия: гравитация, кислородная атмосфера и температура, подходили, но они оказались заселены лишь бактериями. Ждать пару миллионов лет, когда эволюция создаст разумных существ, было бессмысленно. К тому же нас поджимал гон. Анабиоз помогал подавять его, но что было делать тем, кто нес вахту.

Позорный инцидент произошел во время дежурства Вайнаса, пятого по старшинству. Шел 168-й год поиска. До окончания перелета оставалось почти три тарка. Обезумевший от гона Вайнас разбудил самого младшего из нас, Сидарха, и заставив того сменить пол, изнасиловал. К тому моменту, как команда вышла из анабиоза, "мерзость", рожденная от этого противоестественного союза, была умерщвлена, но скрыть позор им не удалось. Ни Вайнас, ни Сидарх не знали кодов доступа к памяти ИскИна, потому не смогли стереть порочащие их записи. Узнав о произошедшем, остальные решили пощадить виновника, а не казнить, как предписывал закон. Нас было только шестеро в этой галактике, а возможно, и во всей вселенной. Не было никаких гарантий, что хоть кто-то выжил в Гатар. Это решение не устроило только Сидарха. Все понимали, что рано или поздно между ним и Вайнасом состоится поединок чести. Но сейчас на кону стояло выживание вида, потому бывший глава клана Хань это принял.

Оставив позади два внешних кольца Дахат адар, мы добрались до третьего. Предпоследняя остановка у тройной звезды, состоящей из двух класса Лорк и одной Сирх, не принесла желаемого результата. Единственная планета, вращавшаяся вокруг них, была по массе равна Дару, но оказалась непригодна для возникновения жизни. И вот теперь "Ильсу" зависла на орбите третьей планеты следующей желтой звезды. Была моя вахта. Я разбудил всех, когда ИскИн просканировал ее поверхность.

— Эта планета похожа на Дар, — сказал я, когда они собрались в рубке. — У нее кислородосодержащая атмосфера, есть вода и углеродная органическая жизнь. Перепад температур приемлем. Гравитация только на 0,02 прата меньше дарианской. Сутки короче на час и 17 минут.

— Она подошла бы для колонизации дариям, но если там нет разумной расы, нам здесь делать нечего, — возразил Гарон. Он скептически смотрел на голубую планету, занимающую весь обзорный экран.

— Для этого нужно туда спуститься и поискать. Отсюда ИскИн не смог найти следов цивилизации.

— Это твоя вахта, тебе и назначать разведчиков.

— Сидарх и Беред, — тут же ответил я, выбрав кандидатов заранее.

Разведчиков не было семь оборотов планеты. Остальной экипаж ожидал их возвращения, уединившись в своих отсеках. За время поиска нового дома мы кое-как приспособились терпеть друг друга на ограниченной территории.

Вернувшись на борт, разведчики принесли хорошие вести. На планете была полуразумная форма жизни, похожая на первобытных предков дариев.

— Они живут стадами, примитивно обрабатывают камень, охотятся, используют огонь. Их речь достаточно членораздельна. Есть зачатки религии: они хоронят своих мертвецов, — отчитывался Беред, создавая трехмерную иллюзию увиденного им.

— Да, они могут подойти, — сказал Дрокус. — А если нет — их можно изменить по образу дариев. Я не вижу смысла в продолжении поиска. Мы облетели столько звезд, а в результате нашли только эту планету.

— Дрокус прав, — кивнул Гарон. — Вспомните летописи. Какими были дарии, когда наши предки прилетели на Дар? Почти такая же звероподобная раса, не знавшая даже огня.

— Выходит нам повезло, — хмыкнул Вайнас. — Я лично этих примитивных дикарей привлекательными не нахожу.

— Но их самки нам подходят, — возразил Беред.

— Ты это уже выяснил? — спросил я.

— Не смог удержаться от гона. К сожалению, моя избранница погибла во время соития. Их все-таки придется изменить, но это лучше, чем ничего.

— Решено, мы остаемся здесь, — веско сказал Гарон. Мы все подняли правую ладонь в традиционном знаке согласия.

Оставив законсервированный корабль в одном из кратеров спутника голубой планеты, мы в ипостаси драконов отправились осваивать новый дом. Планету мы назвали Террой, что на дарийском означало дом, а на языке касан — земля.

Первое поколение даркосов, рожденное от местной расы, не оправдало наших надежд. Они были слишком примитивны, потому их пришлось уничтожить, но инстинкт был удовлетворен, что давало время на генетические эксперименты. Потребовалось 15 поколений целенаправленного изменения генома первобытных людей, прежде чем получилась устойчивая к наследованию комбинация. Она была достаточно агрессивной, чтобы доминировать при скрещивании с изначальным геномом. Новый человек, как мы назвали результат наших экспериментов, был точной копией дариев.

Когда новых людей стало больше шестисот особей, мы разделили их поровну и отправились осваивать новые территории. Только Гарон, как старейшина, остался в месте нашей высадки. Проведя больше трех столетий вместе, мы хотели уйти подальше друг от друга. Я со свой сотней пошел на север. Привычка к холодному климату Касан сыграла свою роль.

Все, кроме Дрокуса, по мере освоения новых территорий, вносили изменения в геном человека, чтобы лучше приспособить его к новой среде обитания — так появились расы. Мы передали нашим людям языки родных миров: дарийский, касан, ханьский, расми и прочие. С веками они видоизменились до неузнаваемости, распались на диалекты. Наши потомки, став совершеннолетними, брали с собой часть племен и уходили дальше, на север, юг, запад и восток — так возникали страны и государства.

Люди поклонялись нам как богам, строили в нашу честь храмы и зиккураты, создавали религии. Время от времени мы воевали между собой, уничтожая народы, стирая без следа цивилизации, чтобы потом создать новые. Это помогало сохранить запрет на технологию. Никто из нас не хотел повторения Дарианского мятежа.

↑

Глава 35. Первый урок

Алиса.

После обеда мы перебрались в библиотеку. Заходящее солнце окрасило интерьер в розоватые тона.

— Научи меня магии, — попросила я Квинта.

— Я требовательный учитель — на поблажки не надейся.

— То что нужно, хоть чему-то научусь.

— Даже не сомневайся, но есть одно условие: став моей ученицей, ты будешь подчиняться мне во всем без оговорок и претензий.

— Само собой. Как долго продлится обучение, господин учитель?

— Учиться тебе придется всегда, но первое время строго под моим руководством.

Я скривилась, будто лимон откусила. Быть вечной студенткой не по мне. Квинт понимающе усмехнулся, знал, как я отношусь к учебе. В школьные годы я постоянно жаловалась ему на скуку.

— "Учиться, учиться и еще раз учиться", — со вздохом процитировала я вождя мирового пролетариата. — Почему так долго?

— Магия бесконечна. Она многолика и разнообразна. Никаких сроков не хватит, чтобы овладеть ею полностью. Тебе самой будет мало. Каждый раз, добившись чего-то нового, ты не сможешь остановиться на достигнутом, захочешь пойти дальше. Правда, у каждого мага есть свой предел. Как правило, он определяется его способом владения Силой.

— Это как?

— Кому-то нужны заклятья, кому-то зелья и травы, кому-то артефакты и амулеты, а кому-то достаточно мысли, желания или веры.

— Вера — тоже магия?

— Я бы назвал ее магией людей. Вера способна на чудеса, когда верующих много.

— Так люди обладают магией?

— Не совсем. Их способности латентны и отчасти интуитивны. У кого-то они развиты сильнее, у кого-то слабее.

— Значит, интуиция — латентные магические способности?

— Именно. С чего бы ты хотела начать обучение?

— Что, прямо сейчас?

— Почему нет?

— Тогда с фаербола, — я представила себя крутой магичкой, швыряющей огненный шары направо и налево.

— Не пойдет. Это боевая магия — для нее нужна соответствующая подготовка.

— Ладно, а что ты тогда посоветуешь в качестве старта?

— Я бы начал с телекинеза.

— Отлично! Я готова. Приступим?

— Если ты так рвешься в бой, то попробуй мысленно зажечь свет, — он указал на торшер.

— Как!?

— Вот так, — лампа зажглась и через пару секунд погасла. — Твоя очередь.

— Нет, я не могу.

— Это простейший пример, Алиса. У тебя получится, просто поверь, что сможешь это сделать. Представь себе детально, как это происходит, и пожелай.

Я представила и пожелала, но свет не загорелся.

— Не могу. Видишь, ничего не выходит.

— С первого раза ни у кого не получается. Соберись, выбрось из головы посторонние мысли. Смотри на лампу. Есть только ты и она, а еще свет, который должен гореть. Он тебе нужен, жизненно необходим. Ты хочешь зажечь его, ведь тьма давит и пугает. Тебя может спасти только свет — так пусть он горит, — мягкий баритон Квинта гипнотизировал.

Мое сознание медленно погружалось в транс. Лампа вдруг стала так близка, будто я слилась с ней воедино. Прохладный пластик абажура, стекло лампочки, бегущий по проводам ток — стали продолжением моего тела. Нить накала пульсировала в такт моему дыханию. Она просила, умоляла о свете, он был ее жизнью. "Да будет Свет!" — приказала я ей мысленно, не к месту вспомнив анекдот про электрика, который с этими же словами перерезал провода. Но в моем случае свет вспыхнул, да так, что лампочка взорвалась. Я инстинктивно вскинула руку, защищаясь от ее осколков, но они не разлетелись в стороны, как должны были, а мягко опустились на журнальный столик. Мой наставник подстраховался.

— Слишком сильно, — строго сказал он. — Искусство мага не в Силе, а в умении ею управлять. Я встречал тех, кто смог победить более могущественного противника, лишь благодаря своему мастерству владения магией.

— Но у меня опыта ноль без палочки! Чего ты хочешь? — я обиженно надула губы. Мог бы и похвалить. Мне все-таки удалось зажечь лампу, пусть и фатально для нее.

— Тебе нужно практиковаться. Давай попробуем с чем-то более безопасным, — Квинт мысленно включил общий свет. Одна из книг, вылетев с полки, мягко приземлилась на его ладонь. Положив ее на столик, он приказал: — Попробуй сдвинуть книгу. Сконцентрируйся также, как и с лампой. Все мысли долой, только ты и она.

Я подчинилась — книга слетела со столика, ударилась о ближайший стеллаж и упала.

— Легче. Еще раз, — он вернул книгу на столик телекинезом.

Вздохнув, я попыталась снова. В этот раз книга шлепнулась на пол, не долетев до полок. Потребовалось еще три попытки, прежде чем она только сдвинулась, а не упала со столика.

— Класс! — я захлопала в ладоши.

— Уже лучше.

— Давай еще что-нибудь попробуем, — меня окрылила победы над телекинезом.

— Для начала достаточно, а то у тебя утром будет похмелье с непривычки.

— К черту похмелье, переживу как-нибудь. Ну, пожалуйста, — я сложила молитвенно руки.

— Хорошо. Что бы ты еще хотела попробовать?

— Фаербол.

— Упрямишься? Я ведь сказал, что это опасно и преждевременно.

— Но ты ведь защитил меня от осколков лампочки. Так поставить защитный купол от магического огня или что-то в этом роде. Пожалуйста. Мне же нужно защищаться, если на меня нападут.

— Алиса, я — твоя защита.

— А если ты уедешь куда-нибудь, что тогда?

— В пределах этого дома тебе ничего не грозит.

— Но я не могу здесь оставаться. Мне домой нужно.

— Отныне ты будешь жить здесь. Квартиру свою можешь сдать или продать. У меня есть пара знакомых риэлтеров, они помогут.

— Ты решил установить надо мной полный протекторат!? То пропал на десяток лет, а теперь выскочил как черт из табакерки и права стал качать. Мило, дорогой Вовка!

— Мне жаль, что ты так это воспринимаешь. Ты дорога мне — я пойду на что угодно, чтобы защитить тебя. Даже запру, если потребуется.

У меня перехватило дыхание. С одной стороны, он признался, что я нужна ему, а с другой, оказался настоящим тираном.

— Ладно, — я обуздала свой гнев. — Если хочешь, чтобы я тут поселилась, учи фаерболу. Я ведь и сама могу попробовать в твое отсутствие.

— Ты обещала повиноваться наставнику. За неповиновение, я могу наказать тебя, ученица, — его тон стал холоден.

Показалось, что и в комнате похолодало. У меня мороз пошел по коже, засосало под ложечкой, колени задрожали, а зубы начали стучать, хоть челюсть руками держи.

— Прекрати меня запугивать! Я тебя не боюсь, — мой голос взвился до визга. Я храбрилась исключительно из-за упрямства. Подавить приступ паники не получалось.

— Раз ты такая смелая — научу тебя фаерболу, но при условии: ты без меня повторять этот трюк не будешь.

— Не буду, — я замотала головой, ощущая, как страх уходит. — Как ты это сделал, этот мороз по коже и приступ паники?

— Простая эмпатия, ничего сложного.

— Покажешь?

— Выбирай, фаербол или приступ ужаса.

— Хитрец, решил отвлечь меня от боевой магии, — я погрозила ему пальцем. — Приступ страха, конечно, интересен, но фаербол круче.

— Хорошо. Тогда вытяни руки, слегка согнув их в локтях, ладони направь друг к другу, — он показал, как нужно.

Я повторила.

— Теперь сконцентрируйся, закрой глаза, если тебе так удобно. Почувствуй кровоток в ладонях, представь, как кровь бежит по твоим сосудам и капиллярам.

— Ничего не чувствую, — простонала я спустя несколько минут.

— Тогда урок окончен, — он собрался было подняться из кресла.

— Нет! Я попробую еще раз.

Снова закрыв глаза, я попыталась представить себе кровь, бегущую по моим артериям к ладоням. Там она расходилась по сосудам и капиллярам, а потом возвращалась назад по венам. Вечный круг постоянного движения, снова и снова, с каждым ударом сердца, пока я дышу, пока кислород наполняет мои легкие. Постепенно посторонние мысли уплыли прочь, осталась только кровь и ее непрерывный бег. Спустя какое-то время я начала чувствовать легкий зуд в пальцах и ладонях, будто что-то крохотное шевелилось под кожей, двигалось, пульсировало в так сердцу.

— Хорошо, — похвалил Квинт, хоть я и не говорила ему, что у меня получилось. — Теперь представь энергию, которая бежит по твоим сосудам вместе с кровью. Собери ее в ладонях, сконцентрируй и сформируй шар.

Пространство между моих ладоней стало пульсировать, будто там возникло некое силовое поле, достаточно сильное, чтобы ощутить его физически. Запахло озоном. Услыхав треск, я распахнула глаза. Между моих ладоней вращалась шаровая молния размером с вишню.

— Ох! — я выпустила ее из рук от неожиданности.

Она полетела прямиком в Квинта. Он поймал ее как надоедливую муху. Пару секунд его кулак светился, словно он зажал в нем фонарик, затем погас.

— Ты что творишь!? Это же опасно, ты сам говорил!

— Не для меня, — он плотоядно улыбнулся.

— Господин, вам звонят, — дворецкий неслышно вошел в библиотеку.

— Я же просил, не беспокоить нас, — холодно сказал ему Квинт.

— Прошу прощения, но эта дама весьма настойчива. И вы просили сообщать незамедлительно, если кто-то из них позвонит.

Квинт взял телефонную трубку.

— Слушаю, — он помолчал, выслушивая собеседницу, потом ответил: — Я приеду так быстро, как только смогу.

Вернув телефон дворецкому, он повернулся ко мне:

— Извини, Алиса, урок окончен. Незапланированная встреча.

— Когда вернешься?

— Завтра утром.

— Тогда до завтра.

— До завтра. И помни, никакой магии без меня.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель, — я отвесила ему шуточный поклон.

Погрозив мне пальцем, он вышел из библиотеки. Дворецкий за ним.

На душе стало паршиво. Он поехал к другой женщине и проведет у той ночь. Понимаю, что ревновать глупо. Ревность, вообще, глупа по сути, но ум в этом случае страховкой не является.

↑

Глава 36. Небезопасное любопытство

Алиса.

Остаток вечера я провела в библиотеке. Здесь было чем поживиться: множество книг, как современных, так и старинных. Были даже свитки и клинописные таблички в герметичных боксах с датчиками температуры и влажности, старинные фолианты на латыни, современная литература на всех языках мира. Я медленно бродила меж стеллажей, выбирая подходящее чтиво. Классика меня не интересовала, она приелась еще в школе. Детективы были неплохим решением проблемы. Я заметила, что на полках, где они стояли, одна книга отсутствовала. Наверное, Квинт использовал ее для урока телекинеза. Я расценила это как знак. Книга по-прежнему лежала на журнальном столике. Это оказался сборник детективных рассказов разных авторов. Взбив подушки на кушетке, я сбросила узкие туфли и устроилась поудобней, завернув ноги в мягкий плед.

В библиотеку вошла горничная в черном форменном платье и белом переднике:

— Извините, госпожа, мне приказали здесь прибраться.

— Да, конечно.

Она подошла к журнальному столику и щеткой смахнула в совок осколки лампочки.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она перед уходом.

— Нет, спасибо.

Больше меня никто не беспокоил, и я углубилась в мир криминальных историй. Рассказы были интересными — я не заметила, как пролетело время. Часы показывали одиннадцать, когда Кристоф напомнил мне, что пора на боковую. Прихватив книгу, я пошла в свою комнату. К полуночи я дочитала последний рассказ.

Сон долго не шел. Глядя в изменчивые узоры на потолке, я вспоминала мой первый магический урок. Несмотря на запрет, решила попробовать еще разок поэкспериментировать с лампочкой, только не зажигать ее, а погасить, хватит с меня на сегодня взрывов. Я сконцентрировалась, выбрав целью прикроватный ночник. Жутко заломило в висках, в глазах потемнело от боли. Я бессильно упала на подушки и увидела, как замерцал узор на потолке. Протерла глаза, но мерцание никуда не делось. Голова пульсировала болью, меня начало подташнивать. Когда я уже готова была расстаться с содержимым желудка, узор погас — боль ушла. Ага, значит, это не просто дизайнерский прием, а какая-то магическая защита с запретом на колдовство. Я вспомнила, что похожая роспись была в коридоре и на потолке малой столовой, а вот в библиотеке и кабинете ее не было. Размышляя об этом, я ворочалась с боку на бок, пока не решила встать и проверить свою догадку.

Взяв прочитанную книгу, я спустилась в библиотеку, чтобы якобы вернуть ее на место, если меня застукает дворецкий. Свет зажигать не стала, освещения с лужайки за окнами хватало. Поставив книгу на полку, я попыталась вытащить ее снова, но уже с помощью телекинеза. Боль сбила с ног. Обхватив голову руками, я застонала. Не знаю, сколько я провалялась на полу в позе зародыша, может, пару минут, а может, и больше, но мне они показались вечностью.

На обратном пути в свою комнату, меня почему-то понесло в кабинет Квинта. Дверь оказалась не заперта, и я вошла. Здесь, как и в библиотеке, царил полумрак. Шторы были раздвинуты. Сквозь большое окно проникал свет уличного освещения. Подойдя к столу, я включила настольную лампу и задернула шторы, чтобы никто из внешней охраны не заметил моего проникновения.

Папки, бумаги и остальная канцелярщина меня не интересовали, а вот то, что находилось в шкафах-витринах, было весьма любопытно. В пошлый раз я недостаточно хорошо рассмотрела все эти диковинный предметы, теперь же у меня было время и возможность. Нефритовые статуэтки, плоский диск из серебристого металла с загадочными символами, каменный стакан с витиеватой трещиной, старинная золотая булавка в виде цветка с парой листочков, костяной гребень и прочая всякая всячина.

Мое внимание привлек почерневший обруч с тремя большими камнями. Открыв стеклянную дверцу, я достала его и поднесла к лампе. По ободу шел ассиметричный узор, похожий на переплетение голых ветвей деревьев. Камни были черными настолько, что казались гладкими, хотя на ощупь имели огранку. Я уже собиралась вернуть его на место, когда меня что-то кольнуло в подушечку большого пальца. Выступившая капелька крови мгновенно впиталась в поверхность среднего камня. Он вспыхнул, за ним два остальных. Голубоватый разряд пробежал по ободу. Выронив его от неожиданности, я отскочила назад. Наверное, это какой-то магический артефакт. Опять я полезла туда, куда не следовало. Я потыкала носком тапка лежащий на полу обруч. Он снова стал черным и активности не проявлял. Брать его в руки не хотелось. Взяв лист бумаги для принтера, я сложила его в несколько раз, подцепила обруч, словно ядовитую гадюку, и понесла к шкафу. Вернув его на место, я закрыла дверцу и решила больше ничего не трогать, а пойти спать, пока не случилось чего похуже.

Не тут-то было. У двери сидел волк размером с тигра и смотрел на меня фосфоресцирующими желтыми глазами. Я чуть в обморок не грохнулась. Зверь оскалился, обнажив огромные зубы, но рычать не стал. Казалось, он по-своему улыбается, по крайней мере угрозы от него не исходило.

В прошлый раз я видела этого монстра на картине. Квинт еще называл его Войцехом. Откуда он взялся? Неужели это тот самый нарисованный волк? Я посмотрела на картину и не поверила собственным глазам: волка на ней не было, только пан Тарквиновский по-прежнему расслабленно сидел в кресле. Его облик стал ярче, живее. Казалось, он сейчас поднимет кубок и отхлебнет вина. Он смотрел прямо на меня, и от этого взгляда невозможно было оторваться. Его губы растянулись в полуулыбке. "Иди ко мне", — услышала я сладкий шепот в своей голове. Он звал меня и я пошла к самому желанному мужчине на свете, забыв напрочь, что раньше он напоминал мне вурдалака.

Что-то тяжелое врезалось в меня и сбило с ног — зрительный контакт с паном оборвался. Я собиралась снова взглянуть на него, но огромная туша Войцеха загородила обзор. Волка я больше не боялась. Меня продолжал манить образ пана. Хотелось сесть ему на колени, обвить руками шею и впиться поцелуем в губы, но волк мешал. Я постаралась отползти в сторону — он угрожающе зарычал. Какое-то время я тупо смотрела на зверя, пытаясь сообразить, почему он не пускает меня к пану. Потом дошло, что Войцех по-своему защищает меня от картины. Колдовское наваждение схлынуло — я повернулась к портрету спиной. Войцех успокоился и прилег у моих коленей. Я погладила его за ушами — он прикрыл свои желтые глазищи от удовольствия. Вдохновленная такой реакцией, я стала гладить его интенсивнее, почесывая бока и холку. Его шерсть была густой и жесткой, но мне нравилось, это успокаивало. Я зевнула, нужно было возвращаться в постель.

— Ну все, Войцех, пора мне спать, — я поднялась с пола.

Закрыв глаза, не хотелось больше встречаться взглядом с паном Тарквиновским, я вышла в коридор. Волк увязался за мной.

— Разве тебе не надо сторожить кабинет? — спросила я его, будто он мог мне ответить.

Войцех вздохнул почти по-человечески и пошел прямо к двери моей комнаты.

— Значит, теперь ты решил охранять меня? Похвально! Вот сиди тут всю ночь и сторожи, — я указала на место возле двери.

Он посмотрел на меня немигающим взглядом.

— Надеюсь, ты понял, — пробурчала я себе под нос, открывая дверь.

Войцех прошмыгнул в комнату, чуть не сбив меня с ног, и запрыгнул на кровать.

— Ну ты и нахал! А ну слезай! Это мое место. Хочешь остаться здесь — марш на коврик, — я схватила край одеяла, чтобы стащить его с кровати.

Он зевнул во всю пасть, демонстративно щелкнув зубами прямо у меня перед носом. Положив голову на передние лапы, он закрыл глаза, делая вид, что уснул.

— И не стыдно тебе? Я битый час гладила, чесала тебя за ухом, а ты взял и занял мое место, неблагодарная ты скотина!

Войцех открыл глаза и с укоризной посмотрел на меня, будто понял, что я ему сказала. Он нехотя спрыгнул с кровати. Я быстро забралась под одеяло. Свято место пусто не бывает. Волк медленно обошел комнату и улегся у двери. Я заблокировала ее с пульта и только тогда вспомнила, что забыла потушить свет в кабинете Квинта, но возвращаться туда не собиралась.

Я уже засыпала, когда почувствовала, что нечто большое запрыгнуло на кровать.

— Войцех, — вяло простонала я.

У меня не было сил, прогонять его. Пусть спит здесь, раз ему так удобней, кровать большая. Но он только лизнул меня в щеку и вернулся на место у двери.

— Черт! — тихо выругалась я, вытирая лицо от волчьего "поцелуя". Через минуту я уже спала.

↑

Глава 37. Константинопольский договор

Квинт.

300 — 320 годы нашей эры.

После битвы я покинул Рим, не смог жить в городе, каждый камень которого напоминал мне о Реме. Год я скитался по Европе, от Средиземноморья до побережья северных морей, и снова на юг, к Черному морю. Я искал несовершеннолетних даркосов, о рождении которых было заявлено, чтобы защитить и воспитать их. Мои поиски оказались напрасны, дети исчезли, будто и не рождались вовсе. Все, что я смог отыскать, едва уловимые следы заклятий Сокрытия. Значит, юных даркосов перебили видящие. План Целестины работал даже после ее смерти.

Я поселился в Константинополе, заняв дом даркоса Басилевса, бывшего здешнего владыки. Его сын был последним из списка разыскиваемых мною детей. Идти куда-то еще — не имело смысла, да и желания тоже не было. В Константинополь прибыли мои фамильяры, вместе с имуществом и рабами.

Я жил, не вмешиваясь во власть людей, размышлял и наблюдал. За тысячелетия нашего правления человечество дальше колеса и рычага не продвинулись. Мы намеренно препятствовали их техническому прогрессу. Пора было положить этому конец. Меня не страшила участь предков из Дарианской империи, наоборот, я хотел, чтобы люди достигли звезд, сами, без нас. Потенциал у них был, но наша магия была ему помехой. Я решил скрыть ее, превратить в небылицу, тогда-то в моей голове и зародился план Покрова.

О видящих ничего слышно не было. Они таились, ожидая действий с моей стороны. Двадцать лет неопределенности в конечном итоге заставило их отправить посольство в Константинополь. В мой дом явились две представительницы Древа. Я принял их в зале для аудиенций, его помпезны антураж с троном на возвышении, как нельзя лучше, подчеркивал мое отношение к бывшим союзницам.

Женщины медленно шли по огромному залу, полные достоинства и грации, казалось, они едва скользили по мозаике пола. Сидя на троне, я ожидал их приближения, наблюдал и оценивал. Одна была похожа на Целестину, наверняка, ее младшая дочь. Ее золотые волосы были заплетены в сложную прическу по римской моде, а лазурное платье расшито жемчугом. Она явно нервничала, хоть и старалась это скрыть. Другая была спокойна и уверенна, она не сомневалась, что пришла к союзнику. Копну ее медно-рыжих кудрей не сдерживала сложная прическа, лишь пара косичек была заплетена на висках. Простое белое платье, без изысков и вышивки, могло обмануть насчет ее статуса, но я не сомневался, что именно она старшая.

— Лорд Тарквин, — поклонилась мне женщина в белом.

Меня так назвали впервые. Титул и имя были переиначены на манер англов, чьи племена теснили Римскую империю в Британии. Видимо, она родилась и выросла среди них. Мне понравилось это новое имя, оно соответствовало тем временам, что наступали. Провинции империи все больше обособлялись. Германские племена давили на границы. Готы рвались к Дунаю. Пока их отгоняли, но это ненадолго. Без Рема Рим медленно, но верно, превращался в Колосс на глиняных ногах, и он уже шатался.

— Назовитесь, — мой тон был холоден.

— Леди Игрэйна, глава Древа.

— Советница Сибилла, — представилась блондинка.

— Что привело вас ко мне?

— Мы благодарны тебе за выживание Древа, и хотим укрепить наш союз, — ответила Игрэйна.

— Ты верно шутишь!? — во мне вспыхнул гнев. Повинуясь порыву, я встал с трона и подошел к ним. Во мне росла жажда. Глава Древа осталась стоять на месте, советница же попятилась. Спокойствие одной и страх другой возбудили мое любопытство, а оно остудило гнев и обуздало жажду, тем не менее я не удержался от обвинений: — Целестина предала клятву, принесенную мне. Я видел, что сделал ее Круг на поле битвы. Целью были все даркосы, а не только мой отец. Грифонов тоже намеренно принесли в жертву, чтобы не путались у вас под ногами.

— Эти обвинения беспочвенны, лорд Тарквин, — голос Игрэйны был спокоен и тверд, она верила в то, что говорила. — Я потомок Мирофоры, а мы чтим ее заветы.

— Значит ли это, что твоя мать или же сестры не принимали участия в битве?

— Моя мать входила в Круг Целестины, сестры тоже были на поле. Они отдала свои жизни ради прекращения этой войны.

— Тогда они нарушила клятву. Нельзя плести заклятие, о цели которого не знаешь. Я более ничего не должен видящим.

— Что это значит? — недоуменно спросила Сибилла.

— Я не стану начинать войну ради мести за свой вид, но и гарантировать вам защиту от будущих поколений даркосов не буду. Отныне наши пути расходятся.

— Мы просим снисхождения, лорд Тарквин, — глава Древа упала на колени, Сибилла последовала ее примеру. — Мы не знали о нарушении клятвы, и готовы принести новые.

— Я не вижу выгоды в этой сделке. Мое доверие к вам подорвано. Видящие пятьсот лет манипулировали мной, играя на наших с отцом противоречиях. Больше этому не бывать.

— Если и так, то мы не в ответе за интриги Целестины и ее Круга. У Древа отныне иные цели, мы всего лишь хотим мира. Нам необходима твоя защита, неопалимый дракон, — Игрэйна опустила голову, всем своим видом выражая смирение и мольбу.

Как интересно она меня назвала, неопалимым. Верно подмечено, если меня не взяло пламя заклятия Круга четвертого поколения, то пятому я уже не по зубам.

— Вы перебили наших детей. О какой защите ты просишь?

— На моих руках нет их крови, — она не врала.

— Если ты действительно так желаешь союза со мной — докажи, что Древу можно доверять, найди виновных, — я повернулся и направился прочь из зала, давая понять, что аудиенция окончена.

— Лорд Тарквин, — окликнула меня Сибилла. — Я знаю, кто это сделал, точнее, почти уверена в этом.

Я остановился и обернулся к ней:

— Говори.

— Это Элейн, советница от рода Ламии, и ее Крошки. Еще до битвы моя мать часто совещалась с Катраной…

— Ты дочь Целестины? — перебил я ее.

— Да, — она кивнула, подтвердив мою догадку.

Я вернулся к коленопреклоненным видящим и навис над Сибиллой — она сжалась, затравлено глядя на меня.

— О чем твоя мать говорила с бывшей главой рода Ламии?

— Я мало, что знаю, — ее голос был тороплив и сбивчив, лицо бледнее мела, а длинные пальцы нервно теребили жемчужины на платье. — Они использовали "Полог тишины", дабы сохранить свои секреты в тайне, но однажды я услышала обрывок их разговора. Катрана покидала наш дом, моя мать ее сопровождала. Они шли по коридору мимо моей комнаты. Это было ночью, но я не спала. Услышав их голоса, я подошла к двери и прислушалась. Моя мать сказала, что Элейн должна завершить начатое. Катрана ответила, что ее дочь не подведет. Они прошли, и я больше ничего не услышала. Тогда я подумала, что мама назначила своей преемницей Элейн. Перед битвой я спросила ее об этом, но она ответила, что передаст свои полномочия Игрэйне. Я была удивлена, но более расспрашивать не стала.

— Меня не интересуют ваши интриги.

— Речь не о них. Когда мы явились в убежище, Элейн со своей Ветвью не пришла. Они появились лишь спустя месяц после битвы. Я спросила ее о причине их отсутствия — она ответила, что выполняла последнюю волю моей матери, но какую, говорить не стала.

— А тебе сказала? — я посмотрел на Игрэйну.

— Я не спрашивала.

— Почему?

— Элейн старше меня — она должна была возглавить Древо, но власть досталась мне. Я не хотела начинать свое правление с раздоров, тем более с главой тайной службы. Когда она привела Крошек в убежище, то не посчитала нужным отчитаться передо мной, а я не стала давить на нее.

— Похоже, твоя власть в Древе не столь прочна.

— Это не так. Совет на моей стороне, только Элейн в оппозиции.

— Она здесь, в Константинополе?

— Нет, осталась в Галлии. Она была против нашего посольства, но остальные советницы согласились на союз с тобой. Мы с Сибиллой посланы сюда потому, что наши семьи уже клялись тебе в верности.

— И на что вы готовы пойти ради этого союза?

— Мы примем любые твои условия.

— Даже признаете меня своим протектором?

— Да.

— Уверена? Ведь тебе, Игрэйна, как главе Древа, придется поклясться мне в верности от лица всех видящих, как живущих ныне, так и будущих поколений.

— Да, я уполномочена принести подобную клятву.

— Что ж, может, цена пошатнет твою уверенность, — я смотрел ей прямо в глаза, но страха в ней по-прежнему не было. Сильная женщина, такая сможет удержать Древо под контролем. — Я буду брать в наложницы дочерей советниц, или тех, кого сам выберу из вас. Такова будет ваша плата за защиту и компенсация за убитых детей.

— Мы готовы пойти на эту жертву.

— Есть еще одно условие: никаких связей с даркосами, конфликтов или союзов. Вы будете иметь дело исключительно со мной.

— Так и будет.

— Тогда клянись.

— Я, Игрэйна, видящая пятого поколения, пятнадцатая глава Древа, клянусь Светом, что отныне весь наш род признает лорда Тарквина, черного дракона, своим протектором. Мы будем хранить ему верность, пока он жив, или пока живо Древо. Мы обязуемся подчиняться его власти, выполнять любые его приказы. Мы будем отдавать ему в наложницы дочерей советниц, или тех из нас, кого он выберет сам. Наши связи с даркосами будут осуществляться только с его ведома и одобрения.

Когда Сила приняла ее слова, я протянул ей руку, помогая подняться с колен. Теперь настал мой черед:

— Я, Тарквиний Квинт, черный дракон, клянусь своей Кровью и Хаосом, что буду защищать Древо от даркосов и других врагов, пока они не нарушат данного мне слова.

— Благодарю, лорд Тарквин, — Игрэйна снова поклонилась, Сибилла тоже.

— Первым моим указом вам будет принятие политики Покрова.

— Что это значит?

— Мы скроем магию от людей. О нас они тоже должны забыть — мы уйдем в "тень", а через сотню лет станем для них лишь мифом.

— Почему мы должны отказаться от власти!? — спросила Сибилла, ее страх уступил место негодованию. — Мы обладаем Силой, а они нет. Без нас они ни на что не способны.

— Сибилла, наш лорд-протектор прав, — осадила ее Игрэйна. — Этот мир принадлежит смертным — мы здесь вопреки законам Творца. Сам факт нашего существования увеличивает энтропию. Если будем открыто применять Силу и править с ее помощью, то рано или поздно привлечем внимание ангелов Закона, а они умеют наводить порядок.

— Чтобы до этого дошло, нужно развязать магическую войну вселенского масштаба! — лицо советницы от магов Влияния пошло красными пятнами. — Даркосы тысячелетиями правили этим миром с помощью магии — ангелам было на это плевать.

— Я не велю вам отказаться от власти, — я повысил голос. — Просто она станет тайной. В данный момент нас слишком мало — людей много. Если они поднимут против нас бунт — сметут всех. Сражаться же с мифом они не станут.

— Это разумно, — уже спокойнее сказала Сибилла.

— Тогда ступайте. Сообщите Элейн, что следующей моей наложницей будет ее дочь. Через сто лет она должна явиться ко мне. Если не прейдет — приду я, но уже за Элейн. Так будет со всеми советницами, которые откажут мне в своих дочерях.

Обе женщины поклонились и направились к выходу.

Мой фамильяр мысленно сообщил, что главный Грифон желает аудиенции. Я был удивлен, что Орден еще существует. Похоже, Ромул тоже позаботился о выживании своей организации. Я велел проводить его в зал. Столкнувшись с видящими в дверях, новый глава Грифонов не сказал им ни слова, но обе стороны явно были не в восторге от встречи.

Грифон замер в двух десятках шагов от меня. Его рост и телосложение были средними: не худ и не тучен, не низок и не высок. Внешность тоже была средней, неприметной, только колючий взгляд говорил о том, что он не так "сер", как кажется. Одет он был под стать облику: запыленный хитон, кое-где заштопанный, кое-где в пятнах, обут в простые сандалии. Диссонанс вносила лишь золотая монета времен Тарквиния Луция Гордого, висевшая на его груди. Из воспоминаний матери, доставшихся мне после ее смерти, я помнил этот чеканный профиль последней личины Ромула.

Еще до моего рождения Ромул начал хандрить, слишком долгая жизнь утомила его. Моя мать была единственным лучиком в его безрадостном существовании. Он любил ее более остальных своих детей, поскольку она походила на него складом ума. Они много времени проводили вместе, пока она была ребенком. Он обучал ее политике, делился секретами власти и влияния. Когда она подросла и расцвела — обратила на себя внимание Рема. Мой отец сделал ее своей супругой и фамильяром, дабы сохранить ее безупречный облик вечно-юным. Десять лет он сопротивлялся гону, наслаждаясь обществом жены, но в конечном итоге сдался. Когда она умерла при родах, Ромул окончательно потерял интерес к жизни. Опасаясь, как бы он не сошел с ума и не наложил на себя руки, Рем решил применить весьма радикальный способ лечения, изгнал его из Рима. Сменив царскую тогу на обноски нищего, Ромул взбесился, апатия превратилась в ненависть, подвигнув его к действиям. Рем слишком хорошо знал своего названного брата, чтобы поступить с ним именно так. Путешествуя по миру и подбирая обездоленных фамильяров, Ромул сколотил Орден Грифонов, тем самым обретя желание жить дальше.

И вот теперь его преемник стоял передо мной, поблескивая золотым талисманом с профилем моего деда:

— Тарквиний Квинт, если не ошибаюсь? — его латынь выдавала римлянина.

А он нагл и самоуверен. Мне захотелось свернуть ему шею за непочтительность, но как и с видящими, любопытство взяло верх:

— Ты в моем доме и просил о встрече. Не желаешь представиться?

— Меня называют Петром Ключником, но так ли это на самом деле, я не знаю, — он намекнул на потерю памяти, после гибели своего господина.

— Значит, Ромул сделал тебя преемником?

— Нет. Я создал свой Орден, позаимствовав его идею.

— Откуда ты узнал о детище Ромула, если лишился памяти?

— Я остался в том доме, где это случилось. Слуги ухаживали за мной. Они не знали, когда вернется хозяин, а я не помнил, что он мертв. Когда я несколько оправился, то занял место почившего управляющего, поскольку слуги утверждали, что я был близок к господину. В доме было много архивов, из них я и узнал о вас, и о нас.

— В Риме, помимо меня, жил только один даркос. Ты ведь родом оттуда, не так ли?

— Да. Ранее я служил легендарному Рему, но остальные знали его как Диона Кассия.

— Это последнее официальное имя моего отца. Странно, что я не видел тебя в его доме.

— На это мне нечего ответить.

— Зачем ты явился сюда, Петр Ключник?

— Посмотреть на живого даркоса. Константинополь ближе страны Хань.

— Ты знаешь о Лонгвее? — эта новость не обрадовала меня. Я надеялся, что на Востоке мой младший брат будет в безопасности, и его не постигнет участь несовершеннолетних даркосов. Но если Грифон знал, что он жив, то и Крошкам Ламии это могло быть известно. — Слуги не могли рассказать тебе о нем. Лонг прятал лицо под обликом римлянина и жил в другом доме.

— Ваш отец вел весьма подробные архивы.

— Рем использовал даркосский, а не латынь. Его записи мог прочесть только даркос.

— Отчеты его шпионов были на латыни.

— Надеюсь, ты не делился с видящими той информацией, что почерпнул оттуда? — я уже сожалел, что не приказал фамильярам сжечь дом Рема.

— Они мои враги, а с врагами не делятся секретами, — сказал он с ненавистью.

— Так вот, кто подтолкнул Древо явиться ко мне на поклон. Одного дракона они еще могли игнорировать, но оказаться между мной и твоим Орденом, посчитали опасным. Если не секрет, скольких бывших фамильяров ты собрал?

— Семьдесят шесть, и это пока не все.

— Прилично. Ты не терял времени даром.

— Я умею быть одержимым целью, — в его взгляде был неприкрытый вызов.

— И какова твоя цель?

— Уничтожить Древо.

— Смело. В чем же суть вашего раздора?

— Это наше дело.

— Теперь и мое, отныне я их лорд-протектор.

— Почему? Они сгубили ваш род, — его кулаки непроизвольно сжались, но тон отдавал горечью.

— Мы все устали от войны. Месть пуста, я это знаю по собственному опыту.

— А власть?

— Власть я у них отнял. Они более не представляют угрозы.

— Раз так, мне больше нечего здесь делать, — он повернулся, чтобы уйти.

— Я утвердил политику Покрова, по которой наше существование для смертных становится тайным, — я сверлил взглядом его спину, подавив новую волну гнева. — Если твой Орден не поддержит ее — я разгоню вас.

— Пусть будет по-твоему, — он даже не обернулся.

Я наблюдал за ним, пока он не покинул зал, размышляя о том, убить его сейчас, или посмотреть, что будет дальше. Решил выждать, ибо противостояние придает остроту жизни. Как же я тогда ошибался…

↑

Глава 38. Ночной визитер

Алиса.

Я проснулась внезапно. Волк глухо рычал у двери. Часы на панели телевизора показывали 3:07 ночи.

— Войцех, что случилось? — прошептала я.

Он глянул на меня и снова уставился на дверь, словно за ней кто-то прятался, но рычать перестал.

— Там кто-то есть? Мне открыть дверь? Может, ты хочешь выйти?

Он снова посмотрел на меня и отвернулся.

— Ясно, что ни черта не ясно, — я включила ночник на прикроватной тумбочке.

В его тусклом свете стало видно, как сильно напряжено тело волка, будто он ожидал нападения. Значит, дело серьезно. Я тоже решила быть готовой, сама не знаю, к чему. Встав с кровати, я сбросила пижаму, затем отыскала в шкафу свою старую одежду, видимо, туда ее запихнула горничная. Я натянула джинсы, футболку и свитер. Такой прикид больше годился для нестандартных ситуаций, чем дизайнерские наряды и модельная обувь. Прихватив куртку, вдруг придется бежать из дома, я закрыла дверцу шкафа, обулась и присела на край кровати. Волк посмотрел на меня, затем перевел взгляд на лампу. Я поняла его без слов и погасила свет.

Время тянулось бесконечно медленно. Я не спускала глаз с электронных часов: минута, две, три, пять. Все тихо. Может, Войцех зря поднял тревогу? Хотя с моим-то человеческим слухом и нюхом, лучше не оспаривать волчье чутье.

Спустя семь минут я услышала приглушенный хлопок в коридоре. Войцех молча попятился от двери. Он весь подобрался и замер, готовый к прыжку. Кто-то мягко повернул дверную ручку и открыл дверь. Странно, я отлично помнила, как заблокировала ее перед сном. Войцех прыгнул. Хлопок — он рухнул прямо туда, где секунду назад появилась тень, стрелявшая в него. Вскочив с кровати, я попятилась в угол комнаты, подальше от нападавшего. Волк тихо заскулил. Слава Богу, жив.

— Алиса, — прозвучал знакомый голос.

— Зиг, какого черта! Зачем ты стрелял в него? — я бросилась к раненому зверю.

— Не переживай, через час будет как новенький, особенно если перекинется.

— Ты о чем? — я погладила бедного волка по голове. Он дрожал всем телом, но больше не скулил.

— Ты даже не знаешь, что это за тварь? — удивился Зиг. — Войцех оборотень: наполовину волк, наполовину человек.

— Черт! — а я гладила его и чесала за ухом, будто он обычное животное, потом еще и переодевалась в его присутствии. Ну да ладно, не девственница, чтобы сгорать от стыда по такому поводу.

— Собирайся и пошли, время не терпит, — приказал Зигмунд.

— Да пошел ты!

— Что ж, я хотел как лучше, но придется, как всегда, — он скользнул ко мне.

Раненый Войцех извернулся и попытался цапнуть его за ногу. Зиг снова выстрелил.

— Нет!!! — закричала я, пытаясь прикрыть собой волка.

— Уйди, дура! — рявкнул Зигмунд, хватая меня за шкирку и оттаскивая от него.

Тут бы воспользоваться магией, но я не могла, помня о неудаче, постигшей меня накануне.

— Хорошо, я пойду с тобой, только не стреляй в него больше. Ему же больно, — я всхлипнула. Слезы застилали глаза, и я ничего не могла с ними поделать.

— Лежал бы смирно — не стрелял бы.

— Он меня защищал! Разве не ясно? — огрызнулась я, пытаясь подавить истерику.

— Идем, пока его хозяин не вернулся. Куртку прихвати, чай не май месяц, замерзнешь, — он отпустил мою руку.

Я потерла место его хватки, точно синяк будет. Надев куртку, я обошла неподвижное тело вервольфа. Зиг поджидал меня у двери. Выглянув в коридор, он снова схватил меня за руку и вытащил из комнаты.

— Прощай, сынок. Надеюсь, ты не в обиде, — тихо сказал он волку, закрывая дверь.

— Сынок!? — удивилась я.

— Да. Войцех мой сын. Двигайся, Алиса, время не ждет, поговорим позже.

Мы пересекли темный коридор. У лестницы лежало тело Кристофа. Наверное, тот хлопок, услышанный мной накануне, предназначался ему.

— Он мертв? — потрясенно спросила я.

Зиг не ответил, продолжая тащить меня вниз по лестнице. Входная дверь была приоткрыта.

— А охрана? — спросила я, когда мы вышли наружу. Промозглый ветер пробирал до костей.

— Нейтрализована.

— Ты их тоже убил?

— Зачем? Они же люди.

Мы добежали до ворот. В будке охраны было темно, но через большое окно можно было рассмотреть нечто темное, лежащее бесформенной грудой на столе. Наверное, это была спина нейтрализованного охранника.

— Быстрее, — Зиг вытолкнул меня за ворота. Я волочила ноги, пытаясь замедлить наше передвижение, но он раскусил мой нехитрый план: — Если не пошевелишься, вырублю и понесу на плече.

Пришлось подчиниться. Тут до меня дошло, что мы уже за пределами поместья. Значит, я могу воспользоваться магией без всяких негативных последствий. Жаль, что похититель держал меня за руку, а как создать фаербол одной рукой — я не знала. Тогда телекинез. Нужно было чем-то запустить в него. Камней у дороги я не заметила, да и рассмотреть что-то в такой темноте было невозможно. Примерно через триста метров от ворот мы свернули на узкий проселок. Нас окружили голые деревья, листва зашуршала под ногами. Сразу за поворотом я напоролась на толстую ветку, лежащую вдоль дороги. Вот и снаряд. Сконцентрировавшись, я запустила ее в Зига силой мысли. К моему немалому удивлению она полетела в него со скоростью урагана. Он молниеносно вскинул руку — ветка отлетела в сторону, даже не коснувшись его.

— Ты что, маг!?

— Еще одна попытка, — прорычал он, разворачивая меня к себе. — И ты в полной отключке будешь путешествовать в багажнике. Это последнее предупреждение. Поняла?

Для доходчивости он меня еще и встряхнул разок.

— Да, — прошептала я, напуганная его яростью.

Он пристально посмотрел мне в глаза и потребовал:

— Клянись Светом.

— Клянусь.

— Полностью.

— Как?

— Клянись, что не применишь против меня Силу.

— Зачем?

— Иначе мне придется принять меры, которые тебе совсем не понравятся.

Что за глупость? Какие-то клятвы. Кто их вообще держит? Ну раз он хочет — с меня не убудет.

— Клянусь Светом, что не применю против тебя магию, — я даже руку к сердцу приложила для убедительности. Что-то горячее прокатилось вдоль позвоночника и кольнуло в сердце, прямо в том месте, где я держала руку. Я вздрогнула.

— Клятва дана и принята, — кивнул он.

И в этот момент я поняла, что не смогу применить против него Силу, пока он не вернет мне эту чертову клятву. А если попытаюсь, то буду наказана чем-то очень могущественным, что себе дороже.

— Ты обманул меня, — прорычала я. — Воспользовался моей неопытностью.

— Пошли, — он потащил меня дальше по проселку, не обращая внимания на мои упреки.

Метров через сто я рассмотрела в темноте автомобиль, похоже, джип. Он был заляпан грязью до самой крыши. Впихнув меня на заднее сиденье, Зигмунд сел за руль. Пристегиваться он не стал, завел двигатель и рванул дальше по проселку. Какое-то время мы ехали молча. Машину нещадно трясло на ухабах. Вести диалог в таких условиях — только зря челюстью щелкать, можно и язык прикусить. Через полчаса мы выехали на окраину какого-то населенного пункта — дорога стала более или менее сносной.

— Куда мы едем? — требовательно спросила я.

— Когда приедем, узнаешь, — грубо ответил он.

Дальнейшие мои вопросы он попросту игнорировал. Но я не собиралась сдаваться, просто решила немного выждать.

Мы объехали неизвестный поселок и выскочили на трассу. В это время машин было немного. Зигмунд прибавил скорость. Мы летели в сторону столицы, я это точно знала, благодаря своему топографическому таланту.

— На-ка, надень, — он протянул мне знакомую коробочку.

— Это же сережки моей матери! Откуда они у тебя? Это ты обокрал мою квартиру?

— Нет, но я нашел тех, кто это сделал, а теперь возвращаю пропажу.

— Спасибо, раз так.

— Надевай. Изумруды очень пойдут к твоим глазам, — огорошил он меня комплиментом.

— Ну не знаю. Мама их берегла, никогда не надевала. Она обещала подарить мне их на свадьбу.

— Это поправимо. Можем заехать в ЗАГС и расписаться, — он улыбнулся мне фирменным оскалом в зеркало заднего вида.

— Что в этих серьгах такого, раз ты готов даже жениться на мне, лишь бы я их надела? И вообще, когда делают предложение, кольца дарят, а не серьги.

— Будет тебе кольцо, только серьги надень.

— Зачем? — упрямо спросила я.

— Это подарок твоего отца. Ты ведь знаешь, кто он? Или Квинт утаил это от тебя?

Я потрясенно посмотрела на его отражение в зеркале.

— Энтаниель из Дома Зори, третий маг пути, — назвала я имя и титул отца.

— Ага, значит дракон рассказал тебе кое-что. Интересно, что конкретно?

— Он сказал, что мой отец погиб еще до моего рождения.

— А кто его прикончил, не сказал?

— Нет. Ты знаешь, кто это сделал?

— Тарквин. Он хотел украсть его магию Пути, но не вышло. Потому он взялся за тебя, в надежде, что ты унаследовала талант отца.

— Зачем ему это?

— Чтобы выпить твою Силу вместе с даром, убить, проще говоря, а потом самому странствовать по вселенным.

— Не верю, — я замотала головой. Слезы брызнули из глаз. К горлу подкатил ком. Моим лежким стало не хватать воздуха.

— Даркосы — вселенские паразиты, моя дорогая. И нечего реветь. Мы на войне.

— Они создали людей, — возразила я сквозь слезы.

— Чтобы поработить и использовать в своих интересах. Поверь, ты еще много о них не знаешь.

— За что ты их так ненавидишь?

— Оденешь серьги, расскажу.

Я вдела отцовский подарок в уши и приготовилась слушать.

↑

Глава 39. Пес войны

Зигмунд.

1611 — 1632 годы.

Я родился в Кракове в семье кузнеца лета 1611-го от Рождества Христова. Семья у нас была большая, мать с отцом да семеро детей: самая старшая Агнешка, потом Беата, Адам, Руженка, Ежи, Амброзий и я. Отец целыми днями трудился в кузнице. Мы с братьями помогали ему с малолетства, а сестры помогали матери по хозяйству.

Адам был подмастерьем отца. Все знали, что кузница должна перейти ему по наследству. Ежи продали соседу-оружейнику, когда ему минуло одиннадцать. У оружейника были только дочери, а дело кому-то передавать надо. В перспективе Ежи должен был жениться на Катинке, его младшей дочери, ибо она подходила ему по возрасту.

Моя мать была набожной католичкой. Одев в лучшую одежду, каждое воскресенье она водила нас в костел, послушать проповедь ксендза, которого почитала как святого. По той же причине Амброзий ходил у нее в любимчиках. Он терпеть не мог кузницу, зато обожал костел и псалмы. У него был чистый глубокий голос. Ксендз взял его в церковный хор, а когда голос стал ломаться, определил в служки. В пятнадцать Амброзий принял постриг, чтобы служить Богу до конца своих дней.

Сестер рано выдали замуж, что в те времена было нормой. Агнешку я вообще помнил плохо. Когда я появился на свет, ей было пятнадцать, а через год она вышла замуж за второго сына пекаря и переехала с мужем на другой конец города, где они открыли пекарню. Беата вечно летала в облаках, за что частенько получала нагоняй от матери. Она мечтала выйти замуж за шляхтича — стать панной, но вышла за кожевенника с соседней улицы. Через год она сбежала от него, оставив новорожденного сына. Мать считала Беату позором нашего семейства — даже имя ее запрещала произносить в доме. Руженка была моей нянькой — я любил ее больше остальных братьев и сестер.

В детстве я был озорником и забиякой. Мать говорила, что у меня ветер в голове, а в глазах бесы пляшут. Она относилась ко мне с опаской, держала дистанцию. Причиной тому было то, что я появился на свет мертворожденным. Повитуха уже завернула мое тело в холстину, чтобы вынести вон, когда я разразился плачем. Все посчитали это чудом, божественной меткой, но ни набожности, ни святости во мне не было. В костеле я зевал, молитв не понимал, а ксендз мне не нравился. После меня у матери детей больше не было. Может, потому она и стала задумываться, Бог ли меня воскресил или же все-таки Дьявол. Однажды я подслушал, как она спрашивала об этом ксендза на исповеди. Я был мал, но это потрясло меня до глубины души.

В кузнице я работал, как и другие братья, особенно когда Ежи, а потом и Амброзий покинули дом: раздувал меха, держал клещами заготовки, подносил инструменты. Когда подрос и окреп, стал молотобойцем Адама. К тому времени он уже был фактически хозяином кузницы. Отец стал часто хворать, его подводили ноги. Старший брат рассчитывал, что я и дальше буду помогать ему, пока его сыновья не займут мое место, но я не собирался растрачивать жизнь на молот. Мне нравились кулачные бои. Работа молотобойца сделала меня сильным и выносливым, потому я преуспевал в таких лихих забавах. Еще я любил пращу, никто лучше меня во всем Кракове не бил голубей.

В свободное от кузни время я забегал в мастерскую оружейника к Ежи. С ним я сошелся куда ближе, чем с угрюмым молчуном Адамом. Мне нравилось смотреть, как он затачивал наконечники для стрел или шлифовал ножи, заготовки для которых ковал отец или старший брат. Однажды он предложил мне опробовать набор метательных ножей его работы. Мы вышли во двор за мастерской. На стене сарая висел выщербленный деревянный круг, спил старого дуба.

— Попадешь? — Ежи с ухмылкой кивнул в сторону мишени.

— Легко, — усмехнулся я.

— Смотри, Зиги, это тебе не камнями в голубей швырять.

— Посмотрим, — я взял у него первый нож.

Я видел, как метали ножи наемники, покупатели оружейника, хотя сам никогда не пробовал. Мать строго следила за кухонными ножами, а собственного у меня не было. Городская стража запрещала ношение оружия черни. Только наемники и присягнувшие гетману вои имели такое право. Взяв нож за кончик лезвия, я метнул его почти без замаха. Он угодил прямиком в центр деревянного круга. Оставшиеся пять легли лепестками вокруг него, в точности, как я того и хотел.

— Да ты мастер, братишка, — Ежи толкнул меня в плечо.

Он притащил из мастерской арбалет с болтами, взвел его и протянул мне. Я выстрелил — болт воткнулся у первого ножа. Брат взревел потрясенно:

— Ух ты! Тебе бы в казаки идти к пану гетману.

Тогда-то я и понял, что это моя судьба: я стрелок, а не кузнец.

— Казаком родиться надо, Ежи, они чужаков не берут, — вздохнул я. — А вот в наемники я подался бы.

С тех пор я стал присматриваться к "псам войны", слушал их байки по кабакам. Война для них — хлеб, да еще и с маслом. Девки в захваченных деревнях всегда готовы ноги раздвинуть перед славными победителями, причем бесплатно, не то что городские курвы.

В шестнадцать лет я понял, что пора принять свою судьбу. Стащив из мастерской Ежи набор метательных ножей и арбалет, я сбежал из дома с ватагой наемников, чтобы начать лихую и полную приключений жизнь "солдата удачи".

Мои радужные мечты обернулись сплошным разочарованием. Доля солдата — кровь, грязь, боль и дерьмо. За пять лет такой жизни я повидал немало этого в раздираемой междоусобицами Польше. Мы убивали, грабили и насиловали везде, где это было возможно. Святым, как Амброзий, я никогда не был, но то, что мне пришлось делать наравне с другими, сперва выворачивало на изнанку, а потом притерпелось. Смерть перестала пугать, я привык к ее ледяному дыханию в затылок. Она стала моим ремеслом и кормилицей, хоть я и не испытывал удовольствия от такой работы. Ни в Бога, ни в Черта веры более не было. Библейского Ада я тоже не страшился, моя жизнь была гораздо хуже геенны огненной. Я перестал чувствовать душу, во мне не осталось человека. Я стал демоном войны, убийцей и насильником. А еще я знал, что есть вещи похуже смерти.

Мне минуло двадцать один, когда я и четверо моих приятелей, таких же псов войны, отправились на поиски очередного нанимателя. Шляхтич, которому мы служили до этого, был разбит своим соседом, а его деревни разграблены другими наемниками. Нам не повезло, мы оказались не на той стороне. Пан платить нам больше не мог, а задаром мы не служили.

Мы шли по тракту в сторону Кракова. В корчмах бывшей столицы часто собирались ватаги наемников, там же находили нас наниматели. Еще можно было узнать, кто из шляхты имеет зуб на соседей, к кому можно податься.

Нам навстречу, вздымая клубы пыли, ехала кавалерийская сотня. Судя по штандарту, это был эскорт вельможного пана Тарквиновского, магната, чьи земли мы пересекали.

— Стоять, — поднял руку сотник.

Сотня элеаров встала, повинуясь его приказу. Мы тоже остановились. Он глянул на нас недобро и рыкнул:

— Кто такие?

— Вольные солдаты, пан сотник, — поклонился ему Упырь.

Как Упыря звали на самом деле — никто не знал. Кличку эту он заработал за то, что любил резать глотки, а потом слизывать кровь с ножа, глядя в стекленеющие глаза жертвы. Так, по его словам, он передавал привет "костлявой". У каждого из моих приятелей были свои прозвища и демоны в голове.

Верзилу Рутгера, немца из-под Гданьска, прозвали Зубастиком за то, что он подпилил передние зубы, для пущего устрашения врага. Надо признать, ухмылка его впечатляла. Рутгер отлично владел цепным моргенштерном.

Низкорослого жилистого Томаша называли Мечом, но не из-за мастерства мечника. На каждом привале он точил свое оружие, это его успокаивало. Упырь шутил, что если Томаш перестанет наяривать свой меч, то его пора хоронить, поскольку он подох от страха.

Шустрый толстяк Бартош из Лодзя, заработал кличку Пройдоха. Он всегда искал, где бы чем поживиться. Нередко его воровские проделки спасали нас от голода, но бывало, что и ноги приходилось уносить по его вине. Бартош, несмотря на свою тушу, отлично умел подкрадываться. Удавка была его любимым оружием, но и ножом он владел ловко.

— Наемники, значит, а может, бандиты? — сплюнул в дорожную пыль сотник. Присягнувшие на верность воины всегда презирали таких, как мы.

— Никак нет, пан сотник, — заискивающе улыбнулся Упырь. Все понимали, что одно неверное слово, и нас ждет петля на ближайшем суку. Упырь умел быть подобострастным, пока не добирался до чьей-то глотки. Потому переговоры всегда доверяли ему. — Мы люди честные. Ищем кому бы послужить в ратном деле. Может, и вам сгодятся добрые вои?

— Черту в Аду ты сгодишься, курвино отродье, — рявкнул сотник.

— Подожди, Млежек, — чуть приподнял затянутую в черную перчатку кисть аристократ на вороном жеребце. Это был крепкий мужчина средних лет с гордой осанкой. От пронзительного взгляда его бледно-голубых глаз у меня мурашки поползли по загривку, а ведь я даже смерти не боялся. Пан внимательно осмотрел нашу ватагу: — Если вы так хороши, как утверждаете, я возьму вас на службу, но сперва вы должна это доказать.

— Как, вельможный пан? — спросил Упырь.

— На колени, мразь, когда с паном разговариваешь! — зарычал сотник.

Упырь не гордый — тут же бухнулся на колени. Он, вообще, боялся боли и смерти, хотя сам раздавал ее с удовольствием.

— Если впятером одолеете одного моего солдата — возьму вас, — поставил условие вельможа.

— Так это мы с радостью, — стоя на коленях, поклонился ему Упырь.

— Выбери кого-нибудь из молодых, Млежек. Хочу посмотреть, чему ты их научил. Пусть узнают цену наемникам.

— Как прикажете, пан Станислав, — сотник повернулся к солдатам и крикнул: — Эй, Вацлав, покажи пану, на что годен.

Один из элеаров спрыгнул с коня. Выхватив нож, я метнул его. Рукоятка попала точнехонько в висок парня. Он рухнул в пыль. Убивать его было бы опрометчиво, да и условием было одолеть, а не прикончить.

— Ах ты…, - начал было сотник, но пан жестом прервал его.

— Ты принят, — он пронзил меня ледяным взглядом. — Остальных повесить.

— Смилуйтесь, вельможный пан! Мы же даже не попробовали, — запричитал Упырь.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Если хоть один из вас выстоит — живите, а если нет — такова ваша доля.

— Благодарствую, вельможный пан, — Упырь поднялся с колен.

— Кирша, твоя очередь, — выбрал Млежек следующего бойца.

Кирша двигался как кошка. Опасный противник.

— Ну что, парни, спляшем? — он широко улыбнулся моим товарищам и вытащил саблю.

Я отошел в сторонку, это не мой бой. Можно сказать, мне повезло: в сече с таким, как этот Кирша, я бы не совладал. За пять лет наемничества я, конечно, научился махать мечом, но это было не мое. В основном я стрелял из засады или метал ножи, когда противник подбирался поближе. В рукопашной я тоже не плошал, но предпочитал до нее не доводить. Парни меня прикрывали из-за меткости, которая нередко спасала им шкуры.

Упырь вытащил свой фальшион со скошенным обухом и охотничий нож. Рутгер снял с плеча моргенштерн и расставил ноги в боевой стойке. Томаш достал меч из ножен и стал обходить Киршу по дуге. Тот даже глазом не повел. Пройдоха, как всегда, спрятался за Упырем и Зубастиком. Он вытащил свой тесак, его любимая удавка была сейчас бесполезна.

Рутгер замахнулся. Кирша присел, уклоняясь от шипастого шара. Подавшись вперед, он кончиком сабли полоснул Зубастика по бедру. Тот охнул и припал на колено раненной ноги. Обратным движением Кирша ударил его гардой в висок. Рутгер повалился на землю, потеряв сознание. Первый был готов.

Не прекращая движения, панский воин сделал легкий разворот вправо, чтобы не оставлять за спиной Томаша. Я оценил выгодность его позиции: бесчувственный Рутгер валялся на пути Упыря и Пройдохи, Меч оказался сбоку, а не сзади. Томаш атаковал сверху. Кирша легко отбил этот выпад, шагнул вперед и кулаком достал противника в челюсть. Меч отшатнулся и замотал головой. Элеар выбил его оружие и следующим ударом отправил в дорожную пыль. Тот попытался дотянуться до упавшего клинка, но был добит навершием эфеса по темени. Минус два.

Настала очередь Пройдохи. Кирша обходил его слева, когда он атаковал из нижней позиции. Воин с силой парировал вниз, от чего Бартош упал на колено. Удар ногой в челюсть довершил начатое. Вот и третий готов.

Упырь медленно шел на противника, поводя фальшионом из стороны в сторону. Неожиданно он прыгнул вперед, в коротком замахе пытаясь рубануть сверху, а ножом достать сбоку. Кирша отскочил, уходя от обоих клинков. Он разгадал маневр Упыря: если бы он отбил удар, то подставил бы незащищенный бок под кинжал. Сделав молниеносный выпад, он с силой уколол коварного Упыря в плечо, отчего рука того повисла плетью.

— На колени, — прорычал он, приставив саблю к Упыринному горлу.

Тому ничего не оставалось, как подчиниться. Фальшион он больше поднять не мог, а кинжалом не дотянуться. Элеар надавил сильнее — струйка крови потекла по шее Упыря. Было заметно, как он струхнул. В этот раз перерезать глотку могли уже ему.

Кирша потребовал:

— Брось оружие, живо!

Упырь исполнил. Бой занял всего пару минут. Мне было не жаль своих товарищей. У меня вообще не было никаких эмоций, кроме, пожалуй, зависти мастерству Кирши. Напрашивался вопрос: если у пана такие новички, то какие же тогда ветераны?

— Что ж, Млежек, ты неплохо потрудился, гоняя своих парней, — голос Тарквиновского был бесстрастен.

— Благодарю, пан полковник! — сотник расплылся в довольной улыбке. — Рад служить!

Я вспомнил, что пан Тарквиновский был не просто магнатом, он содержал полк, потому и носил полковничий чин королевского войска.

Восемь элеаров потащили моих приятелей к деревьям. Рутгер по-прежнему был без сознания. Меч уже пришел в себя. Пройдоха стенал и просил о пощаде, но никто его не слушал. Упырь молчал упирался, зло зыркая на своих конвоиров, за что заработал пару ударов под дых и сник. Ловкий парнишка, ровесник Кирши, взобрался на старый бук, и перекинул веревку через толстую ветку. Первым повесили бесчувственного Рутгера. Вторым был Томаш. Потом настал черед Упыря. Для жирдяя Бартоша долго искали подходящий сук. Он попытался этим воспользоваться, хотел вывернуться и сбежать — не вышло.

Когда ноги Пройдохи заплясали над землей, я, глядя на капающую с его сапог мочу, подумал о том, что мне стоит им позавидовать. Мой новый хозяин был строг и скор на расправу.

Оружие повешенных подобрали и отправили в обозную телегу, туда же велели ступать и мне. Я сел на облучок рядом с возницей. Колонна медленно тронула в сторону маетка пана Тарквиновского, к моему новому пристанищу и новой судьбе.

↑

Глава 40. Доля солдата

Зигмунд.

1632 — 1644 годы.

По прибытии в замок меня определили в казарму к совсем молодым парням, которые только учились ратному делу и еще не принесли присягу пану. Они отнеслись ко мне настороженно, все-таки я был наемником, к тому же гораздо старше их. Приятелей среди них я не завел.

В первый день меня не трогали. На следующее утро нас подняли на рассвете и велели бегать вокруг замка. К своему стыду, я был последним, потому опоздал к завтраку. Успев сделать лишь пару глотков подслащенного медом сбитня, я был вынужден покинуть трапезную и отправиться на плац. Там нам выдали тренировочные деревянные мечи, разбили по парам и приказали сражаться.

Меня поставили с парнишкой по имени Ян. Он был ниже меня на полголовы и уже в плечах, что не помешало ему выиграть все схватки. Сотник Млежек сидел на завалинке, где обычно отдыхали солдаты, и пристально наблюдал за нашей парой, делая время от времени ехидные замечания в мою сторону. Ян был его единственным сыном и лучшим среди новобранцев.

Мы стучали мечами до обеда. За это время я вымотался до предела и еле волочил ноги. Молча жуя свой обед, я слушал, как остальные бурно обсуждали мой позор. Они хлопали Яна по плечу и отпускали шутки в мой адрес, но меня это волновало мало. Бесило лишь то, что прошло только полдня, а все мое тело уже ныло и болело от многочисленных синяков и ссадин, оставленных прытким сынком сотника.

Потом были стрельбища, где равных мне не нашлось, что весьма огорчило Яна и его приятелей. Поручик, видя мои успехи с арбалетом, позволил выстрелить из кремневого ружья, тогдашней военной новинки, привезенной аж из самой Франции.

— А у тебя твердая рука и меткий глаз, новобранец, — похвалил он, когда я попал в цель с первого выстрела.

После стрельбищ была верховая езда — реванш Яна. Я пару раз даже с лошади свалился, чем вызвал хохот парней и ругань десятника. Да уж, не казацкий я сын. Единственную лошаденку, что была в нашем хозяйстве, только в телегу и запрягали.

За ужином я клевал носом. Добравшись до своего тюфяка, я мгновенно уснул.

Так прошла неделя, другая. Безрадостные дни полные усталого отупения сменяли друг друга. Старые синяки желтели и пропадали, уступая место новым. На стрельбища меня больше не посылали, считая мое умение достаточным. Их заменили дополнительными тренировками с мечом и рукопашным боем. Когда остальные уходили на стрельбище, моим партнером становился кто-то из воинов пана. Ян же по-прежнему колотил меня каждое утро, но после занятий с ветеранами, мне иногда удавалось дать ему отпор.

В какой-то момент такая жизнь встала мне поперек горла — я решил бежать из панского войска, но не вышло, меня поймали.

— Двадцать плетей на первый раз, — сказал десятник. — Сбежишь еще раз, получишь пятьдесят. Ты понял, пся крев?

Меня потащили к позорному столбу. Помня печальный опыт Пройдохи, я не просил пощады. Отец порой порол меня до беспамятства, но плети десятника оказались куда хуже вожжей родителя. Шкуру они мне попортили изрядно. Я не кричал исключительно из-за упрямства, лишь губу прикусил до крови.

Отлежаться мне дали неделю, потом снова отправили в строй. Присматривать за мной стали строже. Меня и раньше не особо выпускали из виду, боясь, как бы я не украл чего, а теперь и подавно. Остальные новобранцы открыто презирали меня, для них я был почти готовым дезертиром. Десятник, старший над нами, стал строже, придираясь к каждой мелочи. Утренняя пробежка увеличилась вдвое, окончательно лишив меня завтрака. Моя пара на плацу теперь состояла исключительно из ветеранов, выбивавших из меня дурь пуще Яна. Я терпел. Тяжелый труд с детства закалил меня достаточно, чтобы выдержать солдатскую муштру. К тому же я понимал, что все это не пройдет даром. Я приобретал бесценный опыт ратного мастерства, думая лишь о том, что когда вернусь к вольной жизни — равных среди наемников мне не будет.

Несмотря на неудачу, я не отказался от идеи побега, лишь решил выждать подходящего момента, чтобы преуспеть наверняка. Я бы и попытался совершить эту глупость, если бы не один случай, кардинально изменивший мои планы, да и меня самого.

Мы, как всегда, стучали мечами спозаранку. Я был в паре с десятником. Сотник наблюдал. Неожиданно на плацу появился пан Тарквиновский. Иногда я замечал, как он смотрит на нас из окон своих покоев. Стало любопытно, почему он решил спуститься.

— Стоять смирно! — крикнул десятник, прерывая тренировочный бой.

Все замерли, опустив оружие. Сотник подскочил с завалинки и бросился к Тарквиновскому:

— Пан полковник, какая честь! Пожаловали, проверить новобранцев?

— Нет, хочу размяться. Найди мне кого-нибудь в пару.

— Окажите мне честь, пан, — поклонился Млежек. — Сам рад размять кости, за одно и парням будет наука.

— Я не против, — пан протянул руку в сторону ближайшего новобранца. Тот с поклоном вложил в нее деревянный меч.

Сотник сбросил с плеч плащ на руки подбежавшего Яна и взял его оружие.

— Смотри и учись, сынок, — шепнул он ему и направился в центр плаца, где уже ждал Тарквиновский.

Все расступились, образовав большой круг. Я оказался в задних рядах, но мой рост позволял без помех наблюдать за предстоящим поединком. Млежек принял боевую стойку. Пан по-прежнему расслабленно стоял, опустив меч и прикрыв глаза. Сотник атаковал — пан ожил. Он двигался так стремительно и ловко, будто танцевал. Меч порхал в его руке, как бабочка, оставляя за собой размытый след. Млежек тонул в этом вихре, а ведь он мастер меча, лучший в полку, но сейчас он был мышью, с которой решила позабавиться кошка. В реальном бою полковник убил бы его мгновенно.

Довольно скоро сотник выдохся окончательно. Тарквиновский опустил меч, прекращая поединок. Мы все выдохнули. Я и не заметил, как затаил дыхание, наблюдая за боем мастеров.

— Благодарю за честь, пан полковник, — тяжело дыша, сказал Млежек. Он с трудом стоял на ногах, уперев обе руки в полусогнутые колени. Ян подскочил к отцу, забирая назад свое оружие и набрасывая ему на плечи плащ. Сотник гаркнул на остальных: — Что стоите? Видели, как надо? А теперь за дело. Не посрамите ни меня, ни пана.

Мы разошлись по своим местам и продолжили тренировку. Тарквиновский величественно покинул плац, будто возвращался с прогулки, а не участвовал в поединке, так измотавшем сотника. Этот человек оказался не изнеженным вельможей, коим я его доселе считал, а самим богом войны. Глядя в спину удаляющегося пана, я вдруг понял, что нашел того, в кого стоило верить, кому служить. У меня появилась новая цель — стать достойным внимания Тарквиновского. Засыпая каждую ночь, я думал о том, что не зря потратил день, ведь он был крохотной ступенькой к вершине воинской доблести, где ярко сияла звезда моего кумира.

Дни сменялись днями, месяцы — месяцами. Я уже выигрывал треть поединков с десятником, а Яна заткнул за пояс окончательно. Наездником я тоже стал отменным. Пониманию лошадей меня научил один панский конюх, с которым я сошелся, когда планировал побег. Теперь эта наука мне пригодилась, я буквально срастался с лошадью, что помогало в конном бою.

Мое рвение было замечено и одобрено поручиком. Новобранцы потянулись ко мне, особенно те, которые имели зуб на Яна. Наша казарма разделилась на два лагеря. До драк не доходило, этого нам хватало на плацу. Мы просто подтрунивали друг над другом. Мне не было дела до Яна и мелких пакостей его прихвостней, вроде муравьев в тюфяке. Он мальчишка, который не пролил еще чужой крови, не встречался со смертью лицом к лицу. Но я знал, что придет день, когда нам придется прикрывать спину друг другу, и тогда наша неприязнь может стоить жизни обоим. Потому я игнорировал его злые шутки. Даже когда узнал, что это он поднял тревогу, когда я пытался бежать.

Через год моего пребывания в замке, меня и еще два десятка новобранцев отобрали для прохождения испытания на звание элеара. На испытаниях присутствовал пан Тарквиновский, что безмерно воодушевило меня. Я из кожи вон лез, чтобы заслужить его одобрение. Мне это удалось. Я был лучшим во всем, за что и удостоился чести присягнуть на верность лично пану полковнику.

— Клянусь верой и правдой служить своему господину и командиру, ясновельможному пану Станиславу Тарквиновскому, пока не погибну, защищая его на бранном поле, или не буду им отпущен, — торжественно сказал я, опустившись на левое колено. — И пусть пан покарает меня, если я нарушу свое слово.

— Служи с честью, солдат, — он протянул мне поднесенную слугой саблю.

Поднявшись, я принял оружие и поцеловал клинок.

— До смерти я ваш, — сказал я без всякой нужды, приложив руку к сердцу и преданно глядя на своего господина.

— Посмотрим, Зигмунд, — он едва заметно улыбнулся.

Тарквиновский пошел в замок. А я все думал о том, что он все-таки запомнил мое имя.

— Ну что, Зиг, теперь ты в моей сотне, — Млежек хлопнул меня по плечу. — Я тебя как пса шелудивого на дороге подобрал, мне и служить будешь.

— Слушаюсь, пан сотник! — я стал на вытяжку.

— Вольно.

— А как же Ян? Я думал, вы его к себе возьмете.

— Думал он! Теперь я твоя голова — мне и думать, а тебе исполнять.

— Так точно, пан сотник! — я стоял не шевелясь, втянув воздух в легкие, и взирал на него со всей возможной преданностью.

Он смерил меня суровым взглядом:

— Ты себя сегодня хорошо показал. У меня лучшая сотня, потому и беру лучших. Да и не дело это, сыну под отцом ходить. Мало ли, что люди говорить станут. Ян и Бандуху неплохо послужит.

Я скосил глаза на рослого ротмистра Бандуха, вручавшего Яну саблю.

Несмотря на неприязнь ко мне Млежека, я был рад, что попал в его роту. В его сотне был особый десяток — личная охрана пана. Брали туда только ветеранов, лучших из лучших. Каждый солдат мечтал попасть в него. Он и стал моей следующей целью.

Три года я служил под началом Млежека. Дважды за это время наш полк участвовал в военных компаниях короля Владислава IV. Пан Станислав был толковым полководцем, даже королевские гетманы прислушивались к его советам. Поговаривали, что и сам король благоволил к нему, хоть и не любил магнатов. Потери в полку после обеих компаний были незначительны. Наша сотня недосчиталась пятерых. Один из них был солдатом особого десятка. Его место занял я, как лучший стрелок в полку. Я стал видеть пана чаще. Когда он покидал замок, наш десяток всегда был рядом, готовый защитить его от любой угрозы.

Где-то через год с небольшим такой службы, пан Станислав приказал нам собираться в дорогу. У него была назначена тайная встреча с князем Ружинским. Я не интересовался политикой, но ходили слухи, что у этого князя с нашим паном не все гладко. Оба вельможи собирались встретится на нейтральной территории, в поместье одного из Белзских шляхтичей, где-то на полпути между Краковом и Луцком. Все договорено было заранее. Эскорты были минимальными, чтобы не привлекать излишнего внимания.

Мы уже третий день были в пути. Дорогу окружал лиственный лес с плотным подлеском. Я наблюдал за придорожными кустами, легкий ветерок шевелил яркую листву начала лета. Все как обычно, но что-то было не так. Возникло чувство беспокойства, причины для которого не было. Сработало мое чутье на опасность, выработанное еще в наемничестве, "чуйка", как называл его Упырь. Он частенько повторял: "Чуйка есть — живой, нету — дохлый."

Я положил на луку седла заряженный арбалет и выстрелил туда, где ветка дернулась чуть сильнее остальных. Приглушенный вскрик подтвердил мои опасения. Отбросив арбалет в сторону, перезаряжать его не было времени, я взял легкий лук. С двух сторон из кустов выскочили вооруженные люди, одетые в какие-то рубища. Они походили на разбойников, но вооружены были мечами, а не вилами и топорами, да и сражались не как смерды. Мои товарищи уже вступили в бой, а я продолжал посылать одну стрелу за другой в придорожный подлесок, где засели стрелки нападавших. Каждый их выстрел, был наводкой для мня. Они успели выпустить только пять болтов, так никого из наших и не подстрелив. Правда, один из них чуть не попал в пана, но тот молниеносно отклонился, и стрела пролетела мимо. Это заставило меня стрелять еще интенсивнее. Я уже не целился, но мои стрелы продолжали поражать лжеразбойников одного за другим. Я выбил две трети нападавших, остальных успокоили мои товарищи. Пан так и не вступил в бой, положившись на наше ратное мастерство. Мы его не подвели, одолев втрое превосходящего нас противника.

Когда все закончилось, я осмотрел поле боя. Многие были убиты. Мои стрелы торчали из их глазниц и шей. Некоторые были ранены. Один катался по земле, пытаясь вытащить застрявшую в животе стрелу. Другой отползал в кусты, зажимая пальцами рану на бедре, из нее вовсю хлестала кровь. Мы тоже понесли потери. Трое погибло. Десятник был тяжело ранен, все понимали, что он нежилец. Остальные отделались легкими порезами. На мне и пане не было ни царапины.

— Приведи ко мне вон того, — Тарквиновский указал на уползающего разбойника с раной в бедре.

Я спрыгнул с лошади. Бандит, услышав приказ пана, подобрал левой рукой оброненный кем-то палаш, и направил его в мою сторону. Выбив ногой оружие, я ухватил его за ворот и потащил к пану. Он глухо стонал. Я вздернул его кверху и попытался поставить на ноги. Его рука выпустила зажатую рану, и кровь стала течь толчками. Мне пришлось придерживать его, чтобы он не свалился во время допроса.

— Кто послал? — холодно спросил Владислав, посмотрев ему в глаза.

— Так никто, вельможный пан. Мы люди вольные — грабим, кого хотим. Вас мало было, вот мы и решились…

— Лжешь, а мне нужна правда, — голос Тарквиновского стал еще холоднее. Даже у меня мороз по коже пошел. Горе-разбойник затрясся, как осиновый лист на ветру. Я крепче стиснул его плечи. — Ответишь честно, и смерть твоя будет быстрой.

— Так я человек маленький, — застучал несчастный зубами, — Не знаю ничего.

— Ты наемник, как и твои подельники. Кто вас нанял?

— Так это, незнакомец один в Кракове в корчме к нашему ватажку подсел, — он кивнул на один из трупов, валявшихся у дороги. — Мол, дело есть человек на тридцать, желательно с опытом. Золотом заплатил.

— Чей это человек был?

— Не знаю.

— Не ври.

— Говорок у него был волынский — больше мне ничего не ведомо.

— Перережь ему глотку и об остальных позаботься, — приказал мне пан.

Трупы нападавших мы спрятали в кустах, подальше от глаз. Рану десятника промыли и перевязали, к тому моменту он уже впал в беспамятство. Вчетвером мы втащили его в седло и крепко привязали. Тела наших погибших мы взяли с собой, чтобы похоронить в поместье.

— Похоже, князь Ружинский не жаждет нашей встречи, раз послал таких встречающих. Возвращаемся домой, — решил Тарквиновский.

Мы ехали так быстро, как могли. Десятник умер следующей ночью, и пан назначил меня на его место.

Позже я узнал, что род Ружинских таинственным образом прервался. То ли мор на них напал, то ли еще что-то приключилось.

Пять лет я был десятником его охраны Тарквиновского, а потом меня повысили до поручика. Назначение это меня не обрадовало, поскольку отдалило от пана. Млежек тоже был не рад, что я стал его помощником. Набравшись на попойке в честь моего повышения, он заявил:

— Не знаю, чем ты запал полковнику в душу. У меня был другой кандидат на примете, но пан даже слушать не стал: "Зигмунд достоин", и все тут.

Это заставило меня переоценить свое назначение. Если сотник не лжет, то мне и до ротмистровских лычек недалеко.

Через два года я стал сотником, заняв место вышедшего в отставку Бандуха. Это не понравилось поручику Брагинскому и десятнику Яну. Сын Млежека метил в поручики, ожидая повышения Брагинского до сотника, а я опять встал на его пути. Чутье подсказывало, что это мне еще выйдет боком. Как в воду глядел: довел-таки Ян меня до беды, причем не на ратном поле.

↑

Глава 41. Галопом по Европам

Алиса.

Начав свой рассказ, Зигмунд свернул в западном направлении. Ночное шоссе было пустынно. Стрелка спидометра упорно дрожала у цифры сто. Где-то часа через полтора мы пересекли украинскую границу. К восходу солнца Зиг припарковал автомобиль у новенького аэропорта шахтерской столицы. Достав из бардачка два паспорта, он протянул один мне. Я раскрыла бордовую книжицу с трезубцем на обложке. Фото было тоже, что и в российском документе.

— Откуда у тебя моя фотография? — подозрительно спросила я.

— Был в твоей квартире, там и нашел.

— А про воришек, значит, соврал?

— Нет. Они меня опередили. Все, что я взял — фото.

Я вспомнила, что мой паспорт остался в сумке, которую горничная прибрала в шкаф. Алка принесла его вместе с остальными вещами. Наверное, Зигмунд посетил мою квартиру уже после нее, потому и изготовил эту подделку.

— А мой паспорт ты не нашел? — озвучила я свои предположения.

— Нашел. Только он общегражданский — с ним за границу не полетишь. Пришлось изготовить украинский загран с шенгенской визой.

— Мы что, заграницу летим!?

— Да, в Мюнхен.

— Зачем?

— Сосисок поесть, — он оскалился. — Лучше прочти свою фамилию, чтобы на контроле не оплошать, если спросят, конечно.

— Биленко Алиса.

— Билэнко, — поправил он.

Мы вышли из машины. Зигмунд достал из багажника вместительную черную сумку с надписью "Nike" и повел меня к раздвижным стеклянным дверям. Изучив табло отлетов, он сказал:

— Придется подождать. Проголодалась?

— Нет, но от кофе не откажусь.

— Если хочешь бурду из автомата, я принесу. Или дождись, когда пройдем регистрацию и контроль, там будет кофе получше.

— Долго ждать?

— Час с четвертью.

— Здорово! — раздраженно сказала я. Ожидание, с одной стороны, могло дать Квинту шанс найти нас еще до отлета, а с другой, было тоскливо без нормального кофе. — Может, все же скажешь, почему Мюнхен?

— На Братиславу отсюда не летают, а Мюнхен ближе всего к цели.

— Какой цели?

— Женщина, перестань донимать меня вопросами.

— Грубиян! — фыркнула я и отвернулась.

Время ожидания тянулось медленно. Я маялась, разгуливая по залу, рассматривала улетающих и провожающих, слушала их грубоватый говорок, щедро-разбавленный украинскими словами. Мой похититель наблюдал за мной, делая вид, что читает оставленный кем-то журнал, но я затылком чуяла его пристальный взгляд. В туалет он меня отпустил, оставшись караулить у входа, будто я могла оттуда сбежать. Это только в кино отчаянные героини протискиваются в узкие оконца под потолком или воздуховоды вентиляционной системы. Я же слабая женщина, а не супергёрл.

Наконец-то объявили регистрацию на рейс до Мюнхена. Очередь выстроилась будь здоров. Нужно было занимать ее заранее, а мы прохлаждались в фойе, шпионя друг за дружкой. Впереди всех стояла пара молодых латиноамериканцев, муж с женой. У них была гора чемоданов — то ли шоппинг в Украине удался, то ли они переезжали. Пока они сдавали свой бесконечный багаж, заставляя нервничать остальных, я все гадала, что же их привело в эти края — наверняка, не туризм.

Наконец-то получив посадочные талоны, мы поднялись на второй этаж для прохождения паспортного контроля. Пограничник, сличив мое фото с оригиналом и отыскав открытую шенгенскую визу, вернул мне фальшивку. С рамкой тоже проблем не возникло. Надежда, что за "бугор" меня не пустят, растаяла без следа.

Сумку Зигмунд в багаж не сдал. Наблюдая, как она медленно движется через сканер, я размышляла о том, где он спрятал оружие. Рамка промолчала, когда он через нее проходил. Сумка тоже не вызвала переполоха у секьюрити. Неужели оставил пистолет в машине? Но даже без него он был опаснее всей охраны аэропорта. Верзила-пограничник косился на него с явной опаской, хоть и был на полголовы выше, шире в плечах, к тому же вооружен. Зиг же безмятежно взирал на него. Он был спокоен как удав, а ведь вез с собой похищенную женщину, да еще и по фальшивым документам. Вот сейчас я открою рот и заору: "Спасите, похищают!" Что он будет делать?

Зиг бросил на меня короткий взгляд, будто выстрелил, и едва заметно качнул головой. Меня холодный пот прошиб. Он что, мысли читать умеет, или у меня на лице все написано?

Оказавшись в зале отлетов, мы отправились в кафе, позавтракать.

— Ты телепат? — обрушила я на него свои подозрения, когда он принес кофе и кексы.

— Нет. Просто у тебя такое лицо было, будто ты сейчас завопишь: "Спасите!"

Я выдохнула. Физиогном — еще не телепат. Надо бы при нем получше скрывать свои эмоции.

Через полчаса началась посадка — мы прошли на борт Боинга "Люфтганзы". Наши места находились в хвосте, сказался поздний check-in. Я впервые попала в салон самолета, раньше как-то не доводилось летать. Стало боязно, припомнились авиакатастрофы, о которых кричали СМИ. Зиг, словно почуяв мой страх, сказал:

— Не дрейфь, это самый безопасный вид транспорта. В автомобильных авариях погибает гораздо больше людей.

— Но там есть шанс выжить, а здесь — нет.

— Тогда дрожи как осиновый лист до самой посадки.

— "Добрый" ты.

— Да, я злой, даже очень.

— А то я не заметила.

— Ты еще много обо мне не знаешь.

— Так просвети.

— Не здесь. Кстати, перестань бояться. Даже если эта "птичка" грохнется — на нас и царапины не останется.

— Откуда такая уверенность?

— Приходилось падать. Как видишь, жив и здоров.

— Как тебе это удалось?

— Магия. "Защитный пузырь" — заклятие такое. Внутри можно даже кромешный Ад пережить.

— Здорово! Спасибо, мне полегчало.

— Обращайся, — он одарил меня своим фирменным оскалом.

Нас заставили пристегнуть ремни. Стюардессы провели инструктаж аварийных ситуаций, сначала на английском, потом на немецком. Лайнер вырулил на взлетную полосу и начал разбег. Я вжалась в кресло, вцепившись в подлокотники, но все прошло гладко. Пока набирали высоту, уши слегка закладывало. Зиг посоветовал открыть рот, чтобы уменьшить давление на барабанные перепонки. Помогло.

Зигмунд галантно уступил мне место у иллюминатора. Я глазела на серо-коричневый пейзаж внизу. Вспаханные после уборки поля. Терриконы. Унылая неприглядность поздней осени, когда листья с деревьев уже облетели, а снег еще не выпал. Потом все поглотили облака, белогривые лошадки. В голове завертелась песенка из мультфильма, где медвежонок скакал по небу на облаках-лошадках — стало почти весело. Зиг сидел рядом как изваяние: не говорил, не двигался, казалось, не дышал. Его глаза были полу-прикрыты. Я задала ему пару вопросов. Он их проигнорировал — пришлось отстать.

Нам подали ланч: ризотто, булочка, джем, напитки, даже вино в маленьких бутылочках. Я взяла красное. Несмотря на тот мизер алкоголя, что там присутствовал, я опьянела сильнее, чем предполагала.

Приземлились мы мягко — салон разразился бурными аплодисментами экипажу, словно они развлекали публику на подмостках. Это показалось странным. Кто хлопает таксисту или машинисту поезда — никто. С другой стороны, три часа наши жизни находились в их руках — почему не устроить бурные овации за то, что все-таки долетели. Зигмунд в ладоши не хлопал, да и сидящий рядом с ним немец тоже. Похоже, для европейцев удачный полет — норма, а не супер-шоу.

Багаж был при нас, потому мы сразу направились к выходу. Германия встретила мелким дождем, но было тепло, градусов десять — двенадцать. Воздух пьянил чистотой, несмотря на близость аэропорта и обилие транспорта.

Зиг включил мобильник и с кем-то поговорил по-немецки, затем повел меня на стоянку автомобилей. Нашей целью оказался черный внедорожник, без понятия, какой марки, я в них совсем не разбираюсь. Рядом поджидал высокий бритый наголо немец. Дождь он будто не замечал. Они с Зигом о чем-то поговорили. Меня он ему не представил, да тот и не смотрел в мою сторону, словно я невидимка. Вручив Зигу ключи от авто, незнакомец пошел к стоящей рядом "Ауди", где его дожидался водитель.

— Скинхед? — спросила я, когда их автомобиль отъехал.

— Нет. Гюнтер просто рано облысел — вот и сбривает то, что осталось. Бритый лучше, чем лысый.

— Разумно. К тому же череп у него знатный — такой можно и напоказ выставлять. А кто он вообще такой?

— Должник.

— Что, джип задолжал?

— Жизнь.

— Ты его спас?

— Нет, пощадил, — Зиг захлопнул багажник, предварительно запихнув туда сумку. Он был набит кучей всякой-всячины, но я не успела рассмотреть, какой.

— За что ты собирался его убить?

— Он влез туда, куда не следовало и узнал то, что ему знать не стоило.

— Жертва любопытства, значит.

— Работы.

— И кем он работает?

— Внешняя разведка.

— Ого! — присвистнула я. — Надо же, где у тебя должники водятся.

— Поехали, до Братиславы еще шесть часов добираться.

В этот раз он позволил мне сесть на переднем сиденье рядом с собой.

Немецкие автобаны — мечта автомобилиста: широкие, гладкие, как стол, ни единой колдобины. Зиг разгонял машину до максимально-разрешенной скорости. Мы буквально пролетели остаток Германии и въехали в Австрию. Никаких шлагбаумов или пропускных пунктов не преградило нам путь. Лишь указатель: "Добро пожаловать в Австрию!" на английском и немецком напутствовал нас. Здорово все-таки жить без границ.

Я всегда мечтала путешествовать, увы, только мечтала. Постоянно находились причины не покидать родные пенаты или отговорки: отсутствие средств, принципы, хандра. Меня будто что-то держало взаперти, не пускало, связывало. И вот теперь я ехала по Европе, рассматривая проносившейся мимо пейзаж.

Здесь было больше красок. Деревья еще не расстались с листвой. Травка зеленела. Поля пестрели лоскутным одеялом. Они были такими маленькими по сравнению с нашими бескрайними просторами. Крохотные, но частые деревеньки: пара улиц, иногда церквушка, чей шпиль торчал над черепичными крышами окрестных домов. Луга с пятнистыми коровами, лошади в загонах, даже лохматые пони. Я думала, они бывают только в цирке. Кому сейчас нужны в хозяйстве лошади, а тем более пони? Но здешние фермеры нашли им применение. Местность была холмистой, вдали возвышались седые Альпы. Дождь прекратился — выглянуло солнышко. Снег в горах засиял ослепительной белизной.

Если думаете, что Европа хороша лишь на картинках — ошибаетесь, она и есть картинка. Даже в преддверии ноября, когда у нас слякотно и мерзко, здесь красоту дождем не испортить. Куда ни посмотри, можно сделать фото для открытки.

Зигмунд включил радио, давая понять, что разговаривать не намерен, я и не настаивала. Музыка убаюкивала. В новостях я не понимала ни слова. Немецкий язык оказался по-своему мелодичен, совсем не тот, что в фильмах про войну: лающий и грубый. В какой-то момент я задремала.

Зиг разбудил меня на заправке.

— Где мы? — я потерла глаза.

— Проехали Баден. Скоро Вена. Поесть не хочешь?

— Да, я проголодалась, — авиа-ланч давно рассосался в желудке. Кормили нас часов в десять, а сейчас уже смеркалось.

— Заправлю машину, и поедим в той забегаловке, — он указал на фаст-фуд в австрийском стиле.

— Отлично, — я кивнула, рассматривая пятачок стоянки с магазинчиком и кафешкой.

Джипу достался бензин, мне жареная рыба с салатом, а Зигу сосиски с картошкой фри.

Вену мы объехали, а жаль, так хотелось поглазеть на город Моцарта и Фрейда, дворец Габсбургов, где жила знаменитая принцесса Сиси. Через час мы пересекли словацкую границу и въехали в Братиславу. Но и ее посмотреть не удалось: автобан с двух сторон ограждали высокие шумозащитные экраны, расписанные вездесущим граффити.

— Разве мы не в Братиславу ехали? — спросила я, когда столица Словакии осталась позади.

— В Банску-Быстрицу.

— Сколько до нее еще?

— Часа три, может, меньше. Потерпи. Там и заночуем. В горы лучше идти с утра.

— В горы!?

Он кивнул. Хоть Высоцкий и пел: "Лучше гор могут быть только горы," — я этой романтики не разделяла. Увы, с похитителем не спорят.

— Может, продолжишь свой рассказ, — попросила я, отрешившись от мрачных картин предстоящего восхождения. — Какая беда с тобой приключилась, и как этот Ян тебе жизнь испортил?

— Ты долго терпела.

— Ага, зато теперь мое терпение иссякло. Спать больше не хочу. Да и ты за рулем не уснешь, пока развлекать меня разговорами будешь.

— За меня не волнуйся, я могу несколько суток обходиться без сна.

— Завидую.

— Не стоит, скоро и ты так сможешь. Магия отлично снимает усталость, и продлевает бодрствование.

— Что, можно вообще не спать?

— Даркосы могут — мы нет. Нужно хоть иногда давать отдых мозгу, а то и с ума сойти недолго.

— Ясно. Так что насчет продолжения рассказа?

— Так и быть, удовлетворю твое любопытство, а то ведь не отстанешь.

— Не-а, — я помотала головой как несговорчивый ребенок.

↑

Глава 42. Фамильяр

Зигмунд.

1644 — 1696 годы.

Я только два месяца пробыл сотником, когда мне дали простое задание.

— Ты ведь сын кузнеца из Кракова? — спросил пан Тарквиновский, вызвав меня к себе.

— Так и есть.

— Значит, район мастеровых знаешь.

— Я там уже двадцать лет как не был, — мне не хотелось его разочаровывать, но промолчать я не мог.

— Не беда. Отправляйся туда и купи все по списку, — он протянул мне лист бумаги. — Поедешь с крестьянским обозом. Ты им защита — они тебе транспорт.

— Так точно, пан полковник.

— Этого должно хватить, — он поставил на стол увесистый кошель. — Если не хватит, возьмешь у моего сборщика податей. Он вместе с обозом поедет, чтобы оброк с крестьян собрать, пока они его в городе не пропили.

Покинув панские покои, я остановился у ближайшего окна и стал читать список. Он занимал почти всю страницу. Я шевелил губами, проговаривая слова. Грамота была для меня в новинку. На плотной бумаге аккуратным почерком перечислялось все, что было необходимо для войска: оружие, сбруя, сукно, сапоги и прочее добро. Придется побегать. Лучше бы сотника Мазуру послали, тот торговаться умеет.

Я взял с собой три десятка для охраны обоза. Тащить всю сотню не имело смысла. Тридцать хорошо вооруженных и обученных воинов отпугнут любую ватагу наемников, не говоря уже о разбойниках. Вместо себя я оставил поручика Брагинского. Яна же с его десятком взял с собой. Не хотелось мне этих двоих оставлять вместе без присмотра. До Кракова добрались без происшествий, но медленно. Крестьяне еле тащились со своими телегами, гружеными выращенным ими добром.

Ярмарка длилась неделю, за это время я обошел все известные мне оружейные мастерские, поручив десятникам закупку всего остального. К Ежи решился заглянуть в последнюю очередь. Хоть и много воды утекло с тех пор, как я сбежал из дома, прихватив у него арбалет и ножи, мне все еще было неловко за ту давнюю кражу. Мастерская, где он раньше работал подмастерьем, была давно закрыта. Двери заколочены крест на крест, а строение обветшало. От соседей я узнал, что старый мастер помер, а молодой спился после смерти жены при родах. Ежи пропил все добро и повесился. Трагическая судьба брата опечалила. Он с Руженкой были мне ближе остальных членов семьи. В кузницу Адама я заходить не стал, лишь издали понаблюдал. Дело его процветало. Над крышей вился дымок. Ворота были распахнуты, оттуда доносился стук молота о наковальню.

Вечером, накануне отъезда, Ян предложил обмыть удачную поездку. Это удивило. Обычно он не участвовал в попойках, потому как пить не умел. Мне не хотелось трястись в седле с похмелья, но другие десятники встретили его предложение бурно и радостно. Пришлось разрешить им покутить напоследок.

— Только пара кружек, не больше, — строго сказал я.

На что троица охотно закивала, хитро поблескивая глазами.

Мы пили в корчме, недалеко от постоялого двора, где расквартировались. Пара кружек сменилась другой, потом еще одной и еще. Все мы изрядно захмелели, когда разговоры в зале внезапно смолкли. У порога стояла троица черных монахов ордена Иисуса и пристально рассматривала посетителей. Люди прятали глаза, вжимая головы в плечи. Вестимо, что святая инквизиция может явиться за кем угодно: пан ты или простой человек, виновен в сношениях с Дьяволом или нет. У всех были враги, завистники или недоброжелатели, готовые донести на тебя. Монахи постояли немного у двери и сели за ближайший стол. Их соседей как ветром сдуло. В зале по-прежнему стояла гробовая тишина, только мухи гудели. Люди начали один за другим покидать корчму. Остались только мы, монахи и компания смердов из нашего обоза, решивших потратить пару заработанных грошей на пьянку, пока жены дома.

— Зигмунд, знаешь, как я тебя уважаю? — ни с того, ни с сего сказал Ян. Язык его заплетался. Он положил мне руку на плечо. — Хоть ты и отнял у меня… — дальше последовало лишь невнятное бормотание.

— Проспись, Ян, пока не пожалел о сказанном, — я стряхнул его руку.

Он уронил голову на стол и захрапел. Иезуиты тут же поднялись, оставив недопитое пиво, бросили медяк лебезившему хозяину и вышли вон. Деревенские оживились и зашептались о чем-то, склонившись поближе друг к дружке. Корчмарь вздохнул с облегчением. Служанка принесла нам еще пива. Дрыга, мой второй десятник, хлопнув ее по широкому заду. Проводив пышнотелую красотку глазами, он обернулся ко мне и спросил:

— Как думаешь, пан сотник, по чью душу они приходили?

— Горло промочить захотелось, вот и зашли, — я подпер потяжелевшую голову рукой, безучастно наблюдая, как кончик моего чуба утонул в пивной лужице.

Ян храпел. Вуйчик, третий десятник, поклевывал носом, изредка вскидываясь и что-то невразумительно бормоча.

— А я так думаю, — зашептал Дрыга, перегнувшись ко мне через стол. — За нами они явились.

— На кой мы им?

— Так из-за нашего пана.

— А он тут каким боком?

— А таким, — Дрыга многозначительно поднял указательный палец. — Люди бают, чернокнижник он и упырь.

— Собаки брешут, а ты слушаешь? Мелят темные людишки всякое. Для них любая пригожая баба — ведьма. И что, всех жечь? Пан наш человек образованный, потому и книг у него много. Только ученые они, а не колдовские.

— Молва сама по себе не пойдет, — он почесал бритый затылок. — Еще везет ему шибко, да и в ратном деле равных не сыскать. Поместье опять же богатое, когда у других недоимки да голод.

— Пан Тарквиновский — хозяин справный. Смердов поборами не душит, как другая шляхта. Денег на шелка и столичные выезды не тратит.

— А бесовское везение? В бою его ни стрела, ни пуля не берет, словно заговоренный он. Да и полк наш, почитай, без потерь из сечи выходит. Потеряем десяток людишек, тогда как другие своих сотнями хоронят.

— Балбес ты, Дрыга. Пан наш — воин отменный и стратег, каких поискать. Построения всякие знает, римские. От ума это, а не от беса.

— Может, и так, — он покивал, но сомнений я его не развеял.

— До ветру мне пора, а то мочи уже нету. Да и засиделись мы. Ты Вуйчика растолкай. Вам еще Яна на себе тащить.

— Ничего, пан сотник, дотащим, не извольте беспокоиться.

Он пихнул Вуйчика в плечо — тот снова вскинулся и дико завращал глазами, хватаясь за саблю. Дрыга принялся его успокаивать. Расплатившись с хозяином, я вышел на улицу.

Ночь была ясная и звездная. Я уже завязывал пояс, когда незнакомый голос за спиной спросил:

— Ты будешь Зигмунд Ковальский, сотник пана Тарквиновского?

— Он самый, — я обернулся к незнакомцу. Что-то тяжелое ударило меня по затылку, отправляя в небытие.

Очнулся я уже на дыбе, когда меня окатили холодной водой. В голове гудело, в горле пересохло. Я с жадностью слизал, стекающие по усам капли, но этого было слишком мало.

Дрыга оказался прав: инквизиторов интересовал пан Тарквиновский. Но чтобы схватить такую значимую особу, как он, необходимы были веские причины, например, свидетельство его старшего офицера.

Меня тянули, жгли, резали, дробили кости. Я не сдавался. Кричал, стенал, говорил что угодно, но только не то, что они хотели. Пан вытащил меня из тьмы наемничества, подарил цель, заставил снова почувствовать себя человеком. Тридцать шесть лет я топтал землю, убивал, творил неправедное. Хватит. Сдохну, так сдохну. В Аду мне самое место, но грех предательства на душу не возьму.

В какой-то момент в допросной появился бенедиктинский монах, которого все называли аббатом. Ряса его была чистой, лицо и руки холеными, на голове поблескивала широкая тонзура. Я с трудом признал в нем Амброзия.

— Спаси, брат, — прошептал я.

— Для того я и здесь, Зигмунд, — ласково сказал он. — Покайся, скажи все, что потребно. Я отпущу твои грехи, чтобы подготовить тебя к жизни вечной на небесах.

— Уж лучше черти в Аду, чем предательство, — прорычал я.

Амброзий еще какое-то время убеждал меня, потом плюнул.

— Гордыня твоя — смертный грех, Зигмунд. Хочешь гореть в геенне огненной — гори, — сказал она на прощанье и вышел вон, оставив меня на поруки палача.

В следующий раз я пришел в себя в полной темноте на куче гнилой соломы. Воняло как из выгребной ямы. Тело мое горело от многочисленных ожогов, порезов и ссадин. Обе ступни и правая кисть были раздроблены. Левый глаз вытек. Уши отрезали. Ногтей и зубов не осталось. Кусок мяса, а не человек. Лучше сдохнуть, чем жить таким. Вокруг, не таясь, бегали крысы. Их мелкие зубы впивались в мою истерзанную плоть. Я пытался отогнать их уцелевшей рукой, но слабость делала мои попытки бесплодными. Понимая, что скоро все кончится, я просто ждал смерти.

Время шло, бред сменялся явью, болезненной и безысходной. В какой-то момент я услышал звук поворачиваемого в замочной скважине ключа. Дверь отворилась. В каземат хлынул призрачный свет. Я зажмурился. После абсолютной темноты крохотный огонек показался мне ярче солнца. Кто-то приблизился ко мне, шорох соломы поведал об этом. Я открыл единственный глаз. Надо мной склонился монах в коричневой рясе с низко надвинутым капюшоном. Из-под него был виден только бритый подбородок. В мертвенно-бледном свете, испускаемом его пальцем, он казался призраком. Я бы удивился, будь у меня на то силы, но их не было.

— Ты пришел за мной, Смерть? — просипел я, да так, что и сам не смог бы разобрать ни слова.

Но он понял и ответил:

— Я не Смерть.

— Тогда зачем пожаловал, нелюдь? Уж не душу ли мою торговать?

— Нет, Зигмунд. Я пришел предупредить тебя.

— О чем?

— Тарквиновский — зло.

Ну да, инквизиторы вместе с Амброзием все уши мне об этом прожужжали, да так, что от них ничего не осталось.

— Вижу, преданность твоя велика, — он вздохнул, — Но настанет день, когда ты поймешь, что я прав, а ты нет. До встречи, Зигмунд.

Он поднялся и направился к двери, вышел, так и не заперев ее. Увы, воспользоваться этим подарком судьбы я уже не мог. Мое сознание ускользало в холодную пустоту. Я летел по туннелю, неведомо куда.

Внезапно все изменилось. Что-то соленое хлынуло мне в рот. Кровь — понял я и попытался вывернуться из чьих-то крепких объятий, чтобы выплюнуть ее.

— Пей, Зигмунд, — приказал пан Станислав. — Это жизнь.

Я сразу подчинился, с командиром не спорят. Неужели людская молва не лгала, как и таинственный "монах" с инквизиторами? Мне по-прежнему не хотелось верить, что мой пан — упырь. Между тем его кровь текла в мое нутро, согревая, укачивая, унося боль. Стало не важно, человек он или вурдалак. В отличии от брата, он не отрекся от меня, не бросил подыхать как собаку. Пришел и спас. Накатил сон — стало спокойно, как в материнской утробе. В том сне я видел пана, он выглядел иначе, но я знал, что это он. Пан что-то шептал мне на неведомом языке. Я понимал, но сразу же забывал. Между нами возникала особая связь, крепче любых человеческих уз.

Проснулся я в своей постели. Боли не было, руки и ноги слушались, зубы были на месте, уши и глаз тоже. Произошедшее могло показаться кошмаром, привидевшимся после попойки в корчме, но вместе со следами пыток исчезли и старые шрамы: на спине, от порки за побег; над левой бровью, полученный еще в наемничестве; под ребрами от вражеской шашки. Я был цел, будто только на свет народился. А еще видел в темноте как кошка. Слух стал острее — я слышал храп Мазуры в конце офицерского крыла, несмотря на толстые стены и дубовые двери.

Мысли вернулись к пану и тому, что произошло. В тот же миг в моей голове раздался его голос: "Я сейчас приду, Зигмунд."

С криком я вцепился в волосы, неведомо как отросшие, и стал кататься по постели. Тело-то цело, а вот с разумом беда. Голоса сами по себе мерещиться не станут. Появившийся Станислав обнял меня и прижал к себе, словно ребенка.

— Тише, Зиги, тише, — он гладил меня по голове, совсем как Руженка в детстве, когда я сбивал коленки до крови.

Я успокоился и затих. Он тут же отпустил и отстранился.

— Что со мной? — беспокойно спросил я, боясь услышать правду.

— Ты теперь бессмертный, Зигмунд.

— Вурдалак, как вы?

— Нет. Ты мой фамильяр, слуга, доверенное лицо и друг, если захочешь. Я не вампир.

— А кто тогда?

— Дракон, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Голос в твоей голове — не безумие, а особая связь. Ты теперь и на другом конце света меня услышишь, и придешь, если позову.

Я вздрогнул. Давняя мечта сбылась: пан приблизил меня, даже дружбу предложил. Только все оказалось совсем не так, как я о том думал. Вспомнилась присказка Упыря: "Сбыча мечт всегда с дермецом".

На следующее утро Тарквиновский сделал меня своим личным помощником. Сотню я передал Брагинскому. А Ян пропал, хоть его десяток вместе с двумя другими благополучно вернулся в поместье. Испугавшись, что Млежека младшего тоже пытали, и он мог оговорить пана, я сказал об этом Станиславу, на что тот холодно ответил:

— Я не терплю предательства, Зигмунд, особенно намеренного. Потому ты здесь, а он там, — он указал пальцем в землю.

Тогда-то я и понял, кто был причиной моих злоключений.

Больше полувека я служил верой и правдой пану Тарквиновскому, был его правой рукой и другом. Посодействовал смене Станислава на Владислава, когда срок его жизни стал вызывать кривотолки. Я тоже не старел, а менять облик не мог. Через десять лет службы, это стало бросаться в глаза. Пан изготовил для меня особый амулет.

— Носи его, не снимая, — он протянул мне крохотный крестик на цепочке, ничем особо не отличавшийся от того, что висел у меня на шее, только золотой. — Он создает иллюзию старения. Пока носишь его — будешь день за днем стареть как обычный смертный, но лишь внешне. Снимешь — помолодеешь.

На какое-то время этого было достаточно, но когда мне перевалило за 85, а люди так долго не жили в те времена, пан решил со мной расстаться.

— Это лишь до тех пор, пока в замке не останется никого, кто помнил бы тебя, — сказал он. — Поживи пока для себя, заведи семью, отдохни от службы. Потом я призову тебя снова.

Мне не хотелось покидать его, но спорить я не стал. Вместо себя я порекомендовал Кристофа Домбровского, не лучшего сотника, зато верного человека. Крестик пришлось оставить ему. Для всех остальных я просто умер и был похоронен на замковом кладбище.

Без выходного пособия пан меня не оставил: два увесистых кошеля злотых покоились на дне моих седельных сумок. На них был наложен наговор против воровства, так он мне сказал.

— Это тебе, — он протянул мне тонкую черную книжицу на прощание.

— Благодарю, — принял я трактат "О дивинации", по которому когда-то учил латынь.

За годы службы я получил отличное образование. Бегло читал на латыни и древнегреческом. Свободно говорил по-немецки и по-французски. Мог переспорить схоласта в теологии. Разбирался в философии, естествознании и математике. Мой учитель был тайным покровителем наук. В четырнадцатом веке он уговорил короля Казимира III открыть Ягеллонский университет в Кракове и полностью его финансировал.

Той же ночью я тайно покинул поместье пана Тарквиновского, чтобы больше туда не возвращаться, но об этом я тогда не знал.

↑

Глава 43. Горное убежище

Алиса.

В Банску-Быстрицу мы приехали в начале одиннадцатого. Остановились в небольшом отеле на окраине города. Бегло объясняясь с портье на словацком, Зигмунд снял для нас номер с двумя кроватями. Прямо полиглот: с немцами по-немецки, со словаками по-словацки. Как тут не позавидовать?

Языковой барьер всегда был для меня непреодолимой преградой. Ни в школе, ни в институте я так и не взяла эту высоту. С шестого класса учительницы английского каждые полгода сбегали в декрет, а назад уже не возвращались. Потом и новенькие перестали появляться. Их заменили физруком из-за совместимости расписания. Он уводил мальчишек в спортзал, а нам позволял заниматься своими делами. Оценки копировались из уроков по русскому. В институте нас заставляли переводить тысячи знаков из старых технических журналов. Вот, пожалуй, и все языковое образование в моей жизни. Итог неутешителен: умею читать документацию со словарем, но не общаться.

После душа я натянула несвежее белье, что раздражало, но сменного не было. Возникал вопрос: зачем вообще мылась? Банный халат к номеру не прилагался — пришлось покинуть ванную в футболке с обернутым вокруг бедер полотенцем.

— В твоих горах чистое женское белье есть? — я уперла руки в боки, гневно взирая на Зига.

— Нет, — он в одних джинсах рылся в сумке и даже не взглянул в мою сторону. Его торс впечатлял: рельефные мышцы, скорее пловца, нежели бодибилдера.

Достав чистую футболку и боксеры, он обогнул мою возмущенную фигуру и направился в ванную.

— Значит, надо купить, — я схватила его за твердый бицепс, когда он готов был уже скрыться за дверью.

В мгновение ока я оказалась на полу, придавленная его телом.

— Тебе не следует трогать меня без нужды, ведьмочка, — в его глазах полыхнула Тьма. Зрачок расширился настолько, что заполнил всю радужку и белок. Длилось это ничтожную долю секунды.

— Прости, не знала, что так выйдет, — всхлипнула я с перепугу.

Он продолжал сверлить меня взглядом. Тьмы в его глазах больше не было, но мороз по коже шел, словно смерти в лицо смотришь. Я уже дрожать начала от этого потустороннего холода, когда он отпустил и поднялся.

— Завтра куплю, — он закрыл за собой дверь ванной.

Сидя на полу, я приходила в себя. Что это было в его глазах: тень так упала, или просто привиделось? В это хотелось верить, убедить себя и отмахнуться. Самообман бережет наши нервы, но не спасает от действительности. Хватит быть страусом и прятать голову в песок. Зигмунд опасен, очень. Надо быть с ним поосторожней. Не качать права, не злить и не прикасаться, вообще.

Поднявшись с пола, я добрела до ближайшей кровати и буквально рухнула на нее. Прошедшие сутки вымотали меня до предела, не столько физически, сколько эмоционально. Стоило заползти под одеяло, как меня выбросило в Лимб. Мир снов поглотил. Серые стены, ассиметричная мозаика пола, картины…

— Подъем! — проорали у меня над ухом.

Я с трудом разлепила глаза и уставилась на уже полностью одетого Зига. В руках он держал пакеты из магазинов. За окном во всю светило солнце.

— Ты пропустила завтрак, — обрадовал он, бросив на мою кровать свою ношу. — Должно подойти. Продавщица была твоей комплекции.

— Что это? — я зевнула, вытряхивая на одеяло содержимое первого пакета.

Вау! Вожделенное белье: пара практичных бюстгальтеров и уйма трусиков-танго, спасибо, не стрингов. В остальных пакетах оказались теплые колготки, лосины, носки, футболки, джинсы, два свитера и даже фланелевая ночная рубашка.

— Где ты достал это оборчатое "чудо"? — я потрясла перед ним ночнушкой в стиле семидесятых.

— В магазине для старушек, — он оскалился. — Что, есть претензии?

— Ну, что ты. Все очень миленько, — я одарила его приторной улыбкой.

— Видел подобную в твоем шкафу — решил, что тебе понравится.

— Она мамина. Просто руки не доходили выбросить или кому-то отдать.

— В твоем шкафу были и другие вещи. Судя по ним, ты девушка практичная.

— Тут ты прав. Предпочитаю удобство и комфорт.

— Вот и хорошо. В горах шелка тебе не понадобятся.

— Ага, кого мне там соблазнять, горных троллей? — хмыкнула я.

— Пошевеливайся, если не хочешь ночевать в лесу под открытым небом, — он снова превратился в грубияна.

Смены его настроения раздражали: то невозмутим, как скала, то шуточки отпускает со всякими намеками, то грубит, то пугает. Но заботится, пусть и на свой казарменный манер. Я не в курсе, каково это быть дочерью военного, но у меня такое ощущение, что Зиг ведет себя со мной, словно папаша в погонах: специалист по муштре мальчишек, но понятия не имеет, как обращаться с девчонками.

— А как же завтрак? — спросила я почти обиженно.

— В дороге перекусишь. Кофе с круассанами в машине. Жду тебя там. Не спустишься через пятнадцать минут — вернусь и потащу силой, — он повернулся и пошел к двери.

— Постой, а как же зубная щетка? Расческа мне тоже нужна, — крикнула я ему вдогонку.

— Купим по дороге. Время пошло, — он постучал по наручным часам и вышел из номера.

Ну вот, папаша-солдафон со всеми своими заморочками: подъем, бегом, время пошло. Хоть на вытяжку становись: "Есть, пан сотник", "Будет исполнено, пан сотник", "Шел бы ты лесом, товарищ майор". А ведь пойдет, не в лес, так в горы, и меня за собой потащит. Можно, конечно, возмущаться сколько угодно, но с захлопнувшейся дверью не поспоришь. Да и останься он здесь, ничего не изменилось бы: он как сказал, так и сделает, мужик — кремень. Ворчи, кричи, топай ножками — не поможет, а часики-то тикают.

Схватив новые джинсы и первую попавшуюся футболку, я оборвала с них бирки и понеслась в ванную. Зубы почистила пальцем, волосы кое-как пригладила, чтоб не торчали во все стороны. На душ времени не было, но белье я все же сменила. Ровно через пятнадцать минут я выскочила из отеля с кучей пакетов, куда наскоро запихнула остальные вещи. Зиг ждал меня у машины.

— Вовремя. А я уже за тобой собирался, — он смерил меня суровым взглядом, за что я наградила его пакетами.

— Не дождешься. И учти, я тебе не солдат, чтоб мной командовать. Пятнадцать минут, где это видано? — бурчала я себе под нос, занимая место на переднем сиденье.

Он молча загрузил мое барахло в багажник, и мы отправились дальше. В горах уже выпал снег. Серпантин петлял, населенных пунктов становилось все меньше и меньше. Как и было обещано, мы остановились на заправке, где я приобрела все необходимое: зубную щетку, расческу, дезодорант, резинки для волос и прочие женские мелочи.

— Потащишь на себе, — прокомментировал он полную корзинку в моих руках.

— Своя ноша не тянет, — огрызнулась я.

Зиг купил консервы, галеты, воду и пару упаковок сникерсов.

— На сладенькое потянуло, — промурлыкала я ему на ухо у кассы.

— Это наш обед.

— Ага, борщ, каша и десерт в одной упаковке, — я вздохнула, устала фыркать.

Не доезжая Брезно, мы свернули на узкую горную дорогу и стали подыматься вверх. Хвойные великаны безмятежно взирали, как нас нещадно трясло на ухабах. Стало ясно, почему Зиг выбрал внедорожник. Где-то через полчаса, когда я уже основательно отбила себе попу, мы уперлись в тупик. Здесь была стоянка, пустая и довольно большая, пара туристических автобусов вполне поместилась бы, если они, конечно, рискнут прокатиться бы по этой дороге.

Покинув теплое нутро автомобиля, я размяла ноги. Воздух был просто восхитителен: чистый, сладкий, пьянящий. Никогда таким не дышала. Зиг открыл багажник и стал выкладывать вещи: рюкзаки, спальники, горные ботинки, лыжные комбинезоны и прочее добро. Основательно же он подготовился для горной прогулки. Не дай Бог, еще лыжи достанет, тогда все, приплыли. Ну не лежит у меня душа к зимним видам спорта. Дальше просмотра фигурного катания по телеку моя заинтересованность ими не распространяется. Лыж в багажнике не оказалось — хвала Всевышнему, мои молитвы были услышаны.

Мне вручили лыжный комбинезон и куртку, цвета которых больше походили на армейский камуфляж, чем на одежду для горнолыжных курортов. Взяв их и коробку с горными ботинками, я вернулась в машину, переодеться. Ботинки оказались чуть великоваты, что с успехом компенсировали толстые шерстяные носки. Пока я натягивала на себя шмотки, Зиг паковал рюкзаки, просто-таки огромные.

— Это твой, — он протянул мне тот, что поменьше. Сверху к нему был прицеплен спальник.

— А мои вещи?

— Внутри.

Он переоделся прямо при мне. Я тактично отвернулась, глазея на уходящий вверх склон, покрытый смешанным лесом. Надев рюкзаки, мы отправились в путь по едва заметной тропке, что петляла меж деревьев.

Очень скоро я выдохлась, мысленно понося Зига. Ругаться в голос не хватало дыхания. Легкие работали как кузнечные меха, а мой конвоир неутомимо шагал вперед, изредка оборачиваясь, чтобы проверить, не слишком ли я отстала. Один раз он даже присел на поваленный ствол, ожидая меня. Когда я добрела, собираясь плюхнуться рядом, он пружинисто поднялся и продолжил путь.

— Стоять! — заорала я, задыхаясь. Он обернулся. Я уперла руки в полусогнутые колени и попыталась справиться с дыханием. Сердце колотилось. Сказался мой сидяче-лежачий образ жизни. Прохрипела: — Я больше не могу.

— Алиса, ты меня удивляешь. Ты же видящая, воспользуйся Силой, — он повернулся и потопал дальше.

А ведь он прав. Эта идея как-то не приходила мне в голову. Я присела на поваленное дерево и попыталась сконцентрироваться, игнорируя удаляющегося Зига. Стоило только выгнать мысли из головы — магия хлынула в меня бурным потоком, унося усталость, даря легкость и эйфорию.

— Поосторожней, а то захмелеешь. Тащи тебя еще пьяную, — донесся из-за деревьев его голос.

Вот нет его рядом, а все равно все видит и чует, прямо Зигмунд-вездесущий. Я подскочила и в припрыжку помчалась за ним. Было легко и беззаботно, как в детстве. Лес пел мне свою таинственную песню. Деревья гудели подобно проводам высокого напряжения. В этот гул вплетались птичьи трели, шорох ветра в кронах, скрип снега под ногами и множество других звуков, далеких и близких. Краски стали ярче. Запахи насыщенней: снег, ветер, хвоя.

— Как прекрасно! — закричала я, догнав его. Ноги неслись в пляс под ритмы леса — я дала им волю, закружилась.

— Остановись, — он схватил меня за плечи и грубо встряхнул, возвращая в действительность.

Эйфория мгновенно схлынула — я чуть не расплакалась от разочарования:

— Что это было? Почему ты остановил меня?

— У тебя "передоз".

— От чего? Я косячком на завалинке не баловалась, пока ты топал к вершинам.

— Здесь недалеко, за перевалом, выходит на поверхность жила Земли. Слышала о стихийной магии?

— Только из фэнтези.

— Значит, общее представление имеешь, — он зашагал дальше.

— Так это магия Земли на меня так подействовала?

— Да.

— Почему тогда здесь нет ведьмы за каждой елкой? Если мне так хорошо, то им и подавно.

— Они стали слишком слабы, чтобы направлять Силу такого чистого и мощного источника. Если у тебя эйфория, то их бы выжгло.

Да, Квинт говорил, что каждая новая генерация Древа слабее предыдущей.

— Мы идем к этому источнику?

— К жиле. Хватит болтать. Нам еще топать и топать.

— Да ладно тебе ворчать. Мы же маги — можем и полетать, — я понеслась вперед, махая руками как птица крыльями. Эйфория вернулась, но ненадолго. Что-то стукнуло меня по затылку, прекращая воображаемый полет. Оглянувшись, я увидела большую шишку, упавшую на снег.

— Долеталась? — хохотнул Зиг, проходя мимо.

— Ах ты! — я подхватила настигший меня "снаряд", чтобы запустить в "агрессора". Не вышло, рука просто не поднималась. Чертова клятва! Я возмутилась: — Так нечестно! Я же пыталась бросить ее рукой, а не телекинезом.

— Ты переполнена магией, а направлять ее против меня не можешь.

— Какая магия? Это всего лишь бросок. Смотри, — я метнула шишку в ближайшую елку, собираясь поразить ее двойника на ветке. К моему немалому удивлению, она попала точнехонько в цель — обе шишки упали на землю. — Ого! А раньше меня даже в волейбол играть не брали.

— Еще возьмут.

— Нет, спорт не для меня.

Дальше мы шли молча. Я прокручивала в голове рассказ Зига, невольно сравнивая его с Квинтом. Они были абсолютно разными, но общего у них хватало. Словно два брата, старший и младший. Один основательный, спокойный, рассудительный. Другой дерзкий, наглый, грубый. Но оба сильные, целеустремленные, никогда не сдающиеся воины и маги. Что же развело их по разным углам ринга, сделало врагами? Надо бы это выяснить.

Уже в сумерках мы пересекли перевал и начали спускаться в круглую, как чаша, долину. На половине спуска я заметила что-то торчащее среди верхушек деревьев, что-то далекое от природного происхождения.

— Что это? — указала я на то место.

— Моя хижина. Отсюда видна только крыша. Уже близко.

Я вздохнула с облегчением. Сила — Силой, а разуться и вытянуть гудящие ноги, ой, как хотелось. Похлебать бы еще чего-нибудь горяченького, ибо съеденные на привале сникерсы у меня поперек горла стояли.

Хижиной Зига оказался довольно приличный коттедж, прилепившейся к горному склону как ласточкино гнездо. Два этажа и чердак с мансардой. Удобства во дворе. Рядом бил родник. По словам хозяина, вода из него поступала в дом и нагревалась с помощью магии. Мебели внутри было катастрофически мало. На кухне: стол, печка-буржуйка, несколько полок с консервами. Австрийская тушенка, бобы и прочая консервированная снедь. В комнате: лежак со старым спальником, обеденный стол с единственным табуретом, в углу этажерка со всякой всячиной и одной книгой. Я взяла ее. Тонкая, старинный переплет, полустертая латинская надпись на обложке.

— Что это?

— Трактат Цицерона "О дивинации", — Зиг забрал у меня книгу, и бережно вернул ее на полку.

— Тот самый прощальный подарок Квинта? Ты сохранил его?

— Как видишь. От прошлого не уйти, — он достал из кармана бронзовый ключ на длинной грубой цепочке и положил рядом с книгой. Затем зажег силой мысли огарок свечи на столе.

— А это от какой двери? — я взяла ключ.

— Это талисман моего наставника.

— Я чувствую в нем магию, — мои пальцы слегка покалывало, словно он был наэлектризован.

— "Ключ от всех дверей" — артефакт. Мой наставник вложил в него часть своего дара.

— Что за дар?

— Открывать любые двери.

— Так он был вором?

— Да, вором по прозвищу Ключник.

— Расскажешь? — я вернула Ключ на место и уселась на единственный табурет.

Свет свечи мерцал. Тени плясали, на стенах и потолке. Почему-то тень Зига была плотной, как первозданный мрак, и неподвижной. Казалось, что за его спиной стоит темный двойник.

— После ужина, если не уснешь, — пообещал он, уходя на кухню.

Тень двинулась за ним, в точности повторяя его движения. Плотная, резко-очерченная, будто два человека идут рядом. Как жутковато стало. Когда тень вышла — в комнате сразу посветлело.

Я нехотя поднялась и последовала на кухню. Надо бы проконтролировать, что там Зиг будет готовить в компании со своей тенью, а то еще нахимичат что-то неудобоваримое, хлебай потом их стряпню.

↑

Глава 44. Отвлекающий маневр

Квинт.

Мне позвонила Мирослава. Она явно нервничала. Говорила о какой-то серьезной угрозе Алисе со стороны кого-то из даркосов. Уверяла, что это нетелефонный разговор — я должен немедленно ехать в Москву, чтобы переговорить с ней с глазу на глаз. Наверняка, это было уловкой. Советница хочет добраться до моей подопечной, хотя бы получить разрешение на ее обучение, только зря старается, на это я не соглашусь, ни лично, ни по телефону. Тем не менее убедиться, что угроза — только блеф, стоило. К тому же ее тайный визит в мой город требовал серьезного разговора.

То, что Полонская или Плетнева, как она себя сейчас называла, навещала Алису в клинике, меня не удивило, а вот появление главы ее Ветви — стало сюрпризом. Сперва насторожило размытое лицо на записях видеокамеры в палате Беловой. Ну, то что Зигмунд обезопасил свой визит в клинику от технического подглядывания и подслушивания — меня не удивило, наоборот, это послужило доказательством его присутствия в городе. Следователь Стрельцов, или любой другой смертный, так видео запись не испортил бы. Плетневой или другим соглядатаям личины были ни к чему, оставалась только Мирослава, возможно, Клементина, но советница вряд ли доверила бы эту миссию дочери. Нет, это была именно она. Я проверил "Империал", дабы подтвердить свою догадку. Мирослава обожала роскошь, потому ни за что не стала бы размениваться на другие гостиницы города. Президентский люкс заняла некая госпожа Бежова из Москвы. Вот ты и попалась, советница. Власть и роскошь — неизменные слабости, коим она потакала даже вопреки осторожности.

Мое знакомство с Мирославой произошло в Лондоне в 1673 году. Совет Видящих проводил особое заседание по моей просьбе. Мне нужна была наложница для очередного гона. За этим я и явился в город туманов, столицу Древа. Мирослава недавно вошла в Совет, самая молодая из всех, ей еще и ста не было, но по Силе она не уступала матери Морганы.

Мирослава была последней дочерью Сибиллы. После смерти Игрэйны Сибилла стала главой Древа, но пробыла ею недолго. Грифон Мордред сжег всех ее старших потомков на костре. Это подвигло Сиби на отчаянный шаг: родить ребенка за гранью детородного возраста, что стоило ей жизни. Мирослава же получила Силу матери в момент ее смерти, став равной по дару пятому поколению.

Хоть ведьмы и слабели, у них был свой способ сохранения Силы — передача ее от предка к потомку. Идеально — от матери к дочери, тогда дар передавался почти полностью. Чем дальше родство, тем хуже результат. Передача Силы всегда заканчивалась смертью дающей. Видящие использовали этот ритуал не только ради сохранения Силы в роду, но и как наказание за преступления перед Древом.

В ту давнюю встречу Мирослава была возмущена моими притязаниями на их дочерей. Яростная, непреклонная. Даже Моргана не смогла осадить ее, когда она плюнула в меня своими обвинениями. Пришлось преподать ей урок, взяв ее старшую дочь в наложницы. Это положило начало нашему конфликту. К тому же Мирослава возненавидела Моргану, за то, что она, по ее мнению, потакала моему произволу. То, что одной из моих наложниц была дочь Морганы, она упорно игнорировала. Мирослава расколола Совет на два лагеря. Более молодые поддерживали ее, старейшины приняли сторону главы Древа. Фракция Мирославы была в меньшинстве, но некоторые из сторонниц Морганы втайне сочувствовали ей. Глава Совета не вечна — когда ее не станет, мстительная преемница может отыграться на противницах.

Байк несся меня в аэропорт на встречу с личным самолетом. Кристоф должен был поставить в известность капитана о срочном вылете. "Гольфстрим G250" был приобретен мной в прошлом году. До этого я предпочитал собственные крылья, но поддерживая прогресс, нельзя не увлечься техническими новинками. Мой гараж был забит байками, гоночными автомобилями, а в персональном ангаре ждал самолет. "Гольфстрим" переделали по-моему заказу. Грузовой отсек был расширен за счет салона и снабжен пандусом.

Освещенный прожекторами, мой самолет был прекрасен: белокрылая железная птица. На борту оказался только Поляков, капитан и первый пилот.

— Добрый вечер, Станислав Романович, — поприветствовал он меня. — Владимир задерживается, а со стюардессой я не смог связаться.

— Ничего страшного, мы только в столицу и обратно. Сможешь обойтись без второго пилота? Нет времени ждать его.

— Конечно.

— Тогда запроси у диспетчера полосу так быстро, как только возможно.

— Я Палычу уже сказал, что у нас срочный вылет. Он мне клятвенно пообещал, что ради вас любой рейс задержит.

— Отлично. Распорядись, чтобы мой байк взяли на борт.

— Слушаюсь, — он козырнул по-военному и отправился в кабину, переговариваться с диспетчером.

Сергей Поляков раньше был летчиком-истребителем. В тридцать пять он вышел в отставку, якобы по состоянию здоровья, но на самом деле у него вышел серьезный конфликт с вышестоящим офицером. В гражданскую авиацию его не взяли, нашлись какие-то причины, зато грузчиком в аэропорт — пожалуйста. Жена ушла к другому и дочь с собой забрала, но Сергей не запил, просто озлобился. Он попался мне на глаза, когда "Гольфстрим" только доставили.

— Любуешься? — спросил я глазевшего на мой самолет грузчика.

— Не "МиГ", конечно, но птичка отличная, — он почесал затылок. — Я бы на ней полетал.

— А сможешь?

— Да уж не разучился за пару лет-то.

— Тогда вперед, — я пригласил его жестом. — Прокати меня в облака.

— Ты серьезно!? Он что, твой?

— Мой.

— Ну пойдем, прокачу, — он хлопнул меня по плечу и пружинисто зашагал к самолету.

Подобное панибратство со стороны смертного удивило. Обычно они подсознательно ощущают во мне властелина — ведут себя подобающе, а грузчик-пилот принял как равного, не испугался. В этом он был похож на молодого стрелка, подобранного мной на Краковском тракте четыреста лет назад.

Сергей не подвел. Взлет, посадка и сам полет прошли без сучка и задоринки. Я сидел в кресле второго пилота и наблюдал за ним. Летчик от Бога, он чувствовал самолет как себя, а ведь это была совсем новая для него машина, гражданская, не "МиГ", на котором он раньше летал.

— Жаль, маневренности маловато. Для боевых задач не пойдет, но для гражданки очень даже прилично, — прокомментировал он "Гольфстрим".

Я предложил ему контракт сразу после посадки. Он тут же согласился, даже не поинтересовавшись зарплатой. Казалось, он сам готов был платить, лишь бы за штурвал пустили. За прошедший год он ни разу не подвел. Даже квартиру снял рядом с аэропортом, чтобы быть поближе к самолету, если предстоят срочные вылеты.

Поляков не знал, кто я на самом деле, считал эксцентричным олигархом, предпочитающим провинцию метрополии. Я присматривался к парню: приближать его или нет. Прокол с Зигмундом сделал меня осторожным в выборе фамильяров. Сергей же был почти ментальным близнецом Зига, только не стрелок, а летчик ас.

Полосу для нас освободили. Через двадцать минут мы уже были в воздухе. Через два часа приземлились во Внуково. Когда байк выгрузили, я помчал на Рублевку. Особняк в версальском стиле блистал вычурной роскошью, отражая вкусы хозяйки. Мирослава гордилась своим дворцом, показывая его мне по пути в кабинет.

Она предложила мне кресло времен Людовика-Солнца — сама села напротив.

— Я рада, что ты так быстро приехал, лорд Тарквин.

— Переходи к делу, советница.

— Для начала я бы хотела подарить тебе кое-что в знак нашего примирения.

— Я здесь не за этим.

— Но я виновата перед тобой — хочу получить твое прощение.

— За что? За шпионов, подосланных тобой тридцать лет назад, или за твой недавний визит в мой город?

— За все века нашей вражды, — она покаянно склонила голову. — Прошу тебя о милости.

Это насторожило. Кающаяся Мирослава — нонсенс. Неужели Алиса нужна ей настолько, что она готова пойти на унижение? Не похоже на нее.

— Ты говорила об угрозе Алисе. Я приехал, узнать подробности, а не прощать твои прегрешения.

— Я не скажу ни слова, пока ты не простишь меня, — наконец-то появилась истинная Мирослава: условия, шантаж.

— Хорошо, если это для тебя так важно, но учти, Алису ты не получишь, а своих шпионов отзовешь.

— Конечно, — она открыла янтарную шкатулку, стоявшую на столе, и достала оттуда нефритовое яйцо. — Этот амулет принадлежал Ольге, ее первая работа. Она так старалась, накладывая на него заклятие Плодородия. Пусть он станет залогом нашего мира.

— Зачем он мне? — я не спешил брать артефакт из ее рук.

— Передай его Ольгеру, в память о матери.

— Сделай это сама, до Нью-Йорка десять часов лету.

— Мне как-то не с руки. Он дважды хотел со мной встретиться, но я отказывалась. К тому же все наши контакты с даркосами ограничиваются только тобой.

— Ты могла спросить меня об этом раньше.

— Я была одержима обидой на тебя, да и на него тоже, за смерть Ольги.

— И что же изменилось?

— Многое. Мои личные приоритеты изменились. Ольгер хранитель личности и памяти мой дочери. Он все, что у меня от нее осталось.

— А не поздновато ли ты почувствовала себя бабушкой?

— Лучше поздно, чем никогда. Прошу тебя, Квинт, ради памяти Ольги.

Я нехотя взял яйцо.

— Хорошо, я передам ему его при встрече. Теперь говори об угрозе Алисе… — мой голос скомкался к концу фразы.

Артефакт прилип к моим пальцам. Я хотел было выбросить его, но руки не слушались. Рванулся из кресла, но даже пошевелиться не смог.

— Отлично! — Мирослава склонилась надо мной, заглянув в глаза.

Смело, однако. Я попытался проникнуть в ее сознание, но тоже не смог. Попытка вытянуть из нее Силу тоже успеха не принесла. Артефакт блокировал все мои усилия, как физические, так и ментальные.

Она довольно потерла ладони:

— Вот ты и попался, лорд Тарквин. Кстати, это подарок Энтаниеля, а не Ольги. Думаю, ты уже и сам догадался. Жаль, его не хватит надолго. Прощай, дорогой, не поминай лихом.

Танцующей походкой она покинула кабинет, оставив меня бороться с параличом. Я хотел позвать фамильяров, предупредить Кристофа, но сознание работало только на прием. У противоположной стены стояли старинные часы, что позволяло следить за временем. Было чуть больше трех ночи, когда я почувствовал смерть Кристофа, затем боль Войцеха. Он звал меня мысленно. Кричал об отце, похитившем гостью, но я не мог ему ответить.

Прошла ночь. Забрезжил рассвет. Я ощутил перемены. Мысли потекли быстрее. Ярость придала сил — я стал бороться с удвоенным рвением. Через полчаса получилось пошевелить пальцами. Еще через столько же я смог двигать кистью, затем локтем, пальцами на ногах, коленями. Артефакт все еще не хотел отпускать меня, сколько я его не стряхивал. Лишь когда подвижность полностью восстановилась, я раздавил его в пыль. На часах было 9:15. Прошло двенадцать часов с момента побега Мирославы, шесть с похищения Алисы.

"Что произошло? Покажи мне в подробностях", — я мысленно связался с Войцехом.

Он разделил со мной воспоминания прошедшей ночи. Оправившись от ран, вервольф взял след Зигмунда. Он привел его на дорогу за поместьем. Продолжать преследование без моего приказа он не решился, не мог оставить пост. Кристоф был мертв. Охрана спала, не добудишься.

"Позаботься о Кристофе", — приказал я. — "Ты знаешь, что делать. Урну с прахом поставишь в нишу в подвале, рядом с остальными".

"Да, пан Станислав. Когда вас ждать?"

"Скоро. Улажу кое-какие дела и прилечу."

↑

Глава 45. Ключник

Зигмунд.

1696 — 1711 годы.

Дорога привела меня в Краков, город моего детства. На ремесленной улице все также стоял запах сыромятной кожи и дыма. Отцовская кузница работала, но теперь там заправлял внук Адама. Мой брат и его сын давно уже перебрались на погост. Я пережил всех своих братьев и сестер, кроме Амброзия. Старый интриган добился-таки епископской митры. Я увидел его на пасхальной мессе в соборе "Святых Станислава и Вацлава". Он уже еле стоял на ногах, тяжело опираясь на посох. Позади маячили служки, готовые в любой момент подхватить его. Правый глаз закрывало бельмо. Костлявые руки в старческих пятнах мелко дрожали. В этом году ему исполнилось 87.

Меня пропустили к епископу для благословения, приняв за шляхтича или почтенного горожанина.

— Здравствуй, брат Амброзий, — прошептал я, касаясь губами его руки.

— Зигмунд, — он пытался рассмотреть меня здоровым глазом. Щурился. — Не может быть!

— Может. Как видишь, я больше не нуждаюсь в вечности на небесах. Мне и здесь неплохо, а вот ты скоро отправишься в Ад.

Охнув, он схватился за сердце. Уронил посох и стал грузно оседать на пол, увлекая за собой служек. Воспользовавшись суматохой, я смешался с толпой прихожан. Покидая собор, я думал об иронии судьбы: Амброзием, то есть бессмертным, нарекли его, а вечная жизнь досталась мне. Той же ночью епископ скончался. Пошли слухи, что его канонизируют, но этого не случилось.

На деньги, выплаченные паном, я мог купить титул с небольшим поместьем. Мог стать купцом и выстроить богатый дом в Кракове или Варшаве. Мог пойти сотником в войско какого-нибудь гетмана или преподавать в университете. Но я выбрал мечту Упыря: купил трактир на восточном тракте в дневном переходе от города, чтобы не попадаться на глаза обозам из поместья Тарквиновского. Кухаркой я нанял разбитную вдовушку с двумя детишками. Время от времени она грела мою постель, как и две служанки, доставшиеся мне в наследство от прежнего хозяина. Жениться я не стал. Не хотелось бросать бабу с детьми, когда пан призовет меня. Да и годы меня не брали. Жена бы заметила — побежала бы к ксендзу. Он донес бы иезуитам. Наступать на одни и те же грабли я не собирался.

Десять лет канули в пустоту. Один день напоминал другой. Я маялся от скуки. Дважды панское войско проходило мимо и возвращалось обратно. Оба раза его вел Владислав, но так и не заглянул в мой трактир. Я понимал причину, но все равно обижался как ребенок, лишенный внимания родителя. Служанки и вдовушка стали замечать мою затянувшуюся молодость. Можно было бы уволить их и нанять новых, но пойдут разговоры. Надо было уходить, продать заведение и отправиться в путь. Покупатели были, место бойкое, прибыльное.

Раздумывая над этим, я протирал кружки. Порог переступил монах в коричневой рясе бенедиктинца. Неторопливо подойдя к стойке, он откинул капюшон. В зале было почти пусто, лишь двое купеческих приказчиков завтракали в углу. Служанки громко гоготали на кухне над какой-то шуткой острой на язычок вдовушки. Они неплохо ладили, несмотря на то, что я спал со всеми тремя, и они об этом знали.

— Чего изволите, святой отец? — неприязненно спросил я монаха, не жаловал я их братию.

— Решил снова повидать тебя, Зигмунд.

Я присмотрелся к нему повнимательней. На вид ему было лет сорок, сорок с небольшим. Глубоко-посаженные карие глаза, смуглая кожа, черные курчавые волосы с сединой на висках, и никакой тонзуры. Я никогда не видел этого человека, но его голос был мне смутно знаком.

— Вижу, запамятовал ты нашу встречу, — он пристально посмотрел на меня.

Я вздрогнул от этого взгляда. В памяти всплыл каземат и странный демон-монах, которого я все эти годы считал предсмертным бредом.

— Кто ты такой!? — я попятился от стойки.

— Петр Ключник. Прости, что не представился при первой встрече. Я не мог так рисковать. У меня, видишь ли, некоторые противоречия с твоим господином.

— Ты назвал его злом, а я не поверил. Так вот, с тех пор ничего не изменилось, монах.

— Ты видишь рясу, но не видишь сути, — он перешел на латынь.

— Вижу, но твой визит напрасен, — я ответил ему на том же языке. — Я верен господину.

— Я могу дать тебе то, чего не дал он, — Ключник щелкнул пальцами — все свечи в зале вспыхнули. Я затаил дыхание, ожидания криков ужаса, но приказчики спокойно пили взвар, не обращая внимания на творящуюся вокруг чертовщину. — Не беспокойся. Я отвел им глаза. Женщины тоже ничего не увидят и не услышат.

— Хочешь научить меня зажигать свечи? Так у меня для этого кресало есть, — я перешел на польский. Латынь я знал неплохо, но говорил на ней с трудом. Книги читал, но не общался. Для Ключника же этот язык был как родной, а я не хотел давать ему лишнего преимущества, пусть и столь ничтожного.

— Я обучу тебя магии, Зигмунд, если захочешь.

— Я не маг, это пан по этой части.

— Ошибаешься, ты перерожден его магией Крови, значит, способен направлять Силу. Поверь, я знаю о чем говорю. В отличи от твоего, мой господин учил меня этому.

— Если у тебя такой отличный хозяин, то почему ты не с ним?

— Рема больше нет, — он вздохнул.

— Это как!? — я ужаснулся, представив смерть Тарквиновского. — Они же бессмертные, почти боги.

— Их тоже можно убить, хоть и очень сложно.

— Как ты это пережил?

— Моя душа по-прежнему кровоточит, даже пятнадцать веков спустя.

— Ого! Так долго?

— Эта боль — мой вечный спутник.

— Как это произошло?

— Станешь моим учеником — расскажу, — он набросил на голову капюшон. — Буду ждать тебя на рассвете у дороги. Если не придешь — прощай.

Петр повернулся и вышел из трактира — свечи разом погасли, а посетители снова ничего не заметили.

В тот же день, почти за бесценок, я продал трактир отставному десятнику, чем немало огорчил кухарку и служанок. Пришлось рявкнуть на них, чтобы уняли причитания и слезы. Промучившись всю ночь сомнениями, с первыми петухами я оседлал лошадь и вышел на тракт, где ждала меня одинокая фигура Ключника.

— Ты правильно поступил, Зигмунд, — он улыбнулся мне.

— Я еще ничего не решил. Пана я не предам. Хочешь меня учить — учи, а нет — так у меня и своя дорога найдется.

— Я буду учить тебя, но ты должен во всем слушаться меня. Магия дело непростое — поначалу может не получаться.

— Ничего, упорства мне не занимать. А насчет послушания, если не будешь настраивать меня против господина, я готов.

— Тогда нужно продать твою лошадь и раздобыть рясу. Монахов не трогают и везде пускают.

— Как скажешь.

Мы продали мою кобылу первому попавшемуся лошаднику. Заглянули в Бенедиктинский монастырь в Тынце за одеждой. Я выстрогал увесистый посох, и мы отправились в путь.

Как и обещал, Ключник поведал мне свою историю. Он родился за сто лет до рождества Христова в Риме, в семье потомственного вора. Когда подрос, продолжил династию. Довольно скоро превзошел отца, ибо был талантлив и умен. К сорока годам о нем ходили легенды в воровской среде, а его услугами пользовались даже патриции. Однажды он украл символический Ключ от Рима, ради куража, за что заработал прозвище Ключник.

Как-то раз его наняли выкрасть один артефакт из дома очень влиятельного сенатора. Тогда-то он и попался, впервые за всю карьеру. Рем мог убить его или сдать страже, но оставил при себе и приблизил. Став фамильяром, Петр начал обучаться магии. К его воровскому таланту добавились: умение отводить глаза, менять внешность и прочие трюки. Он стал лучшим соглядатаем Рема.

Чаще всего Ключнику приходилось присматривать за непокорным пятым отпрыском господина, который постоянно плел какие-то заговоры и интриги против отца. Он гордился тем, что за все годы шпионажа Квинт ни разу не заметил его. Рем регулярно получал доклады о происках сына, но ничего не предпринимал. Оставаясь глухим к предостережениям, он попал в ловушку и погиб. Такова была печальная повесть моего наставника.

Поначалу магия давалась мне с трудом. Два месяца ушло лишь на то, чтобы крохотный камушек покачнулся от моих мысленных усилий. Потом пошло быстрее и легче, но я все равно дико уставал, словно снова стал новобранцем.

Пять лет мы странствовали по дорогам Польши, Литвы, Пруссии, Силезии, Австрии и Славонии. Мы ходили от города к городу, нигде надолго не задерживаясь. Речь Посполитая медленно приходила в упадок, раздираемая постоянными конфликтами выборных королей с магнатами. Соседи стремились отхватить куски пожирнее. Если раньше пограничные конфликты заканчивались победой польского войска, то теперь это происходило все реже и реже. Территория неумолимо сокращалась, но до раздела было еще далеко.

Как-то вечером в предгорьях Низких Татр мы сидели у костра, отдыхая после дневного перехода.

— Я больше не буду тебя учить, Зиг, — неожиданно сказал мой наставник.

— Почему!? — удивился я.

Он поворошил палкой угли в костре и ответил:

— Ты достиг предела. Преодолеть ограничения твоего хозяина я не смогу.

— И что теперь? Я не готов остановиться на достигнутом.

— Вижу, ты вошел во вкус.

— Как же иначе!? Это ведь Сила, да еще какая! Столько всего можно сделать, достичь.

— Есть один способ, но ты вряд ли на него согласишься.

— Почему?

— Воспримешь это как предательство, — блики вновь разгоревшегося костра отбрасывали пляшущие тени на его лицо — выражение его глаз невозможно было прочесть.

— Ты сперва скажи, а я уж сам разберусь, как на это реагировать.

— Тебе придется разорвать Кровную связь с господином.

— Ты прав, попахивает предательством. Если я на это не пойду?

— Тогда нам предстоит расстаться.

— И куда мне теперь? — с горечью спросил я.

— Может, Квинт призовет тебя, даже продолжит обучение. В чем я сильно сомневаюсь. За пятнадцать лет он ни разу не вспомнил о тебе.

Я пожал плечами, понимая его правоту. Краем сознания я всегда ощущал присутствие пана. Наверняка, он знал о моих магических экспериментах, но молчал, что бесило. Обида и пустота — вот, что я теперь испытывал к нему.

— Хорошо, — я хлопнул по коленям, приняв самое непростое решение в своей жизни. — Освободи меня.

Кого не взять пытками, того одолеет соблазн. Магия в этом первая. Ее не сравнить ни с властью, ни с деньгами, ни с бабами. Ключник знал, на какую наживку меня ловить: сперва научил малому, потом подсек и вытащил ушлого "карася". Ловко. Даже осознавая это, я не мог сорваться с крючка.

— Тогда вставай и пошли, — он поднялся и принялся затаптывать костер. — Нам предстоит идти всю ночь, но к рассвету доберемся.

— Куда? — я поднялся вслед за ним.

— Есть особое место. Там обнаженная жила Земли. Она поможет с ритуалом. Квинт силен — моей магии для разрыва вашей связи не хватит, но тягаться с целой планетой он не сможет.

— Планетой?

— Да. Планеты имеют свою магию, как и звезды, — он указал на купол ночного неба. — Все они подобны нашему Солнцу. Это источники Силы Света в нашей вселенной.

Я вдруг вспомнил труды Коперника, которые Тарквиновский спас от огня инквизиции. Его теория поразила меня. Ксендз учил, что Земля плоская. Ученый муж утверждал: круглая, и вертится вокруг Солнца, как и другие планеты. Я не мог в это поверить, но пан сказал, что Коперник прав, хоть и отрекся от своих убеждений в страхе перед пытками. Это я мог понять. Сам побывал в иезуитских подвалах, но предателем не стал, по крайней мере тогда.

К утру мы пересекли перевал и начали спуск. Меня беспрестанно тошнило как бабу на сносях, порой и выворачивало.

— Тебе плохо от избытка Силы, — пояснил Петр. — Со мной тоже так было, когда я нашел это место.

— Как ты с этим справился? — я подавил очередной приступ тошноты.

— Приобщился к жиле. Правда, чуть не сгорел при этом. Зато теперь чувствую себя отлично, даже слишком, — он хохотнул, наблюдая, как я снова побежал к ближайшей сосне, исторгнуть очередную порцию желудочной желчи.

— Ничего смешного, — я вытер рот рукой, возвращаясь к нему.

— Я не над тобой смеюсь, Зиг. Просто у меня эйфория от переизбытка Силы.

Мы не дошли и до половины спуска, когда я упал и забился в конвульсиях.

— Тише, тише, — успокаивающе зашептал он, положив мне на лоб холодную ладонь. — Дальше мы не пойдем, а то сгоришь.

Я почувствовал какое-то воздействие с его стороны — мне сразу полегчало: дрожь прекратилась, тошнота прошла. Я расслабился, но из-за сильной слабости встать на ноги не мог.

— Лежи! — приказал он, видя мои бесплодные попытки подняться. — Теперь слушай. Ты должен полностью мне довериться. Ритуал будет долгим и болезненным. Я замещу твою Кровную связь магией Земли. Ты лишишься воспоминаний, связанных с Квинтом.

— А иначе нельзя? — как-то не хотелось вычеркивать большую часть жизни из памяти.

— Помнить все — тяжкая ноша. Порой я завидую тем, кто, пережив смерть хозяина, все забыл. Их жизнь началась сызнова. Они не отягощены болью, терзающей меня веками.

— Нет, я хочу помнить.

— Что ж, это твой выбор, — в его руке, как у балаганного фокусника, появился бриллиант размером с голубиное яйцо. Множество граней дробили свет в радугу. Он протянул его мне: — Держи. Это "Вместилище души", артефакт, сохранивший мне память.

— Красивый! — я взял его. — Такой холодный. Он, правда, способен вместить душу?

— Нет, только память. У него множество имен, но я называю его именно так. Для меня память — неотъемлемая часть души. Без него я был бы совсем другим человеком.

↑

Глава 46. "Вместилище души"

Петр Ключник.

22 июня 300 года нашей эры.

На улице стоял нестерпимый зной. Вторая половина юниуса. Почти полдень. Даже в саду возле фонтана было жарко. Вытащив руку из теплой воды, я поднялся с бортика. Покинув сад, я вошел в дом. Духота. Ни ветерка не залетало сюда снаружи. В отсутствие господина рабы попрятались по своим углам. Можно было бы найти кого-нибудь из них, приказать махать опахалом, но гонять горячий воздух — бесполезно.

Я вошел в кабинет хозяина. На его столе стоял ларец, искусно вырезанный из нефрита. Рем привез его из страны Хань более ста лет назад. Я откинул крышку. Сделать это смог бы лишь фамильяр, для остальных ларец был неприступен. В нем хранились артефакты, в основном трофейные. Среди них я отыскал бриллиант, мой старый знакомец. Я не упускал случая подержать его в руках, когда Рема не было дома. Именно из-за этого камня я попался. Он стал поворотной точкой в моей судьбе.

К сорока годам я был знаменит в воровской среде Рима, носил титул царя воров. Сам я более не ходил на дело, посылал других. До меня воры были разрозненны, держались семьями, обносили только плебеев: обычных горожан или мелких купцов. Я объединил их, сколотив свое сообщество, привлек убийц для защиты и "мокрых" дел. Это было ново. Некоторые воровские семьи не пожелали примкнуть ко мне — им пришлось покинуть Рим или переселиться в гладиаторские ямы.

Как-то раз со мной пожелала встретиться одна богатая матрона, но плебейка. Она не назвала своего имени. Поначалу я не хотел иметь с ней дел, но она умела уговаривать. Матрона пообещала заплатить ауреусами Цезаря за одну вещицу из дома сенатора Витуса Кассия. Золото редко кто предлагал за кражу. Значит, дело было сопряжено с немалым риском, да и Кассии — влиятельный род. Я сказал ей, что пошлю проверенных парней. Матрона знала о моей репутации и везучести, потому хотела, чтобы именно я пошел на дело. Ограбить дом влиятельного сенатора, само по себе, было вызовом моему воровскому таланту. К тому же мне стало любопытно, что за вещица стоила таких денег. Так амбиции и любопытство победили осторожность.

Весь город был опутан сетью моих осведомителей. Увечные и прочие нищие не только выпрашивали милостыню на улицах Рима, они слушали и запоминали. Городские путаны тоже собирали сплетни во время работы. О доме Витуса ходило немало слухов, но правды не знал никто. Нищие обожали сенатора, он всегда одаривал чернь милостыней по дороге в храм Юпитера, но его слуги никогда никому не подавали, не развлекались в обществе путан, языками не трепали. Мои люди похитили одного раба из дома Витуса, пытали его, но кроме расположения комнат, ничего толкового не узнали.

Я дождался, когда сенатор покинет Рим, и пошел на дело. Проникнув в его кабинет, я стал искать прозрачный камень размером с голубиное яйцо. Лишь один сундук оказался заперт. Замок был прост, без каких-либо хитростей, но он долго не поддавался. Когда я все же вскрыл его, моему взгляду предстал ворох свитков. Читать я худо-бедно умел. Пришлось осилить грамоту, поскольку меня раньше частенько нанимали для кражи документов. Под свитками лежало несколько кожаных мешочков. В одном из них я нашел свой заказ. Впервые увидел такую вещицу. Холодный, словно льдинка, камень имел огранку. Она причудливо преломляла лунный свет, отчего он казался сияющим даже в темноте.

Меня поймали в тот момент, когда я любовался своей находкой. Огромный страж дома подкрался ко мне абсолютно бесшумно. Это был Ориген, бывший центурион, нанятый сенатором. Один удар его мощного кулака отправил меня в небытие. Очнулся я в яме для нерадивых рабов. Ориген не сдал меня городской страже. Значит, предстояла встреча с сенатором.

В яме я провел три дня. Ориген буквально поволок меня к господину, ноги мои слушались плохо. Витус возлежал на ложе в пиршественной зале с чашей вина. Я распластался на плитках пола в паре шагов от него. Попытался было подняться, но сандаль Оригена уперся мне между лопаток. Я остался распластанным, словно Витус император, а я ничтожный раб, а не свободный гражданин Рима.

— Ты вскрыл мой замок, — Витус пронзил меня взглядом, — Но в тебе нет Силы. Ты всего лишь смертный. Артефактов Разлома при тебе не найдено. Это говорит о том, что у тебя настоящий дар, Петр по прозвищу Ключник. Или, может, царь воров?

— Зови, как хочешь, сенатор, — прохрипел я.

— Знаешь, почему я пожелал встретиться с тобой, а не приказал сдать страже?

Я лишь глядел на него исподлобья.

— Ты мне интересен, Ключник. Признаюсь, я даже следил за твоей карьерой. Ты создал воровское сообщество — значить, умеешь управлять, а не только тащить чужое. Я всегда приближал таланты, а ты несомненно талантлив.

Он сделал паузу. Я лежал на полу, ожидая продолжения, и оно последовало.

— Согласен ли ты стать моим человеком? — удивил он меня, но не обрадовал.

— После того, как ушел от отца, я ни под кем не ходил.

— А ты гордый, но я не собираюсь ущемлять твоей гордости. Наоборот, твои амбиции мне интересны. Став моим человеком, ты получишь Силу и власть, о которой даже мечтать не мог.

— Что взамен?

— Служи мне, без оговорок и измен. Будь предан.

— Если это не по мне?

— Тебе прекрасно известно, как наказывают воров в Риме. Останешься без рук, твое имущество отойдет мне. Не думаю, что твои подданные будут с тобой нянчится, если выживешь, конечно. Ты даже милостыню просить не сможешь. В моем городе не подают безруким ворам, только воинам-калекам. Тебе ли этого не знать?

С этим не поспоришь, закон к нашему ремеслу был суров. Если моих парней ловили на краже, я платил страже, чтобы их отпустили без наказания. Иначе большая часть моего "царства" была бы безрукой. Увы, взятка не всегда решала дело. Все завесило от влиятельности жертвы. Я влез в дом сенатора и был схвачен с поличным — ничто не отвратило бы меня от кары.

— Я согласен служить тебе, Витус Кассий, — решение мое было вынужденным и, надеюсь, временным. Никто не вечен, даже сенаторы и императоры. Принесу жертву двуликому Янусу, покровителю воров, и как знать, может, он избавит меня от этой напасти.

— Рад слышать, — Витус сделал глоток вина. — Но мне нужен аванс твоей преданности.

— Что я должен сделать?

— Просто ответь: кто нанял тебя для кражи этой вещицы? — он показал мне камень.

При свете дня он сиял, испуская радугу. Я заворожено уставился на него, не в силах вымолвить ни слова.

Сенатор поторопил: — Ну, я слушаю, говори. Или Оригену позвать стражу?

— Одна матрона из плебеек. Имени она не назвала. За камень заплатила золотом. Половину оставила авансом.

— Как она выглядела?

— Красавица, я таких раньше не встречал. Белокожая. Волосы рыжие. Глаза зеленые. Одета была просто, видать, таилась.

— Значит, дивина. Не знал, что они осмелились сунуться в мой город.

Я вздрогнул, от осознания, с кем связался. Немудрено, что попался. Дивинами называли злобных колдуний. Их преследовали по закону Рима. Каждый, кто опознал дивину, должен был донести на нее страже. Некоторые людишки этим пользовались, чтобы устранить неугодную женщину или отомстить. Стража всегда раскрывала наветы — жертву отпускали, а доносчика привязывали к позорному столбу для побития тухлыми овощами. Потому редко кто доносил на дивин. Я вообще считал их вымыслом, до сегодняшнего дня.

— Подойди, — приказал Кассий. Я скорее пополз к его ложу, нежели пошел. Он разрезал серебряным ножом, которым до этого нарезал персик, себе запястье и сцедил немного крови в чашу с вином. Потом протянул ее мне: — Пей. Не медли.

Патриции были помешаны на ритуалах, особенно те, кто состоял в тайных обществах. Я слышал, что поклонники чужого бога Митры, пили вино с бычьей кровью во время причащения. Наверное, это тоже был какой-то ритуал.

Я выпил. Вино в чаше было сладким с ржавым привкусом крови. Голова закружилась. Столь крепкое вино на пустой живот дало о себе знать. На какое-то мгновение я даже лишился чувств, но когда пришел в себя, почувствовал, что заново родился. Зрение стало острым, как никогда прежде. Тело больше не ныло. Силы прибавилось, словно я сбросил с плеч два десятка лет. Слух и обоняние тоже обострились. Я слышал, как бьется сердце Оригена, стоящего в паре десятков шагов от меня. От Витуса исходил странный аромат, который я до этого не ощущал. Это не было притиранием или ароматной водой. Человеческий пот тоже исключался. Запах не был неприятным, он просто был иным.

"Как тебе бессмертие, слуга?" — раздался в моей голове голос Витуса.

Я потрясенно уставился на него:

— В моей голове ваш голос!

"Это телепатия, греческое понятие", — его губы искривила усмешка, — "Или мысленная речь. Теперь я всегда смогу говорить с тобой, даже если ты будешь вдали от меня. Кстати, ты тоже сможешь позвать меня."

— Как!?

"Подумай обо мне, позови мысленно — я услышу".

"Витус", — позвал я мысленно, как он говорил.

"Зови меня Рем. Это мое истинное имя".

— Тот самый!? — я был поражен. — Основатель Рима?

"Тот самый. Но так ты можешь звать меня только мысленно, вслух — Витус Кассий".

Так я стал бессмертным слугой Рема. Мой господин позволил мне оставаться главой воров. Камень он мне отдал, на время, чтобы поймать дивину. Когда она явилась, мы с Оригеном схватили ее. Дивину звали Аполлония, она приходилась дочерью Лорели, основательницы тайного общества дивин, прозванного Древом видящих. Рем их ненавидел, считал личными врагами. Аполлонию он убил, тело сжег. Глядя на ее погребальный костер, он поведал мне историю камня.

Когда-то у Рема был слуга Ромул, которого он любил как брата. Ромул долго служил господину — потом стал сходить с ума. Рем его изгнал из Рима, ибо знал, что только это вернет слуге жажду жизни, а ему слугу. Ромул создал общество из бывших фамильяров даркосов, назвав его Орденом Грифонов. Когда Рем понял, что Ромул излечился от хандры — призвал его назад в Рим. Ромул воспротивился и обратился к дивинам. Он разыскал старшую из них, Лорель, и попросил ее разорвать Кровную связь с господином. Она поставила условие, что Ромул поклянется Силой исполнить любую просьбу видящих. Он согласился. Чтобы составить заклинание Разрыва, Лорель пригласила двух сестер: Исиду, целительницу, и Виллу, мага Влияния. Втроем они решили эту задачу, но их решение не устроило Ромула. После ритуала он должен был лишиться памяти всех тех лет, которые он прожил под властью Рема. К делу подключили Пирру, лучшего мастера артефактов после проклятой Пандоры. Она взялась изготовить Хранителя памяти. Для сохранения почти тысячи лет воспоминаний Ромула, Пирра использовала большой алмаз, который обработала с помощью магии. До нее еще никто не гранил драгоценных камней, только шлифовали. Во время ритуала Ромул держал Хранителя в руке. Дивины разорвали Кровную связь, артефакт тоже сделал свое дело.

Разрыв связи с названным братом нанес личное оскорбление Рему. Он начал охоту на дивин. Вначале он выследил и убил Виллу, потом Исиду. Когда добрался до Лорели, выпил ее память вместе с Силой. Так он и узнал о заклятии Разрыва Кровной связи и о Хранители памяти. Артефакт он взял в качестве трофея. После тех событий камень стали называть "Погибелью Лорели", а еще "Реваншем Пирры". Дивины считали, что изготовив этот артефакт, Пирра поспособствовала расправе Рема над Лорелью, которая в свое время приказала казнить ее мать, Пандору, за якшания с Тьмой.

Господин стал обучать меня магии. Спустя годы верной службы я попросил его показать заклятие Разрыва Кровной связи. Я живо интересовался всем, что было связано с артефактом Хранителем памяти. Рем понял меня верно, не заподозрив измены. Он знал, что я почитаю его как бога. Заклятие тогда оказалось для меня очень сложным, но я его запомнил.

Все эти годы я был шпионом Рема. Вычислял сети дивин, раскинутые ими в Риме. Немало видящих было поймано благодаря мне. Я сообщал господину о происках его пятого сына, Тарквиния Квинта, но он был глух к моим предостережениям. И вот сегодня день Последней битвы. Война с дивинами наконец-то закончится. Все они сгинут. Надеюсь, что и подлый сын господина, их пособник, тоже.

Я держал в руках "льдинку" Хранителя памяти. Таково было свойство артефакта. Когда он пуст — холоден, словно лед, когда полон — перенимает тепло руки человека, чьи воспоминания хранит. В жару я часто наслаждался его прохладой, как сейчас.

Миновал полдень, когда я почувствовал нестерпимую боль во всем теле. Огненная сеть прожигала плоть до костей, не мою — господина. От боли Рем перестал блокировать нашу связь. Где-то в саду завопил Атанас, надсмотрщик над рабами. Потом заревел Ориген. Кричали и другие. Я тоже орал, не в силах отстраниться от боли Рема. Его агония показалась вечностью. Я бился в конвульсиях на мозаичном полу. К нашим воплям прибавились крики рабов. Одни пытались помочь Атанасу и остальным, другие бегали по коридорам, сея панику.

Я чувствовал, как моя личность сгорает вместе с Ремом. Знал, что если выживу, то перестану быть тем, кем был, все забуду, утрачу себя. Я отчаянно сражаясь за каждое воспоминание, а камень в моей руке нагревался. Чудо, что я не выпустил его во время конвульсий. Мне казалось, что он впитывал всю мою жизнь, да и суть тоже. Тогда-то я и дал ему свое название: "Вместилище души".

Когда я пришел в себя, уже стемнело. Я знал, что Рема больше нет. Тоска была нестерпимой. Я плакал от горя, не пытаясь сдерживать слезы, все равно их некому было видеть. Дом был пуст, рабы разбежались. Где-то одиноко хныкал ребенок. Я пошел на его плач — нашел Оригена. Он лежал на полу пиршественной залы и бессмысленно пялился в потолок. Его огромные руки хаотично двигались как у новорожденного. Я попытался унять их, но он снова захныкал и вырвался. Я не смог совладать с бывшим центурионом, а позвать на помощь было некого. Пришлось усыпить его и отправиться на поиски Атанаса. Его труп я нашел в саду. Кто-то из рабов перерезал ему горло, возможно, из жалости. Остальные фамильяра Рема тоже были мертвы — счастливцы.

Позже я узнал, что мятежный Ромул и его Грифоны сгинули в той битве, как и все даркосы, кроме проклятого Тарквиния Квинта. Его фамильяры были живы, здоровы и при памяти. Тогда-то я и понял, что должен сделать. Собрать всех выживших слуг даркосов и создать новый Орден Грифонов, чтобы отомстить Квинту и коварным дивинам.

↑

Глава 47. Разрыв Кровной связи

Зигмунд.

Июль 1711 года.

— Если "Вместилище" помог мне, то и тебе поможет, — ободряюще добавил Петр после своего рассказа. — Только нужно его как следует привязать к рукам, чтобы не выпал во время ритуала.

Развязав свой пояс, он стал обматывать им обе мои ладони с зажатым в них камнем.

— Вот так, — удовлетворенно сказал он, завязывая узел. — Можно и приступать. Готов?

Я молча кивнул.

— Тогда посмотри мне в глаза и позволь войти в твой разум. Для ритуала необходимо полное слияние.

— Хочешь прочесть мои мысли? — напряженно спросил я. В моей голове хранилось немало секретов Тарквина.

— Это не просто телепатия — единение. Я стану тобой — ты мной. Все мои знания перейдут тебе.

Я согласился. Познать опыт бессмертного мага, которому без малого две тысячи лет, было само по себе наградой. Ради этого стоило рискнуть секретами господина. Петр мягко вошел в мой разум. В какой-то момент я понял, что помню Рема, ненавижу Тарквина до такой степени, что готов пойти на что угодно, лишь бы осуществить свою месть.

"Теперь ты знаешь все", — прошелестел голос Ключника в моем сознании. — "Готов ли продолжать?"

"Да", — отступать было поздно.

Магия Земли хлынула в меня сквозь его руки. Я видел и чувствовал это с обеих сторон: его и своей. Восприятие раздвоилось. Его пальцы или мои, сложно понять, превратились в голубые стилеты, которыми он или я вспарывал, словно вышивку, багровый узор связи с Квинтом. Боль была адской. Кровавые нити горели синим пламенем, прожигая дыры в полотне моей памяти. Камень стал нагреваться, льдинка таяла в ладонях. Как долго длился этот кошмар, сказать невозможно. Мы оба утратили чувство времени и пространства. Мы парили в пустоте, зацикленные только на одной задаче: выжечь скверну или верность дотла, освободиться от монстра или друга.

Очнулся я глубокой ночью. Ключник клевал носом у догорающего костра. Вокруг было тихо, ни ветерка, ни обычных лесных звуков. Только что-то еле слышно шумело, как далекая горная река. Я напряг слух и понял, что уши здесь не помогут. Похожая на звук вибрация исходила из меня, это был отклик на связь с Источником, чей поток бурлил на дне долины. Я поднялся, чтобы получше рассмотреть нового "хозяина". Сила Земли пульсировала в такт моему сердцу. Теперь я был связан с ней также крепко, как с Квинтом до ритуала. Только безликая, неразумная стихия не станет требовать от меня покорности — она сама мне послужит.

— Как себя чувствуешь? — Ключник хлопнул меня по плечу.

Я обернулся и посмотрел ему в глаза. После произошедшего он стал мне ближе брата-близнеца. В голове вспыхнули его воспоминания.

Он это понял и сказал:

— Со временем все придет в норму. Ты это ты, а я это я. Просто нужно немного подождать. Только одно останется неизменным — взаимная эмпатия.

— Хорошо, — я кивнул с облегчением. Раздваиваться мне не хотелось, но я был благодарен ему за магические знания и навыки вора.

— А теперь давай поторопимся. В самом конце ритуала я почувствовал гнев Тарквина. Он засек это место еще до того, как я закончил. Нужно покинуть долину. В предгорьях можно затеряться.

Мы бежали так быстро, как могли, но не успели. За перевалом нас накрыла огромная тень дракона. Он пролетел так низко, что его крылья задели верхушки деревьев. Заметив нас, он развернулся и ринулся навстречу. Трансформация произошла в паре метров над землей, практически мгновенно: только что был пикирующий дракон — и вот уже к нам шел статный юноша в чешуйчатой броне. Я никогда не видел пана в этом облике, но из воспоминаний Ключника знал, что так он выглядел во времена Древнего Рима. Магическим зрением я видел, как Сила летела за ним багровым плащом. Бывший господин был в ярости.

— Зигмунд! — он подошел ко мне вплотную, на Ключника даже не взглянул.

— Квинт, — я отступил на шаг.

Он не шелохнулся, только очень внимательно посмотрел мне в глаза. Я выстроил ментальную стену, воспользовавшись знаниями наставника.

— Вижу, он сильно заморочил тебе голову, — Квинт кивнул в сторону Петра.

— Я сам принял это решение, — твердо сказал я.

— Тебе стоило лишь немного подождать, — в его голосе была горечь. — Ты хотел трактир у дороги, тихую, спокойную жизнь вдали от забот и войны.

— Я ошибался. Мечты никогда не оправдывают ожиданий.

— Ты мог меня позвать. Сказать, что разочарован.

— Мог, но не хотел беспокоить по пустякам.

— Ты никогда не был для меня пустяком, Зигмунд, — он покачал головой. — Ты мой друг.

— Нет. Я был твоим рабом, но сейчас свободен, и не сожалею об этом. Если ты пришел убить меня — действуй. Я знаю, как ты поступаешь с предателями.

— Это не предательство. Я сам отпустил тебя, пусть и на время. А ты предпочел уйти навсегда, — он вздохнул.

— Ты не обучал меня магии, — в ход пошли упреки, словно я сопливый мальчишка.

— Ты боялся ее как огня. Инквизиторские подвалы лишили тебя былого авантюризма, хоть и не сломали. Я видел, с каким неодобрением ты относился к моим магическим изысканиям.

— Твои объяснения запоздали, — теперь вздохнул я. Недосказанность обошлась нам очень дорого.

— Никогда не поздно вернуться к другу, — он протянул мне руку.

Я принял бы ее, если бы не единение с Ключником. Слишком много ненависти и жажды мести досталось мне от него.

Квинт понял это, прочитав выражение моего лица, ментального щита он не коснулся. Мгновенно выбросив руку, он выпустил призрачную багровую плеть, захлестнувшую шею наставника. Она легко прошла сквозь его щиты. Рывок — характерный хруст возвестил о смерти Петра раньше, чем я почувствовал это через эмпатическую связь.

— Зачем!? — взревел я, словно раненый зверь. Столько потерь: сначала старый друг, которого я предал из-за недопонимания, потом наставник, ставший мне дороже брата.

— Он давно мозолил мне глаза, — спокойно ответил Квинт, будто просто прихлопнул назойливую муху. — Если хочешь, можешь похоронить этого пройдоху, я подожду.

— Уйди, — во мне клокотала ненависть. — Я не хочу более тебя знать.

— Жаль, — он с грустью посмотрел на меня. — Настанет день, когда вся эта дурь Ключника, выветрится у тебя из головы. Я подожду. Ты все-таки мой единственный друг за последнюю пару тысяч лет.

Он разбежался и взмыл в небо драконом. Покружил надо мной, то ли ожидая, что я передумаю, то ли прощаясь. Не дождавшись, он полетел на восток.

↑

Глава 48. Попытка не пытка

Алиса.

Я сидела на табурете за столом. Огарок свечи догорал. Пламя камина отбрасывало блики на развалившегося на лежаке Зигмунда. Было давно за полночь, но спать не хотелось. Его рассказ сильно потряс меня.

— Почему ты до сих пор не простил его? — спросила я.

— Всё не так просто, Алиса, — он вздохнул. — За триста лет между нами много всего произошло.

— Может поделишься?

— Как-нибудь в другой раз. Поздно уже, пора ложиться, — он зевнул. Потом добавил, глядя на мою недовольную гримасу: — Нужно отдохнуть, пока есть время.

— Где я буду спать? — спросила с намеком, что нужно бы уступить даме место.

— Здесь, — он похлопал ладонью рядом с собой.

— Не думаю, — я покачала головой.

— Тогда ложись, где хочешь. Пол большой, — он развалился на всю ширь лежака, заложив руки за голову.

Наглец! Решительно встав с табурета, я подошла к нему.

— Подъем! — я двинула носком ботинка по ножке лежака. — Сам спи на полу!

Я еще не договорила, как уже оказалась под ним. Он навалился всем телом. Я только охнула. Сама же, дура, давала себе зарок, не злить его, не провоцировать. И вот напоролась. Он воспользовался моим замешательством и поцеловал, умело и дерзко. Я невольно ответила. Он углубил поцелуй. Внизу живота поднялась теплая волна. Изголодавшееся тело жаждало разрядки. Я застонала и заёрзала под ним. Он прервал поцелуй и стянул с меня свитер вместе с футболкой. Я не сопротивлялась, не было сил бороться с собой. Он покрывал моё лицо и шею поцелуями, то легкими, едва касаясь кожи, то жесткими, почти кусая. Я стонала, наслаждаясь всем, что он делал. Стянув зубами бретельку бюстгальтера, он обвел языком затвердевший сосок, и я очнулась. Внезапно возникшее перед глазами лицо Квинта, полное боли и разочарования, отрезвило меня почище ушата холодной водицы.

— Не надо, — умоляюще прошептала я. — Пожалуйста, остановись.

Он замер, приподнявшись надо мной на руках. Его лицо было абсолютно спокойно, но взгляд выдавал еле сдерживаемую страсть, смешанную с раздражением. Опасное сочетание, можно сказать, взрывоопасное. Я замялась, подбирая слова для оправдания своего отказа, в результате промямлила:

— Понимаешь, у меня чувства к другому.

Не говоря ни слова, он поднялся и сел на край лежака. Я вернула бретельку на место и натянула футболку, второпях вытащив ее из свитера, затем присела рядом с ним. Некоторое время он молчал, глядя куда-то в темноту комнаты. Я готова была провалиться сквозь землю из-за неловкости ситуации.

— Тарквин даже не человек, Алиса, — нарушил он затянувшееся молчание.

— Я тоже.

— До моста ты была им, а он нет. Даркосы — социопаты. Они отлично умеют притворяться людьми, но это лишь игра.

— Он другой.

— Сколько ты его знаешь? — он повернулся ко мне, заглянул в глаза. — Сутки?

— Десять лет Квинт был моим одноклассником и первой любовью. Мои чувства к нему не изменились.

— Ты влюблена в мечту, иллюзию, которую он для тебя создал, но не мне тебя судить. Я сам когда-то почитал его как Бога, чуть ли не молился. И что со мной стало? — он снова вздохнул. — Превратился в одиночку, одержимого местью. Разница лишь в том, что меня он отпустил, а тебя сожрет.

— Не сожрет! — уверенно заявила я, хотя зерна сомнений уже проросли в моей душе.

— Ладно. Верь во что хочешь. Одно не могу понять, почему он не инициировал тебя сам? Зачем позволил это Плетневой?

— О чем ты?

— У видящих есть два способа приобщиться к Силе. Первый, общепринятый и безопасный — дефлорация, желательно после совершеннолетия. Второй, запрещенный Советом и опасный — добровольное самоубийство. В былые времена, еще до запрета, его использовали, когда первый не сработал. Но тогда видящие были сильнее — благополучный исход был более вероятен. В случае смертельной инициации ведьма даже получала некоторые бонусы, например, дар предвидения. Сейчас всё иначе. Древо ослабло настолько, что такая инициация — стопроцентный летальный исход для всех, кто младше восьмого поколения.

— Это все очень интересно и познавательно, но причем здесь Алка и Квинт?

— По какой-то причине, он влюбил тебя в себя, но не воспользовался этим. Я прав?

— У нас с Вовкой ничего не было, — смутилась я. — Правда, на выпускном я чуть не соблазнила его, но он сказал, что все должно быть не так, или что-то в этом роде. Потом его не стало. Он погиб, точнее разыграл свою смерть.

— Дай угадаю, ты чуть не покончила с собой после этого?

— Да, но мама нашла гору таблеток, которыми я запаслась, и остановила меня.

— Теперь все более или менее ясно.

— Может, и меня просветишь.

— Квинт не стал тебя трогать из-за гона. Видимо, сначала собирался — потом передумал. Счел смертельную инициацию более безопасной, а ты ее избежала.

— Причём здесь гон? Он сказал, что до него еще долго.

— Ложь. Поверь мне, я присутствовал при рождении его последнего отпрыска. Было это зимой 1674 года. Уже лет сорок его подавляет. Квинт, конечно, древен — время у него еще есть, но с тобой он рисковать не стал. Думаю, из-за твоей Силы.

— Почему?

— Все просто, он либо обрюхатил бы тебя, либо сожрал.

— Значит, он не хотел, чтобы я залетела?

— Он просто не стал убивать тебя таким способом. Ему нужен дар Странника, а не чрево, для вынашивания очередного потомка. Для этого у него дочурки советниц есть.

— Ты о Совете Древа говоришь?

— Да. У Квинта с ними договор. Он их крышует — они поставляют ему своих дочерей в наложницы.

— Вон оно что! — во мне вспыхнула ревность. — Значит, его наложницы из Древа. Понятно.

— Да. Кстати, последней была дочка Мирославы, Ольга. Красивая баба, вся в мать. Прямо снежная королева.

Я вспомнила самозваную тетушку, и правда, царица, только не снежная — яркая, чувственная. Я поделилась этим с Зигом. Он покачал головой:

— Ты видела личину, Алиса. Мирослава — блондинка. Как глянет — льдом покрыться можно. Такая и мир заморозить может ради абсолютной власти, чтобы в гордом одиночестве безраздельно править льдами.

Меня передернуло от перспективы такого будущего.

— Не переживай, — тепло улыбнулся Зиг. — Если дракон с ней не разберется — сам ею займусь, пока она не выпустила гулять по миру свою смертоносную вьюгу.

— Надеюсь на это. Кстати, причем здесь убийство? Разве Квинт убивал своих наложниц?

— Не он — его детки. Хотя это как посмотреть.

— Что это значит?

— Для женщины рождение даркоса — билет в один конец. Их матери обречены. Они даже до родов не доживают. Детки не только истощают их физически, но и пожирают ментально.

Я уставилась на него в немом потрясении. Слов не было. Он лишь хмыкнул:

— Ладно, слушай.

↑

Глава 49. Ольга

Зигмунд.

Поместье Владислава Тарквиновского. Апрель 1673 года — январь 1674 года.

Весной, в самый разгар цветения садов, Владислав привез в имение госпожу Ольгу. Высокая блондинка с осанкой царицы и утонченными чертами лица держалась холодно и отстраненно, как истинная аристократка. Челядь посчитала ее невестой пана. По замку пошли разговоры о скорой свадьбе.

Ольга не говорила по-польски и не стремилась учить наш язык. С прислугой она общалась жестами, а отчитывала за провинности по-русски. Она была строга и придирчива. Служанки шептались о скверном нраве будущей госпожи, но господ не выбирают.

Через месяц ее стала одолевать тошнота, явный признак беременности, но Владислав даже не заикался о венчании. Челядь стала чесать языками, что никакая она не невеста, а полюбовница, носящая под сердцем панского бастарда. Служанки теперь пропускали ее придирки мимо ушей, слушались неохотно, на зов не торопились. Кухонные сплетни цвели как сады по весне. Ольгу рядили то в актриски, то в куртизанки. Лишь мне было ведомо, что она ведьма и наложница пана.

Ольга отдалилась от всех. Она практически не покидала своих покоев, лишь иногда гуляла по саду в гордом одиночестве. Она вела дневник. Каждый день исписывала по нескольку страниц в книжице, которую привезла с собой. Как-то раз, когда она ушла на прогулку, я заглянул в ее записи. Она писала по-русски, а кириллицы я тогда не знал. На книжицу было наложено заклятие, сказавшее ей, что я брал ее дневник. Она явилась ко мне, полная негодования.

— Зачем ты брал мою вещь? — спросила она на латыни. Со мной она говорила на этом языке, поскольку мы оба его знали.

— Заглянул, — я пожал плечами. — Не серчай, я все равно ничего не понял. Русскому не обучен. О чем ты там пишешь?

— Это не твое дело.

— Не мое.

Ольга повернулась, чтобы уйти, но в дверях остановилась.

— Ты ученый человек, Зигмунд, — она повернулась ко мне.

— Хочу им стать.

— А хочешь, я научу тебя кириллице и русскому?

— Никакое знание лишним не бывает.

Так Ольга стала моей наставницей. Я проводил с ней все свободное время. Владислав был этому только рад. Он к ней очень трепетно относился. Даже портрет ее написал, который потом долго висел в его опочивальне.

— Спасибо, Зигмунд, что поддерживаешь ее, — сказал он мне. — Она здесь совсем одна, а я не могу уделять ей много времени.

К концу лета Ольга слегла. Если и поднималась с постели, то редко. Владислав выполнял каждый ее каприз, не отходил от нее ни на шаг. Беременность протекала тяжело, Ольгу беспрестанно тошнило. Ее организм принимал только сырое мясо, которое она запивала кровью Владислава, иначе оно отторгалось. Служанки, перепуганные ее состоянием, использовали любой предлог, чтобы не прислуживать ей. Тарквиновский их не неволил, все равно толку от них было мало. Мы взяли их обязанности на себя.

В редкие моменты хорошего самочувствия Ольга продолжала обучать меня кириллице. Заставляла читать вслух ее дневник, других книг на русском языке в доме не было. Еще я писал под диктовку. Худо-бедно, но у меня получалось.

В начале осени Владиславу нужно было срочно уехать. Он обещал вернуться через пару дней. Он улетел драконом, не стал брать с собой людей, не мог надолго оставить Ольгу. Она тогда чувствовала себя сносно. Я пообещал, что позабочусь о ней.

Ночью меня разбудила перепуганная служанка.

— Пан Зигмунд, с панной Ольгой беда, — она всхлипнула, готовая разреветься.

— Толком скажи, что происходит, — я натянул портки. — Не реви!

— Она кровью исходит.

Я испугался, что у Ольги выкидыш, хоть и знал, что такого быть не может.

— Где кровь? — я босой бежал к покоям Ольги. Служанка едва поспевала за мной, продолжая всхлипывать.

— Везде! Из глаз, из носа. Даже пот кровавый, — ее всхлипы перешли в истерику.

Я влетел в опочивальню Ольги. Она лежала на кровати в окровавленной рубашке. Служанка не врала. Белоснежная кожа сочилась кровью, из под век текли кровавые слезы.

— Беги за водой и чистым тряпьем, — приказал я служанке. Она вылетела из комнаты. Ольга застонала. Я прилег рядом с ней на кровать и обнял: — Держись, милая. Он скоро прилетит. Я позвал его.

— Я больше так не могу, Зиги, — простонала она по-русски, но я ее понял.

Ольгу снова скрутил приступ рвоты. Я подал ей таз, стоящий у кровати. Служанка принесла воду и чистые тряпицы. Я стал смывать кровь с лица Ольги.

— Зря стараешься, — прошептала она. Ее снова скрутило. Сквозь окровавленную сорочку я увидел, как что-то шевельнулось в ее животе. Она застонала: — Опять. Он голоден, а я не могу ему ничего дать.

— Ты сегодня ела?

— Все, что ела, там, — она скосила глаза на таз с кровавой жижей. — Без его крови еда в меня не лезет.

Служанка забилась в угол и дрожала, прикрыв рот ладонью. Она не понимала ни слова из нашего разговора, но догадывалась, что дело нечисто. С ней нужно будет потолковать, чтоб не плескала языком, но потом.

— Неси свиную печень, — приказал я ей. — И крови свиной принеси. Если нету, буди резчика, пусть свинью зарежет.

Служанка убежала, исполнять мой приказ. Она явно испытала облегчение, что ей позволили отсюда уйти.

— Что ты ей сказал? — спросила Ольга.

— Велел принести тебе поесть.

— Зачем? Только зря терзать себя.

— Ты ела мясо. Я велел принести свиную печень. Может, ее твое нутро примет.

— Не поможет, — она покачала головой и бессильно откинулась на подушки.

Ребенок снова толкнул ее, и она застонала. Я положил руку на ее живот, стал гладить, напевая детскую песенку, которую пела мне Руженка на ночь. Ребенок в ее чреве успокоился.

Она вымученно и благодарно улыбнулась мне:

— Что ты ему спел?

— Детская считалочка. Ее ритм меня всегда успокаивал. Сестра пела мне ее на ночь в детстве, когда я не мог уснуть.

— Дети хорошо спят. Почему тебя мучила бессонница?

— Тело болело после отцовских вожжей. Я рос озорником.

Служанка принесла печень и кровь. Она поставила свою ношу на стол:

— Свинью вчерась резали для панны. Она изволила парного мяса на вечерней трапезе откушать.

— Ступай, — я отослал служанку.

Нарезав печень, я подал ее Ольге. Она съела кусочек. Подождала какое-то время, прислушиваясь к себе. Съела еще. Ее снова стошнило.

— Видишь, — простонала она. — Это бесполезно.

— Выпей крови, — я протянул ей чарку со свиной кровью.

— Зачем ты меня мучаешь, Зигмунд? — она посмотрела на меня окровавленными глазами.

— И в мыслях не было, — я сел подле нее. — Что если ты моей крови выпьешь? Вдруг поможет. Я, как ни как, его фамильяр.

— Я уже на что угодно согласна.

Я вылил содержимое чарки в таз, надрезал запястье и наполнил ее своей кровью:

— Пей!

Она выпила. Прошел час, Ольгу больше не тошнило. Я заставил ее доесть остатки печени и снова наполнил чарку своей кровью.

— Спасибо, Зигмунд. Не знаю, как справилась бы без тебя.

Под утро она уснула, а я пошел на кухню подкрепиться, дабы восстановить потраченную кровь. Владислав вернулся в тот же день.

— Настало время для особой диеты, — сказал он мне, призвав в свои покои. — В этом я могу положиться только на тебя.

— Какой диеты?

— Моему сыну нужна Сила, и не только моей крови. Этого мало.

— Что потребно?

— Человеческое мясо. Свинину ее организм больше не примет.

— Кого я должен пустить под нож?

— Лихих людей на тракте хватает.

Я стал отлавливать разбойников и наемников. Убивал, расчленял, привозил мясо в поместье. Прошла осень, наступила зима.

Через пару недель после сочельника меня разбудил мысленный зов Владислава. Я побежал в покои Ольги. Она была мертва. Последнюю неделю она беспробудно спала. Пан говорил, что она уже не проснется. Бледное до синевы, истощенное тело лежало на кровати. Некогда яркие, а теперь потухшие глаза болотного цвета безжизненно уставились в балдахин. Владислав разорвал на ней рубашку. Огромный, покрытый синяками живот ходил ходуном. Ребенок рвался наружу. Зрелище было настолько жутким, что потрясло даже меня. Владислав вспорол ее утробу когтем и вытащил бледное тельце младенца. Пуповину он просто срезал, отбросив ее вместе с последом на простыню.

— Держи, — он протянул мне ребенка. — Искупай и запеленай Ольгера, а я займусь Ольгой. Нужно подготовить ее тело к сожжению.

Я вышел из оцепенения и взял мальчика. Он не кричал, не дергал ручками и ножками, как другие новорожденные. Его тело было горячим. Материнская кровь медленно впитывалась в бледную кожу. Рана на месте пуповины уже затянулась. От нее даже следа не осталось. Ребенок без пупа — это было крайне странно, не по-людски. Ольгер распахнул глаза болотного цвета и посмотрел на меня абсолютно осмысленным взглядом своей матери. Потом улыбнулся, будто признал меня.

↑

Глава 50. Паутина лжи

Алиса.

— Квинт говорил, что его мать умерла при родах, но я не придала этому значения, списала на медицину того времени, точнее ее отсутствие, — задумчиво сказала я, выслушав рассказ Зигмунда. Я пыталась осознать ту паутину обмана, в которой увязла, словно муха. Непросто принять тот факт, что тебе лгали с детства. — Знаешь, я согласна, что он умалчивал часть правды. Но я не понимаю, каким боком в эту историю вписывается Плетнева?

— Когда я проник в твою квартиру, увидел довольно старое, но постоянно обновляемое заклятие депрессивной Порчи, — ответил Зиг. — Она его автор. Магический почерк не подделать, а чтобы скрыть его, нужны силенки поболее, чем у твоей подружки.

— Алка ведьма!?

— Да.

— Получается, Алка тоже врала мне!?

— Это ее работа. Она шпионка Мирославы. Втерлась к тебе в доверие, стала подругой. Для мага Влияния такое — раз плюнуть.

— Не может быть!

— Еще как может. Она доводила тебя до самоубийства, даже мать твою в могилу свела ради этого.

— Что?! Это чушь! Мама умерла от рака.

— От лейкемии, не так ли?

— Да, — глухо сказала я. — Ей поставили диагноз за два месяца до смерти. Она внезапно потеряла сознание на работе, хоть за двадцать лет ни разу не брала больничный. На всякий случай она прошла обследование. Анализ крови показал последнюю стадию рака. Химия была уже бесполезна — ей даже предлагать не стали, просто кололи морфий, чтобы не мучилась.

— Это самое распространенное последствие смертельной Порчи. Убивает быстро и наверняка.

— Почему ты решил, что дело в ней?

— Помимо депрессивных заклятий я нашел в спальне остаточный след смертельного. Оно не рассеялось лишь потому, что подпитывалось за счет других. Сначала я не мог понять, зачем Мирославе убивать тебя, но когда нашел свидетельство о смерти твоей матери, понял, кто стал их жертвой. Потеря близкого человека в сочетании с гнетущим психологическим фоном — отличный толчок к самоубийству. К тому же она была твоей единственной родственницей.

— Я убью эту тварь! — прорычала я.

Во мне полыхнула ярость — кулаки сжались сами собой. Моя дражайшая подружка была замешана еще в одной крайне отвратительной истории, которую я похоронила на дне своей памяти, но разговор с Зигом вытащил мой институтский скелет из шкафа.

↑

Глава 51. Скелет в шкафу

Алиса.

Октябрь 2000 года.

— Привет! — высоченный блондин навис надо мной. — Ты Алиса?

— Да, — я робко кивнула.

— А я Игнат, — ослепительно улыбнулся мне некоронованный принц факультета.

Об Игнате Зарецком вздыхали все студентки на моем потоке. Третьекурсник. Перевелся к нам из столицы в этом году. Он буквально сходу стал звездой команды пловцов нашего политеха. Девчонки ходили в бассейн только затем, чтобы полюбоваться на него в плавках. Я как-то слышала, как они обсуждали его возбуждающий "баттерфляй".

— А-а, да, я знаю, — промямлила я, глядя на него, как на некое чудо.

— Тебе идет твое имя, Лисенок, — то ли похвалил, то ли подразнил он. Потом махнул рукой: — Мне пора. Увидимся еще.

Зарецкий скрылся в толпе студентов, а я продолжала пялиться ему в след, думая о том, что это было — морок или реальность.

— Челюсть подбери, Лиса, слюна капает, — оторвала меня от грез Плетнева. — Шерхану ты на один зуб. Прожует и выплюнет.

— Почему Шерхан?

— Похож. Шакалы-прихлебалы тоже при нем, целая свита, — она кивнула на толпу парней из команды пловцов.

— С чего ты решила, что я ему на один зуб?

— Светофор с ним еще в начале сентября замутила.

Алка так прозвала Ирку Корсакову, нашу одногруппницу, за дальтонизм. Ирка путала красный с зеленым, они для нее выглядели одинаково. Она запросто могла прийти на пары в красной блузке и зеленых штанах. После такого вот явления, Алка и дала ей эту кличку.

— И что?

— Три дня — предел. Раздвинешь ноги, и прощай. Шерхан — типичный пикапер. Как по мне, это даже к лучшему. Трах без обязательств — голое удовольствие без обмана.

Алка частенько подразнивала меня, зная о моей девственности. Ее забавляла моя реакция на такие вот заявления. Раньше я краснела как рак, потом привыкла.

— Фу! — я сморщила нос, подыграв ей. Несмотря на ее оценку, Игнат мне понравился. Не Вовка, конечно, но мою первую любовь не вернуть с того света.

В тот же день, заняв у Алки денег, я направилась в салон и перекрасила свою шевелюру в карамельный цвет. Все! Хватит с меня Лисы, она испустила дух в парикмахерской.

Всю следующую неделю Игнат не обращал на меня внимания. Потом неожиданно налетел в коридоре перед деканатом:

— Алиса, привет! Тебя не узнать. Масть сменила, Карамелька? Зря, но тебе идет. Где у тебя последняя пара?

— В седьмом корпусе, — я опешила от его комплемента, да и вопроса тоже.

— Оки-доки. Буду ждать тебя у входа, — он наклонился и чмокнул меня в щеку. Я вспыхнула, потеряв дар речи. — Давай, до скорого, сладкая! У меня тренировка через 10 минут. Я побежал.

Похлопав глазами ему вслед, я прикоснулась к месту поцелуя. Невероятно! Он что, правда, предложил мне встречаться!?

Игнат встретил меня у корпуса после занятий, как обещал. Я долго не решалась выйти, боялась, что он передумал или не смог прийти. Не хотелось выглядеть глупо на виду у всей группы. Зарецкий отобрал у меня сумку с конспектами, взял за руку и повлек к своей темно-синей "БМВ". Алка помахала нам ручкой на прощание.

— Куда мы? — спросила я, когда машина отъехала от института.

— Для начала надо бы тебя накормить. Потом покатаемся. Идет?

— Давай.

Мы перекусили в уютном кафе. Потом до сумерек катались по городу. Болтали обо всем и ни о чем. Это было здорово. Вернувшись тем вечером домой, я поняла, что, наверное, снова влюбилась.

Мы встречались целую неделю. Игнат отвозил меня каждое утро в институт и забирал после занятий. Я сидела на его тренировках, ходила с ним в кино и кафе. В субботу он пригласил меня в ночной клуб. Я еще никогда не бывала в подобных заведениях. Не люблю танцевать, но отказа он не принял бы.

Игнат был очень настойчив. Если чего-то хотел — всегда добивался желаемого. Его интересы были приоритетны — мое мнение особой роли не играло. К сожалению, в угаре влюбленности, я этого не замечала. Мне нравилось, что он вел меня, как в танце, решительно, не принимая возражений. В мечтах, таким и должен был быть настоящий мужчина.

Я понимала, что Зарецкий долго довольствоваться моими неумелыми поцелуями не будет. Алка говорила о трех днях — я продержалась шесть, но ее пророчество беспокоило меня все больше и больше. Вспомнились плачущие в туалете девчонки. Все они в свое время встречались с Зарецким, и всех их он бросил. Но то были какие-то невзрачные девицы. Я же казалась себе Золушкой, повстречавшей прекрасного Принца. Любовь до гроба и прочая слащавая чепуха с сердечками и купидончиками крутилась у меня в голове, мешая трезво мыслить.

В субботу мама дежурила — не пришлось отпрашиваться и объяснять потом, где гуляла так долго, почему перепачкана косметикой и вызывающе одета. Шмотки для рандеву одолжила Алла. Макияж тоже был за ней.

— Ты выглядишь на все сто, — заявила она после двухчасовых усилий, по превращению меня в секси-диву.

— Ну, не знаю. А это не слишком? — я смотрела в зеркало на размалеванную куклу в мини-юбке, чулках и сапогах на шпильке.

— Феерично! Шерхан слюной изойдет. Не дрейфь, недотрога, немного сексапильности тебе не помешает.

Ее прогнозы оправдались. Игнат сперва засыпал меня грубоватыми комплиментами, а потом всю дорогу пялился на мои ноги. Юбка, шириной в пояс, не оставляла места для фантазии. Я одергивала ее украдкой, когда он смотрел на дорогу, но кружевная резинка чулок упорно не желала скрываться под подолом.

В ночном клубе бесновалась под музыку толпа. Однообразный ритм техно давил на уши. Люди толкались на танцполе. Мы пробирались сквозь их извивающуюся массу. Игнат здоровался с многочисленными знакомыми. У барной стойки нас поджидали Шакалы, его приятели из команды и пара одногруппников. Парни с интересом посматривали на нас, многозначительно подмигивая Игнату. Он по-хозяйски обнял меня за талию и поцеловал в шею на глазах у всех. Мои щеки пошли пятнами, не стоило идти на это свидание.

— Давай потанцуем, Карамелька, — он попытался перекричать техно.

— Не хочу, — я замотала головой, орать было бесполезно. Мне уже хотелось сбежать отсюда.

Бум-бум-бум…, словно кувалдой по голове. Как вообще можно слушать такую музыку? Ни смысла, ни мелодии в ней не было, только ритм и вибрация, будто попал в цех по производству металлоконструкций. Бум-бум-бум.

— Да ладно тебе, не кочевряжься, — Игнат схватил меня за руку и бесцеремонно потащил за собой.

Он распихивал танцующих девчонок и парней, чьи взоры были затуманены экстези, а губы улыбались непонятно чему. На танцполе он прижался ко мне настолько тесно, что я даже сквозь одежду ощутила его эрекцию. Это было уже слишком, но попытки отстраниться не увенчались успехом.

Рядом, вихляя бедрами и призывно улыбаясь, танцевала яркая, эффектная девчонка. Она задевала Игната то плечом, то локтем, стремясь привлечь его внимание. Меня это изрядно бесило. Я отлично понимала свою несостоятельность перед этой сексуальной хищницей. Игнат же полностью ее игнорировал, зато на "серую мышку" у стены косил глазами довольно часто.

Я попыталась рассмотреть ее в ярких вспышках светомузыки. Невзрачная, от волос непонятно-мышиного цвета, до одежды, похожей на старый мешок. Каким ветром ее занесло сюда — было загадкой. На мгновение мне показалось, что там, у стены, стою я, прежняя. Не хотелось верить, что она станет следующей, заняв мое место подле Игната, но шоры влюбленности уже стали приподниматься с моих глаз.

К одиннадцати мне все-таки удалось уговорить Зарецкого поехать домой, но он повез меня совсем не туда. Машина затормозила у каких-то складов или гаражей, трудно было что-то рассмотреть в темноте. Лишь одинокий фонарь мигал неисправной лампой дневного света где-то в конце проулка.

— Куда ты меня завез? — спросила я с негодованием, а внутри все сжалось от страха.

— Это хорошее место, Карамелька. Видишь, никого нет, — он сально улыбнулся. — Никто не помешает.

— Ты о чем?

— Об этом, — он грубо впился мне в губы.

Его рука полезла под юбку. Я взбрыкнула, пытаясь вырваться. Куда там! Он был сильным, тренированным спортсменом — я слабой, худой девчонкой, с детства чуравшейся физических нагрузок.

— Не надо, — взмолилась я, когда его пальцы проникли под трусики. Оставалось только рассчитывать на его порядочность.

— Еще как надо. Ты себе даже не представляешь на сколько это надо, — зло шептал он, входя в меня пальцами.

Я боролась, пихаясь коленями и локтями. Он коротко врезал мне под дых — я тихо заскулила.

— Будешь рыпаться — получишь еще. Поняла?

— Да пошел ты, урод!

— Сначала трахну, а потом пойду, — он полез на меня.

Я попыталась укусить его за губу. Вскрикнув, он отдернул голову — я ощутила во рту вкус его крови. Он ударил меня лбом в переносицу — перед глазами все поплыло.

— Сука! Щас ты у меня отгребешь по полной, тварь.

Он раздвинул мне ноги и вошел, грубо, как животное. Первобытная ярость, дикая и беспощадная, захлестнула меня — пробудила НЕЧТО. Оно было огромно, как океан. Я направила ЭТО в насильника со всей ненавистью, на которую была способна.

Внезапно его голова взорвалась, заляпав меня мозгами и кровью. Я не закричала лишь потому, что не могла поверить в реальность происходящего. Просто бессмысленно таращилась на прилипшие к стеклам ошметки светловолосого скальпа. Подергивающийся огрызок шеи выталкивал кровь мне в лицо. Его эрекция во мне резко опадала. Далекий фонарь мигал, дополняя сцену фильма ужасов.

Сколько я пробыла в шоке — без понятия. Я спихнула с себя холодеющий труп. Скользкими пальцами отстегнула ремень безопасности и вывалилась из машины в прохладную октябрьскую ночь. Меня трясло. Я упала на колени в жухлую придорожную траву и захохотала. Когда истерика прекратилась, меня стошнило. Потом я вытерла рот рукой, встала и пошла.

Дорога привела меня к дому. На часах в коридоре было три часа ночи. Сбросив одежду, я поплелась в ванную, где терла себя до дыр. В четыре, отстирав кое-как куртку от крови в холодной воде и отмыв Алкины сапоги, я собрала в пакет окровавленные шмотки и вышла на улицу. Край горизонта был еще темен. Я дошла до посадки и развела костер. Вещи горели долго и неохотно. Едкий дым резал глаза, но меня это мало волновало.

Я никак не могла понять, что же со мной произошло. Меня били и насиловали. Тогда почему на теле не осталось ни следа? Где сломанный нос, синяки во все лицо и живот? Как я смогла убить этого верзилу? Да, я желала ему смерти всеми фибрами своей души, но этого недостаточно для выноса мозга в буквальном смысле этого слова.

— Эй, Алиска, это ты? — на мой огонек заглянул мой бывший одноклассник и сосед с первого этажа, Ромка.

Я вздрогнула, очнувшись от раздумий и глухо ответила:

— Она самая.

— А я иду на смену, гляжу, ты это или не ты? Чего ты тут забыла в такую-то рань? Вроде не пора еще листья жечь.

— Это не листья, а улики убийства, — я сделала огромные глаза.

— Да ну тебя, — он махнул рукой. — Все шуточки свои шутишь. Ладно, побежал я, а то на автобус опоздаю. Пока, соседка.

— Давай, давай, беги, беги, — я покивала ему в след. Интересно, сдаст ли он меня следователю, когда начнется расследование, или нет?

Но не было никакого следствия. Игнат Зарецкий просто исчез, словно привиделся как страшный сон. Даже Шакалы не вспоминали своего Шерхана. Какому богу стоило молиться за это — я не знала.

↑

Глава 52. Братские узы

Квинт.

"Дмитрий", — позвал я мысленно своего фамильяра из спецслужб.

"Я сейчас позвоню, босс", — мгновенно откликнулся он.

Дмитрий Фокин или человек-ищейка, как я называл его за неординарные розыскные способности, не жаловал телепатическую связь. В силу своей профессиональной подозрительности он пытался избегать ее всеми правдами и неправдами. Я не давил, поскольку считал принуждение худшей формой власти. Слуги должны уважать и доверять своему господину, только тогда на них можно положиться.

— Да, — ответил я на его звонок.

— Чем могу служить, Станислав Романович?

Фокина я привязал к себе почти тридцать лет назад, когда искал других потомков Энтаниеля. Талантливый тридцатисемилетний следователь МУРа тратил свой дар на показатели раскрываемости, рапорты и прочую бумажную волокиту.

Я помог ему с карьерой. Вскоре после нашего знакомства он был принят в 6-й отдел 5-го управления КГБ. Дальше все пошло своим чередом: одна ступенька за другой, привели его в генеральское кресло. Он стал одним из многочисленных "серых кардиналов", расставленных мной на ключевых постах в спецслужбах европейских стран.

— Мне понадобится твоя помощь, Дима. Нужно разыскать советницу Мирославу. Ее истинный облик есть в базе по Древу, но она скорее всего использует личину. Пусть твои люди просмотрят записи видеокамер всех аэропортов, начиная с десяти часов вчерашнего вечера и заканчивая девятью сегодняшнего утра. Ищите размытые, нечеткие лица. Особое внимание уделите рейсам в Китай или том направлении.

— Будет сделано. Как только что-то появится — сразу позвоню.

— Помни. Она не должна пересечь сороковую параллель, — я прервал звонок.

Время ожидания тянулось бесконечно долго. Я метался по кабинету Мирославы как запертый в клетку зверь. Телефон завибрировал через двадцать пять минут, на часах было 9:45.

— Ну! — рявкнул я в трубку.

— Две женщины. Лиц не разобрать, только размытые пятна, как вы и говорили, — ответил Фокин. — В 6:15 вылетели частным рейсом в Шанхай из Шереметьево. Самолет зафрахтован на некую Бежову. Тринадцать минут назад он пересек границу с Монголией. До сороковой параллели еще двадцать, двадцать пять минут.

— Плохо.

— Только прикажите — я подниму истребители. Они уже вышли из зоны поражения наших ПВО. С монголами я потом все улажу, не впервой. Спишем на неисправность двигателя или технические дефекты.

— Нет. Отбой. Спасибо за оперативность.

— Рад служить, — он отключился.

Приказать сбить самолет, когда на борту могла оказаться Алиса, я не мог. Зигмунд похитил ее в три ночи. Бежова со спутницей вылетели в шесть с четвертью. Значит, он вполне мог успеть доставить ее в Шереметьево на другом частном самолете. Не зря же Мирослава не улетела раньше. Наверняка, она ждала Алису. Авария позволила бы настигнуть их еще до границы с территорией брата. Советница бы выжила, но рисковать жизнью Алисы я не собирался. Придется идти на поклон к Лонгвею.

Я включил, лежавший на столе, ноутбук. На нем не было ничего, кроме системы, будто его только что купили, но интернет-соединение было. Открыв броузер, я набрал адрес онлайн-игры "Мир драконов". Она была прикрытием коммуникационной сети даркосов, созданной моим внуком. Введя логин и пароль, я попал в специальный раздел, недоступный для игроков. В нем была только онлайн-клавиатура на даркосском и два поля ввода, еще один логин и пароль. Заполнив их я вошел в систему.

Еще в середине 90-х юный Магнус, сын моего седьмого отпрыска Ольгера, создал этот сайт для связи представителей нашей расы. Помимо коммуникатора здесь были новости, блоги, объявления и прочие сервисы, все, как обычно, только на даркосском языке, что само по себе являлось хорошей защитой. Даже если какому-то умнику-хакеру удалось бы взломать наш сайт, то разобраться, о чем здесь шла речь, он все равно не смог бы.

Кликнув по ссылке коммуникатора, я выбрал пиктограмму брата и отправил сообщение. Оставалось ждать ответа. Это могло затянуться на долго. Получив оповещение на свой смартфон, Лонг будет тянуть время, размышляя о цели моего вызова.

Лю-Лонгвей был нетороплив и осторожен, как истинный конфуцианец. Он всегда умел держать паузу и никогда не лез на рожон. У нас с ним были серьезные разногласия по поводу технического прогресса. Восток долго сопротивлялся ему, но в конечном итоге сдался. Мой младший брат по-прежнему оставался его противником, хоть и принимал как неизбежное зло.

Через пятнадцать минут окно видео-чата ожило. Согласно негласному этикету, брат предстал передо мной в своем изначальном облике. Его волосы были стянуты на затылке и заплетены в длинную косу, переброшенную через левое плечо. Серый костюм, бледно-голубая рубашка, галстук с виндзорским узлом и бриллиантовой заколкой.

— Здравствуй, дорогой брат, — слегка поклонившись, поприветствовал меня Лонгвей на латыни.

— И тебе привет, Лонг, — мой тон выражал недовольство задержкой, на что он демонстративно не обратил внимания.

— Чем могу быть полезен, Квинт? — спросил он с осознанием своего преимущества, ведь это я его вызвал, а не он меня.

— В Шанхай летят две видящие. Одна из них — советница Мирослава. Я хочу, чтобы ты задержал их до моего прибытия. Ты ведь не откажешь в гостеприимстве старшему брату?

— Конечно, нет. Мой дом — твой дом, — его лицо застыло в маске ложной любезности. — Надеюсь, тебе известно, что у нас принято дарить подарки, приходя в гости?

— Само собой, дорогой брат, — я скрестил на груди руки. — Чего ты хочешь?

— Твое особое покровительство Древу щедро оплачивается, — он намекнул на происхождение моих наложниц. — Мой непокорный младший сын нарушил твою монополию на представительниц их вида.

— Тэтсуя посмел пойти против моего запрета и нашего с тобой соглашения!? — я едва подавил гнев. По нашим законам, я не мог наказать племянника через голову брата. — Ты уже наказал его за неуважение к старшим?

— Я не могу. Лишусь своей репутации. Как мне держать в подчинении старших, если младший столь дерзко обошел меня?

— Обошел! Я не ослышался?

— Именно так, — он едва заметно улыбнулся. — Ты старейшина нашего рода, Квинт. Молодежь стремится подражать тебе. Интерес Тэтсуя к видящим понятен. Они сильнее обычных самок. Пока еще никто не знает о его проступке, но рано или поздно это станет известно всем.

— К чему ты клонишь, Лонг?

— Если у меня будет разрешение на этот гон с видящей — Тэтсуя будет посрамлен. Твой подарок по случаю визита мои потомки воспримут вполне уместным. Тем более, что две видящие прилетают в Китай. На советницу Мирославу я не претендую. Не хочу мешать твоей игре с Древом, но вторая могла бы скрасить мое одиночество.

— Нет, она моя! — я напрягся.

Никто из даркосов не должен был знать о дочери Странника. В свое время я приложил немало усилий, чтобы сохранить ее существование втайне. Неужели Лонг узнал и теперь ведет какую-то свою игру вместе с Мирославой, используя сына как прикрытие?

— Я понимаю. У тебя тоже гон. Твой выбор пал на эту вторую. Поэтому советница увезла ее?

— Да, так и есть, — соврал я. — Они летят в Шанхай, на территорию Тэтсуя. Наверняка, они в сговоре.

— Я не стану это оспаривать.

— Если Мирослава связалась с твоим сыном — она нарушила мой договор с Древом. Я должен найти ее и доставить в Совет.

— Ее ведь там ждет казнь? Мне известно об их противоречиях с Морганой. Жаль, Мирослава сильная женщина. Непокорная. Мне такие по нраву. Ты мог бы отдать ее мне, — он выжидающе посмотрел на меня.

— Она советница — у нее иммунитет на гон. Но без подарка ты не останешься. Я привезу тебе другую невесту, не меньшую интриганку. Они ведь всегда были тебе по сердцу?

— Это правда, — он явно был доволен моим обещанием.

— Значит, решено. Встречай меня в Шанхае.

— Не думаю, что тебе стоит лететь туда. Прилетай в Пекин. Обе женщины будут ждать тебя здесь. Я об этом позабочусь. Тэтсуя сам привезет их, ослушаться моего прямого приказа он не сможет.

— Как скажешь. Это твоя территория и твой сын.

— До скорой встречи, брат, — он едва заметно поклонился и прервал видео-связь.

Я кликнул на ссылку "Генеалогия", здесь размещалась информация о всех даркосах, их статусе, потомках и наложницах. Просмотрев список сыновей брата, я выбрал последнее, пятое, имя.

Тэтсуя родился в 1698 году. Его мать, Азэми, была японской аристократкой, дочерью сегуна Токугавы Цунаёси. В 156 лет он обрел независимость от отца и получил Шанхай. Тэтсуя не хотел принимать контроль над вверенной ему территорией, желал отправиться в Японию, на родину матери. Но Страна Восходящего Солнца уже была под протекторатом второго отпрыска Лонгвея, Джиро, и его потомков. Остров был слишком мал, чтобы вместить еще одного даркоса, но упрямый Тэтсуя готов был развязать территориальную войну со своими внучатыми племянниками. Лонг тогда его приструнил, но спеси не убавил.

У Тэтсуя был единственный сын, Игорь. Он родился 8 июля 2001 года. Имя мальчика указывало на то, что его мать была славянкой. Звали ее Ириной. Вот и все, что было о ней сказано: ни фамилии, ни даты рождения, ни фотографии. Подобная скудость информации косвенно подтверждала обвинения Лонга. Той же Азэми, матери Тэтсуя, была посвящена целая страница с изображающей ее гравюрой и родословной.

Я захлопнул ноутбук и позвонил Полякову:

— Сергей, готовься к вылету. Буду минут через сорок пять, максимум час. Свяжись с экипажем, пусть ждут нас в аэропорту. После дозаправки мы сразу же вылетаем в Пекин.

Он пообещал, что все будет готово к моему приезду. Следующим я набрал номер Морганы.

— Здравствуй, дорогой, — услышал я приятный голос главы Совета видящих. — Чем могу быть полезна?

— И ты здравствуй, Светлейшая. Мне нужна информация о некоей Ирине, умершей 8 июня 2001 года. По моим сведениям, она была видящей Древа. Есть подозрения, что она из потомков Мирославы, но из какого поколения — я не знаю.

— Хорошо, я сделаю все, что смогу.

— Пожалуйста, Моргана, эта информация нужна мне как можно скорее.

— Разумеется.

Закончив разговор с Морганой, я мысленно позвал Войцеха.

"Да, хозяин", — ответил оборотень.

"Найди Аллу Плетневу. Адрес: Советская 43, квартира 7. Если её там не будет — возьми след. Часа через три я прилечу из Москвы. Привезешь ее в аэропорт. Будь осторожен, она видящая. Если заартачится, успокоишь".

Покинув дом Мирославы, я оседлал байк и помчался в аэропорт.

↑

Глава 53. Капитуляция

Алиса.

Из-за вчерашних полуночных откровений я проснулась поздно, что мне совсем не свойственно, поскольку я жаворонок. Спальник Зигмунда валялся на полу, вчера он все-таки уступил мне место на лежаке, но его самого в комнате не было. Где-то снаружи раздавался монотонный стук. Я выползла из спальника, одела джинсы и пошла его искать. На улице было довольно тепло, на небе ни облачка, снег почти весь растаял. Обойдя дом, я нашла его на заднем дворе. Голый по пояс он колол дрова. Заметив меня он прекратил свое занятие, вытер со лба пот:

— Здорова же ты спать, ведьмочка.

— И тебе доброе утро.

— Какое утро? День уже, — он вернулся к своему занятию.

Наблюдать за ним было одно удовольствие. Рельефные мышцы атлета без единой капли жира перекатывались под гладкой, чуть тронутой загаром кожей. Кубики пресса на животе — прямо парень с рекламы мужского белья. Широкие плечи переходили в узкую талию, как у атакующей кобры. Курчавые светлые волосы на груди подплескивали капельками пота в ярком полуденном солнце. Увы, мое любование было не долгим, коварный холод забрался под свитер и прогнал со двора.

Вернувшись в дом, я заглянула на кухню. Хотелось согреться и чего-нибудь пожевать, но меня ждало разочарование. Огонь в буржуйке давно прогорел. Вода в чайнике почти остыла. На столе одиноко стояла пустая кружка с использованным пакетиком чая. Похоже, Зиг поступил со мной по принципу: поздно приходящим — кости, еще одно "приятное" дополнение к его "очаровательному" характеру.

— Ты так сладко спала — не хотел будить, — он подкрался сзади.

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и угодила прямиком в капкан его рук и губ. Поцелуй был чуть солоноватым от пота. Меня бросило в жар. Уперев руки в его влажную грудь, я разорвала затянувшийся поцелуй.

— Отстань, вонючка! — сердце колотилось как после стометровки. Дыхание сбилось. Мне хотелось продолжения, что пугало. Не дай Бог, заметит. Я скорчила гримаску капризной фифы и соответствующим тоном добавила: — Фу! Ты весь потный.

— Привыкай. Здесь не пять звезд. Удобств маловато, — он с явной неохотой отпустил меня.

— Так что, не мыться?

— Почему? Я тебя с удовольствием вымою, — его оскал можно было поставить в пример любой заморской кинозвезде.

— Не дождешься, — оскалилась в ответ. — Тебе и самому душ не помешает.

— Это просто, — он применил магию.

Я не успела понять, что и как он сделал, но результат поверг меня в полный восторг. Пот на его теле исчез. От щетины не осталось даже намека. Волосы выглядели так, будто над ними поколдовал стилист. Я не сдержалась, провела пальцем по его бицепсу, дабы убедится, что это не иллюзия. Кожа была чистой до скрипа, словно после мытья мылом.

— Как ты это сделал? Покажи! — мои пальцы зарылись в его волосы, шелковистые, только что вымытые шампунем с ароматом луговых трав.

— У всего есть своя цена, ведьмочка. За учебу нужно платить, — прошептал он мне на ухо, прикусив мочку, едва, едва. Язык задел сережку.

— Чего ты хочешь, коварный искуситель? — я снова отстранилась.

— Разве не ясно? — в его глазах плясали бесы.

— На оплату поцелуями согласна, — я кокетливо взмахнула ресницами в лучших традициях бывшей подружки.

— Для начала сгодится, но место для поцелуя я выберу сам.

— Что за место? — я скрестила на груди руки. Ишь чего захотел! Ты ему палец — он тебе локоть готов отхватить.

— Потом узнаешь.

— Нет, так не пойдет!

— Мое дело предложить — твое право отказаться. Передумаешь, скажешь, — он развернулся и пошел в комнату.

Постояла, подумала, покусала губы, позлилась на мужскую кобелиную породу, но ходить грязной не хотелось. Смирившись с неизбежным злом, я пошла за ним. Он уже успел натянуть чистую футболку.

— Показывай заклятие. Я позволю тебе поцеловать меня, куда захочешь.

— С чего ты решила, что я тебя буду целовать, а не ты меня? — он обернулся ко мне.

— Да пошел ты! — я развернулась, чтобы выскочить из комнаты, но не тут-то было: меня поймали, повернули к себе.

— Не злись, обычный поцелуй в губы. А ты что подумала?

Я покраснела до кончиков ушей, потупилась:

— Ладно. В губы, так в губы.

— А ниже?

Хотела залепить ему пощечину — не вышло. Стальные тиски его пальцев перехватили мое запястье.

— Шутка, Алиса. Всего лишь шутка.

— В любой шутке есть доля шутки, — я дернулась. Он отпустил. — Будешь показывать заклятие или нет?

— Буду.

Заклятье Чистоты оказалось несложным. Нужно было просто представить себя чисто вымытой, будто только из душа, и подкрепить желание магией. Зиг рекомендовал привязать его к какому-нибудь ключевому слову или выражению для активации. Припомнился отрывок из старенькой детской книжицы "Мойдодыр", которую мама часто читала мне на ночь, пока я не выучила весь текст наизусть: "Он ударил в медный таз и вскричал: Кара-барас! " Фраза "Кара-барас" прекрасно подходила. Было в ней что-то от "Абра-кадабра". Напоследок Зиг предупредил, что при наличии условий, лучше просто помыться, а не тратить Силу попусту. Это здесь, рядом с источником, заклятие давалось легко, но в любом другом месте не стоило потраченной энергии.

Потом пришлось его поцеловать, с оплатой он не стал ждать. Я собиралась лишь чмокнуть его в губы, но он впился в меня как изголодавшийся вампир. Поцелуй вышел долгим. Зиг основательно исследовал языком мой рот. Надо признать, делал он это мастерски. На какое-то мгновенье я потерялась, растаяла. Он тут же этим воспользовался: его рука забралась под мой свитер с футболкой, сдвинула чашечку бюстгальтера, сжала сосок. Подействовало отрезвляюще.

— Уговор был на поцелуй, а ты уже и руки распустил! — прорычала я, отпихнув его.

— Сложно было сдержаться, — опять наглая ухмылка.

Как же легко было с Квинтом, он просто учил, ничего не требуя взамен. Хотя с ним я расплатилась бы с превеликим удовольствием, и не только поцелуями. Но где он, мой дракон? Нет его. Приходится иметь дело со всякими похотливыми нахалами-похитителями.

— Есть хочу, — заявила я, насупившись.

— Тогда пошли готовить, принцесса.

После обеда, состоявшего из подогретой банки горохового австрийского рагу под названием "айнтопф" и голландской тушенки, я заинтересовалась артефактом Ключника. Меня одолело желание изготовить подобный.

— Он, правда, способен открыть любую дверь? — я взяла "Ключ от всех дверей" с этажерки. Он по-прежнему едва заметно покалывал пальцы.

— Да. Коснись им любого замка — дверь откроется, — Зиг колдовал над грязной посудой на столе. Одно мановение руки — она стала чистой.

Скорее всего это работало также, как и заклятие Чистоты. Я не стала заострять на нем внимание. Меня сейчас больше интересовал тот артефакт, что я вертела в руках. Желая проверить его в действии, я вышла в коридор, дошла до последней двери. Она была заперта, я это выяснила еще до того, как нашла Зига во дворе.

— Здорово! — воскликнула я, когда дверь с легким щелчком открылась. За ней оказалась пыльная лестница на второй этаж, и никакой тайной комнаты Синей бороды.

— Убедилась? — Зиг стоял у меня за спиной, скрестив на груди руки. Я вздрогнула, никак не могла привыкнуть к его подкрадываниям.

— А у тебя такой есть? Я имею в виду артефакт, имитирующий твой дар.

— Конечно, — он извлек из кобуры, внезапно появившейся на его поясе, пистолет. Наверняка, тот самый, из которого он стрелял в беднягу Войцеха и Кристофа.

— Откуда она взялась? — я ткнула пальцем в кобуру.

— Магия Сокрытия. Я просто отвел тебе глаза. Ты еще слишком неопытна, чтобы это заметить, — он протянул мне пистолет. — Держи, это моя Бетти, беретта.

Прям как Эскалибур. Беретта Бетти — даже не именное оружие, а оружие с именем.

— Не боишься, что пристрелю тебя? — я наставила на него ствол, подражая крутым героиням американских боевиков.

— Сначала с предохранителя сними, — хмыкнул он. — Только из Бетти меня не убить.

— Уверен? — я прищурила левый глаз, делая вид, что целюсь. Тяжелая беретта тянула правую руку вниз, пришлось поддержать ее левой. — Дело в моей клятве?

— Не только. Согласно одной из магических аксиом, артефакт нельзя использовать против его создателя.

— Почему? — я опустила "пушку". Эх, дымок бы еще сдуть, как пристреливший злодея ковбой, но для этого нужно было хотя бы выстрелить.

— Таков один из законов нашей метавселенной. Нельзя свою собственную Силу повернуть против себя. Артефакт же является твоим магическим продолжением, проводником воли.

— Понятно, — я вернула ему беретту. — Кстати, чем твоя "пушка" отличается от других?

— С Бетти не промахнется даже самый криворукий и косоглазый, — он бережно вернул ее в кобуру.

Кобура тут же исчезла. Я поморгала, пытаясь разглядеть, куда же она подевалась, но ничего не заметила. Нужно и самой научиться так прятать вещи, но сперва выясню, как изготовить подобный артефакт.

— А с моим топографическим талантом такой сделать можно?

— Конечно, только тебе больше подойдет компас или карта.

— И что с ними делать?

— За этот урок цена будет выше, — он посмотрел на меня без тени улыбки. — Готова платить стриптизом?

Это уже ни в какие ворота не лезло! Приватный танец ему подавай! Я вспыхнула, не знаю, от чего больше: от смущения или от возмущения.

— Я хреново танцую.

— Мне без разницы. Лишь бы разделась.

— При условии, руками не трогать.

— Не буду. Только полюбуюсь, как ты себя поглаживать будешь.

— Не собираюсь я заниматься таким непотребством!

— Алиса, сколько у тебя было мужчин? Только честно.

— Какая разница!? — я надулась как рыба фугу.

— Я понимаю, у тебя был отвратительный первый опыт, но нельзя же ставить на себе крест. Ты молодая красивая женщина, а ведешь себя как гимназистка-недотрога.

— Может, я фригидина.

— Любой опытный мужик это излечит. Могу помочь.

— Предлагаешь свои услуги, доктор Зигмунд!? — вышло как-то двусмысленно, будто я на Фрейда намекала.

— Мои услуги тебе явно не помешают.

— Ты наглый, самовлюбленный тип! — я уже кричала, за что была схвачена и зацелована.

Он вжал меня в стену. Я пыталась отпихнуть его, но с тем же успехом можно пихать поезд. Свитер с футболкой опять задрали, бюстгальтер сдвинули. Его ладони сжали мои груди. Градус возбуждения достиг точки кипения. Никогда раньше я так не заводилась. Секс, конечно, в моей жизни присутствовал, но без особого желания, и уж тем более без удовольствия.

— Зиги, пожалуйста, не надо, — прошептала я, когда он перестал терзать мои губы. Хотя ошалевшая от воздержания самка внутри меня орала: ПРОДОЛЖАЙ!!!

— Я передумал насчет стриптиза, — жаркий шепот у самых губ. — Сам тебя раздену. Буду трогать где захочу, и как захочу. Таково мое условие. Принимаешь его?

Что ответить? Самка уже откинулась на спинку и раздвинула ножки. Недотрога-гимназистка рдела маками в предвкушении запретного плода. Разум вписал в физиологическое уравнение количество эстрогенов в крови и вывел результат: телу необходим секс, немедленно. Только обманутая школьница, безнадежно влюбленная в почившего одноклассника, проголосовала против. Даже кровожадная мужененавистница, изнасилованная спортсменом, воздержалась. Итог: трое против одной. Впору вывешивать белый флаг и сдавать бастионы пану сотнику.

— Да, — я опустила глаза, не в силах выдержать жадный стальной взгляд. Представляю, какого цвета сейчас моя физиономия, недотрогам-гимназисткам впору завидовать.

Он взял меня за руку и потащил в комнату. По дороге я пыталась оправить свитер с бюстгальтером.

— Думаю, тебе подойдет это, — он достал из бокового кармашка рюкзака компас.

— Что мне с ним делать? — я взяла у него компас.

— Зажми в кулаке и представь, что он часть тебя, — Зиг сел на табурет, усадив меня к себе на колени. — Пропусти через него поток Силы, направляя свой дар вместе с ней.

— Как?

— Вызови тоже ощущение, что и во время использования твоих особых способностей, — он накрыл мои руки своей ладонью. Его дыхание щекотало шею, не давая сосредоточиться.

Отбросив посторонние мысли, как учил Квинт, я постаралась сделать то, что велел Зиг. Сила хлынула в компас. Я представила, как ищу местность по фотографии. Постаралась передать ощущение, когда меня озаряло, что вот именно эта точка на карте — то самое место. В какой-то момент мне показалось, будто я сама стала компасом, срослась с ним мысленно и физически. Когда все закончилось, он так и остался частицей меня. Я ощущала эту связь почти физически.

— Быстро схватываешь. Давай проверим, что получилось, — Зиг забрал у меня новоиспеченный артефакт, ссадил с колен и вышел.

Я ринулась следом, выглянула в коридор. Он поднялся по лестнице на второй этаж. Я за ним не пошла. Через несколько минут он вернулся со старым пыльным журналом начала прошлого века.

— Все, что удалось найти, — он положил его на стол.

Достав из рюкзака карту, он разложил ее рядом. Перелистав ветхие страницы, остановился на пожелтевшей фотографии какой-то местности.

— Зачем тебе это? — я обошла стол с другой стороны и стала напротив него.

— Сейчас посмотрим, — он вел по карте указательным пальцем правой руки, а в левой держал компас. Палец замер в пяти сантиметрах северо-восточнее Банской-Быстрицы. Он поднял на меня глаза: — Это здесь? Проверь.

— Да, — я кивнула, взглянув на старое фото: на горном уступе какая-то парочка устроила пикник.

Свернув карту и придавив ее компасом, он начал обходить стол.

— Учить тебя — сплошное наслаждение, — он приближался ко мне, словно матерый хищник к добыче.

Я пятилась, пока не натолкнулась на табурет. Тут он меня и настиг. Расстегнув пояс моих джинсов, он стянул их вниз вместе с трусиками. Я плюхнулась голой попой на табурет. Он подхватил меня за талию и пересадил на стол. Развел мои колени в стороны, поставив ступни на край столешницы. Я откинулась назад, ощутив себя на приеме у гинеколога. Вот только язык гинеколога не вытворял со мной таких фортелей. Мои ноги сами собой перекочевали ему на плечи, руки вцепились в край столешницы за головой. Дерзкий язык был не одинок в своих свершениях, ему активно помогали пальцы, исторгая из меня стоны раненого животного. Ощущения достигли апогея — УРА!!! Наконец-то я вкусила прелести секса, пусть и не совсем традиционного.

Он подхватил меня под бедра — ноги обвили его талию. Пара шагов — мы уже на лежаке. Его губы пахли мной. Возбуждение не ушло. Мне было мало. Я как кот, дорвавшийся до сметаны, хотела жрать, не останавливаясь, пока не лопну. С меня стянули свитер с футболкой. Бюстгальтер я сорвала сама, пока Зиг раздевался. Он набросился на мои соски. Эти ласки довели меня до точки кипения.

— Зиг, — я поторопила его.

Он вошел стремительно, заполняя меня до боли, очень сладкой боли. Редкая половая жизнь сказывалась — он был слишком велик для меня. Я всхлипнула. Зиг замер, давая время привыкнуть, потом начал двигаться. Боль уступила место удовольствию. Первобытная самка извивалась, стонала, кусалась и царапалась. Самец знал, как ее укротить, как утолить ее жажду. Ни одно движение не было лишним, ни один поцелуй, укус, прикосновение — неправильными. Будто мы были любовниками целую вечность. Чистый восторг вырвался из груди вместе со смехом, ни сдержать, ни воспротивиться которому я не смогла. Зиг что-то ласково шептал мне на ухо по-польски.

Когда первый прилив схлынул, он продолжил, не обращая внимания на мои вялые протесты. Его самец не меньше моей самки жаждал праздника плоти. Это повторилось еще трижды, прежде чем мы оторвались друг от друга.

↑

Глава 54. Охота на ведьм

Войцех.

Получив указания хозяина, я вызвал такси. Затем спустился в подвал, в хранилище артефактов, и отыскал на полках тонкий серебряный браслет с двумя опалами. Стоило застегнуть его на запястье ведьмы, как она сразу теряла контроль над Силой, превращаясь в безвольную куклу.

Охрана у ворот сообщила, что такси уже прибыло. К своему стыду, я за целый век так и не научился водить автомобиль. Причиной тому было мое патологическое недоверие к технике. Я понимал, что это неправильно. Время не стояло на месте. Прогресс каждый год пугал меня очередными техническими новинками. Мобильные телефоны, компьютеры, факсы, машины — все это было не для меня. Но если хозяин прикажет — придется освоить эти бесовские устройства.

Такси остановилось у дома номер 43 по Советской. Расплатившись с водителем, я попросил его подождать. Дверь с семеркой находилась на третьем этаже. На звонок никто не ответил. После третьей попытки я воспользовался отмычкой. Внутри царил беспорядок. Одежда валялась на полу, на диване, на кровати. Двери шкафа были распахнуты, демонстрируя пустые плечики. Ни чемодана, ни зубной щетки я не нашел. Похоже, хозяйка квартиры спешно покинула город, но в этом все равно нужно было убедиться наверняка. Она ушла два дня назад — след еще не успел остыть.

Моя способность находить людей или предметы не имела ничего общего с банальным собачьим нюхом. Она была сродни той магии, что изменила меня. Я запечатлел в памяти Запах Плетневой, ментальный след, как называл его хозяин. Он вывел меня из подъезда, затем через двор на проезжую часть. Здесь она воспользовалась транспортом. Вернувшись к такси, я показал водителю, куда ехать. Когда тронулись, опустил стекло — прохладный ветер ворвался в салон. Таксист начал возмущаться — я пообещал накинуть сверху за неудобства. Мне нужно было чуять Запах, иначе я бы не смог показывать ему дорогу.

Минут через сорок пять мы притормозили у аэропорта. След вел через зону таможенного досмотра в зал отлетов. Мои подозрения оправдались, цель покинула город. Пришлось сообщить хозяину о неудаче, хоть я и не любил его разочаровывать.

"Тогда найди Ветрову." — мысленно велел Квинт. — "Она директор семнадцатой школы. По крайней мере была ею до недавнего времени. Живет на Садовой в восьмом доме. Квартира в первом подъезде на втором этаже, посередине, номера на двери нет. Поторопись, через полчаса мы садимся."

Моего такси на месте не оказалось — взял новое, благо, современных извозчиков здесь хватало. На Садовую я решил пока не ехать. Учебный год в разгаре — директор школы скорее всего на рабочем месте. Я назвал водителю адрес семнадцатой школы, где раньше ежедневно пропадал мой хозяин в облике мальчишки.

Старая школа не изменилась. Только фасад перекрасили из бледно-желтого в голубой. Раньше я довольно часто приходил сюда, понаблюдать за хозяином из-за ограды. Он не запрещал. Поднявшись на крыльцо, я открыл выкрашенную в бурый цвет дверь. В фойе был размещен музей боевой славы. Шел урок — тишину нарушал только шорох вязальных спиц вахтерши.

— Вы к кому? — она подняла на меня глаза поверх очков, руки продолжали орудовать спицами.

— Я отец Дегтярева из "5-Б". Меня к директору вызвали, — сымпровизировал я.

— А-a. Вам туда, — она махнула рукой в сторону левого крыла, оторвавшись от спиц. — Первая дверь по коридору.

— Спасибо, я в курсе, — я прошел мимо нее.

— Надо же, такой молодой, а уже сын в пятом классе. Ранняя нынче молодежь пошла, — пробормотала она мне в спину.

Поднявшись на три ступеньки, я свернул в левое крыло, а вот и первая дверь. Латунная табличка гласила: "Директор школы. Ветрова Антонина Николаевна". Похоже, в этот раз удача на моей стороне. Ниже висел пестрый плакат: "Поздравляем с Новым учебным годом!" Я вспомнил шутку пана. Видимо, заклятие все еще действовало, раз плакат по-прежнему прикрывал его результат. Повернул ручку и вошел без стука. За столом сидела пожилая женщина с монументальной прической и очками в тонкой золотистой оправе. Она стала медленно подниматься из-за стола при моём появлении.

— Вы кто? — строго спросила она.

— Владимир Владимирович, — я глянул на президентский портрет над ее головой. Потом менее внушительно добавил: — Дегтярев.

— Очень приятно, — она дежурно улыбнулась, протягивая мне руку для пожатия.

Так даже проще — я защелкнул браслет на ее запястье. Она согнулась, упершись кулаками в столешницу. Ее личина задрожала и рассеялась. Седина из волос пропала. От очков и морщин не осталось и следа. Вместо шестидесятилетней тетки, передо мной предстала привлекательная молодка не старше двадцати пяти.

— Поехали, такси ждет, — я подхватил ее под локоток и вывел из кабинета.

Она безропотно последовала за мной. Надев артефакт Подчинения, я получил над ней полный контроль. Заставлю сплясать — спляшет.

Урок еще шел — в коридоре никого не было. Я вывел ее через запасный выход на задний двор. Мы прошли вдоль пустой спортивной площадки к воротам. Ее плечи мелко дрожали от холода. Кроме тонкого пиджака и платья, на ней ничего не было. Я пожалел, что не захватил с вешалки ее пальто. Пришлось пожертвовать свою куртку. Не дай Бог, простудиться без своей магии. Что я потом хозяину скажу?

Усадив плененную видящую на заднее сиденье такси, я сел рядом с водителем:

— Гони в аэропорт. Мы опаздываем. Плачу вдвое.

Мы рванули с места. Надо было спешить, самолет хозяина уже приземлился.

↑

Глава 55. Воздушный бой

Квинт.

После приземления я включил смартфон. В почте ждал e-mail от Морганы.

"Здравствуй, дорогой.

Ниже я привожу то, что удалось найти.

Ирина Неженская (30.05.1879 г.) — 9 колено. Род Виллы, Ветвь березы, маг Влияния.

3 дочери:

· Алла Полонская (1.09.1901 г.);

· Анастасия Садова (17.04.1920 — 17.04.1938 гг.);

· Аделаида Лаврова (9.01.1940 г.).

Ирина Неженская пропала без вести в июле 2000 года. Согласно эмпатическим ощущениям Аделаиды Лавровой, ее мать умерла 8-го июня 2001 года. Срок опровержения предполагаемой смерти истекает 8.06.2021.

С уважением,

Моргана Корнуолльская.

PS: Ирина Неженская приходилась Мирославе правнучкой."

К письму было прикреплено фото. С него на меня смотрела женщина, поразительно похожая на Аллу Плетневу.

Картина становилась все более интригующей. Мирослава отдала свою правнучку Тэтсую, а мне была готова в глотку вцепиться из-за Ольги. Двойные стандарты, или на кону стояло что-то очень важное? Понятно, что в Шанхае опальная советница ищет убежища, рассчитывая на мои противоречия с братом. Только ее плата за защиту Тэтсую косвенно послужила мне пропуском на территорию Лонгвея.

Самолет замер на стоянке. К нему подогнали дозаправщик. На борт поднялись второй пилот и стюардесса. Войцех мысленно сообщил, что они с Ветровой скоро будут. По телефону я договорился с начальником охраны аэропорта, чтобы их такси пропустили к стоянке "Гольфстрима". Покинув уют салона, я ожидал их у трапа. Накрапывал мелкий дождь. К самолету подъехала подержанная "девятка" с шашечками на крыше. Войцех вышел первым, помог выбраться Ветровой. Я с трудом узнал директрису своей бывшей школы. Она шла, пошатываясь, с пустым потухшим взглядом. На ее запястье был мой артефакт Подчинения.

— Молодец, Войцех! — я хлопнул его по плечу. Он расплылся в довольной улыбке. — Можешь ехать домой. Я вернусь через пару-тройку дней.

— Счастливого пути, — тень разочарования мелькнула на его лице. Забрав свою куртку с плеч Ветровой, он направился обратно к такси.

Я сопроводил безвольную видящую в салон и передал ее стюардессе:

— Позаботься о нашей гостье, Жанна.

— Конечно, Станислав Романович. А что с ней?

— У госпожи Ветровой болезнь Альцгеймера. Она летит с нами в Китай на экспериментальное лечение. Не беспокойся, она на медикаментах — хлопот не будет.

— Надо же, такая молодая, — Жанна заботливо усадила Антонину в кресло и защелкнула ремень безопасности. Затем подняла на меня глаза: — А ее багаж?

— Не успели собрать. Решение было спонтанным. Ее родственники мои хорошие знакомые — я согласился помочь доставить Антонину в китайскую клинику.

— Это так великодушно с вашей стороны, — она одарила меня милой улыбкой.

Я занял свое место. Самолет уже заправили, все необходимое погрузили на борт. Погода значительно улучшилась, дождь прекратился. Поляков запросил разрешение на взлет, и скоро мы были уже в воздухе.

Спустя четыре с половиной часа полета магическая защита "Гольфстрима" предупредила об опасности, кольнув иглой боли в висок. Через секунду нас заметно тряхнуло, на воздушную яму это было совсем не похоже. Жанна, охнув, упала в отсеке для стюардов. Из кабины пилотов раздался мат капитана. Я вскочил со своего места. Нас догнала вторая ракета — тряхнуло сильнее. Вцепившись в спинку кресла, я едва устоял на ногах. Такими темпами магический щит скоро истощится: еще 5–6 попаданий, и все. Людей я спасу, но "Гольфстрим" будет потерян.

Я ворвался в кабину пилотов. Владимир блевал прямо себе на колени. Белый как мел он поднял на меня круглые от ужаса глаза, и заработал ментальный приказ уснуть. Поляков вцепился в штурвал, сквозь зубы понося китайцев на чем свет стоит. На мою возню со вторым пилотом он даже внимания не обратил. Два истребителя китайских ВВС кружили рядом как стервятники. Не ПВО — уже проще.

— Мать их за ногу, твари! — ревел Сергей. — Это ж вам не долбанный "МиГ". С ним бы я вас, уродов узкоглазых, сделал.

— Какой у них боезапас?

— Это Сушки — по шесть "воздух-воздух". Две уже наши. Какого хрена мы еще живы?

— Потом объясню. Сейчас слушай. Когда я зайду в багажный отсек — откроешь пандус. Не закрывай его, пока не дам знак. Держись прежнего курса. Выполняй.

— Есть, — как человек военный, он не задавал лишних вопросов командиру в бою, даже если приказ был нелепей некуда.

Я поспешил в хвост самолета. Антонина все также рассеяно смотрела в никуда. На ее лице была кислородная маска, на плечах спасательный жилет. Жанна не забыла о своих обязанностях во внештатной ситуации. Сама она дрожала в последнем кресле у входа в отделение для стюардов. Голова ее была наклонена к коленям. Она вскинулась при моем приближении, на лице тоже маска, зрачки расширены от ужаса. Я усыпил ее. Когда очнется — ничего не вспомнит, как и второй пилот.

В стюардской я разделся. Вошел в багажное отделение, здесь было шумно. Задраив за собой дверь, я осмотрелся. Байк был надежно закреплен, остальной багаж — нет. Я помахал Сергею в глазок видеокамеры — пандус стал медленно открываться. Хлопок — сюда ворвался ветер. Его неистовый рев заглушил даже звук двигателей. Незакрепленный груз стал вылетать в черноту зева. Я разбежался и прыгнул, мгновенно трансформируясь в дракона. Ветер подхватил мои крылья. Магическое видение наложилось на ночное — мир окрасился в красное и зеленое. "Гольфстрим" полыхал багровым. Сушки отливали фосфоресцирующей зеленью. Никакой магии в них не было, обычные люди на обычных истребителях.

Я немного опоздал. Две ракеты взорвались одна за другой — еще минус две в защите. У противника осталось восемь — слишком много для "Гольфстрима". Один из истребителей заходил в хвост моему самолету, собираясь выпустить еще одну ракету. Сергей сделал резкий вираж вправо. Cушка промахнулась. Осталось семь. Справа от меня второй истребитель, заложив вираж, выходил на огневую позицию. Когда белый дым только начал окутывать подвеску ракет, я выпустил магический импульс. Боекомплект мгновенно взорвался, превратив его в разлетающиеся обломки. У оставшегося истребителя в запасе было еще три ракеты. Его пилот, оценив новую угрозу, пошел на разворот. На встречном курсе он выпустил в меня сразу две ракеты. Я не стал уклоняться — они взорвались о мою броню, лишь слегка пощекотав бока. Словно демон из Преисподней, я вышел из пламени и устремился к нему. Резко нырнув, он попытался уйти. Напрасно. Один удар лапой по крылу — вражеский истребитель завертелся в смертельном штопоре. Через минуту на земле расцвел огненный цветок взрыва. Бой был окончен.

Я догнал свой самолет. Пандус по-прежнему был открыт, Поляков неукоснительно выполнял мои приказы. Туша дракона слишком тяжела для "Гольфстрима" — я вернулся в человеческий облик у кромки пандуса. Вцепившись руками в край, я трансформировал пальцы в присоски и пополз внутрь. Добравшись до видеокамеры, подал знак Сергею — пандус стал медленно подниматься. Когда едва уловимый щелчок сообщил о его закрытии, я разблокировал дверь и вошел в отсек для стюардов.

До посадки было часа два, но мне еще многое предстояло сделать, и в первую очередь, объясниться с Сергеем. Одевшись, я направился в кабину пилотов.

↑

Глава 56. Грифоны

Зигмунд.

1711 год.

Я кремировал тело наставника в той самой долине, где он освободил меня от связи с Квинтом. Теперь для меня это место всегда будет носить его имя, долина Ключника. Голубые сполохи магического пламени жадно пожирали останки древнего бессмертного. Кучка серого пепла да воспоминания, унаследованные мной после "слияния" — все, что осталось от него.

Разбирая вещи покойного наставника, я нашел несколько амулетов и артефактов, два из которых были по-настоящему значимыми: "Ключ от всех дверей" и "Вместилище души". Переложив все стоящее в свой мешок, я забросил его на плечо и отправился в Рим, в обитель Ордена Грифонов. Ключник тринадцать веков возглавлял возрожденное детище Ромула. Я обязан был сообщить Ордену о кончине их Отца-настоятеля.

Мой путь занял почти месяц. По дороге я выдавал себя за монаха-паломника, идущего в Ватикан. Обитель Грифонов располагалась на Целийском холме в подземелье под базиликой "Санти-Джованни-э-Паоло". Этот храм был выстроен на месте патрицианского дворца Рема. Так пожелал сенатор Бизант, за которого в те времена выдавал себя Ключник. Позже базилику посвятили святым мученикам Иоанну и Павлу, принявшим смерть в период гонений на христиан.

Я протянул монаху-привратнику особую монету, найденную мной в вещах наставника. На одной ее стороне был изображен профиль Ромула, на другой расправил крылья Грифон. В кошеле Ключника таких монет было две. Одна старая, истертая по краям, принадлежала ему. Другая новая, недавно отчеканенная, предназначалась мне. Их изготовляли в мастерской Ордена и выдавали каждому новообращенному адепту. Этот знак невозможно было украсть, потерять или подделать. С помощью особого заклятия он привязывался к владельцу и оставался с ним до самой смерти. Только глава Ордена мог отобрать его, лишая права называться Грифоном. Я не был одним из них, потому показал монаху-привратнику монету наставника. Увидев ее, он незамедлительно повел меня к настоятелю.

Меня встретил угрюмый Ориген. Суровое лицо бывшего центуриона не дрогнуло, когда я поведал ему о смерти главы Ордена, лишь в глазах промелькнула боль. Он казался скалой, едва тронутой резцом скульптора, невозмутим и суров, но я знал, что он опечален и потрясен. Петр был ему другом и фактически отцом, ведь он воспитал его заново после смерти Рема.

Выслушав мой рассказ, Ориген открыл потайную дверь и повел меня вниз. Мы долго спускались по винтовой лестнице. По мере нашего продвижения на стенах вспыхивали и гасли голубоватые огоньки магического пламени, защитная система цитадели. Будь мы чужаками, они превратились бы в огненную лавину, преодолеть которую не смог бы ни один человек. Помещения Ордена находились в пещерах, связанных ходами с катакомбами под старой Аппиевой дорогой. Тысячи лет назад здесь располагалась лаборатория Рема.

В связи с гибелью Отца-настоятеля Ориген созвал внеочередное заседание Совета. Оно состоялось в середине осени, когда все советники прибыли в Рим. К тому моменту я уже прошел посвящение и стал полноправным членом Ордена.

Меня пригласили в зал Совета для рассказа о кончине Петра. Над аркой входа отливала золотом надпись на латыни: "Сильны как львы, свободны как орлы" — девиз Ордена Грифонов. Я наблюдал, как советники по старшинству входят в зал, занимая свои места. Согласно традиции, еще со времен Ромула, их должно было быть девять. Ровно столько было соратников у первого главы Ордена, когда они объявили себя Грифонами. Сейчас в зал вошло только восемь бессмертных магов. Замыкал процессию еще один особенный член Ордена, не входивший в Совет, но присутствующий на всех заседаниях.

Первым место за столом занял Ориген — старый соратник и правая рука Ключника, палач Ордена, явный кандидат на место нового главы. Его фракция состояла из воинов и полководцев. В нее входили даже знаменитые исторические личности, которых в свое время даркосы заметили и одарили бессмертием. После смерти хозяев их подобрал и воспитал Ориген.

Вторым был Кастрикий — бывший фамильяр Секста Юлия, младшего брата Тарквина. При Сексте он служил мажордомом — в Ордене стал казначеем. Его фракция состояла из хозяйственников и финансистов, исключительно бывших слуг Крови почивших даркосов.

Третий — Лавр, фамильяр Маркуса, старшего сына Квинта. Лавр привечал людей искусства, таких же, как и он сам. Ему подарили бессмертие за талант поэта-импровизатора. Он мог часами декламировать стихи любого размера, будь то медлительный пятистопный ямб, гекзаметр с растянутой ритмикой или любой другой. Забыв все после смерти хозяина, он не утратил поэтического дара. Лавр по сей день писал стихи, издавался под разными псевдонимами, даже ставил пьесы собственного сочинения. В его фракцию входили Петрарка, Данте Алигьери, Леонардо да Винчи, Рафаэль Санти. Двух последних я встречал в подвалах цитадели, даже посетил их мастерские.

Четвертый — Эйнар, в былые времена правая рука Локки, теперь глава тайной службы Ордена. Еще до Локки он был мошенником, виртуозом обмана и интриг. За это и получил причастие кровью хитроумного даркоса. Эйнар подбирал типов, подобных себе: Макиавелли, Джованни Борджия и так далее. Шпики Эйнара, как их за глаза называли в Ордене, пытались переиграть даркосов в политических интригах и шпионаже. Слежка за действующими фамильярами тоже входила в их обязанности. Орден должен был знать о своих потенциальных адептах.

Остальные советники принадлежали к праведникам. Они не были обязаны даркосам бессмертием. Праведники контролировали религии, за счет которых обрели вечную жизнь.

Иногда так случалось, что человек, почитаемый при жизни как святой, воскресал после смерти. Причины тому толком не знал никто, хотя теорий была масса. Одни считали, что дело в вере. Другие, в коллективном желании паствы не отпускать своего пастыря. Так или иначе, но некая Сила преображала тела усопших праведников, возвращая в них души вопреки всем законам бытия. Это наделяло их не только бессмертием, но и особой магией, правда, лишь до тех пор, пока о них помнили и почитали.

Праведники в стане Грифонов были новшеством, введенным Пертом. При Ромуле ряды Ордена пополнялись исключительно за счет бывших фамильяров. Ключник же рассматривал религию, как инструмент власти и влияния, потому расширил Орден за счет бессмертных праведников.

Пятым советником-праведником был рабби Шимон — мудрец, законоучитель и виднейший теолог иудаизма, стоявший у истоков каббализма. РаШБИ родился в начале второго века. Учился у знаменитого талмудиста. Пережил эпидемию неведомой болезни и гонения римлян. Он тринадцать лет скрываясь в пещере от смертного приговора императора Адриана. Изучал скрытые части Торы вместе с девятью учениками. Умер он в пятьдесят. В тот день люди видели пламя, окружившее его дом. Даже во время похорон огненный столб сопровождал носилки с его телом. Воскреснув, он немало странствовал, выдавая себя за разных людей. В пятом веке он повстречал Перта и вступил в Орден.

Шестой — Сюй-Май, даос, считавшийся совершенным человеком у представителей школы Шанцин. В бытность свою простого смертного он занимал пост высокопоставленного чиновника, но оставил службу и отправился в горы. Там он познал себя настолько, что нашел способ остановить старение. С тех пор его гладкое лицо было лишено каких-либо признаков возраста. В своем поиске совершенства он попутно обрел абсолютную память, запредельную для человека скорость и выносливость, стал непревзойденным мастером боя, способным входить в боевой трас. Веками Сюй-Май странствовал по Китаю и Монголии, ища достойного ученика. Он воспитал многих, но никто не смог повторить его Путь к бессмертию. Когда первые купцы из Венеции появились в Пекине, он решил расширить свои горизонты в познании мира, примкнув к их каравану на обратном пути в Европу. По дороге он выучил их язык, обычаи и культуру. Особо его заинтересовала история Иисуса, которого он посчитал еще одним человеком, достигшим бессмертия. Добравшись до Италии, Сюй-Май отправился в Рим, надеясь найти Сына Божьего в Ватикане, но в то время там не было даже Папы. Прежний умер, а нового так и не избрали. Сюй-Май бродил по городу, удивляя своей внешностью горожан. На многолюдной Пьяцца Навона он встретился взглядом с Ключником — два бессмертных тут же узнали друг друга, хоть и увиделись впервые.

Седьмой — Святой Ремигий, апостол франков. Прожив почти сто лет, он выглядел как благообразный старец с окладистой белой бородой и длинными седыми волосами. Родился он в первой половине пятого века в состоятельной галло-римской семье. Рано принял сан по настоянию матери, Святой Селин. Получив блестящее теологическое образование, он стал известен своей ученостью и благочестием. В двадцать два года его избрали епископом. В шестьдесят он обратил в христианскую веру салических франков, крестив первого короля из династии Меровингов со всеми его подданными. Очнувшись после похорон в склепе Реймсского собора, построенного в его честь еще при жизни, он решил отправиться в Рим, чтобы лично поведать Папе о чудесном воскрешении. У ворот папской курии его встретил Петр. Быстро сообразив, кто на самом деле заправляет в Ватикане, Реми согласился вступить в Орден. В середе Грифонов его прозвали Серым Папой. Он контролировал католический престол через многочисленных секретарей и помощников высших иерархов церкви. За ним стояло немало католических святых, обретших бессмертие также, как и он сам.

И наконец последний советник-праведник — Али ибн Абу Талиб, халиф, кузен, зять и сподвижник пророка Мухаммеда. На вид ему было не больше шестидесяти. Смуглая кожа, тонкий нос с легкой горбинкой, редкая седина в курчавой черной бороде. Воскреснув после смерти, Али перепугал слуг, готовивших его тело к погребению. Он бежал, сворачивая каждый раз, когда на горизонте появлялся силуэт кого-то из бедуинов. Так возникла легенда о семи могилах. Якобы вместо одного верблюда с телом Али стало семь, которые разошлись в разные стороны. Проведя несколько дней в пустыне без воды и пищи, он понял, что не нуждается ни в том, ни в другом. Его тело больше не старело. Болезненная немощь ушла, уступив место особой Силе. Он сменил имя и не появлялся в своем племени, пока люди, помнившие его, не сошли в могилу. Вернувшись, он узнал, что не только не забыт, но и почитаем как святой праведник, воин и вождь. Спустя сто лет Али повстречал в пустыне Негев Петра, возвращавшегося после долго путешествия по Персии. Они разговорились, у двоих бессмертных нашлось немало тем для общения. Петр звал его с собой, но он отказался. В тот раз их пути разошлись, но в начале десятого века Али все-таки явился в Рим, приведя с собой еще двоих исламских праведников. Вступив в Орден, он довольно скоро вошел в Совет, как глава собственной фракции.

Девятым в зал Совета вошел Мордред — единственный в своем роде ведьмак, мужчина, унаследовавший Силу своей матери Моргаузы, видящей Древа. Он стал Грифоном ради выживания и мести. Леди Моргауза родила Мордреда, потому что любила Артура, а молодой король нуждался в наследнике. Новорожденного мальчика скрывали, отдав его на воспитание в знатную семью. Когда он лишился девственности с какой-то служанкой, у него нежданно-негаданно открылся магический дар. Перепуганные приемные родители избавились от него так быстро, как только смогли. Вместе с Силой ошарашенный юноша ощутил и особую связь с матерью, что подвигло его на ее поиски. Увы, их воссоединение обернулась бедой, его тетка Моргана узнала о проступке сестры. Мать и сын бежали в Рим под защиту Грифонов. Моргана наступала им на пятки, она чуяла метальный след сестры-близнеца. Моргауза решила пожертвовать собой ради сына. Она передала ему Силу и умерла. На могиле матери Мордред поклялся, что отомстит тетке. Петр с радостью принял его, несмотря на то, что он не был бессмертным, зато оказался талантливым магом-теоретиком.

На вид Мордреду было чуть больше сорока. Долгие эксперименты с зельями и декоктами продлили его молодость, но бессмертия не принесли. Холодные, болотные глаза, волевой подбородок, тонкие губы. Он мог бы пользоваться успехом у женщин, если бы не суровый характер аскета, граничивший с жестокостью маньяка-пироманта. Его аура полыхала ненавистью одержимого. Впервые повстречав ведьмака в коридорах цитадели, я понял, что друзьями нам не стать. Шрамы от инквизиторских пыток давно исчезли с моего тела, но на душе они даже не зарубцевались.

Именно Мордред подбил Святого Реми на создание инквизиции, якобы для устрашения Древа, но его целью была личная месть Моргане. Петр этому не препятствовал, считая инквизиторские костры достойным наказанием за смерть Рема. Как только папа Иннокентий III с подачи Ремигия объявил о создании особого ордена по борьбе с ересью, Мордред тут же начал свою охоту на ведьм. В его сети попадались лишь слабенькие видящие и те, кто не прошел инициацию. Но однажды он напал на след дочерей Сибиллы, тогдашней главы Древа. Мордред сжег всех сибилианок и их потомков, которых смог поймать. Это чуть не стало началом новой магической войны, но как ни странно, советница Моргана выступила против требования Сибиллы. Она укорила ее тем, что нельзя подвергать Древо опасности в угоду личной мести. Ее поддержали другие советницы. После смерти Сибиллы при родах пост Верховной видящей заняла Моргана. Первым указом она объявила награду за голову племянника. Ветка можжевельника, тайная служба Древа, устроила на него настоящую охоту. Дважды он попадал в их ловушки и почти чудом спасался. С тех пор он предпочитал отсиживаться в цитадели, практически не покидая Рим. Ненавистная тетка переиграла его и на этот раз. К тому же своей расправой над сибилианками он косвенно посодействовал ее возвышению.

После моего подробного рассказа о гибели Ключника советники почтили память Петра, кто молитвой, кто молчанием. Затем перешли к выборам нового главы. Я собирался уйти, но Ориген жестом велел остаться. Результат выборов был предсказуем: новым Отцом-настоятелем стал Ориген. За него проголосовали все бывшие фамильяры, РаШБИ и Реми. Али был против, он и сам метил на это место. Сюй-Май воздержался.

Осталось выбрать нового советника. Вот тут разгорелись настоящие дебаты. Каждый из праведников, кроме даоса, предлагал кого-то из своих. Мордред тоже лелеял мечту войти в Совет. Неожиданно для всех новый глава Ордена выдвинул мою кандидатуру.

— Пусть он и новичок, — Ориген окинул всех суровым взглядом. Спорщики притихли, ожидая его аргументов. — Зигмунд прошел "слияние" с Петром, значит, перенял его память и опыт. К тому же он был фамильяром старейшины даркосов. Заметьте, Тарквин еще жив. Зигмунд уникален — его опыт и знания бесценны.

За меня проголосовало пятеро: Ориген, Кастрикий, Лавр, Эйнар и Сюй-Май, что поразило всех, поскольку даос всегда воздерживался. Войдя в Совет, я принял на себя прошлые обязанности Оригена, стал палачом Грифонов.

↑

Глава 57. Кроличьи страсти

Алиса.

После ужина и очередной порции исповеди палача Грифонов решено было укладываться на боковую. Зигмунд настоял, чтобы я разделила с ним спальник. Каким-то таинственным образом этот мешок смог вместить нас обоих, подозреваю, что без магии не обошлось. Одежды на нас, само собой, не было. Эксперт по выживанию, Зигмунд, изрек, что так теплее, хитрец. Я не роптала, тепло для меня — все.

Я долго ворочалась. Тесно, неудобно. Налицо отсутствие семейной жизни, спать с кем-то не приучена. Ухажеры у меня, конечно, были, периодически, но дальше одного разочарования не заходило. И вот я докатилась до того, что делю спальник с собственным похитителем. Стокгольмский синдром явил себя во всей красе.

Почему я все время выбираю не тех парней? Сначала Вовка разбил мое сердце на тысячи осколков, угодив в ДТП. Потом Игнат втоптал эти осколки в кровавую грязь насилия. Воронин воскрес, только оказался совсем не тем Вовкой. Непонятно, осчастливил ли меня Квинт своим появлением, или поглумился пуще прежнего. Зигмунд тоже хорош, обманул, похитил, соблазнил. Ему так удобней. Из брыкающейся жертвы он сделал меня своей подстилкой. А глупое, глупое сердечко, несмотря на пережитые трагедии, все еще жаждет любви, большой и вечной. Впору завидовать Плетневой. Мне б ее холодное сердце Терминатора, чтоб не размениваться на иллюзии с названием любовь. Хватит бросать сердце под ноги безразличных мужчин. Нельзя, нельзя позволить себе такой роскоши. Вот и не буду. Просто секс, без всяких обязательств, терзаний и надежд, без глупостей по имени любовь.

— Еще разок так потрешься о меня попкой, ведьмочка, приму на свой счет, — прогудел у меня над ухом Зиг.

— Может, я переползу в свой спальник? — я повернулась к нему, пока он не приступил к действию.

— Мечтаешь спать на полу? Тебе сегодня не хватило половой жизни?

— На пол отправишься ты, вместе со своим мега-спальником и казарменным юмором. Я останусь на лежаке, как прошлой ночью.

— Не выйдет.

— Зиг, я не могу с тобой уснуть!

— Прямо комплимент. Раз так, давай займемся делом, — он подмял меня под себя.

— Зигмунд, ты ведешь себя как мартовский кролик, — я уклонилась от его губ.

— Я похож на кролика? — он приподнялся надо мной на руках, заглянул в глаза.

— Ага, на очень опасного кролика-маньяка, — я уперлась руками ему в грудь, словно держу дистанцию, по крайней мере пытаюсь.

— За кролика ответишь, — он зарычал и набросился на меня, осталось только раскинуть лапки и пережить неизбежное. Надо впредь быть поосторожней с такими сравнениями.

Зигмунд.

Ее тело было послушно, подчинялось моим рукам и движениям. Я чувствовал гладкость ее кожи своей. Ее соски скользили по моей груди, отсчитывая кванты наслаждения. Я то сжимал ее в объятиях, давая почувствовать свою власть, то отпускал на краткий миг свободы. Это был ритм крови, стучащей в висках, которая, пробежав по телу, концентрировалась в одном месте, пытаясь вырваться, подобно буйной пленнице. Ритм сердца, бьющегося в унисон с ее. Ритм самой жизни. Хотелось продлить этот танец, растянуть на сколько возможно, но чертовка в очередной раз, дернув бедрами, сжалась, заставляя мои мысли вылететь вон. Не в силах больше сдержать напряжение, я позволил эмоциям прорваться наружу.

Откинувшись на спину я смотрел в потолок. Дико клонило в сон. Она лежала на моей груди. Мы отдыхали. Мои губы почти касались ее волос. Тянуло чмокнуть ее в рыжую макушку, но я сдержался. Эта ведьмочка и так уже вила из меня веревки. Дай ей волю — на шею сядет и свесит свои прелестные ножки. Что ж, если выживем — пусть садиться и вьет, лишь бы рядом была. Но сперва разберусь с драконом. Я должен защитить ее от него, даже вопреки ее желаниям. Квинту придется пройтись по моим костям, прежде чем он до нее доберется. Мои руки рефлекторно сомкнулись на ее талии. Я прижал ее к себе и все-таки поцеловал в рыжие, чуть влажные от пота, кудряшки.

Алиса.

После возмездия за кролика я готова была уснуть даже стоя.

— Клянусь, я больше не буду ерзать и выгонять тебя на пол. Я готова даже с тобой уснуть, — пробормотала я после его поцелуя в макушку.

— Это оскорбление?

— Нет, констатация факта. Я вымотана до предела.

— Раз так, я польщен.

— Давай уже спать, пожалуйста! — взмолилась я. — Только повернись ко мне спиной — я тебе свой тыл больше не доверю.

— Зря, у тебя великолепный тыл.

— Все, хватит. Поворачивайся. Я твоему тылу уж точно никакой угрозы не несу.

Он хмыкнул, но повернулся. Я обняла его за талию. Рука сама собой скользнула туда, куда ей совсем не следовало скользить.

— А говорила, что никакой угрозы не будет. Передумала? — Зигмунд стал поворачиваться ко мне.

— Прости, случайно вышло, — моя рука позорно бежала от греха подальше на его грудь. — Больше не буду.

— Еще как будешь.

— Завтра, Зигмунд, умоляю, завтра, — простонала я.

— Смотри, не отвертишься, — он вернул мою руку на прежнее место. Как мило с его стороны.

Прошептав заветное "Кара-барас", чтоб я без него делала, я ощутила себя вымытой и провалилась в выпрошенный сон.

Я проснулась еще до рассвета. Зигмунд оплел меня руками и ногами как спрут щупальцами. Стала потихоньку выбираться из душного плена спальника, но была стиснута.

— Зиг, мне в туалет нужно, иначе я тебе здесь форменную "рыбалку" организую. Любишь рыбку ловить?

Он прорычал что-то нечленораздельное спросонья, прижал еще крепче.

— Ловись рыбка, большая и маленькая, — напела я ему на ушко присказку из детской книжки. Он внял и отпустил. Не "рыбак", значит.

Пока мучилась с молнией спальника, окончательно растолкала Зига. Он помог мне выбраться наружу. После постельного тепла комната встретила предрассветным холодом, камин давно погас. Я дрожала, натягивая на себя одежду. Он тоже выполз, одел джинсы. Вышли в коридор. Зиг свернул в кухню, наградив меня прощальным шлепком по попе. Показала ему кулак и выскочила до ветру.

В туалет и обратно я ковыляла как новичок-кавалерист, стерший себе зад седлом с непривычки. Вернувшись в дом, я заглянула на кухню. В буржуйке уже горел огонь, на ней грелся чайник и очередная банка "айнтопфа". На столе стояли две кружки, в которых ожидали своей казни кипятком пакетики "Липтона". Зиг довольно скалился, глядя на мою походку.

— Что, сильно болит? — спросил он почти участливо. — Говорят, клин клином вышибают. Могу помочь.

— Хватит с меня твоих "клиньев", и так уже еле хожу. Ты лучше скажи, кофе здесь есть?

— Зачем он тебе? Взбодрись магией, если нужно.

— А чай тогда зачем?

— Кипяток закрасить.

— Кипяток можно и кофе закрашивать.

— С ним мороки больше, и по весу он тяжелее.

— Здоровый бугай, а испугался каких-то граммов.

— Не скажи, если на себе тащить, то разница есть. Так как насчет лечения? Страдаешь ведь. Больно смотреть.

— Ага, еще скажи, что сердце кровью обливается.

— Не сердце, и не обливается, а наливается, — он стал подбираться ко мне.

— Зигмунд, может, сперва позавтракаем? — заканючила я, пятясь от него.

— Потом и позавтракаем.

Кружки слетели со стола. Меня опрокинули спиной на столешницу, стянули штаны и принялись лечить по методу "доктора" Зигмунда. Залечили до глупого хихиканья, причем многократного. Вот жила себе тридцать лет "царевной-несмеяной", и на тебе, повстречала такого "целителя", что вмиг из меня хохотушку сделал.

"Доктор" Зигмунд не обманул, после его "терапии" я перестала чувствовать себя новичком-кавалеристом. Он опять применил какую-то магию, только из-за приступов хихиканья я не смогла уследить, какую.

Зиг вернул кружки на освободившийся стол телекинезом, ни один пакетик "Липтона" при этом не пострадал. Как еще чайник не выкипел, и "айнтопф" не подгорел — осталось выше моего понимания. В гороховом рагу плавали кусочки сосисок. Мяса в них было с гулькин нос, но меня от этой еды уже воротило.

— Рыбы у тебя случайно нет? А то я не могу есть эту дрянь, — я отодвинула от себя банку.

— Мне больше достанется.

Зиг дожидался, как истинный джентльмен, когда я первая откушаю. Мы делили с ним единственный табурет: он снизу, я сверху, на его коленях. Он ссадил меня на свое место и ушел на кухню. Вернулся с банкой немецких сардин.

— Рыба только такая. Устроит?

— Вполне, — я жадно схватила банку.

Дернув за колечко, я вскрыла ее. Отдача плеснула оливковым маслом на пальцы, которые я тут же принялась облизывать, за что заработала пару казарменных комментариев Зига, но за вожделенную рыбку можно и это стерпеть. К тому же я была слишком увлечена сардинами, чтобы парировать его шуточки.

Немецкие сардины оказались на порядок лучше той мутной жижи, что с миром покоилась под крышками отечественных банок. Я вылизала галетой консервное донышко и почувствовала себя почти счастливой, по крайней мере сытой. Зигмунд добил-таки банку рагу.

Покончив с завтраком, я в очередной раз сдала свои "бастионы" пану сотнику, в награду потребовав продолжения его исповеди, но как оказалось, это я только возвращала обещанные прошлой ночью долги.

— За рассказ своя цена, и плату я возьму с процентами, — он не уточнил, какими именно, но требование мое выполнил.

↑

Глава 58. Путь во Тьму

Зигмунд.

1711 — 1712 годы.

После избрания в Совет я не собирался задерживаться в Риме. Предстояло еще сколотить собственную фракцию. От Ключника мне такого наследства не досталось, ему принадлежал весь Орден. Странствуя по миру после Константинопольского договора, он не искал новых адептов, хоть и подбирал тех, кто попадался на его пути, дабы передать их на попечение другим советникам. Петра более интересовали места, способные стать ловушкой для дракона. Долина, в которой он разорвал мою связь с Квинтом, была одним из таких мест.

Я не был отцом-основателем Ордена, потому нуждался в сторонниках. Ориген передал мне должность палача, но военная фракция осталась при нем, что и понятно, они его детище. Я тоже своих парней никому не доверил бы.

С набором собственной фракции возникли определенные проблемы. Подбирать бывших слуг даркосов — не вариант, на них уже сложилась монополия. Четверо советников из фамильяров давным-давно подели их между собой. Ориген забирал воинов. Кастрикию доставались камердинеры, дворецкие, управляющие имений и финансисты. Лавру — люди искусства. Эйнару — интриганы и прочие проходимцы. У тайной службы имелись списки всех действующих фамильяров. В случае гибели их хозяев, они все уже были распределены между этой четверкой патриархов-воспитателей.

Кстати, с Эйнаром мы быстро поладили. Нам предстояло вместе работать: он указывал на цель, я — устранял. Эйнар и показал мне списки потенциальных адептов Ордена, и объяснил, что к чему.

Была еще возможность переманить кого-нибудь в свой лагерь, само собой, только бывших фамильяров. Я завел двоих приятелей, как ни странно, из фракции Лавра.

Леонардо да Винчи, благообразный старец, хоть и утратил память после смерти господина, но остался изобретателем до мозга костей. К кистям и краскам он более не прикасался, ибо был одержим целью соединить магию с механикой. По коридорам цитадели, едва слышно шурша механическими крылышками, летали его искусственные стрекозы. Шпионы Эйнара планировали использовать их в своих целях. Лео мечтал сотворить вечный двигатель, но даже у магии были ограничения на вечность. Мы сошлись на теме оружия. Я высказывал свои пожелания с точки зрения стрелка — он генерировал идеи по их воплощению в жизнь.

Второй мой приятель, Рафаэль Санти, мужчина в рассвете лет, остался художником. Он успешно соединял живопись с магией. Его полотна представляли собой некое псевдо-пространство, как и картины Тарквиновского, но ловушек из них он не делал. Я поделился с Рафой воспоминания о работах бывшего господина — он живо заинтересовался этой идеей. Это нас и сдружило.

Оба моих новых приятеля не только принадлежали к одной эпохе, но и были обращены Титусом, внуком Квинта, большим поклонником искусств. Их прибило к Ордену где-то с полвека назад, когда их хозяин погиб от рук собственного дяди. Это по-своему сроднило двух великих мастеров, несмотря на забвение. Я же в их компанию хоть и был принят — своим не стал.

Мне предстояло изобрести собственный вариант вербовки адептов. Разрыв Кровной связи был единственной идеей, пришедшей мне на ум. Ориген меня благословил, при условии соблюдения осторожности. Ключник поплатился за это жизнью, потому вначале мне предстояло отыскать способ обмануть даркосов, заставить их поверить, что слуга мертв, а не сорвался с крючка. Подделка трупов — все, до чего я смог додуматься. Только даркосы сами были мастерами на подобные фокусы.

Как обмануть обманщика, переплюнуть даркоса в магии Крови? Способ был — некромантия. Я узнал о ней из воспоминаний Ключника. Пять сотен лет назад он набрел на одно гиблое место в северных болотах. Там он повстречал настоящую Темную ведьму, которую местные жители называли Бабой-Ягой. Я собирался отправиться туда и набиться к ней в ученики.

В путь мы двинулись вместе с Сюй-Маем, ибо оба шли на восток. Так вышло, что он стал моим новым наставником. После совета, на котором меня избрали, я сам подошел к нему:

— Почему вы голосовали за меня, уважаемый советник?

Он долго смотрел на меня странным, рассеянным взглядом, будто и в глаза глядит, и куда-то мимо. Стало как-то не по себе, даже такому прожженному типу, как я.

— Вы смогли бы пройти Путь, если бы мы встретились раньше, уважаемый советник, — он отвесил мне поклон, будто говорил с паном.

— А сейчас вы взялись бы меня учить? — я поклонился в ответ, ибо был обескуражен таким заявлением, да и его поклоном тоже.

— Разве вы не достигли того, что хотели?

— Разве можно достичь совершенства?

— Некоторые люди считают меня совершенным человеком, — он приподнял уголки губ в улыбке.

— Вы с этим не согласны?

— Мой Путь далек от завершения, — его раскосые глаза сфокусировались на мне — я будто заглянул в бездну бесконечных возможностей и Путей, словно очутился на перекрестке судеб. В реальность меня вернул его голос, подобный шелесту опадающей листвы: — Я беру тебя в ученики, Зигмунд.

Я готов был сплясать вприсядку на радостях.

Обучение Сюй-Май начал с медитации. Она была ключом к постижению Пути. На это могли уйти месяцы, а то и годы, не натаскай меня Ключник в магической концентрации. Я проводил много времени в тренировках, отдаваясь им целиком. Во время боевого транса мы с наставником превращались в размытые тени, как утверждали те, кто наблюдал за нами. Я был быстр и ранее, благодаря крови Квинта, а стал еще быстрее. Вот только поддерживать такую скорость удавалось всего пару минут, потом приходилось сутки восстанавливаться, даже при том, что я маг.

Попутно Сюй-Май обучал меня особой методике прятать свои воспоминания от нежелательного ментального вторжения, даже от самого себя. Он называл это: "закрыть шкатулку на ключ". Я бы назвал: вывернуть на изнанку, скомкать, запихнуть в наперсток, оставив лишь нитку, которую потом свернуть в клубок, спрятав кончик так, чтобы никто не догадался, где и что искать. Это лишь общее описание метода. Воспоминания инвертировались, превращаясь в некое подобие снов или бреда. Затем сжимались и кодировались особым ключом, который прятался в других воспоминаниях. Если усложнить задачу, то и сам ключ можно спрятать в другой "шкатулке". Я потратил на этот трюк остаток осени и зиму, но у меня в конце концов получилось.

Сюй-Май знал так много, а времени было так мало. Мы задержались в Риме до наступления весны, потом двинулись в дорогу. Мой наставник собирался вернуться в Китай после долгого отсутствия. Поиски нового ученика тоже входили в его планы, он всегда их искал. Я же шел к северным болотам.

Мне не хотелось, чтобы Сюй-Май узнал об истинной цели моего путешествия. Совершенный даос уважал и ценил жизнь, какой бы она ни была. Даже по траве ходил так, чтобы не раздавить ни единой букашки. Он не был сторонником насилия, никогда никого не убивал. Сюй-Май мог обезвредить противника одним лишь прикосновением, но даже к этому не прибегал, не было нужды. Он каким-то потрясающим образом умел избегать агрессии окружающих, называя это жизнью в гармонии с миром. Я уважал его взгляды, хоть и не разделял их. Не вписывался я в мировую гармонию, но он относился к этому с пониманием.

— У каждого свой Путь, Зигмунд, — сказал он как-то на привале, когда я сообщил ему, что наши дороги расходятся. — У меня нет права порицать тебя или останавливать. Это твой выбор, твой Путь.

В Смоленск мы добрались к концу мая, не торопились, часто останавливались в городках и селах. Я отдыхал после тренировок боевого транса. Сюй-Май обшаривал дворы в поисках подходящего для обучения мальчишки или девчонки. Различия он не делал, его наставником была женщина, святая госпожа Вэй-Хуацунь. К обучению подходил только ребенок, взрослому было уже поздно становиться на Путь. Я был единственным исключением. Сюй-Май считал, что я рожден для Пути, как и он сам.

Ни один встреченный нами по дороге ребенок наставнику не подошел, пока мы не пришли в Смоленск. Восьмилетнего мальчишку звали Никиткой, единственный сын купеческого старшины, ребенок поздний и болезненный, тонкий и бледный, как девчонка. Он не играл с другими детьми, сторонился их, зато мог часами рассматривать цветочки да листочки, гусениц да бабочек, даже дождевых червей в грязи под уличным настилом. Звезды он считал такими же, как и солнышко, только очень далекими. Говорил он редко, но каждая его фраза ставила в тупик взрослых, а местного священника доводила до белого каления. Однажды Никитка заявил отцу Григорию, что его проповедь лишена всякого смысла. На что священник возразил, что он еще мал для понимания. Мальчишка посмотрел на него своими глазами-незабудками и ответил:

— Не найти в подполе мышь, если ее там нету, большой ты кот или котенок, без разницы.

С тех пор Никитку прозвали блаженным. Но мальчишка умел видеть суть вещей, мудрецам для этого и жизни мало — ему дано с рождения, по крайней мере так считал Сюй-Май.

В Смоленске окончилось мое обучение. Я отправился на север, в проклятые болота. Сюй-Май остался обучать Никиту. Купец единственного сынка, пусть и блаженного, отпускать не пожелал. Даос же никогда ничего ни у кого силой или обманом не отбирал.

↑

Глава 59. Кандидат в орлы

Квинт.

Поляков обернулся, когда я вошел в кабину пилотов, но не сказал ни слова. Его выдержка была выше всяких похвал, он молча ждал объяснений, вместо вполне ожидаемого шквала вопросов. Его лицо было непроницаемо и сосредоточенно. Никакой паники, только собранность и внимание.

— Что ты видел? — спросил я его для начала.

— Даже не знаю, что сказать.

Самолет шел на автопилоте. Владимир тихо похрапывал в своем кресле. В кабине стоял кислый запах его желудочных испражнений. Неплохой повод продемонстрировать немного бытовой магии. Я щелкнул пальцами, для наглядности. Все следы приступа паники второго пилота исчезли, вместе с запахом.

— Ловко, — голос Полякова был спокоен, хотя зрачки расширились.

Он отлично держался даже в таких, казалась, невероятных для человека обстоятельствах. Он подходил мне — нельзя его упускать.

— Я не человек.

— Это я уже понял. Люди не летают как птицы, не сбивают истребители голыми руками. Или что там у тебя было, лапы? — он перешел на ты, как и в первый день нашего знакомства.

— Значит, ты все видел.

— Что я видел!? — он наконец-то взорвался. — Как мой босс превратился в невесть что и перебил всех узкоглазых! Кто ты вообще такой? Хренов пришелец!?

— Не совсем, — я проигнорировал его тон. Раз злится, значит, не сломался. — Я родился и вырос на Земле, но мои предки прилетели сюда из другой галактики, очень давно.

— Не очень-то ты и похож на зеленого человечка, — он хмыкнул, но обороты сбавил. Сарказм — уже неплохо.

— Мы называем себя даркосами.

— А мне привиделся дракон.

— Я метаморф — могу принимать любую форму.

— Удобно. Ты и сейчас прикидываешься человеком?

— Нет. Я выглядел так изначально, с рождения.

— А почему тебя ракеты не берут? Почему нас не сбили? Это какая-то ваша супер-технология, как в "Звездных войнах", защитные экраны и все такое?

— Технология здесь не причем, это магия.

— Приплыли, еще и магия, а я уже было подумал, что во всем худо-бедно разобрался.

— Ты летчик, человек, имеющий дело с техникой. Тебе трудно это принять, но магия существует. Защитные экраны "Гольфстрима" созданы с ее помощью. Я могу трансформировать свое тело тоже благодаря ей.

— Значит, ты маг?

— Да. Моя раса обладает магией Крови, врожденной.

— Мало того что драконы, так еще и маги, — он откинул голову на спинку кресла, провел ладонью по глазам и вспотевшему лбу. — Прям как в "Мир драконов" попал.

— Ты играл в эту игру? — удивился я.

— Да, я ее фанат. Играю за черного по кличке Квинт, он самый мощный аватар. Правда, выше пятнадцатого уровня я пока не поднялся. Там такие хитрые заморочки. Нужно отыскать Грааль и создать бессмертное воинство, чтобы победить эльфов.

— Даже в этом ты выбрал меня, — я невольно улыбнулся. — Мое настоящее имя Тарквиний Квинт. Я и есть черный дракон, аватара которого ты выбрал в игре.

— Ты как-то связан с этой игрой? — он вскинулся.

— Ее написал мой внук Магнус.

— Так вы повсюду, в интернете тоже! Почему же мы о вас ни черта не знаем? — в его голос вернулось напряжение.

— Мы не афишируем свое пребывание среди людей.

— Ну, конечно. По-тихому захватили планету и правите нами втемную. Удобно, никакого сопротивления с нашей стороны. Как тут бороться, если не знаешь с кем? — его кулаки непроизвольно сжались, взгляд стал острым и безжалостным. Разговор явно пошел не туда.

— Мы давно уже не правим людьми — просто живем среди вас.

— А раньше, значит, правили?

— Да, но это было почти две тысячи лет назад. Потом я отказался от этой политики.

— О, как! Так вот взял и отказался? И тебя послушали? — он подался вперед, его тело было готово к атаке. — Две тысячи лет назад, говоришь. Ты что, бессмертный, как Кащей?

— Как старейшина своего вида, я устанавливаю законы. К Кащею же не имею ни малейшего отношения, — я сделал вид, что не замечаю его агрессии. — А насчет бессмертия, у даркосов нет ограничения на срок жизни, но убить нас все же можно.

— Как?

— С помощью очень сильной магии. Людям это не под силу, по крайней мере до тех, пока ваша технология не перерастет в техно-магию.

— Такое возможно? — его кулаки разжались, напряжение сменилось любопытством.

— При том темпе развития, что есть сейчас, это может произойти через пару тысяч лет, или не произойти вовсе.

— На это вы и рассчитывает, чтоб и дальше преспокойно жить среди нас?

— Ты прав, нам не хотелось бы допускать появления подобного оружия в ваших руках.

— Что, прихлопните нас раньше?

— Нет. Мы стояли у истоков развития вашей расы и не желаем терять ни человечество, ни эту планету. Она тоже наш дом. Более того, мы готовы защитить вас от самоуничтожения, если придется.

— Благодетели, значит! — злая усмешка искривила его губы.

— Тайные хранители.

— Ага, играйте детки — мы за вами присмотрим. Но не дай Бог, расшалитесь — мы вас тут же отшлепаем, а потом и на цепь посадим.

— Ты все неправильно понял, Сергей. От кнута и цепи мы отказались очень давно. Я из другой генерации — всю свою жизнь боролся со старыми порядками. Мир, который ты знаешь, стал таким благодаря мне.

— Допустим, я тебе верю, — он снова откинулся на спинку кресла и расслабился. — Что теперь?

— Ты можешь стать моим человеком или все забыть. Выбор за тобой.

— А если ни то, ни другое?

— Отпущу.

— Так просто!? Позволишь мне орать на всех углах о магах-пришельцах? — он приподнял голову и заглянул мне в глаза.

— Ори. Приверженцев всяческих теорий заговоров хватает — возможно, тебе кто-то и поверит.

— Ну да, пока плечистые парни в белом не запихнут меня в комнату с мягкими стенами.

— Только если ты от слов перейдешь к делу, и не с моей подачи. Вы сами боретесь со своими террористами.

— Я не идиот, плевать против ветра. Да и ты мне не враг. Помог, вернул крылья, когда другие выбросили на помойку.

— Это того стоило.

— Тем не менее я твой должник. За сегодня тоже.

— Ошибаешься. Ты на меня работал — я тебе платил, а сегодня нас обстреляли из-за меня. Ты ничего мне не должен. Если захочешь уйти, я пойму.

— И память сотрешь?

— Нет.

— Некуда мне идти. Ты лучший командир в моей карьере. Тебе стоит служить.

— Это согласие?

— Да. Я ваш человек, Станислав Романович.

— Только я должен тебя предупредить: став по-настоящему моим, ты изменишься навсегда. Между нами возникнет особая ментальная связь. Уволиться не получится, отставки тоже не будет, пока я жив. Обдумай это, у тебя есть время изменить свое решение до нашего возвращения.

— Что за связь?

— Телепатия.

— А без этого никак? Что-то не вдохновляет меня такая перспектива.

— Воспринимай это, как замену мобильной связи.

— Зачем ее заменять?

— У телепатии нет ограничений. Ей не нужны вышки ретрансляторов, заряды аккумулятора и прочее. Ты сможешь всегда позвать меня, а я тебя. Можно передавать образы, ощущения, а не только слова. Если тебе это не по душе, могу прибегать к ней только в случае отсутствия мобильной связи. Обещаю соблюдать твое личное пространство.

— Меня это устраивает.

— Есть еще кое-что, о чем ты должен знать прежде, чем примешь решение. Ты более не будешь человеком.

— Кем я тогда стану, монстром!?

— Нет, ты перестанешь стареть. Станешь сильнее, выносливее, быстрее. Сможешь овладеть магией, если захочешь.

— А летать смогу? — в его голосе была отчаянная надежда.

Мне не хотелось разочаровывать парня, но и давать пустых обещаний я не собирался:

— Левитация довольно сложна и полна ограничений. Благодаря ей можно высоко подпрыгнуть и на некоторое время зависнуть в воздухе. Можно еще скользить над землей. Летать как птица не получится.

— У тебя неплохо вышло, там, за бортом, в теле дракона, — он кивнул на тьму за стеклом иллюминатора.

— Я метаморф — мое ДНК пластично, твое — нет. Однажды мне удалось скрестить человека и волка, но это предел. Я могу дать тебе лишь одну ипостась, и это не дракон. Даже среди нас их единицы.

— На Земле есть вервольфы!?

— Только один. Ты его видел, он привез на аэродром нашу пассажирку.

— Тот суровый белобрысы верзила?

— Да, его зовут Войцех.

— А он что, добровольно согласился стать оборотнем?

— Нет, для него это был вопрос жизни и смерти.

— Понятно. А со мной ты мог бы провернуть такое… колдовство? — он споткнулся на последнем слове.

— Да. Если хочешь летать, я мог бы соединить тебя с орлом или любой другой крупной птицей по твоему выбору. Только учти, метаморфоза поначалу очень болезненна. К обращению будешь привыкать год, по крайней мере так было у Войцеха.

— Согласен, — он не раздумывал. — Сделай из меня орла-оборотня.

↑

Глава 60. Частицы пазла

Квинт.

Я вернулся в салон. До Пекина оставалось чуть больше часа. Мне еще предстояло допросить Ветрову, а затем изменить ее воспоминания за последние пару десятков лет. Она знала о дочери Странника — дарить такой подарок Лонгвею я не собирался, хватит с него и наложницы-видящей.

Ветрова или Винд не могла лгать или утаивать правду под заклятием Подчинения, нужно только задавать правильные вопросы. Я снял с нее кислородную маску и спасательный жилет. Водворив их на место, я занял соседнее кресло:

— Как мне тебя называть Антонина или Антония?

— Антония.

— Хорошо, Антония, расскажи мне все, что тебе известно о планах Мирославы.

— Советнице нужны яйцеклетки дочери Энтаниеля. Она хочет вырастить и воспитать полный Круг второго поколения, чтобы уничтожить вашу расу, — монотонно ответила она.

— Кто еще из шпионок Мирославы приглядывал за Алисой, кроме тебя и Серовой? — меня интересовали все сообщницы опальной советницы.

— Моя мать.

— Кто она такая?

— Алла Полонская. Сейчас она носит фамилию Плетнева.

— Как интересно, — я присмотрелся к ее чертам. Некое сходство прослеживалось, особенно теперь, когда ее лицо не скрывала маска возраста. — Кто еще из твоих родственников замешан?

— Ублюдок моей бабки, Игнат Зарецкий.

— Брат твоей матери!? Как имя твоей бабки?

— Ирина Неженская, — частицы пазла медленно становились на свои места.

— Тебе известно, что с ней стало?

— Она опозорила наш род. Влюбилась в мужчину и родила ему мальчишку. Она должна была за это заплатить, — в ее монотонном голосе прорезались нотки негодования, что говорило о сильных эмоциях, раз они смогли прорваться сквозь заклятие. — Мне пришлось доложить об этом Мирославе.

— Что советница сделала с ней?

— Отдала какому-то китайцу из ваших.

— Его имя?

— Она его не называла. Сказала только, что раз Неженской нравится рожать ублюдков — пусть рожает их во благо общего дела.

— В каком году это было?

— В 2000-м.

Все сходилось, Игорь, сын Тэтсуя, был рожден Неженской.

— Что Мирослава получила взамен?

— Не знаю. Она не говорила об этом.

— Где твоя мать?

— Не знаю. Она позвонила накануне, сказала, ей срочно нужно уехать по заданию Мирославы. Я перезвонила советнице, но она велела мне оставаться на месте и продолжать наблюдение.

— Что еще Мирослава или Полонская говорили тебе.

— Мама говорила о Палаче.

— О Зигмунде Ковальски? Она встречалась с ним?

— Нет, только сказала, что он до чертиков напугал Мирославу.

— О чем Зигмунд говорил с советницей?

— О похищении Алисы. Он согласился выкрасть ее для нас.

— Мне нужны подробности плана, все, что тебе известно.

— У дочери Странника изъяли бы двенадцать яйцеклеток, потом устранили, она слишком своенравна, не поддается нашему влиянию. Ее дочерей выносили бы мы.

— Кто мы? Мне нужны имена всех двенадцати.

— Мирослава. Клементина и три ее дочери: Гертруда, Магда, Синтия. Кузины: Андриана и Мара. Я тоже. Остальных не знаю, они из других Ветвей.

— Где их можно найти?

— Кузины управляют частной клиникой репродуктивной медицины в Москве, она называется "Надежда". Точного адреса я не помню, он где-то записан. Я никогда там не была. Мирослава открыла ее уже после того, как отправила меня на задание в ваш город. Где остальные — я не знаю.

— Это там вы собирались потрошить Алису на яйцеклетки?

— Нет, в клинике должно было пройти искусственное оплодотворение. Ее держали бы в закрытой психлечебнице.

— Как вы собирались удерживать дочь Странника? — мой голос был холоднее льда.

— У Мирославы был какой-то способ обуздать ее примерно на год, этого должно было хватить, — она задрожала. Ее зубы почти стучали, коленки покрылись мурашками, заметными даже сквозь чулки.

— Успокойся, — мой тон потеплел. — Что за способ?

— Это какая-то порча. Больше мне ничего неизвестно.

— Где находится эта психлечебница?

— Не знаю, — она всхлипнула.

— Может, в Шанхае?

— Не знаю.

— Ладно. Что насчет твоей тетки, Аделаиды Лавровой? — я припомнил имя из письма Морганы. — Она тоже участвует в заговоре?

— Нет. Мирослава обещала ее Силу мне после захвата Алисы, чтобы я смогла выносить одну из яйцеклеток.

— Чем дальше, тем интересней, — я откинулся на спинку кресла. — Расскажи мне о Зарецком. Зачем вы втянули его в свои дела?

— Алисе нужен был дефлоратор, но она ни с кем не шла на контакт. Мама привлекла ублюдка, из-за дара инкуба. Она навела раковую порчу на его отца. Игнат не знал этого. Алла пообещала ему, что излечит отца, если он соблазнит дочь Странника.

— Зарецкий знал, кто такая Алиса на самом деле?

— Нет.

— Почему инициация сорвалось?

— Советница требовала результата — мама слишком давила на него. Когда все сорвалось, ее чуть не лишили дара. Мирослава велела ей все исправить.

— Ей это удалось, — холодно констатировал я.

— Что со мной теперь будет? — она снова задрожала.

— Сколько тебе лет, Антония?

— Шестьдесят два.

— Дочери есть?

— Нет. После рождения бездарной сестры, я решила не иметь детей. Какой толк плодить простых смертных?

— Тогда сын тебя не разочарует, он уж точно не будет простым смертным.

— Вы о чем? — она подняла на меня глаза, чем я и воспользовался. Обхватив ее лицо ладонями, я удержал ее взгляд.

— Тебя ждет встреча с мужчиной всей твоей жизни, ты это заслужила, — я без сопротивления вошел в ее разум.

Изменение воспоминаний за столь длительный период — дело непростое. Когда я покинул ее сознание, мы уже заходили на посадку. Я задал ей контрольный вопрос, чтобы проверить результат:

— Где ты жила последние десять лет, Антония?

— В Москве, на Кутузовском, — без запинки ответила она.

Теперь Лонгвей вряд ли откопает в ее голове что-то стоящие, даже в момент зачатия.

↑

Глава 61. Баба-Яга

Зигмунд.

1712 год.

До проклятых болот я добирался пол-лета. Даже по воспоминаниям Ключника их было не так уж и просто отыскать. Чем ближе я подбирался к цели своего путешествия, тем страшней становились сказки о Бабе-Яге, леших, кикиморах, мавках да навках. Эти байки служили мне своеобразным ориентиром. Рядом с болотом Темной ведьмы никто не жил. Ни сел, ни хуторов не попадалось на моем пути. На то были причины: те, кто забредал сюда, гибли, а если и возвращались, то неизлечимо больными и умирали в страшных мучениях. После смерти они порой возвращались домой с погоста и душили родню. В последнем селе мне показали могилу целой семьи, изведенную таким покойничком. Произошло это больше ста лет назад, а народ помнил и боялся.

От проклятых болот разило Тьмой. Выстрогав себе слегу, я ступил в черную воду. Она доходила почти до колен, но идти было можно. На островках росли чахлые, сухие деревья, покрытые черным мхом и лишайником, да кусты им под стать. Листва скудная, почерневшая, шипов хоть отбавляй, причем ядовитых. В этом я не сомневался, аура у них была Темной, злой. Они тянулись ко мне, норовили вцепиться в одежду, задержать, поранить, отравить. Меня окружала серая мгла, несмотря на полдень. Чем дальше я забирался, тем плотнее она становилась. Вездесущий гнус отсутствовал. Здесь не было привычных звуков: не квакали лягушки, не кричала выпь, только скрип деревьев-прилипал да бульканье болотных газов. Иногда раздавался странный скрежет, о причинах которого оставалось только гадать. Без болотных огней тоже не обошлось, они поблескивали из-за кочек мертвенным светом, заманивали в трясину. Шестое чувство кричало о нечисти. Она подбиралась ко мне со всех сторон, но не нападала. Нет, не потому, что боялась, здесь ее территория, она будто ждала чьего-то приказа.

— Не меня ль ищешь, добрый молодец? — проскрипел из тумана неприятный голос.

В пору бы испугаться, но я вздохнул с облегчением, не зря шел:

— Тебя, коль ты Яга.

Туман мгновенно рассеялся. Я увидел отвратительную древнюю старуху в двух саженях от себя. Она стояла на кочке, опираясь на добротный посох. Худая, сгорбленная, одетая в грязную рвань. Изрытая морщинами, почерневшая от времени кожа напоминала кору деревьев-прилипал. Почти лысая голова с островками длинных седых косм являла в проплешинах гниющие язвы. Только глаза горели ясным умом, яркие, словно зелень мая.

— Что пялишься, касатик? Увидал — дар речи потерял? — она ощерилась, выставив на показ почерневшие зубы, острые, как шипы.

— Ничуть, — спокойно ответил я. — Ты именно такая, какой я тебя и представлял.

С тех пор, как Ключник повстречал ее, она ничуть не изменилась.

— Ну идем, коль смелый такой. Негоже гостя на болоте мариновать, — она повернулась и бойко побежала вперед, будто резвая девчонка, а не дряхлая старуха.

Ступала она уверенно, словно шла по утоптанной тропе, а не по болоту. Я поспешил за ней, но догнать не смог. Когда значительно отстал, она обернулась:

— След в след, касатик, не то увязнешь. Тащи тебя потом из трясины, бугая такого.

— А помедленней нельзя? — пробурчал я, но она поскакала дальше.

Я последовал ее совету — под ногами будто тропа возникла, скрытая болотной жижей. Нечисть куда-то подевалась. Я старался примечать дорогу, но толку от этого не было. Ключник болот не знал, Яга его в гости не звала.

Долго ли, коротко ли, мы вышли на поляну посреди трясины. В центре стояла изба на сваях из стволов черных деревьев, их торчащие из земли корни напоминали куриные лапы. Вот тебе и сказки. Бабка командовать избушкой не стала, щелкнула пальцами — лестница опустилась.

— Прошу, добрый молодец, в мои хоромы, — прокудахтала она, быстро карабкаясь наверх.

В избушке было тепло и сухо, болотная вонь отступила. На стенах висели высушенные растения. В печке горел огонь. В котле булькало какое-то варево. На столе горели черные свечи.

— У тебя уютно, Яга, — моя похвала была искренней.

— А ты думал, я в трясине живу, как водяной или кикимора какая? — она шлепнула на стол деревянную миску с варевом из котла. — Садись, поешь сперва. Проголодался поди, пока по болоту шастал.

— Не без того, — я взял ложку.

Сероватое варево в миске оказалось овсянкой с кусочками какого-то мяса, какого — спрашивать не стал. Чутье подсказало, что яда в нем нет. Яга села напротив и тоже принялась за овсянку. Я кивнул на ее миску:

— Не думал, что ты в этом нуждаешься.

— Тебе тоже без надобности, а ведь ешь. Балую себя порой человеческой пищей, а тут еще и компания.

— Часто гостей принимаешь?

— Ты первый, касатик, за очень долгий срок. Давно я в дом никого не звала, а тех, кто являлся без приглашения, гнала. Да так, чтоб другие и думать не смели сюда хаживать.

— Это ты о навье, которое после смерти свои семьи душит, или о болотной лихорадке?

— Хворь — то болото, гиблое здесь место для человеков. Только такие, как мы, выжить можем, и то не все. Навье — мое, врать не стану.

— Некромантия? — я затаил дыхание, даже ложку ко рту не донес.

— Она самая. Вижу, интерес у тебя к ней?

— Потому и пришел, — я выскреб миску.

— Еще? — спросила она о добавке.

— Нет, благодарю покорно, сыт уже, — в животе была приятная тяжесть. — Вижу, ты ждала меня, Яга? Овсянку заранее сварила.

— Как не ждать такого гостя? — она всплеснула руками-ветками. — Давно у меня ученика не было, так давно, что и забыть впору. Как Кащей, паскуда неблагодарная, сбег, так никого и не было.

— Кащей бессмертный! Тот, что из местных баек? — удивился я.

— Какие уж тут байки? Он такой же, как и ты, касатик, из бывших даркосских прислужников.

— Не зря же его бессмертным прозвали, — хмыкнул я. — Как его угораздило угодить в твое болото?

— Бывал он здесь с Перуном, господином евойным. Искали они что-то, не ведаю, что. Я их не спрашивала, на глаза не лезла. Может, чего в памяти Кащеевой и завалялось после того, как его хозяин в Последней битве сгинул. Вот и явился он на болото в слюнях да соплях, ни лыка не вяжущий. Я, сердобольная, приняла его, научила всему, пригрела на шее гадюку подколодную.

— Где он теперь?

— А мне почем знать? Сбег и вещички мои прихватил. Может, мир решил посмотреть, людей повидать, да себя показать. Показал-таки, урод костлявый, раз дело до сказок дошло.

— Черт с ним, с Кащеем. Как ты обо мне узнала? — я откинулся на стену за спиной, разомлев от сытости. — Вроде скрытно шел.

— Слухами Земля полнится, Зигмунд, палач Грифонов. Да и мои шпионы не дремлют.

— Не такая уж ты и затворница, как я погляжу.

— Неправда твоя, добрый молодец. Давно я с болота не хаживала, разве что окрест, за овсом да мясцом для дорогого гостя.

— Ой, не юли, Яга. Твои шпионы о моем интересе и имени знать не могли. Я без году неделя в Ордене, а палачом и того меньше.

— Тут ты меня поймал, — она погрозила мне сучковатым пальцем. — Дар у меня имеется, еще с тех времен, как я молодой да пригожей была.

— Что за дар?

— Предсказание.

— Так ты из Древа?

— Из него, касатик, из него, — она покивала плешивой головой. — Дафной меня тогда величали.

Я потрясенно уставился на нее. Дафна, дочь Странника, была великой пророчицей, предсказавшей войну с даркосами и многое другое. Она не оставила после себя Ветви, ибо хранила обет целомудрия. Ее убил Аполлон во времена гонений Рема, за триста лет до рождества Христова.

— Ты — та самая Дафна!?

— Была Дафна — стала Яга.

Ее внешность изменилась, я даже моргнуть не успел. Напротив меня теперь сидела прекрасная дева, белокожая, ярко-рыжая, с чертами лица фарфоровой статуэтки. Она была закутана в белый хитон из тонкой шерсти, по краю которого шла золотая кайма античного узора. Иллюзия, очень добротная и правдивая. Ключнику доводилось видеть портреты всех видящих первого поколения в архивах Рема. Это, несомненно, была Дафна, девственница, обманувшая греческого "бога света" во время гона.

— Слыхал, ты обвела вокруг пальца Аполлона, а он тебя за это убил? — я любовался красавицей.

— Молода была, почти дитя, — проскрипела старуха, вернув себе нынешний облик. — Во дворце жила. Мать — царица, муж ее — царь. Я его тогда отцом считала, о Страннике ни сном, ни духом не ведала. Жених у меня был, тоже царского рода. К свадьбе дело шло, но повстречала я на свою беду Аполлона. Для всех светлый бог, почитай само Солнце, для меня — нелюдь. Запал он — жениться собирался, все по чести. Родители на радостях жениху моему отказали. Одно мне оставалось — бежать. Не вышло, догнал он меня. Я и бросилась в пучину морскую со скалы. Тело потом на берег вынесло. Меня похоронили в пещере, в семейной усыпальнице, а Аполлон утешился с другой. Когда я очнулась, ощутила в себе Силушку. Потом меня сестрица Лорель нашла, за собой позвала, в Древо. Покинула я родные берега, чтоб больше золотому дракону на глаза не попадаться.

— Смертельная инициация, значит.

— Она самая, касатик. Одна я из сестер такая была, смертью меченная. Может, и дар мой пророческий от того.

— А что потом было, как он тебя нашел-то?

— Рем постарался. Он обо всех нас знал, как бы мы не прятались. Говорила я Лорели, нельзя помогать Ромулу. Так нет же, не послушалась меня старшенькая, умной себя самой считала. Мол, ее Отец надо всеми нами главной поставил, обучил да цель указал. Повывести всех даркосов — дел-то, плюнул и растер, — ее голос стал злым. Она помолчала, умерила пыл, продолжила: — Аполлон узнал, что я жива живехонька, пошел искать. Снова в бега, пряталась от него, окаянного, годами. Эти болота стали последним схроном. Думала, сюда он не сунется. Нашел-таки. Да только не сдержался он, снасильничал меня. Пока тешился, я его проклясть успела. Он меня потом убил, да и сам подох, прямо тут, на болоте.

— Подох от проклятия? Дракон?

— Место здесь такое. Брось злое семя — вмиг прорастет и буйным цветом цвести станет. Я в это проклятие всю свою злобную Силушку вложила и дыхание последние — болото подхватило да приумножило многократно. От такого и дракону впору сгинуть.

— Тогда почему ты убедила Ключника, что болото не годится для ловушки на Тарквина?

— Он черный — оно против него не пойдет. Драконья шкура неспроста свой цвет имеет. Склонность к Силе она показывает. Пусть они и детки Хаоса, да только золотые к Свету тянутся, бронзовые — к Власти, черные — к Тьме. Ты и сам понимать это должен, не зря же Тарквиний тебя приблизил. Даркосы кого попало кровушкой своей поить не станут, только близким по духу смертным такая честь выпадает.

— Хочешь сказать, у меня склонность к Тьме?

— А то как же. Дар твой душегубский Темнее некуда. Да и сюда ты явился не просто так.

— Я стрелок. Другого пути у меня не было.

— Был, да ты его даже искать не стал, ибо Тьма тебя давно отметила.

Возразить было нечего. Немало я народу на тот свет отправил. Да только не Упырь я — душегубство мне никогда в радость не было, просто работа такая, солдатское ремесло.

— Ты сказала, Аполлон убил тебя. Как же ты выжила?

— Тело мое бездыханное трясина поглотила. Тьма раны залечила, к жизни вернула. Только прежней я уже не была. Темная Сила слуг своих не красит. Постарела я быстро, превратилась в этакую образину. Тебя это тоже не минет, пригожий молодец, коль не передумал учиться у меня.

— Не девица — перебьюсь без пригожей рожи, — я выдворил сомненья прочь. — Насчет старости, так мне уже за сотню перевалило, пожил я свое молодым.

↑

Глава 62. Размышления

Алиса.

В камине пылал огонь — в комнате было натоплено, как в бане. Мы лежали на лежаке поверх мега-спальника Зига, отдыхали после "долгов с процентами".

Дом поскрипывал от ветра, старый ветхий дом. При каждом сильном порыве, казалось, что он вот-вот рухнет прямо на нас. Этот коттедж был построен еще в тридцатые годы девятнадцатого века. Зиг приобрел его в начале двадцатого, но уже тогда он почти разваливался. Восстановив и укрепив его с помощью дармовой магии, он оставил неиспользуемые помещения нетронутыми, потому со временем они полностью обветшали, особенно второй этаж. Вот Зигмунд его запер, чтобы я не забрела туда и не провалилась сквозь пол.

Моя голова покоилась на его плече, пальцы зарылись в курчавые волоски на широкой груди. Было тепло и уютно. Мысли роились как сонные мухи вокруг того, что происходило между нами. Не получалось у меня считать все это сексом без надежд и обязательств, каких бы установок я себе не давала. Зарекайся, не зарекайся — сердцу не прикажешь. Я влюбилась, опять, дура. Все признаки были налицо: я могла часами наблюдать за ним, просто любуясь, мне нравился звук его голоса, восхищала его сила и энергия, я готова была ему в рот заглядывать, не могла ни в чем отказать. Крепость сдалась окончательно и бесповоротно, без бунтов и революций, теперь в ней хозяйничал пан сотник, обожаемый и желанный.

А как же дракон? Его я тоже любила, несмотря на все уверения Зига, что я для него лишь еда. Одержимый местью Ключника, мой любовник не мог судить трезво. Я его не винила, он верил в то, что говорил. Подозрения он в мою душу заронил, вне всяких сомнений, но прежде, чем судить Квинта, я должна спросить его самого и услышать ответ, желательно, правдивый. У меня накопилось немало вопросов к дракону. Знал ли он о Плетневой? Почему он позволил ей убить мою мать? Почему подпустил ко мне Зарецкого? Кто позаботился о трупе моего насильника?

К Алке у меня тоже были вопросы, прямо кулаки чесались их задать, что я непременно и сделаю, попадись она мне на глаза.

Как же меня угораздило быть втянутой в эту многовековую свару двух магов? Прямо между молотом и наковальней оказалась. А ведь я для них только средство достижения каких-то их неясных целей. Да, я еще не свихнулась в любовном угаре, чтобы не осознавать этого. Нужно быть последней идиоткой, чтобы верить в то, что четырехсотлетний маг, перепробовавший на своем веку стольких баб, вдруг воспылает ко мне неземной любовью. Или дракон, постарше Христа, преподнесет свое сердце на блюдечке с голубой каемочкой.

Меня никогда не любили мужчины, которых я выбирала. Зато те, кого не выбирала, готовы были бросить к моим ногам сердца, деньги, будущее. Мой одногруппник, Сашка Задохлик, кличкой его, само собой, наградила Плетнева, даже пытался отбить меня у Зарецкого, за что был избит прямо на моих глазах. Мой бывший босс, Яшка Ревский, так долго терпел мою хандру и прогулы лишь потому, что все надеялся затащить меня в постель. Он обещал даже с благоверной развестись, но я не увожу мужиков из семей, принципы не позволяют. Все мои мимолетные связи были исключительно с холостяками, но и с ними не складывалось. Эти "связи" потом названивали, караулили под офисом или подъездом, но я блокировала их телефонные номера, захлопывала перед их носами двери.

Интересно, что будет, когда дракон придет за мной? Тут простым мордобоем не обойдется. На что рассчитывает Зиг? Может, у него есть тайное оружие? Почему он привез меня именно сюда? В своем рассказе он упомянул, что эта долина — одно из мест, отмеченных Ключником, как потенциальная ловушка для дракона. Нужно заставить его продолжить рассказ. Я должна знать все, чтобы найти способ предотвратить грядущее столкновение. Идеально, конечно, было бы примирить Зигмунда с Квинтом. Я не намерена терять кого-то из них. В моей жизни хватало потерь. Больше этому не бывать. Значит, пора переходить от мыслей к делу.

— Почему ты не простил Квинта? — я приподнялась и заглянула в глаза Зигу.

— Вначале не мог. Потом было поздно, — он зевнул.

— Почему? Он ведь сказал, что будет ждать твоего возвращения.

— Все сложно, Алиса. За эти годы много чего произошло между нами. Теперь он ждет от меня совсем другого.

— Чего же?

— Я для него перешел в категорию перспективных врагов. Приходится соответствовать.

— Все шутишь! — я ткнула его в бок.

— Какие тут шутки? — он опрокинул меня на спину, с явным намерением отвлечь от дальнейших расспросов.

— Зигмунд, меня уже задолбала кроличья жизнь, — я спихнула его с себя. Пусть помучается.

— Быстро я тебе надоел, ведьмочка, — он откинулся на спину, заложив руки за голову. — Я еще и во вкус войти не успел.

— С твоим либидо только детей строгать с каждой встречной юбкой.

— Ну, юбка сейчас рядом только одна, и та ушла в отказ, — он притворно вздохнул.

— После сотого раза это кому угодно надоест, — я надела футболку, подобрав ее с пола.

Пока наклонялась, заработал шлепок по мягкому месту. Зиг намеренно меня провоцировал, ждал, что я наброшусь на него с кулаками, и тогда он меня обуздает, в своей кобелиной манере. Не дождется. Я проигнорировала его выпад.

— Неужели я тебе больше не мил? Совсем, совсем? — он шутил, но взгляд оставался серьезным, даже опасным.

— Сладкого понемножку, а то приестся.

— Значит, это у нас уже перешло в привычку. Жаль. Я рассчитывал хотя бы на медовую неделю.

— С тебя и этого довольно, — ответила я нарочито холодно. Да, "отказала мне два раза…", иногда и "заразой" побыть не помешает. Незачем ему знать о моих чувствах, у него и так хватает рычагов влияния на меня.

— Здесь я решаю, кому и что довольно! — он схватил меня в охапку.

Железные тиски его пальцев прижали мои запястья к подушке. Я почувствовала себя распятой. Стальные глаза впились в мои — словно в суть зверя заглянула, Темного зверя. Накатил страх, безмерный, безумный, мучительный. Внезапно зверь ушел, вернув мне Зига. Его пальцы разжались:

— Прости.

Я невольно потерла запястья.

— Больно? — он смотрел на меня глазами побитой собаки. — Извини, я не хотел. Ты такая хрупкая.

— Часто с тобой такое случается, я имею в виду подобные приступы гнева?

— Бывают иногда, — он отвернулся, сел на лежак.

— Прости, если я невольно спровоцировала это, — я переползла к нему на колени, обвила руками шею, чмокнула в нос. — Простишь?

— Здесь нечего прощать. Сам виноват. Какой путь выбрал — такие и последствия. Тьма не любит, когда ее отвергают. Она собственница.

↑

Глава 63. Некромант

Зигмунд.

1712 — 1720 годы.

Баба-Яга многое знала о Темной магии. Как порчу навести или приворот. Как мертвяка поднять и воле своей подчинить. Как демона призвать, в вещь или человека вселить. Вот только о подделке трупов молчала, тянула время, оставляя интересующие меня знания на потом. Я подозревал, что все дело в условии, которое она мне поставила перед началом обучения:

— Учить я тебя буду, касатик, да не за просто так.

— И какова плата? — я насторожился. Вдруг потребует остаться здесь навсегда.

— Как поймешь, что учеба закончена, убей меня по-тихому. Но учти, если хоть волосок, хоть капля моей кровушки в болото упадет — воскресну и приду за тобой. Тогда держись.

— А ты не пугай, бабка, я не из пугливых. Хочешь смерти — получишь, я свое дело знаю. Только зачем тебе это, неужто жизнь опостылела?

— Так и есть. Устала я, а Смерть меня не принимает, дважды я его обманывала, да и Тьма не пущает.

— Его?

— Ангела Смерти. Он у врат Бездны стоит и открывает их для всех, кому срок пришел. А женка его, ангел Жизни, на другом конце выпускает к новому бытию.

— Ты никак о перерождении говоришь? — после общения с даосом я знал о теории реинкарнации.

— О нем. Только закрыт для меня этот путь без посторонней помощи. Поверь, уж я то пыталась, но Силу свою против себя не обернуть, а по-простому, как у смертных, не выходит.

Мое обучение началось с демонологии. Призывать и подчинять всякую нечистую мелочь здесь было легко, болото так и кишело ими. Они лезли в наш мир через прорехи в древнем портале, запечатанном даркосами в незапамятные времена.

Почти двадцать тысяч лет назад стоял в этих местах великий город, столица могучей страны, название которой давно затерялось в веках. Правил ею черный дракон Велиал. Его обсидиановая башня находилась в том самом месте, где сейчас стояла избушка Яги. Была у Велиала цель, снять проклятие с рода даркосов, наложенное на их расу Темным богом. Разные способы он испробовал, пока не призвал высшего демона Тьмы. Разъяренный демон вырвался из круга призыва и запрыгнул в Велиала. Одержимый демоном дракон стал крушить башню, а затем и город. Даркосам пришлось собрать армию, чтобы одолеть его. Велиала убили — демона изгнали. Портал запечатали, объединив Силу. От столицы осталась лишь выжженная воронка. С веками она заполнилась грунтовыми водами — превратилась в болото. Только вот сквозь печати продолжала сочиться Тьма, как гной сквозь кровавую корку. Такие раны на теле мира заживали тысячелетиями.

Эту историю поведала мне Яга, а ей ее поведало болото, когда она в трясине после смерти восстанавливалась. Оно много ей чего рассказало, оно и Темному искусству обучило.

Демонология оказалась весьма интересной и познавательной. Ее можно было сочетать как с порчей, так и с некромантией. Например, навье — трупы, движимые низшими демонами, жадными к жизненной силе. Без нее их тела гнили и разлагались. Эти бесы разумом не обладали, потому заимствовали то, что оставалось в мозгу трупа после смерти. Родственные связи — самые сильные: пока душа покойного не ушла в Бездну, они сохранялись. Вот навье и являлось первым делом к семьям покойных. Достаточно было лишить нава способности передвигаться, запереть или отрубить конечности, чтобы остановить. Пока одержимый труп не сгниет полностью, демон не мог его покинуть. Если же сжечь, то он возвращался в Темные миры, ибо был слишком слаб, чтобы перепрыгнуть в новое тело самостоятельно.

Для создания леших и кикимор, старуха тоже использовала низшую нечисть. Мастерила страшилу из веток и бересты, затем вселяла в него беса. Получалась живая злобная кукла. С их помощью она не только отпугивала нежеланных визитеров, но и наблюдала за болотом и прилегающим к нему лесом.

Водяные относились к демонам иерархией повыше. Они обладали зачатками разума и магическими способностями. Заклятьем их привязывали к месту, трясине или затхлому озерцу, дабы удержать под контролем. Они использовали тела утопленников, мавок, чтобы ненадолго покидать болото. Трупы недолговечны, потому мавки под личиной пригожих девушек или юношей заманивали в трясину новых жертв.

Были еще и проклятые предметы, симбиоз порчи с демонологией. Прожорливая низшая нечисть вселялась в какую-нибудь личную вещь, чаще всего кольцо или браслет. Стоило человеку надеть такое колечко — он начинал чахнуть, болеть, пока не умирал. На такие предметы наводился гламур, чары приворота: их хотелось носить, не снимая, или просто держать в руках. Демон, в свою очередь, тратил часть выпитой им жизненной силы на поддержание гламура. Получался замкнутый круг: чем дольше носишь такое украшение, тем меньше хочешь с ним расстаться, пока оно не сведет тебя в могилу.

Темного духа можно было вселить и в живую плоть. Для человека подходил только разумный демон, а такие контролю не поддавались. С ними нужно было заключать сделку, но они редко соглашались на подобную авантюру. Одержимые жертвы всегда боролись с захватчиками, а если проигрывали — сходили с ума и умирали. Становиться же навьем такие демоны считали ниже своего достоинства. Зато они охотно соглашались вселиться в темного мага. Конфликта интересов в этом случае не возникало, все были в выигрыше. Демон заимствовал память мага и питался за его счет — маг становился сильнее, да и знал больше за счет демона.

Моя наставница таких Темных не жаловала, предпочитала иметь дело только с неразумной нечистью. Если она и подселяла ее в живых существ, то в мелких хищников: ворон или кошек. Они использовались ею для удаленной слежки, ибо могли шнырять где угодно, не привлекая внимания людей. Яга видела их глазами, слышала их ушами, впадая в некое подобие транса. Такая живность отличалась особой прожорливостью — охотилась чаще своих собратьев. Недостаток их был в том, что если они погибали, то превращалась в бесконтрольную нежить, потому нападали на людей и животных, тем самым выдавая себя.

Прошел год. Я быстро старел, но не дряхлел. Моя Сила возрастала вместе с Темным искусством.

Демонологию сменило зельеварение и заклятия порчи. Рецептов в гримуаре Яги была тьма-тьмущая: смерть, болезнь, уродство, безумие, приворот, подчинение. Заклятия Рабства превалировали. Моя наставница утверждала, что именно они — вершина искусства порчи. Уморить — просто, а подчинить человека своей воле, да так, чтобы он тебя боготворил и превозносил, гораздо сложнее. Порчу наводили с помощью зелья, так проще и надежнее. Ингредиенты могли быть самыми разными, хоть репа с брюквой, роли это не играло. Важными были только два компонента: капля крови или слюны мага и жертвы. Это если порча персональная, для общей же хватало крови ведьмы. Но действие ее было слабее, к примеру, наведи такую на деревню — выживших будет где-то треть, от персональной же не спастись. Если ее, конечно, сама ведьма не снимет.

После зелий мы перешли к амулетам, оберегам, темным предметам и боевым заклятиям. Боевая магия Яги была тесно связана с артефактами. Хоть она и предпочитала защиту нападению, зато в этом ей равных не было.

Особо меня зацепило ее умение отводить глаза. Использовала она для этого время, а не банальную расфокусировку зрения, от которой каждый приличный маг мог защититься. Зато трюк с временным сдвигом действовал даже на даркосов. Благодаря ему ей удавалось годами ускользать от Аполлона. Суть метода была в том, что ты как бы отставал на миг от общего временного потока. Этого хватало, чтобы переместиться в другое место, прежде чем тебя выталкивало обратно в твое время. Со стороны выглядело так, будто ты пропал здесь и возникал там, к примеру, за спиной противника. Несмотря на кажущуюся простоту, трюк этот был довольно энергоемок и сложен. Яга и эту проблему решила, привязав его к амулету. Для такого артефакта подходил только камень, способный впитать большое количество Силы. Дафна использовала алмаз, Яга — осколок обсидиановой башни Велиала. За века он пропитался Тьмой, вода отшлифовала края, превратив его в крупную гальку с дыркой посередине. Стоило потереть его пальцами — заклятие срабатывало. Я тоже изготовил себе подобный артефакт, заставив водяного вытолкнуть из трясины такой же камушек. Только активировал я его мысленно, руки в бою заняты оружием, а время дорого.

Оберегом мог служить не только амулет или заговоренный доспех, существовали еще татуировки, как видимые, так и скрытые, которые можно было рассмотреть только магическим зрением. Для них варилась специальная краска-зелье, естественно, с добавлением крови мага, для которого оберег предназначался. Рисунок тоже имел значение. В гримуаре старухи их было немало, но для себя я разработал собственный узор и краску сварил. Яга только набила его мне на кожу.

К амулетам еще привязывались атакующие заклятия. В бою проще активировать уже готовое, чем создавать новое, времени или Силы может не хватить. Уж тут я разгулялся, скопировал все, что было в арсенале Яги. Потом экспериментировать стал. Она не мешала, сказала только, что на этом обучение амулетам закончено.

Моя наставница всегда четко знала, когда я усвоил достаточно знаний и практического навыка, чтобы заниматься этим самостоятельно. До того момента она не приступала к изложению нового материала.

Постепенно, шаг за шагом, мы подобрались к некромантии. Только приступив к ее изучению, я понял, что вся моя предыдущая учеба была лишь ступенями к истинной вершине Темного искусства, коей и являлась магия Смерти.

Начали мы с допроса мертвецов. Для этого подходили только свежие трупы, не более сорока дней после смерти. За это время душа покойного еще не успевала покинуть наш мир — ее можно было призвать обратно в тело и заставить говорить. Такие покойнички не болтали сами по себе, как назойливые призраки, только отвечали на вопросы. Они не лгали, знали ответ — говорили, не знали — молчали. Сложность метода состояла в том, что некроманту приходилось покидать свое тело и отравляться за душой покойного в Чистилище. Яга упростила эту задачу с помощью зелья. Выпив его, можно было сразу попасть туда, а не плутать по тонким мирам. Ориентиром поиска служила остаточная связь тела с духом. Выглядела она как путеводная нить, пойдя по которой, можно было найти нужную душу. Со временем нить истончалась и исчезала. Когда это происходило, врата Бездны Рока открывались и душа уходила. Если этого, по какой-то причине, не происходило, то она застревала в Чистилище.

Порой неприкаянные души вселялись в людей, чувствительных к тонким мирам, или детей. В этом случае те начинали говорить на иностранных языках, которых даже не изучали, и помнить то, что никогда не переживали сами. Вреда от такого подселения не было, если, конечно, неприкаянный дух не оказывался буйным. В этом случае медиум мог сойти с ума. Яга научила меня изгонять таких "соседей" назад в Чистилище.

Далее мы перешли к боевой некромантии. А зачем еще поднимать мертвецов из могил — если не в качестве солдат. Сила некроманта определялась количеством его мертвого воинства. Было не просто заставить истлевшие останки двигаться и выполнять приказы. Сперва заклятьем скреплялись кости и плоть, чтобы они не разваливались при каждом движении. Потом нужно было разделить свое сознание между поднятыми трупами, что требовало колоссальной концентрации. Тут пригодились тренировки с Сюй-Майем по медитации. Когда я смог поднять целый погост в одной давно заброшенной деревне, а потом заставил скелеты отплясывать в течении часа, Яга решила, что я усвоил этот материал.

Так прошел еще один год, но я уже перестал считать время. Меня интересовало только Темное искусство, все остальное стало неважным. Грифоны, Ключник, даже Квинт отодвинулись на задний план. Именно на это и рассчитывала Яга: увлечь меня Темной магией, привязать к болоту, воспитать наследничка, так сказать. Пришлось напомнить себе о цели моего ученичества. Не собирался я гнить здесь веками, чтобы там она не планировала.

На седьмой год обучения я поставил вопрос ребром: пора переходить к подделке трупов. Я и раньше намекал на это, но Яга либо отмалчивалась, либо переводила разговор на другую тему. Сейчас же она призналась, что несведуща в этом. Пришлось самому искать способ обмануть даркосов.

Начал я с подселения низшего демона в труп, в надежде, что он сможет изменить его облик. Выходила некая образина, похожая на черта из баек. Яга только посмеивалась над моими потугами, но не вмешивалась. Низшую нечисть сменили водяные, но и они не оправдали моих надежд, хоть результат был получше. Тела выглядели похожими, но только за счет морока, которым ни одного мага не обмануть. К тому же Тьмой от них разило так, что даже слабенький медиум мог бы учуять. Разочаровавшись в демонах, я взялся за зелья, но декокты оказались слишком слабы для трансформации. Преобразить покойника, чтоб выглядел как живой, это пожалуйста, а вот по-настоящему изменить — нет. За амулеты я даже браться не стал, в этом деле они не помощники.

Наблюдая за моими бесплодными потугами, Яга как-то заметила, что обмануть даркоса в магии Крови можно только с помощью магии Крови.

— Где ж мне взять такого даркоса, который бы своей крови одолжил? — хмыкнул я в ответ. — Да и магии обучил заодно?

— Он тебе не надобен. У тебя самого этого добра в жилах хватает. Причем кровушка аж самого черного дракона. Воспользуйся ею. Вдруг чего и выйдет.

Я решил попробовать. В этом пригодились мои наблюдения за паном Станиславом, когда он свою смерть подделывал. Стащив с кладбища два свежих трупа, я смешал кровь одного из них со своей. Полученную смесь влил в тело другого через разрез на груди. С первого раза заставить мертвую плоть трансформироваться в донорское тело не вышло, но я не сдавался. Поначалу дело продвигалось медленно, одни трупы сменялись другими. Я лишь успевал восстанавливать кровь, а новички уже ждали под избой своей очереди, притопав в болото по моему приказу с ближайшего действующего погоста.

Мои эксперименты радовали только водяных, использованные трупы пополняли ряды их мавок. Яга стала беспокоиться, что скоро на болото заявится толпа с вилами и факелами. Я же опасался, что перепуганные крестьяне, попросту, сбегут со своих мест, оставив меня без подопытного материала.

Со временем у меня стало получаться, но я не успокоился до тех пор, пока Яга не смогла отличить один труп от другого, сколько ни принюхивалась, и ни приглядывалась. Наконец-то я добился того, к чему стремился, вот только на болото зря за этим пришел. Но изменить уже было ничего нельзя, Тьма плотно привязала меня к себе.

↑

Глава 64. Братская встреча

Квинт.

Мы приземлились в пекинском Шоуду в половине шестого утра. "Гольфстим" вырулил на стоянку для частных самолетов. От ближайшего ангара к нам направилась кавалькада внедорожников с Кадиллаком Sixteen впереди. Я покинул самолет, как только к выходу приставили трап. Брат уже ожидал меня, склонившийся в глубоком поклоне. Его поза говорила сама за себя: он раскаивался за то, что меня атаковали на его земле, тем более после его приглашения. Значит, к нападению он не причастен.

— Прошу простить меня, лорд Тарквин, — начал он официально, не поднимая головы и не разгибая спины. — Мой сын опозорил меня.

— Ты готов поклясться в этом своей кровью, лорд Лонгвей?

— Готов, — он выпрямился и посмотрел мне в глаза. — Я клянусь тебе Силой своей Крови, старший брат, что не отдавал приказа сбить твой самолет. К стыду своему, признаю, что узнал слишком поздно, чтобы остановить атаку.

— Это дело рук Тэтсуя?

— Да.

— Твой сын бросил мне вызов — я его принял.

— Ты в праве требовать сатисфакции — я не стану противодействовать. Мой сын опозорил меня, ослушавшись приказа, — в его голосе прорезалась горечь. — Он вышел из под контроля, а это опасный прецедент для моих потомков. Пусть он ответит за это.

— Мудрое решение, Лонг. Скажи, как так вышло, что он воспротивился твоей воле?

— Ему помогла какая-то чужеродная магия, очень сильная. Между нами будто стена встала. Она отражает мои приказы и зов: стоит его позвать, как я глохну от эха собственного призыва.

— Значит, ни его, ни женщин здесь нет?

— Моим людям не удалось их перехватить, но они ищут и непременно найдут их. Шанхайский аэропорт закрыт, все рейсы задержаны. Далеко им не уйти.

Я позвонил Полякову:

— Что с топливом, до Шанхая дотянем?

— Нет, босс. Индикатор почти на нуле. Нужна дозаправка.

— На сколько это затянется?

— Часа полтора, минимум.

— Мой самолет готов к вылету, — вклинился в наш разговор Лонгвей. — Мы можем взлететь прямо сейчас. Я собирался отправиться в Шанхай, но решил встретить тебя лично, чтобы извиниться и все объяснить.

— В Шанхае я справлюсь сам. Думаю, после знакомства с моим подарком, ты захочешь остаться здесь.

Я отдал распоряжение Полякову вывести Антонию. Через минуту она появилась на верхней ступеньке трапа, поддерживаемая под руку Жанной. Они медленно спускались. Миндалевидные глаза Лонга жадно следили за каждым движением женщин, в них разгоралось пламя гона. Передав мне Ветрову, Жанна вернулась в салон.

— Это Антония, — представил я брату видящую.

— Спасибо, дорогой брат, она просто красавица, — он снова поклонился мне. — Не ждал, что удостоюсь такого подарка после выходки моего сына.

— Я обещал тебе наложницу из Древа — я привез ее. Мое слово нерушимо. Не твоя вина, что Тэтсуя поднял бунт. Он совершеннолетний — ты более не отвечаешь за его поступки.

— Это так. После истории с нашим отцом, я стараюсь не держать их подле себя дольше положенного.

Проигнорировав его намек на мое предательство, я снял браслет Подчинения с Антонии.

— Где я? — она задрожала, приходя в себя.

— В Пекине. Кстати, познакомься со своим суженым, о котором я тебе говорил, — я подтолкнул ее к Лонгу. — Мой младший брат с нетерпением ждал этой встречи.

— Это так, прекрасная госпожа, — он поклонился, беря ее дрожащую руку. Перепуганная женщина отшатнулась, пытаясь вырвать кисть. Он удержал: — Что вы, несравненная Антония, не стоит меня бояться. Я буду с вами бесконечно учтив и нежен, а мой дом и слуги в полном вашем распоряжении.

— Нет, я не хочу! — она обернулась ко мне. — За что!? Вы не имеете права! По договору вы можете только себе брать наложниц из Древа.

— Я решил уступить свое право брату, — соврал я.

— Это несправедливо! — она брыкалась, пока Лонг тащил ее к Кадиллаку. — Так не должно быть!

Ее претензии были понятны, она больше не помнила, за что была удостоена "такой чести". Упираясь, она беспрестанно оглядываясь в мою сторону, словно надеясь, что я все отменю. Запихнув брыкающуюся невесту в машину, брат вернулся ко мне.

— Счастливого пути, Квинт. Мой самолет в полном твоем распоряжении, люди тоже. Эти четверо, — он указал на своих фамильяров, подошедших к нам, — Отправятся с тобой и помогут в поисках. В Шанхае вас тоже встретят мои люди. Ты можешь во всем рассчитывать на них.

— Благодарю, Лонг. Счастливо оставаться.

— Это тебе спасибо. Я уже почти счастлив, — он одарил меня довольной улыбкой и отправился назад к машине.

↑

Глава 65. Шанхай

Квинт.

"Гольфстрим" пришлось оставить в Пекине для дозаправки и отдыха экипажа. Поляков должен был догнать меня в Шанхае.

Новый шанхайский аэропорт Пудун встретил нас ярким утренним солнцем. "Фалькон" Лонгвея приземлился в 8:20. Было довольно тепло, градусов пятнадцать. В воздухе ощущался запах моря.

У трапа нас ожидало двое китайцев, соглядатаи брата. Они доложили обстановку. Тэтсуя пропал почти сутки назад, покинул свой загородный особняк и исчез: ни в офисе его компании, ни в городской квартире он не появился.

О двух европейках, прилетевших из Москвы, было известно гораздо больше. Их самолет приземлился вчера в 6:35 вечера. Перехватить их не смогли, они ловко ускользнули от охраны. Одна из камер на выезде из аэропорта засекла их, садящимися в такси. К сожалению, запись обнаружили лишь спустя 45 минут, после их отъезда. Номер такси рассмотреть удалось, но таксист не отвечал на запросы диспетчера, а GPS-навигатор в его автомобиле не работал. Когда все же отыскали такси, водитель не смог рассказать, куда он отвез европеек. Он, вообще, ничего не помнил о той поездке. Из его памяти выпало почти два часа. В начале седьмого вечера он подвозил какого-то мужчину в аэропорт, потом провал. В себя он пришел почти в восемь недалеко от порта, тогда-то и ответил на запрос диспетчера. Пришлось просматривать все записи камер дорожного наблюдения в районе Пудун за то время. На это ушла почти вся ночь. Им повезло, на одной из записей разыскиваемое такси въезжало в закрытый яхт-клуб, рядом с портом, а через пятнадцать минут покидало его.

В четыре утра люди Лонга подняли на ноги всю охрану клуба. На вопросы: у какого пирса останавливалось такси, на какую яхту сели пассажиры — охранники только разводили руками. Они не помнили никакого такси. Видеокамер на территории не было, политика клуба их запрещала. Помог вахтенный матрос с одной из яхты. Когда он курил на корме, увидел, как к соседнему пирсу подъехало такси. Из него вышли две женщины, слишком высокие для китаянок. Пирс был хорошо освещен. Он стоял в тени второй палубы — его не заметили, зато сам он все отчетливо видел. Две женщины показались ему странными. На них были солнцезащитные очки, абсолютно бессмысленные ночью. На головах платки, как у мусульманок, но судя по юбкам выше колен, они были далеки от традиций ислама. Обе поднялись на борт тримарана "Чертополох". Водитель такси тащил их огромные чемоданы. Матрос поразился, как ловко тот это проделывал. Судя по габаритам, чемоданы были очень тяжелыми, но он нес их с легкостью, словно они ничего не весили. Женщин встретил лично капитан. Тримаран сразу отшвартовался и ушел в залив. Через пять минут такси уехало. Вот только свидетель не видел, как водитель возвращался в машину. Поразмыслив над этим, он решил, что это был слуга, а не таксист, но увидев фото водителя, подтвердил, что тащил чемоданы именно этот человек или очень на него похожий.

Владельцем тримарана оказался крупный шанхайский судовладелец Чжу-Сунлинь. Он понятия не имел, куда подевалась его яхта, и готов был поклясться, что никаким гостьям из Европы ее не арендовал. Тримаран "Sunreef Power 210" был спущен со стапелей полгода назад. За это время хозяин ходил на нем лишь однажды, когда судно только обосновалось в яхт-клубе.

Согласно данным со спутника к этому моменту тримаран уже покинул Южно-Китайское море, проскочив мимо японских островов Исигаки и Миякодзима. Судя по курсу, он направляйся в Тихий океан, собираясь затеряться где-то в Полинезии. Там хватало крохотных атоллов, неуказанных на карте.

— Вы сказали, яхта называется "Чертополох"? — переспросил я человека Лонга по дороге в порт.

— Да, лорд Тарквин.

— "Азэми" по-японски означает цветок чертополоха. Так звали мать Тэтсуя. Тримаран принадлежит ему, а не Чжу-Сунлиню, тот всего лишь подставное лицо.

— Судоверфи Чжу-Сунлиня, конечно же, связаны с конгломератом лорда Тэтсуя, как и все в Шанхае, но не напрямую.

— А что насчет капитана "Чертополоха"?

— Мы не знаем, связан ли Ван-Шэнли с сыном господина. В наших базах данных по этому поводу ничего нет. Известно только, что раньше он служил на флоте, был капитаном эсминца типа "Ланчжоу". Успешная карьера, отличный послужной список, но полгода назад он внезапно уволился из ВМС, и стал капитаном тримарана Чжу-Сунлиня.

— Значит, сменил боевой корабль с экипажем в 250 моряков, на частную яхту с командой из 12-ти человек. Вам не кажется это странным, господин Лю-Вэйдун?

— Алчность, флотские интриги, кризис среднего возраста, смена обстановки — причин много.

— Как и бессмертие.

— Такая вероятность существует. Мы могли упустить факт их Кровной связи.

— Вы упустили не только это.

— Я прошу покорно простить меня за допущенные промахи. Мой господин просил только следить за женщинами, а не задерживать их. Ему нужны были доказательства их связи с лордом Тэтсуя.

— Вот как?

— Да. Наши инструкции изменились после атаки вашего самолета.

— Поздравляю, к тому моменту вы уже их потеряли. Теперь они в семистах километрах отсюда, и с каждой минутой удаляются все дальше и дальше.

— Мы можем поднять истребители или отправить эсминец на перехват.

— Не поможет. Военная техника против магии бесполезна.

— Вы считаете, лорд Тэтсуя на борту "Чертополоха"?

— Тот таксист, ловко тащивший чемоданы, вне всяких сомнений, он. Усыпил водителя, запихнул на заднее сиденье, пониже, чтобы не было видно. Сменил внешность и забрал женщин из аэропорта. Когда поднялся на борт тримарана, разбудил настоящего таксиста мысленно и велел ехать в центр.

— Я и сам так считаю, но у нас нет доказательств, только домыслы и догадки свидетеля.

— Мне этого достаточно. Скажите, Вэйдун, где сейчас Игорь, сын лорда Тэтсуя?

— Он в городской квартире. Здесь недалеко, минут через пять мы будем проезжать этот дом. Его уже видно, — он указал на сверкающий в утреннем солнце небоскреб из стекла и бетона.

— Заедим туда.

— Как пожелаете, лорд Тарквин.

Городские апартаменты негласного хозяина Шанхая находились в пентхаузе. Квартира располагалась на нескольких уровнях. Слуга провел нас в гостиную на самом верху, откуда открывался захватывающий вид на город.

Нас ожидал русоволосый мальчишка. На вид ему было лет тринадцать, достаточно высокий и широкоплечий для одиннадцатилетнего ребенка. Ничего азиатского в его внешности не было: вьющиеся светло-русые волосы, желто-зеленые глаза, очень светлая кожа. Он смотрел на меня с вызовом.

— Добро пожаловать в наш дом, лорд Тарквин, — мальчик поклонился по китайской традиции.

— Оставь церемонии, Игорь, — сказал я по-русски. Этот язык он должен был знать из воспоминаний матери. В его глазах мелькнул страх. — Как имя твоей матери? Лгать не советую. Правда мне известна. Твое подтверждение — лишь формальность.

— Я поклялся отцу Кровью, что не выдам ее имени, — тихо ответил он по-китайски.

— Как старейшина рода и дракон, я освобождаю тебя от этой клятвы.

— Но мой отец!? — вскинулся он.

— Лорд Тэтсуя бросил мне вызов — наш поединок неизбежен, а его результат предрешен. Ты знаешь наши законы, победитель получает все: территорию, имущество, несовершеннолетних потомков.

— Отец еще не проиграл.

— Ты, действительно, считаешь, что у него есть шанс?

— Нет, но пока он жив, я вынужден подчиняться его приказам.

— Хорошо. Тогда ничего не говори, просто моргни, если эта женщина твоя мать, — я протянул ему смартфон с фотографией Ирины Неженской, которую прислала мне Моргана.

Мальчишка заморгал часто-часто, затем поднял на меня глаза, полные слез:

— Убейте его, лорд Тарквин. Он взял ее силой. Потом держал в камере, в ужасных условиях, до самого конца. Боялся, что о ней кто-нибудь узнает. Ни одна женщина не заслуживает такого, тем более наши матери.

— Так и будет. Он это заслужил, и не только потому, что напал на меня и моих людей. Он нарушил мой договор с видящими.

Игорь молча кивнул.

— Скажи мне, ты можешь позвать его ментально?

— Нет, со вчерашнего вечера я его больше не слышу.

— Между вами зеркальная стена?

— Откуда вы знаете? — удивился он.

— Твой дед ощущает тоже самое, когда пытается его позвать.

— Это все она, Мирослава. Без нее он не смог бы, — его кулаки сжались.

— Ты видел советницу?

— Нет. Я только слышал их разговор.

— О чем они говорили?

— О том, что план вошел во вторую фазу, поэтому ей нужно приехать в Китай.

— Значит, во вторую фазу, — задумчиво повторил я. Антония Винд не говорила ни о каких фазах. Может, не знала, или я что-то упустил?

— Вы ее тоже накажете, лорд Тарквин? — прервал мои размышления Игорь.

— Да, в этот раз, она заплатит за все.

— Спасибо, — он поклонился, очень низко.

— Я вернусь за тобой, когда все закончится.

— Вы возьмете меня с собой, на родину мамы? — в его глазах была надежда.

— Я виноват перед ней, пусть и косвенно. Мой долг — воспитать тебя.

— Вы могли бы оставить меня деду.

— А что предпочтешь ты?

— Хочу поехать с вами.

— Тогда до встречи, Игорь.

Я покинул гостиную. Слуга показал мне выход на вертолетную площадку. Фамильяры брата следовали за мной.

— Что вы задумали, лорд Тарквин? — не отставал неугомонный Вэйдун, старший из них.

— Я собираюсь взлететь прямо отсюда. Дракон догонит их быстрее истребителя.

— Вы нарушаете свой же закон Покрова. Здесь полно камер. Вас могут заметить.

— Людям я отведу глаза, а на записях будет только размытое пятно. Еще одним НЛО в желтой прессе никого не удивишь.

Я разделся.

— А что делать нам? — он принял мою одежду.

— Ждать тримаран в порту.

Я разбежался и взмыл в небо. Расправив крылья, я облетел башню небоскреба. Люди Лонга озирались, ища меня глазами. Только хитроумный Вэйдун догадался следить за мной через камеру своего смартфона.

↑

Глава 66. Сатисфакция

Квинт.

Покинув пределы Шанхая, я ментально позвал Ольгера. Мой сын жил в Нью-Йорке. Фактически все Соединенные Штаты считались его территорией. Я попросил его связаться со своими людьми из спецслужб, чтобы установить точное местоположение тримарана. Довольно скоро он начал мысленно транслировать мне картинку с мониторов спутникового наблюдения. Вид судна был размыт из-за магических щитов. Всякие сомнения, что Яхта принадлежит Тэтсуя, отпали.

Я летел на предельной скорости для передвижения вблизи планеты. Через час преследования я догнал тримаран. Когда "Чертополох" появился на горизонте, я камнем ринулся вниз, пока меня не заметили с судна. Под водой я трансформировал крылья в плавники, на лапах появились перепонки, тело вытянулось. Я поплыл, извиваясь как мурена. Такая форма позволяла развить большую скорость и увеличивала маневренность.

Мое появление не осталось незамеченным. Вынырнув в ста метрах от цели, я увидел Тэтсуя. Он стоял на корме в своем изначальном облике, более не скрываясь, и высматривал меня среди волн. Вероятно, их сонар засек меня в момент ныряния. Я был занят поглощением силы удара, потому не успел перенастроить щиты на подавление эхолокационного сигнала. Капитан Ван-Шэнли набрал команду профессионалов. Не удивлюсь, если тримаран оборудован приборами обнаружения не хуже эсминца.

Когда наши с Тэтсуя взгляды встретились, он стал неторопливо раздеваться. На его месте, я бы тоже не спешил дракону в пасть. Аккуратно сложив одежду, мой враг прыгнул в воду. Я поплыл ему навстречу, чем быстрее покончим с этим, тем лучше. Я застал конец его трансформации. Медлительность при смене облика говорила, что эта форма ему в новинку. Огромный ящер чем-то напоминал Годзиллу. Тэтсуя страдал гигантоманией, что неудивительно в его возрасте, дорвался-таки до умения наращивать массу.

Похоже, сын не пошел в отца. Лонг всегда предпочитал компактную форму, зато был невероятно быстр и увертлив. Я бы не стал вступать в ближний бой с его змеевидным драконом. Обовьется вокруг тела и будет давить как удав, не вырвешься. Слава Хаосу, мой младший братец был слишком осторожен — не допускал даже возможности поединка между нами. Истинный конфуцианец, как и его родня по матери, он предпочитал ждать на берегу, когда мимо проплывет труп врага, то есть загребал жар чужими руками. Вот и сейчас, он знал о проступке Тэтсуя, его сговоре с Мирославой, но молчал, выжидал, когда вмешаюсь я и решу это проблему вместо него. Так и вышло: я здесь, чтобы надрать задницу его непокорному сыну, а он беззаботно кувыркается со своей новой наложницей, которую у меня же и выторговал, за мои же старания. Хвала Конфуцию!

Несмотря на габариты, Тэтсуя двигался быстрее, чем я предполагал. Когда его огромная лапа пронеслась прямо передо мной, я едва успел уклониться. Краем глаза я заметил на его груди крохотное белое пятнышко. Мне стало любопытно — я подпустил его поближе. Он снова атаковал. Уходя от удара, я успел рассмотреть белый изъян на его груди. Это был артефакт Защиты, похожий на тот, что дала мне Целестина накануне Последней битвы. Теперь понятно, как Тэтсуя игнорировал зов Лонга. Только откуда у Мирославы такая вещица? Целестине понадобилась Сила полного Круга четвертого поколения, чтобы изготовить подобный ментальный щит для меня. К тому же их поделка выстояла против Рема всего минуту. Лонг, конечно, сейчас младше отца, но тем не менее, чтобы блокировать его связь с сыном в течении суток, нужна огромная мощь. Вот и еще один вопрос к советнице. Похоже, наш разговор будет долгим, когда я до нее доберусь.

Тэтсуя продолжал атаковал, его лапы вращались как мельничные крылья на ветру. Я лишь уклонялся, выбрасывая силовые щупальца в поисках слабых мест в его броне, но их не было. Он неплохо подготовился, но один изъян все же был, подарочек Мирославы. Чужеродный артефакт защищал разум, но создавал брешь в теле. Прямо мишень, в которую я и ударил, не пожалев Силы. Не прогадал. Годзилла взревел, задергался и начал погружаться на дно. Он рвал лапами грудь, пытаясь остановить заклятие Разложения, которым я его наградил вместе с ударом. Бесполезно, порча уже глубоко проникла в его тело. Она расползалась по его нутру как лесной пожар, высвобождая жизненную Силу. Он терял — я поглощал.

Апофеозом его агонии стал низкочастотный гул. Сонар "Чертополоха" сойдет с ума от такого финала. Удар о дно агонизирующего монстра был колоссален, прямо мини-землетрясение. Волна, вызванная этим, могла накрыть тримаран, даже потопить его. Годзилла еще дергался, порождая волны на поверхности. Я ускорил свое заклятие. Потопление "Чертополоха" не входило в мои планы, на борту был слишком ценный для меня груз.

↑

Глава 67. Каратели

Зигмунд.

1720 — 1885 годы.

Ягу я убил, уговор есть уговор. Свернул шею, когда она варила очередное зелье. Связал заговоренными веревками, рот залил расплавленным воском, чтоб не прокляла, если очнется. Тело сунул в печь, поддав магического жару. Задвинул заслонку, запер на засов и стал наблюдать через отверстие за процессом. Не сразу, но Яга очнулась, чего я и опасался. Ее тело корчилось в пламени, но она не сдавалась, билась о заслонку, пытаясь вырваться наружу. Засов дрожал, угрожая сорваться с петель. Я укрепил его магией, пока не снесло к чертовой бабушке. Сколько ни бушевала Яга, огонь все же победил.

Я выскреб печь дочиста. Весь прах вместе с золой сгреб в горшок, закрыл крышкой, запечатал остатками воска, наложил заклятие, чтоб не разбился невзначай. У старухи только пудовый котел из чугуна был, в котором она зелья да кашу варила. Такой с собой не потащишь, а я собирался унести ее прах отсюда и спрятать там, куда ни людям, ни влаге не добраться. Неизвестно что произойдет, если содержимое горшка попадет в воду. Все реки текут — рано или поздно прах может добраться до болота. Я не собирался создавать себе проблемы в будущем из-за банальной небрежности. Пока болото дышит Тьмой, буду держать горшок подальше от воды.

С собой я взял амулеты собственного изготовления, кой-какие зелья, артефакты, оружие. Гримуар Яги оставил. Благодаря тренировкам памяти с Сюй-Майем, он и так был в моей голове. Избу я сжег дотла. Остались лишь обуглившиеся "куриные лапы" да рухнувшая печь между ними.

Я топал через трясину, опираясь на посох почившей наставницы. Болото затихло. Не бурлил, не скрежетал водяной. Не цеплялись к одежде деревья-прилипалы. На ветвях не сидело одержимое воронье. Ни мавок, ни навья не видать. Только на кочках валялись неподвижные куклы кикимор. Заклятия Яги больше не действовали — демоны ушли восвояси. Хороший знак — работа сделана на совесть.

Достигнув обжитых мест, я сменил облик с помощью амулета. Вид плешивого старикашки с вороньим взглядом и гноящимися язвами не способствовал общению, тем более доверию. Благообразный старец с окладистой бородой — другое дело. Народ в деревнях привечал меня, уважение к сединам делало свое дело. Люди благоволили старцу куда больше, чем опасному мужчине в расцвете лет, каким я был раньше.

У Яги я провел без малого восемь лет. Пора было возвращаться в Орден, но являться в Риме без новообращенного адепта не хотелось. Дело не только в неудовольствии Оригена, ни один Грифон более не страшил меня. Просто я и сам горел желанием испробовать на практике полученные знания.

Старшие даркосы, которые уже успели обзавестись потомками, были слишком опасны. Я решил заняться фамильярами молодых. Согласно списку Эйнара в качестве кандидатов мне подходили слуги Кая, правнука Тарквина. Сейчас этому даркосу исполнилось всего 73, но он оставил кров отца еще до моего ухода на болото, хотя совершеннолетним пока признан не был. Кай жил в Кенигсберге и держал при себе аж семерых фамильяров. Дакосская молодежь была не так разборчива в Кровных связях, как старшие, что тоже облегчало мою задачу.

Я направил свои стопы в Кенигсберг. Моей целью стал Хайнер, такой же головорез и наемник, как и я в прошлом. Высоченный немец с бритой головой и холодными глазами убийцы десять лет ходил в слугах Кая. Я поселился в корчме, куда он частенько заглядывал. Каждый вечер я спускался в зал, поджидая его. Сперва просто присматривался, затем подсел. Слово за слово — дело пошло. Мы стали приятелями, нашлось немало общих тем. Раньше он был ландскнехтом — я наемником, рыбак рыбака, как говорится.

Минуло полгода, Хайнер уже записал меня в друзья, но я не спешил. Ключнику понадобилось пять лет, чтобы уломать меня, а ведь я тогда был изгнан Квинтом. Хайнер же служил, не тужил, и был предан своему господину, но я все-таки отыскал зацепку. Десять дет назад ландскнехта собирались казнить. Он прирезал какого-то бедолагу в пьяной драке, причем на глазах у свидетелей. Перед казнью его посетил Кай и предложил альтернативу Кровной связи — он согласился. Вот только Хайнер не был благодарен господину за спасение от петли, наоборот, он чувствовал себя должником. С годами это стало тяготить его. Как-то за кружкой пива, уже изрядно захмелев, он признался, что мечтает о вольной жизни, о дороге без конца. Тогда-то я и предложил ему эту самую свободу. Он сделал вид, что не понял меня, но после того разговора пропал. Я дал ему время, дело-то серьезное. Спустя два месяца, когда я уже решил было искать нового кандидата, Хайнер возник на пороге моей убогой комнатенки.

— Освободи меня, Зигмунд, — он протиснулся мимо меня в дверь и занял единственный табурет. — Хозяин скоро уезжает. Меня с собой не берет.

— Когда? — я опустился на тюфяк напротив него.

— По весне, как дороги подсохнут.

— Надолго?

— Может, до осени, он и сам пока не знает.

— Значит, времени терять не стоит. Ты случаем не знаешь парня с тебя статью? — мне нужно было тело на подмену. Габариты бывшего ландскнехта впечатляли. Он был на полголовы выше меня, а в плечах на локоть шире.

— Был у меня брат, младший, такой же, да погиб еще молодым.

— Придется поискать.

Только пойди сыщи такую "гору". В городе не нашлось. Я обошел окрестные села, но и там не свезло: один широк в плечах, да ростом не вышел, другой высок, но худ как жердь.

Между тем весна вступила в свои права — Кай уехал. Пора было действовать, но без тела все летело к чертям. В середине лета в городе проходила ярмарка. На нее приехал бродячий балаган. Их силач нам подошел. Я заманил его в рощицу за городом и убил, остановив сердце Силой, чтоб не мучился. Кровь Хайнера была у меня с собой, трасформация прошла как надо. Ландскнехт явился в сумерках. К тому моменту тело было уже готово. Перед ритуалом, я спрятал большую часть своих воспоминаний по методу Сюй-Мая. Хайнеру незачем было знать не о Яге, не о Ключнике, не о Квинте. "Вместилище души" я применять не стал, пусть лучше забудет Кая навсегда, десять лет жизни — не так уж и много. Ритуал прошел гладко, легче чем у меня с Ключником. Теперь нужно было уходить, не медля. Как и любой даркос, Кай владел быстрым перемещением — мог нагрянуть в любую минуту. Тащить на себе дезориентированного Хайнера, да еще и ментальный след заметать — задачка не из легких, но я справился. Через пару дней я вернулся в город, проверить, не разыскивают ли Хайнера. Кай скорбел. Он лично предал тело циркача огню, как предписывал Покров в отношении фамильяров.

В Риме я представил нового адепта Оригену. Глава Ордена был удовлетворен и вопросов лишних не задавал. Поинтересовался только, почему я решил выглядеть стариком. Личину-то он заметил, а вот что под ней — нет. Я ответил почти честно:

— К сединам больше уважения, доверия тоже.

Ориген это принял.

После Хайнера появился Ричард, за ним Ленард, потом Логан. Мое воинство росло. Я перебросил на них обязанности палача, за что их в Ордене прозвали карателями. Сам же я полностью отдался вербовке новичков. Мне везло, за полтора века я сколотил команду из тринадцати головорезов. Меня уважали в Совете, даже Али. Некоторые боялись, особенно Мордред. У нас с ведьмаком с первого взгляда возникла взаимная неприязнь, но после моего возвращения с болота она возросла многократно. Он чуял во мне Тьму, меня же коробил его безжалостный Свет.

Увы, все хорошее когда-нибудь заканчивается. Я слишком увлекся, заигрался, поверив в свою удачу, за что и поплатился.

↑

Глава 68. Нет худа без добра

Зигмунд.

1885 год.

Сараево, начало лета. Я уже больше года околачивался в этой дыре вместе с пятью своими адептами. Цель — Вацлав, фамильяр Арслана. Этот даркос был четвертым сыном Константина, красного дракона, и внуком Квинта. Ему исполнилось 212 лет, первый гон еще не наступил, но совершеннолетним уже признан. Протекторат Арслана распространялся на все Балканы, прыткий юнец. Константин благоволил ему, насколько это вообще возможно у даркосов.

Бывший вояка Вацлав был исключительно предан своему господину. Он уже полвека служил его правой рукой. Когда-то Арслан спас ему жизнь, вытащив с поля боя. С тех пор они были неразлучны. Тем не менее в каждом из нас есть слабина. Ключник отыскал мою — я нашел Вацлава. Только не учел того факта, что Арслан был привязан к своему слуге, как Квинт ко мне когда-то. Странное изменение в настроении и поведении Вацлава не укрылось от даркоса. Он стал следить за фамильяром, а я это упустил.

Ритуал был сложным, несмотря на мой опыт. Без "Вместилища души" не обошлось. Я уже почти закончил, когда Ленард вырвал меня из транса единения.

— Какого черта! — взревел я. — Еще пара "нитей".

— Зиг, Арслан здесь, — Ленард беспокойно озирался. — Он уже разобрался с Логаном и Морисом. Нам с Ричи его не сдержать. Надо уходить.

Я сплюнул, стараясь сдержать ярость. Эта тварь прикончила моих людей.

— Что с Карлом? — спросил я о пятом члене нашей команды, которому велел наблюдать за домом даркоса. — Почему он не предупредил нас?

— Может, он тоже мер… — Лен не закончил фразы, ворвавшийся в развалины вихрь снес ему голову.

Я вошел в боевой транс — время ускорилось, звуки растянулись, стали ниже. Теперь даркос двигался не так быстро. Обезглавленное тело моего солдата и друга медленно, как в воде, оседало на пол. Боль обожгла, с каждым из них я прошел единение — знал как самого себя. Захлестнувшие эмоции грозили вырвать меня из транса — я подавил их.

Уклонившись от головы Ленарда, которой в меня запустил даркос, я отвел ему глаза по методу Яги. Он не посчитал меня достойным противником — не принял боевую трансформацию. Зря, броня могла бы защитить его. Я без помех всадил ему в спину заговоренный нож. Изготовленный из осколка Велиаловой башни, он был пропитан Тьмой под завязку. В свое время я наложил на него самую сильную порчу из гримуара Яги. Заклятие "Быстрая смерть" не подвело, мой враг замедлился, пошатнулся и рухнул на пол. Лезвие застряло в ране, обломившись у рукояти. Яд порчи начал действовать — даркос корчился, истекая кровью. Ее пряный запах манил, пробуждая во мне непреодолимую жажду. Устоять я не смог — приник к ране. Я пил до тех пор, пока труп Арслана не стал разлагаться. Даркосские тела буквально растекались после смерти, превращаясь в бурую быстроиспаряющуюся жижу.

Я сидел на полу рядом с истаивающей лужей останков Арслана, и чувствовал, что меняюсь. Язвы заживали. Плешивая башка чесалась, из нее лезли волосы. Кожа светлела, исчезали морщины и старческие пятна. Ко мне возвращалась молодость. Яга утверждала, что это невозможно. Наше уродство и старость — побочные эффекты Темного искусства. Мы жили в мире, где Тьма — синоним зла, разрушения и тлена. Если бы наша вселенная находилась ближе к Темному Пределу — мы выглядели бы красавцами почище дроу, по крайней мере она так считала. Оказалось, что крови Хаоса под силу исправить досадный дефект некромантии. Видимо, я бессознательно использовал эту возможность, поскольку не переставал считать себя тридцатишестилетним. Не исключено, что у меня теперь и способность к трансформации появилась, все-таки я выпил Силу метаморфа. Сорвав уже ненужный амулет личины, я попробовал изменить свою кисть, отрастить на ней когти. Не вышло, эффект был одноразовым.

— Зиг, ты как? — Ричард смотрел на меня с тревогой и страхом. — Зачем ты пил его кровь?

— Хотел выяснить, можно ли так получить Силу даркоса, — я почти не соврал.

— И как?

— Никак, — я поднял осколок обсидианового ножа. Он был чист и пуст, ни Тьмы, ни порчи. Я сунул его за пазуху вместе с рукояткой, оставлять улики ни к чему.

— А личину чего снял? Я тебя таким и не помню.

— Какой я, к чертям, старец, если повел себя как безусый юнец? Просчитался с Арсланом — своих не сберег.

— Зря ты так, Зиг. Все-таки ты его уделал. Без тебя он бы меня убил, как Лена и остальных.

— Без меня вас бы здесь не было, — я поднялся с пола. — У этого еще будут последствия. Между собой даркосы могут цапаться сколько угодно, но стоит кому-то другому убить одного из них — они не успокоятся, пока не устранят угрозу.

Стон Вацлава заставил нас обернуться. Он заворочался, приходя в себя.

— Как ты? — я присел рядом с ним на корточки.

— Он мертв? — прохрипел Вацлав еле слышно, его глаза были полны слез.

— Да. Мне жаль, — я положил ему руку на плечо.

— Ты убил его — убей и меня, — он смахнул мою руку.

— Нет, Вацлав, ты нам нужен. Сегодня мы уже потеряли как минимум троих.

— Никому я более не нужен, — он стал раскачиваться, обхватив себя руками.

— Нужен. Мы семья, твои братья, равные между собой. Ты ведь именно этого и хотел, равенства. Так перестань цепляться за хозяев. Ты свободен, но не одинок. Соберись, вставай и пойдем. Оплачешь Арслана потом.

Вацлав поднял на меня глаза, утер их рукавом:

— Тут ты прав, раскисать не время.

Мы с Ричем помогли ему встать. Нужно было спешить.

— Негоже его так оставлять, — Ричард кивнул на тело Ленарда.

— Выводи Вацлава. Я об этом позабочусь. Чем меньше следов найдут здесь даркосские родственнички, тем лучше. Ступайте в дом Арслана, найдите Карла, проверьте других фамильяров. Может, кто выжил. Они нужны Ордену.

Когда они вышли, я приставил голову Лена к телу, достал из сумки фиал с "Мертвой водой" и полил ею шею трупа. Голова приросла почти мгновенно. Ценное зелье почерпнул я из гримуара Яги. Помимо восстановления мертвой плоти, у него была масса других полезных свойств. "Мертвая вода" помогала некроманту наведаться в Чистилище за душой покойника. Для смертных она была смертельным ядом, даже для тех, кто имел магическую защиту от отравления. Бессмертных же отправляла в кому на долгий срок, пока их души не находили обратный путь из Чистилища в тело. Еще она делала трупы нетленными. Если создавать добротного нава или зомби-слугу, без нее не обойтись.

После "Мертвой" настал черед "Живой воды" — еще одно зелье Яги. Моя наставница его никогда не варила, но рецептиком владела. После отдыха в трясине она перешла в категорию нежити, а нежить наложить заклятие Жизни, или не совсем жизни, не может. По-настоящему "Живая вода" не воскрешала. Она только возвращала некое подобие жизни, причем временно. Я влил зелье в рот Ленарда. Душа его еще не успела уйти далеко — может, обойдется без транса, для похода в Чистилище времени не было. Надежда оправдалась, Лен восстал.

— Что это было? — он моргал, пытаясь сфокусировать на мне взгляд.

— Ты мертв.

— Что!? — он подскочил с кучи мусора, на которой лежал. — А ты кто!?

— Зигмунд. Не признал? — я оскалился.

— Теперь признал. Что значит мертв? — он сжал и разжал кулаки. — Чувствую себя вполне живым.

— Пить хочешь, или есть, или бабу?

Он помолчал, прислушиваясь к себе, ответил:

— Нет.

— То-то же. Тебя Арслан убил, голову снес.

— Если я мертв, то почему говорю с тобой, стою, двигаюсь? Я призрак? — он коснулся рукой шеи.

— Ты нежить.

— Как нежить!? — он снова сел на пол, обхватив голову руками, словно боялся, что она сейчас слетит с плеч. Потом поднял на меня глаза: — Что теперь?

— Это ненадолго, через сорок дней душа твоя уйдет в Бездну. Воскрешать из мертвых я не умею, не бог. Единственный способ остаться в этом мире — принять Тьму. Только так можно Смерть обмануть.

— Что я должен сделать?

— Ступай в Велиалово болото, на севере России оно. Места там гиблые, дурная слава о них идет — не промахнешься. Там Силой своей Тьме присягнешь. Главное, успей дойти. Как сорок дней выйдет, тело твое замертво упадет. Чтоб воскреснуть, ты должен в том болоте упокоиться.

— А что потом? Кем я стану?

— Нежитью с неограниченным сроком существования. Если захочешь, некромантом, как я.

— А если я против такой жизни или нежизни?

— Могу вернуть тебя в Чистилище прямо сейчас. Решай, Лен. Времени ни у тебя, ни у меня нет.

— Я пойду в болото, — он раздумывал ровно один вздох.

— Когда воскреснешь, возвращайся, обучу всему, что знаю. Терять я тебя не хочу. Мы с тобой уже век вместе, прикипели.

— Этот век ты мне лгал, Зиг. Даже в момент единения скрыл правду, — его голос был полон горечи.

— Когда вернешься, потолкуем о причинах и следствиях. Теперь давай глянем, что с Морисом и Логаном. Может, на болото тебе в их компании топать придется, — я повернулся и вышел из полуразвалившейся хибары, где проходил ритуал Разрыва.

Лен встал и поплелся за мной.

Оставшиеся в развалинах следы должно было подчистить заклятие "Пустой след", моя разработка. После Хайнера, я потратил немало времени и сил, чтобы создать его. Не зря старался, оно пока не подводило.

Снаружи мы нашли обезглавленные трупы Логана и Мориса. Прямо фанат гильотины, этот Арслан, точнее был таковым. Я проделал с останками моих парней тот же трюк, что и с Ленардом. Он помогал, не задавая лишних вопросов. Когда оба временно воскресших зашевелились, я сказал ему:

— Объяснять им, что к чему, придется тебе. Я пойду к дому Арслана. Может, Карл к вам тоже присоединится. Ты с парнями последуешь за мной, но позже. Рич с Вацлавом вас видеть не должны.

— Сделаю, — кивнул Лен, наблюдая за оживающими товарищами.

Карла постигла та же участь: обезглавлен. Я воскресил его и передал Ленарду. Логан к ним присоединился. Мориса пришлось отправить в Чистилище, тело сжечь. Он не пожелал вечно жизнь нежитью. Значит, трое могли еще вернуться. Неизвестно еще, найдут ли они болото, дойдут ли до него вовремя.

Только это было лишь началом моих бед и потерь. Я понимал, заметай следы, не заметай, даркосы докопаются до истины и придут за мной, за всеми нами.

↑

Глава 69. Передача Силы

Квинт.

Догнав тримаран, я принял облик Тэтсуя. Мне не нужна была паника на борту — пусть команда и дальше считает, что господин Лю жив. О фамильярах речи не шло, но они либо были уже мертвы, либо полностью утратили память. Жаль, Мирославу этим не обмануть. Если на яхте с кем-то случился припадок, она, непременно, догадается о его причине.

Забравшись на корму через дайв-палубу, я оделся в одежду Тэтсуя. Аккуратно сложенная, она будто ждала, когда ею воспользуются.

Рубка находилась на самом верху. Миновав пустынный холл средней палубы, я по винтовой лестнице поднялся на уровень выше. Здесь находилась столовая, капитанская каюта и мостик. Там собралась большая часть команды, но Мирославы среди них не было. Люди выглядели встревоженными, не без причины. Ван-Шэнли тихо скулил, всхлипывая как младенец. Он забился под капитанское кресло и не хотел оттуда вылезать. Потеря господина — жалкое зрелище. Я остановил ему сердце телекинезом — он затих, уронив голову на грудь. По рубке прошел общий вздох, но никто не сдвинулся с места.

— Помощник, — рявкнул я по-китайски, ни на кого конкретно не глядя, поскольку понятия не имел, кто здесь кто.

— Господин Лю, — мне поклонился один из присутствующих — мой трюк сработал.

— Поворачивай "Чертополох" назад, мы возвращаемся в Шанхай. Теперь ты капитан.

— Благодарю, господин Лю, — он поклонился еще ниже.

— Мои гостьи видели это? — я указал на тело Ван-Шэнли.

— Да, обе госпожи были здесь, когда у капитана случился приступ. Потом они удалились к себе.

На средней палубе царила тишина и покой. Апартаменты владельца встретили роскошью и пустотой. Двери гостевых кают были заперты. Никаких ментальных следов присутствия Мирославы или Алисы я не ощутил. За одной из дверей по правому борту мой чуткий слух уловил два сердцебиения. На стук никто не открыл. Я применил заклятие Отмычку, но оно не сработало.

— Мирослава, я знаю, что ты там. Хватит прятаться, — громко сказал я.

— Пошел к черту, Тарквин! — отозвался стервозный голос.

— Рассчитываешь, что эта хлипкая преграда остановит меня? Открывай!

— Тебе нужно, ты и открывай! — заорала она. У нее явно сдавали нервы. Жаль, что разумные доводы на женщину, впавшую в панику, не действуют.

Отступив к левому борту, я ударил по двери "Воздушным тараном". Силы не пожалел — судно ощутимо качнуло. Дверь выстояла. Одно из двух: либо очередной артефакт Странника, либо советница обманом перетянула Алису на свою сторону, и теперь та помогает ей держать Щит. Я ударил снова — опять неудача, так и тримаран развалить недолго. С верхней палубы уже бежали люди, выяснить, что происходит. Пришлось успокоить их ментальным внушением и отправить обратно, чтоб не мешались под ногами. Бить дальше не имело смысла — тут нужен иной подход. В моем арсенале было одно мощное заклятие Разрушения, способное даже камень превратить в пыль. Я применил его, вложив ровно столько Силы, чтобы уничтожить только дверь, не тронув переборки и все остальное. Выглядело это так, будто на дверь напало семейство изголодавшихся термитов, пожиравших ее в ускоренном темпе. Через пару минут от нее осталась лишь кучка трухи на полу.

Видимая сквозь проем часть каюты пребывала в полном беспорядке. Прежде чем переступить порог, я ментально прощупал вход. Не зря. Сфера заклятия охватывала почти все пространство каюты. В магическим восприятии она напоминала шар омелы: переплетение ветвей и шипов, сотканных из света, запутанное и невообразимо сложное. Распутать такое — долго и хлопотно, проще сломать или убедить Мирославу снять Щит.

Краем глаза я заметил двух женщин, прижавшихся к переборкам по обе стороны от входа. Мирослава была справа. Слева — женская фигурка в черной пайте с натянутым на глаза капюшоном. Лица не разглядеть, но ростом и комплекцией она была с Алису.

— Убери щит, Мирослава!

— Сниму, если поклянешься Кровью Хаоса, что отпустишь нас, — она стала торговаться — уже прогресс. Только отпускать ее в мои планы не входило.

— Алиса тоже хочет, чтобы я ее отпустил?

— Хочет, она теперь с нами.

— Пусть сама скажет.

Женщины зашушукались. Советница поставила заклятие Тишины, чтобы я их не подслушал. Зря старалась. Ее собственная ворожба была не только бесполезна, но и бессмысленна против меня, не то соотношение Сил.

— Что теперь? — спросил знакомый голос, но не Алисин.

— Не знаю, — нервно ответила советница.

— Хватит секретничать! — во мне росла ярость. — Я уже в курсе, что Алисы здесь нет. Это ты там прячешься под капюшоном, Алла?

— Да, я, — ответила Плетнева или Полонская.

— Сними Щит, Мирослава! — мой голос был способен заморозить море.

— Клянись! — наглости ей было не занимать.

— Будь по твоему. Клянусь Силой Хаоса и своей Крови, что не убью ни тебя, советница Мирослава, ни тебя, Алла Полонская, если вы снимите защиту и впустите меня в каюту, — пробежавший по загривку холодок дал понять, что клятва принята моим источником Силы.

— Ты не сказал, что отпустишь нас! — взвилась Мирослава разъяренной фурией.

— Ты обманула меня — я тебя. Мы квиты. Другой клятвы не жди.

Снова тишина, но не абсолютная. Судя по шороху, видящие переговаривались жестами, обсуждая, как поступить. Дабы не терять время даром, я стал исследовать Щит на наличие слабых мест. Если найти такое и ударить по нему — заклятие рухнет как карточный домик. Щит горел ярким светом, но в одном месте чуть тусклее, самую малость. Я выбросил ментальный щуп и попытался сломать там пару "веточек". Они гнулись, и только. Поднажал — одна "ветка" лопнула с легким хлопком, но Щит устоял, пока.

— Что ты делаешь!? — взревела Мирослава.

— Тороплю вас с решением, — спокойно ответил я, подавляя боль ментального ожога. Лопнув, "ветка" окатила меня магическим жаром. Кусачая оказалась вещичка. Жжется как клинок Странника — сразу видно руку автора.

— Ладно, сейчас сниму, — сфера Щита побледнела и исчезла. Путь был свободен.

— Что ж, дамы, нам пора о многом поговорить, — я вошел в каюту и занял единственное кресло. — Где Алиса?

— Не знаю, — Мирослава села на диван напротив меня. Она была расстроена и сердита, ибо не умела проигрывать и не желала этому учиться, продолжая считать себя непогрешимой, чтобы не натворила. Даже сейчас она была уверена, что если и не победила, то уж точно не проиграла.

— Так, так. Значит, Зигмунд все-таки обманул тебя, советница. Не удивлен.

— Откуда ты знаешь?

— О вашей сделке меня любезно просветила Антония Винд.

— Что вы с ней сделали? — Полонская все также подпирала плечом переборку слева от входа, только капюшон сняла. — Где она?

— Твоя дочь в надежных руках и, поверь мне, ни в чем не нуждается, — я посмотрел ей прямо в глаза. Она хотела спросить что-то еще, но осеклась. Я продолжил: — Итак, пора переходить к ритуалу.

— Какому ритуалу? — Мирослава удивленно вскинула брови.

— Передачи Силы.

— С ума сошел! Решил нарушить клятву? — она вскочила с дивана. — Ты обещал, что не тронешь нас.

— Клятву я не нарушу — убивать вас лично не стану. Ты добровольно передашь Силу Полонской. Она ведь твой потомок — значит, получится.

— Я не собираюсь кончать с собой по твоей прихоти, — она заметалась по каюте, действуя мне на нервы.

— Сядь и подумай! Добровольная передача Силы позволит тебе искупить вину перед Древом. Ты нарушила Договор, возглавила заговор против Морганы и меня. В Лондоне тебя ожидает казнь, но на этом дело не закончится. Ветвь Влияния расформируют, а твоих пособниц казнят вслед за тобой.

— Я туда и не собираюсь, — Мирослава вернулась на диван. — По крайней мере пока.

— Твои планы уже не играют роли. Я с превеликим удовольствием сопровожу вас обеих на суд Совета, еще Мару и Андриану, потом Клементину и ее дочерей. Остальных вычислит Моргана, ее взыскатели умеют допрашивать.

— Пугаешь меня? — она хищно усмехнулась, закинув ногу на ногу. — За мной половина Совета. У Морганы связаны руки. Будь это иначе, она бы уже давно расправилась со мной.

— Вижу, ты собираешься расколоть Древо. Хочешь устроить революцию?

— Если придется. Мы отошли от заветов Отца — чистка нам не повредит, — она с вызовом смотрела на меня.

— Сильно сомневаюсь, что тебе удастся свергнуть Моргану, — я спокойно принял ее взгляд. — Без Алисы и ее потомков у тебя нет шансов, а значит, нет сторонниц в других Ветвях.

— Ты многого не знаешь, Квинт, — она демонстративно рассматривала свои ногти, излучая саму безмятежность. Перепады ее настроения граничили с безумием.

— Так поделись. Я — само внимание.

— Обойдешься, я не намерена посвящать тебя в свои планы, — ее улыбка сияла превосходством.

— Блеф! Все твои планы пошли прахом, Царица, и "А", и "Б", — Полонская будто плюнула. А у них не все гладко, как я погляжу.

— Что ты несешь!? — Мирослава снова подскочила с дивана.

— Сядь! — рявкнул я. Она бессознательно подчинилась. — Признай наконец, что проиграла, и понеси кару достойно. Моргана еще тридцать лет назад дала мне добро на твое устранение. Я медлил, ждал, что одумаешься, не дождался.

— Послушай, я могла бы помочь тебе отыскать Алису, — она умоляюще посмотрела на меня. — Соври Моргане, что сделал дело, и отпусти меня. Я исчезну, могу поклясться в этом Силой.

— Я и так знаю, где искать Алису, в отличии от тебя.

— Но этот палач может убить ее в любую минуту. Я могла бы связаться с ним и…

— Нет. Цель Зигмунда — я, Алиса — лишь приманка в его ловушке.

— Приманка может быть и мертвой, — Мирослава не сдавалась. — Он страшный человек. Ты не знаешь, на что он способен.

— Ошибаешься, только я и знаю. Все, торг окончен. Приступайте к ритуалу.

— Нет! — она забилась в угол дивана. — Пощади, Квинт! Ты ведь можешь, прошу. Мы родня в конце концов. Как ты объяснишь мою смерть Ольгеру? Он тебе этого не простит.

— Посмотрим.

— Нет! Я не хочу! — она билась в истерике.

— Хватит ныть, Царица, — Алла села рядом с ней и схватила за руки. — Пора платить за все: за Сеню, за Настю, за маму, за всех, кого ты сбила с пути, втянув в свои интриги, за планы твои черные, погубить все человечество. Время пришло.

Мирослава потеряла дар речи, тупо глядя на свою праправнучку.

— Приступайте, я не намерен больше ждать, — подстегнул я их.

— Пообещай мне, — Мирослава перевела на меня безумный взгляд, — Что не тронешь Клементину.

— Мне и незачем, с ней разберется Моргана.

Мирослав лишь всхлипнула и посмотрела в глаза Полонской. В магическом зрении было видно, как Сила советницы потекла через руки к Алле. Ее аура наливалась Светом, а аура Мирославы тускнела, пока не погасла совсем. Ее тело безвольно откинулось на спинку дивана. Полонская отпустила руки почившей советницы и закрыла ей глаза.

— Вот и все, — Алла повернулась ко мне. — Что теперь?

Я подошел к дивану. Она подскочила и отошла в сторону. Обыскав тело советницы, я отыскал в карманах ее жакета два артефакта Странника. Первый, "Ветка Отца" — мой старый знакомец. Второй я видел впервые: белый клубок переплетенных веточек и шипов, размером с шарик для пинг-понга. Он слегка фосфоресцировал в тени моей ладони. Присмотревшись, я заметил, что одна веточка обломлена. Значит, это тот самый Щит.

— Где остальные? — я повернулся к Полонской.

— Там, — она кивнула на прикроватную тумбочку. — В чемоданчике для косметики.

Чемоданчик более походил на сундучок, обитый серебристой жестью. Крышка не открывалась. Замочной скважины не было, заклятий Оберегов тоже, значит, какая-то механика. Разбираться я не стал, вскрыл универсальным заклятием Взлома. Внутри было пять пузырьков с зельями, связка амулетов и еще два артефакта Странника. Первый меня не заинтересовал: аметистовый кулон земной работы с заклятием Сокрытия ментального следа, как и на "Ветке Отца". Второй — фигурка эльфа, наподобие японских нецке, только не из кости, а из белого полупрозрачного минерала с фиолетовым отливом, явно неземного происхождения. Эльф был в доспехах, но вместо меча держал посох. На его голове был обруч Энтаниеля.

— Что это? — я показал фигурку мага Пути Алле.

— Мирослава говорила, что Странник оставил этот артефакт для дочери. Советница должна была передать его Алисе после инициации.

— Артефакт? Я не ощущаю в нем магии.

— Только Алиса может активировать его. Для всех остальных это просто фигурка из игры Дарас.

— Дарас?

— Да. "Власть" в переводе с эльфийского. Эта игра с Эды, родного мира Энтаниеля. В учебниках по истории Света, была целая глава, посвященная ей. Дарас — что-то вроде шахмат, только сложнее. В нее Странник играл со своей старшей дочерью Лорелью, когда обучал ее магии. В Академии до сих пор хранится доска и набор игровых фигурок, их 124, ровно двенадцать дюжин. Никто не умеет в нее играть. Лорель не поделилась секретом Дарас даже с сестрами.

— Фигурка Странника тоже там?

— Да, насколько мне известно. Я видела их в музее, но это было почти сто лет назад.

— Каково его назначение, помимо игры, конечно?

— Мирослава предполагала, что это что-то вроде учебника по магии. Она, кстати, не собиралась отдавать его Алисе.

— Вполне ожидаемо, — я вернул фигурку в чемоданчик и вытащил пузырьки с зельями. Выставив их в ряд на тумбочке, спросил: — Что в них?

— В том, что с прозрачной жидкостью, "Слезы забвения". С их помощью Странник стер память Надежде Беловой. Если дать человеку каплю — он забудет день, если сделает глоток — из памяти выпадет год. Мирослава выпросила у него это зелье, когда он передал ей мать Алисы перед уходом, точнее смертью…, - она замялась, осознав, что невольно напомнила мне об убийстве Странника.

— Не знал, что Энтаниель доверил Надежу Белову Мирославе.

— Не совсем так. Странник собирался вернуть ее в знакомую среду. Потеря памяти и смена обстановки — слишком большой стресс для беременной женщины. Мирослава была против, она хотела оставить Надежду в Москве, но Странник ее мало праздновал. Тогда советница напросилась сопровождать Белову, чтобы, так сказать, присматривать за ней. Странник перебросил Надежу и Мирославу с Кругом туда, откуда похитил ее. Когда он отправился к порталу, советница пыталась выяснить у Беловой, где она проживает, но та еще не отошла от зелья и ничего не соображала. Потом в магическом поле стали происходить колебания — Мирослава поняла, что со Странником творится что-то неладное, и поспешила за ним. Круг она прихватила с собой, поскольку не знала, чего ожидать. Надежду бросила одну на остановке, посчитав, что с ней ничего не случится. Потом она долго кусала локти, что вы опередили ее и забрали Белову.

— Ясно. Что в остальных пузырьках?

— Тот, что из красного стекла, содержит афродизиак. Его изготовила Мирослава. В синем флаконе — Гламур, чары Приворота, тоже ее формула. Советница пыталась с их помощью затащить Зигмунда в постель, но не вышло. В черном флаконе — яд, без цвета и запаха. Он останавливает сердце, причину обнаружить невозможно. Продукт кого-то из Целителей. В зеленом — зелье Храбрости. Его подлил в Алисин коктейль бармен перед тем, как она прыгнула с моста.

— Храбрости?

— Да. Это зелье делает из человека героя, даже из последнего труса. Проще говоря, оно лишает инстинкта самосохранения.

— Тоже работа Мирославы?

— Нет, не ее, но чья, не знаю.

Я вернул пузырьки на место и достал черный бархатный мешочек, от него прямо-таки разило Тьмой. Темный артефакт в ларце Светлой ведьмы — интересно. Я вытряхнул содержимое на ладонь — моему взору предстал перстень в виде змея с обсидиановыми бусинами глаз. Увидев его, Полонская вздрогнула и поежилась будто от холода. Тьма артефакта была густой, насыщенной. В магическом восприятии я держал в руках маленькое дымное облако. На перстень было наложено заклятие Подчинения, нет, даже не так, Подавления личности. Я такого еще не встречал. Оно было достаточно сильным даже для меня.

— Откуда это у Мирославы, и зачем оно ей?

— Это "Кольцо забвения". Она собиралась одеть его Алисе, если та заартачится. При активации змей оживает и забирается под кожу, а человек превращается в "овощ". Чье оно и откуда взялось — без понятия, советница на этот счет не распространялась. Знаю только, что этот артефакт был ключевым элементом ее плана "Б".

— "Кольцо забвения", говоришь. Такое только Темный маг большой Силы изготовить мог, — я пристально рассматривал дымный узор заклятия.

— Я слышала лишь об одном Темном маге, Кащее, но не от Мирославы. Кащей в розыске Древа еще со времен моей молодости. Его ждет кара за связь с дочерью советницы Гудрун, но Крошки Ламии его до сих пор не поймали.

— Кащей — известная личность, но это не его работа. По Силе оно равно ларцу Пандоры. Только проклятая дочь Странника его не делала, не ее почерк. Здесь виден большой опыт владения Темным искусством. Скажи-ка мне, Алла, тебе что-нибудь известно о Велиаловом болоте?

— Конечно, гиблое место, порченное. Двадцать тысяч лет назад там был прорыв реальности, через который в наш мир явился высший демон Тьмы…, - она будто академический учебник цитировала.

— Эти бусины, — я провел ногтем по глазам змея, перебив ее монотонный тон, — Из остатков обсидиановой башни Велиала. Раздобыть такие можно только на том болоте. Раньше там жила Темная ведьма, Баба-Яга.

— Яга!? Это ведь сказки, суеверия.

— Не сказки. Кем Яга была до болота и куда пропала — не знаю. Могу лишь предположить, что она из Древа. Возможно, это ее работа, но сказать наверняка не могу, не сталкивался с ее поделками.

— Неужели какая-то видящая перешла на Темную сторону? После проступка Пандоры до такого додумалась только Мирослава, и то она собиралась толкнуть на это дочерей Алисы, чтоб ее "царские" ручки остались Светлыми.

— У Яги была Сила. Откуда она у нее, если не от вас?

— Она могла быть любовницей-фамильяром кого-то из даркосов. Может, ее господин погиб, вот она и подалась на болота.

— Маловероятно. Такая связь даркоса с женщиной предполагает наличие сильных чувств с обеих сторон, даже если до гона еще далеко. Среди фамильяров, переживших смерть господина, не бывает женщин, они умирают сразу.

— Смерть от любви, я что-то слышала об этом, — кивнула она.

— Можно и так сказать, — сухо ответил я. После всех тех поединков, через которые я прошел в молодости, мне пришлось сжечь немало женских тел любовниц-фамильяров моих проигравших соперников. Потому я и не заводил Кровных связей с женщинами.

Я вернул перстень в мешочек и спрятал в карман, не место ему рядом с артефактами Странника. "Ветку Отца" и Щит положил в сундучок, закрыл крышку и запечатал собственным заклятием. Подарю Алисе, когда верну ее. Все-таки там вещи ее отца. Подхватив чемоданчик-косметичку подмышку, я взял Аллу за руку и потащил из комнаты.

— Куда мы? — недоуменно спросила она.

— Идем в каюту Тэтсуя, там поуютней.

— А Мирослава? — она обернулась к трупу советницы.

— Пусть пока полежит здесь. Когда прибудем в Шанхай, я организую ее доставку в Лондон. Моргана обрадуется такому подарку.

— Отдайте ее мне, лорд Тарквин.

— Зачем?

— Это все, что осталось от моего прошлого. Тело Царицы беззаконий — точка в моей истории мести. Я сама хочу о нем позаботиться, когда буду готова перевернуть эту страницу своей жизни.

— Оно твое.

Мне было все равно, кто сожжет труп старой интриганки: Полонская или Совет. Главное, не оставлять его людям. В наше время простое вскрытие может выявить аномалию, отличающую их от простых смертных.

Согласно Покрову тела видящих кремировались. Прах развеивался по ветру, бросался в воду, удобрял растения — зависело то обычаев Ветви, к которой принадлежала покойная. Целительницы, например, добавляли его в свои мази и эликсиры. Кремация в политику Покрова была введена триста лет назад, когда медицина стала активно практиковать вскрытия. Раньше видящие хоронили своих усопших в склепах, пещерах, семейных усыпальницах. Если ведьма умирала вдали от семьи, где-нибудь в глуши, то так и оставалась не похороненной. Трупы видящих не разлагались и пахли цветами. С годами они превращались в некое подобие статуй. Когда люди натыкались на нетленные останки красавицы где-нибудь в лесу, пещере, заброшенном замке — начинали сочинять всякие небылицы, вроде "Спящей красавицы" или "Белоснежки". Только разбудить такую мертвую "царевну" поцелуем не смог бы ни один царевич. Христиане считали их тела святыми — хранили в монастырях. Наука рассматривала подобную нетленность, как генетическое заболевание или мутацию. В некотором роде так и было: разница между ДНК человека и видящей была в разы больше той, что отличала людей от неандертальцев.

Покинув каюту советницы, я поставил на дверной проем заклятие Отвода глаз. Оно создавало иллюзию закрытой двери, точной копии своих соседок. Не хотелось мне, чтобы кто-то из команды увидел труп Мирославы. Один покойник на борту — куда ни шло, два — уже ЧП.

↑

Глава 70. Наложница дракона

Алла.

— Раздевайся, — приказал Квинт, захлопнув за собой дверь каюты Тэтсуя.

— Зачем? — удивилась я.

— Что бы лучше видеть тебя, дитя моё, — с сарказмом ответил он, загородив собой дверь.

— Не хочу, — я отшатнулась, едва не споткнувшись. — Что вам нужно?

— Еще не догадалась? — он надвигался, я отступала вглубь каюты.

Неужели это даркосский гон? Я не хотела в это верить, разум упорно отвергал действительность. Сейчас Квинт рассмеется и скажет, что это просто глупая шутка и ничего более.

— Видишь ли, если я начну срывать с тебя одежду — у тебя могут возникнуть неприятные ощущения, — дело принимало серьезный оборот, он не шутил и не играл со мной.

— Послушайте, лорд Тарквин, вы только что сами подарили мне тысячу лет жизни, заставив Мирославу передать Силу. Зачем же отбирать ее теперь?

— На то есть причины. Сейчас ты не уступаешь по Силе Ольге, а значит, подходишь на роль матери моего будущего отпрыска.

— Почему вы не взяли Мирославу? Она была сильнее.

— Она была советницей, а ты нет. К тому же мне не нужен сын от женщины, которая ненавидела меня всеми фибрами своей души, да еще и рвалась к мировому господству.

— Почему я? Возьмите Клементину, она тоже не уступает Ольге.

— Я так и хотел. Тебя же планировал отдать брату, в качестве платы за пребывание на его территории. Таково было условие Лонга, у него, знаешь ли, тоже гон. Но тебя не оказалось в городе, пришлось взять Антонию.

— Что!? Вы отдали Лонгвею мою дочь? — я уже кричала.

— Она это заслужила. Ведь именно из-за ее доноса Мирослава отдала Неженскую Тэтсуя. Теперь договор между мной и Древом нарушен. Советница за это уже заплатила, настала пора платить Антонии и тебе. Судьбу не обмануть.

— Я была втянута в заговор помимо воли?

— Охотно верю, но мне сейчас не до поисков Клементины. Да и невинной овечкой тебя не назовешь. Ты убила Надежду Белову.

— По приказу советницы, но вы правы, в этом я виновата перед Алисой. Так пусть она меня и накажет.

— Тебя накажу я, — он подошел ко мне вплотную, но схватить не пытался.

Я отскочила и шлепнулась прямо на кровать, занимавшую большую часть каюты.

— Вы же поклялись, что не убьете меня, — я отползала от него вглубь кровати.

— Тебя убью не я, а наш сын. Формально моя клятва нарушена не будет, — он неторопливо расстегивал пуговицы на рубашке.

Моя спина уперлась в спинку кровати — отступать дальше было некуда. Он разделся и лег подле меня. Я хотела отодвинуться — он удержал. Вот и все — мое никчемное существование подошло к концу, и именно тогда, когда я удовлетворила свою жажду мести, причем благодаря ему. У меня появилась надежда, желание жить дальше, появилась и исчезла.

— Разденься, — в его голосе было столько меда, столько соблазна. Дыхание отдавало жаром, руки были горячими. — Одежда будет только мешать.

Я почувствовала, что возбуждаюсь. Пальцы сами дернули вниз молнию на пайте. Он, едва касаясь, поцеловал меня в губы — так сладко. Его поцелуй был полон Силы. Я вдруг поняла, что он хочет разделить ее со мной. Какой невероятный соблазн. Тело предавало разум — я уже сгорала от желания. Пальцы путались в пуговицах и молниях, он помогал. Его прикосновения, такие нежные и легкие, доводили меня до предела, заставляли требовать большего. Я уже извивалась в его руках от нетерпения.

— Тише, красавица, — жарко шептал он, прикусывая мне мочку уха, словно знал, что это сводит меня с ума. — Все будет, я обещаю. Не торопись, времени у нас много.

Он дразнил меня, доводя ласками до грани и отступая. Его прикосновения стали настойчивей, поцелуи глубже.

— Возьми меня, Квинт, — я уже умоляла. — Я больше не могу это вынести.

Когда он вошел в меня — я испытала такой оргазм, какого у меня еще не было. А я не монашка и не затворница, любовников меняла как перчатки, даже в оргиях участвовала по молодости. Тело дрожало, из глаз лились слезы, я вообще себя больше не контролировала.

— Это только начало, красавица, — пообещал он с чувственной хрипотцой в голосе, не обманул.

Что происходило в последующие полчаса, час или целую вечность пересказать невозможно. Ни в одном языке не найти слов, способных описать близость с даркосом, люди их просто не придумали. Я потерялась в оргазмах, утонула в океане чистого наслаждения. Мы были едины телесно и ментально. Я сама сняла все барьеры, позволив ему проникнуть в мой разум. Это было так естественно, даже необходимо. Когда апокалипсис страсти готов был окончательно поглотить меня, Квинт запел, не голосом, мысленно. Язык его песни был мне незнаком, очень древний, не человеческий, но я знала, что это заклятие-призыв души будущего ребенка. Мой ментальный голос присоединился к его — мы пели дуэтом. Ответ пришел, породив вспышку нашего общего взрыва.

Я очнулась, когда старинные напольные часы пробили три часа по полудни. Моя голова покоилась на плече Квинта. По телу разливалась такая слабость, что не хотелось даже пальцем пошевелить.

— Проснулась? — он ласково поцеловал меня в лоб. В ответ я только зевнула. Бережно переложив мою голову на подушку, он встал с постели и начал одеваться. — Тебе нужно поесть. Я распоряжусь, чтобы обед принесли сюда.

— Я беременна? — сонно спросила я, хоть и знала ответ.

— Да. У нас все получилось. Отдыхай, — он покинул каюту.

Я лишь вздохнула. Пережив самую прекрасную близость в своей жизни, мне предстояло заплатить за это мучительной смертью.

↑

Глава 71. Возвращение домой

Квинт.

Оставив наложницу поглощать обед, я покинул покои Тэтсуя, прихватив с собой его ноутбук. Толкнув ближайшую дверь по левому борту, я решил расположиться в гостевой каюте, чтобы уладить несколько дел до прибытия в порт. Компьютер запаролирован не был, что и неудивительно, ничего, кроме порно, там не было. Я вызвал брата через "Мир драконов" — он ответил мгновенно, будто ожидал вызова.

— Прими мои соболезнования, лорд Лонгвей. Твой сын храбро сражался и погиб достойно, — сказал я официальную фразу, принятую в этом случае.

— Благодарю, лорд Тарквин, — он умудрился поклониться даже сидя.

Было интересно, за что: за соболезнования или за избавления от строптивого отпрыска. Но сейчас нужно было урегулировать территориальные вопросы, а не злить брата праздным любопытством.

— Я официально заявляю, что не претендую ни на Шанхай, ни на имущество Тэтсуя. Они твои, распоряжайся ими по своему усмотрению.

— Благодарю, это щедрый дар. Моему будущему сыну понадобится территория, когда он подрастет.

— Значит, тебя можно поздравить?

— О, да. Твой подарок был восхитителен, столько огня. Теперь я понимаю, почему ты так нянчишься с видящими.

— Я рад, что ты остался доволен. Надеюсь, претензий у тебя ко мне нет.

— Конечно нет, дорогой брат. Ты отнял у меня одного сына, зато подарил мать для другого. Мы в расчете.

— Хорошо, но есть еще кое-что: Игорь поедет со мной.

— Зачем тебе мой внук?

— Я собираюсь воспитать его вместо отца, которого он лишился по моей вине.

— Это, конечно, твое право. Но не проще было бы избавиться от мальчишки? Если кто-нибудь узнает, кем была его мать, могут возникнуть проблемы, в первую очередь, у тебя, Квинт.

— Пока Игорь под моей опекой, никто из твоих или моих потомков не узнает. В связи с этим, пусть происхождение Антонии тоже останется тайным.

— Это разумно.

— Спасибо, брат. Надеюсь, мы долго не увидимся.

— Чем дольше, тем лучше, — он прервал видеосвязь.

Одно дело улажено, теперь предстоял непростой разговор с Морганой. Мне не хотелось расстраивать ее известием о нарушении Константинопольского договора, но шило в мешке не утаишь. Для контакта с Верховной видящей я перешел на другой сайт. У Древа тоже хватало ресурсов в интернете. Один из них был специально создан для видеосвязи с главой Совета. Адрес с кодом доступа был только у советниц и меня. На мой запрос долго никто не отвечал. В Лондоне сейчас была половина седьмого утра.

— Здравствуй, дорогой, — Моргана наконец-то появилась на экране, как всегда безупречно одетая и причесанная. — Прости за вынужденное ожидание, ты застал меня во время утреннего моциона.

— Прости, что потревожил в такую рань, — я вежливо улыбнулся.

— Не извиняйся. В Восточно-Китайском море сейчас разгар дня.

— Вижу, ты в курсе моих перемещений.

— МИ-6 стало известно о слежке американцев за яхтой, принадлежащей сыну лорда Лонгвея. Ты как раз отправился в Китай и был атакован тройкой их истребителей.

— Я аплодирую твоим людям из спецслужб, они отлично работают.

— Непременно передам им твое восхищение, — она одарила меня улыбкой. — Кстати, судя по тому, что я вижу за твоей спиной, яхту ты догнал и с ее владельцем разобрался.

— Да, Тэтсуя мертв, но я связался с тобой не для того, чтобы хвастаться победой.

— Я тебя внимательно слушаю, дорогой.

— У меня две новости: одна скорбная, другая радостная. С какой начать?

— Начни с плохого, — в ее тоне проскользнули напряженные нотки.

— С прискорбием сообщаю, что советница Мирослава безвременно скончалась.

— Такая утрата, — ни один мускул на ее лице не выдал радости. — Как произошло это печальное событие?

— Мирослава осознала вину за совершенные ошибки и добровольно передала Силу младшей родственнице.

— Я так понимаю, Алле Полонской?

— Да, ей.

— Что стало со счастливой наследницей Силы?

— Я осчастливил ее дополнительно. Поздравь меня, Моргана, я снова стану отцом.

— Какая радость! Поздравляю, Квинт. Это, несомненно, смягчит скорбные вести в Совете о кончине Мирославы.

— Уверен, они обрадуются не меньше тебя.

— А что насчет Неженской? Ты выяснил, что с ней стало?

— Она мертва, я официально это подтверждаю. Мирослава наказала ее за рождение сына.

— Мы не практикуем высшую меру за дар Жизни. Если, конечно, мальчик не был одаренным? — ее взгляд стал холоден.

— Игнат Зарецкий был обычным человеком.

— Странно. Покойная Мирослава вряд ли так поступила бы со своим потомком без веских причин. Клементину за подобный грешок она просто простила, точнее, сделала вид, что не заметила. Праправнучку Мару, кстати, тоже. А тут смертная казнь. Ты не находишь это странным, дорогой?

— Не знал, что у Клементины и Мары есть сыновья.

— Были, они уже давно умерли от старости.

— Что ж, обе эти дамы учувствовали в заговоре Мирославы. Неженская же, наоборот, угрожала ее планам — от нее и избавились.

— Квинт, ты ведь не зря интересовался ее пропажей перед визитом в Китай. После твоего запроса я обратила внимание на тот факт, что известие о предполагаемой смерти Неженской совпадает с рождение Игоря, сына Тэтсуя. Мирослава отдала ему свою правнучку в наложницы, не так ли?

— Именно так.

— Это значит, что клятва моей матери нарушена.

— Да. Константинопольский договор более не действителен.

— Значит, мы беззащитны перед твоей расой.

— Все не так фатально, Моргана.

— Нет, это начало конца, — она покачала головой. — Теперь каждый даркос сможет сделать с нами все, что пожелает. Дело не только в гоне, нас достаточно, чтобы обеспечить каждого из вас наложницей. Но мы обладаем Силой, к которой вы питаете особую жажду. Нас просто выпьют одну за другой как банки с энергетическим напитком. Не забывай еще о Грифонах и Мордреде. Он спит и видит, как зажечь подо мной костер. Начнется новая охота на ведьм. Только в этот раз нам не выжить. Мы исчезнем еще до конца столетия.

— Я предлагаю возобновить договор, тайно. Лонгвей обещал, что никто из его потомков не узнает о проступке Тэтсуя. Я позабочусь о том, чтобы не узнал никто из моих. Игорь теперь под моей опекой — он будет молчать. Ты же позаботишься о сохранении тайны со своей стороны.

— Зачем тебе это? Почти две тысячи лет ты возился с нами, а теперь у тебя есть дочь Странника.

— Считай это прихотью, — я тепло улыбнулся ей. — Ты готова повторить клятвы?

— Да. Для выживания Древа я готова на все.

После того, как Моргана слово в слово повторила слова своей матери, я принес ей свои клятвы:

— Я, Тарквиний Квинт, властитель Тарквин, черный дракон, клянусь своей Кровью и Хаосом, что буду защищать Древо видящих от своей расы до тех пор…, - слова клятвы продолжали звучать, а в памяти всплыл мозаичный пол константинопольского дворца и коленопреклоненные Игрэйна с Сибиллой.

— Благодарю тебя, Квинт. Мы все в неоплатном долгу перед тобой, — сказала Моргана, когда клятвы были принесены и приняты.

— Не благодари, просто наведи порядок в Древе. Мирослава готова была расколоть видящих. Заговором поражена не только ее Ветвь.

— Мне это известно. Взыскали уже работаю, и давно.

— Как планируешь поступить с магами Влияния? Ты ведь не можешь наказать их открыто, не выдав при этом проступка Мирославы. Если Ветвь березы возглавит Клементина — ничего не закончится.

— Клементина не получит кресла матери, но принять участие в состязании на этот пост я ей позволю. Она из седьмого поколения, а претендентки из других Ветвей будут из шестого. Она проиграет, фатально.

— Ты собираешь отдать род Мирославы под власть кого-то из других Ветвей?

— Тех, кто переживет чистку, возглавит моя ставленница.

— Жестко.

— Они это заслужили, — холодно сказала она.

— У меня к тебе будет одна просьба.

— Конечно.

— Позволь мне позаботится о ее шпионках на своей территории.

— Они твои.

Попрощавшись, я закрыл окно броузера. Теперь остались мелочи. Первым делом я ментально связался с Фокиным, хоть он и не любил подобного контакта, но сейчас ему придется потерпеть:

"Дмитрий, в Москве есть одна клиника по репродуктивной медицине, называется "Надежда". Точный адрес мне не известен. Ею управляют две видящие: Мара и Андриана. Найди их. Если тебе там попадется кто-то еще из Древа, тоже прихвати. Неинициированные медиумы меня не интересуют. Справишься?"

"Конечно, шеф. Пара браслетов Подчинения у меня есть. С остальными разберусь по-простому, в отключке не поколдуешь."

"Будь осторожен, не спугни их. Никто не должен покинуть пределы столицы или поднять шум. Все должно пройти тихо."

"Так точно. Спеленаю и доставлю."

После Фокина я позвал Войцеха:

"Найди Веру Серову. Ты должен ее знать, она была учительницей начальных классов у меня и Алисы. Раньше она жила рядом со школой в частном доме по Садовой, номер пять, на сколько я помню."

"Она приятно пахла", — он передал мне образ молодой светло-русой женщины, пахнущей сиренью и жимолостью.

"Найди и привези ее в дом, хочу сделать кое-кому сюрприз."

"Когда вас ждать, пан Станислав?"

"Мы прилетим где-то после полуночи", — ответил я, поразмыслив о часовых поясах. — "Жди нас в аэропорту. Со мной будут гости. Ты повезешь их — я перегоню в поместье байк. Еще понадобится фургон для перевозки груза."

"Все сделаю."

Осталось только уладить вопрос с внучатым племянником и доставкой тела Мирославы на борт "Гольфстрима". Я поднялся на мостик за спутниковым телефоном. Его мне любезно предоставил новоиспеченный капитан, как и каюту Ван-Шэнли для конфиденциального разговора. Набрав номер Лю-Вэйдуна, я дождался, когда он ответит.

— Это Тарквин. Через семь часов тримаран вернется в яхт-клуб. Будьте готовы встретить нас на причале. Мне понадобится гроб с катафалком. К этому времени лорд Игорь должен быть на борту моего самолета, если он прилетел.

— Он уже в аэропорту, приземлился три часа назад.

— Очень хорошо. Скажите, Вэйдун, в Шанхае есть черный рынок животных?

— Один из самых крупных в Китае.

— Достаньте мне самца орла, крупную взрослую особь, — я не забыл о данном Полякову обещании. В моем городе зоопарк маленький — там может не быть подходящей птицы. — Доставь его на "Гольфстрим", с клеткой и всем, что полагается.

— Как прикажете, лорд Тарквин, — ответил он, не выказав ни малейшего удивления.

Обратный путь до Шанхая прошел без происшествий. Катафалк с гробом ожидал нас у пирса. В аэропорту Поляков уверил меня, что пилотировать будет сам, поскольку успел выспаться до моего возвращения. Он был в приподнятом настроении с того самого момента, как огромную клетку с белоплечим орланом погрузили на борт. К сожалению, без инцидентов не обошлось. Причина была в Игоре с Аллой. Мальчишка возненавидел свою сводную сестру с первого взгляда. Он сходу обвинил ее в смерти матери, чуть ли не набросившись на нее с кулаками. Пришлось остудить его пыл подзатыльником. Обидевшись, он забился в дальний угол салона.

— Послушай, Игорь, — я занял кресло рядом с ним. — Алла не причастна к гибели вашей матери.

— Это она вам так сказала? Лгунья!

— Не только. Поверь, все виновные уже наказаны.

— Все равно я ее ненавижу!

— Понимаю, но постарайся сдерживаться. Терпеть ее общество тебе придется недолго, а вот с моим будущим сыном у тебя могут возникнуть проблемы.

— Я подумаю над этим, — он хмуро кивнул.

— Еще одно, там, где ты теперь будешь жить, меня знают, как Станислава Романовича Тарквинова. Я собираюсь представить тебя, как своего племянника. Поэтому зови меня при посторонних дядей Станиславом, либо по имени-отчеству, Станислав Романович. Наедине и при моих людях можешь звать Квинтом. Лорд Тарквин — подходит только для официального обращения в кругу даркосов.

— Да, лорд Тарквин. Ой! Простите, дядя Квинт.

— Для первого раза сойдет, — я взъерошил ему волосы на затылке.

Войцех встретил нас в аэропорту. Мы приземлились в полпервого ночи. Огромный фургон, способный перевезти мебель из трехкомнатной квартиры, уже ждал нас в ангаре.

— Зачем такой большой? — спросил я вервольфа.

— Вы не сказали о размере груза, пан Станислав, — он пожал квадратными плечами.

— Хорошо, пойдет и этот. Как там Серова?

— Уже в доме. Я поселил ее в гостевую спальню в правом крыле, напротив малой столовой.

— Спасибо, ты все сделал правильно. Теперь ступай, договорись о погрузке. Байк пусть оставят, я поеду на нем.

— Ух, ты! Он что, оборотень? — Игорь стоял подле меня и глазел на удаляющегося Войцеха. — От него пахнет волком.

— Да, это мой вервольф, единственный в своем роде.

— Я слышал, что таких создавали древние. Как вы его сделали, дядя Станислав?

— Если тебе так интересно, видишь вон ту клетку с орлом? — я указал в строну открытого пандуса "Гольфстрима". Двое грузчиков как раз выгружали ее из трюма. — И вон того человека? — я ткнул пальцем в Полякова, который знакомился с Войцехом.

— Вижу.

— Завтра я собираюсь скрестить этих двоих, создав орла-оборотня.

— Здорово! А посмотреть можно? — он с мольбой посмотрел на меня.

— Если помиришься с Аллой.

— Ладно, — он снова впал в уныние. — Ради такого, я постараюсь ее простить.

— Тогда договорились, — я похлопал его по плечу.

Когда мой антикварный Rolls-Royse с Войцехом за рулем увез Аллу и Игоря в поместье, я подошел к Полякову:

— Не передумал? Ты можешь просто стать моим человеком без всякого риска и мучительной адаптации.

— Нет, я своих решений не меняю.

— Тогда передавай дела Владимиру, выспись как следует, а после полудня приезжай в поместье.

— Так скоро? — он был удивлен.

— Если ты не готов, мы можем отложить ритуал на неделю или две.

— Нет, не стоит, я приеду завтра, — его голос был тверд.

Я завел байк и всю дорогу жал на газ, доводя стрелку спидометра до предела. До поместья я добрался первым, давно обогнав и фургон, и Войцеха с пассажирами. Когда они прибыли, я велел Волку разместить Игоря в левом крыле, а сам повел Аллу в правое. Открыв дверь комнаты, по соседству с той, что заняла Серова, я жестом пригласил ее войти.

— Позже слуги принесут твои вещи. Отдыхай, перелет был долгим, не стану тебе мешать.

— Квинт, мы еще будем близки? — робко спросила она, когда я уже стоял на пороге.

— Нет. Мой гон окончен.

↑

Глава 72. Вероятность выживания

Зигмунд.

1885 год.

Пару месяцев после нашего бегства из Сараево ничего не происходило, а потом разразилась буря. Ее вестниками стали головы Ричарда и Вацлава, подброшенные на ступени базилики "Санти-Джованни-э-Паоло". После убийства Арслана я строго-настрого приказал им не покидать цитадель, тем не менее их выманили и убили. Даркосы смогли достать нас даже в Риме. Вернувшись, я был вне себя от горя и ярости. Тел не было, только головы — мои некротические трюки были бесполезны. Я отозвал остальных парней с заданий, но и тут опоздал. Надежда, что мстители убьют только тех, кто участвовал в вербовке Вацлава, растаяла как дым, когда на адрес базилики пришла посылка с головами Хайнера, Лоренсо и Шарля. В мое отсутствие Эйнар послал-таки их в Париж на задание.

Орден использовал моих карателей, чтобы улаживать непреодолимые противоречия, как называл нашу работу главный "шпик". Чаще всего дело касалось финансов. Грифоны — тайная и могущественная организация. Для прикрытия мы использовали банки. Формально ими владели люди, но фактически они принадлежали Ордену и были подотчетны финансистам Кастрикия. Иногда фиктивные владельцы забывали, что они лишь ширма, тогда в дело вступали мы. Как правило, устранению подлежало все правление банка, да так, чтобы их приемники запомнили это на всю жизнь. На одно поколение такой меры хватало — новые "владельцы" играли по нашим правилам, но все повторялось вновь, когда их сменяли еще не пуганные наследнички.

Такой зачисткой и занималась тройка Хайнера в Париже, но их отыскали и частично вернули домой в почтовой коробке. Даркосы дали понять, что не только мстят за своего, но и карают меня за методы вербовки. Из четырнадцати я потерял уже шестерых, а тройка Ленарда была под вопросом. Ряды моего воинства таяли ужасающе быстро, а ведь я собирал их почти полтора столетия. Теперь у меня осталось всего пятеро солдат, да и их могли обезглавить в любой момент. Потом придет и мой черед. Только сдаваться я не собирался.

Я собрал парней в своей кельи. Шестерым здесь было тесновато, но это место было защищено от прослушки эйнаровцами. Они расположились кто где: Зиновий, Федор и Аксель сели на кровать, Санчес подпер косяк двери, Марко оседлал второй стул.

— Нас убивают, парни, и в этом моя вина, — начал я.

— Не надо себя винить, батько, — выразил общее мнение Федор. После убийства Вацлава, он снова стал младшим в команде. Тридцать лет назад я увел его у Анджея, шестого сына Тарквина.

— Все же я вас подвел. Потерял осторожность, что стоило жизни девятерым нашим.

— Ты ведь не исповедоваться нам сейчас решил, падре? — прервал меня Санчес. — Раз позвал, значит, у тебя есть план.

— Это не план, а вероятность выживания, но условия могут вам не понравиться.

— Не тяни, отец, — поторопил меня Зиновий, теперь самый старший из моих людей. В Ордене он был с 1756 года, а до этого служил Алексею, ныне покойному сыну Анджея. Я разорвал их Кровную связь еще до смерти даркоса.

— На севере России есть одно место, Велиалово болото, но местные называют его иначе. Ты должен был слышать о нем, Зиновий. Наверняка, тебя в детстве пугали сказками о Бабе-Яге?

— Было дело, — он усмехнулся в усы. — Мне они даже нравились, и про Кащея тоже. Любил я нервишки пощекотать с малолетства.

— Баба-Яга действительно существовала, а Кащей где-то и по сей день здравствует. Его мне встречать не довелось, но с Ягой мои пути-дорожки пересекались.

— Иди, ты! — не поверил Зиновий.

— Причем здесь русский фольклор? — спросил Аксель. — У нас тоже полно страшилок, про Румпельштильцхена, например.

— Злобных карликов из ваших сказок я не встречал, а вот у Яги восемь лет учился Темному искусству.

— Твою мать! — сплюнул Федор. Остальные притихли.

— Ты некромант? — прервал молчание Марко.

— Да, потому могу выжить, даже если мне голову снесут.

— Как без головы-то? — удивился Санчес.

— Если мое тело придать земле, особенно, в проклятом месте, оно постепенно восстановится, и я воскресну.

— Так что ты предлагаешь? — он скрестил на груди руки.

— Примите Тьму, как я, тогда у вас будет шанс выжить.

— Ты хочешь, чтобы я, добрый католик, на это пошел!?

— Уймись, Санчес! — рявкнул Марко. — Какой, к чертям, католик? Мы все давно безбожники, да и ты не из реймских фанатиков.

Они постоянно цапались и подначивали друг друга. Санчес рьяно верил в Бога, а Марко давно уже ни во что не верил. Один — урожденный испанский гранд из обедневшего семейства. Другой — сирота, сын генуэзской шлюхи. Первый — бывший морской офицер, сражавшийся на галеонах испанской короны. Второй — наемный убийца, лучший в своем деле. Одного заметил и обратил своей Кровью внук Тарквина, Хосе, за отчаянную храбрость и искусство сабельного боя. Другого подобрал подыхающим в трущобах Теодор, правнук Квинта, и сделал своим тайным порученцем. Противоречий между ними хватало, но в деле они стояли друг за друга горой.

— Продаться Сатане!? Это уж слишком! — Санчес повернулся, чтобы уйти.

— Ступишь за порог, — остановил его Марко. — Твоя голова придет в посылке, либо будет валяться на ступеньках. Этого хочешь?

Санчес замер, постоял немного спиной ко всем. Обернулся, оставив дверное кольцо в покое.

— Я вот только одного понять не могу, — Аксель посмотрел на меня. — Как тебе удалось скрыть это от нас в момент единения?

Он был самым умным из всех. Порой даже слишком много думал, когда нужно было действовать. Зато умел докопаться до сути, что не раз предостерегало нас от поспешных поступков. Жаль, что его не было со мной в Сараево.

— У меня хватает секретов, и я умею их прятать. Пойдете со мной на болото — я их для вас раскрою, обучу всему, что знаю. Даю слово.

— Я с тобой, батя, — твердо с казал Зиновий. — Хоть в Ад, хоть на болото, без разницы.

— И я, — кивнул Федор.

— Я тоже пойду, — присоединился к нам Аксель.

— А я родился на Темной стороне, — ощерился Марко. — Нас с тобой, Зиги-палач, не зря судьба свела. Я в деле. А ты, Санчес, так и будешь корчить из себя святошу?

— Я не святой, просто в Бога еще верю, в отличии от некоторых.

— Тебя никто не неволит. Вот Бог, а вот порог, — я кивнул на дверь.

— Нет. Решение свое я принял, когда остался. Вы мне как братья, а ты, Зиг, как отец. Семья для меня превыше всего — я с вами хоть в Геенну огненную.

— Значит, выдвигаемся через неделю, медлить нельзя. На нас охотятся — идти будем скрытно. Я предлагаю разделиться на тройки. Со мной пойдут Санчес и Марко. Зиновий поведет Федора и Акселя. Куда идти, я покажу по карте. Да и ты, Зиновий, должен те места знать, вроде оттуда родом, с севера.

— Россия-матушка велика, могу и не знать, но язык куда хошь доведет. Не боись, батя, отыщу дорогу.

— Что будет, когда мы доберемся? — спросил Аксель.

— Поклянетесь Тьме, что служить ей станете. Оставите там свою кровь и волосы, лучше мизинец с ноги срезать. Важно, чтобы частица ваша в болоте упокоилась.

— Что потом?

— Вернемся в Рим, если не перебьют. Главное, до болота добраться, пока еще живы.

— Ты уверен, что мы потом воскреснем? — не унимался дотошный Аксель.

— Я ведь сказал, есть вероятность. Выйдет или нет — не знаю, но больше мне предложить вам нечего. Орден нас не защитит.

— К черту Орден! — Марко поднялся со стула. — Когда восстанем, свой создадим.

— Ага, "Слуги Дьявола" или "Всадники апокалипсиса", — хмыкнул Санчес. — Что тебе больше по душе, Марко, пока она у тебя еще есть?

— Хватит! — я повысил голос. — Когда выживем, тогда и подумаем, кем станем, и как себя назовем.

На сборы много времени не ушло. Ориген нашу экспедицию одобрил, пришлось признаться ему о своем Темном прошлом. Для эйнаровцев придумали предлог, чтобы следом не увязались. Вот только за день до нашего ухода в базилику явился Кристоф Домбровский и потребовал встречи со мной.

↑

Глава 73. Поединок двойников

Зигмунд.

1885 год.

Кристоф ожидал меня на одной из скамей храма. После мессы прошло пару часов — прихожан было мало.

— Зачем пожаловал? — я занял место за его спиной.

— Пан зовет тебя в Краков, — холодно ответил он. — Ты должен явиться незамедлительно.

— Я больше не его раб, чтобы прибегать по первому требованию.

— Это в твоих интересах, Зигмунд, — он обернулся ко мне.

— Что-то я сильно сомневаюсь. Если твой господин жаждет моей головы — пусть сам явится туда, куда я ему укажу, и когда мне будет угодно.

— Говори, где и когда?

— В Новом свете, в Калифорнии, есть Долина смерти. Там и встретимся ровно через полгода, 13-го апреля, — мне нужно было время, чтобы отвести парней на болото, а затем добраться до Америки. Место я тоже выбрал неслучайно.

Мне уже доводилось бывать в Долине смерти во времена американской войны за независимость, которая, кстати, была лишь прикрытием территориальных разборок даркосов. Конфликт возник между тремя потомками Квинта: Ольгером, которого я когда-то качал в колыбели; Каем, у которого увел своего "первенца" Хайнера; и Готфридом, еще одним сыном Тарквина. К тому времени Кай уже присоединил к своим владениям курфюршество Ганновер, но ему было мало. Он стремился получить долю в колониях, потому выступил на стороне дядюшки Готфри против Ольгера.

Для меня же их марионеточная война стала отличной возможностью завербовать новых адептов. Тогда я сманил сразу двоих: Мориса и Акселя. Первый служил Ольгеру, а до того грабил ковбоев и переселенцев, якшался с индейцами, в общем, был "романтиком" дикого Запада. Второй — потомственный военный, прусский офицер, ведущий свой род от рыцарей Карла Великого. Аксель-Густав фон Айзенберг был фамильяром Кая, занявшим место Хайнера.

Даркосы обвинили друг друга в потере слуг, что ускорило развязку войны. Поединок Кая с Ольгером закончился победой последнего. Готфрид разумно ретировался.

Перед тем, как отплыть в Европу с новыми адептами и парой выживших фамильяров Кая, я решил посетить одно интересное место, о котором мне рассказывал Морис. Сам он там не бывал, но встречал индейца из племени Тимбиша, что обитало в тех краях. По его словам, камни там медленно перемещались, оставляя за собой борозды в пустынной пыли. Оставив Акселя в Бостоне, присматривать за его невменяемыми бывшими "коллегами", мы с Морисом отправились в Калифорнию. Наше путешествие заняло почти три месяца, но оно того стоило.

Тогда Долина смерти на языке индейцев называлась "Каменная краска". Тимбиша означало тоже самое. Их племя уже почти тысячу лет добывало там красную охру. Прибыв туда, я ощутил Темную эманацию, хоть и не такую сильную, как на Велиаловом болоте. Что-то очень нехорошее произошло здесь в незапамятные времена, настолько давно, что даже местные могли лишь придумывать байки об этом. Суть их сводилась к тому, что кого-то из великих богов или духов принесли в жертву в этой самой долине, дабы задобрить очень злое и могущественное существо. По их поверьям, охра — высохшая кровь убиенного, а камни двигает его последнее дыхание. Пока это происходит, злое божество не потребует новой жертвы. Красивая сказка, и только. Камни двигала магия Земли. Две ее жилы сходились прямо под поверхностью, образуя некое поле, которое и заставляло валуны медленно ползли по его силовым линиям.

— Нет, встреча состоится через месяц, 13-го ноября, — холодный голос Кристофа, оторвал меня от воспоминаний. В нем явно прослеживались интонации Квинта, будто это он говорил со мной через слугу. — Место подойдет. Не опоздай.

Кристоф поднялся и покинул базилику. Я выдохнул. Еще повезло, что удалось отсрочить свою казнь на месяц. Придется парням идти на болото без меня.

На следующий день моя маленькая команда покинула цитадель, только теперь их вел Зиновий. Я сел на корабль до Бостона — они на поезд до Берлина.

Квинт был точен в определении сроков, в Долину смерти я добрался к вечеру 12-го ноября. На рассвете 13-го он появился черной точкой на светлеющем горизонте. Было прохладно, на камнях поблескивала роса. После засушливого лета здесь не осталось ничего, кроме растрескавшейся почвы. Приземлился он также эффектно, как и в нашу последнюю встречу. Только теперь он трансформировался в точную копию меня, даже одежду скопировал. Довольно качественная иллюзия, такую не каждый маг и распознать сможет, я вот не смог. Было странно смотреть на него, как на свое отражение в зеркале. Он даже двигался, как я, и ухмылялся также.

— Здравствуй, Зиги, — он остановился в десятке шагов от меня.

— К чему этот маскарад, Квинт?

— Говорят, себя не победить, — он нацепив на лицо одну из самых мерзких моих ухмылок. — Решил проверить.

— Ты — не я!

— Нет, но так мы ближе к пониманию друг друга, что немаловажно в поединке.

— Поединке? Я думал, ты на казнь меня позвал, благородно позволив выбрать место.

— Хочу дать тебе шанс, а заодно и посмотреть, каким магом ты стал.

Драка, так драка. Черная плеть Силы вырвалась из моей руки. Квинт в точности скопировал мое заклятие. Наши плети встретились у невидной преграды и отскочили, словно от зеркальной грани. Они казались отражением друг друга, как и мы. Несколько накопительных амулетов, которыми я был увешан как рождественская елка, были полностью опустошены. Я потянулся к Земляной жиле — ее магия хлынула в меня. Подвластные моей воле камни поползли быстрее, все ускоряясь и ускоряясь. Они уже почти летели, едва касаясь земли. Со стороны Квинта тоже летели камни, прямёхонько навстречу моим. Как и плети, они врезались в грань и разбились. Воздушный щит прикрыл меня от их осколков. Еще одна попытка. Я призвал Воздух, смешав его с Тьмой долины. В этот раз я создавал смерч с другой стороны невидимой грани, за спиной Квинта. Пыль поднималась клубами, подобно гигантскому облаку. Небо стремительно затягивалось тучами, на горизонте уже мелькали молнии. Я и сам был поражен той буре, которую смог сотворить. Вот только за мой спиной рос смерч не меньшей силы. Квинт ухмыльнулся — ну и рожа, так и нарывается на мордобой. Мой смерч понесся к нему — его ко мне. Пришлось уносить ноги со всей мочи. Ни один щит из моего арсенала не способен был выдержать эту стихию. Я петлял как заправский заяц — смерч не отставал. Дракон же просто ждал. Мой смерч накрыл его с головой и опал, будто сдулся. Время боевого транса подходило к концу. Накопители были пусты. Я активировал амулет Отвода глаз. Отстав от основного потока времени, я решил пробраться к Квинту со спины. Грань оттолкнула меня, вышвырнув назад в свое время, прямехонько в объятья драконьего смерча. Меня подхватило, словно тряпичную куклу, завращало и понесло. Глаза и нос забило пылью. Беспощадный воздух сек лезвиями кожу, выворачивал суставы, ломал кости, бил камнями, словно неверную жену у позорного столба. От смерти меня сберегла лишь защитная татуировка — мой последний Щит.

Внезапно все кончилось — смерч распался. Меня крепко приложило о землю, доломав то, что еще не было сломано, но сознания я не лишился. Так и лежал, "млея" от адской боли, но молча. Не мог я орать, когда мой враг рассматривал меня, как раздавленную букашку. Уж лучше скрежетать зубами, чем стонать.

Глядя в его такие же, как у меня, глаза, я осознал свою ошибку. Он не случайно принял мой облик — это намек, который я посчитал насмешкой. Мы были все еще связаны, не знаю, как, но были. Эта связь заранее подсказывала ему все мои действия. Только он обладал Силой дракона, а я всего лишь некроманта. На душе стало муторно. Все без толку. Сколько не дергайся — с крючка не спрыгнуть, пока он жив. Отчаянье сменилось злобой — я прохрипел, сжав кулаки, они еще сжимались:

— Ну же, добей, иначе… — мои угрозы потонули в раскате грома. Два смерча породили бурю.

— Нет. Из тебя вышел перспективный враг, а это большая редкость. Живи, — он разозлил меня еще больше.

Я сплюнул пыль, набившуюся в рот:

— Пощадишь сейчас — рано или поздно я найду способ тебя достать, — меня уже несло. Злость — глупость. Она заставляет срываться, терять контроль. Потом всегда жалеешь о сделанном или сказанном в порыве гнева. Воин должен быт холоден и безразличен, а мои эмоции фонтанировали, прямо как у сварливой бабы.

— Буду ждать с нетерпением. Талантливый враг — отличное средство от скуки. У тебя дар Давида, мой мальчик.

Точно подмечено, мальчишка и есть, но я не мог остановиться:

— Давид убил Голиафа. Не страшно?

— Страх смерти — неплохой стимул для воина. Я очень осторожный Голиаф. От дурной привычки недооценивать противника меня излечили тысячи лет назад.

— В следующий раз фортуна будет на моей стороне.

— Посмотрим, — он пожал плечами точно, как я. — Учти, у тебя только одна попытка — будь осторожен и береги себя.

Небеса разверзлись ливнем. Он повернулся и пошел прочь. Мне же оставалось лишь смотреть ему в след, пока он не скрылся за пеленой дождя. В бессильно злобе я все еще скрежетал зубами, придумывал планы мести, грезил о реванше. Это позволяло отвлечься от боли, терзавшей мое тело и душу.

Регенерация заняла сутки. Повезло, что здесь было Темное место. На следующее утро я все-таки смог подняться. Едва переставляя ноги, я поплелся туда, где оставил лошадь. Деревце, к которому она была привязана, вырвало с корнем и унесло ураганом, наверное, вместе с моей бедной кобылой. Путь до ближайшего городка бывших старателей занял еще день. К тому моменту я уже достаточно оправился, чтобы идти прямо, а не шататься как пьяный матрос.

Спустя месяц я вернулся в Европу, где меня ожидали скорбные вести. Отправленная мной на болото пятерка была мертва. Их головы положили на алтарь базилики через неделю после моего поединка с Квинтом. Я не знал, успели ли они добраться до болота и присягнуть Тьме, с дорогами в Росси всегда была проблема, особенно в осеннюю распутицу. Тогда-то я и понял, почему дракон пощадил меня. Одиночество — худшая кара из всех возможных. Мы, люди, животные стадные — без общества себе подобных обойтись не можем, не даркосы.

↑

Глава 74. Приманка

Алиса.

— Твои каратели вернулись? — я подавила зевок. Старенький механический будильник показывал полночь. Наши посиделки затянулись, исповедь Зига оказалась долгой.

— Будь это так, меня бы здесь не было.

— А на болоте ты был, искал их?

— Дважды. Один раз в начале двадцатого века, второй — в пятидесятых. Безрезультатно.

— Я соболезную твоей утрате. Почему ты считаешь, что это дело рук Квинта? Ты ведь не можешь знать этого наверняка.

— Да, за руку я его не ловил. Только будь это кто-то другой, меня в живых не оставили бы.

— Так ты мстишь за смерть своих людей?

— Не только. Видишь ли, я все еще его сателлит. Вращаюсь как планета вокруг звезды по имени Квинт, пусть и на дальней орбите, но с нее мне не сойти, пока он жив. Притяжение слишком велико.

— А что станет с планетой по имени Зигмунд, когда ее звезда погаснет? Превратишься в блуждающую комету? Ты сам сказал, что одиночество — кара.

— Найду новые цели, другие орбиты.

— Уверен?

— Я разорвал пятнадцать Кровных связей, но окончательно освобожденными можно было считать лишь тех, чьи хозяева потом погибли. Поначалу им было больно, но потом они испытывали лишь облегчение. Они избавились от соблазна вернуться к господину.

— Вот почему ты хочешь его смерти, чтобы не мечтать снова стать его фамильяром. Прости, но это глупо, — я вскочила с табурета и села на лежак рядом с ним. — Ты ведешь себя как подросток, обиженный на отца. Хватит дуться. Помирись с ним наконец. Он дважды пощадил тебя. Разве это не знак, что он хочет твоего возвращения.

— Какой глубокий психоанализ. Ты вроде программист, а не психолог.

— Я женщина, у которой не сносит крышу от тестостерона! Все эти войны, вражда, месть. Не надоело еще играть мускулами?

— Пару часов назад ты была очень даже удовлетворена моим тестостероном, — он притянул меня к себе и поцеловал. — Напомнить?

— Тебе не заткнуть мне рот, — я отстранилась от его губ.

— Правда, моя юная, мудрая ведьмочка? Хочешь и дальше учить меня, старого некроманта-маразматика, жизни? — он покрывал мою шею поцелуями в перерывах между словами. — Давай лучше попрактикуемся в удовольствиях по Фрейду. Старина Зиги в этом большой дока.

Его руки уже вовсю шарили под моей футболкой. Мои соски затвердели под его пальцами, предатели. Умелые губы втянули мочку уха. Еще более умелый язык задел сережку, разок, другой.

— Что ты творишь со мной, Зиг? — я едва сдержала стон.

— Обладаю, — точно подмечено: обладает, покоряет, соблазняет, присваивает, словно Приворот наводит. Ага, вали все на магию. Так проще. Не нужно признавать, что ты от него без ума.

Футболку уже бесцеремонно задрали. Коварные губы добрались до соска, пальцы перекочевали кое-куда пониже, заставив меня охать и ахать. Надо было срочно что-то предпринять, пока этот тезка Фрейда не приступил к моему психо-сексуальному развитию вплотную.

— Прекрати! — я отпихнула его дерзкую руку. — Наш разговор еще не окончен.

— Ладно, госпожа доктор, продолжайте. Я вас внимательно слушаю, даже на кушетку прилег и расслабился, — его голос сочился сарказмом.

— Я могла бы стать вашим посредником. Позволь мне встретиться с Квинтом и поговорить. Он простит тебя и отпустит навсегда, или снова приблизит. Только определись, чего ты хочешь.

— Ты прямо-таки потенциальная самоубийца, — от шутливого тона не осталось и следа. — Что, не терпится на тот свет?

— Ошибаешься, одного раза хватило с лихвой! — я сверкнула глазами.

— Тогда не лезь дракону в пасть. Ты — еда, Алиса, изысканное, приправленное даром Странника, блюдо.

— Черт возьми! Сколько можно говорить, нет у меня этого долбанного дара!

— Думаю, есть. Твой топографический талант — его предтеча. Ни у одной из твоих сестер такого не было.

— Откуда ты знаешь? — во мне вспыхнуло любопытство.

— Яга частенько перемывала косточки родне — мне многое о них известно, — ему не удалось отвлечь меня сексом, так он решил перевести разговор на дочерей Энтаниеля. Знает, чем меня заинтересовать, хитрец.

— Очень хорошо, что ты так осведомлен о моих сестрах, только об этом можно и потом поболтать, — мне было необходимо убедить его бросить безумную идею бодаться с драконом, а не слушать древние сплетни Дафны-Яги. — Допустим, у меня есть магия Пути, но я не верю, что Квинт станет убивать меня ради нее.

— А во что веришь? В мир, альтруизм и любовь до гроба? — он уже злился.

— Я просто хочу помирить вас. Спасти. Как ты этого не понимаешь!?

— Не нужно никого спасать. Лучше о себе подумай. Но спасибо, я тронут твоей заботой.

— Тогда зачем ты все это мне рассказал, если не ради помощи или хотя бы совета?

— Я просто облегчил душу. С шестнадцати лет никому не исповедовался. Странно это, я и себе-то толком не доверяю, а вот тебе доверился.

— Тогда позволь помочь. Квинт ведь тебя убьет. Сказал же, что в следующий раз пощады не будет.

— Посмотрим, — он недобро прищурил глаза.

— Послушай, — взмолилась я. — Здесь тебе не отсидеться, он скоро явится сюда. Ты сам рассказывал, что это место ему знакомо. Прошу, откажись от мести пока не поздно.

— Алиса, я три века шел к этому — пора поставить точку. К тому же я здесь не беззащитен. Эта долина — оружие.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Встань, подойди к окну, — он поднялся с лежака. Я последовала за ним. Он поставил меня перед собой, удерживая за плечи. — Что ты видишь?

— Непроглядную темень, — я вглядывалась в черноту ночи за стеклом.

— Расфокусируй зрение. Постарайся посмотреть не глазами.

— Это как, третьим глазом, что ли? — хмыкнула я. — У меня его нет.

— Есть. Не тушуйся, это просто. Войди в транс. Призови Силу. Закрой глаза, так будет легче.

Сквозь сомкнутые веки я увидела призрачную реку где-то внизу. Она переливалась всеми оттенками синего и голубого. От нее, вопреки всем законам физики, вверх по склонам бежали ручьи. Когда я открыла глаза, картинка не исчезла. Голубые прожилки все также скользили по невидимым в темноте склонам долины, придавая им форму чаши, покрытой сетью трещинок, словно старый фарфор.

— Что это? — я была потрясена и очарована.

— Сеть, сплетенная из жилы Земли.

— Это от нее у меня была эйфория?

— Да. Так она выглядит в магическом зрении.

— А почему голубая? Разве она не должна быть, к примеру, коричневой?

— Понятия не имею, почему Сила имеет тот или иной цвет.

— А какие цвета у других стихий?

— Огонь — оранжевый. Вода — бирюза. Воздух — бесцветен, похож на марево над раскаленной землей, иногда белесый. Магия Жизни — зеленая. Тьма — черная. Свет, как свет. Закон — белоснежный. Хаос — бурый.

— Почему бурый? Разве он не должен быть пестрым?

— А ты смешай все краски, что получится?

— Бурая жижа.

— Вот тебе и ответ. Пестрая аура только у людей. Ее расцветка меняется в зависимости от здоровья и настроения.

Я обернулась к Зигмунду, чтобы посмотреть на него магическим зрением. Зрелище оказалось не для слабонервных. За его спиной клубилась густая тень, заметная даже в темноте комнаты. На бледном лице глаза казались черными дырами, из которых на меня смотрел первозданный мрак. Я поспешно опустила глаза, и только тогда обратила внимание на свои руки. Они сияли, будто под кожей была стоваттная лампочка.

— Что со мной? — потрясенно прошептала я.

— Сияешь, светлячок, — усмехнулся некромант. Мне показалось, или у него во рту мелькнули длинные клыки. Я поспешно переключилась на нормальное зрение. Он с горечью спросил: — Что, так страшен?

— Нет. Просто с этим сиянием я похожа на какую-то фею Динь-динь, только крылышек не хватает.

— Ты и есть фея, моя прекрасная феичка, — он коснулся губами моей шеи. Я вздрогнула, вспомнив о клыках. Он отпустил и отстранился: — Все-таки напугал.

— Неправда, — я притянула его к себе…

Спустя полчаса, разомлевшая после соития, я спросила:

— Ты назвал сеть в долине оружием, почему?

— Потому, что это ловушка для дракона, — он накручивал мой локон на палец.

Внезапная догадка обожгла. Я знала, что он похитил и привез меня сюда далеко не с благовидной целью, но возникшая между нами близость и доверие, дарили надежду, что это изменилось. Как же глупо! Опять я доверилась плохому парню, да еще и втюрилась в него по самые уши, идиотка.

— Так вот какова моя роль! — я подскочила с его груди — мой локон на его пальце больно дернул кожу головы, плевать, душе было стократ больнее. — Я сыр в твоей мега-мышеловке, не так ли?

— Верно. Я потратил на эту западню уйму лет, но заманить сюда Квинта не смог. Теперь же, как ты сама заметила, он непременно явится за тобой, точнее за твоим даром.

— Так я для тебя всего лишь приманка, с которой можно позабавиться в ожидании дичи!? — слезы готовы были хлынуть из глаз, но ведьмы не плачут.

— Не только.

— Мне не нужны твои одолжения, Зигмунд. Ты развлекся — я развлеклась. Мы квиты.

— Алиса, я не играл с тобой, — он опрокинул меня на спину. — Просто я не могу сейчас тебе ничего обещать. Не имею права. По крайней мере до тех пор, пока не убью дракона.

↑

Глава 75. Дрязги

Квинт.

В восемь я вышел из восстановительного транса, нужно было накопить Силы перед обращением Полякова. Приняв душ и переодевшись, я отправился в малую столовую. Вера Серова и Игорь уже сидели за столом. Войцех перенял обязанности Кристофа. Надо бы найти ему замену, эта роль явно тяготила его.

— Доброе утро, — поприветствовал я всех.

Войцех кивнул, подавая мне чашку кофе.

— Здравствуйте, лорд Тарквин, — Вера подскочила со стула, чуть не опрокинув его на пол. Выглядела она лет на тридцать пять, а ведь ей уже пятьдесят. Гены видящей, даже неинициированной, налицо.

— Доброе утро, дядя Станислав, — Игорь тоже поднялся, став на вытяжку как кадет. Похоже, отец муштровал его с пеленок.

— Чувствуйте себя как дома, — я обошел стол и занял привычное место. — Вера, как ты устроилась? Надеюсь, всем довольна?

— Да, — она затравленно посмотрела на меня, ее пальцы комкали салфетку. — Благодарю за гостеприимство.

— Я рад, что тебе удобно. Ты здесь надолго.

Она вздрогнула, опустив глаза. Салфетка превращалась в клочья.

— Зачем я вам, лорд Тарквин? Я обычный человек — ничего плохого не сделала.

— Я хочу предложить тебе работу по специальности. Ты ведь у нас педагог — сможешь быть нянькой моему будущему сыну. А пока он не родился, скрасишь своим обществом беременность моей наложнице. Ты с ней прекрасно знакома.

— Но я не знаю, подойду ли? — она смутилась еще больше. — Это так неожиданно.

— Не советую отказываться. На это место у меня есть и другие кандидатки, пусть и не такие квалифицированные. Ты еще не в курсе, но заговор Мирославы раскрыт. Всех, кто принимал в нем участие, будут преследовать. Поверь, только эти стены защитят тебя от взыскателей Морганы.

— Значит, у меня нет выбора? — в ее глазах плескался страх.

— Почему же, выбор есть всегда. Я не хочу, чтобы ты нянчила моего сына по принуждению. Просто предупреждаю о рисках в случае отказа. Думаю, ты будешь рада принять это предложение, когда встретишься с моей избранницей. Кстати, где же она? Войцех, поторопи госпожу.

Волк отправился выполнять мое поручение. Игорь уплетал свой завтрак за обе щеки. До первой смены облика нам необходима человеческая пища. Это потом, когда мы обретаем магию, в ней отпадает необходимость. Вера продолжала прихлебывать кофе, но к омлету потеряла всякий интерес. Она нервничала, будто ей предстояло выйти на сцену перед толпой зрителей. Краем уха я слышал, как Алла орет на Войцеха, чтобы он оставил ее в покое. Остальные наслаждались блаженной тишиной. Эта комната, как и другие, была защищена изолирующими заклятиями. Только я мог слышать сквозь них, еще Войцех, как страж дома. Минут через десять, он все-таки уговорил Полонскую присоединиться к нам.

Алла выглядела подавленной. На ней были все те же пайта и джинсы.

— Мама! — Вера снова вскочила. — Как!?

Ее губы задрожали, она хотела было броситься к Алле, но та остановила ее холодным взглядом:

— Сядь и прекрати реветь, на похоронах будешь выть. Я пока жива. Себя лучше пожалей. Давно говорила тебе, уезжай из города. Так нет же, приклеилась к сестре.

— Похоже, ты не выспалась, Алла, — я обратил внимание на ее покрасневши глаза. Она не только не спала, но еще и плакала.

Алла промолчала. Войцех отодвинул для нее стул. Игорь отвел взгляд, чтобы не смотреть на нее. Вера безвольно опустилась на свое место, слезы катились по ее щекам. Она быстро вытерла их комками порванной салфетки.

— Ах да, Вера, позволь представить тебе Игоря, моего внучатого племянника.

— Спасибо, лорд Тарквин, мы уже познакомились.

На мой смартфон пришла СМС. Прочтя ее, я поднялся:

— Порошу простить, дела.

В кабинете я включил компьютер и вызвал Магнуса через видеочат "Мира драконов".

— Привет, старик, — голубоглазый мулат смотрел на меня с монитора. Он развалился в аляповатом кресле, напоминающем трон, держа в руке банку пива. На голове дреды. На подбородке стильная эспаньолка. Сатиновая рубашка цвета туркиз расстегнута. Под ней футболка с надписью: "Ненавижу футболки". На шее толстая золотая цепь с большим медальоном, усыпанным стразами.

Магнус был умен и образован, но предпочитал вести себя как вожак уличной банды. Мой внук стоял у истоков интернета, немало сделал для его развития и продвижения. Сейчас он тайно владел почти всей интернет индустрией. Он разыскивал и брал под свое крыло талантливых компьютерщиков по всему миру. Ему нравилось стравливать агентов спецслужб с подконтрольными хакерами. Его сетевой ник — "Черный паук". Боевая трансформация тоже напоминала огромного паука. Официально же Магнус владел тремя ночными клубами на восточном побережье и был довольно популярным диджеем. Но это было лишь хобби, дань наследию его матери. В шестидесятые Магнолия пела джаз в Гарлеме, покорив своим блюзом сердце Ольгера.

— Здравствуй, Магнус.

— Слыхал, ты бабульку замочил, — он отхлебнул пиво из банки. — Мой старик совсем с катушек слетел, узнав об этом. Мечется как бабуин в клетке. А по мне так, раз ты ее прищучил — сама нарвалась.

— Это не моя заслуга. Мирославу казнили по приказу Морганы. Странно, что это так сильно расстроило Ольгера.

— Так она зачастила к нам в последнее время. Семейные узы, бла, бла, бла и прочая лабуда. Мне то что, я на эту фигню не куплюсь, а вот мой старик…

— Спасибо, что рассказал, — я был удивлен. Ольгер должен был сообщить мне о визитах Мирославы, но не сделал этого. — Ты меня для этого вызвал?

— Не-а, — он сделал очередной глоток пива. — У меня к тебе дельце посерьезней.

— Говори.

— Короче, — он вздохнул. — Неделю назад хакнули базу "Мира драконов". Игроков не тронули, скопировали только то, что касается нас.

— И ты молчал?

— Сам хотел найти умника. Он, можно сказать, мне в душу плюнул. К тому же наш язык челам не расшифровать. По крайней мере я так думал…

— Значит, ошибся, раз решил поставить меня в известность?

— Ты прав, дед, я облажался, — он скорчил скорбную мину. — Умника-то я нашел, но он успел себе пулю в лоб пустить. Правда, при нем была одна дурь.

— Наркотик?

— И да, и нет. Зелье на основе опия. Разгоняет челам мозги до предела, где-то на сутки. Я его проверил на одном конченном торчке, который уже все мозги герычем проел. Так вот, он не только подвиг умника совершил, но и прочесть смог то, что достал. Непросто расшифровал — язык выучил. Только когда сутки прошли нарик постарел лет на десять. Ломки не было, только он готов был свой зад кому угодно подставить за новую дозу этой дури.

— Она у тебя еще осталась?

— Пара "колес".

— Сможешь определить, кто автор?

— Думаешь, я не пробовал? — он почесал бородку. — Глухо. С дилерами та же фигня, никто ничего не знает. Лично я считаю, что это Грифоны.

— Обоснуй.

— Хакнули не только нас. Просто я раньше на этом не заморачивался. Такая фигня творится с 2007-го. Помнишь ипотечный обвал?

— Да.

— Тогда один голландский чувак хакнул банковский сервак, причем банк выбрал правильный. Это как одну доминошку толкнуть — все обвалится.

— Продолжай.

— Так вот, после подобных атак находили трупы старичков-наркоманов, но с хаками не связывали.

— Почему ты решил, что это именно Грифоны?

— Атаки были из Европы. Ипотечный обвал — первая проба, а вот львиная доля последовавших потом подчистила счета благотворительного женского фонда "Древо". Сечешь? Зачем ведьмам самих себя обкрадывать?

— Это может быть связано с заговором Мирославы. Она чуть не расколола Древо.

— Так ее за это кокнули?

— Не только, у нее и других грехов хватало. Возможно, ты прав насчет Грифонов, но нужно знать наверняка.

— Ладно, покопаю еще. Кстати, базу я нашел, тот умник не успел ее слить.

— Значит, будут еще попытки. Следи за этим и постарайся выйти на производителя зелья. Кто б это ни был, он нарушает закон Покрова — его надо остановить.

— Слушаюсь и повинуюсь, старик, — отсалютовал он мне банкой пива.

— И еще, передай отцу мои соболезнования.

— Э нет, это ты сам. Я даже из "Большого Яблока" сдернул, чтоб ему на глаза не попадаться.

— Тогда до встречи, и держи меня в курсе.

— Само собой, дед. Бывай.

Нужно поговорить с сыном. Нельзя допустить, чтобы его недовольство вылилось в конфликт. Кликнув по иконке с его символом, я стал ожидать ответа. В Нью-Йорке сейчас была ночь, но я чувствовал, что он не в трансе.

— Отец? — Ольгер возник на экране.

Он был растрепан. Пиджак отсутствовал. Винзорский узел галстука болтался почти на груди. Было непривычно видеть его таким. Обычно внешний вид моего младшего сына всегда был безупречен, в этом он пошел в Ольгу. Претенциозен и педантичен в одежде, как впрочем и во всем остальном. В отличии от разгильдяя Магнуса, Ольгер предпочитал дорогие костюмы, шитые на заказ, галстуки и рубашки, чья цена исчислялась минимум тремя нулями.

— Мне стало известно, что ты опечален смертью Мирославы. Прими мои соболезнования.

— Может, хватит! — он был раздражен — еще одно отклонение от нормы. Со мной Ольгер всегда был предельно вежлив. — Хоть раз перестань лицемерить, отец. Сначала убил, а теперь выражаешь свои соболезнования. Признай, что тебе совсем не жаль.

— Я не убивал Мирославу, — холодно ответил я, — Но она это заслужила.

— Мне плевать на ее вину! Она — моя семья, мать Ольги. Как ты мог допустить это?

— Я повторяю, Мирослава получила по заслугам. Не стану перечислять ее прегрешения, скажу только, что она собиралась начать войну с нами. Ее родственные чувства, внезапно возникшие к тебе, фикция. Твоя, столь горячо любимая бабушка, которая даже видеть тебя не желала раньше, хотела истребить нас всех, без исключения. Она подставила твоего кузена Тэтсуя, натравив его на меня. Стремилась столкнуть нас с Лонгом лбами. Наверняка, и тебе была уготована подобная участь. Не зря же она зачастила к тебе в последнее время, о чем ты даже не пожелал известить меня. Не так ли, дорогой сын?

— Она просила не говорить, — теперь он был растерян. — Сказала, что вы в ссоре, что ты воспримешь наше общение превратно.

— Этим она нарушила Покров.

— Я знаю, но мне было плевать. Мы родственники.

— Что она еще сказала?

— Ничего существенного. О тебе мы больше не говорили, о политике тоже. Просто вспоминали Ольгу, только и всего.

— Что ж, теперь это уже не имеет значения, — мой тон смягчился. — Я не хочу, чтобы это встало между нами.

— Прости, отец. Я забылся.

— Тебя ослепила боль утраты — я понимаю.

— Это меня не оправдывает. Ты сам учил, что контроль нельзя терять никогда, особенно с теми, кто обладает над тобой властью.

Что это? Начало мятежа или бессильная сыновья злоба? Это я уже проходил с Константином, когда не позволил ему убить Зигмунда. Он тоже бунтовал, перебив всех людей моего бывшего фамильяра. Правда, на этом он и успокоился, не посмев нарушить мою волю.

— Я рад, что наши противоречия улажены. Мне бы не хотелось карать тебя за неповиновение. Ты пока еще мой младший сын — я чувствую за тебя особую ответственность, — слово "особую" я выделил интонацией.

— Что ты, отец. Раве я посмею перечить или оспаривать твои решения. Если ты посчитал, что она заслужила смерть, значит, так оно и есть, — он склонил голову, пряча взгляд.

Жаль, что на него больше нельзя положиться. Может, он о и не пойдет против меня открыто, но палки в колеса ставить будет однозначно.

— Прошу прощения, пан, — заглянул в кабинет Войцех. — Прибыл Фокин, и не один. Вы не спустились — я решил вас позвать.

— Все в порядке, Войцех. Ступай, я сейчас приду.

Распрощавшись с так и не простившим меня сыном, я спустился в холл. Фокин потягивал коньяк в одном из кресел. Диван был занят тремя молодыми женщинами: две блондинки безучастно смотрели в одну точку, рыжеволосая пребывала без сознания.

— Шеф, вот привез "улов", — генерал подскочил, заметив меня.

— Оперативно, благодарю, — я посмотрел на блондинок: — Представьтесь, дамы.

— Мара, — сказала та, что постарше.

— Андриана, — ответила более молодая копия Мары.

— А это кто? — спросил я Фокина о рыжей в бессознательном состоянии.

— Не знаю, но она такими фаерболами швырялась, когда ее брали, с мой кулак будет, — он продемонстрировал мне этот самый кулак. Похоже, рыжая — боевой маг, и неслабый. Фокин добавил, почти зло: — Пришлось успокоить ее по-простому. Браслетов у меня было только два, и оба я уже пристроил.

— Кто она? — спросил я Мару.

— Серафима из Крошек Ламии.

Ага, значит тайная служба.

— Неплохо ты ее приложил, — сказал я Дмитрию, осмотрев приличный кровоподтек за ухом Серафимы.

— Эта бестия двоих моих парней положила. Пусть хоть головной болью помучается.

— Кто ты такая, и что делала в Москве? — я привел рыжую в чувства магией.

— Лорд Тарквин! — она распахнула салатовые глаза, характерные для потомков Ламии. — Что происходит?

Я повторил свой вопрос, все-таки она получила существенную черепно-мозговую травму и еще не успела восстановиться.

— Меня послала глава Совета, лично, чтобы захватить этих бунтовщиц, — она скосила глаза на Мару с Андрианой.

— Хорошо, тогда передашь Моргане, что эти двое теперь моя забота.

— Но они многое знают и могут указать на остальных, причастных к измене.

— Разве вы не взяли других заговорщиц?

— Клементина сбежала, уведя многих с собой. Нам не удалось их перехватить. Эти двое — все, кто не успел сбежать. Пожалуйста, я не могу вернуться ни с чем. Позвольте хотя бы допросить их.

— Задавай любые вопросы. На них аркан Подчинения — лгать они не смогут. Слышите, дамы, — я посмотрел на заговорщиц. — Вы должны честно отвечать на все вопросы взыскателя. Никаких тайн, недомолвок или уверток. Это ясно?

— Понятно, — безразлично кивнули обе.

— В твоем распоряжении час, Серафима. Приступай, а я послушаю, — я занял одно из кресел. Войцех тут же подал мне коньяк. Фокин вернулся в соседнее кресло, ему тоже было интересно.

Через час допрос был окончен, и старший взыскатель Древа видящих покинула мой дом. Войцех увел пленниц в тюрьму, расположенную на нижних уровнях. Фокин тоже засобирался. Перед уходом я попросил его:

— Дмитрий, поищи среди своих людей подходящего мажордома.

— Да, я заметил, что Волк какой-то кислый. Не по нему одежка, — он усмехнулся, потом добавил, уже серьезно: — Хорошо, я подыщу кандидатов, накропаю резюме, как это теперь принято, и вышлю по электронке. Когда определитесь с выбором, пришлю парня на собеседование.

На этом мы и расстались.

↑

Глава 76. "Щит последнего рубежа"

Алиса.

— Каковы твои шансы на победу? — я гладила Зига по груди, моя голова покоилась на его плече.

— Либо он, либо я.

— Этого мало, — я приподнялась и заглянула ему в глаза.

— Лучше, чем ничего.

— Ты сказал, что в битве близнецов тебя спасла татуировка, которую ты сделал еще на болоте.

— Да, "Щит последнего рубежа". Без него я был бы уже нежитью, если, конечно, Квинт оставил бы мое тело в Долине смерти, а не сжег.

— Как он выглядит? — я осматривала его грудь магическим зрением, ища татуировку-заклятие.

— Его больше нет. Весь выгорел в Долине смерти, а новый нанести было некому.

— Так ты беззащитен!?

— Не совсем.

— Шиты мага, как матрешки. Чем ты круче, тем больше оболочек. У меня их пять. Первый на расстоянии десяти метров, второй поближе и так далее. Последний, как нательная броня. "Щит последнего рубежа" был шестым.

— Как же ты без него?

— Обойдусь как-нибудь, — усмехнулся он. — Не переживай.

— Я могу помочь. Знаешь, в детстве я посещала "художку" — навыки в рисовании у меня есть. Только как набить татушку — без понятия.

— В этом деле тебе иглы не понадобятся, — он поднялся и сел на лежак. — Тут только Сила имеет значение. Ты действительно готова расписать мое тело?

— Конечно. Не хочу, чтобы ты стал нежитью.

— Твой интерес понятен, моя ведьмочка, — он чмокнул меня в губы, потом углубил поцелуй. Его руки легли на мою грудь — соски тут же поощрительно затвердели.

— Стоп, стоп, стоп, — я отстранилась. — Сначала дело, потом потеха.

— Идет, — он встал и подошел к столу. Развернув карту чистой стороной, он стал водить над ней рукой.

Сгорая от любопытства, я подскочила и подошла к нему. На бумаге возникали сложные узоры, похожие на кельтские орнаменты.

— Сможешь повторить? — спросил Зиг, наколдовав пять узоров.

— Легко. Это считай, графите, а не портрет Моны Лизы.

— Сложность в том, что тебе придется один узор наложить на другой.

— Без проблем. От чего они защищают?

— А ты присмотрись — поймешь.

Стоило только бросить на них магический взгляд, как мне открылось их предназначение.

— Вот этот, — я ткнула пальцем в ближайший, — От внешнего давления. Опасаешься, что дракон тебя растопчет?

— Вряд ли он будет марать об меня лапы. Это заклятие против магического давления, такого как: "Воздушный таран", "Кулак великана", "Стопа циклопа". Правда, если на меня рухнет небоскреб, или каток проедется — тоже выживу.

— Циклопа? Они что, реально существовали?

— Циклопы и прочие великаны — продукт эпохи древних даркосов. После Последней битвы их не стало. В воспоминаниях Ключника был один случай, связанный с выжившим после смерти своего создателя великаном.

— Расскажи, пожалуйста, — я повисла у него на руке.

— Если только коротко, — он обнял меня и привлек к себе. — Кода Петр разыскивал выживших фамильяров для нового Ордена Грифонов, в Британии он набрел на безумного великана. Тот не только лишился памяти, а вообще утратил разум. Великан жил в глуши, иногда воровал скот у пастухов. Люди терпели, против великана не пойдешь. Поначалу они хотели его убить — напали, когда он спал. Великан проснулся и вытоптал их деревню. С тех пор они его не трогали, а он не трогал их. Ключник хотел приобщить его к Ордену, но быстро понял, что это невозможно.

— И что, великан по-прежнему живет в Англии?

— Нет, Петр его убил.

— Как?

— Наслал "Рой", заклятие, имитирующее укусы пчел. Великан побежал к морю и утонул. С тех пор у британцев хватает сказок о великанах.

— Что называется, нет дыма без огня.

— Точно.

— А циклопов кто истребил?

— Не знаю. Сами, наверное, передохли.

— Зачем их вообще создавали?

— Куражились. Это ж даркосы. Квинт тоже из Войцеха вервольфа сделал. Ему, видите ли, любопытно было зверушку с человеком скрестить.

— Ты был против?

— Меня поставили перед фактом, как и Войцеха. Квинт считал, что осчастливил нас обоих. Я помню крики сына, когда его корежило и выворачивало при смене облика.

— Это так больно!? — мне снова стало жаль беднягу Войцеха.

— Поначалу было больно, сейчас — нет.

— Слава Богу, — я вздохнула с облегчением. — Не знала, что тебе его жаль. Ты ведь в него стрелял.

— Пришлось. Войцех исключительно предан хозяину.

Я вывернулась из его рук и повернулась к столу, чтобы рассмотреть оставшиеся узоры. Зиг снова обнял меня за талию. Он прижался ко мне сзади, касаясь губами макушки. Я невольно улыбнулась, что-то неравнодушен он к ней в последние сутки.

— Этот против ядов, — я ткнула пальцем во второй узор, стараясь абстрагироваться от его прикосновений. — Этот против удушения, этот против огня, а этот против железа.

— Все верно, — он поцеловал меня в шею, — Моя умненькая ведьмочка.

— А краску где возьмем? Зиг, перестань! — я оторвала его пальцы от своего соска.

— Сейчас будет, — он отпустил меня, взял со стола нож и надрезал запястье. Затем стал сцеживать кровь в кружку с остатками чая.

— Что ты делаешь!? Там же опивки, — я сморщила нос.

— Так больше будет, — перемешав содержимое кружки, он поставил ее на стол и занял табурет. — Приступай. Сперва нанеси узор от удушья на шею, затем от ядов на лицо. Три оставшихся на все тело, порядок роли не играет.

— А если тебе пуля в голову попадет?

— Понятие "тело" включает и голову, — он подмигнул.

— А-а, — насчет еще кое-каких частей тела я постеснялась спросить, разберусь в процессе. — Чем тебя разрисовывать? Кисть есть?

— Пальцем рисуй. Главное, используй при этом Силу. Войди в транс и почерпни ее из жилы Земли.

— Хорошо, пальцем, так пальцем.

Не без внутренней дрожи я окунула указательный палец в кровь некроманта и приступила к работе, пропуская через себя Силу Земли. Кровь обозначала узор, Сила его набивала. В трансе время текло иначе, медленнее, по крайней мере мне так казалось. Зигмунд еще трижды наполнял кружку кровью, разведенной с водой, прежде чем я дорисовала последнюю загогулину узора. Теперь в магическом восприятии он был почти черен от татуировок. Волосы он сбрил магически, когда дело дошло до росписи головы, потом отрастил. В обычном восприятии он остался все тем же парнем с чистой кожей.

— Ну как, красавец? — спросил он, когда я любовалась своей работой.

Стрелки часов клонились к четырем утра. Было странно, что я осилила такой фронт работ всего за три часа. Только сейчас я ощутила, что вымотана до предела.

— Ты прекрасен, мой некромант. Впрочем, как всегда, — подавив зевок, я чмокнула его в нос.

— Э-э, так не пойдет, — он подхватил меня на руки и отнес на лежак. — Ты славно потрудилась, моя ведьмочка, теперь отдыхай.

Он поцеловал меня в лоб, нежно, нежно, и помог забраться в спальник.

— А работу проверить? — я уже не скрывала зевоты.

— Дракон проверит, — он забрался ко мне и повернулся спиной, только так мы и могли уснуть рядом.

Его слова о предстоящем поединке с Квинтом подействовали на меня как ушат холодной воды — спать расхотелось. Возникло предчувствие, что это наша последняя ночь, точнее уже утро.

— Не болит? — я провела рукой по его плечу.

— Нет, щекочет слегка. К восходу пройдет. У тебя легкие ручки, — он извернулся и поцеловал мои пальцы.

— Ты мазохист, если принял такое за щекотку. Я же жгла твою кожу Силой.

— Я терпелив и вынослив. А насчет мазохизма, тут уж скорее наоборот. Тьма доминантна, всегда.

— Любишь причинять боль?

— Тебе — никогда.

— Ловлю на слове. У меня аллергия на подчинение, в любой форме, — я поцеловала его в черную завитушку на плече.

— Передумала спать? — он повернулся ко мне.

— Передумала.

Наши губы встретились…

↑

Глава 77. Орел-оборотень

Квинт.

Поляков явился ровно в полдень. Я сам его встретил. Игорь крутился рядом. С полчаса назад Войцех подать ему ланч. Неизвестно, насколько затянется ритуал, но парень не должен остаться голодным.

— Не передумал? — я пожал Полякову руку. — Дело непростое и новое для меня, я еще не скрещивал людей с птицами. Ты можешь пострадать или даже умереть во время последующей трансформации.

— Запугиваете? — он осклабился. — Не выйдет. Смерть меня не страшит, жизнь порой куда хуже.

— А ты философ, как я погляжу.

— Стреляный воробей, и только.

— Идем, — я направился к лестнице, ведущей на нижние уровни. Она находилась прямо за фонтаном в холе.

В доме было три подземных этажа. Первый — доступен всем, ничего секретного: бассейн, сауна, тренажерный зал. Второго и третьего как бы не существовало. Доступ туда имели только я с Войцехом. На втором подземном уровне располагались: магическая лаборатория, художественная мастерская и хранилище артефактов. Этажом ниже была тюрьма, напротив нее вечно пустующий бестиарий, за ними крематорий для сжигания магических отходов и склад всякого старья, которое рука не поднималась уничтожить.

Спустившись на первый подземный этаж, я остановился у глухой стены, в которую упиралась лестница.

— Готов? — спросил я Сергея, следовавшего за мной.

— К чему? Биться головой о стену?

— Так может показаться на первый взгляд, но на самом деле здесь нет стены. Это иллюзия, пройти через которую могу лишь я и те, кто связан со мной магией Крови.

— Но я не связан.

— Я проведу тебя, а Войцех — Игоря, — взяв Полякова за руку, я потащил его за собой. Он инстинктивно дернулся, сопротивляясь столкновению. — Закрой глаза, так проще.

Он подчинился, и мы спокойно прошли.

— Надо же, а отсюда стены не видно, просто открытый проход, — он наблюдал, как пересекают призрачную преграду Войцех с Игорем.

— На этот этаж только вход закрыт, выход свободен.

— А если вор или враг?

— Им нужно быть равными мне по Силе, чтобы взломать эту защиту, но таких в нашем мире нет.

— Похоже, я выбрал правильного командира.

— Может, я тебя еще разочарую, — я вспомнил предательство Зига. Мысли постоянно крутиться возле него и Алисы.

Пройдя по длинному слабоосвещенному коридору, мимо мастерской и хранилища, я открыл вторую дверь справа. Свет вспыхнул сам, стоило только переступить порог. Войди сюда кто-то другой — угодил бы в статис-ловушку, а я получил бы ментальный сигнал о незваном госте. Лаборатория, как и другие помещения на этом уровне, в отсутствии меня или Войцеха пребывали в состоянии безвременья. Сделано это было не столько ради защиты, сколько ради консервации.

— Проходите, это моя лаборатория.

Сергей с Игорем озирались по сторонам. Замыкавший шествие Войцех закрыл дверь. Помещение было просторным и гулким. Вдоль стен располагались стеллажи с книгами по магии, шкафы со всякой всячиной, необходимой в магических экспериментах, в нише были урны с прахом моих почивших фамильяров, а еще боксы для трупов. В одном из них сейчас лежало тело Мирославы. В центре было три стола: письменный, лабораторный и прозекторский. С лабораторного были убраны все склянки и колбы, поверх оцинкованной поверхности постелено толстое одеяло. Предусмотрительный Войцех подготовил его для ритуала.

— Ух, ты! Такая мощь! — Игорь оценил лабораторный стол, точнее даже алтарь, поскольку он стоял на пересечении всех магических потоков, пронизывавших мой дом. Даркосы с рождения обладают магическим восприятием.

— Не знаю. Мне здесь как-то не по себе, — Сергей поежился. — Воздух какой-то мертвый, и холод противоестественный.

— Это магия, — пояснил Игорь. — Смертные ее ощущают, но не осознают. Здесь сосем не холодно, тебе просто кажется. Твое тело и сознание не знают, как реагировать, потому подсовывают нечто неприязненное, чтобы предупредить о чуждости.

— Игорь прав, — кивнул я. — Когда ты станешь мои фамильяром, перестанешь испытывать дискомфорт. Наоборот, ощутишь прилив эйфории. Правда, Войцех?

— Так и есть, пан Станислав.

— Ясно. И куда мне, на этот стол? — Сергей указал на алтарь.

— Да.

В клетке зашевелился орлан. Войцех разместил его в дальнем углу лаборатории, накрыв клетку одеялом. Я подошел и сдернул покров. Белоплечий тихоокеанский орлан был хорош. Черно-бурый с большими белыми пятнами на крыльях и лбу. Длинный резко-клиновидный хвост был тоже белым, как и перья на голени, этакие своеобразные штаны. Охристые и белесые пестрины на голове и шее придавали ему седой облик. Лапы и клюв были желтыми. Его бурые глаза пристально следили за мной. Крупный самец: длина его тела от головы до хвоста была не меньше метра.

— Ты кормил его? — я обернулся к Войцеху.

— Он всю рыбу сожрал, что была у Марио, а потом еще и тушкой кролика не побрезговал. Обжора.

— Передай Марио, чтобы пополнил запасы рыбы. Алиса скоро будет дома.

— Но уже сделал заказ, прямо с утра.

Я открыл клетку и отошел в сторону. Орлан выпрыгнул наружу. Я подставил руку — он вспорхнул на нее. Весил он килограммов девять. Мой мысленный приказ, расправить крылья, он исполнил мгновенно, продемонстрировав размах в два с половиной метра.

— Ты слишком мал, братец, — я погладил его по голове. — Войцех, принеси из хранилища алмаз размером со сливу.

Вервольф вышел, а Сергей подошел ко мне:

— Можно его погладить?

— Конечно.

— Какой красавец! — он кончиками пальцев осторожно поглаживал загривок орлана.

— Ты ему нравишься, — сказал я Сергею.

— Откуда вы знаете?

— Он сам мне сказал. Точнее не совсем сказал, скорее передал образ. Их мышление очень сильно отличается от человеческого. Ты скоро сам в этом убедишься.

— Передайте ему, что это взаимно.

— Он это и так знает, чувствует.

— Зачем вы послали Войцеха за алмазом?

— У вас с орланом слишком большая разница в массе и объеме — без артефакта Накопителя Силы ты не способен будешь пройти трансформацию.

Войцех вернулся с крупным алмазом и протянул его мне.

— Можно, я взгляну, — попросил Сергей.

— Конечно.

Он взял камень и стал рассматривать его на свет:

— Как мне его использовать?

— Я помещу его в твое тело. Срабатывать он будет автоматически, без твоего участи. Накопил Силу — отдал. Ты будешь чувствовать только уровень накопленной энергии.

— Вы хотите вшить в меня этот булыжник!?

— Вживить. К тому же я изменю его форму, сделаю более обтекаемой.

— А что станет с орланом?

— Умрет. Мое ментальное вторжение убьет его.

— Нет, это недопустимо. Все отменяется. Я не стану забирать жизнь у этой птицы.

— Есть один способ сохранить ему жизнь — сделать моим фамильяром.

— Так сделайте!

— У меня однажды было животное-фамильяр, Лютик, мой боевой конь. Когда я его потерял в Первую мировую — было очень больно. Видишь ту большую урну на полке в нише, — я указал на дальнюю стену. — Там его прах. К животным привязываешься не меньше, чем к людям, но в отличии от них, они никогда не предают, а гибнут чаще.

— Как погиб ваш конь?

— Подорвался на мине. На мне ни царапины, а он клочья.

— Печально, но птицы не подрываются на минах.

— Нет. По ним стреляет из ружей.

— Пожалуйста, не убивайте его. Я за ним присмотрю, клянусь.

— Хорошо, будь по-твоему. Но учти, в ментальной связке теперь нас будет трое: ты, я и орлан.

— Это значит, что я буду слышать его мысли или, как вы сказали, образы?

— Будешь, а он — твои.

— Так это ж отлично! — он расплылся в счастливой улыбке. — В детстве мне одна книжка нравилась, там мужик с волком общался, мысленно. Как я ему завидовал.

— Вижу, ты изменил свое мнение насчет ментальной связи.

— Я тут поразмыслил на досуге — понял, что без телепатии в ипостаси орла не обойтись.

— Все верно. Теперь снимай рубашку и ложись на стол. Пора приступать к делу.

Сперва я обменялся кровью с орланом. Просканировав его сознание, очень бережно, насколько это вообще возможно, я передал спящую птицу Войцеху, чтобы вернул в клетку. Настал черед Полякова. Мне достаточно было капли его крови, чтобы создать мутаген. Когда магический коктейли из генов орлана, моих и Полякова был готов, я разделил свою кровь с Сергеем. Он стоически сделал пару глотков. Через пять минут он засмеялся, даже захохотал.

— Ого! А это, и правда, здорово, — он приподнялся с алтаря, смотря на все по-новому.

"Добро пожаловать в семью", — сказал я ему мысленно.

Пьяная улыбка на его губах растаяла, он посмотрел мне в глаза:

"Ты уже в моей голове?"

"Привыкай."

— Что дальше? — спросил он вслух.

— Теперь Накопитель, — я расплавил в руке алмаз с помощью Силы, придав ему яйцевидную форму, заодно и заклятие наложил.

Игорь восхищенно наблюдал за процессом.

— Здорово! — Сергей оценил результат моих усилий. — Куда пристроишь?

— Под диафрагму, над желудком. Спи, — приказал я, погружая его сознание в кому.

Вживив артефакт, я запустил процесс мутации. Осталось поместить в его подсознание личность и инстинкты орлана.

— Который час? — спросил я Войцеха, когда вышел из транса.

— Полночь. Вы выглядите уставшим, пан Станислав.

— Так и есть. Мне нужно отдохнуть, — я буквально рухнул в кресло. Игоря отправил отсыпаться. Завтра ему не избежать головной боли после столь долгого магического наблюдения. — Ты тоже ступай спать, Войцех. Вернешься в четыре. Я собираюсь навестить твоего отца еще до рассвета.

— В таком состоянии вам не справиться с Зигмундом. Вы сами говорили, что он устроил Силовую ловушку. Отдохните еще хотя бы сутки.

— Сутки!? Я уже потратил 78 часов впустую — больше ждать не намерен. Все, Войцех, разговор окончен — иди спать.

Недовольно поджав губы, он развернулся и вышел. Я злился на себя, что обидел его. Мое непрестанное беспокойство за Алису добавляло раздражительности. Подавив эмоции, я вошел в восстановительный транс.

— Пан, — Войцех коснулся моего плеча. — Четыре утра.

Я был так глубоко в трансе, что пропустил его появление. Вервольф был не один.

— Что они здесь делают? — спросил я о двух пленницах, безучастно стоящих у двери. На их запястьях все еще были браслеты Подчинения.

— Они для вас. Их Сила восполнит то, что вы не успели восстановить.

— Может, ты и прав, — я поднялся из кресла. — Держать их здесь всю их долгую жизнь — бессмысленно и жестоко. Отпустить — нельзя, они тут же побегут к мятежницам Клементины, если их, конечно, не перехватят взыскатели Морганы.

Я подошел Маре и едва коснулся ее губ своими. Потом настал черед Андрианы.

— Положи их в боксы для трупов, — я кивнул на тела женщин, лежащие у моих ног. — Не сжигай пока, может, еще пригодятся. Браслеты перешли Фокину. Сергея определи в одну из гостевых спален, поближе к моей, ему не обязательно здесь оставаться. Орлана перемести в бестиарий.

— Сделаю, пан, — Войцех смотрел на меня с беспокойством.

— Не волнуйся за меня, — я ободряющее потрепал его по плечу. — С твоим отцом я справлюсь, не впервой.

Поднявшись на крышу, я разбежался и прыгнул, трансформируясь в дракона. Меня ждала безымянная долина в Нижних Татрах, и самая желанная женщина на свете.

↑

Глава 78. Ловушка для дракона

Алиса.

— Просыпайся, дракон близко, — Зиг спешно выпутывался из спальника.

— Откуда ты знаешь? — я потерла глаза. После бессонной ночи спать хотелось жутко. Я бросила взгляд на будильник, стоявший на столе. Черные стрелки хорошо выделялись на белом циферблате, они показывали без четверти пять. Нам удалось поспать меньше часа.

— Маячки сработали, — он швырнул в меня футболку и джинсы. — Одевайся, быстро.

— Какие еще маячки? — я поморщилась, коснувшись босыми ногами холодного пола.

— Те, что я расставил по периметру в сотне километров отсюда. У нас минут десять, не больше.

Вглядываясь в темноту, я шарила рукой по полу в поисках трусиков. Носки я нашла, два белых комочка валялись рядом с лежаком.

— Не это ищешь? — трусики спикировали мне прямо на голову, брошенные меткой рукой Зига.

— Перестань швырять в меня одеждой! — я смахнула предмет нижнего белья с макушки. — Ты промазал, их не на то место надевают.

— Алиса, не до шуток. Поторопись, — он запустил в меня еще и лыжным комбинезоном.

Я гневно глянула на своего любовника. Он уже был полностью одет, даже ботинки зашнуровать успел.

— Сейчас, чертов солдафон, — я второпях натягивала одежду. — Прости, что в сорок пять секунд уложиться не могу. Первый опыт, знаешь ли.

На мою тираду он не ответил, просто ждал. В результате скоропалительных сборов, да еще и в потемках, я натянула футболку задом на перед, носки шиворот на выворот, но на переодевание времени не было, стоящий над душой Зиг просто его мне не дал. Хорошо, хоть штаны надела правильно. С комбинезоном он мне помог, потом еще и левый ботинок зашнуровал, пока я вязала бантики на правом.

— Все, идем, — он потащил меня из комнаты.

В кухне, открыв крышку люка, ведущего в погреб, он скомандовал:

— Полезай.

— Зачем? Я должна быть с тобой.

— Нет. Слишком опасно, — он буквально спихнул меня вниз по лестнице. — Сиди здесь, пока я за тобой не вернусь. Попробуй открыть портал в иные миры. Если победит дракон — беги, ибо в этом мире тебе от него не спастись.

Он захлопнул крышку и, судя по грохоту, забаррикадировал ее чем-то тяжелым. Меня окружил запах прелой сырости и полнейшая темнота. Накатила паника. Припомнилось, как в детстве я умоляла маму не гасить свет на ночь, закатывала истерики с криками и слезами. Я не понимала, зачем нужно было экономить электричество, если темнота кишит монстрами. Стоит только щелкнуть выключателем, как они набросятся на меня и начнут душить, по крайней мере мне тогда так казалось. Из-за моих страхов маме пришлось купить детский ночник в форме лотоса. Он и по сей день разгонял ночной мрак над моей кроватью. Дом, милый дом, как же ты далек. Надеюсь, воры, вломившиеся туда, пока я валялась в клинике, не стащили старенький ночник. О чем я только думаю? Всякая ерунда лезет в голову, когда нужно сконцентрироваться на важном.

Отбросив посторонние мысли, я вошла в магический транс. Темнота отступила. Призрачное свечение Силовых потоков осветило лестницу, полки с припасами и прочий хлам. Ни топора, ни заступа здесь не оказалось. Не беда, попрактикуюсь в телекинезе. Я ударила Силой в крышку погреба — она выгнулась, но устояла. Земля вздрогнула — я поняла, что времени не осталось. Магический поединок между моими мужиками начался, и все из-за меня, ну или почти из-за меня.

Однажды я уже была причиной драки. Произошел этот прискорбный инцидент в институте. Зарецкий накостылял Сашке Перову, по кличке Задохлик. Сашка неровно дышал ко мне с первого дня учебы, но на свидания не звал, понимал, что не интересовал меня. Но именно Задохлик рискнул бросить вызов Шерхану, в отличии от других моих воздыхателей. Весьма неприятное воспоминание, впрочем, как и все, связанное с Зарецким.

Собрав всю злость, что кипела во мне, я выплеснула ее в ладони. Между ними вспыхнул ослепительно-белый шар, размером с крупное яблоко. Вращаясь и потрескивая, фаербол полетел в запертый люк. Я спряталась под лестницей — не зря: крышка взорвалась, разлетевшись мелкой щепой. Останься я там, где стояла, была бы утыкана занозами как подушечка для булавок. Наверху грохнуло что-то металлическое, наверняка, "буржуйка", которой Зиг заблокировал люк. Выждав пару секунд, я осторожно поднялась наверх. Так и есть, несчастная печка была разбита вдребезги. Взрывом ее швырнуло в кухонную дверь, да так, что ту снесло с петель прямо в коридор. В воздухе висел голубоватый дымок, пахнущий озоном. Вот это я натворила дел! Не зря Квинт предупреждал меня об опасности подобных экспериментов.

Опять тряхнуло. Я едва устояла на ногах, и то лишь потому, что схватилась за стол. Стены дрожали. Снаружи творилось что-то невообразимое. Ветер выл голодным волком. За окном пролетела вырванная с корнем столетняя ель. Стол трясся, мои зубы вторили ему в такт. Пол ходил ходуном, потом вообще пошел волной как в видео о японских землетрясениях. Меня все-таки сбило с ног, но столешницу я не выпустила. Стол потащило к раскуроченному зеву люка, пока его передние ножки не провалились в нутро погреба. Судя по звону стекла, доносившемуся оттуда, полкам с припасами пришел конец — вовремя я оттуда выбралась. За спиной раздался страшный треск. Обернувшись, я увидела, как внешняя стена сложилась гармошкой и завалилась внутрь, чуть не придавив мне ноги. Передо мной развернулась панорама битвы титанов, только это было не в кино.

Багровый диск стремительно вращался в самом центре долины. Он четко выделялся на фоне светлеющего неба. Его опутывали голубые нити магии Земли. Они лопались как гитарные струны, но на их месте появлялись новые. Какая же я дура, что хотела разнять этих всесильных идиотов, куда мне до такой мощи.

Ворвавшийся ветер попытался оторвать меня от столешницы, заставив вцепиться в нее мертвой хваткой. Волосы хлестали по лицу. Новый треск возвестил о печальной участи крыши. Через мгновение она промелькнула в проеме, уносясь куда-то в даль. Ветер уже срывал потолочное перекрытие над моей головой. Доски отрывались одна за другой и улетали вдогонку за крышей. Меня ударило табуреткой, занесенной сюда из соседней комнаты через дыру в потолке. Из-за адреналина я не почувствовала боли, но надо было срочно где-то спрятаться, пока не приласкало чем-то посерьезней.

Путь в подвал был отрезан столешницей. Подтягиваясь на руках, цепляясь за все, что придется, я заползла в коридор. Стены здесь еще держались, но потолка уже не было. Одну из балок заклинило между дверным проемом в соседнюю комнату и лестницей на второй этаж. Я посчитала удачной идей, прицепиться к ней, чтобы переждать это безумие. Срывая ногти до мяса, я цеплялась окровавленными пальцами за доски, упиралась ногами в стены, отталкивалась и ползла. Я уже обхватила вожделенную балку руками, прижавшись к ней грудью, и тут в мою многострадальную спину опять что-то влетело. Меня пробило насквозь, пришпилив к балке. Боли не было, только удивление. Я не верила в случившееся, пока меня не накрыло ужасом осознания необратимости произошедшего. Наверное, так чувствует себя бабочка, угодившая на булавку энтомолога.

— Помогите! — забулькала я, захлебываясь собственной кровью.

Пришла боль…

Зигмунд.

Я выскочил из дома и побежал вниз по склону, стремясь уйти как можно дальше. Дом не должен был оказаться в эпицентре боя, там Алиса. Я почти успел добраться до жилы на дне долины, когда увидел над собой дракона. Он был окружен непроницаемыми щитами, напоминая плоский диск, который вращался так быстро, что казался гигантской циклоидной пилой, способной срезать горную вершину. Подготовился, змий.

Я активировал ловушку — голубая сеть затрепетала, приподнялась и набросилась на добычу. Диск ускорился — сеть затрещала, нити стали лопаться, я тянул из жилы новые, но дракон продолжал их рвать. Земля дрожала, потревоженная моим вмешательством. Противоборство двух магий породило настоящий катаклизм. Склоны содрогались. Деревья выворачивало с корнем, ураганный ветер уносил их прочь. Все вертелось как в гигантской центрифуге с драконом в центре.

На ногах невозможно было устоять — я прибег к левитации: парил в Силовом коконе. От бури меня прикрывали надежные щиты. После поединка двойников, я немало потрудился, чтобы найти соответствующую защиту. Сила текла сквозь меня, я едва успевал направлять ее. Терять концентрацию было нельзя, одна посторонняя мысль — жила выжжет меня дотла. Краем глаза я заметил крышу коттеджа, ее носило по кругу, поднимая все выше и выше. Страх за Алису заставил меня обернуться — от дома осталась лишь пара внутренних стен. Я сбился с ритма — Сила вырвалась из-под контроля, щиты выжгло, все, кроме "Последнего рубежа". Меня швырнуло о землю. Голова ударилась о что-то твердое — я полетел во тьму…

Квинт.

Я почувствовал сигнальную сеть Зигмунда еще на подлете. Значит, он будет предупрежден о моем визите, только не убил бы Алису. Она ведь ему больше не нужна, приманка сыграла свою роль. Увы, с этим я ничего не мог поделать — либо освобожу ее, либо отомщу.

У края долины я окружил себя защитным полем, способным справится с магической сетью Зига. Да, я знал о его ловушке, ибо никогда не выпускал старого друга из вида, потому и был в курсе всех его достижений. С одной стороны, я тайно защищал его, Константин все еще тешил себя надеждой отомстить ему за Арслана. К тому же он считал Зигмунда слишком опасным для даркосов и по-своему был прав. Если каждый некромант станет безнаказанно пить кровь нашей молодежи — на будущих поколениях можно поставить крест. С другой стороны, я все еще лелеял надежду на примирение. Было ошибкой прикончить Ключника на глазах у Зигмунда. Сдержи я тогда свою ярость — он со временем раскусил бы главу Ордена, прожженного интригана и манипулятора. Зиг не марионетка — подобного обращения не потерпел бы. Мне он служил лишь потому, что доверял и верил, считая лучшим командиром из всех возможных, а я пошатнул это доверие, когда отправил его на покой.

Багровым диском я влетел в долину. Зиг ждал — голубые плети Земли набросились на меня. Я ускорил вращение шита до максимума. Острая кромка резала сеть. После гибели Рема в магических силках Круга Целестины, я придумал немало вариантов противоборства подобной ловушке. Этот был самым действенным из всех. Бой кипел. Часть магии Земли я впитывал, она помогала поддерживать скорость вращения щитов, остальное отталкивал. По закону центробежной силы неиспользованная энергия разлеталась, образуя огромную воронку. Вырванные с корнем деревья, какой-то строительный мусор, камни, комья земли — все это носилось по гигантской спирали, центром которой был я. Смерч охватил всю долину. Потревоженная земля дрожала, начинался оползень.

Внезапно все кончилось — плети опали. Я остановил вращение щитов. Зигмунд валялся внизу, в грязи, придавленный стволом дерева. Ветер стихал, землю больше не трясло. Я завис над ним, опустив щиты. Он был в отключке.

До меня донесся крохотный всплеск Силы, искорка Света на краю восприятия. Мои глаза зашарили по склону, ища ее источник, пока не наткнулись на развалины дома. Я переместился туда со всей возможной скоростью — хвала Хаосу, успел. Алиса была еще жива. Из ее спины торчала металлическая рейка, пригвоздившая ее к балке. Обычный человек вряд ли пережил бы такое, но она держалась. Бережно запрокинув ей голову, я прокусил свое запястье и прижал к ее губам. Она бессознательно дернулась.

— Пей, искорка, пей, — умолял я. — Не оставляй меня одного коротать эту вечность…

↑

Глава 79. Признание

Алиса.

— Пей, искорка, пей, — услышала я чей-то голос. — Не оставляй меня одного коротать эту вечность…

Что же он просит так жалобно, не дает покоя? Пристал словно назойливая муха и жужжит, жужжит. Чертов дракон.

— Квинт! — я снова забулькала кровью, только уже не своей. Ее вкус был иным: терпким, с нотками горечи, еще она была горячей, полной Силы. Я мгновенно согрелась до кончиков пальцев на ногах, которые уже и чувствовать перестала.

— Умница, — он заботливо убрал прядь с моего лица. — Потерпи еще немного. Сейчас выдерну рейку. Будет больно, но это быстро пройдет.

— Какую рейку? — я снова могла говорить.

— Вот эту, — он рванул то, что пришпилило меня к балке.

Накатила резкая боль — из глаз брызнули слезы. Уста грозили разразиться благим матом — пришлось закусить губу, отделавшись лишь стоном. Квинт не соврал, долго терпеть не пришлось. В спине и под правой грудью возникло жжение. Рана стала быстро затягиваться.

— Боже, это чудо! — я просунула пальцы в окровавленную дыру комбинезона. Кожа была липкой от крови, но гладкой, без намека на шрам.

Я обняла его за шею и посмотрела в глаза. Он взял меня на руки как ребенка. Его тело покрывала черная чешуя, такая теплая, что хотелось прижаться еще сильнее. Так мы и застыли у злосчастной балки. Я прильнула щекой к его плечу. Было так хорошо, уютно, спокойно, будто я нашла свое место. Если бы не одна мысль, беспокоившая меня все больше и больше.

— Где Зиг? — я оторвалась от его плеча. — Ты убил его?

— Нет. С ним все будет в порядке, и довольно скоро, — ответил он равнодушно, но что-то было в его голосе, некий проблеск эмоций, причем негативных.

— Он сильно пострадал?

— Ты зря о нем печешься. Он похитил тебя, рисковал твоей жизнью, — его тон не изменился, отстраненное безразличие, но под всем этим я снова уловила раздражение и даже злость.

— Все так, но мы успели сблизиться, — я опустила глаза, покраснела — стала оправдываться: — Он многое мне рассказал о себе, да и о тебе тоже.

— Исповедующийся Зиги — что-то новенькое, обычно он все держит в себе. Похоже, ты запала ему в душу, — его глаза чуть сузились, но тон остался прежним.

Он поставил меня на ноги, от чего я ощутила укол разочарования. Неужели ревнует? Вряд ли.

— Он хочет свободы, Квинт.

— Наша Кровная связь давно разорвана, и я это принял. Если кто его и держит, то это только он сам.

— Я тоже считаю, что в глубине души, он хочет вернуться. Только боится, что ты его не простишь.

— Правильно делает.

— Почему?

— Из-за его выходки я мог потерять тебя!

— Но я ведь жива.

— Лишь потому, что я успел вовремя. Еще немного…, - он замолчал, окутанный облаком гнева. Он больше не скрывал своих эмоций.

— Ели бы ты не убил Ключника и его людей, Зиг меня вообще не похищал бы.

— Тут ты права, — его тон смягчился. — Признаю, я убил Ключника, еще в Константинополе следовало бы, но вот его карателей я не трогал. Это месть Константина, моего третьего сына. Пусть уж лучше они, чем мой заблудший друг.

— Друг? Ты ведь сказал, что он твой многообещающий враг.

— Он только это и готов был услышать.

— Ну конечно! Вот он и решил соответствовать. Ты хотел врага — ты его получил. Зачем ты дразнил его? Не проще было бы поговорить, помириться?

— Он не хочет мира, никогда не хотел. Его жизнь — война.

— Ошибаешься, он устал — он готов к миру.

— Он уже однажды хотел покоя, трактир у дороги, семью, детишек. Он тебе рассказал, чем это закончилось?

— Скукой. Обидой. Злостью и предательством.

— Все верно. Только предательство было обоюдным.

— Квинт, прошу, помирись с ним, хотя бы ради меня. Пусть он воюет с другими, раз по другому не может.

— Не выйдет.

— Почему? Что тебе мешает?

— Ты, — он смотрел мне прямо в глаза.

— Ты что, ревнуешь? — я была потрясена до глубины души.

— Не знаю, это ново для меня. Ты вся пропахла им, что мешает мыслить трезво.

— Тогда почему ты не поцеловал меня там, в саду? Почему оттолкнул на выпускном, когда я чуть ли не запрыгивала на тебя?

— Я держал дистанцию. Поверь, так было нужно.

— Не хотел привязаться к еде? Ждал, когда во мне проклюнется дар Странника? Не гоже кушать ягодку зеленой — подожду, когда созреет.

— Не скрою, таковы были мои планы, но потом они изменились.

— С чего вдруг?

"Я покажу", — его мысленный голос ворвался в мое сознание.

Меня закружил водоворот его чувств, острых, ярких, глубоких. Безграничная забота. Стремление защитить любой ценой от всех и вся, даже от себя, если потребуется. Уважение, глубокое. Дружба, крепкая и нерушимая. Желание, подобное откровенной жажде, которую он подавлял стальной волей, ибо, страх потери был слишком велик. Собственничество хищника, загнанное в клетку цивилизованности, где уже томилась ревность, укрощенная, придушенная, но живая. Любовь куда более сильная, чем дано испытать людям. Мне вдруг стало понятно, почему даркосы прячут свои чувства под льдами безразличия. Это их ахиллесова пята, слабое звено, точка уязвимости.

"Квинт! Я тоже люблю тебя, всегда любила", — такое ментальное признание невозможно было оставить без ответа.

"Знаю, ты твердила об этом с первого класса", — теплая улыбка озарила его лицо.

"С тех пор много воды утекло. Я уже не та девчонка, что запала на Вовку Воронина, да и ты — не он."

"Ты права, дети переменчивы в своих привязанностях. Тогда ты не знала меня истинного, но когда мы встретись вновь, я почувствовал, что по-прежнему дорог тебе."

"Тогда чего же ты медлишь? Поцелуй меня, мой дракон!"

Он медленно склонился надо мной, но лишь слегка мазнул по губам. Нет, так не пойдет, я слишком долго этого ждала. Запустив пальцы в его волосы, я притянула его голову и впилась в него как изголодавшаяся вампирша. Все закружилось стремительным вихрем. Смертельный холод пробрал до костей. Сила покидала меня, будто ее вытягивало пылесосом.

"Прости", — он вырвался из моего захвата.

Я хватала ртом воздух как рыба, выброшенная на берег. Тело бил озноб. Квинт поддерживал меня, чтобы я не свалилась от слабости. Сила потихоньку возвращалась, благо, ее здесь было много. В душе закипала обида, как у ребенка, нашедшего под конфетной оберткой кусок грязи.

"Почему? Мы ведь раньше целовались, и ничего. Это из-за гона? Зиг говорил, что он у тебя в самом разгаре."

"Нет, гон больше не проблема. Просто раньше твоя Сила была латентной, потому не вызывала у меня такого соблазна", — его стальная воля возвращала контроль над жаждой. Теперь я стала чувствовать это острее.

"Значит, мы не сможем быть вместе?"

"Почему же, я буду рядом, всегда."

"Ты знаешь, о чем я, Квинт. Платоническая любовь — не выход. Я хочу тебя как мужчину — ты меня как женщину. Я видела твое желание, и оно безгранично. Мое тоже."

"Моя страсть смертельна для тебя. Во время близости я не смогу сдержаться. Даже поцелуй опасен."

"Но ты ведь сдержался."

"Рисковать твоей жизнью я не стану, никогда", — отрезал он.

"Как же нам жить под одной крышей? Каждый день видеть друг друга и знать, что вместе мы быть не можем. Разве это не пытка, Квинт?"

"Лучше так, чем потерять тебя. А там, кто знает, может, я найду выход."

"Обещаешь?" — я посмотрела на него с отчаянной надеждой.

"Клянусь Хаосом!" — по позвоночнику побежали мурашки — Сила приняла его клятву. Он взял меня за руку: "Пора лететь домой."

"За нами вертолет прилетит?"

"Нет, ты полетишь на мне."

— С ума сошел!? Я не наездница на драконах. Меня стопроцентно стошнит.

— Ты ведь уже летала на самолетах, это почти тоже самое, только быстрее.

Я закатила глаза, делая вид, что собираюсь упасть в обморок.

— Если ты против, можем пройтись пешком до Банской-Быстрицы. Тут рукой подать, к закату доберемся, — он вывел меня из дома, точнее из его развалин, и махнул рукой на склон. — Дорога несколько пострадала, но разве нас это остановит?

Зрелище удручало. Поваленные и вывороченные с корнем деревья. Следы многочисленных оползней. Бурые пятна грязи вместо зеленых склонов, словно язвы на больном теле.

— Какой кошмар! — мне было жаль загубленную красоту этого места.

— Не переживай, лет через сто и следа не останется.

— Похоже, придется прокатиться на драконе.

— Я рад, что ты передумала, — он ободряюще улыбнулся.

Трансформация произошла быстро, я даже моргнуть не успела. Дракон был огромен, метров пятнадцать в длину, не считая хвоста со стрелкой на конце. Черная чешуя была гладкой, как отполированный обсидиан. Сейчас она отливала багровым, отражая лучи восходящего солнца. Большие перепончатые крылья были сложены по бокам. Вдоль хребта шел зазубренный гребень, с головы до кончика хвоста.

"Ты прекрасен", — я приблизилась к чуду-юду и провела рукой по чешуе, такой теплой.

"Благодарю. Подойди, я помогу тебе забраться", — он протянул ко мне когтистую лапу, ладонью кверху.

Отбросив сомнения, я ступила на нее и в мгновение ока оказалась на его спине. Один из сегментов гребня трансформировался в некое подобие седла. В него я и взгромоздилась. Из-под чешуи выскользнуло множество гибких отростков, опутавших мои ноги и талию, словно ремни безопасности.

"Готова?" — спросил дракон.

"Да", — я сжалась от страха.

Разбег в два прыжка — взлет, почти вертикальный. Я вцепилась в соседний сегмент гребня, ожидая приступа тошноты, но ощутила лишь чистый восторг, эйфорию, как на аттракционах в детстве.

— Здорово!!! — я захохотала, не в силах сдержать эмоции.

Меня накрыл невидимый купол, защищающий от ветра и холода. Мы облетели долину по кругу.

"А как же Зиг? Мы что, оставим его здесь?" — я всматривалась в дно долины, но отыскать крохотную человеческую фигурку среди такого хаоса было невозможно.

"Он должен прийти сам. Дорога ему известна. Зигмунд не терпит принуждения."

"Да, он тот еще упрямец. А если не придет?"

"За тобой придет", — набрав высоту, дракон устремился в сторону восхода, окрасившего полнеба в розовые тона.

Мы возвращались домой.

↑

Эпилог

Зигмунд.

Я очнулся внезапно. Вокруг валялись поваленные деревья. Ствол одного из них придавил мне ноги. Я дернулся, но сбросить его не смог. Силы не было, она ушла, надеюсь, временно. Все тело болело. Висок нестерпимо ныл и был липким от крови. Я выжил благодаря татуировке моей ведьмочки. Где она? Где дракон? Неужели мертв? Темный силуэт промелькнул на фоне восходящего солнца. Я прикрыл глаза рукой, защищаясь от первых лучей, и стал наблюдать за ним. Дракон облетел долину по кругу. Я заметил крохотную фигурку на его загривке.

— Алиса! — мой крик был похож на вздох. Да только зря старался, они были уже далеко.

Превозмогая боль, я попытался выползти из-под бревна — снова фиаско, крепко меня прижало. Тело отказывалась слушаться, ему нужно было время на восстановление.

Лежа на земле, как и тогда в Долине смерти, я клял Квинта. Когда гнев утих, стал думать, как вызволить свою принцессу из логова дракона. Во второй раз это будет куда сложнее. Я строил планы, признавал их несостоятельными и отметал, начинал заново. Время играло против меня. Квинт сожрет ее, как только поймет, что в ней пробудился дар Странника. Ну держись, дракон, если я не успею — молись всем богам Хаоса, ибо клянусь Тьмой, прикончу тебя, или сдохну, пытаясь…

Три парки зловеще расхохотались, приняв мою клятву.

Сентябрь 2012 — май 2016 гг.

Content

Елена Миллер
Светлая полоска Тьмы

Пролог

Глава 1. Калиновский мост

Глава 2. Второй шанс

Глава 3. Прорыв

Глава 4. Опасный незнакомец

Глава 5. Лабиринт живых картин

Глава 6. Пробуждение

Глава 7. Следователь-самозванец

Глава 8. Энтаниель из Дома Зори

Глава 9. Свет мой, зеркальце!

Глава 10. Семя эльфа

Глава 11. Подозрения

Глава 12. Карт-бланш

Глава 13. Топографический талант

Глава 14. Ложная цель

Глава 15. Неожиданный союзник

Глава 16. Здравствуйте, я ваша тетя

Глава 17. Дневник сестры моей бабушки

Глава 18. Аллочка

Глава 19. Дневник сестры моей бабушки. (Продолжение)

Глава 20. Караул! Обокрали!

Глава 21. Пузыри "Империала"

Глава 22. Царица беззаконий и ее раба

Глава 23. Всадница апокалипсиса

Глава 24. Побег

Глава 25. Золотая клетка

Глава 26. Вовкулак

Глава 27. Экскурсия

Глава 28. Сговор

Глава 29. Нелюди

Глава 30. Одноклассники

Глава 31. Гон

Глава 32. Последняя битва

Глава 33. Происхождение всех и вся

Глава 34. Звездная пыль

Глава 35. Первый урок

Глава 36. Небезопасное любопытство

Глава 37. Константинопольский договор

Глава 38. Ночной визитер

Глава 39. Пес войны

Глава 40. Доля солдата

Глава 41. Галопом по Европам

Глава 42. Фамильяр

Глава 43. Горное убежище

Глава 44. Отвлекающий маневр

Глава 45. Ключник

Глава 46. "Вместилище души"

Глава 47. Разрыв Кровной связи

Глава 48. Попытка не пытка

Глава 49. Ольга

Глава 50. Паутина лжи

Глава 51. Скелет в шкафу

Глава 52. Братские узы

Глава 53. Капитуляция

Глава 54. Охота на ведьм

Глава 55. Воздушный бой

Глава 56. Грифоны

Глава 57. Кроличьи страсти

Глава 58. Путь во Тьму

Глава 59. Кандидат в орлы

Глава 60. Частицы пазла

Глава 61. Баба-Яга

Глава 62. Размышления

Глава 63. Некромант

Глава 64. Братская встреча

Глава 65. Шанхай

Глава 66. Сатисфакция

Глава 67. Каратели

Глава 68. Нет худа без добра

Глава 69. Передача Силы

Глава 70. Наложница дракона

Глава 71. Возвращение домой

Глава 72. Вероятность выживания

Глава 73. Поединок двойников

Глава 74. Приманка

Глава 75. Дрязги

Глава 76. "Щит последнего рубежа"

Глава 77. Орел-оборотень

Глава 78. Ловушка для дракона

Глава 79. Признание

Эпилог