Василий Владимирович Веденеев

Игра без правил

Роман

Игра без правил

Часть первая

Правила игры

Глава 1

Вечер унес дневную жару, ни один лист на деревьях не шелохнется под ветерком, гудит буксир на скрытой домами Москве-реке, толкая огромную баржу с песком или строительным лесом, пряно пахнут незнакомые цветы на газонах, а в воздухе словно разлита синева — фонари еще не зажгли.

Миновав дворы, Аркадий Лыков вышел к какому-то садику с беседкой из тонких, увитых плющом реек. Внутри беседки светляками вспыхивали огоньки сигарет и слышался смех. «Молодежь собралась, — заметив короткие стрижки и модные куртки, понял Лыков. — Ну их к бесу, этих молодых».

Прибавив шагу, он свернул по дорожке садика в сторону, но тут его неожиданно окликнули:

— Эй, куда спешишь?

Оглянувшись, Лыков увидел двух девчонок лет по шестнадцать — в курточках и брюках, с короткими стрижками, они вели на поводках больших овчарок.

— Чего надо? — останавливаясь, нелюбезно буркнул Аркадий. Носит тут всяких малявок с собаками, заблудились, что ли?

— Сердитый, — нехорошо засмеялась одна из девчонок.

— Невежливый, — согласилась с ней вторая и, положив пальцы в рот, засвистела.

Лыков стоял, наблюдая за ними с ироничной усмешкой, — тоже мне королевы. Но чего им надо от него, случайного и незнакомого прохожего?

Из беседки высыпала куча юнцов, двое или трое также держали собак на поводках. В мгновение ока Аркадий оказался окруженным злыми собачьими мордами и радостно гоготавшей молодежью.

— Ну, ну! Дайте пройти! — Он попытался вырваться из круга, но одна из овчарок злобно оскалила клыки и угрожающе зарычала. Лыков попытался загородиться от нее своим кейсом, что вызвало новый приступ истерического веселья.

— Не то закрыл, — хохотал кто-то из парней, — ниже опусти!

— Тут наше место, — заявила высокая прыщавая девица в очках, державшая на поводке немецкого бульдога с бешено выпученными глазами. — Чего ты здесь вынюхиваешь?

— Я иду к метро, — беспомощно оглядываясь по сторонам и уже поняв, что влип в дурную историю, промямлил Аркадий. Боже, если бы у него был пистолет, он показал бы этим прыщавым придуркам, где раки зимуют! Или если бы владел карате, на худой конец, рукопашным боем. Бежать надо было сразу, а не рот разевать в пустом и темном скверике. Черт их знает, чего на уме у окруживших его юнцов?

— Он был невежлив с нами, — сказала одна из остановивших его девчонок.

— Таких надо учить, — сурово изрекла очкастая под одобрительный шум остальных. — Распустились! Будешь просить прощения, понял? — обратилась она к Аркадию.

Тот кивнул — шут с ними, язык не отвалится, можно и попросить, пока собаками не начали травить, с них станется. Место глухое, ждать помощи от прохожих нечего, а юнцы хмелеют от собственной безнаказанности и вседозволенности. И ведь потом никого из них не узнаешь, поскольку темно, да и отопрутся они от всего — не было ничего, и все.

— Извините, — сказал Лыков. — Я осознал. Могу идти?

— Не так, — усмехнулась очкастая. — Вставай на колени и целуй туфли тех, с кем был невежлив. Ну!

— Еще чего? — набычился Лыков. Слабаком он не был и, если бы не собаки, показал очкастой дорогу в рай. И не только ей. Но собаки! Однако становиться на колени ему не хотелось.

— Считаю до трех, — прошипела остановившая его девчонка в серой куртке, а собачьи морды с оскаленными клыками придвинулись ближе. — Раз… Два…

«Собаки без намордников, точно порвут, — мелькнуло у Аркадия в голове, и он почувствовал себя жалким и слабым. — Рискнуть?»

— A-a-a! — дико заорал Лыков, размахивая кейсом, и, зажмурив глаза, рванул на прорыв через кольцо обступивших его парней и девчонок.

Не ожидавшие такого, они невольно расступились, и Аркадий побежал, не разбирая дороги и слыша, как свистит ветер в ушах да улюлюкают ему вслед дети почтенных родителей.

«Только бы не спустили собаку», — думал Лыков, боясь оглянуться.

Через несколько секунд он вылетел на оживленную улицу и перешел на шаг, тяжело отдуваясь и вытирая выступивший на лбу пот, — неизвестно, чем могло закончиться приключение, если бы он встал на колени, а не прорвался, по воле счастливого случая, через кольцо лихой компании. Мало ли чего бы им захотелось с ним еще сделать?

«Сволочи, — дрожащей рукой засовывая в карман мокрый от пота платок, решил Лыков. — Самые распоследние сволочи! И так имеют старт, какой не снился другим, а от жиру бесятся. Чего им не хватает? Жрут от пуза, поскольку у них папы и мамы, дедушки и бабушки не простые смертные, в любой вуз дорога открыта, а после еще на работу за кордон определят и женят на состоятельной или замуж выдадут. Не надо десятками лет горбатиться на службе за квартиру, машину, дачу, диплом, не надо унижаться, выпрашивать. Им собачек покупают породистых, любовь к природе развивают, а они? Верно говорят, что яблочко от яблоньки недалеко падает — родители на службе с улыбочкой давят подчиненных и ломают им шею чужими руками, а детки людей собаками травят, пока никто не видит, а вырастут — сами в начальники пойдут! У-у, сволота, поубивал бы…»

Уже войдя в вагон метро, Аркадий обнаружил, что одна штанина порвана — то ли разорвал, когда бросился через кусты в проклятом скверике, то ли собака ненароком зацепила? Впрочем, какая разница, все равно брюки безнадежно испорчены, а они так ему нравились, да и денег стоят, между прочим. С кого теперь получишь за нанесенный ущерб? Пойти искать правду в отделении милиции? Но станет ли участковый связываться с высокопоставленными родителями великовозрастных болванов, уже успевших приобрести садистские наклонности? Да его на порог не пустят — один звонок, и он отправится дослуживать на селе, коров штрафовать. Знаем силу телефонного права, не первый год живем, понимаем, что статейки в газетках — одно, а суровая проза жизни — совсем другое. Разве что отловить эту банду по одному и набить каждому морду до крови?

Аркадий Андреевич Лыков считал себя типичным урбанистом, хотя родился и вырос в маленьком городишке далеко от столицы. Поступив в московский вуз, он вскоре обзавелся семьей, прописался у жены, а устроившись после окончания института в одном из НИИ, без сожаления расстался с супругой. В результате развода и удачного размена жилой площади у Лыкова появилась небольшая однокомнатная квартирка в блочной пятиэтажке, с крохотной кухней и похожей на пенал комнаткой.

Получив при разделе общего имущества старый диван-кровать и двустворчатый платяной шкаф, Аркадий перевез их на новое жилье, приобрел в комиссионном стол и стулья, кое-какую кухонную мебелишку, купил кастрюльки и зажил в одиночестве, изредка нарушаемом визитами случайных подруг.

На службе он умыкнул настольную лампу и новый импортный телефонный аппарат, в той же комиссионке присмотрел дешевенький торшер и пару книжных полок, умело сплел из толстых веревок коврик, вызывавший восхищение гостей, «позаимствовал» в районной библиотеке несколько детективов, и квартирка приобрела вполне пристойный вид. Через некоторое время удалось за бесценок взять у приятеля проигрыватель. Нашлись и пластинки. Музыка, отдельная хата, мягкий свет торшера, «площадка для игр», как именовал свой диван-кровать Аркадий, — что еще нужно не успевшему облысеть тридцатилетнему холостяку?

Дверь санузла украсил плакат с обнаженной таиландской красоткой; одна из знакомых сшила шторы на окна; посуда набралась по кафе и столовым пусть разнокалиберная, зато бесплатно, вилки и ножи для предприимчивого человека, старающегося экономить средства, тоже не проблема, а сослуживцы подарили оригинальный ночник.

Впереди Лыков видел несколько путей достижения заветного благосостояния. Первый был достаточно тернист, требовал подготовки кандидатской диссертации и значительно осложнялся длинной негласной очередью на защиту, установленной руководством лаборатории. Да и написать диссер не так-то просто, сколько сил уйдет, пока в бухгалтерии тебе начнут начислять заветные «кандидатские» проценты — некую пожизненную ренту с однажды изготовленного «научного» труда, ничего не открывающего и не опровергающего и потому благосклонно принятого ученым советом и утвержденного ВАКом. А до того надо еще найти подходящую «диссертабельную» тему и пробивного руководителя, способного обеспечить своим именем гладкую защиту. Долго и хлопотно, особенно если сидишь на ставке младшего научного сотрудника.

Второй путь тоже требовал усилий в подыскании богатой невесты и удачном заключении нового брака. Но подходящие невесты на улице не валялись, а чтобы добиться благорасположения состоятельных родителей возможной избранницы, требовался соответствующий антураж в виде цветов, подарков и респектабельный внешний вид. Поэтому Лыков постоянно искал приработка — не пыльного, но денежного. Так судьба свела его с неким Витей Жедем, работавшим на пункте приема стеклотары, и Олегом Кисловым.

Тесная дружба возникла между ними после того, как Аркадий между делом рассказал об одном знакомом — человеке небедном, имеющем денежки и импортную технику, — уехавшем на отдых. Жедь, подумав, предложил наведаться на квартиру к знакомому в период его отсутствия. Лыков отказался, но, где живет знакомый, объяснил и потом получил от Витька долю — плотную пачечку хрустящих двадцатипятирублевок. Долго не отпускал страх, но обошлось, и Аркадий решил для себя — уж если и рисковать, то только по-крупному, за «ломовые бабки».

Иногда он позволял себе немного выпить в компании, но не терял головы и не пускался на поиски приключений. Зачем? Зарабатывать неприятности? Их и так в жизни предостаточно, другие доставят тебе это сомнительное удовольствие без всякой выпивки.

С мыслью о возможных неприятностях он и проснулся летним утром, искренне недоумевая, отчего в голове спозаранку вертятся подобные мысли? Жены у него не было, детей тоже, толкать в бок и посылать на кухню некого, поэтому он прошаркал стоптанными домашними туфлями к плите и поставил на конфорку кофейник. Бреясь, он вернулся к мыслям о неприятностях — отчего вдруг такое? Сегодня в институте долгожданная распродажа, — уже отложены денежки на случай приобретения дефицита из ширпотреба, — профсоюзное собрание состоялось на прошлой неделе, и его в докладе не упоминали, а членом других общественно-политических организаций Лыков не состоял, выбыв из одной по возрасту и не вступив в другую по причине нежелания в каждую зарплату отдавать деньги. С этой стороны вроде бы все нормально. Но отчего так погано на душе и чешется правый глаз? С детства Аркадий верил в эту дурную примету.

После завтрака он оделся и вышел из дома, чтобы проделать обычный путь к родному НИИ — сначала на автобусе до станции метро, потом в душном вагоне до центра, там пересадка, потом еще несколько остановок и маленькая прогулка пешком.

Войдя в комнату, Лыков улыбнулся коллегам и сделал рукой неопределенный жест, должный означать приветствие.

— Что нового? — развалившись на стуле и закурив, спросил он.

— На сено отправлять будут, — буркнул один из сослуживцев, медленно раскладывая перед собой бумаги. — Ты вчера в министерство ездил, а к нам из профкома приходили, предупреждали. Корма, говорят, надо помочь заготовить.

— Правильно, — стряхивая пепел в корзинку для бумаг, согласился Лыков, — надо. Сейчас самое время. А ты чего всполошился? Твоя очередь ехать помогать братьям-селянам?

— Моя, — печально вздохнул сослуживец.

— Не тужи, выручу, — пообещал Аркадий, быстро прикинув, что уехать в подшефный колхоз можно недели на две, а то и на месяц. Там будут кормить, на сенокосе успеешь загореть, и получится недурной дополнительный отпуск. А здесь сохранится зарплата: толковый человек всегда найдет выгоду!

Весело прищелкнув пальцами, он повернулся к двери и увидел начальника отдела, прозванного Котофеичем за круглые зеленоватые глаза и рыжеватые усы.

— Лыков, зайди, — проскрипел Котофеич и закрыл дверь.

— Щас, только докурю, — попытался оттянуть неприятный момент Аркадий. Неужели шеф дознался, что вместо министерства Лыков вильнул по своим неотложным делам? Хотя когда бы ему успеть навести справки?

— Футбольчик вчера смотрел? — поинтересовался другой коллега, разворачивая бумагу с бутербродами и опуская в стакан кипятильник: как отец многодетного семейства, он никогда не успевал позавтракать дома.

Оставив вопрос о футболе без ответа, Лыков вышел в коридор: не стоит томить Котофеича долгим ожиданием. К тому же чем раньше узнаешь причину вызова, тем больше останется времени для маневра и отыскания достойных и безболезненных способов выхода из возможной пиковой ситуации.

Кабинет начальника располагался в самом конце длинного коридора, в комнатке, переоборудованной из женского туалета. Строители, делавшие ремонт, не срубили кафель на стенах, и потому кабинет, с развешанными диаграммами и плакатами, производил на непосвященных странное впечатление. Но Аркадий давно привык и перестал обращать внимание — всем известно, как любят начальнички различных рангов отдельные кабинеты, а с помещениями в столице туго. Вот каждый и выкручивается как может.

С сожалением выбросив недокуренную сигарету в открытое окно, Аркадий поправил узел галстука и без стука открыл дверь — Котофеич любил играть в демократию и на собраниях называл свой коллектив «сплоченной семьей», что вызывало у сидевших в последних рядах иронические улыбки.

— Присядь. — Начальник неторопливо открыл сейф. Достав из него тонкую папку, положил ее перед собой на стол. — Поедешь сейчас к главному шефу, отвезешь бумаги. Если захочет с тобой пообщаться, не отказывайся, но лишнего не болтай. Понятно?

— Почему я? — Аркадий умело изобразил на лице озабоченность крайне занятого важнейшими делами человека. Еще только не хватало уехать в день распродажи!

Главным шефом называли директора института — человека пожилого, несколько лет тяжело болевшего и уже не ожидаемого обратно. В его кабинете давно по-хозяйски расположился Афанасий Борисович, считавший себя полноправным и неоспоримым преемником дышащего на ладан «короля». Но пока король не умер, приходилось время от времени советоваться с ним, отправлять на подпись бумаги или, по крайней мере, сохранять видимость того, что советуются, хотя все решал ставший всесильным заместитель.

— Почему я? — упрямо повторил Лыков, решительно отодвигая от себя папку: у старика можно застрять надолго, да и живет он не рядом, а машину не дадут. — Пусть Сагальский или Кучумов поедут. Это же почти на целый день!

— Не заговаривайся, — сурово одернул его Котофеич, встопорщив рыжеватые усы и еще больше округлив глаза. — Привыкли там, понимаешь, в курилке зубы скалить! Сказано — поедешь, значит, поедешь. Забирай и отправляйся!

Он взял со стола папку и сунул в руки Лыкову. Тому ничего не оставалось, как принять ее и выйти, досадуя на свою несдержанность и часто подводивший его язык. Не зря говорят: язык мой — это та дорога, по которой приходит беда. Промолчал — глядишь, удалось бы отболтаться, обратив взор начальства на других сотрудников, но да чего уж теперь, когда дело сделано?

До сегодняшнего дня Аркадию еще ни разу не доводилось бывать в доме главного шефа — только в последнее время, окончательно поняв, что старик не сдюжит с болезнью и уже не вернется, начальство стало отправлять к нему мэнээсов, а до того предпочитало личные контакты, демонстрируя преданность и озабоченность состоянием здоровья директора. Излишним любопытством Лыков не страдал, но тем не менее взглянуть, как живет заслуженный товарищ, тоже не мешает.

Выйдя из метро, Аркадий решил не торчать в ожидании троллейбуса на остановке и пошел пешком, расспросив у прохожих дорогу. Шеф жил в районе, прозванном Дворянским гнездом, — кирпичные дома с широкими окнами, заботливо политые дворниками тротуары, много зелени, тенистые дворы с ухоженными газонами и цветниками около подъездов, нет привычного, надоедливого гула грузового транспорта. Во дворах стояли личные автомобили, лаково блестя чисто вымытыми боками, кричали играющие дети, женщины в модных курточках выгуливали породистых собак.

Отыскав нужный дом, Лыков вошел в подъезд и, назвав хмурой усатой старухе номер квартиры, поднялся на лифте.

Дверь ему открыла аккуратная седая женщина в строгом темном платье.

— Вы к Ивану Сергеевичу? Проходите, он ждет.

Вытерев ноги об узорчатый половичок, Аркадий прошел в большую комнату. У окна в глубоком кресле, укрытый до пояса пледом, полулежал главный шеф. Слабо улыбнувшись, он показал желтой высохшей рукой на кресло напротив и тихо попросил:

— Маша, сделай нам, пожалуйста, кофе.

— Что вы, не стоит беспокоиться, — опускаясь в кресло и открывая кейс, попытался отказаться Лыков. Стоит ли распивать здесь кофе? Только задержишься, а вдруг еще удастся освободиться побыстрее и вернуться к началу распродажи или хотя бы к ее концу?

— Вы мой гость, не знаю, простите, как вас величать, — улыбнулся шеф, — поэтому давайте все же попьем кофейку и немного поболтаем.

— Лыков Аркадий Андреевич, — чуть привстав, представился гость. — Я у Конырева работаю.

Он чуть было не сказал «у Котофеича», но вовремя спохватился и прикусил язык — хватит на сегодня, и так с утра болтнул лишнее и теперь приходится сидеть здесь.

— Знаю. Привезли? Давайте…

Аркадий отдал папку и услужливо подал шефу очки со стола. В комнату, неслышно ступая обутыми в мягкие тапочки ногами, вошла седенькая Маша, вкатив столик с кофейником, чашками и вазочками с печеньем и сахаром. Оставив столик между Иваном Сергеевичем и гостем, так же неслышно ушла.

— Скучно, — небрежно бросив папку на широкий подоконник, доверительно пожаловался шеф. — Пейте кофе, бразильский…

— Что — скучно? — осторожно беря тонкую фарфоровую чашечку, переспросил Лыков.

— Да это. — Иван Сергеевич кивнул на папку. — Напускают тумана, раздувают научную истерию там, где проблема не стоит выеденного яйца. Что нового в институте?

— Так, ничего особенного. — Вопрос шефа застал врасплох, и Лыков не знал, что ответить. Начать рассказывать, как переставлял мебель в кабинете шефа Афанасий Борисович, а сотрудники потели, перетаскивая тяжеленные шкафы с этажа на этаж? Или доложить, вроде бы как ненароком, о новых строгостях и отмене библиотечных дней? Да зачем об этом говорить с высыхающим от старости и болезней академиком, нужно ли ему теперь все это? Он уже о душе думает, а не о земном.

— Читали то, что привезли? — пытливо поглядел на него Иван Сергеевич — Или так, выступаете в роли приемо-передаточного звена, подменяя почту?

— Подменяю, — не стал скрывать Аркадий.

— Я сейчас как машина, остановившаяся около нефтяной скважины, — грустно усмехнулся шеф. — Горючего пропасть, а заправиться нечем. Проклятая болезнь, сахарный диабет, недостаток инсулина. Поэтому и получается, что нефти хоть отбавляй, но она еще не бензин, в моем случае, не сахар.

— А инъекции?

— Это хорошо, когда человек молод и у него нет целого букета болячек, — тихо посмеялся академик. — Зато у старого масса времени для размышлений и переосмысления прожитого. Как вы думаете, почему они не поехали ко мне сами, а послали вас? Ну, не стесняйтесь, говорите. Я знаю, что меня давно списали.

— Ну что вы. — Аркадий изобразил на лице смущенное недоумение.

— Научились лгать, — печально констатировал Иван Сергеевич. — Хотите, открою секрет, почему не поехал Афанасий Борисович или другой заместитель? Я всю жизнь стремился заниматься чистой наукой, а на администрирование меня не хватало, не оставалось времени. Потому и подбирал себе замов-бюрократов. А что такое бюрократ в науке? Это сплав дурной нравственности с мыслительной импотенцией, поскольку они, как правило, люди малоодаренные в научном плане, и если их освободить от кресел, сидя в которых они подписывают подготовленные другими бумаги и утверждают рожденные исполнителями идеи, то научный бюрократ окажется не у дел. Впрочем, как и любой другой. Поэтому братцы-бюрократы всегда держатся тесной кучкой, объединяясь в сообщества ничего толком не умеющих, но страстно желающих иметь ценности, которых сами создать не могут. Теперь они боятся, как бы я их напоследок не пнул под зад, и не едут, подлецы.

— Но Афанасий Борисович доктор наук, — робко возразил никак не ожидавший подобных откровений ошарашенный Лыков. Шеф его не на шутку озадачил: тихий, желтый старикан, укрытый толстым пледом, а поди ж ты, кусается. Неужто и правда надеется перебороть болячки и вернуться? Вот тогда даст шороху в институте.

— Формальный признак, — небрежно отмахнулся академик. — Такие, как Афанасий, не могут жить без регалий и полагающихся к ним дотаций. Стахановцы от науки. Находят беспроигрышные «диссертабельные» темы, заполучают научных руководителей-корифеев и лепят горбатые работенки, без запинки проскакивая через ученые советы. А настоящих ученых-то раз-два и обчелся! ВАК выбраковывает всего пять процентов докторских и полпроцента кандидатских, штампуя решения советов. Сам сидел в ВАКе, знаю, что на обсуждение докторской затрачивается в среднем не более трех минут.

Иван Сергеевич взял с подоконника пачку «Казбека», вытряхнул из нее папиросу и прикурил. Лыков беспокойно ерзал на стуле — ну дает дед, всех по костям раскладывает, прямо как в анатомическом театре. Неужели сам никогда душой не покривил, не получил денежки зря? Или сейчас, по прошествии многих лет, ему все представляется в ином свете, особенно собственная жизнь и судьба в науке? Стоит ли спрашивать об этом или лучше молчать и слушать? А время идет, идет…

Бросились в глаза пальцы академика, зажавшие мундштук папиросы, — какие они тонкие, с отливающими синевой ногтями, хрупкие, словно косточки в них истончились и обтянулись воскового цвета кожей. Сколько же лет Ивану Сергеевичу? Раньше Аркадий об этом никогда не задумывался — что ему главный шеф? Они существовали как бы в разных измерениях — тот на симпозиумах, в президиумах, в собственном кабинете, охраняемый непреклонно-бдительной секретаршей, с презрением относившейся к любому сотруднику, не достигшему должности хотя бы завлаба, а Лыков — всегда в общей массе, в зале на собраниях или в колхозе на картошке, куда не попадает начальство. На банкеты его тоже никогда не приглашали, разве велят сгонять на рынок за зеленью. И вот судьба, капризная и ветреная дама, выкинула неожиданную штучку — сидит мэнээс Аркадий Лыков напротив академика, причем в квартире последнего, и слушает его излияния. Неужели шефу надо было серьезнейшим образом заболеть, чтобы снизойти до бесед с научными козявками?

А вот интересно, если он выздоровеет, станет ли приглашать Аркадия для задушевных бесед в свой роскошный, устланный коврами и обшитый панелями темного дерева кабинет или напрочь забудет о сегодняшней откровенности, вновь начав раскатывать по международным конференциям и заседая в разных президиумах? Что ему тогда будет до неостепененного младшего научного, когда таких в его институте хоть пруд пруди. Нет, ну его к чертям, этого академика, вместе с его откровениями — многое и самому давно известно. Слава богу, не слепой и не вчера родился, а в науке тоже не первый годок пашет, разумеет, что к чему.

— Чем занимаетесь у Конырева? — Докурив, Иван Сергеевич примял папиросу в пепельнице и попросил: — Приоткройте, пожалуйста, форточку, а то Маша меня ругать станет.

— Информационно-вероятностными моделями. — Открыв форточку, Аркадий вернулся на свое место. Вдаваться в подробности не хотелось, чтобы не дать шефу повод к новым обличительным тирадам. Хорошо, когда можно обсуждать наболевшие вопросы вместе, на равных, а так…

— Извечная проблема, — закашлялся академик. — Бывали за рубежом? Впрочем, зачем я спрашиваю. Вряд ли и сейчас это стало возможным для людей вашего положения. Простите великодушно, но что поделать? Еще одна издержка нашего пресловутого бюрократического застоя: едут те, кому ничего не надо, кроме магазинов. Так вот, как-то в одном зарубежном игорном заведении я встретил интересную пару. Этакие старички с толстой тетрадью в руках, куда они записывали цифры с барабанов игральных автоматов, создавая свою, доморощенную теорию игр. Я долго с грустью наблюдал за ними, не ведавшими того, что этой серьезнейшей математической проблеме отдали многие годы жизни такие умы, как Нейман и Моргенштерн. И то не решили до конца! Но разве можно запретить кому-нибудь заниматься своей наукой? Пожалуй, это было бы бесчеловечно. Ну а чего вы достигли?

— Сдал кандидатский минимум, работаю, — неопределенно пожал плечами Лыков.

— Знаете о разработках новых компьютеров, основанных на числах Фибоначчи и золотой пропорции? — хитро прищурился Иван Сергеевич.

— Н-нет, — вынужден был признаться Аркадий, но тут же поправился, сохраняя лицо: — Вернее, слышал, но отдел научно-технической информации нашего института…

— Знаю, — прервал его шеф, — Фибоначчи — это прозвище выдающегося итальянского математика XIII века Леонардо Пизанского, написавшего знаменитую «Книгу о счете». В ней он изложил последовательность чисел, известную с тех пор как ряд Фибоначчи. Вы, наверное, не математик, а электронщик? Угадал? Ну, вспомните, например, единица, двойка, тройка, пятерка, восьмерка, чертова дюжина, очко, то есть двадцать один, тридцать четыре… Это простейший ряд Фибоначчи, где каждое последующее число, начиная с трояка — международной студенческой оценки, — равно сумме двух предыдущих. И эта числовая возвратная последовательность обладает удивительными свойствами. Например, отношение соседних чисел Фибоначчи в пределе стремится к так называемой золотой пропорции, а сам термин «золотое сечение» ввел в обиход Леонардо да Винчи.

Лыков слушал Ивана Сергеевича, тщательно скрывая раздражение, — раскудахтался дед, читает лекции, как школяру, аж глазенки загорелись. По всему видно: сел на любимого конька и ну его колотить каблуками по тощим ребрам. А в институте уже наверняка вовсю идет распродажа. Какой тут Фибоначчи полезет в голову? А дедок словно не замечает, что за окнами темнеет небо и скоро проглянут первые звезды, подливает остывший кофе в чашки, отхлебывает его мелкими глотками, блаженно прикрывая глаза истончившимися кожистыми веками-пленками, делающими его похожим на полудохлого петушка, и вещает, вещает.

— Интереснейшая штука, отменно интереснейшая. — Иван Сергеевич сам дотянулся до большого рабочего стола, заваленного грудой бумаг, и выудил из-под них толстую тетрадь в коричневой коленкоровой обложке. — Вот, один молодой, но несомненно одаренный ученый прислал мне для ознакомления свою работу по вопросам информационно-вероятностных моделей программно-целевого управления. Хотите почитать? Думаю, дней десять вам хватит, а потом верните, голубчик. Я обещал дать свои замечания, однако пока не успел. Работу прочел и думал, что сегодня приедут власть имущие и удастся обсудить с ними вопрос о приглашении этого молодого дарования к нам на работу, но… Берите, когда приедете в следующий раз, обсудим. Договорились?

Аркадий вяло кивнул и сунул тетрадь в кейс, даже не удосужившись открыть ее или полистать. Заметив это, академик недовольно поджал губы, но любезного тона не изменил:

— Заговорил вас? Скучно старику, простите. Мысли заняты больше не прибылью, а убылью самого ценного из того, чем располагает человек: убылью времени и чувств. Прощайте, Аркадий Андреевич, жду вашего нового визита.

— Всего доброго, Иван Сергеевич, — поклонился Лыков и направился в прихожую.

— Маша, проводи, пожалуйста, гостя, — донесся до него голос главного шефа.

В конце длинного коридора появилась седенькая Маша, открыла дверь, и Аркадий вышел на лестничную площадку. Сзади щелкнул замок.

Обернувшись, Лыков поглядел на обитую черным дерматином дверь с латунной табличкой и зло сплюнул — пропади ты пропадом со своей скукой и маразматическими наставлениями!

Торопиться на распродажу более не имело никакого смысла, и Лыков решил пройтись пешком до метро через дворы. Здесь-то он и нарвался на золотую молодежь.

Утром следующего дня Лыков проснулся с головной болью. Сушило во рту, противно скребло в носоглотке, а за окном зарядил мелкий моросящий дождичек, навевающий печаль и отчаяние, на работу жутко неохота, воспоминания о вчерашнем унижении и собственном страхе портят настроение, а еще может позвонить начальству главный шеф и нажаловаться, что присланный к нему с бумагами мэнээс оказался неразговорчив и не сумел развеять старческую скуку больного академика.

Подтянув поближе телефон — вот оно, преимущество малогабаритной квартиры, где и повернуться-то толком негде, — Аркадий начал раз за разом методично набирать номер районной поликлиники: просто так на работу не пойти нельзя — Котофеич и одного дня дома посидеть не даст. Придется вызвать врача и получить больничный. Правда, у них там тоже социалистическое соревнование за всемерное уменьшение больничных человеко-дней — придумают же такой термин! — но что остается делать, не прогуливать же? По головке потом не погладят.

Дозвонившись до помощи на дому, он вызвал врача и нехотя встал, раздумывая — позвонить на работу сейчас или потом, когда получишь заветный синенький листочек, дающий минимум три дня свободы?

Лениво выпив чаю и пожевав бутерброды, Лыков спустился вниз за газетами. Из свернутых газетных листов выпал беленький конвертик письма. Аркадий поднял, прочел обратный адрес — от сестры.

Вернувшись в квартиру, он завалился на диван и, прикурив сигарету, начал читать послание. В общем, ничего нового, как жила провинция, так и живет — ни разу не было на прилавках колбасы, сарделек, сосисок. И на детей ничего не купить — нет шуб, пальто, платьев, а у сестры двое. Майки покупает у бабок на рынке. А куда деваться?

Сестра пишет, что на Новый год детям дали на елке подарки и положили в кулечки по два мандарина, а дочка спрашивает, как их есть, и начала кусать прямо с кожурой, как яблоко. Зефира уже лет десять не видели, а бананов и персиков никогда даже не пробовали. Слезы одни, только и ждешь обещанного улучшения жизни, а когда-то оно будет?

Сложив по старым сгибам аккуратно исписанный листочек из тетради в клеточку, Аркадий поиграл желваками на скулах — чем он может помочь, когда сам гол как сокол? Зря, что ли, специалисты из науки бегут за стойку бара или в кооперативы? Зарплата мэнээса позволяет лишь сводить концы с концами, и то не всегда.

Газеты читать чего-то расхотелось — опять о недостатках и призывы к активности, а как ее проявишь, например, на своем месте, если все в руках Афанасия Борисовича, а над тобой Котофеич сидит, давя на голову железобетонной, непробиваемой задницей? Они тебе за любую активность живо козью морду устроят, а послушный коллектив заклеймит позором отступника, попытавшегося говорить о том, что оклады в науке должны быть выше, чем в учебных заведениях, поскольку ученый по своей сути полифонист в исследуемых проблемах и должен обладать широтой знаний, а преподаватель имеет кусочек курса по предмету и читает его из года в год по шпаргалке. Да еще попробуй устройся на кафедру, где блатной на блатном и блатным погоняет. Впрочем, в любом НИИ не лучше — сплошные «жоры», «лоры» и «доры», что остряки расшифровывают как «жены ответственных работников», «любовницы ответственных работников» и «дети ответственных работников», а случайно уцелевшие научные кадры тянут за всех…

Провалявшись полчасика, он встал, сварил суп из пакетика и опять завалился на диван, не зная, чем заняться в ожидании врача. Благо тот не заставил себя ждать.

Участковым врачом была неразговорчивая, замотанная заботами пожилая женщина. Измерив температуру и быстренько перекрестив Аркадия стетоскопом, она выписала больничный на три дня, поставив сакраментальный диагноз ОРЗ.

Закрыв за ней дверь, Лыков пришел на кухню, налил тарелку супа, съел и вернулся на любимый диван.

Протянув руку за очередной сигаретой, он обнаружил, что пачка пуста. Вот незадача!

Вспомнив, что в кейсе была еще одна пачка, он нехотя поднялся и открыл его. Действительно, в уголке, рядом с полученной от главного шефа тетрадью, лежала пачка «Явы». Прихватив и тетрадь, Лыков опять принял привычную позу на диване и, с удовольствием закурив, начал перелистывать странички, исписанные мелким каллиграфическим почерком. Вскоре он увлекся и начал читать уже не отрываясь.

Неизвестный автор предлагал конкретную математическую модель, причем не просто модель, а реальную, применимую в повседневности информационную модель ситуационного текущего планирования и управления научными исследованиями. Но особая ценность заключалась совсем в другом — для практического использования предложений автора совсем не нужно было до тонкостей разбираться в сложных математических моделях и вопросах специального программирования. Вся система ориентировалась на обыкновенных администраторов от науки и строилась на принципах диалогового режима — то есть администратор вводит в машину данные о своем объекте управления и формулирует задачу. Если каких-то данных не хватает, то ЭВМ сама сообщает ему об этом и требует конкретной информации. К тому же вопросы, задаваемые машине, можно формулировать на нормальном, а не машинном языке.

Лыков примял в пепельнице сигарету и зло захлопнул тетрадь, не дочитав ее до конца, — какого черта это не пришло ему самому в голову? Это же так просто, как все гениальное! Или надо действительно обладать хотя бы долей гениальности, чтобы додуматься до такого раньше других, да еще не побояться прислать тетрадку академику?

Вот так всегда — ты мучаешься, думаешь, ломаешь башку, как быть, а некий счастливчик походя решает оказавшуюся неразрешимой для тебя задачу и готовится снять сливки. Он первый, а ты глотаешь горькую пыль, плетясь у него в хвосте и не имея надежды догнать и перегнать лидера. Черт знает что! И ведь здесь основа вожделенной диссертации!

Может, бросить все к чертям, уволиться из института, податься в слесари или токари? Вон, везде таблички на досках объявлений: требуется, требуется, требуется! Вспомнился замполит в армии, проводивший нудные занятия. Один из солдат, желая разыграть его, спросил, отчего несчастные безработные на Западе не поедут к нам, на наши стройки и предприятия? Ведь у нас профсоюз силен и блага социализма.

Капитан вытер платком побагровевшие залысины и сипло ответил:

— Денег у них нет на дорогу! — чем вызвал дружный хохот.

М-да, но это так, воспоминания и размышления, а делать-то чего, болеть? Сидеть дома и ждать у моря погоды? Но вдруг это — самое верное решение? Ничего не предпринимать, ни о чем не задумываться, а покориться судьбе? Не может же она бесконечно быть жестокой по отношению к Аркадию, когда-то должна и смилостивиться, повернуться лицом, дать надежду на успех?

Бросив тетрадь на стол, Лыков закинул руки за голову и прикрыл глаза: он не будет суетиться, подождет. Чего? Там видно будет чего, все равно завтра на работу не идти…

Первое, что бросилось Аркадию в глаза, когда он переступил порог вестибюля родного института, — обтянутая красным материалом тумбочка с цветами, среди которых почти потерялся большой портрет главного шефа в траурной рамке. Вокруг тумбочки суетились деловитые женщины из профсоюзного комитета, в отдалении стояли Афанасий Борисович и секретарь парткома, беседуя вполголоса и сохраняя на лицах приличествующее выражение скорби. Приносили новые букеты, кто-то бегал с банками в туалет за водой, а Лыков застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от портрета. Казалось, академик вопросительно смотрит прямо на него, чуть прищурив усталые глаза, словно прячет в них ироническую усмешку. На портрете Иван Сергеевич казался много моложе, — наверное, взяли фото десятилетней давности из личного дела в отделе кадров и увеличили.

Опомнившись, Аркадий прошмыгнул мимо начальства и, не дожидаясь лифта, взбежал по лестнице на свой этаж.

В кабинете все оставалось на своих местах и все шло по обычному утреннему распорядку — Сагальский с кислой миной неторопливо раскладывал перед собой бумаги, готовясь к новому рабочему дню, а поверх них положил свежую газету; Кучумов опускал в стакан кипятильник, тщательно скрываемый от бдительного пожарного, и разворачивал бутерброды, опять не успев позавтракать дома; Ленька Суздальцев опаздывал, а Никифоров курил.

— Читал? — вместо приветствия, обратился он к Лыкову. — В газете пишут, что у наших артистов после гастролей за рубежом выдирают по девяносто процентов из гонораров. Жалуются, бедняги. Меня вон вообще за границу никто не посылает, а я и десяти процентам был бы до смерти рад. Это же валюта!

— Ты петь не умеешь, — откусывая от бутерброда, хмыкнул Кучумов, — плясать тоже, а на твое пузо глянуть, так ни одна «Березка» в ансамбль не возьмет. Кстати, Аркадий, ты чем болел?

— ОРЗ, — буркнул Лыков.

— Надеюсь, ты уже не бациллоноситель? — помешивая ложечкой в стакане, продолжал допытываться Кучумов. — Пойми правильно, у меня дома дети.

— Я понимаю, — заверил Аркадий и подсел к Сагальскому. — Скажи, Сева, когда главный шеф это… Ну, помер?

— Говорят, вчера, — не отрываясь от газеты, промычал Сева. — А что?

— Так, — пожал плечами Лыков.

— Все определено, старичок! — заржал Никифоров. — Король умер, да здравствует король!

— Да, — сметая со стола крошки, согласился Кучумов. — Теперь нашему Афанасию открывается прямая дорога в академики. Через годок выберут, и он успокоится. Достигнет, так сказать.

Аркадий вернулся за свой стол и закурил. Что теперь делать? Что сказал о нем главный шеф после визита и, самое основное, кому сказал? Афанасию Борисовичу или Коныреву — Котофеичу? Нет, Конырев для него мелкая сошка, если покойный шеф с кем и общался, то наверняка со своим замом. А тетрадь? Может, пойти к Котофеичу или прямо к Афанасию и отдать ее?

— Больших перемещений не предвидится, — развалившись на стуле, авторитетно вещал Никифоров, поглаживая живот, туго обтянутый клетчатой рубашкой. Его привычка носить к клетчатым рубашкам типа ковбойки пестрые галстуки очень раздражала Аркадия. — Все решено заранее, поскольку главный шеф слишком долго болел.

— Не скажи, — отозвался Кучумов, прятавший в сейф кипятильник, — на «палубе» кое-кто кое-кому за кресло пасть порвет.

«Палубой» в обиходе именовали второй этаж, где размещались кабинеты руководства, и привычно говорили — пойду на «палубу» или вызвали на «палубу».

— Порвут, как пить дать порвут, — ехидно захихикал Сагальский, закрывшись газетой.

Аркадий молчал, не ввязываясь в обычный треп. Появившаяся мысль не давала покоя — вдруг Иван Сергеевич никому не говорил о том, что дал тетрадочку малоприметному мэнээсу? Когда бы он успел сказать, да и зачем? Что у него, других дел не было? Но вдруг шеф захотел побыстрее решить вопрос о приглашении на работу в институт автора записок в тетрадочке, и тогда…

А что тогда? Тогда через некоторое время у Аркадия обязательно спросят, где тетрадь, которую ему дал покойный академик? Но могут и не спросить, вот в чем дело! Отдать всегда успеешь, а если обстоятельства сложатся благоприятно, надо брать тему и застолбить ее на ученом совете — пусть потом самородок из провинции кусает локотки, поскольку вторую такую же тему кандидатской диссертации никто не утвердит. А материальчик самому использовать на все сто, заручившись поддержкой могучего научного руководителя, способного, как танк, проложить тебе дорогу своим именем. А готовую работу ты на стол ему положишь, — недолго надрать цитат из разных авторов и привести текст в нужное, наукообразное состояние.

Моральный вопрос? Ерунда! Все сдувают друг у друга, как двоечники-второгодники. Поэтому решено: ждем и надеемся, надеемся и ждем…

Глава 2

Долгими ночами, лежа без сна на жесткой койке, Виталий Николаевич Манаков размышлял, день за днем вспоминая всю свою, пока еще не очень длинную, жизнь, словно просеивая ее через частое сито сомнений. А когда под утро он забывался наконец в тяжелом сне, смежив усталые веки, то виделось одно и то же, когда-то виденное в детстве и накрепко врезавшееся в память, а теперь, так некстати, возвращавшееся к нему.

Выходили на зелененький, залитый веселым солнечным светом лужок два кряжистых мужика в неподпоясанных рубахах и плохоньких брючонках, заправленных в стоптанные кирзачи. Один из мужичков — патлатый, под хмельком — нес топор и таз со сколотой по краям эмалью, а другой — удивительно похожий на первого — тянул за собой на веревке упиравшегося копытами в землю молодого бычка: крепконогого, лобастого, с упрямыми рожками. Привязывали мужички бычка к деревцу, неспешно курили едучую «Приму», лениво перебрасываясь словами, потом затаптывали окурки, и начиналось страшное, жуткое. Хмельной мужик с утробным хеканьем ударял обухом топора в лоб бычка, дико хрустела кость под тяжелым железом, вздрагивали напряженные уши животного, и бычок как подкошенный падал на колени, а из ноздрей у него струей неслась темная кровь, пятная изумрудную, щедро залитую солнцем траву…

Манаков вскрикивал во сне и просыпался, чувствуя, что лицо его мокро от слез, — ведь и его так же судьба, как этого бычка, прямо обухом в лоб, без всякой жалости и сострадания. Да и стоит ли ждать милосердия от слепой судьбы и жестоких людей?

Погорел Виталий нелепо. Все шло хорошо, сестра удачно вышла замуж за делового и обеспеченного человека — машина, дача, отличная квартира, деньги есть и сам не старик: занимал достаточно высокий пост, пользовался уважением окружающих и имел блестящие перспективы. А при родственничке и Виталику стало жить легче — помог, устроил, пригрел. Это только потом Манаков понял, что муж сестры Миша Котенев живет по своим законам, где лежачего, может, и не добивают, но переступают через него и идут дальше не оборачиваясь, не обращая внимания на призывы о помощи. Но тогда Виталик начал потихоньку помогать родственнику в делах, купил машину, обставил квартирку, завел видео с набором увлекательных западных фильмов, набил бар импортными бутылками и упаковался в фирму. Вот тут и появился на горизонте некий Анатолий Терентьевич Зозуля.

С мужем сестры Зозуля знаком не был. Обходительный, вальяжный, пожилой, он умел расположить человека к себе, не скупился на угощения, охотно поддерживал компанию, если предлагали пригласить «вешалок» — то бишь манекенщиц из Дома моделей, — чтобы веселее скоротать вечерок. Как Котенев узнал о приятельских отношениях Зозули и Виталия, просто уму непостижимо, тем более что Зозуля бывал в Москве наездами, поскольку постоянно обретался на Украине, но Михаил узнал. Однажды вечером, после ужина, дождавшись, пока жена выйдет из комнаты, он как бы между прочим бросил Виталию:

— Чтобы Зозули с тобой рядом больше не было.

— А собственно… — вскинулся было Манаков, но зять оборвал его:

— Повторять не буду. Потом пеняй на себя. Понял?

Виталий только досадливо дернул плечом и ушел. Поехал к себе — хватит с него Мишкиного деспотизма: карьера, положение, нужные люди, загранкомандировки. Так вся жизнь пройдет, оглянуться не успеешь, а второй никто еще не купил. Что Мишке Зозуля поперек горла встал? Анатолий Терентьевич мужик что надо, не жмот — за услуги всегда отстегивает радужную бумажку аккредитива на предъявителя, хитро сообщая, что не любит таскать с собой пачки наличности.

В один дождливый вечерок, когда Виталик подвозил Зозулю на своей машине в аэропорт, тот, пользуясь тем, что они наедине, попросил об услуге — нужно достать валюту, оплата щедрая, но нужно быстро и много. Сможет ли Виталик помочь?

Наблюдая, как щетки сгоняют со стекла мутные капли дождя, и следя за дорогой, Манаков молчал, тянул с ответом, раздумывая. Нет, о предупреждении зятя он тогда не вспоминал — просто считал: сколько можно отгрызть у Зозули, если хорошо повертеться и выполнить просьбу? Мошна у Терентьевича тугая, стоит ее помассировать, чтобы выдоить побольше — не обеднеет. Наконец, поняв, что дальнейшее молчание будет истолковано как отрицательный ответ, Виталий пообещал сделать все возможное.

Зозуля повеселел. В знак признательности стиснув Манакову колено, поставил условие — купюры должны быть самыми крупными. Виталик согласился и обещал позвонить, как только подготовится к новой встрече, но предупредил, что нужную Анатолию Терентьевичу сумму в короткий срок не собрать. Тогда Зозуля выдвинул новое условие — Манаков собирает не менее трети суммы и только потом звонит, а еще лучше, если наберет хотя бы половину. На том и порешили.

Последующие дни Виталик носился по городу как угорелый — его подстегивала жажда скорее встретиться с Зозулей и получить свои проценты. Вскоре он позвонил из междугородного автомата Анатолию Терентьевичу.

На встречу в аэропорту Манаков приехал заранее, положив в карман спичечный коробок с плотно втиснутыми в него крупными купюрами валюты. Побродив по залу и не заметив ничего подозрительного, он устроился неподалеку от буфета.

Зозуля появился в толпе пассажиров — как всегда элегантный, в светлом костюме, с незажженной сигаретой во рту. Манаков знал, что в кармане у Терентьевича лежит билет на первый обратный рейс и, как только они обменяются спичечными коробками, в одном из которых валюта, а в другом аккредитивы, Зозуля вновь зарегистрируется и улетит.

Обмен прошел гладко. Анатолий Терентьевич попросил прикурить и получил спичечный коробок с валютой, опустив его в карман своего светлого пиджака. Виталик иронически намекнул на школьную привычку заигрывать спички, и ему вернули коробок, но уже другой, с аккредитивами. Извинившись, Зозуля обворожительно улыбнулся и медленно удалился не оглядываясь.

Довольный, Манаков украдкой заглянул в коробок. Все без обмана, лежат радужные бумажки. С трудом сдерживая желание погладить карман, Виталик поспешил на выход. Сейчас он сядет в автомобиль, отъедет подальше, а потом переложит аккредитивы в бумажник и обменяет их на наличные в первой попавшейся сберкассе. Конечно, не все сразу — совсем ни к чему привлекать к себе внимание.

Однако получилось не так, как он рассчитывал. Его остановили прилично одетые молодые люди, предъявили красные книжечки и предложили следовать за ними. От испуга и неожиданности Виталик потерял голову — оттолкнув неизвестных, он бросился бежать, лавируя между бестолково сновавшими по залу ожидания пассажирами с портфелями, чемоданами и сетками. Коробок жег карман, и надо было его выбросить, но не позволила жадность. Когда он решился наконец бросить проклятую коробочку, его уже поймали на лестнице, заломили руки за спину и под любопытными взглядами зевак, охочих до всякого случайного и бесплатного зрелища, потащили в комнату милиции. Лица окружающих сразу же слились в одно светлое пятно, в голове гудело, ноги сделались ватными, и казалось, что, отпусти милиционеры его руки, он осядет на пол, как тряпичная кукла.

Увидев в комнате милиции смиренно сидящего перед барьерчиком дежурного Зозулю, разом потерявшего всю франтоватость и вальяжность, Виталик почувствовал, что ему делается дурно…

* * *

Следственный изолятор подавил Манакова сразу и бесповоротно — запах дезинфекции, супчик из килек, грязно-зеленый цвет стен и длинные ряды дверей битком набитых камер. Шаркая по полу туфлями без шнурков, Виталик под конвоем контролера подошел к дверям камеры, щелкнул замок, и его подтолкнули внутрь, навстречу уставившимся глазам — любопытным, равнодушно-потухшим, жадно-насмешливым.

Лиц сокамерников он не видел — они показались ему просто размытыми пятнами, как там, при задержании в аэропорту, или это на глаза навернулись слезы от горькой жалости к себе, от невозможности изменить судьбу, столь жестокую и немилосердную? Сзади хлопнула дверь и лязгнул замок.

Безвольно опустив руки вдоль тела, Манаков потерянно стоял у двери, рядом с парашей, не зная, что делать дальше. Может, поздороваться, поприветствовать насильно собранных здесь людей, волею провидения и закона оказавшихся с ним под одной крышей на неизвестное число дней и ночей?

— Здравствуйте.

Его слова повисли в воздухе. Никто не ответил, только продолжали разглядывать, как диковинное животное в зоологическом саду. Наконец кто-то хихикнул:

— Привет! — И компания весело заржала.

К Виталию подошел коренастый малый в застиранной темной рубахе и критически оглядел новичка.

— Статья? — засунув руки в карманы брюк, буркнул он.

— Валюта, — горько вздохнул Манаков.

— Восемьдесят восьмая, — брезгливо поправил парень. — Правила знаешь?

Виталик отрицательно помотал головой — какие правила? Он никогда не сидел в тюрьмах, не привлекался к суду, не имел приводов в милицию и всегда старался обходить ее стороной.

— Слушай и запоминай, — покачиваясь на носках, менторским тоном начал парень. — Перед контролерами не шестери, уважай старшего по камере, утром в туалет по очереди, а твоя очередь будет последняя. Получишь передачку, поделись с товарищами и не жмотничай. Иначе опустим. Осознал? Спать будешь у параши.

Манаков непроизвольно кивал — слова парня доходили до него как через вату, забившую уши плотными комками.

Какое значение имеет, где здесь спать, есть, когда ходить в туалет, если он в тюрьме и выйдет отсюда не скоро?

— Рубашечка у тебя вроде моего размера? Махнемся? — И, не дожидаясь ответа, парень начал расстегивать свою застиранную сорочку. — Ну, ты чего? — нехорошо усмехнулся он, глядя на неподвижного Виталика. — Снимай, меняться будем.

— Но я не хочу меняться, — удивился Манаков. — Зачем?

— Ты чего? — в свою очередь удивился парень и протянул растопыренную пятерню, намереваясь мазнуть ею по лицу Виталика.

Тот уклонился, резко отбив руку парня в сторону:

— Не лезь!

Первый удар парня Манаков парировал, закрывшись локтем, и по привычке ударил в ответ — когда-то, еще в школе, он ходил в секцию бокса, а потом не избежал модного увлечения карате. Не ожидавший отпора парень осел на пол, прижав руки к животу.

— Ну, погоди, сука, — просипел он, пытаясь подняться.

— Брось, Моня, — лениво остановил его кто-то, лежавший на нарах. — Вернется Юрист, разберемся. А ты, новенький, иди на место.

Виталик послушно уселся на краешек нар, раздумывая над тем, как мерзко начинается новая полоса в его жизни. Не успев перешагнуть порог тесной, переполненной людьми камеры, где ему предстоит ждать суда, он уже вступил в конфликт с ее обитателями. И кто этот Юрист, что за человек, откуда он должен вернуться и когда?

Парень, предложивший обменяться рубашками, поднялся с пола и забрался на нары, стараясь не глядеть в сторону Манакова. Придя в себя после неожиданной стычки, Виталий принялся разглядывать сокамерников. В камере на четверых сидело семеро. Двое пожилых людей, тощий и толстый в очках, похожий на шеф-повара. Тощий — с редкими волосами, в мятом синем костюме и полосатой рубахе с расстегнутым воротом, открывавшим морщинистую, как у черепахи, шею. Галстуки, шнурки, ремни и подтяжки отбирали, как и часы, зажигалки, документы, деньги, перочинные ножи и многое другое, о чем вольный человек даже не задумывается, таская подобную мелочь в карманах. Даже ботинки на каблуках, из которых можно извлечь супинаторы, отбирают и дают старые резиновые сапоги с обрезанными голенищами.

Молодых в камере трое, не считая самого Манакова. Один — тот самый парень, с которым он успел подраться, второй — патлатый мужик в линялой футболке и рваных джинсах, дрыхнувший на нарах, третий — с татуировками на мускулистых руках и начинавшими отрастать щегольскими усиками на сухом загорелом лице, — усевшись за столом, читал газету.

Снова лязгнул замок, и в камеру вошел средних лет человек в вельветовом костюме. Растирая запястья от намявших их браслетов наручников, он сел напротив татуированного и кивком подозвал к себе Виталия. Тот подошел, поняв, что вернулся Юрист.

— Новенький? Статья?

— Восемьдесят восьмая, — запомнив первый урок, ответил Манаков.

— Куришь?

Виталик достал пачку «Мальборо» и протянул ее человеку в вельветовом костюме.

— О! — Взяв пачку, тот провел ею около своего носа, жадно втягивая широкими ноздрями аромат хорошего табака. — Богатые! Еще пришлют?

— Не знаю, если разрешат, — пожал плечами Манаков.

— С Моней подрался, — складывая газету, буднично сообщил татуированный. — Отказался от менки. Определили место у параши.

Юрист окинул Манакова изучающим взглядом, отметив тщательно скрываемую растерянность, напряженное ожидание и в то же время жажду общения, поддержки. В глазах новенького затаился страх, мелкий, подленький, — страх одиночки перед уже успевшей сложиться в камере общностью людей, совершенно ему незнакомых и черт знает на что способных.

— Зря, — доставая из пачки сигарету, усмехнулся Юрист. — Парень, по всему видно, свой. Как тебя зовут? Виталий? Можно без отчества, здесь не дипломатический раут, к моему глубокому сожалению. Но раз уж судьбина забросила нас сюда, приходится мириться. Моне дашь из передачки что-нибудь получше и курева, а то у него здесь ни одного кореша нет, да и родни не осталось, некому прислать. На этом будем считать инцидент исчерпанным, а у параши ляжет наш старикан. Ему все равно завтра-послезавтра на судилище, потом в собачник и по этапу. Все!

Обитатели камеры молча выслушали своего старшего и освободили Манакову место в середине нар. Тощий пожилой человек с морщинистой шеей безропотно переместился к параше…

Потянулись долгие тюремные дни, полные вынужденного безделья и мучительной неизвестности, прерываемой вызовами на допросы к следователю. Там Манаков узнал, что Зозуля давно был на примете у милиционеров и его все равно бы арестовали, но тут в поле зрения органов, на свое несчастье, попал и Виталик. Ну как не вспомнить предостережение зятя — Мишки Котенева — и не выругать себя последними словами за то, что вовремя не прислушался? Хотя чего уж теперь? Благо сестра не забывает, и регулярно от нее поступают передачи — сало, чеснок, лук, фирменные сигареты. Все это делил Юрист в вельветовом костюме.

Постепенно Виталий привык к камерному бытию, если, конечно, к этому когда-нибудь можно привыкнуть. Но жутко давило замкнутое пространство и невозможность хоть на минуту вырваться из него, особенно когда так хочется на волю, на свежий воздух, чтобы подставить пылающий от темных дум лоб порывам ветра.

Подъем, уборка камеры, очередь к параше и умывальнику, завтрак, игра в шахматы и шашки, надоевшая болтовня с соседями по камере, каждый из которых ежедневно подолгу убеждал себя и других, что он только лишь несчастная жертва обстоятельств и нисколько не виновен в том, что ему пытаются пришить бездушные следователи, изобретающие все новые и новые каверзы, на которые нельзя ответить, поскольку сидишь здесь, а они творят на воле все, что им заблагорассудится.

Потом обед, тянущееся, как патока, время до ужина, прием пищи — если ею можно назвать то, что шлепали из черпака в миску, — а там и отбой. Хорошо еще, научился забываться в призрачной, нарушаемой стонами и храпом тюремной темноте, а то в первые ночи никак не закрывались глаза и все ждал мести Мони — бродяги и хулигана, неизвестно зачем прикатившего в Москву из столицы всех бродяг города Ташкента, чтобы устроить здесь пьяный дебош.

Многому научился Манаков и многое узнал. Научился есть то, от чего бы раньше брезгливо отвернулся, зажимая пальцами нос; научился жить и заниматься своими делами, когда кто-то восседает на унитазе, на глазах всей камеры;

научился отбрасывать стеснение и принимать вещи такими, каковы они есть; научился молчать на допросах или изворотливо лгать следователю. И все время мучила, не давала покоя одна и та же мысль: а что же драгоценный зять, почему он не хочет ничем помочь? Ведь стоит только Виталику открыть рот, и следователь будет готов, наверняка будет готов простить ему многое за рассказы хотя бы о малой доле того, о чем даже не догадывается жена Котенева, в девичестве Манакова. Но Виталий молчал и ждал — не может же Мишка напрочь забыть о родственнике?

Узнал Манаков тоже весьма многое — как опускают в камере, ставя человека на самую низкую ступеньку в негласной внутренней тюремной иерархии, и заставляют его делать противное природе полов и обычно вызывающее у нормальных людей чувство брезгливого недоумения. Узнал, как переводят опущенного в разряд «обиженных» и, надолго приклеивая ему этот страшный ярлык, отправляют с ним в зону. А тюремный телеграф работал без перебоев, и все знали всё и обо всех — ничего не утаить, ничего не скрыть. Узнал, как надо говорить с адвокатами и чего опасаться на допросах, как скрывать недозволенные предметы при внезапных обысках в камерах…

Менялись обитатели нар, но Юрист оставался — дело его оказалось длинным и запутанным, многоэпизодным, — с «картинками», как говорил он сам. Время от времени на него находила блажь поразглагольствовать на правовые темы, и тогда вся камера с интересом прислушивалась к суждениям старшего.

— Законодатель мудр, как любят говорить наши правоведы, — покуривая «Мальборо» Манакова, авторитетно вещал Юрист. — Это и ежику понятно: чем ближе к заду, тем ноги толще. Не скажу, что наши законники голова, но в некоторых местах они к ней приближаются. Знаете ли вы, что в проклятой царской империи суды присяжных выносили до сорока процентов оправдательных приговоров? Нет? А наши сколько? Ноль целых ноль десятых. Журналисты пишут в газетках об особых тройках времен культа. Но разве сейчас в суде не та же самая тройка? Состоящая из зависимого от властей судьи и неграмотных в правовом отношении заседателей, делающих то, что им скажут? Вот так. Адвокаты? А я отвечу — блеф! Видимость, дым, пустота. Внесут в последний день следствия свое хилое ходатайство, которое через полчаса отклонят. Они не имеют права самостоятельно собирать доказательства, истребовать документы, допрашивать свидетелей защиты и процессуально оформлять их показания, не могут обжаловать действия следователя, отклонившего ходатайства защиты или обвиняемого. А почему? Потому, что у нас процессуальные формы лишают возможности защищать интересы всех, кто участвует в процессе. В том числе и нас с вами. Вон, Манакову нашли модного адвоката, а тот только и может, что бумажки строчить да жалобно вздыхать в ответ на просьбы подзащитного. Как пить дать, впаяют Виталику срок и на суде огласят резолютивную часть определения, а само определение напишут потом. И жаловаться на то, что в законе одно, а на деле совсем другое, будет некому. Можешь, конечно, дописаться со своими жалобами аж до Верховного суда. Ну и что? Там раз в три месяца собираются солидные дяди для рассмотрения протестов на судебные решения по делам. Но рассматривают до сорока дел сразу! Вылезет какой-нибудь заслуженный правовед на трибуну и, за пару минут, начнет бодро излагать другим, сладко дремлющим в креслах, суть дела, а те, открытым голосованием, решат — удовлетворять протест или нет. А никто из них самого дела в глаза не видел и никогда не увидит. О какой презумпции невиновности, позвольте вас спросить, имеет место речь здесь, в камере следственного изолятора? Вернее говорить о презумпции виновности каждого, попавшего сюда.

Манаков слушал и сокрушенно кивал — все так, кругом прав Юрист, адвокат действительно только тяжко вздыхает и репетирует речь, а судебное разбирательство неумолимо приближается. Слава богу, что теперь в зоне не добавляют срок, как в прежние, страшные времена. И на том спасибо…

Суд в памяти Виталия почти не отложился — только запомнилось заплаканное лицо сестры, сидевшей в первом ряду, почти рядом со скамьей подсудимых.

«Господи, стыд-то какой, словно ты голый на миру, — отстраненно подумал Манаков, поднимаясь со скамьи подсудимых при будничном сообщении секретаря суда: „Встать, суд идет“. — Хорошо, что здесь никто не знает нас, в зале больше просто любопытных».

Судьей была полная пожилая женщина с пучком на затылке, сжавшая в нитку удивительно тонкие губы, так не подходившие к ее круглому лицу, слегка тронутому оспой. Прежде чем сесть в судейское кресло с высокой спинкой, она тщательно расправила складки платья — строгого, темного, туго обтягивающего ее располневшую фигуру, а потом положила руки на том дела. Тускло блеснуло широкое обручальное кольцо на пухлом пальце.

Заседатели ему тоже не понравились. Слева от судьи сидел худощавый мужчина, похожий на отставного военного с рядами разноцветных орденских планок на штатском сером пиджаке. Он близоруко щурился и постоянно выставлял вперед правое ухо — видимо, то, которым лучше слышал.

Справа ерзала в кресле молоденькая девчонка с неестественно ярким румянцем на щеках — от волнения раскраснелась или судебные заседания для нее еще в новинку и она неумеренно нарумянилась?

— Слушается дело… — глуховатым голосом начала судья, и Манаков опустил голову, уставив глаза в плохо промытый пол.

Где взять силы, чтобы выдержать и вытерпеть все? А впереди еще столько, что просто страшно подумать. Всеведущий Юрист авторитетно предрек ему не меньше пяти лет на общем режиме, ну, в крайнем случае, при счастливом стечении обстоятельств и милосердии судей — три года. Великовата сумма валюты, которую Виталик добыл и передал Зозуле. Великовата, чтобы рассчитывать на короткий срок.

Ладони вспотели, и он поминутно вытирал их о брюки, а ноги почему-то начали мерзнуть, как будто по полу нестерпимо тянуло ледяным сквозняком.

Зачитывали какие-то бумаги, — с точки зрения Манакова, совершенно никчемные, — но его адвокат довольно кивал лысоватой головой, с зачесанными поперек плеши волосами, тщательно записывая нужные места в блокнот. Бездумно следя глазами за быстрым бегом его шариковой ручки по листу, Виталий вдруг почувствовал, что все происходящее отчего-то перестало волновать его — не потеют больше ладони, не мерзнут пальцы на ногах, ушла противная дрожь из тела, перестали навертываться на глаза слезы жалости к себе. Перегорел?

Судья вела заседание в бодром темпе, словно очень торопилась поскорее отправить Манакова в отдаленные места и освободить себя, присутствующих в зале и огромный город за его стенами от преступившего закон человека, нарушившего нормы, установленные другими людьми, как будто заранее предугадавшими, что родится на свет Виталий, повстречает на своем жизненном пути Анатолия Терентьевича Зозулю и поддастся соблазну сорвать куш на незаконных операциях с валютой.

Речь прокурора, представлявшего обвинение, была краткой. Говорил он высоким, звонким голосом, сохраняя на лице выражение любимца учителей, всегда получающего одни пятерки и твердо вызубрившего заданный на сегодня урок. Глядя поверх голов сидящих в зале, он попросил суд назначить Манакову срок в пять лет лишения свободы.

Виталий отвечал на вопросы, особо не задумываясь над тем, как он выглядит и что говорит, правильно отвечает или делает себе только хуже. Допросили свидетелей, зачитали характеристики и объявили перерыв. Сестра рванулась к барьерчику, отделившему брата от свободных людей, и милосердные конвоиры дали ей возможность перекинуться с Виталием несколькими ничего не значащими фразами.

После перерыва заседали долго — выступал адвокат, просивший суд о снисхождении и учете положительных характеристик подсудимого. Он проникновенно говорил о целях и задачах уголовного наказания, должного помочь осужденному осознать вину и твердо встать на путь исправления.

Судья слушала адвоката с непроницаемым лицом; отставник-заседатель морщился, как от зубной боли, и слегка массировал кончиками пальцев левую сторону груди. Молоденькая заседательница прижимала ладони к щекам, и видно было, что ей тоже хочется что-то сказать, но она никак не решается.

Прокурор иронично улыбался, а сестра, по-прежнему сидевшая в первом ряду, внимала адвокату с видом неофита, слушающего проповедь обожаемого пророка, и согласно кивала при каждом патетическом пассаже. У Виталия создалось впечатление, что защитник выступает специально для нанявшей его сестры, честно отрабатывая гонорар, но не веря в действенность своих слов.

Суд удалился на совещание, и Манаков почувствовал себя жутко усталым и вконец опустошенным. Хотелось только одного — скорее бы все кончилось!

Приговор слушали стоя.

— Именем Российской Советской Федеративной Республики…

До чего же противный голос у судьи. Отчего она теперь совершенно перестала торопиться, хотя за окнами уже синеет вечер и нормальные люди заканчивают рабочий день? Тянет и тянет слова, будто пережевывает жвачку, стремясь отдалить момент, когда произнесет:

— …к четырем годам лишения свободы…

— Виталик! — Сестра зарыдала и начала биться в истерике.

Манаков закаменел. В голове вертелись цифры: он пытался сосчитать, сколько же это будет дней, но никак не получалось — мешало нечто непонятное, все время отбрасывавшее его назад, к словам «четыре года лишения свободы». Полторы тысячи дней? Нет, кажется, больше. Правда, должны учесть отсидку в предвариловке, как сокамерники именовали следственный изолятор. Однако все равно ой как долго придется жить за проволокой, где свои законы и понятия о целях и задачах наказания, совершенно отличные от писанных на бумаге людьми, никогда не хлебавшими тюремной баланды…

Этап для отправки в колонию общего режима собрали на удивление быстро. Очередной медосмотр, и вот поздно вечером Манакова вывели и под конвоем доставили из пересылки на глухой, скрытый от посторонних глаз перрончик железнодорожного узла на Красной Пресне. Там уже ждали спецвагон и другой конвой. Вагон прицепили к нужному поезду, тянувшемуся по забитым составами путям ближе к Уральским горам, и осужденный Виталий Николаевич Манаков поехал к месту отбывания наказания, определенного ему народным судом.

Дорогой оказавшийся с ним в одной клетушке старый бродяга-алкоголик делился воспоминаниями об ЛТП, в которых ему довелось побывать «на лечении».

— Худо, — показывая в жалкой улыбке синеватые беззубые десны, доверительно жаловался он Виталию. — Водочки знаешь как хочется? Аж скулы сводит и дрожишь. А тебя обыскивают, жратву, какая от родни передана, силком отбирают. Голодно. Работаешь частенько по двенадцать часов, а только заерепенился, попробовал права качать, так вогнали насильно двадцать кубиков сульфазина — и «задеревенел». Не приведи господь так лечиться. Выходных, почитай, и не бывало, а вечером, того и гляди, на «продленку» погонят, то бишь на сверхурочные. Но денежек, какие ты заработал, если начальство прижало задницей картотеку и сидит на ней, и не думай потом получить!

— Но там же не тюрьма? — удивился Манаков.

— Не тюрьма, — горестно вздохнув, согласился бродяга, — однако иные ЛТП похуже будут, чем крытки.

— Чего? — не понял Виталий.

— Крытка, тюрьма значит, — с усмешкой пояснил невольный попутчик. — Ты лучше скажи, чего делать умеешь? Без рукоделия, парень, в зоне худо. Я вот, к примеру, раньше художником по металлу был, потому надеюсь и там нормально пристроиться. Чеканку отобью для клуба или начальника отряда, замполиту помогу портретики окантовать, оформить чего, стенгазетки нарисую на три года вперед. За это мене пачка чайку перепадет, сигареток дадут. Другие, кто в механике силен, машины ремонтируют начальству или другую пользу приносят.

— Ничего не умею, — отвернулся к решетке двери Манаков.

— Худо, — опять вздохнул бродяга, устраиваясь подремать. — Ломать тебя станут, парень…

В зоне опять медосмотр и неизбежный изолятор — для карантина. Холодно, голые, давно не крашенные стены, остывший суп из несвежего, вонючего сала, который хочется выплеснуть в парашу, но приходится есть, чтобы не потерять силы. Изучение правил внутреннего распорядка учреждения, тоска, бессонные ночи, заглядывающие в узкое зарешеченное оконце чужие колющие звезды на темном небе и отдаленный злобный лай сторожевых собак.

Через десять дней он попал в отряд, получил место на двухъярусных нарах и «прописку» — ночью потихоньку вставили между пальцев ног скрученные жгутиками бумажки и подожгли, устраивая новичку «велосипед».

Вскоре его зачислили в разряд «мужиков», покорно тянущих лямку и не примыкающих ни к активу — группе осужденных, входивших в секцию профилактики правопорядка, ни к верховодившим в отряде «культурным мальчикам» — крепким ребятам, с накачанными мышцами, исповедовавшим культ грубой физической силы. Все теплые места — в каптерке, банщиком, нарядчиком — были захвачены ими, и зачастую офицеры прислушивались к мнению этой группы, своими методами помогавшей им держать отряд в повиновении. И вообще, отрядные офицеры с осужденными старались почти не общаться, опираясь на бригадиров и завхозов. Не общались до тех пор, пока осужденный не совершит проступка, а тогда, в наказание, шизо — штрафной изолятор, или ПКТ — помещение камерного типа. Близкие к начальству не забывали выдвинуть себя на доску передовиков, что казалось Манакову жутким извращением и кощунством — зона, осуждение и вдруг Доска почета? — внести свои фамилии в список на поощрение, получение разрешений на свидания.

Посылки, приходившие от сестры, как правило, отбирали «мальчики», но Виталий не старался что-либо утаить и не пытался вступить с ними в конфликт — он видел, как опускают ночью непокорных, ломают их, заставляют выполнять норму за себя, принуждают к гомосексуализму. Однако нервы начали сдавать, и он понимал, что может не выдержать, сорваться, и тогда неизвестно, как повернется дальше судьба. Что же делать?

Оставалась единственная надежда на сестру — она может уговорить, умастить своего муженька, а у того есть связи и знакомства с нужными людьми, они должны и могут хоть чем-то помочь — перевести на хорошее место, замолвить слово перед начальством. Но как дать знать сестре, как попросить ее о помощи?

Начинаешь в редкие свободные минуты писать письма, а карандаш вертится в пальцах и в голове неотступно сидит мысль о том, что все твои послания пройдут через чужие руки, их прочтут чужие глаза, да и скажешь ли все в письме? Получить свидание? Практически несбыточная мечта.

Но ведь он смолчал, ни разу ничего даже краем не вякнул о Мишке, — «никого не взял с собой», как говорят в зоне. Неужели Котенев этого не оценит? Где же выход?

В производственной зоне он долго присматривался к Вороне — Гришке Анашкину, прозванному так за разлапистую походку, напоминавшую походочку помойной птички-санитара. У Гришки уже начали отрастать волосы — через месячишко выйдет на свободу, вдохнет воздух воли и вернется в Москву. Статья у него не слишком тяжкая — угон транспорта, — дадут прописку.

Конечно, Анашкин не сахар — груб, хамоват, может ради развлечения и «куму» настучать — «кумом» называли начальника оперативной части, — с Вороны станется, но раньше его никто из зоны не выйдет, по крайней мере из их отряда. А в других отрядах знакомых нет. Рискнуть?

Анашкин знается с контролерами — те втихую снабжают его чаем, из которого при помощи тщательно скрываемых от чужого глаза самодельных кипятильников варят чифирь. С воли иногда тоже «подпитывают», перебрасывая через забор зоны грелки с вином — не просто так ведь это делают? А Гришка и здесь на одной из первых ролей. Но кому еще довериться, а ждать и жить без надежды больше просто нет сил.

Решиться на разговор Манаков смог только через неделю. В производственной зоне, где заключенные изготовляли ящики для упаковки каких-то деталей, он долго ждал подходящего момента — сначала мастер вертелся поблизости, потом Анашкин отходил или не вовремя появлялся контролер. Наконец, улучив момент, Виталий подошел к Вороне.

— Есть разговор, — встав за его спиной, негромко произнес он.

— Ко мне? — Григорий чуть повернул голову и недоуменно поглядел на Манакова. Но тем не менее отложил приготовленную к распиловке доску и, не выключая циркулярки, отошел в сторону, знаком пригласив Виталия следовать за собой. — Чего тебе?

— В Москву поедешь?

— Ну? — Ворона склонил голову набок, пытаясь уяснить, куда гнет Виталий. — Говори, чего надо? Короче давай.

— Хочу попросить об услуге. Надо позвонить одному человеку и, если удастся, встретиться с ним.

— Зачем? — Анашкин заинтересовался, достал сигареты и даже угостил Виталия, чего раньше никогда не делал.

— Расскажи ему, как прекрасно живется в нашем санатории, — грустно усмехнулся Манаков. — Он должен мне помочь.

— Вона, — ощерился Гришка. — Ну, во-первых, ничего не делается «за спасибо». Осознал? А во-вторых, этот твой друг свободно может послать меня по известному адресу.

— Не пошлет. — Раздосадованный таким поворотом разговора, Виталий ухватил за рукав черной робы хотевшего уйти Гришку. — Не пошлет, — убеждая себя и собеседника, повторил он. — Скажи ему, что я никого не взял с собой, хотя мог это сделать. И тебе этот человек заплатит за все хлопоты.

— Сколько? — быстро спросил Анашкин.

— Много, — прикрыл глаза Манаков. Он блефовал, не зная, как отреагирует на неожиданный телефонный звонок Мишка Котенев, но что еще остается делать в таком положении?

Ворона задумчиво курил, выпуская дым из ноздрей, и, казалось, совсем забыл о стоявшем рядом с ним Виталии. Наконец Анашкин бросил в жестяную урну окурок и поглядел Манакову прямо в глаза:

— Так ты говоришь, хорошо заплатят?

— Да! Главное, позвонить и сделать все так, как я прошу, — многозначительно понизил голос Виталий. На Гришку должно подействовать, ум у него недалекий, но зато жаден без меры.

— Записывать телефон нельзя, — задумчиво протянул Анашкин, — обшмонать могут. Найдут бумажку, и все пропало. Давай говори, попробую запомнить…

В очередь на обыск при выходе из производственной зоны — контролеры искали запрещенные предметы, опасаясь, чтобы кто-нибудь из осужденных не пронес с собой заточенную отвертку или нечто подобное для использования в ночных разборках, происходивших время от времени в бараках, — Манаков специально встал за Вороной.

Уставив глаза в немытую шею Анашкина с рельефно выступающими позвонками, он думал, правильно ли поступил, доверившись ему. А что, собственно, еще остается делать, кроме как доверяться? Ждать? Чего ждать? Пока люди и обстоятельства тебя здесь окончательно превратят в скота, заставив навсегда потерять последние остатки самоуважения? Или ждать, когда «мальчики» переведут тебя в разряд «обиженных», сломают или доведут до последней стадии отчаяния? Ждать этого? Или ждать, когда будет освобождаться другой, более приличный человек?

«Приличный, — горько усмехнулся в ответ на свои мысли Виталий. — Оглянись вокруг, идеалист! Где здесь приличные люди, где? Все, в том числе и ты сам, названы самым гуманным в мире судом преступниками. Один украл, другой угнал чужой автомобиль, что в общем-то равносильно хищению, но, по непонятным причинам, отнесено законом, вернее людьми, написавшими этот закон, к „завладению чужим транспортом без цели хищения“. Хотя какая разница владельцу автомобиля, если его родных колес нет на месте? Сзади сопит хулиган, именуемый на жаргоне бакланом, искупавшийся голым в фонтане на центральной площади города, за ним в очереди на обыск стоит пьяница-дебошир, надевший на голову соседу помойное ведро. Хочешь отыскать среди них приличного, по твоим понятиям, человека и довериться ему? Нет уж, если и ждать, то только ответа с воли, когда проклятый Анашкин доберется наконец-то до Москвы и позвонит Котеневу».

Пройдя уже ставшую привычной процедуру обыска, когда по тебе настырно шарят чужие, сноровистые, как у профессионального карманника, руки, Виталик вышел из производственной зоны.

Теперь каждый из них с нетерпением будет считать дни, часы и даже минуты, остающиеся до освобождения. И неизвестно, чье нетерпение в этом тягостном ожидании будет сильнее — Гришки или его, Виталия? Но страшит, что потом потянутся еще более тягостные дни ожидания и неизвестности — кто даст гарантию, что Ворона опять не «залетит», еще не добравшись до родного города? От него можно всякого ожидать, а ты, сидя здесь, не узнаешь ничего. Будешь ночами кусать тощую подушку, орошая ее слезами бессилия, и мычать от тоски, как тот бычок, которого тащили на веревке два удивительно похожих друг на друга мужика, чтобы привязать к деревцу и ахнуть обухом топора в лоб, прямо между молодых, упрямо торчащих рожек.

Нет, гнать от себя такие мысли, а то не выдержишь и сплетешь себе втихую удавочку, навсегда рассчитавшись с белым светом. Попробуем каждый день уверять себя, что Ворона обязательно доберется до Москвы, нигде не напьется и не уворует, не сядет, не забудет номер телефона и позвонит Мишке.

Черт, а если он не позвонит в первый день по приезде? Надо улучить момент, напомнить ему номер телефона и попросить позвонить не откладывая.

Шагая в строю других заключенных, одетых в одинаковые черные робы, к бараку отряда, Манаков загадал — если число шагов до дверей барака окажется четным, то Ворона обязательно позвонит. Специально подгадать невозможно — смотреть вперед мешают спины других заключенных, и не изменишь шага. Итак, раз, два, три, четыре…

До дверей барака оставалось ровно тридцать пять шагов.

В ночь перед освобождением Анашкин не сомкнул глаз. Уже отдана приятелю новенькая роба — отдана без сожаления, с облегчением и даже некоей щедростью. Уже почти со всеми обо всем переговорено, и не по одному разу, во всех подробностях обсуждено, что выпить на воле и чем закусить, как лучше ехать, какие сигареты курить, какого фасона и цвета справить брюки и какую завести себе бабу. Даже придурок Манаков несколько раз напомнил номерок телефона, который Григорий и так накрепко запомнил — авось пригодится когда, ведь жизнь — штука круглая: сегодня ты пан и при деньгах, а завтра гуляешь босиком и до смерти рад любой подачке.

Нет, все, кончится завтра этот кошмар, когда на улице минус тридцать, а в производственной зоне гуляют злые сквозняки, но санчасть не освобождает от работы без температуры в тридцать восемь и ни одного санинструктора в отряде. Перестанут тебе делать замечания за плохое пение в хоре, да еще и материть при этом. Брань, конечно, на вороте не виснет, а петь он с детства не умеет — медведь на ухо наступил и до сей поры с него не слезает. Но кого это интересует здесь? Отрядного, капитана Михалева? Черта с два!

Прощайте принудительная утренняя гимнастика в любую погоду, хождение строем, никогда не открывающиеся одновременно двери, хмурые контролеры, зануда замполит, хитроватый «кум»-оперативник, недоступный начальник колонии, соседи по бараку, обрыдшие нары и въевшийся до печенок запах свежих стружек в производственной зоне. Так и чудится, что целыми днями не ящики там сколачиваешь, а ладишь коробочку для себя.

До утра Анашкин пил чифирь с приятелями и говорил, говорил без умолку — не так, как для потехи заставляют по ночам говорить разных додиков в бараке, принуждая рассказывать во всех подробностях о связях с женщинами, — а говорил, хмелея от собственных речей и близости желанной свободы, должной прийти к нему с восходом солнца. О томительных часах, которые отнимут последние формальности, не хотелось думать — потерпим, дольше ждал. Он чувствовал себя невообразимо сильным и огромным от распиравшего его счастья и снисходительно поглядывал на остающихся здесь — в зоне, бараке, утром идущих строем сколачивать ящики в мастерских. Пусть завидуют ему, так же как он недавно завидовал другим, справлявшим праздник своей последней ночи в зоне, если, конечно, это тайное пиршество можно назвать праздником и проводами. Он теперь выше всех, остающихся здесь, он отбыл свой срок и выйдет завтра за ворота в вольный мир и станет хозяином самому себе — иди, куда заблагорассудится, и не опасайся, что окликнет контролер или лязгнет затвором охранник на вышке…

Утром — чуть пошатывающийся от усталости, моргая красными, воспаленными глазами, — Григорий пришел в сопровождении контролера в клуб. Наступал момент переодевания в цивильную одежду.

Ботинки за период долгого хранения на складе ссохлись и немилосердно жали. Анашкин зло выматерился сквозь зубы — не могли там, олухи, смазать вазелином, что ли, все одно сидят без дела, так хоть о других бы подумали. Пока в этой обутке дошкандыбаешь до станции, все пятки сотрешь, но не оставаться же в разбитой и опротивевшей лагерной обуви?

Обувшись, он потоптался на одном месте и, пройдясь туда-сюда по залу, между рядов стульев, решил — сойдет. Брюки нормальные, только слегка помяты, воротник рубашки можно не застегивать, сверху натянет пуловер, куртку под мышку и пошел.

Провели к начальнику колонии. Он подал Анашкину руку, предложил присесть и сухо осведомился о планах на будущее.

Опустив голову и глядя в пол, чтобы не встречаться взглядом с начальником — средних лет седоватым майором, — Григорий буркнул, что намерен поехать домой, в Москву. Там у него из родни есть тетка. Да, конечно, гражданин начальник может ни минуты не сомневаться — сразу по приезде Анашкин отправится в отделение милиции и подаст документы на прописку, на получение паспорта и, как только получит заветную красную книжицу, тотчас пойдет устраиваться на работу. Даже раньше пойдет, еще до получения паспорта, чтобы найти подходящее место. И урок, полученный по собственной глупости, приведшей его сюда, он тоже никогда не забудет. Гражданин начальник может и в этом нисколько не сомневаться — на свободу с чистой совестью.

Сказав это, Гришка понял, что несколько переборщил — майор недовольно поджал губы, и его лицо приняло отчужденно-замкнутое выражение.

— Не паясничайте, Анашкин, — вздохнул майор, — вам теперь действительно надо хорошенько подумать, как жить дальше.

Потом майор долго распространялся, наставляя выходящего на свободу осужденного на истинный путь. Ворона теребил лежавшую на коленях свернутую куртку и молча слушал, в нужных местах привычно кивая в знак согласия. Надоело все до тошноты, но куда денешься?

Наконец распрощались. С чувством облегчения пожав сухую ладонь майора, Анашкин отправился в канцелярию — получать билеты и деньги на дорогу. Там же предстояла и другая приятная процедура — оформление перевода заработанных в зоне денег на книжку в Сбербанк по месту будущей прописки.

«Общаковой кассы» — подпольного банка осужденных, создаваемого в целях оказания помощи освобождающимся и поддержания заключенных, — в зоне не было: администрация твердо следила за тем, чтобы не позволить возродить старые воровские традиции. Поэтому деньги — это дело, на первое время хватит, чтобы выпить и одеться поприличнее.

Нервный холодок нетерпения начал щекотать Гришку под ложечкой, вдруг нестерпимо захотелось почесаться, словно все тело искусано клопами или проклятым гнусом, — сколько держался, а на последних минутах перед волей не сдюжил, распустился, как только подумал о деньгах. С усилием заставив себя унять желание рвануть к воротам и заколотить кулаками по глухим створкам, чтобы скорее открыли и выпустили отсюда, Анашкин обреченно вздохнул и поплелся в канцелярию.

Но вот и эта часть процедуры закончена. Теперь выйдет отсюда уже не гражданин, а товарищ Анашкин, имеющий право избирать и быть избранным, вновь располагающий собой по собственному усмотрению и вольный принимать любые решения в отношении будущности бытия в кругу таких же свободных товарищей, живущих вне зон, ограниченных проволокой и решетками, вышками и контролерами, бараками и отрядными офицерами.

Выводил его к проходной отрядный — капитан Михалев, — донельзя опротивевший Гришке за время отбывания срока. Но провожатых к свободе здесь не выбирают, и пусть капитан будет тем, кто откроет заветные ворота в рай. Может, в этом и есть высшая правда, что именно он и останется последним напоминанием о зоне и долгих годах, проведенных здесь?

Капитан шагал к проходной неспешно, поскрипывая разношенными сапогами, в которых ходил зимой и летом. Шагал, сохраняя на лице невозмутимое выражение, и, только дойдя до первой, внутренней двери проходной, обернулся и выдавил из себя скупую улыбку:

— Все, Анашкин. Прощаемся. Надеюсь, навсегда?

— Все, — согласился Григорий, чувствуя, как мелкими иголочками закололо в ступнях и вдруг ослабли колени. Сейчас шаг за порог проходной, хлопок двери за спиной, потом пара-тройка шагов, и откроется другая дверь, а за ней иной мир.

В душе он пожелал капитану того, о чем не мог сказать вслух, но душа требовала, и он, хотя бы мысленно, выдал Михалеву все то, что о нем думает. Хорошо еще, отрядный не экстрасенс, о каких пишут теперь в газетках, и не умеет читать чужие мысли. Правда, заметив какую-то тень, мелькнувшую в глазах Анашкина, капитан на мгновение задержал его руку в своей, и это мгновение показалось Вороне вечностью.

— Все, — повторил Михалев и открыл дверь проходной, предупредительно пропуская Григория к свободе.

Последняя мелкая формальность, и открылась другая дверь. Прищурившись, как от яркого солнечного света, Анашкин шагнул за порог и остановился на крылечке перед тремя щербатыми ступеньками, не решаясь спуститься по ним. Какой он будет, его первый шаг по вольной земле?

Колония размещалась на окраине городка, почти у шоссе. По нему катили грузовики, легковушки, панелевозы; на покрытых пылью обочинах пучками торчала рыжеватая, жесткая, успевшая слегка пожухнуть трава. Серый асфальт лентой уходил на мостик, сгорбившийся над железнодорожными путями.

Сглотнув тугой ком, застрявший в горле, Анашкин сделал первый шаг, спустился по ступенькам и, не чувствуя под собою ног, пошел по обочине шоссе к мосту.

Голова казалась светлой, легкой и пустой до звона, ласкали глаз облезлые перила моста, давно не крашенные мачты освещения, проносившиеся мимо запыленные машины и змеившиеся внизу рельсы путей, по которым скоро покатит поезд к Москве. Интересно, есть ли в этом поезде вагон-ресторан?..

Глава 3

Ужинали, как всегда, вдвоем. Приняв предупредительно и заботливо поданную женой тарелку, Михаил Павлович благодарно кивнул и, не отрываясь от газеты, начал есть тушеное мясо. Лида положила себе и уселась напротив.

— Ты бы хоть дома поел спокойно, — попросила она.

— Да. — Котенев раздраженно отбросил газетный лист. — Пишут, пишут… Опять собираются в новую арктическую экспедицию. А кто, позвольте спросить, оплачивает никому не нужные лыжные походы к полюсу, когда в стране не хватает самых элементарных вещей? Очередные рецидивы болезни гигантомании.

Лида не ответила. Встала, подошла к плите и налила мужу чай — Михаил Павлович не любил горячий, считая, что это весьма вредно. Конечно, муж, как всегда, прав — плохо в детских домах, плохо с продуктами… Устанешь перечислять, с чем плохо. Но если не разрешать ходить к Северному полюсу, то чем тогда заниматься тем, кто туда ходит и получает за это деньги и награды?

При мысли о детских домах болезненно сжалось сердце. Сколько она уже лежала в разных больницах, сколько пролила горьких слез, скрывая их от мужа, сколько переплатила денег врачам, кандидатам наук и профессорам, сколько сделала дорогих подарков знахарям и знахаркам, а в доме по-прежнему холодно и пусто без детского смеха. И оба они стареют, никто и никогда не вернет им молодости — ни Мише, ни ей.

Почему Михаил так отрицательно относится к идее усыновить детдомовского ребенка или взять на воспитание малютку? Господи, она умолила бы любые строгие комиссии, умаслила их, завалила подарками, одела в самые роскошные одежды и обула так, как им и не снилось, — только дайте ей прижимать к сердцу теплый, пахнущий молоком комочек, дайте слышать рядом с собой тихое детское дыхание! Но муж как отрубил — только свои, денег не жалей! Уж она ли жалела? И вместе они уже ходили по врачам, выслушав страшный приговор — Михаил здоров, а она больна.

Как ее Миша был заботлив и предупредителен, как убивался, сколько сил приложил, чтобы помочь, — всех друзей и знакомых поднял на ноги, подключил все связи, чтобы она могла попасть к выдающимся светилам на консультации, лечь для лечения в закрытые клиники, летать к легендарным знахарям, но все оказалось впустую. Тлела еще надежда, поскольку без нее не может жить человек и чахнет от горя, слабеет перед невзгодами, но постепенно Котенев как-то успокоился, замкнулся в себе, практически перестал говорить на темы о детях, и все отчетливее засквозил между ними пока едва заметный холодок отчуждения. Но разве любящая женщина не сможет уловить начало конца по мимолетному взгляду, движению руки, ласкающему ее тело не так, как раньше, а привычно-равнодушно выполняя супружескую обязанность, делающуюся все более тягостной.

А еще сидит занозой другая боль, свившая себе гнездо в душе, — брат Виталий. Случившееся с ним Лида считала трагическим стечением обстоятельств и не могла примириться с услышанным на суде — нет, ее брат не такой!

Все попытки уговорить мужа помочь, попросить друзей вступиться, понять, что Виталик ей не только младший брат, что она перенесла на него, как и на Мишу, всю свою, не растраченную материнством, любовь, заканчивались неудачей. Котенев занял жесткую позицию: он отмалчивался, мягко отнекивался, а когда Лида начинала проявлять настойчивость и доставала его, стремился под любым предлогом закончить неприятный разговор.

Глядя, как Михаил, зажав в выхоленных пальцах тонкую позолоченную ложечку, мешает в чашке чай, Лида сказала:

— Вчера Виталик письмо прислал, — сказала и напряглась, ожидая ответной реакции мужа.

К ее удивлению, он воспринял начало очередного разговора достаточно спокойно.

— Что же он пишет из отдаленных мест? — опять подтягивая к себе газету, иронично хмыкнул Котенев. — Дают ему наконец свидание? Поедешь? Только скажи заранее, я позвоню, закажу билеты, а то потом не выберешься из этой глуши или придется тащиться на каком-нибудь скотовозе, в грязи и холоде.

— Нет, свидания ему по-прежнему не дают. — Лида почувствовала, что начинает заводиться: почему Михаил ерничает? Вот цена его благодушия — насмешка! Он насмехается над ней, над несчастным Виталием. Какая жестокость. Неужели нельзя наконец понять другого человека, принять, как свои, его страдания? Не чужой же ему Виталик, в конце концов?! — Я столько раз тебя просила, умоляла, — губы ее начали кривиться и дрожать, хотя она старалась сдерживаться, но его насмешливое равнодушие выбивало из колеи, — неужели ты не можешь ему помочь? Или не хочешь? Даже церковников пускают в больницы и тюрьмы, проявлять милосердие к несчастным…

— Ну-ну, этого еще не хватало. — Котенев отодвинул чашку и нахмурился. — Перестань реветь, слышишь?

Лида отвернулась, вытащила из кармана фартучка платок и промокнула глаза. Может быть, слезы помогут разжалобить Мишу и добиться своего?

Муж встал из-за стола, прошелся по кухне, заложив руки за спину. Остановившись за стулом жены, положил ладони на ее вздрагивающие плечи:

— Ну, перестань, Лидушка, полно. Я всегда ему твердил, что надо быть порядочным человеком.

— Ты же знаешь, Миша, он не виноват. — Она слегка потерлась щекой о его руку, и Котенев почувствовал, как на тыльную сторону ладони упала горячая слезинка.

Лида снова прерывисто всхлипнула и подняла к нему зареванное лицо с потеками туши на щеках. Котенев досадливо поморщился и убрал руки, украдкой вытерев то место, куда упала слезинка, о пижамную куртку.

— Ну, знаешь ли, — он опять начал мерить кухню шагами, — связаться с валютой?! Извини, но зачем надо было шастать по городу, добывать эти грязные бумажки, чтобы перепродать их неизвестно кому, какому-то Зозуле… Впрочем, теперь известно — такому же нечистоплотному проходимцу, только иной породы.

— Как ты можешь, Миша? — С ужасом глядя на него, Лида прижала кончики пальцев к вискам. — Миша!

— Что Миша? — уперев кулаки в бока, остановился напротив нее муж. — Что? Снова начинается сказка про белого бычка? Сколько раз мы с тобой уже говорили об этом, а? Твой братец опозорил всю родню! С какими глазами я должен отправляться к солидным людям на поклон и просить за него, тем более сейчас, в наше-то время? Что я скажу? Что мой близкий родственник, брат моей жены, в тюрьме?! Это я им скажу, да? Ты вообще соображаешь или нет?

— Ну, Миша, не говори со мной так, пожалуйста.

— Ага, не говори, — распалился Котенев. — Ты, наверное, плохо понимаешь, на что хочешь меня толкнуть? Я должен трепать свое честное имя, заработанное долгими годами, поставив его рядом с именем осужденного преступника? Да, именно преступника. Как я буду выглядеть в глазах тех, кого стану просить?

— Не смей так говорить о моем брате! — тонко вскрикнула Лида. — Слышишь? Не смей! Он просто несчастный человек!

— Вот как? — издевательски поклонился Котенев и шутовски развел руками. — Бедненький, несчастненький… Кто еще там, черт бы их?

Он быстро подошел к зазвонившему телефону и, сняв трубку, рявкнул:

— Да! — бросив трубку на рычаги, повернулся к жене: — Звонят из ЖЭКа, спрашивают, есть ли у нас горячая вода. Нет, ей-богу, страна дураков. Это я им, оказывается, должен сообщить: нет у меня воды или она есть.

Сунув руку за отворот пижамы, он начал массировать левую сторону груди, плаксиво сморщив полнощекое лицо.

— Пойми, я не могу, — тихо сказал Михаил Павлович. — Не могу поставить себя в ложное положение, понимаешь? У меня ответственный пост, я долго и тяжело работал, чтобы добиться такого положения в обществе, и теперь вдруг всем станет известно, что мой родственник — валютчик. Да о его художествах надо молчать в тряпочку и не высовываться. Я же ни разу не возражал против посылок? Посылай, пожалуйста, хоть каждый день посылай, отправляй все: икру, кофе, сигареты, туалетную бумагу, наконец. Но просить — уволь!

— Миша, я готова на коленях умолять. Ты мне только скажи, кто сможет решить все, как надо, я сама…

— Прекрати, — зашипел Котенев, тяжело опускаясь на стул. — Я запрещаю тебе говорить на эту тему. Могу я хотя бы дома иметь покой? Или мне превратить собственную кухню в филиал приемной Верховного суда? Хватит!

Он звонко хлопнул ладонью по столу и, вскочив, ушел. Сидя за столом, Лида слышала, как скрипнули дверцы платяного шкафа — Михаил одевался. Значит, сейчас опять уйдет и будет пропадать где-то до утра. Боже, нет никаких сил больше, но и остановить его нет сил. Куда ей идти, кому поплакаться и, самое главное, что она такое без своего всесильного мужа? Образования нет, зарплата мизерная, на приличное место устроил ее опять же он, а теперь и возраст такой, что думать о создании новой семьи просто смешно.

Не сказав жене ни слова, Котенев оделся и вышел из квартиры. К чертям, надоело! Разрыв вполне назрел, и его только приближают бесконечные скандалы, слезы, просьбы за братца-дурака, вляпавшегося в историю с валютой. Михаил Павлович и без того пережил массу неприятностей с этим делом и сто тысяч раз ругал себя последними словами, что хотя бы краем позволил заглянуть Виталию в собственные дела — стоило тому только чуть приоткрыть рот на следствии и… Обошлось, слава богу, сообразил, дубина, что лучше сидеть за меньшее. А ведь пригревал его Котенев не просто так. Думал: родственник, шустрый малый, надеяться можно.

Спустившись вниз, Михаил Павлович сел в машину, включил мотор, чтобы немного прогреть его, и закурил. Сейчас, наверное, его супруга рыдает на кухне, уронив голову на стол и воображая себя чуть ли не Марией Стюарт. Нет, к черту!

Отъехав от дома, притормозил у первого телефона-автомата и набрал знакомый номер. Долгие гудки, потом щелчок:

— Алло?

— Танечка? — ласково сказал Михаил Павлович. — Я сейчас буду, минут через двадцать…

Знакомство Котенева с Татьяной Васильевной Ставич состоялось совершенно случайно — бывает так, что судьба долго готовится свести вместе двух людей, но все никак не решается и даже сама ставит им преграды, разводя их в стороны, а потом вдруг наступает момент, когда промедление уже смерти подобно и каждый, если не встретит другого, пойдет по иному пути.

Отправляясь на очередное совещание к смежникам, Михаил Павлович не предполагал, что в этот день в его личной жизни произойдут определенные изменения, со временем приобретшие характер необратимых. Он тогда вообще мало задумывался над подобными проблемами — молодая, привлекательная жена, еще не успевшая стать привычной и волновавшая его как мужчину, не давала пока повода задуматься над необходимостью заводить интрижки. Нет, Котенев отнюдь не слыл праведником, но все проходило как-то так, не трогая сердце и оставляя лишь недолгие приятные воспоминания, быстро вытеснявшиеся Лидой, его Лидушкой — неизменно очаровательной, заботливой хозяйкой и любящей женой.

Когда ему представили Татьяну Ставич — нового экономиста у смежников, — Михаил Павлович только скользнул по ее лицу равнодушно-приветливым взглядом и одарил молодую женщину дежурной улыбкой. И тут же забыл о ней, вежливо кивнув и отойдя для разговора с главным инженером.

Второй раз они встретились тоже по делу — Котенев приехал отстаивать неотъемлемые права своего объединения.

Директор пригласил для разговора главного инженера и начальника планового отдела, вместе с которым пришла Татьяна Васильевна. Сидя напротив нее за широким и длинным столом в директорском кабинете, Михаил Павлович получил возможность приглядеться к новому экономисту — высокая грудь, красивые глаза, умело наложенный грим. Неброская, но очень привлекательная, уютная и располагающая к себе женщина. Когда Ставич выходила, чтобы принести необходимые документы, Котенев успел убедиться, что и ноги у нее высший класс. И тут же вспомнил присказку давнего приятеля, философски рассуждавшего: если вижу красивую бабу, думаю: почему не моя, а когда станет моей, не дает покоя другая мысль: зачем она мне?

Действительно, зачем она Михаилу Павловичу? Ставич явно не из тех, кто готов на недолгие, ни к чему не обязывающие связи. Она не станет благосклонно принимать подарки-откупы при расставании, а потом шарить вокруг глазами в поисках нового достойного приключения, способного принести шубку, цветной телевизор или нечто подобное — хотя бы продвижение по службе или теплое местечко. Нет, она явно не из таких, и надо ли топтаться вокруг в брачном танце, как мальчишка? Слава богу, пятый десяток разменял, повидал кое-чего в жизни. Но отчего же тянет к ней и хочется ощутить ее ладонь на своей щеке, зарыться носом в пушистые волосы, прижать к себе, чувствуя, как податливо-упруго изгибается стройное тело?

После совещания он специально завел разговор, позволивший Ставич задержаться и принять в нем участие. Почему-то не хотелось, чтобы она ушла, исчезла за высокими дверями кабинета, обитыми коричневым дерматином.

Месяц или два они не виделись — не было причин ездить к смежникам, и все ограничивалось телефонными звонками.

Когда Лиду в очередной раз положили в больницу на обследование, Котенев промаялся несколько дней, потом решился и набрал номер служебного телефона Татьяны Васильевны. Растягивая слова, сбиваясь и ругая себя за нерешительность, Михаил Павлович пригласил ее поужинать. К его удивлению, она согласилась.

В ресторане он сунул метру четвертную и получил столик на двоих, заказал ужин и, неожиданно для себя, начал выкладывать Ставич все как на духу — про неудачную женитьбу в молодости, долгое одиночество, счастливо обретенную Лиду и про ее ужасную болезнь, лишившую его последней надежды иметь детей.

Татьяна слушала не перебивая. Не кокетничала, не строила из себя черт знает что, а приняла его исповедь просто и естественно, словно они были старыми добрыми знакомыми или случайными попутчиками, доверившими друг другу самое сокровенное в полной уверенности, что оно не пойдет дальше гулять по свету. Она тоже рассказала о себе: недолгое и неудачное замужество, детей не было, разменялись и живет теперь одна, в новом районе. Сама родом не из Москвы, дома остались родители, и вообще, ее жизнь как у среднестатистической Марии Ивановны.

— Почему Марии Ивановны? — не понял Котенев.

Михаил Павлович после ужина отвез Ставич домой, вернулся к себе и долго курил, сидя на кухне, — какие бесы толкают его в пропасть страстей и как понять самого себя: неужели он любит одновременно двух женщин? Бывает ли такое, чтобы влекло к жене, прошибала слеза от умильной жалости к ней, чтобы хотелось ее успокоить, приласкать и в то же время чтобы в крови полыхал пожар при виде другой женщины, везде мерещилась она и приходила к тебе во сне? Чтобы желал слышать ее голос и упивался им, не вникая в суть произносимых слов, чтобы перед мысленным взором везде и всюду она — ее руки, губы, волосы?..

После того вечера они начали встречаться, тщательно скрывая это от всех. Через год Татьяна родила ему дочь. Михаил Павлович зарегистрировал ребенка на свою фамилию, но настоял, чтобы девочку отправили к родителям Ставич. Если выдавалось свободное время, они вместе ездили на машине проведать дочку, скрывая и от Татьяниных родителей, что не состоят в браке. Он видел, как двойственное положение тяготит ее, да и Лида о многом догадывалась, но не находил в себе сил поставить точку на семейной жизни, а Татьяна терпела и не подталкивала его. Он умасливал ее подарками, завалил деньгами и роскошными игрушками дочь, а на душе день и ночь скребло — ну, когда же ты наконец решишься? А тут еще посадили брата Лиды — дурака Виталия, — связавшегося с валютными операциями. Жена была просто не в себе, и он серьезно опасался за ее психическое состояние. Так и жил на два дома, разрывая сердце на части и не имея сил ни на что окончательно решиться…

Татьяна встретила его в длинном черном халате с вышитой на груди фиолетовой розой — его подарок, привезенный из загранкомандировки. Поцеловав ее в шею и ощутив тонкий запах духов, он в который раз дал себе слово презреть наконец давно обременявшие его правила приличия и переехать к ней окончательно. Совсем не хочется уходить отсюда и возвращаться к скандалам и просьбам. Но, видимо, еще не созрел, не произошел тот последний толчок, готовый побудить сорваться с места и, как камень, катящийся с горы, лететь вперед, не имея возможности вернуться.

— Поужинаешь? — Она помогла ему снять пиджак и подала тапочки.

— Нет, пожалуй, только чаю. — Он поймал ее руку и поднес к губам.

Боже, от чего он заставляет себя ежедневно отказываться и, главное, зачем? Идет на поводу собственной непонятной раздвоенности, страха потерять то, что есть в Лиде, не найдя этого в Татьяне? И в то же время потерять в Татьяне, не найдя в Лидии? Неужели он так и будет ходить от одной к другой, боясь сознаться себе, что его это почему-то устраивает? Но почему?

На кухне Котенев с удовольствием принял из ее рук чашку и почувствовал, что он дома, в тихой обители, защищающей от любых невзгод. Татьяна что-то негромко рассказывала о своих новостях, а он, мелкими глотками прихлебывая чай, наслаждался покоем и звуком ее голоса, совершенно не вникая в то, что она говорит, — главное, она здесь, рядом.

Зазвонил телефон, и Михаил Павлович досадливо повернул голову — как некстати нарушают тишину их вечера. Татьяна сняла трубку и, недоуменно подняв тонкие брови, сказала:

— Это тебя.

— Меня? — искренне удивился Котенев. Он никому не давал номера телефона этой квартиры. — Кто?

— Какой-то мужчина. — Она пожала плечами и отдала ему трубку.

— Да, я слушаю. — Михаил Павлович вновь ощутил легкий запах ее духов, исходящий от телефонной трубки, и сердце обдало теплой волной нежности. Но это ощущение быстро пропало.

— Извините за беспокойство, уважаемый Михаил Павлович, — голос явно незнаком, — но не хотелось беспокоить вас на работе или дома. Поэтому пришлось позвонить сюда. Еще раз извините.

— Кто это? — поинтересовался Котенев. — Чего вам надо?

— Вас беспокоит Лука Александриди. Хотелось бы с вами встретиться, предположим завтра, и обсудить некоторые взаимоинтересные вопросы. Надеюсь, не откажетесь?

— По-моему, мы с вами незнакомы. — Михаил Павлович тянул время, с лихорадочной поспешностью прокручивая в голове сотни возможных вариантов, кем инспирирован этот телефонный звонок. Жена отпадает: она уже получала анонимные письма, и даже присылали фото, на котором был он, Татьяна и их маленькая дочурка. Конечно, не обошлось без слез, упреков и скандалов, пришлось уезжать из дома, чтобы не присутствовать при очередной истерике. Тогда кто? Партнеры по «деловым играм»? Им-то зачем, они давно и хорошо знают друг друга. Милиция или более серьезное ведомство? Нет, те предпочитают действовать иными методами, заранее не предупреждая о своем интересе. Но кто же тогда? — Как вы получили номер телефона, от кого?

— Что мы пока незнакомы, верно, — с готовностью согласился невидимый собеседник, назвавшийся Александриди… Голос у него был глуховатый, принадлежавший явно пожилому человеку, и это несколько успокоило Котенева. — А насчет номерочка позвольте оставить вопрос открытым. Считайте это маленькой тайной.

— Вот как? — несколько озадаченно отозвался Михаил Павлович. — О чем вы хотите переговорить и где предлагаете встретиться?

— У меня есть к вам ряд предложений, которые не хотелось бы обсуждать по телефону. А встретиться я предлагаю на нейтральной площадке. Предположим, в «Арбате», часов в семь. Устроит?

— Возможно. Оставьте номер своего телефона, я вам перезвоню завтра и скажу, буду ли свободен в это время.

— К сожалению, я гость столицы и звоню из автомата, — вздохнул Александриди. — Поэтому и хочу договориться заранее. Поверьте, у меня нет никаких дурных намерений.

— Хорошо, предположим, я приеду, но как вас узнаю?

— Все предельно просто: подходите к метру, и он вас проводит к столику. И еще, хочу заранее попросить о маленьком одолжении. У меня множество дел в Москве, и потому могу несколько запоздать. Так вы не откажите в любезности подождать минут десять-пятнадцать. В таком случае простите заранее.

— Хорошо, — решился Котенев. — Постараюсь.

— Всего доброго, Михаил Павлович. — И в трубке раздались короткие гудки отбоя.

Допивать чай расхотелось. Отправившись в комнату, Котенев разделся и лег в постель, закурил сигарету — откуда взялся этот Александриди? Судя по фамилии, он грек, но каким ветром занесло его в Первопрестольную, если, конечно, он не врет, что приезжий, и действительно звонил из автомата?

Пришла Татьяна, медленно снимая халат, тихо спросила:

— Тебя расстроил звонок?

— Не знаю, — примяв в пепельнице сигарету, честно ответил Михаил Павлович. — Звонил какой-то Лука Александриди.

— Александриди? Кто это?

— Завтра узнаю, — успокоил ее Котенев и выключил свет…

Утром, приехав на службу, Михаил Павлович долго сидел за столом, раздумывая, позвонить ли жене. Часы показывали половину десятого, мерно урчал кондиционер, было слышно, как за дверями кабинета тюкала на машинке секретарша — недавно взяли новенькую. Смазливая, хорошо умеет варить кофе, нравится посетителям, но до умения и опыта Маргариты Александровны, ушедшей на пенсию, ей еще ой как далеко. С Маргаритой вообще не возникало никаких проблем — она почти не болела, в самые сжатые сроки готовила деловые бумаги, прекрасно владела пишущей машинкой и знала стенографию, но потом вдруг слегла. Да и то, не девочка, за шестьдесят уже. Пришлось искать другую секретаршу, а хорошую разве сразу найдешь?

Звонить Лиде не хотелось — одна отрада, что она сейчас на работе и не будет устраивать скандал, начав выяснять отношения в присутствии сотрудниц. Лидия вообще довольно скрытная, а на работе тем более постесняется трясти на виду у всех грязное белье семейных неурядиц. Ну, звонить или нет? Жалко ее, почему-то жалко до сих пор, или это не дает покоя совесть, заставляя сохранять хотя бы призрачную видимость того, что было когда-то, но безвозвратно прошло?

Решившись, он все же позвонил жене, поговорив с ней довольно сухо и ничего не объяснив — такой тон уже вошел в привычку, да и она старалась сохранить на работе реноме замужней женщины и не пустилась во все тяжкие по телефону. Мы вообще давно приучили женщин к тому, что они считают себя счастливыми только в том случае, если у них есть штамп в паспорте о регистрации брака и диплом о высшем образовании. Но счастливы ли они этим на самом деле?

С облегчением положив трубку, Михаил Павлович вытер вспотевший лоб и закурил — одно тяжкое дело свалено с плеч. Теперь, прежде чем погрузиться с головой в работу, стоит решить еще один вопрос — ехать сегодня на встречу с неизвестным Лукой Александриди или воздержаться от посещения ресторана «Арбат»?

Вдруг вспомнилось, как еще совсем сопливым мальчишкой, копаясь в куче песка, сваленного с грузовика около стройки, Михаил нашел несколько монеток и принес их домой, отстояв право владеть ими в драке со сверстниками. Мать заметила его находку, когда он раскладывал свои сокровища на полу, и взяла одну монетку. Это были действительно сокровища — пять золотых царской чеканки. Вот тогда маленький Котенев впервые понял власть и силу золота — мать аж задохнулась от счастья и устроила ему допрос с пристрастием: где взял, у кого, кто видел? Не вполне понимавший, в чем дело, Мишка честно рассказал о находке. Мать взяла у него все монетки, дав взамен красивые блестящие пятаки, пошла по делам и вернулась с большой бутылью постного масла, пакетами с крупой и картошкой, шматком сала и хлебом.

Время было тяжелое, послевоенное, карточная система, жили все голодно, а тут вдруг привалило такое счастье. И с той поры навсегда осталось у Михаила ощущение сытости, связанное с золотыми монетками, а детские впечатления самые сильные.

Позже он дал себе слово стать независимым человеком, богатым и обеспеченным, приложив для этого все силы. По-разному поворачивалась судьба, мотало по свету, служил в армии, учился, но упорно добивался своего и, наконец, добился. А дуралей Виталик, братец богоданной супруги, чуть было не пустил все по ветру, связавшись с проклятым Зозулей и добывая для него валюту.

Котенев был зол на Виталия, но в то же время не собирался полностью отказываться от него — парень смышленый, оборотистый, отношения с его сестрой в делах роли не играют, еще можно использовать мальчишку, когда отбудет срок. А пока пусть помучается. Выйдет, оглядится, опять придет к зятю, но уже битым и пуганым. Начнет, как та ворона, от каждого куста шарахаться. Но пусть он знает, кому обязан, и не забывает этого никогда.

От дел он оторвался, когда в приемной затих стук пишущей машинки — неужели уже шесть? Да, действительно, шесть часов, а секретарша никогда не задерживается.

Ну что — ехать на встречу в «Арбат» или послать грека Луку Александриди по известному адресу? Если ехать, то, наверное, надо бы позвонить Лиде, предупредить, что задержится. С другой стороны, начнется тягостный разговор, а дома все равно предстоит объясняться. Лучше отложить противное и неизбежное мероприятие на поздний вечер, когда можно будет завалиться на кровать и повернуться к супруге спиной. Тогда пусть выговаривает все сразу, выливает накопившееся.

Итак, выбираем встречу в ресторане.

Собрав со стола бумаги, Котенев открыл сейф, положил в него папку и закрыл дверцу. Немного подумав, открыл ее вновь и достал небольшой японский диктофон. Положил его рядом с сигаретами — полез за куревом и включил запись, а потом ее можно не раз прослушать, проанализировать, не надеясь, что память сохранит все нужные подробности долгого разговора. Если беседа будет короткой, тем лучше. В любом случае пленки хватит.

Найти место на стоянке оказалось делом сложным, и Михаил Павлович прилично покружил, высматривая, где бы поставить жигуленок. Наконец, припарковавшись в глухом переулочке, пешочком отправился к ресторану, поглядывая по сторонам — обычная толпа, люди спешат с работы домой, ныряют в стеклянные двери магазинов, глазеют на витрины, выстраиваются в очереди к лоткам и киоскам, без толку снуют по вечно продуваемому всеми ветрами проспекту в поисках дефицита. Ближе к ночи толпа рассосется, закроются магазины, останутся только кучки желающих попасть в кабаки, стойко ожидающие у закрытых швейцарами дверей.

Поднявшись по ступенькам, Котенев вошел в вестибюль ресторана. Если по лестнице вниз — попадешь в «Лабиринт», а двери верхнего зала «Арбата» слева — видны длинные ряды сервированных столиков, пустая эстрада, лаково блестит паркет в проходах.

Отыскав взглядом метра, Михаил Павлович направился прямо к нему:

— Мне здесь назначено свидание.

— Минутку, — молодой метр достал блокнот и перелистал страницы, — фамилия ваша?..

— Котенев.

— Да, пожалуйста. Прошу!

Он повел гостя к столику у окна и предупредительно подвинул стул. Михаил Павлович сел. Пока все идет так, как обещано неизвестным греком — действительно заказан столик на двоих, а шустрый официант уже несет закуски и бутылку коньяка. Признаться, у Котенева имелись сомнения, и он думал, что метр только недоуменно вытаращит глаза в ответ на вопрос. Тогда можно было бы слегка посмеяться над собой и отправиться восвояси, недоумевая — кто же столь ловко разыграл его, заставив приехать сюда? Однако Александриди, похоже, совсем не шутник.

— Скажете, когда подавать горячее? — доверительно наклонился официант.

— Ладно, — небрежно махнул рукой Михаил Павлович. — Откройте пока минеральную.

Официант ловко откупорил бутылку и налил воду в фужер. Отошел и встал в стороне.

Котенев оглядел зал. Обычная публика: приезжие из республик Закавказья, размалеванные девки, компания пожилых людей, видимо решивших отметить какое-то торжество, многие столики еще не заняты. Сам зал — длинный, стеклянный, неуютный — напомнил ему зал ожидания аэропорта. Сравнение царапнуло по душе, вновь вызвав мысли о Виталии Манакове, — ведь дурака поймали именно в аэропорту.

Закурив, Михаил Павлович поглядел на часы — неужели прошло всего десять минут? А показалось, что прошла чуть не вечность, так медленно тянется время.

За окнами сновала бойкая московская толпа, по проезжей части проспекта неслись автобусы, плыли переполненные троллейбусы, у стеклянных павильончиков остановок возникали стихийные очереди на посадку в транспорт.

«Все правильно, — покуривая, усмехнулся Котенев, — чисто русское изобретение — очередь, возникшая практически везде и всюду. И полное бессилие перед кастой жрецов очереди, раздувающих и создающих ее, поскольку нет никаких прав. Не записаны они в законах. Вот и встает народец в очередь на квартиру, детский сад, зимние ботинки, пошив платья, за сахаром и мылом. Стоит, думает, мрачнеет и идет переплачивать, чтобы без очереди. Умные люди на этом уже целые состояния сколотили. Пусть говорят, что на людском горе, слезах, пусть говорят те, у кого нет состояния. Очередь у всех нравственность давно искалечила: у тех, кто берет, и у тех, кто дает. И даже у создающих очереди. М-да, но сколько можно ждать этого Луку Александриди? Время зачастую дороже денег».

Михаил Павлович знаком подозвал официанта — теперь ясно, над ним подшутили и заставят раскошелиться за роскошный ужин. Кто бы это мог сделать: Рафаил или Саша Лушин? Как близкие и наиболее доверенные компаньоны, они знали телефон квартиры Ставич, правда, никогда туда не звонили, но разве не могла им в голову прийти шальная мысль позабавиться, причем, с их точки зрения, совершенно безобидно. Ну, если они так развлекаются, то заплатят ему больше, чем стоит ужин.

К удивлению Котенева, официант взять деньги отказался:

— Все оплачено, не беспокойтесь, пожалуйста. Заходите к нам еще.

— Непременно, — мрачно пообещал Михаил Павлович, поднимаясь из-за стола.

Времени половина восьмого, даже без двадцати восемь, сколько еще можно ждать? Если Александриди так надо с ним увидеться, пусть приходит вовремя. В следующий раз Котенев не поддастся на подобные провокации, а если грек снова позвонит, то пошлет его подальше вместе с предложениями.

Через заполнившийся посетителями зал он шел неспешно, втайне надеясь, что Александриди вот-вот объявится, подойдет с извинениями, — любопытно все же, чего он хотел? Котенев даже постоял немного в дверях, наблюдая, не направится ли кто к оставленному им столику? Но увидев, что официант начал собирать посуду, вышел в вестибюль. Тут же мелькнула другая мысль — надо было бы съесть горячее, чтобы не ужинать дома и не давать Лидии возможность долго высказывать свои неудовольствия.

Остановившись на ступеньках ресторанного подъезда, Михаил Павлович достал сигареты, закурил и хотел уже сойти вниз, но увидел остановившуюся около тротуара черную персональную «Волгу» и вылезающего из нее Сергея Владимировича Курова. Встречаться с ним не очень хотелось, но глазастый Куров его уже заметил, растянул губы в любезной улыбке и раскинул в стороны руки, словно готовясь обнять.

С Куровым приходилось встречаться и раньше, но эти встречи происходили на деловых совещаниях. Сергей Владимирович пользовался репутацией человека хозяйственного, делового, уверенно пробивавшего фонды и кредиты, не боящегося экспериментов и хозяйственного риска, чем снискал себе уважение руководства и других директоров, искренне завидовавших его хватке и умению всегда оказываться в струе. Близко с ним Михаил Павлович знаком не был — так, пару раз сидели в буфете за чашечкой кофе и сигаретой, обсуждая насущные проблемы и тихо жалуясь друг другу на неизбежные трудности, отсутствие валютных фондов и прочие неприятности.

Подойдя, Куров пожал Котеневу руку и улыбнулся:

— Гуляем?

— Да так, — уклончиво ответил Михаил Павлович.

— А я думал, собрались поужинать или уже вкусили от благ сего заведения, — посмеялся Сергей Владимирович, беря Котенева под руку. — Еду мимо, гляжу — стоит на ступеньках ресторации с выражением сомнения на лице.

— И решили остановиться? — покосился на него Михаил Павлович. С чего бы вдруг Курову, вечно торопящемуся по делам, останавливать машину и высаживаться, заметив стоящего у входа в ресторан знакомого? Темнит Сергей Владимирович, ох темнит.

— Нет, не решил, — обезоруживающе улыбнулся Куров. — Просто совпадение, некие обстоятельства заставили.

— Да? И какие?

— Извечная проблема, сломался мой водила, как говорят современные мальчики. Вдруг заявляет, что ему надо на базу, в движке у него, видите ли, стучит что-то. Ну, я решил выйти около стоянки такси и попробовать доехать за наличные, а тут заметил вас и вспомнил, что Михаил Павлович ярый приверженец автомобилизма и никогда не ходит пешком.

— Стало жалко денег и хотите попросить подвезти? — не удержавшись, съязвил Котенев. Черт с ним, пусть глотает, авось не подавится. Тем более настроение после несостоявшегося свидания и в связи с неотвратимо приближающимся очередным объяснением с женой становится все более мерзким. Так и тянет сказать кому-нибудь дерзость, словно репетируя разговор с Лидой.

— Угадали, — Сергей Владимирович скорчил покаянную мину, — ну, правда, Михаил Павлович, что вам стоит? Тут недалеко, подбросьте. Долг, говорят, платежом красен.

— Вы домой? — с делано озабоченным видом поглядел на часы Котенев, решивший все же сначала точно выяснить намерения знакомого, а то начнет просить отвезти в Ясенево или Беляево-Богородское. Охота гонять за столько верст без дела?

— Не угадали. У меня небольшое дельце неподалеку отсюда, и долее чем десять-пятнадцать минут я вас не задержу.

Он просительно заглянул в глаза Котеневу и снова улыбнулся. Михаил Павлович обреченно вздохнул и согласно кивнул:

— Хорошо, поехали. Только придется немного пройтись пешочком — машину я оставил в переулке.

— Какой разговор? Куда, направо?

Дорогой Куров болтал о каких-то пустяках. Михаил Павлович вежливо кивал и думал о своем — будет еще звонить Александриди или нет?

Увидев собственные «жигули», Котенев не поверил глазам — за рулем его машины сидел какой-то незнакомый человек, а из выхлопной трубы вился синеватый дымок, свидетельствовавший, что двигатель работает. Угонщик?! Какова наглость, при ярком свете, в самом центре города!

Михаил Павлович рванулся вперед: надо задержать вора, пока тот не успел тронуться с места и угнать машину. И как он только умудрился найти секретку и включить зажигание? Куров, натужно посапывая, торопился следом, пытаясь что-то спросить, но Котенев не обращал на него внимания.

Подбежав к машине, он рванул на себя дверцу водителя, но она была заперта изнутри.

— Открывай! — не помня себя, заорал Михаил Павлович и хотел ударить по стеклу двери кулаком, но почувствовал, что его сзади крепко прихватили за локти.

Недоуменно оглянувшись, он увидел двух рослых парней. Один, нахально подмигнув светлым глазом, свободной рукой открыл заднюю дверь жигуленка и предложил:

— Садись.

Еще более удивительным было то, что Куров, спокойно обойдя машину, сел на заднее сиденье и, нагнувшись к открытой двери, ласково позвал Михаила Павловича:

— Действительно, садитесь, поехали.

— Пустите, — рванулся Котенев, но парни не выпустили, а легко подтащили к машине и впихнули внутрь, усадив рядом с Куровым.

Заставив Михаила Павловича потесниться, на заднее сиденье влез и светлоглазый нахал, фамильярно обняв Котенева тяжелой лапой. Второй сел рядом с водителем. Тот медленно тронул с места и лихо вырулил на оживленную трассу.

Котеневу вдруг стало смешно — ну, разве не глупый сегодня день? Даже скорее идиотский: сначала несостоявшаяся встреча с телефонным анонимом, назвавшимся Лукой Александриди, затем пустое высиживание в ресторации, потом случайная встреча с Куровым, чужой человек за рулем «жигулей», поездка неизвестно куда. Ну и шуточки у любезного Сергея Владимировича! Будет потом о чем рассказать приятелям за рюмочкой.

— Это что, похищение? — повернувшись к Курову, с натянутой усмешкой спросил Михаил Павлович.

Ему никто не ответил. Незнакомец за рулем уверенно гнал «жигули» по незнакомому маршруту. Лежавшая на плече Котенева лапа светлоглазого нахала чутко сторожила каждое движение хозяина машины, а Куров все так же смотрел в окно. Михаил Павлович притих, поняв, что рассказывать о сегодняшнем приключении ему вряд ли захочется, если вообще представится такая возможность…

Глава 4

Долго петляли среди до жути одинаковых кварталов Теплого Стана, — прокрадываясь через дворы, въезжая в узкие подворотни, выскакивая вновь на проезжую часть шоссе, — пока не остановились около подъезда ничем не отличавшегося от других дома: длинного, светлого, с окнами без форточек, которые за деньги вынуждены были сделать сами жильцы.

Михаил Павлович уже несколько успокоился — он понял, что ему пока ничего не угрожает: жизни лишать его не собираются, за город не везут, а там будет видно.

— Пошли, посидим, пообщаемся, — повернувшись к нему, миролюбиво предложил Куров. — Звонили по моей просьбе, но извини, надо было проверить, как отреагируешь. А на людях, в кабаке, какой разговор?

— Значит, Лука Александриди — это вы? — приободрившись, недоверчиво хмыкнул Котенев. — Занятно.

— Нет, не я, — вылезая из машины, ответил Сергей Владимирович.

Светлоглазый нахальный парень, сидевший рядом с Михаилом Павловичем, слегка подтолкнул его плечом — давай, не задерживайся, когда тебя приглашают. Котенев недовольно покосился на него, однако смолчал и послушно вылез следом за Куровым.

— Не волнуйся, машинка твоя будет в целости, — успокоил Сергей Владимирович и, взяв Котенева под руку, повел к подъезду.

Вошли, дождались лифта. В кабину вместе с ними влезли и два бугая, прихватившие Михаила Павловича около жигуленка в переулке. Решив ничему не удивляться, Котенев снова промолчал. Поднялись на шестой этаж, и Куров нажал кнопку звонка одной из квартир — на площадке было темновато, и номер на табличке двери разглядеть не удалось.

Открыл пожилой, аккуратно одетый мужчина, с ровным пробором в сильно поседевших волосах. Радушно улыбаясь, он пропустил гостей в прихожую с ворсистым ковром на полу, распахнул двустворчатую дверь гостиной.

— Прошу, прошу…

Небрежно кивнув хозяину, первым вошел Куров, за ним последовал Михаил Павлович, с интересом оглядывавший убранство комнаты — большой стол, чешская хрустальная люстра, буфет с множеством разноцветных бутылок, длинные мягкие диваны, плотные гардины на окнах.

Открыв перед гостями дверь в другую комнату и стоя на пороге, седовласый хозяин сделал приглашающий жест:

— Все готово, прошу…

Парни Курова остались в первой комнате, а Сергей Владимирович и Котенев прошли во вторую — удобные кресла, дорогой торшер, богато сервированный столик, с закусками и бутылкой марочного коньяка.

— Спасибо. — Опустившись в кресло, Куров махнул рукой, отпуская хозяина квартиры. Предложил присесть Котеневу и откупорил бутылку. — Давай по маленькой? Домой отвезут, не волнуйся.

— Это кто же повезет? — усаживаясь напротив Сергея Владимировича, усмехнулся Михаил Павлович. Ничего себе, попал в переплетец. Интересно, куда это приволок его дражайший Куров и, главное, зачем?

— Кто привез, тот и отвезет, — разливая коньяк в маленькие пузатые рюмочки, ответил Куров. — Чего, гадаешь, где оказался? Не гадай, скажу — это катран для приличных людей.

— Катран? — Опуская руку в карман за сигаретами, Михаил Павлович скользнул пальцами по гладкой металлической поверхности диктофона. Осторожно сдвинув рычажок включения записи, он достал пачку сигарет и закурил. Пусть теперь Сергей Владимирович говорит, а мы будем внимательно слушать и мотать не только на ус, но и на тончайшую импортную пленку.

— Ну да, катран. Игорный дом для состоятельных людей. Наверное, никогда не был заядлым картежником и не знаешь жаргона? Правильно, деньги лучше тратить на удовольствия.

— Каждому виднее, на что и как их тратить, — отделался несколько неуклюжей шуткой Котенев. — Если, конечно, есть что тратить.

— Сюда ходят только те, у кого есть, — заверил Сергей Владимирович, — клиенты солидные, но и цены хозяин держит на высоте: рюмочка коньячку с бутербродиком обходится минимум в сотенную. Если сильно продулся, то любезный Борис Яковлевич, командующий здесь парадом, может открыть кредит. Но за каждую взятую в долг сотню надо отдать две или три, причем не позже чем через сутки. За ругань или шум полагается штраф, а под утро приглашают девочек: в квартире четыре комнаты, а больших компаний не бывает.

— Я не играю в карты, — потягивая коньяк, обронил Котенев, слушавший Курова с интересом: о многом Михаил Павлович знал, но пусть говорит, не помешает, диктофончик пишет.

— Знаю, — улыбнулся Сергей Владимирович. — Есть катраны дешевле, где собираются до тридцати-сорока человек в ночь, но там подают водочку, а не коньяк, девочки хуже, ставки ниже, соответственно процент от выигрыша падает. А тут, случается, проигрывают огромные состояния.

— Весьма любопытно, — согласно кивнул Котенев, — но позвольте узнать, зачем вы это рассказываете? Какой смысл в нашей встрече, оформленной столь неожиданно?

Куров откинулся на спинку кресла и, прищурив глаза, внимательно поглядел на Михаила Павловича, словно оценивая — стоит ли выкладывать на стол козыри или подождать еще? А может быть, совсем не показывать своих карт, превратив все в шутку и расставшись после совместного распития бутылочки? Видимо решившись, он сказал:

— Нервы твои проверял. Я человек коммерческий, лишнего рисковать не люблю. Сейчас все объясню, а ты пей и слушай. Если чего не понимаешь, задавай вопросы, отвечу.

— Помилуйте, Сергей Владимирович, — сделал недоуменное лицо Котенев, — какой же риск? На вашу выходку я совершенно не обижен и даю слово никому о ней не распространяться. Выпьем, и, согласно вашему обещанию, пусть меня доставят до дома. На том и расстанемся.

— Налим, — весело засмеялся Куров, — скользкий… Ладно, не будем тянуть. Я тут недавно интересовался, каково вознаграждение у директоров средних фирм в Англии. Представь, Михаил Павлович, они получают более сорока тысяч фунтов стерлингов в год. Примерно дюжина менеджеров зарабатывают по полмиллиона, а пять человек имеют поболее миллиона фунтов в год. Теперь вернемся на родную почву.

— Давайте попробуем, — усмехнулся Котенев, поставив рюмку на столик. Внутри возникло щемящее чувство беспокойства: куда гнет Куров, в какую западню заманивает? Надо не забывать, что разговор пишется на пленку, и не болтнуть лишнего.

— Неужели мы работаем меньше или ответственность у нас ниже? Отнюдь нет! Разве смирится с таким положением коммерческий и умный человек? Нет и еще раз нет! Он начнет добирать нехватающую сумму, эквивалентную затратам энергии его мозга. Желаешь еще немного статистики?

— Извольте. — Михаил Павлович поудобнее устроился в кресле.

— По оценкам экспертов, причем не состоящих на государственной службе, в нашей стране насчитывается порядка десяти тысяч подпольных миллионеров. Правда, Минфин объясняет интересующимся, что честный трудящийся миллионером стать не имеет возможности, а в Сбербанке не зарегистрировано вкладов на миллионные суммы. К тому же у нас блюдут тайну вклада.

— Да, но еще есть мир шахматистов, писателей, художников, — хитро усмехнувшись, возразил Котенев.

— Есть, — снова наполняя рюмки, легко согласился Куров, — но писателей-миллионеров у нас раз-два и обчелся, так же как и художников. Среди песенников, конечно, имеются люди богатые, но все они, как и писатели с художниками, на виду, и круг их весьма постоянен. А независимые эксперты настойчиво твердят, что имеются в первой стране социализма не только миллионеры, но и даже миллиардеры.

— Только не я, — небрежно отмахнулся Михаил Павлович.

— Не ты, — поднял рюмку Сергей Владимирович. — Ты пока миллионер!

— Я?! — Котенев округлил глаза, а потом зашелся смехом, вытирая выступившие на глазах слезы. — Ну уморил…

— А чего? — Куров выпил коньяк и подцепил вилочкой ломтик лимона в сахарной пудре. — Я к тебе давно приглядывался: хорошо добираешь! Толково, я бы сказал. Деловой ты, Михаил, человек, причем умело расширяющий сферу своего влияния. Вот, к примеру, твой дружок, Лушин. Он тебе связь с торговлей отлаживает, а другой компаньон, Рафаил Хомчик, по части кооперации заправляет. Сколько ты сейчас кооперативов контролируешь и вкладываешь в них свои денежки для отмывания?

— Простите, Сергей Владимирович, но вы, по-моему, перебрали лишнего. — Котенев встал и застегнул пиджак. — Я, пожалуй, пойду.

— Сядь, все одно не выпустят, пока не закончим разговора, — почти ласково посоветовал Куров, и Котенев послушно опустился в кресло.

Разговор перестал ему нравиться, но диктофон он все равно не выключил, хотя и мелькнуло такое желание, когда снова опустил руку в карман за сигаретами.

— Господь велел делиться, — наливая Котеневу коньяк, заметил Сергей Владимирович, — особенно с тем, кто сильнее тебя. Но зачем применять силу? Два разумных коммерческих человека всегда могут спокойно договориться. Так? Тем более что ты, дорогой мой Михаил Павлович, настырно вторгаешься туда, где все давно принадлежит другому человеку.

— Это кому же?

— Мне! — просто сказал Куров.

— Вот так вот, да? — насупился Котенев, несколько ошарашенный и возмущенный. — А как же насчет прав человека?

— Каких прав? Как нарушать то, чего нет? Это все на бумаге писано, а на деле? Это ты нарушаешь законы бизнеса. Дай мне процент и жируй спокойно, как карась в пруду. А я тебе обеспечу защиту и поддержку, вместе с режимом наибольшего благоприятствования. Короче, предлагаю стать моей дочерней фирмой на обоюдовыгодных условиях. Соглашайся, не прогадаешь.

— Фантастика, — развел руками Михаил Павлович. — Позвольте спросить, на чем основывается ваша столь упрямая уверенность в том, что предложения сделаны по адресу? Вдруг вы заблуждаетесь, принимаете желаемое за действительное?

— Ну-ну, — улыбнулся Куров, — не надо передергивать и строить из себя невинную девочку-гимназисточку. Я же сказал, что давно за тобой наблюдаю, и не просто наблюдаю, а документирую свои наблюдения. Могу предоставить для ознакомления некоторые копии, если есть желание убедиться.

— Есть. — У Михаила Павловича нехорошо заныло под ложечкой и возникло чувство незащищенности, словно он, как глупый мышонок, привлеченный запахом сыра, влез в западню-мышеловку, а она захлопнулась. Дать бы сейчас Сергею Владимировичу в зубы, так, чтобы, обдирая костяшки пальцев, всадить кулак глубоко, вкладывая в удар силу злости и отчаяния. Нет, драться кулаками нельзя, надо драться хитростью, осторожностью, быть изворотливым и умным, чтобы защитить свою собственность и независимость в делах. Хватка у Курова мертвая, но, может быть, удастся ее хотя бы немного ослабить?

— Артем! — позвал Куров.

В комнату вошел тот самый парень с наглыми светлыми глазами и подал Курову темную папку. Слегка наклонившись, шепнул что-то своему хозяину на ухо, а тот ответил слабой улыбкой, движением руки отослав Артема прочь.

— Прошу. — Сергей Владимирович через стол подал папку Котеневу.

Михаил Павлович взял ее со смешанным чувством недоверия и страха. Неужели у Курова существует собственная служба информации, доставляющая ему сведения о людях, интересующих его? И все было продумано заранее, даже возможность ознакомить пойманного в западню Котенева с неким компрометирующим материалом? Если так, худо дело. Открыв папку, Михаил Павлович быстро пролистал несколько страничек — люди Курова не зря ели свой хлеб и получали вознаграждение: если эти материалы передать определенным органам, то какой-нибудь майор или капитан вполне может делать дырку на мундире, ожидая награды за раскрытие крупного дела. Действительно, сжимаются на горле стальные челюсти.

— Серьезная работа, — захлопнув папку и положив ее себе на колени, вынужденно признал Котенев. Признал он это с горечью терпящего поражение, что не укрылось от Курова. Но он не выказал торжества победителя. Напротив, его лицо обмякло, стало даже как-то добрее.

— Недооценка противника всегда губительна, — тихо заметил он. — Сейчас иная атмосфера, и, если хочешь иметь крепкое дело, приходится создавать организацию со своей разведкой, контрразведкой, репрессивным аппаратом и даже микроармией. Некое маленькое теневое государство, которого у вас нет! Все просто: толковые люди потихоньку продвигались в разные нужные эшелоны, а оттуда расставляли своих, то есть моих, людей в правоохранительные органы, торговлю и тому подобное. Блатной мир преступности не дремлет, часть его пошла на тесный деловой контакт с нами, другая нет. А есть еще, кроме своих людей в правоохранительной системе, абсолютно чуждые нам, и, надо признать, их подавляющее большинство. Враг со всех сторон, враг делового человека! Надо выбирать в жесткой конкуренции и постоянной опасности — встать на сторону сильного или пасть в неравной борьбе с желающим отнять все! А отнять желают многие. Кстати, если так хочется, оставь папочку себе, почитаешь на досуге: у меня все равно есть подлинники.

— Полагаете, я не стану защищаться, — пустил пробный шар Котенев, решивший попытаться зайти с другой стороны и прощупать еще раз, насколько силен Куров.

— Как? — искренне удивился Сергей Владимирович. — Ты полагаешь, что тебя будут пугать горячим утюгом, обещая прижечь мягкие места? Бог мой, какая глупость! Такие штучки проходят только с профессиональными проститутками, для которых гладкая розовая кожа — визитная карточка и товар. Правда, некоторые ни черта не смыслящие в наших делах авторы и киношники используют подобные штучки для воздействия на слабонервных истеричек, но кто им это может запретить? Предположим, ты убьешь кого-то из моих людей. Ну а дальше что? Отправишься в тюрьму, и надолго, а если в зоне узнают, а там обязательно узнают, за какое дельце ты получил срок, то умрешь сам: ошпарят кипятком в бане, удавят на лесоповале или еще какая неприятность приключится. Разве дело так заканчивать жизнь? Объявишь нам финансовую войну? Бред, сомну вот так. — Он взял бумажную салфетку и скомкал ее в кулаке, скатав в тугой шарик. Повертел его, показывая со всех сторон Котеневу, и небрежно бросил в пепельницу. — Пойдешь заявлять в МВД или КГБ? Так они в первую очередь заинтересуются тобой, а потом остальными. И главное, где возьмешь доказательства?

«Это ты, голубчик, зря так думаешь, — зло усмехнулся про себя Михаил Павлович, — доказательства у меня, считай, уже есть. К сожалению, ты меня вычислил и взял под колпак, а вот я недооценил силу используемых тобой методов и прохлопал ушами массу времени, пребывая в преступном благодушии относительно конкурентов. Всегда опасался ненужного внимания финансовых органов, оперативников из милиции, тривиальных уголовников, а вот таких, как ты, бездарно проморгал, за что теперь и потею тут перед тобой, как в кресле у дантиста. Ну ничего, как говорят, еще не вечер».

— Предположим, сгорит кооператив Хомчика, Лушина замучают ревизии, нанятые тобой отбойщики не выстоят против чужаков или их перекупят? Как тогда? — продолжал Сергей Владимирович, глубоко затягиваясь сигаретой. — Сейчас модно всякие общественные организации создавать. Можешь вступить в одну такую. В нашу! Плати взнос, Михаил!

— Хорошенькая общественность, — вскинулся Котенев. — Гангстеры. Мафия, да и только. Это же коррупция! По головке потом не погладят.

— А ты хочешь и рыбку съесть, и ног не замочить? И потом, не бросайся громкими словами, не надо. Желаешь получить гарантии? Я дам, поскольку времена меняются, а люди на своих местах остаются. Понял?

— Ну хорошо, — сдался Котенев, распуская узел галстука на душившем его вороте сорочки и чувствуя, как опустошает его разговор. Аж спина взмокла. — Что конкретно хотите предложить?

— Я уже говорил об изменении ситуации, — тоном лектора начал Сергей Владимирович. — Кризис, друг мой, кругом кризис! В чем причина? Не только в изменении ситуации, но и в самих людях, да-да, именно в людях — проблемы изменений в экономике, постоянная обеспокоенность, усиление проявлений насилия, рэкета, наркомания, распады семей. Наблюдается снижение духовного уровня индивидуума. Сегодня свобода несколько помутневший термин — как у нас может ею хорошо воспользоваться деловой человек, имеющий деньги? Он хочет жить цивилизованно и с должным достоинством, поскольку уже не может и не хочет жить так, как живут остальные рабы тарифов и окладов, страшащиеся выразить сомнение в их правильности, поскольку у них могут отнять и тариф и ставку. Хочешь, я отвезу в прелестный тайный бордельчик с обворожительными юными девами, на все готовыми за деньги? Могу познакомить с людьми, которые дадут вам телефоны множества очаровательных женщин, ждущих звонка в отдельных, прекрасно обставленных квартирах. Могу ввести в дом, где играют в рулетку не хуже чем в Монте-Карло или Лас-Вегасе.

— Или отвезете на ипподром? — усмехнулся Михаил Павлович.

— А что, он тоже под нашей рукой, — ничуть не смутился Куров. — Глупо упускать букмекерство. Но не в этом суть. Суть в том, что давно назрела необходимость создания более широкой инфраструктуры развлечений и удовольствий для состоятельных людей. И ты со своими компаньонами способен в этом помочь, поскольку уже занимаешься таким делом, помогая переводить накопления в алмазно-твердую валюту. Раньше было проще, определенная категория руководителей позволяла себе даже запустить лапу в Алмазный фонд, не говоря уже о казне. Теперь сложнее, и надо кооперироваться. Я не требую ответа сразу, подумай. Но лучше, если прямо сейчас ударим по рукам.

Котенев не ответил, задумчиво вертя между пальцами тонкую ножку коньячной рюмки. Наконец он поднял на Курова глаза:

— А если я все же заявлю о нашем разговоре?

— Не поверят, — спокойно ответил Сергей Владимирович. — К тому же у нас и там свои люди, которые примут меры. Я пошел на риск, решив встретиться с тобой сам и говорить с открытым забралом, поскольку верю, что глава фирмы и глава ее дочернего предприятия обязаны иметь взаимопонимание и сердечную привязанность, доверие друг к другу. А ты недоверчив, ох недоверчив. Зачем разговор пишешь?

— Что? — сделал непонимающее лицо Михаил Павлович.

— Отдай диктофончик, — протянул к нему через стол руку Куров. — Давай, давай, у моих ребят японская техника, она не ошибается. Не заставляй тебя обыскивать.

Стиснув зубы, Котенев полез в карман и вынул диктофон. Сергей Владимирович вынул из него кассету, положил на стол, а диктофон вернул:

— Забери, денег стоит. Когда будешь со своими компаньонами общаться, не называй, пожалуйста, никаких имен.

— Как говорить, когда сам всего не знаешь, — пряча пустой диктофон, буркнул Котенев. — И потом, обещали дать время подумать, а теперь что же, на попятную?

— Почему, думать можно, только не слишком долго, а условия сейчас обсудим, определим, так сказать, правила игры…

Мерно гудел кондиционер, тюкала на машинке в приемной секретарша, терзая технику неумелыми пальцами, выскакивали на табло настольных электронных часов зелененькие циферки, напоминая о быстротечности бытия, пульсировала электронная лампочка-точка. Михаил Павлович снимал трубку трезвонившего телефона, участвовал в обсуждениях проекта плана, пил поданный секретаршей кофе, машинально отвечал на приветствия, возвращаясь с обеда в свой кабинет, а мысленно он был все еще там, на квартире, превращенной в игорный дом для состоятельных людей, не в силах полностью вернуться из вчерашнего вечера в день сегодняшний.

Проклятый Куров! Как он вчера сразу расслабился, поняв, что уже намертво зажал противника, загнал того в угол и может нанести решающий удар, но не сделал этого, продемонстрировав свою силу и лояльность к будущему вассалу. И еще пошутил в ответ на вопрос Котенева: не боится ли Сергей Владимирович доверять коммерческие тайны ушам стен катрана, встречаясь здесь для серьезных переговоров о разделе сфер влияния? Куров только похлопал Михаила Павловича по плечу:

— Нисколько. Хозяин не знает, кто гостит в его доме, и даже не знает, кому платит дань. А я сегодня заплачу ему, как за обычный вечерок, но деньги ко мне же и вернутся. Кстати, для своих компаньонов придумайте какую-нибудь легенду или сказку. Поверьте, я очень не люблю, чтобы мое имя трепали чужие языки, и всегда об этом узнаю. Лучше, если они ничего не будут знать обо мне. — И после этих слов многозначительно поглядел в глаза Котеневу, которому этот взгляд показался взглядом василиска.

Вновь вспомнив о вчерашнем унижении и поражении, Михаил Павлович в сердцах пристукнул кулаком по полированной столешнице: Куров — дитя и полный продукт эпохи безграничного начальственного права, единолично решающий, что указать, когда поощрить, а когда запугивать до икоты, пряча смертельные угрозы за сладкой улыбочкой внешне благопристойного и воспитанного человека, не привыкшего повышать голос. Его, видите ли, обязаны слушать, внимать ему, как пророку, а он, с тупой жестокостью, порожденной десятилетиями атмосферы полного бесправия подчиненных, восторженного чинопочитания и животного страха, будет млеть от административного восторга и диктовать, привычно попирая ногой всех и вся. Однако, как оказалось, Куровы и компания успешно переносят привычные им методы и в сферу теневой экономики, действуя совершенно беспардонно и чувствуя свои руки полностью развязанными, — кто их остановит, кроме еще более сильного и жестокого?

Им уже мало официальных постов, наград и руководящих кресел, они хотят иметь то же самое и в ином теневом мире, полагая себя чем-то вроде принцев крови бюрократической системы, пользующихся абсолютной вседозволенностью. Захотят — сомнут, захотят — оставят жить и дышать. А ты должен ползать в пыли у их ног и радоваться, собирая крошки, просыпавшиеся с барского стола.

Но что сейчас толку махать кулаками? Документы, благосклонно подаренные Куровым, Михаил Павлович сжег, предварительно перечитав их, заперевшись дома в ванной. Сергей Владимирович не блефовал, не зря запугивал — он знал практически все, и Котенев понял, что противник выбросил на стол не последние козыри. Нечто более серьезное и страшное припрятано в рукаве, как у профессионального карточного шулера, объегоривающего простаков, вздумавших оседлать удачу и враз разбогатеть. Мысль о том, что все блеф, что Куров хочет просто взнуздать его и тихо-тихо сосать бабки, растаяла, стушевалась и ушла, уступив место липкому страху и отчаянию обреченного.

С другой стороны — надо бы проверить, насколько силен Сергей Владимирович. Не может же его власть быть действительно безграничной, несмотря на то что она и распространена в двух сферах: официальной и теневой. Но власть везде власть, и одно ее проявление подкрепляет другое, помогая держать в повиновении непокорных, вершить суд и расправу, казнить и миловать либо официальным путем, либо другим, тщательно скрываемым от официального мира. Оборотень!

«Перестань, — покусывая ноготь большого пальца, остановил себя Михаил Павлович. — Чего городишь? Сам такой, но завидуешь сейчас ему, поскольку он тебя насадил на булавку, как таракана запечного, а не ты его. А вот если бы наоборот, то, наверное, ты сейчас радостно потирал бы руки, вспоминая разговор».

Вчера дома, сидя на краю ванны и выкуривая одну сигарету за другой, Котенев с горьким сожалением думал, какой на самом деле призрачной и эфемерной оказалась его независимость — чужие и сильные ворвались в устоявшийся мирок его бизнеса, ломают все, крушат надежды, заставляют подчиниться, выкручивая руки в прямом и переносном смысле. Вот и получается, что большая рыба всегда заглатывает меньшую…

Выбрался он из ванной поздно, дождавшись, пока Лида ляжет и погасит свет. Прокрался на кухню, открыл форточку, чтобы выветрился запах сожженных бумаг, потом прошел в спальню и тихо нырнул под одеяло — благо они с женой давно спали в разных постелях.

Однако надежда на старую пословицу — утро вечера мудренее — не оправдалась, и сейчас сидит Михаил Павлович в своем кабинете за столом и думает, подперев рукой отяжелевшую от невеселых мыслей голову.

Так, ну а чего делать-то? Надо же принимать решение или продолжать сидеть так вот — бездумно глядя невидящими глазами в бумаги, разложенные на столе, и выкуривая сигарету за сигаретой? Но если бы знать, как поступить и чего делать?!

Поколебавшись, Михаил Павлович снял телефонную трубку и набрал номер Лушина. Услышав его бодрый тенорок, поздоровался:

— Привет, это я. Слушай, Александр Петрович, есть необходимость срочно повидаться и перетереть кое-что. Нет, лучше прямо сегодня. Чего ты заладил о делах, я тоже занят по горло. Позвони Рафаилу и предупреди, а то мне некогда…

Повесив трубку, Котенев почувствовал, что напряжение несколько спало — сделан первый шаг, и компаньоны сегодня узнают о предлагаемых новых правилах игры. К тому же Сашка и Рафаил далеко не дураки, присоветуют чего, поскольку дело касается их шкуры вместе с карманом. Пусть тоже поломают головы, не все же ему одному отдуваться и курить, заперевшись в ванной.

Вытащив из пачки новую сигарету, он вдруг вспомнил о первопричине очередного семейного скандала — Виталике Манакове, драгоценном родственничке. Сидит там, бедолага, и хлебает горе полной ложкой.

Вообще-то, чисто по-человечески, жаль дурака, да и Лидка совсем извелась и исплакалась, похудела, стала дерганая, истеричная. Ее тоже жалко, а больше всех жалко себя. Разве и правда поговорить с нужными людьми о Виталии — пусть переведут поближе к дому, устроят получше, а если никак нельзя перевести, дадут Лидке свидание с братом. Он, конечно, скотина и дурак, но чего уж с этим теперь поделаешь?

Да, везде свои правила в разных играх, но не правила определяют их характер, а сама игра и игроки начинают вырабатывать определенные требования к играющим с ними в одной команде и противнику. Причем эти требования постоянно меняются, как и состав игроков — одни уходят на скамью подсудимых, другие из жизни, третьи продолжают самозабвенно биться за свое, пока их не затопчут или не удалят судьи. Но одно правило всегда неизменно — если можно что-либо сделать чужими руками, именно так и поступи, а лавры победителя и приз присвой себе. Пусть твои счета оплачивают другие! Ведь и тебя заставляют оплачивать счета чужих ошибок, допущенных до сего времени сидящими в начальственных креслах.

При мысли о Сергее Владимировиче Котеневу стало муторно — вдруг Куров уже успел переговорить с кем-то из его ближайших компаньонов и склонил того на свою сторону посулами золотой жизни или угрозами? Как проверишь, как узнаешь правду, как обезопасишь себя в этой игре, где еще одним из основных правил является предательство?!

* * *

Встреча компаньонов произошла в закрытой для посторонней публики сауне. Лушин и Хомчик уже ждали, встревоженные неожиданным звонком Котенева. Александр Петрович вяло ковырял вилкой в тарелке с закусками, а Хомчик нервно курил.

Увидев вошедшего Михаила Павловича, он подался к нему:

— Что случилось? Почему такая спешка? Саша мне ничего не объяснил, так, может быть, ты будешь столь любезен?

— Буду, — присаживаясь к столу, буркнул Котенев. Трусит Рафаил, тихий наш мышоночек, который всего опасается, и в этом его сила. На страхе и держится много лет, чутьем улавливая малейшую опасность и вовремя успевая отскочить в сторону, когда другие начинают с грохотом сыпаться в яму.

— Звонишь, понимаешь, срываешь все дела, — отбросив вилку, забубнил Лушин. — Неужели нельзя подождать?

— Нельзя, — вздохнул Михаил Павлович и начал рассказывать о вчерашнем происшествии, внимательно следя за реакцией приятелей.

Похоже, ни один из них еще не успел познакомиться с Сергеем Владимировичем и сдать тому со всеми потрохами свое дело и Котенева в придачу. Хотя от опытных игроков можно ожидать всякого.

— Вот такие дела, — заканчивая рассказ, невесело усмехнулся Михаил Павлович. — Что будем делать?

— Как его зовут? — разминая в тонких нервных пальцах очередную сигарету, спросил Рафаил. — И почему мы должны тебе верить? Надо было записать разговор и принести кассету, дать нам прослушать. Как будто первый раз занялся делами. Или тебя прихватили внезапно?

— Какая внезапность? — отозвался катавший по столу хлебные шарики Лушин, скривив брыластое, отекшее лицо. — Ему же заранее звонил этот грек Александриди, приглашал на встречу. Ты что, Михаил, не догадался?

— Тебя бы туда, — огрызнулся Котенев. Еще смеют ему не верить, сомневаться? Он там вертелся ужом на сковородке, торговался до потери пульса с проклятым Куровым, а они держат его за дурачка-малолетку? — Я пошел с диктофоном, но у них есть прибор, засекающий запись. В общем, во избежание грубого насилия, пришлось кассету отдать, а диктофон вернули.

— Слабое утешение, — хрустя пальцами, желчно заметил Хомчик. — Но техника — это серьезно!

— Еще бы, — фыркнул Михаил Павлович, вытягивая под столом ноги. Если бы приятели знали, как он устал за последние сутки, то не городили бы ерундовых подозрений, а присоветовали что толковое. — Вы не можете правильно оценить обстановку! Они знают о нас практически все, а мы о них — ничего. Дадут ли они время собрать на них компрометирующую информацию?

— Сомневаюсь, — наливая себе минеральной, заметил Лушин. Лицо его сделалось мрачным, под глазами набрякли мешки, видимо, начало мучить все чаще одолевавшее давление.

— Как я понял, у них есть своя разведка, контрразведка и боевые отряды или отряд. Это организация, но я не представляю, насколько они действительно сильны и какова степень их опасности для нас. — Котенев замолчал ненадолго, пожалев, что поторопился сжечь подаренные Куровым документы: они сумели бы убедить его приятелей лучше всяких слов. С другой стороны, стоит ли им демонстрировать собственную изнанку, которая не всегда бывает чиста? Если они увидят, как Котенев и их надувает, то захотят ли встать с ним плечом к плечу в борьбе с мафией Сергея Владимировича? Впрочем, и так нет никаких гарантий, что встанут. Но надо тянуть их за собой, поскольку одному грозит неминуемая гибель. — В случае обострения они могут просто сдать нас МВД, — тихо закончил он.

— Дела, — потерянно вздохнул Лушин, ероша сильно поседевшие волосы, пропуская их между пальцами, словно лаская, — но и в ярмо к этому другу мне не хочется. Кстати, как там его кличут?

— Да, ты нам еще не назвал его имени, — встрепенулся притихший Хомчик.

Михаил Павлович представил себе, как вытянутся рожи его приятелей, если он назовет имя Курова, но, вовремя вспомнив сделанное им предупреждение, прикусил язык — кто знает, как в дальнейшем повернутся дела и кому ты будешь ближе? Да и подозрения еще не рассеялись полностью. Вон Александр Петрович Лушин опустил глаза в стол, опять катает шарики из хлебного мякиша и сопит, ожидая ответа. Расползшийся, обрюзгший, в туго обтянувшей его жирные телеса белой рубахе, с дорогим импортным галстуком, он почему-то напоминал Котеневу уродливого бегемота-альбиноса. Или такое сравнение рождают желтовато-блондинистые волосы Лушина, густо пересыпанные ранней сединой, его покрасневшие от давления и нервного напряжения глаза?

Хомчик нахохлился, втянул голову с темными, чуть вьющимися волосами, в которых спряталась плешь, в острые худые плечи и косит черным глазом — недоверчив, ох недоверчив. А ноги, обутые в мягкие туфли, мелко подрагивают, выдавая тщательно скрываемое волнение. Рядом с оплывшим Лушиным Рафаил кажется тонким и стройным, хотя и у него заметно округлилось брюшко.

— Он называл себя Тятя, — поняв, что дальше молчать нельзя, сказал Котенев. — Я не знаю, кличка это или фамилия.

— Крестный отец, — горько засмеялся Рафаил. — Такой фамилии я никогда не слыхал, а ты? — Он повернулся к Лушину.

Тот, подняв к потолку глаза, шевелил губами, словно творил молитву Всевышнему, прося оборонить от напасти.

— Ты чего? — окликнул его Хомчик. — Оглох?

— Нет, — досадливо дернул плечом Александр Петрович, — вспоминаю. Среди крупных деловых людей я не знаю никого с подобной фамилией или прозвищем. Надо навести справки, вдруг он не столичный, а приезжий? Мало ли какие дела привели сюда, не может же его вообще никто не знать?

— Ты прав, — согласился Хомчик, незаметно поглаживая ладонью вздрагивающую коленку.

Услышанное от Котенева придавило его, как внезапно рухнувший потолок. Слушая рассказ Михаила, он лихорадочно прикидывал, как скоро сможет полностью выйти из общего дела и податься в другую сферу — человек, обладающий деньгами, опытом ведения торговых операций, да еще имеющий возможность помочь желающим вложить имеющиеся у них средства в камушки, всем нужен, и всегда его примут с распростертыми объятиями. В крайнем случае всегда остается запасной вариант — уехать к брату. Тот давно уговаривает бросить Москву, обещая помощь и поддержку на первых порах. К тому же семейное дело практически беспроигрышный вариант: неужели родные братья не смогут договориться?

— Не исключен блеф, — словно угадав мысли Михаила Павловича, продолжал солидно рассуждать Лушин. — Обстричь нас ладится, подлец, а у самого, кроме детского пугача, ничего за душой нет. Можешь встретиться с ним еще раз? Он тебе дал свои координаты?

— Нет, — ответил Котенев. — Сказал, что сам позвонит или найдет, но просил не тянуть с ответом.

— Какие у него к нам предложения? — не выдержал Хомчик и, вскочив, снова заметался по предбаннику. — Грабеж, натуральный грабеж! Полная, или почти полная, потеря самостоятельности! И это он смеет называть предложением?!

— Тихо ты, банщик услышит, — цыкнул на него Михаил Павлович.

— Он на улице, охраняет наш покой, — усмехнулся Лушин. — А Рафаил прав, как ни крути. Давайте лучше выждем, поглядим, что дальше будет. Если этот Тятя пустышка, то все выяснится само собой. Потяни время, Миша, согласиться всегда успеем.

— Я тоже за это, — озабоченно поглядев на часы, заявил Хомчик. — Если пока все, то мне пора: надо сына забрать от преподавателя английского.

— Оптимист, — засмеялся Котенев. — Сына английскому обучаешь? Знаешь, сейчас оптимисты учат английский, пессимисты долбят китайский, а реалисты осваивают автомат Калашникова.

Рафаил брезгливо выпятил нижнюю губу и прищурился; Лушин захохотал, хлопая себя ладонями по животу.

— Я ухожу, звоните, если что, — поклонился Хомчик и вышел.

— Париться будешь? — расстегивая рубаху, спросил Александр Петрович у Котенева. — Не зря же сюда приехал?

— Но и не за тем, чтобы париться. Мне тоже надо собираться, дел по горло.

— Давай, — скидывая туфли, равнодушно отозвался Лушин.

Он подал Михаилу Павловичу потную мягкую ладошку.

Пожимая его руку, Котенев слегка поморщился — непробиваемый Сашка, как есть толстокожий бегемот. Ему про важные дела битый час толковали, а он еще париться надумал. Господи, с кем приходится работать и решать проблемы бытия?

На улице накрапывал дождь, сеявший из тихо подкравшейся тучки. Шустро пробежав к автомобилю, Котенев сел за руль и выехал за ворота.

Впереди образовалась пробка — женщины в ярких оранжевых куртках сбрасывали с машины горячий асфальт прямо в глубокие лужи на проезжей части. Каток вминал дымящиеся кучки в выбоины, выдавливая наверх грязную, с потеками масла и нефти, воду. Несколько дорожных рабочих чистили щетками ограждения, отделявшие тротуары от мостовой, другие готовились их окрасить.

«Камуфляж и показуха, — еще больше обозлился Михаил Павлович. — Потратят силы, деньги, а толку на три дня. Какое неизбывное ханжество, когда же отучимся от того, что лучше перегнуть, чем недогнуть? Неужели опять готовимся кого-то встретить или осуществить проезд высокого руководства, пуская ему пыль в глаза, создавая видимость порядка и благополучия?..»

Дома он поужинал, как обычно на кухне, принимая поданные Лидой тарелки и тихо радуясь, что она опять молчит, не заводит надоевших разговоров и не поднимает скандала. Потом немного посмотрел телевизор, ответил на пару незначительных телефонных звонков и отправился спать.

Погасив свет в спальне, Котенев слышал, как нежно шуршит снимаемое Лидой белье, и чувствовал растущее в нем желание — что он, в конце концов, не имеет прав на собственную жену? Она еще молодая, привлекательная женщина, мужики головы сворачивают, когда Лидка проходит мимо, а Татьяна уехала, и он сам не святой и не монах. К тому же, как утверждают медики, длительное половое воздержание приводит к психозу.

Скользнув под одеяло жены, он провел ладонью по ее горячему телу.

— Лидок, давай помиримся. — Жадно ища ее губы, жарко зашептал: — Я был не прав, все сделаю, помогу Виталику, правда помогу…

Виктора Ивановича Полозова в доме Куровых принимали радушно. Высокий, даже к шестидесяти годам сохранивший юношескую стройность и спортивную подтянутость, элегантно одетый, всегда имеющий веселое расположение духа и запас свежих пикантных анекдотов, Виктор Иванович быстро становился душой компании.

Вручив хозяйке дома букет алых роз и церемонно поцеловав руку, он поздравил ее с семейным торжеством и вручил подарок, извинившись, что вчера дела не позволили ему присутствовать за общим столом. Прощение было даровано милейшему Виктору Ивановичу незамедлительно.

За столом Полозов весело расспросил дочь Куровых об успехах в модном дизайне, дав ей при этом ряд профессиональных советов; терпеливо и внимательно выслушал престарелую тещу Сергея Владимировича, постоянно жаловавшуюся на врачей, и пообещал достать в «кремлевке» дефицитное лекарство от гипертонии; поинтересовался, что пишет работающий за рубежом сын хозяев и как поживает его семья; выпил рюмочку фирменной домашней наливочки и отведал пирога с китайским жасминовым чаем, рассказав пару занятных историй. Все остались чрезвычайно довольны.

Наконец Сергей Владимирович получил возможность увлечь гостя в кабинет покурить.

— Присаживайся, — раскрывая перед ним коробку бразильских сигар, предложил Куров. — Жалко, вчера не приехал, у меня нужные люди собирались, мог бы и вырваться на часок.

— Не мог, — обрезая кончик сигары, улыбнулся Виктор Иванович. — А ты уже поговорил?

— Естественно, — наливая коньяк, отозвался Сергей Владимирович. — Зачем тянуть? Знаешь, в нашем деле, как в той пословице: кто с ножом, тот и с мясом. Есть запись. Этот подлец притащил с собой диктофончик, но ребята вовремя раскусили его штучки. Будешь слушать?

— Обязательно, — кивнул Полозов, устраиваясь поудобнее в кресле и зажигая сигару.

Куров достал магнитофон, вставил в него кассету.

Секретов от Виктора Ивановича у Курова не было — они знали друг друга слишком давно и хорошо. К тому же Полозов раньше был женат на покойной сестре Сергея Владимировича и приходился ему родственником. Правда, овдовев, Виктор Иванович недолго оставался безутешен, но что поделать — живые должны думать о живых, и Куров не обижался на него.

Биография у Полозова была пестрая — в молодости он чуть не угодил за решетку, участвуя в аферах с трикотажем, но, проявив недюжинную изворотливость и отличное знание законов, вырвался, как он сам любил говорить, из «лап советского правосудия». Дело оказалось запутанным, с множеством привлекавшихся к уголовной ответственности лиц, но юридический консультант трикотажной фабрики Виктор Полозов — по сведениям БХСС, продавший одному из дельцов целый подпольный цех, вместе со станками и рабочими, — сумел доказать свою абсолютную непричастность к трикотажному бизнесу, отделался легким испугом и несколькими месяцами отсидки в следственном изоляторе. Этого урока ему хватило на всю жизнь — Виктор Иванович более никогда не попадал в поле зрения правоохранительных органов.

Со временем он обзавелся учеными степенями и званиями, страшно полюбил заседания и участие в работе различных комиссий, став признанным специалистом по социологическим исследованиям в экономической сфере. О его давних грехах все забыли, а многие просто не знали. Тем более что грешки пришлись на начало пятидесятых годов. Учитывая новые веяния, хитроумный Полозов на всякий случай раздобыл себе бумаги, свидетельствующие о гонениях на него в период культа личности. При первом же признаке какой-либо опасности он готовился незамедлительно представить их, отстаивая собственное «честное имя».

Истинную цену изворотливого и хитрого гостя знали, пожалуй, только Сергей Владимирович да еще два-три его ближайших подручных, пользовавшиеся особым доверием, поскольку Полозов являлся главой юридической службы в подпольной империи Курова, одним из нервных центров ее мозга.

— Как? — выключив магнитофон, поинтересовался Сергей Владимирович.

— Нормально, — бросив в пепельницу недокуренную сигару, довольно потер руки Полозов. — Ты хорошо его вел, достаточно жестко и в то же время не пережимая, чтобы не сломался.

— По твоему совету, Витя, — сделал гостю комплимент хозяин. — Твои прогнозы на будущее?

— Прогнозы? — постукивая пальцами по подлокотнику кресла, переспросил Полозов. — Трудно так сразу, я же его мало знаю, только по материалам, фотографиям, да еще мельком видел в коридорах министерства. Разве достаточно, чтобы составить полное мнение о человеке, тем более из делового мира? Там у всех не одно и даже не два лица.

— Ну-ну, — улыбнулся хозяин, — не скромничай.

Виктор Иванович отхлебнул из чашки кофе и разочарованно почмокал губами:

— Остыл… Что я тебе скажу? Надо полагать, причем учти, это сугубо мое личное мнение, он не побежит ни в КГБ, ни к милицейским операм. Будет встреча компаньонов и долгий базар. Кстати, среди них у тебя нет своего человека?

— Они соберутся узким кругом, — отмахнулся Сергей Владимирович, — мой человек туда не сможет попасть. Но идея мне нравится: я подумаю, как прикормить кого-нибудь из основных компаньонов Мишки и, при необходимости, сменить руководство в его клане.

— Это на будущее, — раскуривая новую сигару, кивнул гость. — А сейчас, надо полагать, они захотят выждать, проверить силу противника. Ты слегка нажмешь, но не грубо. Никаких жертв и насилий, будем бить рублем, чтобы сам побежал к нам. Объявить открытую войну всегда успеется, но тогда — прощай деньги!..

Все вроде бы входило в привычную колею — отношения с женой, работа. Призраки, порожденные разговором с Куровым, таяли, как мираж, гонимый порывами свежего, холодного ветра. И еще одна радость — звонила Татьяна, дочка поправляется, и скоро ей можно будет вернуться в Москву. Надо бы летом отправиться отдыхать на машине вместе с Таней и закатить к ее родне, взять дочурку, побыть у теплого моря: ребенку это пойдет на пользу, если, конечно, там опять не закроют пляжи из-за холеры или дизентерии.

А Куров — что Куров? От него ни слуху ни духу, ушел в подполье, не напоминает о себе, не звонит, не торопит, а сам Котенев старается с ним не встречаться, справедливо полагая, что так лучше и спокойнее: береженого и Бог бережет. Шевелятся, конечно, червячки сомнения в душе, но так уж устроен человек: ему свойственно во всем сомневаться. Лушин и Рафаил по ноздри в делах, свалили все на него и молчат, надеясь на самотек разрешения всех проблем. Шут с ними, пусть себе молчат и куют копейку.

Михаил Павлович закурил и вынул записную книжку, начав перелистывать ее странички — кому позвонить насчет родственничка? Так, это телефончик нужного человека в автосервисе, это мебель, это насчет стройматериалов, а вот этот, пожалуй, сможет хоть чем-то помочь.

Разгладив страничку записной книжки, чтобы она не закрывалась, Михаил Павлович протянул руку к телефону, намереваясь снять трубку, но резкий звонок аппарата заставил его слегка вздрогнуть от неожиданности и отдернуть руку. На секунду им овладел суеверный страх — уж не накликал ли он своим благодушием на себя лихо, не Сергей ли Владимирович на том конце провода и теперь слушает долгие гудки?

— Да. — Обругав себя, Котенев все же снял трубку. Чего прятаться? Если это Куров, то он все равно найдет возможность выковырять тебя из любой щели.

— Михаил Павлович? — Голос совершенно незнаком, судя по тембру, говорит еще не старый мужчина. Неужто очередной грек?

— Я. Кто это?

— Приветик от родни привез, — хмыкнули на том конце провода.

— От какой родни? — не сразу понял Котенев.

— Разговор есть, — сообщил незнакомец, — а приветик тебе от Виталика Манакова, если он родней приходится.

Михаил Павлович вытер ладонью покрывшийся испариной лоб — неужто происки проклятого Курова? Провоцирует, подослал какую-то шавку звонить по телефону, надеется еще больше грязи нарыть и измазать ею по уши? Хотя зачем ему размениваться на подобные мелочи? Но тогда кто это, неужели пришелец оттуда?

— Чего молчишь, эй, алле?! — забеспокоились на том конце провода.

— Слушаю, — успокоил Котенев.

— Я думал, ты отключился, — хохотнул незнакомец. — Встретиться надо, потолковать, родственничек просил.

— Откуда вы взялись? — не выдержав, спросил Михаил Павлович.

— Откинулся недавно, сейчас колодки проколол и все по закону, а звоню из Сокольников. Так чего?

Котенев невольно поморщился, слушая жаргонную речь, — ну и приятели завелись там у Виталия, почти невозможно понять, что говорит, хотя вроде бы все на русском языке. Впрочем, чего удивляться, не из-за границы человек приехал, а совсем из другого мира, спрятанного за колючкой.

«Сколько же у нас на самом деле миров, в нашей родной стране? — невесело усмехнулся он, свободной рукой вытягивая из лежавшей на столе пачки сигарету. — Трудно сосчитать, и зачастую один мир совершенно не понимает и не принимает другой, хотя они сосуществуют в одном времени и измерении, на одной территории и их представители внешне почти ничем не отличаются друг от друга».

— Где хотите встретиться и когда? — прикуривая, поинтересовался Михаил Павлович. — У меня не так много свободного времени. И что вы мне до этого сказали, я не совсем понял?

— Освободился, говорю, — с расстановкой, как недоумку, начал пояснять мужчина, — паспорт получил, прописался. Подъезжай сюда, в Сокольники, я тебя у метро встречу, только скажи, во что будешь одет.

— Приеду на машине, через час, — бросив взгляд на табло настольных электронных часов, пообещал Котенев. — Вы один? Хорошо. Как зовут? Григорий? Ладно, запомните номер машины, я остановлюсь у магазина «Зенит», знаете?..

Дорогой он раздумывал над неожиданным звонком по телефону — чего там приключилось с Виталием, почему он дал его рабочий телефон неизвестно кому и что этот неизвестный хочет ему передать из зоны.

Припарковавшись около магазина, Михаил Павлович положил руки на баранку и огляделся — где этот посланец из ада? На остановке автобусов стоит толпа, люди идут к метро и из него, ныряют в двери магазина. Интересно, сможет он среди них узнать пришедшего оттуда?

По стеклу машины постучали. Котенев оглянулся — рядом с жигуленком стоял среднего роста парень с нахальными глазами и хитроватой улыбочкой, кривившей губы. Ничего особенного, только под глазами желтеют еще не до конца сошедшие синяки.

«Ручная работа, — усмехнулся Михаил Павлович, — набили ему где-то физиономию. М-да, подарочек».

— Привет, — выйдя из машины, поздоровался он, но руки не подал.

— Ты Михаил? — сплюнув в сторону, спросил парень.

— Я. Вы звонили? Чего нужно?

— Есть хочется, — усмехнулся Григорий.

— Хорошо, пошли. — Выругавшись про себя последними словами, Котенев направился к входу в парк.

Молча дошли до шашлычной. Котенев дал Григорию деньги, велел взять шашлыков и сухого вина, а сам сел за столик — не выступать же ему в роли официанта при этом уголовнике, а что пришел уголовник, и так сразу ясно: татуировки, жаргон и, самое главное, откуда он пришел!

Григорий быстро принес салаты, вилки, граненые стаканы, пять порций шашлыка и две бутылки портвейна. Разлил, не дожидаясь Котенева, выпил и начал жадно поглощать мясо, чавкая и вытирая рот тыльной стороной ладони с синими разводами наколок.

— Чего не пьешь? — поднял он на Михаила Павловича глаза.

— Я за рулем, — коротко объяснил тот. — В чем дело, скажите наконец?

— Родственник твой, — принимаясь за вторую порцию шашлыка, начал Григорий, — обещал, что ты мене заплатишь за услугу.

— Какую услугу?

— За то, что передам, как велено.

— Сколько? — Котенев сунул руку в карман за бумажником. Интересно, насколько развита фантазия у этого голодного и пьющего животного? Сколько он запросит и за какую информацию?

— На первый случай меня устроит тысчонка, нет, полторы, — быстро поправился Григорий и протянул через стол руку.

Михаил Павлович покорно вложил в нее пачку денег:

— Говори!

— Виталик просил напомнить, что он никого не взял с собой, — тихо сказал посланец. — Ты должен его вытащить оттуда или перевести. Велел рассказать, каков там санаторий, однако стоит ли? Это и так любой знает, что не курорт, а вот насчет его молчания подумай, Михаил Палыч.

— Так, значит? — Настроение у Котенева резко испортилось: сидит за проволокой щенок и лает на луну, брешет там кому ни попадя о делах родни да еще требует помощи, угрожает? Соображал бы, подлец, что язык головы лишить может. — Спасибо за сообщение. — Михаил Павлович застегнул пиджак, собираясь уйти. — За все уплачено, доедайте и допивайте, а мне пора.

— Это как? — удивился Григорий. — Погоди, еще не все.

— Что еще?

— У меня тоже просьба есть. Приткнуться мене надо на приличное место, чтобы с деньгой и не горбатиться лишнего. Но с моей биографией не очень-то жалуют в отделах кадров. Надо помочь.

— К сожалению, я не располагаю такими возможностями, — встал Котенев. — Всего доброго.

— Постой, — поднялся Григорий. — Тогда ссуди деньжат, если не желаешь помочь.

— Сколько?

— Семь тысчонок дашь, и разбежимся, — нагло улыбнулся посланец.

— Обкакаешься от жадности, — почти ласково сказал ему Котенев. — Держи еще за хлопоты и гуляй!

Он сунул в нагрудный карман рубашки Григория купюру, но тот ловко прихватил его руку:

— Дешевку нашел?

— Послушайте, милейший, — вырвал свою руку Михаил Павлович. — Здесь не место и не время. Люди оглядываются. Пошли на улицу, там поговорим.

Григорий с сомнением поглядел на Котенева — чего это вдруг тому приспичило разговоры заводить на улице, уходя от стола с недопитым вином? Или это для него так, мелкие брызги? Привыкли шиковать тут, но сейчас не на такого нарвался! Анашкин своего шанса не упустит — жирный карась бьется на крючке, и не наколоть такого фраера, еще не нюхавшего, почем фунт лиха, все равно что себя не любить.

— Зачем на улице? — набычился Ворона.

— Я же сказал, люди на нас оглядываются, — понизив голос, миролюбиво ответил Михаил Павлович. — Излишнее внимание ни к чему. Пошли, пошли. — И он потянул Григория за собой к выходу.

На крыльце шашлычной Котенев огляделся и, быстро сориентировавшись, завел Ворону за здание харчевни. Там, на задах, было тихо и безлюдно, стояли вонючие мусорные баки и тянуло сизым шашлычным дымком.

— Так, за что я должен платить? — брезгливо отшвырнув носком туфли смятую грязную бумажку, спросил Михаил Павлович.

— Родня твоя за валютку сел? — Анашкин облизнул языком пересохшие губы: жалко оставленной на столе недопитой бутылки портвейна, но выигрыш от разговора мог стать неизмеримо больше и обеспечить безбедное существование на некоторое время. — А за такие дела просто не садятся, согласен?

— Короче, ближе к делу.

— Ты тоже человек, как я вижу, не бедненький? Не боишься, что Виталик разматываться начнет? Помоги ему и помоги мне, чтобы и я язык за зубами держал крепко…

Договорить он не успел — Котенев резко двинул его в солнечное сплетение, а когда согнутый его ударом Ворона сломался пополам, добавил сверху по почкам.

Анашкин рухнул ему под ноги, захлебываясь слюной и блевотиной, корчась от жуткой боли и кривя рот в беззвучном крике, пытаясь протолкнуть в себя хоть немного воздуха, впитавшего гнилые запахи помойки.

— Забудь навечно мой телефон, — наклонившись к его лицу, прошипел Михаил Павлович. — Еще раз объявишься, прибью!

Выпрямившись, он с размаху пнул ногой Григория и не оглядываясь пошел прочь…

На остановках автобусов все так же толпился народ, взблескивали стеклами двери магазина «Зенит», впуская и выпуская покупателей, бойко торговала мороженщица в обшарпанном киоске, со всех сторон облепленном страждущими, клонилось к закату усталое солнце, утомленно взиравшее на извечную суету огромного, загазованного, грязного и перенаселенного города, казалось целиком состоящего только из камня и толпы людей, среди которых терялись хилые островки чахлой зелени.

Котенев слегка подрагивавшей рукой отпер дверь машины и тяжело плюхнулся на сиденье — экое несуразное получилось свиданьице. Угрожает еще, вымогатель, шантажист несчастный! И Виталий хорош, нашел кому доверить передать приветик из своего далека, отыскал гнусную блатную рожу, дал телефон, совершенно не подумав, кому и что он доверяет.

Михаил Павлович плавно тронул с места, вырулив на оживленное шоссе — сейчас останутся позади старое здание станции метро и темно-красная пожарная часть с каланчой, а вместе с ними и, наверное, уже пришедший в себя посланец из зоны, валяющийся около мусорных баков на задворках шашлычной. Забыть о нем, наплевать и забыть, больше не сунется!

Настроение было поганым, и всякое желание хоть чем-то помочь бедному Виталику Манакову абсолютно пропало…

Глава 5

Вопреки надеждам и ожиданиям Манакова, Ворона позвонил Михаилу Павловичу далеко не сразу по возвращении в Москву. До их встречи в Сокольниках произошло еще множество совершенно различных событий.

В столице из родни у него осталась только тетка — немолодая, прижимистая и пьющая. Помня об этом, Ворона прямо с вокзала отправился на поиски спиртного и только потом заявился к ней.

Приняла она его неласково — поджала губы провалившегося беззубого рта и уставилась на племянника сухими маленькими глазками. Поздоровавшись, Григорий выставил на стол купленную бутылку и, скинув куртку, уселся на стул. Тетка молча собрала закусить, подала стаканчики, вилки, нарезала хлеба. Выпили.

— Жить-то у меня полагаешь? — сложив руки на животе, поинтересовалась тетка, разглядывая племянника, словно барышник, оценивающий лошадь на ярмарке в воскресный день.

— Где же еще? — изумился Гришка. — У меня тут площадь была, права имею.

— А тебя пропишут?

— Пропишут, если ты поперек вставать не станешь. Да и тебе чего одной мыкаться. Небось персональной пенсии не заслужила?

— Кормилец, — презрительно фыркнула тетка, — живу, как видишь, с голоду не померла. Где приберусь, когда в соседнем магазине полы наймусь помыть, вот и перебиваюсь. Но ты на мои деньги не зарься, я тебя кормить не собираюся.

— Ладно тебе, — миролюбиво сказал Анашкин.

Ссориться с теткой раньше времени в его планы никак не входило: сначала надо прописаться, осмотреться, найти местечко получше, да и настроение было шоколадное — воля, Москва, с детства знакомая квартира, в которой, похоже, так ничего и не изменилось за годы его отсутствия. Да и с чего бы тут произойти изменениям? Пенсия у тетки маленькая, ходит она в старье, а надо за квартиру платить, есть, пить, одеваться-обуваться, да и на лекарства небось тоже деньги идут: не молоденькая и выпивает, а это опять расход.

— Вот пропишусь, на работу устроюсь, — мечтательно протянул племянник.

— Знаю я твои работы, — хмыкнула тетка, наливая себе еще, — опять загремишь в тюрягу.

— Не, больше туда ни ногой, — покрутил начавшей тяжелеть головой Гришка. — Хватит, нахлебался. Картошка в доме есть? Пожарила бы, а то жрать охота…

Вечером, лежа на старом продавленном диване в своей комнате, Ворона меланхолично глядел на темнеющее небо за окном и, покуривая, раздумывал над дальнейшим житьем-бытьем. Нет сомнений, что милиция знает о его приезде — из колонии послали сообщение, а бабки-общественницы, видевшие его у подъезда, обязательно сегодня же настучат околоточному, как Анашкин привычно именовал участкового. Если не явиться к ментам самому, то непременно приползут сюда и начнут нервы мотать — когда приехали, гражданин-товарищ, почему сразу к нам не пришли, не подали заявление на прописочку, не предъявили нам справочку об освобождении из колонии?

Противно, но неизбежно. Придется пойти и гнуться перед ними, как лакею, иначе в столице не проколешься, то бишь не пропишешься. И защитить тебя, сироту, некому — вон в газетах пишут, что у нас на триста миллионов населения всего двадцать семь тысяч адвокатов: в двенадцать раз меньше, чем в проклятой загнивающей Америке, и вообще стало их меньше на душу населения, чем даже было в тюрьме народов — царской России.

В поезде Анашкин от нечего делать взял у соседки по вагону полистать какой-то западный детективчик и прилип к нему — дают капиталисты угля на-гора! Там одного преступничка поймали, так полиция ему вежливенько говорит: имеете право не отвечать на вопросы, можете взять себе адвоката, все вами сказанное могут использовать против вас на суде, и, ежели желаете, имеете право позвонить по телефону. Сказки! Самого Григория взяли совсем не так и обращались с ним совершенно по-иному.

Какой адвокат захочет заниматься его трудоустройством и пропиской? В лучшем случае девица или лысый дядька в юридической консультации зачитает тебе статью из кодекса и начнет ее мутно толковать, чтобы ты поскорее отвалил от него — клиент Анашкин явно невыгодный, стоит только на рожу поглядеть, как сразу ясно — денег тут не выжмешь.

В общем, как ни кинь — всюду клин получается. Правда, есть одна толковая зацепочка — шепнул в зоне надежный кореш адресок, по которому готовы принять и помочь таким, как Гришка: деньжат дадут, к делу пристроят, пособят по возможности, но паспорт все равно надо получать. И цены в магазинах за время его вынужденного отсутствия стали бешеные.

Повернувшись на бок и стараясь не обращать внимания на жалобный писк старых пружин диванного матраца, Ворона почесал голую татуированную грудь и тяжело вздохнул — пойдешь по адресочку, попадешь в кабалу к авторитетам блатного мира, станешь опять шестеркой, а так хочется своего дела. Какого? Об этом-то и болит голова от непривычного мыслительного процесса, а думать надо, очень надо, чтобы опять не ошибиться, не свернуть ненароком на торную дорогу в зону.

Утомленный размышлениями, он незаметно заснул, радуясь, что пробуждение опять будет приятным — без надоедливого топота и крика, без лагерной побудки.

Утром Григорий попил чаю, умылся, наскоро побрился и потащился в отделение милиции. Именно потащился, поскольку ноги туда идти чего-то совсем не хотели.

Принял его занудливый капитан средних лет, одетый в мятую форму с торчавшими на плечах засаленными погонами, на которых почти терялись давно утратившие свой золотистый цвет звездочки. Пыхтя зажатой в прокуренных зубах беломориной, он внимательно перечитал поданные Григорием документы.

— Ну, как дальше будем, дорогой Анашкин? — бросив окурок в стеклянную, давно не мытую пепельницу, прищурился капитан. — Желаете прописаться у тетки?

— Желаю, — глядя в покрытый истершимся линолеумом пол, буркнул Ворона. Как будто мент сам не знает, зачем к нему пришли? Если бы можно было без него обойтись, неужели кто сюда по доброй воле отправится? Таких вроде нету.

— А как с работой будем?

— Пойду устраиваться, — вздохнул Гришка, представив себе лица кадровиков. — Я, когда сюда к вам шел, объявления видел. Везде люди требуются.

— У тех, кто требуется, паспорта есть, — доставая новую папиросу, многозначительно бросил капитан.

— Так надо бы и мне получить, — просительно начал ловить его ускользающий взгляд Анашкин. — А там положенное время пройдет, и можно в анкетах писать, что несудимый.

Капитан надулся и, кольнув Ворону острым взглядом, подтянул к себе поближе его бумаги.

— Та-а-ак, — протянул он. — Срок до трех лет? Могу пояснить, что статья сорок седьмая Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, а в вашем случае — статья пятьдесят седьмая Уголовного кодекса РСФСР, устанавливает условия, при которых лицо, совершившее преступление, признается не имеющим судимости. Когда пройдет три года, если вы, конечно, не совершите нового преступления, можете писать в анкете, что не судимы. Ясно?

Анашкин кивнул. Чего тут непонятного, все как божий день. Хотелось спросить, когда дадут паспорт и решат вопрос с пропиской у тетки — ведь от этого зависит и его трудоустройство?!

— Зайди ко мне через две недельки, — отодвигая бумаги на край стола, велел капитан.

— Долго больно ждать, — пожаловался Ворона.

— Мы тут тоже без дела не сидим, — насупился страж законности, — а такие дела я один не решаю, не положено.

— До свидания, — слегка поклонился ему Григорий и вышел.

Вот, отдал документики на прописочку и получение паспорта, а теперь жди ответа, как соловей лета. И чего ему делать целых две недели, чем заниматься?

Спустившись на первый этаж, он прошел через помещение дежурки, где за пластиковым прозрачным экраном восседал около пульта милиционер с красной повязкой на рукаве серого мундира, и хлопнул входной дверью.

Некоторое время он покурил, сидя на лавочке в чахлом скверике, неподалеку от отделения — напротив образовалась стихийная стоянка машин автолюбителей, и Григорий, не в силах совладать с собой, жадно затягивался, разглядывая чужие «аппараты», сияющие гладкими, лаковыми боками. В кончиках пальцев даже появился знакомый зуд, словно сейчас он просунет тонкую отвертку в замочную скважину автомобильной двери, пошурует там, и она распахнется, пропуская его в салон. Завести чужую тачку для специалиста плевое дело, труднее другое — отыскать секретку или избавиться от разных противоугонных устройств.

Однако Ворона и в этих делах порядочно поднаторел. В группе, занимавшейся хищением новеньких дорогих автомобилей, ему принадлежала роль отгонщика. Один человек ходил высматривать железного коня, которого готовились свести современные конокрады, а потом сообщал о своих наблюдениях, и в дело вступал Анашкин. Частенько информация о новой дорогой машине поступала прямо от людей из магазина, и тогда задача упрощалась — высматривали, где хозяин оставляет свою ненаглядную красавицу, Григорий вскрывал дверь, заводил мотор и угонял машину, передавая ее с рук на руки в условленном месте другому члену группы. Дальнейшее его уже не касалось — получал свою долю и ждал следующего случая, когда надо будет опять угонять чужих лошадок. Перекрашивали автомобили, ставили на них новые номерные знаки, перебивали маркировку мотора и кузова, добывали документы на право владения автомобилем и техпаспорта уже другие. Когда Анашкин попался, он «сознался» в том, что хотел угнать чужую машину, но ни словом не обмолвился о тех, других. Поскольку к тому времени Григорий Елизарович Анашкин совершил угон автомототранспортного средства без цели хищения повторно, а такие действия подпадали под часть вторую статьи двести двенадцатой прим, суд определил ему наказание в два с половиной года лишения свободы, с отбыванием срока в исправительно-трудовой колонии общего режима.

«Ласточка, — лаская взглядом округлые формы новой модели „жигулей“, млел Ворона, — обводы как у яхты. Хороша! Кругом инфляция, а машинки в цене не падают. Вот людишки и вкладывают бабки в тачки, да еще попробуй ее купи без очереди. Угнать такую, с руками оторвут».

Однако, прежде чем решаться на подобное, надо знать — кому отдать машину. Ну угнал, покатался, а дальше что? Где взять для нее номерные знаки, техпаспорт, где перекрасить и прочее. Нет, без старых приятелей не обойдешься.

С трудом оторвавшись от соблазнительного созерцания чужих машин, Ворона докурил и, нашарив в кармане монету, отправился на поиски телефона-автомата. Войдя в кабину, снял трубку и набрал номер. На третьем гудке раздался щелчок, и незнакомый женский голос проворковал:

— Я слушаю.

— Мне Петю.

— Он тут больше не живет.

— Алло! — боясь, что она сейчас повесит трубку и он ничего не успеет узнать, закричал Ворона. — Как ему теперь звонить? Это его товарищ, я в отъезде был.

— Не знаю, — голос у женщины немного подобрел, — мы получили квартиру за выездом, поэтому ничем не могу помочь. Извините. — И короткие гудки отбоя.

Чертыхнувшись — надо же, куда-то подевался старый дружок Петька, уж не загремел ли следом за Анашкиным в зону? — Григорий набрал другой номер.

— Алло, Голубева мне, пожалуйста.

— Слушаю, — заурчал в наушнике густой бас. — Это кто?

— Гриша Анашкин, не признал?

— Гришка, ты? Откуда свалился? Давно пришел?

— Третий день, — неохотно ответил Ворона: чего распространяться о своих делах по телефону. — Повидаться бы надо.

— Подъезжай к гаражам, — предложил Голубев, — я через полчаса буду там…

До кооперативных гаражей Анашкин добрался на автобусе. Сойдя на последней остановке, форсировал широкую, полную грязной воды канаву и начал пробираться через пустырь, напоминавший поле битвы строителей с внеземными пришельцами. Наконец впереди показались коробочки гаражей.

Голубева он нашел около ободранной и подготовленной к покраске машины — приятель, одетый в старые, заляпанные потеками масла брюки и линялую рваную майку, тщательно зачищал мелкой шкуркой заднее крыло, мурлыкая под нос какую-то песенку. Увидев, как сзади выросла чужая тень, он обернулся:

— А, это ты? Привет.

— Здорово. — Ворона пошарил глазами по сторонам: время раннее, в гаражах пусто, большинство боксов закрыто на большие висячие замки, только вдали возится со своим древним «москвичом» такой же древний автолюбитель-пенсионер.

— Какие дела? — выпрямился Голубев, вытирая руки ветошью. Он был на голову выше Григория, плотнее, из брюк вываливалось огромное пивное пузо. Прорехи майки сияли белой, не тронутой загаром кожей. Зато лицо, шея и руки приятеля походили цветом на вареный бурак, за что он и получил кличку Свекольный.

— Петьке звонил, — сплюнув в сторону, сообщил Ворона. — Съехал он куда-то. Вот решил тебя побеспокоить.

— Решил так решил, — равнодушно ответил Свекольный, доставая сигареты. — Хочешь делом заняться? Тогда возьму к себе. Поломаться придется, но деньги заработаешь, правда не сразу. Сейчас в автосервисах очереди, и дерут они, сволочи, а я всегда тут. Или у тебя чего другое на уме?

— Другое, — не стал скрывать Анашкин. — Я сегодня бумаги на прописку носил, паспорт надо получать. Пробалакал там, а потом мимо стояночки шел: отличные «аппараты» стоят, так и просятся. Люди нужны. У тебя я всегда успею наломаться.

— С людьми плохо, — поморщился Голубев, словно у него неожиданно заболели зубы. — Многие следом за тобой отправились, где Петька, я не знаю, уже с год не объявлялся, а кто остался — оборвались отсюда на юга.

— Неужели никого? А где Ручкин?

— Пупок греет у теплого моря. Карла и Крапива с ним уехали, нету никого из старых, а с новыми я дела водить опасаюсь.

Свекольный смял окурок толстыми мозолистыми пальцами и отбросил его в сторону, показывая, что перекур закончен, а с ним пора завязывать и разговор — чего Ворона навязался, ведь русским языком сказано: нету никого из старых подельников! Неужели, если была бы такая возможность, сам Голубев упустил бы ее? Да ни в жизнь! Он отменный жестянщик, может отладить движок у любой тачки, запросто перебьет номера на двигателе, перекрасит за считаные часы, и будет чужая машинка выглядеть совершенно по-другому, но… Риск связываться с неизвестными людьми слишком велик, а в гаражах и так сыт, пьян и нос в табаке. Нет, надо отваживать Ворону.

— У тебя все? — взяв с капота кусок шкурки, спросил Свекольный. — Ко мне клиент сейчас должен подойти.

— Ты это, коли такой богатый, ссудил бы деньжат, — попросил Анашкин. Раз сорвалось одно, хотя бы надо попытаться отгрызть от дохода Свекольного. Неужели не даст?

— На. — Сунув руку в карман, Голубев вытащил несколько скомканных купюр, сунул в ладонь Вороне. — Отдашь, когда будут. Ты заходи, если что. Адресок-то у тебя старый будет?

— Старый, — расправляя деньги и пряча их во внутренний карман пиджака, буркнул Гришка и не оглядываясь пошел к воротам.

Куда теперь податься? Домой идти неохота — там сейчас тетка, опять начнет нудить, считать медяки и вздыхать, попрекать куском хлеба, как будто он не выделил ей денег на хозяйство. Да разве она бывала хоть когда-нибудь всем довольна?

Дождавшись автобуса, он поехал к метро. День разгорелся, в салоне полно пассажиров, а один юркий малый все прижимается к полной даме, стоящей в проходе. Приглядевшись, Ворона заметил, как рука парня скользит к сумке дамы — карманники? Обычно они не работают по одному. И действительно, рядом с полной дамой трется еще какой-то мужчина, а с другой стороны пристроилась размалеванная девица в платье из марлевки: сейчас юркий малый откроет сумочку, вытащит кошелек — пока напарник будет отвлекать внимание толстушки — и передаст добычу девице, а та спокойно выйдет с ней на первой же остановке.

— Нахал! — вдруг заорала толстуха и отпихнула парня. — Чего лапаешь? Милиция!

Анашкин быстро протиснулся к дверям и вышел, как только они распахнулись, — зачем ему неприятности, — а в салоне автобуса разгорался скандал. Двери закрылись, автобус тронулся, и Ворона проводил его взглядом: пусть себе катят, до метро два шага, пройдется пешочком.

Доехав до центра, он долго болтался без дела по магазинам, глазея на толпу и выставленные на продажу товары — особенно порадовать глаз было нечем.

Купив у спекулянта бутылку сухого вина, Ворона зашел в первый попавшийся подъезд и, проткнув пальцем пробку внутрь, встал в позу горниста. Вино оказалось кислым и отдающим перебродившим, протухшим виноградом. Поставив пустую посуду на грязный подоконник, Анашкин закурил и стал смотреть в окно на пробегающие внизу машины.

Когда он уже собирался уходить, внизу что-то смешалось, автомобили начали принимать в стороны, и по проезжей части пронеслась группа мотоциклистов — мощные машины, огромные цветные шлемы, девицы на задних сиденьях, облепленные западными этикетками бензобаки, рев, грохот и синий дым выхлопных газов. Григорий скатился вниз по лестнице и выскочил из подъезда.

— Это кто? — повернулся он к незнакомой девушке, тоже остановившейся поглазеть на пронесшихся мимо мотоциклистов.

— Рокеры, — брезгливо поморщилась она, уловив исходящий от Вороны запах спиртного. — Говорят, запретили групповую езду по городу, а они все гоняют.

— Да? И куда гоняют?

— На площадке в Лужниках собираются, — неохотно ответила девушка и ушла.

Мысль отправиться в Лужники на метро Анашкин отбросил сразу — не в его положении, да еще слегка выпивши, рисковать: лучше наземным транспортом. Там опять же можно докатиться бесплатно, а торопиться совершенно незачем — если эти самые мотоциклисты съезжаются на площадку, то сразу они оттуда не разъедутся, а вот кого-либо из нужных ему людей среди них стоит попробовать поискать…

По периметру площадки выстроились патрульные машины ГАИ, что сразу очень не понравилось Вороне — там, где присутствует милиция, добра для себя он не ждал. Однако патрульные вели себя достаточно спокойно — сидели в машинах, курили около них, облокотившись на капоты, что немного успокоило Григория.

Смешавшись с толпой рокеров, он начал переходить от одной кучки мотоциклистов к другой, приглядываясь к мотоковбоям — кожаные и нейлоновые куртки с цепями, значки, огромные шлемы, давно не стриженные волосы. Возраст разный — от семнадцати до тридцати, мотоциклы тоже разные, как и умение справляться с ними. Некоторые лихачи, демонстрируя класс, поднимали мотоциклы на «козла» и проезжали по сотне метров на одном заднем колесе, что вызывало бурный восторг остальной братии.

Спустя полчаса Ворона установил, что среди собравшихся есть ребята из профессионально-технических училищ, рабочие сцены из театров, автослесари, шоферы, продавцы, грузчики, медики и даже один негр, довольно бойко лопотавший на русском языке. Но более всего его заинтересовала компания явно приблатненных парней. Безошибочно определив в Анашкине своего, один из них угостил его сигаретой:

— Ты чего без колес? Не обзавелся?

— Думаю, — неопределенно ответил Гришка.

— Если бабки есть, парни из частей соберут, — пообещал новый знакомый, назвавшийся Валерой.

«Угоняют и разбирают, — понял Ворона, — а потом из разных частей собирают: рама от одного, колеса от другого, мотор от третьего. Мелочовка! Не те люди».

— Хочешь, с Гариком переговорю, — не отставал Валера. — Есть тут у нас один солист балета, поможет.

— Чего, правда, что ли? — усомнился Анашкин.

— Насчет балета? — засмеялся рокер. — Правда. У нас риск, свобода, обретение движения в рутине жизни.

Подскочил какой-то парень в полосатом шлеме и старых гаишных галифе из искусственной кожи. Лица не разглядеть — темновато, да и закрыто оно наполовину шлемом. Заорал:

— Едем! Голову не обгонять, не отставать, держаться кучей!

— Давай с нами? — предложил Валера. — У меня заднее сиденье свободно.

Ворона бросил окурок и сел на мотоцикл, обхватив Валеру сзади за пояс руками. Взревели моторы, кавалькада рокеров вытянулась уродливой рычащей гусеницей и вылетела с площадки. Оглянувшись, Гришка увидел, что в хвост их рычащей толпе городских кентавров незамедлительно пристроились несколько патрульных машин милиции.

Выскочили на Тверскую и лихо понеслись по направлению к Соколу. Пряча голову за спиной своего водителя, Гришка прикидывал: когда кончится это сумасшествие? И зачем вообще его занесло к придуркам на мотоциклах, неужто сухонькое ударило в голову на старые дрожжи? Нет, не те это люди, что ему нужны.

Остановились на площадке у аэровокзала, быстро спешились и ревущей толпой ринулись наверх в буфеты. Гомон, шум, топот, грязные руки хватали с прилавков жареных кур, бутерброды с копченой колбасой, булочки, пачки сигарет, пирожки…

Потихоньку ретировавшись — ну их к бесу, сейчас явно вызовут милицию после такого разнузданного и глупого, с его точки зрения, грабежа буфетных прилавков, — Ворона вышел на улицу и сел на трамвай. Пора подгребать к дому, давно стемнело, день кончился, не принеся с собой желанного удовлетворения. Нет, не те все люди, с которыми он сегодня общался, не те. Надо рвануть кусок побольше и нырнуть в тину, зарыться и притихнуть, а с Голубевым или дурачками на мотоциклах каши не сваришь, только заполучишь новый срок по хулиганке и будет болеть голова от похмелья на чужом пиру.

Ничего, все, пожалуй, сладится, отшлифуется. В воскресенье надо попробовать еще кое-где побывать…

В воскресенье утречком Ворона отправился на ипподром, по уже укоренившейся привычке не спускаясь в метро, а пользуясь наземным транспортом. По мере приближения цели его путешествия внутри нарастало какое-то нетерпение, словно там, впереди, на Беговой, где на высоких постаментах стоят фигуры коней, ждет некое лучезарное счастье, чуть ли не вселенская радость. Ну, пусть не совсем так, но все равно — впереди удача, долгожданная удача!

Сойдя с троллейбуса и стараясь сохранить в себе удачливые предчувствия, Ворона влился в толпу, направлявшуюся к ипподрому. Народу хватало, бойко торговали программками, мороженым, радио объявляло один заезд за другим — по звуку гонга срывались с места старта и неслись по тысячешестисотметровому кругу ипподрома лошади, запряженные в легкие коляски-американки. Прекрасные животные — караковые, чалые, соловые, вороные, — а на трибунах вставали с мест знатоки и просто болельщики, оглашая чашу ипподрома дружным криком: «Давай!»

Удар колокола, конец заезда, и тянется ручеек людей к кассам тотализатора, где кассир, как правило, округляет сумму выигрыша в собственную пользу, небрежно недодавая мелочь, а то и рубль-другой. Потолкавшись, Ворона понаблюдал за завсегдатаями, не расстававшимися с потертыми блокнотами, в которых были выписаны результаты, показанные лошадьми, участвующими в заездах, на протяжении этого сезона, сезона прошлого года и многих предыдущих.

— Нет, не надо меня убеждать, — стуча по асфальту инвалидной палкой, запальчиво спорил один старичок-завсегдатай с другим, нервно пощипывавшим желтыми от никотина пальцами седую профессорскую бородку. — Не показал себя сегодня Аперитив на разминке, не показал!

— Но вот же, вот, — возражал «профессор», тыча под нос оппоненту свой замусоленный блокнот с корявыми записями, — глядите, что он выделывал в прошлом году. Он себя еще покажет!

— Я и не думал, гадать не мог подобной резвости у Зодиака, — сокрушенно жаловался прилично одетый молодой человек своему приятелю. — Видел, как он пришел?

— М-да, — кисло соглашался приятель, — а я денег пожалел на него сегодня поставить. Если бы не жадность, сидели бы сейчас в «Бегах»…

Услышав этот разговор, Гришка только желчно усмехнулся про себя — дурачки! «Тотошка» — как завсегдатаи называли тотализатор — только для додиков и дурачков. На самом деле крупная игра идет не здесь, а в других местах, и выигрыши там давно распределены — все заранее куплено и продано: заезды, призовые места, наездники и лошади.

— Могу помочь? — Неопределенного возраста личность с красными, слезящимися глазами просительно тронула Ворону за рукав. — Подскажу, на кого поставить в ординаре или, если желаете, в тройном экспрессе.

Высвободив рукав из цепких пальцев прилипчивого продавца советов, как разбогатеть, Гришка прошел ближе к трибунам — некогда ему тут слушать сопливые обещания, дело есть, а красноглазый пусть пытается облапошить ничего не смыслящих в этом деле простаков, от любопытства забредших сюда и готовых выложить денежки.

Анашкин побродил около касс тотализатора — там нужного ему человека не оказалось. В стороне стояли букмекеры — неприметной внешности люди, охраняемые крепкими парнями, вроде бы безучастно взиравшими на происходящее вокруг. Ворона знал, что эта публика всегда в крупном выигрыше, — если ипподрому остается четверть денежного оборота, проходящего через тотализатор, то в карманах у букмекеров оседает такое количество имеющих хождение в обращении денежных знаков, что только руки задрожат, если увидишь. У букмекеров есть свои люди на конюшнях, связанные с наездниками, различные подставные лица, готовые предложить хорошие барыши судьям и жокеям.

Нет, связываться с букмекерами Гришка не собирался — ему нужен был один мутный человечек по кличке Мясо.

Тот нашелся около буфета. Поздоровались. Мясо не выразил ни радости, ни удивления при виде Вороны — его выцветшие голубые глазки только оценивающе скользнули по лицу Гришки, и тут же последовала просьба:

— Пузырь возьмешь?

— Об чем звук, — дружески похлопал его по плечу Анашкин, еще не потерявший надежды на удачу. Мясо тут всех знает, и все знают его, конюшни ему открыты, наездники доверяют, букмекеры частенько просят об услугах: неужели он не сможет помочь приятелю пристроиться при хлебном деле?

Сначала хотели отметить встречу в баре, но там набилось полно народу.

— Пошли на трибуны, — предложил Мясо.

Забрались на самый верхний ярус, подальше от патрульных милиционеров. Мясо протер граненый стакан несвежим носовым платком, бормоча себе под нос, что стакан позаимствован в автомате с газированной водой, а теперь гуляет по стране СПИД и неизвестно, кто к этому стаканчику прикладывался, облизывая его губами. Слегка сполоснув стакан водкой, он разлил, щедро предоставив Вороне право выпить первым.

— Знаешь три постулата? — дождавшись своей очереди и влив в себя дозу спиртного, спросил Мясо. — Не бывает много водки, бывает мало закуски. Это первый. Не бывает плохой водки! — Он многозначительно поднял грязный палец. — Водка бывает только хорошая и очень хорошая. Это второй. А еще говорят, что нет некрасивых женщин, бывает лишь мало выпито.

Ворона вяло кивал, слушая, как Мясо зашелся визгловатым смешком. Эти шуточки он от него слышал еще до осуждения, но не перебивать же нужного человека, выказывая неуважение, чего Мясо не любит. Раз пришел к нему просителем по своему делу — терпи так называемый юмор.

— Теперь квартирки призывают молодежи давать, — философствовал Мясо, закуривая беломорину. — А на кой ляд они им, квартиры? Семья, говорят, ячейка… Дурь это! Нонешние в семнадцать сошлись, а в восемнадцать уже задница об задницу стукнулись и разбежались в разные стороны. А жилье кому? Его раньше люди годами ждали, маялись, а молодые опять кто с кем сошлись и заново будут жилья истребовать?

— Дело у меня к тебе, — решившись прервать монолог собутыльника, кашлянул Гришка.

— Дело? — покосился на него Мясо. — Какое? Хочешь быстро разбогатеть?

— Не совсем, — разливая остатки водки, криво усмехнулся Ворона. — Разбогатеть и не работать мне, конечно, никак бы не помешало, но я о другом. Знаешь, где я отдохнул пару лет? А теперь опять горбатиться не желаю, да и какую копейку зашибешь на заводике? На бутылку не заработаешь.

— Это если пьешь каждый день, — уточнил Мясо. — А ты пей с перерывами или по праздникам.

— Советчик, — сплюнул Гришка, ругнувшись для связки слов. — Лучше бы помог здесь ближе к денежкам пристроиться. Помощник тебе не нужен?

— Не возьмут. — Мясо погрустнел, глядя на пустую бутылку.

— Почему не возьмут? — удивился Ворона. — Горлышко целое.

— Я про тебя говорю. — Собутыльник посмотрел на Гришку с жалостью. Можно было бы, конечно, прокомпостировать мозги Вороне и пообещать переговорить насчет него, выжав еще одну бутылочку, но Мясо считал себя честным человеком.

— Чего так? — помрачнел Анашкин: и здесь срывается, рушится мечта, пропадает и уносится вместе с ветром ощущение близкой удачи.

— Изменилось многое, — вздохнул Мясо, меланхолично ковыряя в носу. — Раньше каждый за себя был, а теперь кто-то силу взял. Понимаешь, я сам тут всю жизнь провел. Помню, объявился у касс совсем зелененьким, ничего не знал и не умел. Просто поглазеть захотелось. А потом мне один деятель билет дал. Я тогда и значения этому не придал — играют люди, выигрывают, проигрывают, а мне-то что? Да на мой билетик выигрыш выпал, в пятьсот рублев. Они-то и сгубили, пошло-поехало. То круто брал куш, то спускал все до нитки, а после и дальше пошло — наездников подкупал, с кассирами шуры-муры заводил, с букмекерами свел знакомство. Сейчас знаю: тут свои силы, а они не хотят известности. Понял? Сюда из Питера, из Киева, из Харькова, из других городов едут играть и проигрывать. Деньги рекой текут, а я выпиваю сильно, шестеркой держат, на жизнь дают, и ладно, я на большее уже не зарюсь. Но те люди, что в силе, свой интерес жестоко блюдут и чужого не подпустят. Не смогу я тебе ничем помочь, изменилось все, извини.

— Чем же я чужой? — удивился Ворона.

— Не любят они отсидевших, — снова вздохнул Мясо и поднялся, давая понять, что разговор закончен. — Да и нет у меня тут старого авторитета. Времена меняются.

— А если мы с тобой вдвоем попробуем? — не отставал Гришка, пробираясь следом за знакомым к лестнице, ведущей вниз. — Начнем с мелочи, а там и…

— Шею свернут, — не оборачиваясь, бросил Мясо, — конкурентов здесь давят без жалости. Сходи за забор, погляди на двугривенную «тотошку». Там алкаши собираются, которые давно спились, а бросить играть не могут, но и денег на ставки нет. Один предприимчивый для них и организовал развлечение по двугривенному. Так его уже от этого дела отшили, и теперь там свой человечек ставки принимает: пусть гроши, но кому положено идут, а не в чужой карман. Монополия! А я с ней лбами стукаться не намерен…

По кругу снова летели разномастные кони, ревели трибуны, глухо стучали копыта, в один сияющий круг сливались спицы в колесах колясок, рябило в глазах от разноцветных камзолов и шапочек наездников, слепило яркое солнце, выжимая слезу, или это непрошено набежала слеза разочарования?

— Я тут давно никому не верю, — глядя в сторону, сказал на прощание Мясо. — А ты заходи, посидим, побалакаем.

— Ладно, — буркнул Ворона и поплелся к выходу… Перекусить он решил в столовой. Жевал, не чувствуя вкуса пищи и мрачно раздумывая о постоянных неудачах — прилипла, что ли, к нему проклятая лихоманка неудачливости и теперь никак не желает отлепиться, дать ему решить свои дела и встать на ноги? Сунулся в одно место — пусто, теперь прокатился в другое — и, как оказалось, тоже мимо денег. Сплошная невезуха, хоть волком вой! Кругом все прибрано к рукам, и у каждой кормушки торчат свои свиньи, не собираясь потесниться и дать место у корыта с пойлом. А попробуй разогнать их пинками, так самому надают подзатыльников. Тоска!

Доев, он отнес грязную посуду к окну мойки и, случайно услышав чужой разговор, приостановился.

— Неужели не был на «Риге»? — быстро орудуя ложкой, спрашивал у приятеля лохматый парень в клетчатой рубахе. — Ну, старик, ты даешь! Натуральный нэп, паноптикум нравов, звериный оскал конкуренции. Сходи, не пожалеешь.

— Прямо у метро? — интересовался собеседник.

— Ну да, доедешь до «Рижской», а там не заблудишься.

«Рижский рынок», — понял Ворона. А что, не съездить ли и ему туда, поглядеть, как выразился лохматый, на звериный оскал? Чем черт не шутит, вдруг да и повезет в чем? Может, кого встретит из старых знакомых или чего разузнает? Терять все одно нечего и спешить тоже некуда — на постную теткину физиономию еще успеет налюбоваться…

Рынок его оглушил гомоном толпы, обилием ларьков и прилавков, пестротой товаров и бешеными ценами. Люди сновали без всякого смысла взад-вперед, толкались, приценивались, отходили разочарованные, и, потолкавшись с полчаса среди них, Анашкин слегка ошалел.

В углу, окруженный любопытной толпой зевак, немолодой щербатый мужичок предлагал сделать любому желающему цветную татуировку по избранному трафарету — хочешь, наколют профиль бывшего «вождя трудящихся всей земли», хочешь, хризантему, а если позволяют средства, то разукрасят спину картиной в семь цветов.

— Модно на Западе, — авторитетно разъяснял щербатый, — даже миллионеры с наколками. У нас все как положено, с гарантией от СПИДа. Машинка японская, иглы и тушь остались в прошлом веке. Красители импортные, цвета от времени не теряют.

Вороне отчего-то стало стыдно за свои блекло-синие разводы татуировок, и он ретировался, потихоньку выбравшись из толпы зевак, слушавших щербатого.

Рядом продавали картины, поражавшие кричащими цветами анилиновых красителей. Полная женщина с презрением глядела на проходивших мимо и зычно расхваливала свой товар. Буквально в шаге от нее бойко принимали деньги за вафельные трубочки, а дальше сноровисто отпускали чебуреки. Рослые парни терлись рядом с продавцами, мелькали в толпе серые форменные милицейские рубахи с погонами и фуражки с красным околышем, уносимые людским водоворотом.

«Нет, — подумал Гришка, — как ни вертись, а задница все одно остается позади. Придется, видно, сползать по адресочку, который шепнули в зоне. Среди братии на рынке мне явно делать нечего, и тут я чужой».

Адресок, по которому он надумал отправиться, внушал сомнения в своей достоверности — Выставка достижений, детский фотограф по имени Леонард Дмитриевич. Хотя чего гадать и раздумывать — до выставки отсюда рукой подать.

Верный своим принципам, до ВДНХ Ворона поехал на троллейбусе, а на территорию выставки проник без билета, проскользнув мимо бабок-контролеров с толпой экскурсантов.

Увидев молодого парня с фотоаппаратом, поджидавшего клиентов около Чебурашки и Крокодила Гены, сделанных в человеческий рост из тряпок и папье-маше, Анашкин подошел к нему:

— Леонарда Дмитриевича знаешь? Тоже фотограф.

— Прямо, — не удостоив Гришку даже взглядом, лениво ответил парень. — У фонтана работает, не заблудишься.

Ворона поплелся к фонтану, злобясь на собственную неудачливость, усталость в ногах и припекающее солнце, — вот она, свобода, о которой он днем и ночью мечтал в зоне. Обиваешь без толку ноги то на ипподроме, то в гаражах, то в отделении милиции, то на выставке, пытаясь отыскать место под солнцем. Надоело, а дома тетка встретит надоевшим вопросом: как дела? Какие у него дела, что он, прокурор или министр? Все ждет от него чего-то, старая дура, может, думает, что он будет ее поить каждый день в знак признательности за долголетие и сварливый характер?

Леонарда Дмитриевича он заприметил сразу, безошибочно определив — этот средних лет тощий мужичок в старомодной шляпе-сеточке, столь любимой рыболовами и пенсионерами, и есть нужный ему человек.

Улучив момент, Ворона подошел ближе и, потянув Леонарда за рукав полотняного пиджака, шепнул:

— Я от Колчака.

— М-да, — иронично хмыкнул фотограф. — Адмирала давно шлепнули.

— Этот живой, лямку тянет, — ответил Гришка, услышавший условные слова отзыва на пароль.

— Погуляй часок, — показав глазами на очередь, попросил Леонард Дмитриевич, — потом поговорим.

Чертыхнувшись, Ворона потащился в тень и тяжело опустился на лавку, с трудом найдя свободное место: опять ждать, опять убивать время, опять мучиться неизвестностью. Съесть, что ли, мороженое? Но стоит только встать, как свободное место тут же займут.

Когда он вновь подошел к фотографу, тот был свободен. Присев на раскладной стульчик под большим зонтиком, он обмахивался свернутой газеткой. Заметив подошедшего Анашкина, приветливо улыбнулся, показав золотые коронки на передних зубах:

— Погулял? Ну, как там наш общий приятель?

— Трудится, — присаживаясь на корточки по привычке заключенных, лаконично ответил Ворона.

— На свободу с чистой совестью, — снова улыбнулся фотограф. — А ты давно откинулся?

— Недавно. Колчак сказал, помочь можете, к делу пристроить. Вот я и пришел.

— Молодец, — покосился на него Леонард Дмитриевич, словно оценивая возможности нежданного посетителя. — Паспорт получил?

Понимая недоверие фотографа, Гришка коротко описал ему знакомого по зоне, прозванного Колчаком, назвал адрес тетки, рассказал, за что получил срок и чего он хочет и ждет от Леонарда Дмитриевича. Тот молча выслушал, полуприкрыв набрякшими веками глаза, потом спросил:

— Права на вождение машины у тебя есть?

— Нету, — вздохнул Анашкин. Были бы права, он нашел бы себе местечко, а не шлялся по выставкам да ипподромам. — Любую тачку водить могу, а прав нету и отдадут еще только через год.

— Плохо, — пожевал губами фотограф, раздумывая о чем-то своем. — Денег я тебе дам на первое время, но надо будет отработать.

— Сделаем, — повеселел Ворона: кажется, лед наконец-то тронулся. Даже задаток предлагают.

— Скорее получай паспорт и приходи. — Сунув руку в карман необъятно широкого пиджака, фотограф вытащил пачку десяток и сунул в ладонь Гришке. — На, отработаешь потом. Поручитель у тебя серьезный, хочу надеяться, что не подведешь. У нас не профсоюз, сильнее будем. А люди по жизни должны ходить, как волки, стаей! Один пропадешь, запомни, сынок!..

Получение паспорта прошло буднично — моложавый майор из паспортного стола вручил красную книжицу в тонкой прозрачной полиэтиленовой обложке и пожал руку, пожелав всего доброго. Потом прочли нудную нотацию в кабинете начальника отделения, и это напомнило Гришке последний день в зоне, когда он ходил к «хозяину» колонии и, слушая его, торопил время, стремясь поскорее выйти за порог проходной.

Дома он отметил это событие с теткой: выпили и завалились спать — вот и весь праздник воссоединения с полноправными гражданами.

Утром, наскоро попив чаю, побрившись и сполоснув лицо холодной водой — одеколона в доме не водилось, поскольку его тоже можно пить, а к тетке захаживали разные люди, — Ворона заторопился на выставку, к Леонарду Дмитриевичу. Фотограф оказался на месте.

— Молодцом, молодцом, — листая новенький, пахнущий свежей типографской краской паспорт Анашкина, ласково щурился Леонард Дмитриевич, — как есть молодцом, не подвел старика. Хвалю. А я тут уже успел кое с кем парой словечек перекинуться, просил за тебя, бедолагу. Цени.

— Век буду благодарен, — заверил Ворона.

— Поглядим, — усмехнулся фотограф. — Ты вроде малый тертый, людей понимать должен, вот и определю тебя в помощь к одному уличному крупье.

— Чего? — непонимающе выкатил глаза Гришка. Никак свихнулся дед на фотографии, перестал мышей ловить: какие тут, в Москве, могут быть крупье, да еще уличные. Не в Чикаго живем.

— Да-да, — дробненько посмеялся Леонард Дмитриевич, — именно крупье. Наперсточки теперь дело прошлое, сильно взялись за них, закон издали или указ там, для меня разница невелика. Важно другое: подрезали крылышки деловой инициативе. Пришлось на рулеточку перейти. Отправишься ребяткам помогать, должок отрабатывать и на жизнь копеечку ковать, а там видно станет…

Крупье оказался молодым курчавым мужчиной крепкого телосложения. Пожав Гришке руку, он отрекомендовался Бобом и посвятил нового помощника в тонкости ремесла. Все оказалось довольно просто. Азартных людей в огромном городе хоть отбавляй, это еще и наперсточки показали, поэтому многим охота померить свои силы в состязании с изменчивой фортуной. К тому же не пропадает в наших людях стремление зашибить левую деньгу, чем всегда деловой человек должен воспользоваться.

Игрушечная рулеточка приобретается за гроши, но в умелых руках становится просто-таки золотой, особенно если руки, в которые попала рулетка, принадлежат голове, обладающей хитростью и инициативой. Можно просто играть и обирать простаков, можно замаскировать игры продажей лотерейных билетов «по выигрышу», продажей книг, всякой мелочи — в зависимости от обстоятельств. Приходится опасаться милиции, конкурентов из противоборствующих кланов — те опаснее стражей порядка: если нет своей охраны, то намнут шею, отнимут выручку и поломают инвентарь, чтобы не раскладывал столик с рулеткой в чужом районе. Задача у Вороны проста — стоять на стреме и вовремя предупреждать о появлении постовых, патрульных машин и конкурентов. Охрану несут другие люди, держит банк на рулетке сам Боб, а по завершении работы каждый получает долю.

Первый выход назначили на завтра. В действительности первым он был только для Анашкина. Выходили к площади Белорусского вокзала, раскидывали столик, и Боб хорошо поставленным голосом ярмарочного зазывалы из балагана привлекал внимание прохожих. Как только их собиралось достаточное число, начиналась игра, вернее — действо. Каким образом Боб умудрялся обжуливать лопухов, Гришка так и не смог понять, но вечером получил свою долю, из которой тут же ему предложили отдать большую часть в счет погашения долга Леонарду.

Через несколько дней Ворона привык к «работе» — высматривал милиционеров, предупреждал, вместе с компанией обедал в шашлычных, распивая бутылочку сухонького винца, ездил подыскивать новые места для работы, получал «бакшиш» и отдавал долги. В общем, жить стало веселее и не так обременительно, даже тетка поутихла и не донимала нытьем.

Беда пришла совершенно неожиданно. В один из вечеров раздав положенный заработок, Боб приказал:

— Завтра отправишься в Текстильщики вместе с Пятаком. Он знает, что там надо делать.

Пятак — низкорослый крепыш с шеей бывшего борца и со сломанными ушами — похлопал Ворону по плечу тяжелой лапой:

— Не робей, нас больше!

Все это Гришке очень не понравилось, но делать нечего, и утром пришлось ехать в Текстильщики. Пятак уже ждал. Вместе с ним стояли еще с десяток парней.

— Сейчас двигаем к магазину, — объяснил Пятак, имени которого Анашкин так и не узнал. — Там чужие свои игры затеяли, надо поучить. Бить не жалея. А ты чего пустой? — Он поглядел на руки Гришки.

Вороне немедленно выдали металлический прут, завернутый в газетку. У других парней уже было кое-что, чем проучить конкурентов, — нунчаки, кастеты, короткие резиновые дубинки. Ноги у Гришки стали ватными — к предметам, олицетворяющим собой возможное насилие, он питал отвращение, смешанное со страхом: это уже совсем другие статьи Уголовного кодекса! То ли дело тонкая отвертка-отмычка, автомобильные перчатки, послушная баранка чужой лайбы в руках, а не стыдливо завернутый в газетку пруток арматуры, которым предстоит погладить череп конкурента.

— С другой стороны тоже зайдут, возьмем их в коробку и отметелим, как Бог уродовал черепаху, — по дороге наставлял Пятак.

Тоска одолела Анашкина — тоска зеленая и беспробудная. Подраться в подпитии, когда водяра шибает в дурную голову, совсем одно, а тут? Могут и самому звездануть в глаз или по тыковке — чужие охранники тоже не лопухи, и у них наверняка есть кастеты и нунчаки, иначе зачем им тогда платить, коли они не умеют сворачивать скулы?

Орали репродукторы, и вечно молодой Карел Готт высоким голосом выводил чужие слова под аккомпанемент чужой музыки, а на углу, хорошо видимые сквозь стекла витрин, расположились конкуренты, раскинув столик с рулеткой. Пятак напружинился, играя мускулами и взвинчивая себя перед дракой, сунул руку в карман куртки, видимо надевая кастет.

— Вон они, — свистящим шепотом сказал кто-то из парней.

— Вперед! — скомандовал Пятак. — Ворона бьет крупье!

Это Анашкину показалось самым лучшим в сложившейся ситуации — вряд ли сидящий за столиком с рулеткой парень ожидает нападения. Подскочить, с маху врезать по рулетке, разбив ее вдребезги, а потом рубануть крупье по плечу и быстро отваливать. Потеря столика и рулетки для конкурентов плевое дело, а вот после удара прутом по плечу рука у крупье надолго повиснет или ее спрячут в гипс, а без нее какой он работник?

Шустро растолкав зевак, Гришка размахнулся и ударил по рулетке. В стороны полетели осколки, люди закричали, сзади уже началось побоище — Пятак и его приятели налетели на охрану конкурентов, а с другой стороны спешила еще одна группа бойцов, нанятых Бобом. Но ударить крупье Вороне не удалось, тот успел ловко увернуться, и прут врезался в витрину, зазвенели денежки магазина, осыпаясь на асфальт битым стеклом, а Гришку кто-то отоварил по спине ногой, причем так, что в глазах сразу потемнело от боли.

С трудом повернувшись, он начал бестолково размахивать прутом, ничего не соображая и боясь упасть под ноги дерущихся. Куда-то попадал, кто-то выл, съездили по скуле, перед шалыми от боли глазами мелькали чужие руки и кулаки, потные, разбитые в кровь физиономии с прилипшими ко лбу волосами.

— Обрываемся! — услышал Гришка и, не помня себя, бросив прут, побежал прочь от месива тел, подгоняемый звуком сирен приближающихся патрульных машин.

Вечером встретились у Боба. Пятак со смехом рассказывал, как разбили витрину и как дали по шеям конкурентам, а остальные поддакивали и обменивались впечатлениями. Мрачный Гришка не поддался всеобщему праздному веселью — выпив стакан портвейна, он неожиданно для самого себя заявил:

— На разборы больше не пойду.

— То есть как? — удивленно уставился на него Боб. — Бабки получил? Получил. Должок еще не отработал, а хочешь полинять, приятель? Забыл, что рубль вход, а выход чирик?

Анашкин не успел ничего понять, как в голове у него словно взорвался снаряд, а сам он очутился на полу вместе со стулом. Тяжелый кулак Боба угодил ему прямо под глаз.

Подскочил Пятак, схватил за грудки и, приподняв, врезал с другой стороны, добавив несколько непечатных выражений. Комната поплыла перед глазами Вороны, ноги не держали, а руки, которыми он хотел поднять стул и опустить его на голову Боба или Пятака, отказывались служить.

В лицо плеснули водой, потом дали пинка под зад и вышибли за дверь, приказав явиться завтра для продолжения работы.

«Ну уж это дудки, — подумал Гришка, цепляясь за перила лестницы и с трудом перебирая ногами по ступенькам, чтобы выбраться на улицу. — Хватит с меня вашей рулетки, нажрался!..»

Дома он приложил к подбитым глазам мокрую газетку и долго лежал на старом диване, размышляя о превратностях судьбы, — куда теперь подаваться и надо ли ждать продолжения рукоприкладства от Боба и компании? Вполне могут заявиться завтра с утречка и опять начать учить своими методами, а снова получать по глазам никак не хотелось.

И тут вспомнился придурок Манаков, попросивший позвонить одному человеку и передать нужные слова. Как же зовут этого мужика, которому надо позвонить, — Михаил точно, а дальше как?

Ага, вспомнил — Михаил Павлович! И номерок телефона выплыл из гудевшей головы. Не доверяя себе, Ворона встал, записал номер и имя на клочке бумаги — так, пожалуй, надежнее. Это его очередная и, возможно, последняя надежда. Приведет себя немного в порядок, отбрыкается от Боба и позвонит.

Утром заявился Пятак. Увидев лицо Гришки, согласился дать неделю-другую передышки — все равно с разбитой мордой только людей на улицах пугать. Итак, есть две недели, а потом его снова возьмут в оборот. Ну, Михаил Павлович, выручай!

Через несколько дней, когда синяки немного поблекли, Ворона выбрался из дома и, найдя уютную уединенную телефонную будку, набрал заветный номер. Все оказалось правильно — ответил сам Михаил Павлович, судя по голосу, мужик солидный, с начальственным положением. Договорились встретиться сегодня же, в Сокольниках…

Когда Ворона пришел в себя, Михаила Павловича рядом уже давно не было. Из приоткрытой двери черного хода шашлычной слышался стук кухонных ножей, звон перемываемой посуды, кто-то фальшиво напевал затасканную песенку; от мусорных баков противно пахло, и от этого казалось еще тяжелее опереться руками об асфальт и помочь непослушному телу принять вертикальное положение.

«Козел безрогий, — зло подумал Анашкин, вставая на четвереньки. — Бьет, как лошадь копытом, сволочь. Где же я промахнулся с ним, в чем обмишурился?»

Во рту был противный привкус меди — наверное, разбил губы, когда упал, и теперь они кровоточат, голова легко кружилась, качались и плыли перед глазами мусорные баки, дверь черного хода и задняя стена здания шашлычной. Руки и ноги дрожали, а в животе время от времени возникала острая, режущая боль.

Гришка сделал шаг, другой — ему захотелось вернуться в зал шашлычной и посмотреть, осталась ли цела недопитая бутылка портвейна? Сейчас глоток спиртного никак не помешает.

Боясь нового приступа боли в животе и головокружения, Ворона похлопал ладонями по брюкам, стряхивая с них пыль и грязь, — ну, Михаил Палыч, погоди, скотина, придет срок, посчитаемся с тобой за сегодняшнюю встречу. Гришка еще не знал, как удастся посчитаться, но уже горел желанием мести за унижение, побои и очередное крушение планов.

Может, разузнать, где он обитает, и подкараулить в подъезде с трубой в руках? Войдет любезный Миша в парадное, а его хрясть по кумполу и обшмонать карманчики — глядишь, найдется чего интересное?

Однако подобная мысль почему-то не вызвала у Гришки энтузиазма и не нашла своего продолжения — опять насилие, опять риск и можно схлопотать большой срок. Поэтому Ворона решил пойти хорошо знакомым и проторенным путем — уж коли утолять жажду мести, то через автомобиль: Мишка, гад, катается на новенькой тачке. Номер ее известен, цвет и модель тоже, а по телефону можно установить, где работает Михаил Павлович, подвалить туда, выследить и угнать у него тачанку. Разобрать ее на запчасти, а кузов разбить к чертям!

Ноги наконец-то перестали дрожать, и Анашкин поплелся за угол, поднялся по ступенькам и вошел в зал шашлычной. Как он и ожидал, ни закуски, ни выпивки на столе не оказалось — за плохо протертым пластиковым столиком пристроилась другая компания, распивавшая принесенную с собой водку.

Вороне захотелось завыть от отчаяния, но, совладав с приступом ярости, он повернулся на каблуках и вышел, натыкаясь на новых посетителей, стремившихся скорее утолить голод и жажду.

На улице лицо обдало порывом прохладного ветра, принесшим некоторое облегчение — перестали пылать щеки и прояснилось в глазах. И тут же ожгла другая мысль — а деньги?

Лихорадочно пошарив по карманам, Гришка отыскал смятые бумажки и почувствовал успокоение — здесь они, не забрал, гад. То ли не посчитал нужным, то ли шибко торопился, а может быть, это для него не деньги вовсе, если ворочает такими бабками, что и присниться не могут?

Вернувшись в шашлычную и стараясь не смотреть на столик, за которым он недавно сидел вместе с Михаилом Павловичем, Ворона разменял в буфете одну из пятидесятирублевых купюр, попросив дать ему бумажки помельче. Получив пачку засаленных рублей, трояков и пятерок, рассовал их по карманам и, выйдя на улицу, сел в первый попавшийся троллейбус, даже не посмотрев на номер маршрута — не все ли равно, куда он идет? Заметив вывеску пивного бара, Гришка вошел, пролез без очереди и выпил пару кружек. Какой-то хмельной мужик угостил рыбой, и он в ответ взял тому кружку и еще две себе. Стало легче на душе, но зато захотелось продолжения.

Бросив угощавшего его соленой рыбой мужика в одиночестве и не поддавшись на уговоры «дернуть» еще по паре пива, Ворона снова сел в троллейбус. За окнами мелькнула привлекательная вывеска дешевенького кафе, и он вышел на ближайшей остановке. Дав швейцару положенную мзду, Гришка очутился в зале — прокуренном, с сипящим музыкальным автоматом и выкрашенными в непотребный сиреневый цвет стенами, украшенными некогда золотистыми разводами клеевой краски.

Большинство столиков оказались действительно заняты. Помыкавшись, Ворона спросил разрешения и присел за столик к молодому рослому парню, усердно накачивавшему вином размалеванную девицу с бойкими, многообещающими глазами, густо вымазанными тушью и сиреневыми, словно под цвет стен, тенями.

Сделав официантке заказ, Гришка закурил сигарету и мрачно уставился на скатерть. Сидевший напротив парень налил ему рюмку вина:

— Давай с нами! Принесут, отдашь, чего душу томить?

Анашкин молча кивнул в знак благодарности и опрокинул рюмку в рот — спиртное показалось безвкусной водой. А парень засмеялся и налил еще.

Когда официантка принесла заказанное, Ворона попросил еще две бутылки и угостил соседей по столу. Парень назвался Олегом, а как звали его девицу, Гришка то ли не расслышал, то ли сразу же забыл.

Олег рассказал анекдот. Выпили, слегка закусили и снова выпили. Девица хихикала, — наверное, ухажер тискал под столом ее ноги — и часто уходила в туалет, а мужчины пили рюмку за рюмкой, и на душе у Вороны становилось все светлее, а в мозгах все туманнее. Недавние невзгоды и неприятности тонули в вине, и с каждой новой рюмкой возрастала жажда общения с такими милыми и понимающими его с полуслова людьми. Снова пили, говорили, куда-то исчезла девица, и остался только Олег, подливавший и подливавший Гришке в рюмку, а потом в памяти наступил провал…

Проснулся Ворона с чувством крайней обеспокоенности — что-то было не так, как всегда. Нечто, еще не осознанное, заставляло тревожиться и мучительно вспоминать вчерашний день. А может быть, совсем не вчерашний? За окном светло, но что это — утро, день, вечер? И где он вообще лежит?

С трудом сев на постели, Гришка помотал головой, пытаясь унять дрожь в руках и прогнать тупую боль в затылке — где же он вчера был? В памяти всплыло, как отрывок старой, мутной кинохроники, злое лицо Михаила Павловича, потом небритое лицо незнакомого мужика, раздирающего татуированными пальцами жирного вяленого леща, темнота улиц, похожая на темноту тоннелей метро… Где он?

— Проснулся?

Ворона повернул голову на голос — в комнату вошел странно знакомый парень с открытой бутылкой пива в руках. Черт, где же он его уже видел? Неужто тоже вчера? М-да, состоялась, стало быть, широкая гастроль. Так, а денежки, где денежки?

Опустив глаза, Гришка увидел на себе мятые брюки и сунул руку в карман — деньги целы, слава богу. Тем временем парень отхлебнул из бутылки и щедрым жестом передал ее Вороне:

— На, небось башка разваливается?

Анашкин схватил бутылку и присосался к ее горлышку, не отнимая его от губ до тех пор, пока все содержимое не перелилось в желудок.

— Попей, попей, — присев на стул и доставая сигареты, усмехнулся парень. — Тяжелый ты вчера был.

— Да? — Ворона отставил пустую бутылку и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ты кто?

— Здрасте, — шутовски поклонился парень, — приехали! Олег меня зовут. Забыл, что ли?

— А-а, — облегченно засмеялся Гришка, — вчера… И эта с тобой, как ее, Клава?

— Не имеет значения, — небрежно отмахнулся Олег, — женщины приходят и уходят, а дела остаются.

Где-то в глубине квартиры прозвучал звонок, и Олег ушел. Вернулся он в компании с другим парнем — постарше возрастом, модно одетым, с внимательно-насмешливыми глазами. Поставив на пол сумку с бутылками, он сел на стул и бесцеремонно начал разглядывать Гришку.

— Чего уставился? — с вызовом спросил Ворона. — На мне узоров нету. Дай пивка.

Почувствовав в его голосе скрытую угрозу, парень стер с лица улыбочку и подал бутылку пива, предупредительно открыв ее и даже обтерев горлышко ладонью. Это Гришке понравилось.

— Сервис, — хохотнул он, запрокидывая бутылку над широко открытым ртом.

— Даром тебя поить никто не будет, — спокойно заметил парень. — Пей и давай рассказывай про своего миллионера.

— Чего? — поперхнулся Гришка. — Чего буровишь, какие миллионеры? У тебя с утра крыша ползет, что ли?

— Не придуривайся, — оборвал незнакомец. — Болтал вчера Олегу про Михаила Павловича? Даже слезно расписал, как он тебя отделал около шашлычной, а теперь память отшибло? Или натрепался? Чего голову опустил, отвечай! У пьяного, говорят, что на уме, то и на языке: ты ведь даже номерочек его машины, помнится, упоминал? Ну, давай живей, время идет, а дела не ждут.

— Вот так вот, да? — искренне удивился Ворона, отставляя бутылку с недопитым пивом. — А почему, собственно, я тебе должен наизнанку выворачиваться? Ты что, опер-исповедник?

— Перестань, — брезгливо поморщился незнакомец, а стоявший рядом с ним Олег захохотал. — Одному тебе все равно этого человека не съесть, подавишься. А в компании с умными людьми, глядишь, перепадет на бедность. Ну?!

Анашкин вытащил мятые сигареты и прикурил.

— Это ты, что ли, умный? — фыркнул он. — И почему я обязан тебе верить?

— Вот твой паспорт, — показал незнакомец, и Гришка дернулся было выхватить из его пальцев свою красную книжицу, но Олег ловко отбросил его назад, больно стукнув по ребрам. — И номер машины ты нам сказал, и телефончик назовешь, а потом помозгуем, как быть с тем человеком. Иначе паспорта тебе не видать, да и можем здесь оставить отдохнуть, пока не передумаешь.

— Ну, я скажу. И что? — прищурился Ворона, прикидывая, как бы улизнуть отсюда подобру-поздорову: Олег, как лось, под притолоку вымахал, да и второй не мелкота, отметелят, и харкай потом кровью из отбитых легких, а квартиру не найдешь, где тебя изувечили. Самое страшное, что у них паспорт: адрес, фамилия, имя-отчество. Найдут, подлюки, если соврешь!

Но кто они? На блатных не похожи. Может, современные «вольные стрелки», еще не нюхавшие зоны, но готовые заняться рэкетом?

— Говори, — поощрительно улыбнулся незнакомец. — Только правду. Не хочу обманывать: ты, как я слышал, желал найти себе приличное место под солнцем? Дадим. Не пыльное, и на хлеб с водкой будешь иметь. Если, конечно, твои рассказы не бред и все сойдется.

— Сойдется, — заверил Гришка, раскуривая потухшую сигарету, — не сомневайся, непременно сойдется. Много вас?

— Хватит, — усмехнулся Олег, — дело давай.

— Заранее договориться надо. — Анашкин почувствовал себя спокойнее, и все происходящее перестало казаться страшным.

Действительно, отчего не попробовать столковаться с этими парнями? Задели ребяток за живое чужие денежки, а они у Мишки есть, как пить дать есть. Сразу их не выжмешь, время нужно, а там и видно будет. Почему бы, собственно, не попробовать?..

После долгого разговора, когда выпили все пиво и выкурили почти все сигареты, Олег пошел проводить дружка. В полутемной прихожей придержал его за локоть:

— Что скажешь, Аркадий?

Лыков приостановился, раздумывая: когда Олег Кислов позвонил ему и рассказал об услышанном от случайного знакомого в кафе «Парус», он воспринял это как бред не до конца протрезвевшего приятеля, но сейчас смотрел на эту историю иначе.

В том, что некий богатый человек Михаил Павлович действительно существует, Аркадий теперь не сомневался — такое придумать невозможно. Мозгов бы не хватило у примитивного Анашкина. Но тут действовать с бухты-барахты нельзя — так просто денежки современный Корейко не отдаст.

— Из дома его пока не выпускай, тебе все равно делать нечего, — посоветовал Лыков. — Возьми бабкины снотворные и сыпани ему в пиво, пусть отдохнет, полезно.

— Сделаю, — улыбнувшись, заверил Олег. — А потом?

— Вечерком сгоняю к Жедю, переговорю. Думаю, без него нам не обойтись. Если, конечно, этот не наврал. Может, пристроим дурачка на бутылки? Будет у Витька на глазах и при деле. Извини, я должен уйти. На работе хочу нарисоваться хоть ненадолго, да и подумать мне не мешает обо всем. Созвонимся…

Когда Олег вернулся в комнату, Ворона лежал на кровати, блаженно щурясь и покуривая сигарету.

— Сходи за пивом, — нахально велел он.

— Схожу, — легко согласился хозяин, вспоминая, где лежат бабкины порошки от бессонницы. — Сейчас перекусим, и схожу, а ты пока отдыхай…

Глава 6

На работу Лыков возвращался как на автопилоте — не видел лиц попутчиков, машинально выходил из вагона метро на нужной станции и шагал на пересадку, голова его была занята совершенно иными мыслями, чем раздумья о служебных делах.

Неужели то, о чем он, Аркадий Лыков, мечтал долгие годы и к чему так стремился, теперь само приплывает в руки и капризная судьба дарует ему шанс, приведя к Олегу Кислову невзрачного пьянчужку, недавно освободившегося из тюрьмы?

Но располагает ли Михаил Павлович такими денежными средствами, о которых с пьяными соплями и восторженными придыханиями бормочет Гришка? Вот это и надо бы выяснить точно в первую очередь.

На работе все оставалось в том же состоянии, в каком Аркадий оставил присутственное место: играли в карманные шахматы, жевали и читали газеты, трепались по телефону, договариваясь о ремонте машины, добывании дефицита и любовных свиданиях.

— Меня Котофеич не спрашивал? — бросил Лыков, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Нет, — буркнул Кучумов и передвинул в ящике стола шахматную фигурку. — Шах!

— А мы пешечкой, — гнусаво пропел Сагальский.

«Примитивы, — закуривая, подумал Лыков. — Пешечкой он. Тоже мне Каспаров».

— Машину новую в вычислительном центре поставили, — обдумывая следующий ход, сообщил Кучумов. — Афанасий теперь никого к ней и близко не подпустит, а я пробрался, как партизан, поглядел. Сильная, зараза, говорят, американская.

— Японская, — немедленно возразил Сагальский, страшно любивший спорить и обо всем имевший «совершенно точные данные».

Не слушая их перепалки и взаимных уличений в ошибках, Аркадий курил, размышляя о собственных заботах.

Да, если Михаил Павлович штучка не простая, то придется изрядно попотеть, пока расколешь орешек. Что и кого он реально может выставить сейчас против организации подпольного миллионера? Себя, Олега Кислова, достаточно прилично овладевшего карате?

Так, чем еще мы располагаем, вступая на тернистую тропу войны? Витя Жедь — человек с пестрой биографией и хитрыми глазами, прятавшимися под набрякшими веками. Непревзойденный мастер по части пустой стеклотары, уже успевший сколотить на бое посуды деньжат и купивший «москвич». Тертый мужичок, с жизненным опытом и хваткой, жадный до денег и удовольствий. Придется его приглашать в долю, как и Олега. Тем более Гришку хотели пристроить на работу именно к Вите. Ну, конечно, и сам Анашкин. Тоже битый лось, уже срок отмотал, а как его теперь от всего дела отставить в сторону, отмазать от добычи? Не убивать же, в самом деле, не волки они, люди.

Значит, выступим в поход вчетвером? Голова — сам Аркадий, хитрость и опыт — Витя Жедь, железный кулак — Олег Кислов, а руки для грязных дел — Гришка Анашкин? Негусто, прямо скажем.

И тут вдруг на память пришла заветная тетрадь, полученная столь неожиданно от покойного большого шефа при их последнем свидании. До сего времени — а прошло уже много дней — никто даже не заикнулся о ней.

Забыли? Маловероятно, такие вещи никогда не забывают, особенно люди, весьма охочие до возможности поживиться плодами чужих трудов. Следовательно, о заветной тетрадочке действительно никто не знал, кроме покойного академика? Похоже на то.

Так, ну а что тебе даст тетрадь, каким боком ты ее приспособишь к другому делу, не имеющему ни малейшего отношения к проблемам науки? Очень даже просто, как все гениальное, ответил сам себе Лыков. Кто мешает использовать возможности чужой разработки в собственных интересах? Придется, конечно, попотеть — надо быстренько составить программу, вогнать в машину информацию, и могучая электронная техника встанет на службу дерзкой четверке, рискнувшей покуситься на доходы мафии валютчиков. Вряд ли у тех есть свои электронно-вычислительные машины с готовыми системами менеджмента, хотя…

Так, а где он, Аркадий, заполучит в свое полное распоряжение машинку?

Надо каким-то образом изловчиться и втиснуться в число людей, имеющих доступ к новой технике. Но как изловчиться?..

Вечером, выпив на своей крохотной кухне чаю, Аркадий позвонил Олегу Кислову и поинтересовался, как там Гришка.

— Дрыхнет как убитый, — хохотнул Олег.

Положив трубку, Лыков завалился на диван и открыл заветную тетрадь — надо еще раз все прочесть, чтобы найти наиболее простой и верный путь. Составление собственной, особой программы потребует массу времени — не лучше ли попробовать подыскать нечто сходное и переделать маленько? Но как получить доступ к программам, хранящимся на машинных носителях? Тем более программисты и сами не всегда имеют доступ к чужим программам; чтобы узнать, что именно хранится на чужом диске, нужно знать шифр обращения к нему и иметь право считывать информацию, хранящуюся за этими шифрами-паролями. А хитрая машина знает, кто имеет право на такие дела, — в ее памяти список счастливчиков.

Ночь Аркадий провел в тревожных сновидениях — чудился Гришка Анашкин, сидевший на кровати поджав под себя ноги, как турок, и игравший с Олегом Кисловым в подкидного дурачка. Но только вместо карт у них в руках были сотенные купюры, а где-то в глубине слабо освещенной комнаты, почти скрытая мраком, вырисовывалась фигура никогда ранее не виденного Лыковым подпольного миллионера Михаила Павловича.

Поблескивая белками глаз, он наблюдал за играющими и что-то шептал — невнятно, тревожно, рождая ощущение близкой смертельной опасности. Потом вдруг откуда ни возьмись появился Витька Жедь с полной авоськой пустых бутылок в руках и начал ловко жонглировать ими, а Михаил Павлович вытянул из мрака длинную руку и поймал Витьку за горло — тот дернулся раз-другой и, увлекаемый сильной рукой, исчез в темноте, а бутылки совершенно беззвучно попадали на пол, они не разбились, покатившись в разные стороны. Гришка соскочил с кровати, подобрал одну и тоже нырнул в темноту, где уже пропали Жедь, Михаил Павлович и кто-то еще — неясный, как призрак.

Олег, сидя на кровати, подравнивал стопочкой сотенные купюры, и Аркадий хотел закричать ему, предупредить, что и Кислова может сейчас схватить протянувшаяся из темноты рука, но не закричал — рот открывался, не издавая ни звука…

Проснувшись, Лыков долго не мог прийти в себя — мокрые волосы прилипли ко лбу, и бешено колотилось сердце, отдавая тяжелыми толчками в ребра.

Наскоро позавтракав, он отправился на работу, прикидывая дорогой, с какого конца лучше начать пробивание доступа к машине. В своей комнате, не обратив внимания на обычную утреннюю суету — чего глядеть, когда опять кипятильничек, газетки, сигаретки, — Аркадий бросил на стул портфель, повесил на спинку пиджак и, захватив сигареты, направился вниз в подвал, где располагались машинные залы вычислительного центра.

По дороге забежал в соседний отдел и по внутреннему телефону пригласил на перекур Серегу Острового.

В этом был свой тонкий расчет — Серега малый тертый, много повидал, и рыло у него в пуху. Несколько лет назад вычислительный центр института громили милицейские и прокурорские работники. Может быть, термин «громили» не слишком подходящий, но верно отражает то, что осталось от некоего сообщества, прикарманившего огромное количество часов машинного времени.

Полный разгром — вот что учинили с ними стражи порядка и законности, прикрывшие лавку левых доходов. Скандал оказался громким, даже под ныне покойным главным шефом закачалось начальственное кресло. Правда, страх его оказался безоснователен — у нас еще никого не лишали звания академика за развал работы и проступки подчиненных, но наивный старик, переживший «воронки» культа, объявление кибернетики и генетики «продажными девками империализма», топтание людей за «преклонение перед иностранщиной» и «звездный» застой, мог этого и не знать.

Заварил всю кашку бывший заместитель начальника вычислительного центра Калинин — начали с его легкой нечистой руки лепить сборники гороскопов, трактатов по сексуальным вопросам, анекдотов, гаданий и прочую «клубничку». Только из его сейфа изъяли, помнится, около двух десятков магнитных лент к электронно-вычислительной машине с подобными продуктами. Может быть, сейчас он организовал бы кооператив по производству всякой всячины, но время тогда было совсем иное. А Серега Островой тогда дуриком сумел выскочить практически сухим из сомкнувшейся над Калининым и компанией темной воды.

Остановившись около обитых железом подвальных дверей с табличкой «Посторонним вход воспрещен» и кнопками наборного замка, врезанного в филенку, Аркадий достал сигареты и подождал, пока дверь откроется и появится Серега.

— Ну, чего? — взяв предложенную ему сигарету, нелюбезно поинтересовался он. — Зачем звал?

— Хочу время на новой машине получить.

— Бесполезняк, — выпустив клуб сизого дыма, отрубил Островой. — У нас только двое могут с ней работать: шеф и зам.

— А как быть? — непритворно пригорюнился Аркадий.

— Путь один — Афанасий, — жадно досасывая сигарету, криво усмехнулся Серега.

— Афанасий, — вздохнул Лыков с видом обреченного. — К нему еще попасть на прием надо умудриться. Предположим, попаду, а как его уговорить?

— Слушай, а зачем тебе эта красотка понадобилась? — заинтересовался Островой.

— Старик, я вплотную работаю над диссером, — проникновенно поделился Аркадий. — Можно, конечно, и на наших старушках посчитать и покумекать, но медленно пойдет, а время поджимает. Да и потом, техника есть техника, а у новой, говорят…

— Спирт есть? — быстро перебил Серега, облизав языком пересохшие губы.

Лыков на секунду задумался — Сереге охота выпить? Спирт-то есть, припрятан для собственных нужд для домашних приемов: не покупать же в магазине водку по бешеной цене, если можно добыть спиртное тут, прямо на работе, и вынести в портфеле. Надо ли сейчас, в пиковой ситуации, жмотничать и отказывать?

— Есть. Сколько хочешь и за что?

— Дам дельный совет, — сразу подобрел и заулыбался Серега, — всего за пол-литра витамина.

— Совет?

— Ну да. — Островой полез в пачку, которую держал в руке Аркадий, и вытащил еще одну сигарету. — Дам совет, как без запинки охмурить Афанасия и железно получить от него добро на машину. Согласен? Тогда слушай сюда. Толкуй ему про чуму! Знаешь о ней? Молодец. Афоня клюнет, ей-богу, твердо гарантирую. Одновременно шипи, что диссертация твоя практически готова и не хватает только некоторых расчетов и научного руководителя, готового осенить тебя своей благосклонностью. Кланяйся и благодари, благодари и кланяйся, как будто он уже согласился. Искомое будет тобой получено — проверенный вариант, — только заранее о чуме почитай статейку. Пока ты гоняешь за спиртягой, я тебе журнальчик вынесу. Потом вернешь.

— Хорошо, — согласился Аркадий. — Если бы ты еще посоветовал, как без хлопот прорваться к Афанасию.

— Ну, милый мой, — заржал Серега. — Это уж ты сам… Статейка в журнале, который дал Островой, действительно оказалась весьма любопытной. Несколько лет назад неизвестная эпидемия поразила сотни тысяч персональных компьютеров, принадлежавших американцам. Вскоре удалось обнаружить, что так называемый вирус завезли из пакистанского города Лахора, где бойко торговал небольшой магазинчик компьютерных программ. Множество туристов, соблазненных дешевизной, тысячами скупали дискеты и завозили их в Штаты, чтобы подарить своим знакомым и приятелям, а также для собственных нужд. Но никто из приобретавших дискеты не подозревал, что они невольно распространяют некий вирус, способный превратить память компьютера в подобие конфетти.

Число несчастных случаев с электронными машинами начало множиться и разрастаться, как снежный ком, катящийся по склону высоченной горы, — одна за другой выходили из строя вычислительные машины. Даже в Пентагоне многие компьютеры совсем остановились или резко замедлили работу, поскольку их память оказалась серьезно забитой всяческой бессмыслицей, привнесенной программами-пришельцами. Военные провели пристрастное расследование и обнаружили юного программиста, любителя игр, чуть было не ставших причиной общенационального бедствия. С ним тоже разобрались и, не теряя даром времени, начали активно искать пути создания действенного противоядия компьютерной чуме.

Прихватив журнал, Аркадий вышел из кабинета и направился на «палубу» — второй этаж, где располагались кабинеты руководства. Войдя в коридор, он не поверил своим глазам — по ковровой дорожке, устилавшей пол, медленно шел к дверям директорского кабинета сам Афанасий Борисович. Бывает же такое счастье?! Слава строителям, не додумавшимся создать персональный туалет в кабинете директора и заставившим руководителя выползать из своего убежища для справления естественной нужды.

— Здрасте, Афанасий Борисович! — бодренько подскочил Лыков и сумел втиснуться между объемистым животом директора и дверями, ведущими в приемную.

— Привет, — кисло отозвался Афанасий Борисович и, недоуменно подняв кустистые брови, делавшие его похожим на давно покойного вождя, обожавшего звезды и регалии, спросил: — В чем дело? Вы откуда?

— Лыков, — тут же представился Аркадий, прекрасно понимавший, что высокое руководство не любит обременять себя запоминанием фамилий всякой мелюзги типа мэнээсов. — Хотел просить вас уделить мне пять минут.

— По личному вопросу? — насупился Афанасий.

— По производственному, — заторопился Лыков и, слегка потупившись, пояснил: — Вернее, по научному, поскольку только вы, Афанасий Борисович, могли бы…

— Ладно, — небрежно отодвигая его в сторону, проскрипел директор, входя в приемную. — Вечно все ко мне. Есть начальники секторов, лабораторий, отделов, а у вас суперпроблемы, обязательно надо с ними к директору. Заходи, пять минут дам.

Он провел Лыкова в кабинет, где стоял девственно чистый, без единой бумажки огромный полированный стол.

— Видел, сколько народа в приемной? — Афанасий Борисович включил вентилятор и, протянув руку, взял у Аркадия журнал, начав его перелистывать. — Давай быстренько.

«Демократ, — обозлился Лыков, — на публику играет, специально для ожидающих в приемной ваньку валяет: глядите, какой я, мелкого сотрудничка не гнушаюсь выслушать, всегда с народом».

— Тут статья про компьютерную чуму, — осторожно раскрыв журнал в руках директора на нужной странице, показал Аркадий и начал сжато излагать содержание статьи, вполне справедливо полагая, что Афанасий Борисович ее не читал.

Постепенно Лыков увлекся, голос его окреп, он начал сыпать терминами и развивать собственные взгляды на проблемы, незаметно перейдя к вопросам подготовки диссертации и необходимости получения научного руководства. Вся речь была обильно сдобрена завуалированными и прямыми льстивыми высказываниями о научном опыте, предвидении и авторитете Афанасия Борисовича.

— М-да, я знаком с этим, — сделав знак Лыкову прерваться, милостиво и благосклонно проурчал директор. — Кстати, у Айламазяна, в Институте программных систем, говорят, уже нашли защиту он чумы? Не боишься оказаться вторым, а то и третьим? Тогда защиты не видать как собственных ушей.

— Что вы, — прижав руки к груди, заверил Аркадий, — борьба с чумой только один из аспектов, дело идет к концу, и я хотел просить…

— Хорошо, — прервал директор, — иди пока, работай. Я скажу Саркисову, чтобы допустил тебя к машине и дал время. В пределах разумного, конечно. На отделе обсудите тему, план, и заготовь бумаги для ученого совета. Через три месяца зайдешь, доложишься, как идут дела.

Лыков, донельзя осчастливленный и обрадованный, поклонился и выскочил из кабинета.

Ловок Афанасий, ой ловок! К месту вспомнил некогда им слышанное о компьютерной чуме и лихо вывернулся, показав себя много более сведущим, чем пришедший к нему сотрудник. Афанасий Борисович благосклонно дает согласие стать его научным руководителем и получать за это деньги: раз соискатель заинтересован в позитивном результате работы, пусть и выкручивается сам, как знает. А шеф потом замолвит за него веское словечко на защите.

Как не вспомнить покойного академика, большого шефа? Вот тебе и подтверждение научного «воровства в законе» — дел у Афанасия ни на грош, а денежки закапают.

Весело насвистывая, Аркадий взбежал по лестнице на свой этаж — удачно все получилось, даже не верится, как удачно. Если хорошо начинается, то… Впрочем, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!

Последующие дни были до отказа заполнены делами, бестолковой суетой, утрясанием различных вопросов — надо было срочно договориться с начальником вычислительного центра Саркисовым, получить у него разрешение на часы работы с новейшей машиной, ознакомиться с множеством программ и выбрать из них наиболее подходящую для переделки; определиться, где набрать материал для заполнения памяти машины нужными сведениями, и, наконец, устроить на работу Гришку Анашкина.

Последнее, как ни странно, оказалось достаточно простым делом, — услышав от Аркадия о подпольных миллионерах-мафиози, Витя Жедь моментально загорелся и согласился взять Гришку к себе, пообещав оформить его в отделе кадров как подсобного рабочего. Анашкин тоже выразил полное согласие заняться приемом стеклотары и даже дал ряд весьма дельных советов по сбору сведений о Михаиле Павловиче, предупредив, что тянуть с этим не имеет смысла. Впрочем, о способах получения необходимой информации и сам Лыков думал денно и нощно.

Одним из возможных путей собирания материала показалась проработка детективных романов — там наверняка можно что-то найти по вопросам изымания денег у мафии, способах изъятия, каких-либо конкретных ситуациях. Как второй путь, учитывая советы многоопытного Гришки, Аркадий избрал посещение судов, где рассматривались дела хозяйственников, валютчиков и налетчиков.

Плановые институтские задания он давно забросил — не до них, голова занята совершенно иным, когда тут корпеть над поручениями Котофеича? А тот, зная о благосклонном внимании директора к его подчиненному, не докучал напоминаниями, потихоньку перекладывая функции Лыкова на других, что начало вызывать глухое недовольство не приученных вкалывать сотрудников. Но это Аркадия не волновало — впереди маячила желанная цель, и он рвался к ней, как закусивший удила жеребец.

Нашлась наконец более или менее подходящая программа, и Лыков потратил два дня на ее приведение в нужный вид. С детективами работал Кислов, посвященный в суть задачи; Жедь и Гришка занимались чисто утилитарными вопросами — для дальнейших боевых действий требовалась машина, а использовать Витин москвичок не хотелось. Анашкин обещался изготовить поддельные номера и добыть приличную тачку.

— Украдешь? — прищурился Аркадий.

— Позаимствую, — криво усмехнулся Ворона. — Потом вернем. Тачки придется менять, чтобы нас не засекли. Тем более если хотим остаться незамеченными для Мишки и его компании. Ты же сам говорил, что ни один человек не в состоянии нажить бешеных бабок, если он не Лев Толстой.

— Смотри, — вздохнул Жедь, — как бы нам не загреметь раньше времени.

— Будь спокоен, — сплюнул Гришка, — я теперь ученый. Если бы раньше не спускал по-дурному денежки, то сейчас не якшался бы с вами. Хватит, своего не упущу…

Кислов не подвел — он перелопатил за несколько дней огромное количество книжек и сборников. Когда Аркадий увидел красные глаза Олега, понял — приятель работал не за страх, а за совесть. Хочется, видно, парню стать богатым. Не важно, каким путем, но хочется. И то — сейчас наступают времена, когда не стыдно иметь большие средства, но стыдно выспрашивать, откуда они взялись.

С посещениями судебных заседаний дело обстояло много хуже — требовалось длительное время высиживать в душном зале, выслушивая, как участники процесса занудливо читают бумаги и ведут перепалку, вытягивая друг из друга признания. Поэтому Аркадий вскоре отказался от хождения по судам.

Наконец все готово, и появилась возможность без помех и присутствия посторонних пообщаться с машиной — время Аркадий вытребовал вечером, когда большинство сотрудников заканчивают работу и, с облегчением сняв белые халаты, убывают заниматься собственными делами.

Спустившись к дверям машинного зала, он чуть подрагивающими от нервного напряжения пальцами набрал шифр замка.

В зале тихо и почти пусто, только в дальнем углу сидит дежурный, приветливо кивнувший Лыкову. А вот и машина — некое подобие электронного сфинкса, загадочного и до конца не познанного, созданного в чужой далекой стране.

Боже, отчего так вспотели ладони и колотится сердце? Вот она, дискетка с новой дополнительной программой, которую жадно поглотит память электронного монстра, и невидимые глазу, неосязаемые сигналы разнесут по ячейкам все, что собрано за истекшие дни. В невообразимой для несведущего человека памяти этого монстра выстроится некая модель — информационная ситуация, включающая в себя множество различных вопросов, на которые уже найдены или надо найти ответы.

Спасибо неизвестному автору, приславшему на отзыв покойному академику свою заветную тетрадочку. Знал бы он, бедняга, как и для чего используют его работу. Впрочем, покойный большой шеф тоже не подозревал, какие начнут выпекаться пироги, когда отдавал в руки приехавшего к нему мэнээса исписанную убористым почерком тетрадь.

Проведя рукой по взмокшему лбу, Аркадий выдохнул, как перед тяжеленной штангой, которую предстоит поднять, и начал вводить программу.

Дежурный, сидевший за своим столом, мирно занимался какой-то распечаткой, помечая ручкой интересовавшие его моменты, и совершенно не обращал внимания на старавшегося сохранить невозмутимый вид Лыкова.

Закончив ввод данных, Аркадий обессиленно откинулся на стоявший сзади металлический шкаф — приятно ощущать его твердую прохладу, вселявшую успокоение своей прочной незыблемостью. Подождем немного и начнем испрашивать ответа у сфинкса. Человек, пройдя множество стадий общественного развития, сумел поменяться с ним местами — если в древних легендах монстр задавал вопросы, от которых зависела жизнь отвечающего, то теперь человек спрашивает.

Решившись, Лыков набрал на клавиатуре вызов своей программы, ведущей диалог с системой.

«Готов?» — высветилась строчка на экранчике дисплея.

«Готов», — немного помедлив, ответил Аркадий, пытаясь успокоиться: неужели пошла, родимая?

«Распечатать все данные?» — задала вопрос машина. Здесь уже начиналась хитрая игра: если кто-то чужой доберется до программы и ответит неправильно, то электронный сезам должен «закрыться», а при определенных условиях уничтожить данные, хранящиеся в его памяти.

«Сегодня двенадцатое сентября тысяча двухсотого года. Время восемнадцать сорок, — отстучал пароль Аркадий. — С тобой говорит Шарль Перро. Адрес: Париж-Антверпен».

Вот абракадабра ответа пошла в машину. Если ее не дать, то будет разрушена диалоговая программа.

Сфинкс принял пароль и начал отвечать. Лихорадочное нетерпение овладело Лыковым — он спрашивал и спрашивал, до рези в глазах вглядываясь в бегущие по экрану строки: машина отвечала, она работала по его программе!

Закончив, он дал сигнал отбоя, собрал бумаги и, помахав на прощание дежурному рукой, вышел.

На улице уже стемнело, в небе зажглись первые звезды, стало ощутимо прохладнее. Вздохнув несколько раз полной грудью, Аркадий закурил и медленно побрел к метро.

Машина твердит, что Михаил Павлович участвует в бизнесе не один. Положим, это ясно и без нее — человек сам способен догадаться о таких вещах, не прибегая к помощи электроники. Но монстр, порождение западной инженерной мысли, потребовал добыть для успеха экспроприации огнестрельное оружие! Зачем, черт бы ее побрал, эту машину!

Он задавал вопрос за вопросом, и в ответ на многие из них сфинкс упрямо твердил об отсутствии полной информации и подавал советы вплотную заняться личностью исходного человека — Михаила Павловича. Видимо, придется прислушаться: подпольный миллионер пока действительно не просматривается со всех сторон. Устроить за ним форменную слежку, выясняя, с кем он встречается, где проводит время, какие люди его окружают?

Ладно, завтра Аркадий заглянет к Жедю, а сегодня предупредит Олега Кислова, чтобы тоже был там в это время. Дни бегут, часы стучат, как счетчик в такси, а еще так мало сделано для приближения счастливого мига получения сокровищ.

Ночью Олег Кислов ходил выстаивать очередь за театральными билетами — в столицу приехали на гастроли несколько театров, и ребята из института попросили его поучаствовать в мелком «бизнесе». Обычно студенты сколачивали большую компанию, с ночи занимали очередь и скупали практически все билеты, а потом перепродавали их с наценкой или оптом загоняли перекупщикам. В очередях частенько возникали потасовки между противоборствующими группами, не желавшими уступать друг другу право первыми прорваться к билетным кассам, поэтому и звали Олега, хорошо владевшего приемами карате.

Решив вопросы с билетной очередью и отстояв положенное, он забежал домой — предки на даче, в доме свобода, — принял душ, переоделся и направился в тихий переулочек, где притаилась малоприметная хибара Витьки Жедя, занимавшегося приемом стеклотары.

Уже отцвели старые тополя, перестал лезть в нос надоедливый пух, зелень покрылась вездесущей городской пылью, в переулочке тихо и прохладно, на закрытом деревянным ставнем окошке приема бутылок налеплена бумажка с корявой надписью: «Нет тары», но калитка в заборе приемного пункта приоткрыта.

В тесном дворике, — сидя на пустых ящиках и поставив один между собой, как стол, покрытый вместо скатерти газеткой, — устроились Витя Жедь и его новый помощник Гришка Анашкин. Импровизированный стол не отличался особым изобилием или изысканностью — бутылка водки, мутные граненые стаканы, горка соли на клочке оберточной бумаги, пучок редиски и черный хлеб.

— Привет, — поздоровался Олег.

Ворона молча налил ему водки и щедро дал редиску, предварительно обмакнув ее в соль.

— Выпиваете? — услышал он сзади знакомый голос и, обернувшись, увидел Аркадия.

— Тары нет, — меланхолично отозвался Витек и разлил по стаканам остатки спиртного. — А когда тары нет, какая работа?

— Кончайте эту богадельню, — поморщился Лыков. — Надо о деле поговорить. Как твои проблемы? — повернулся он к Гришке.

— Тетка говорит, приходили старые приятели, — осклабился тот. — Я пока у Витька ночую, а номерочки сделал, щас покажу.

Он быстро сходил в сарай и вернулся с номерами в руках. Аркадий взял один. Лихая работа — на прямоугольнике плотного картона налеплены цифры и буквы из пластилина, а потом все раскрашено в нужные цвета. Издали не отличишь от настоящих государственных номерных знаков.

— Молодец, — похвалил он Ворону.

— А-а, — отмахнулся тот, забирая номер, — надо будет с пары-тройки чужих тачек номерки поснимать, пригодятся.

— Садись, — подавая Лыкову ящик, предложил Жедь.

— Я тут посоветовался, — опускаясь на предложенный ящик, сказал Аркадий, — есть смысл достать пару стволов. Еще надо понаблюдать за нашим мафиози, выяснить его подноготную, но самого пока не трогать.

— Это можно, — согласился Жедь, — в таких делах есть свои правила игры. Полагаешь, нам не захотят просто так отдать желаемое? Придется предъявлять калибр?

— А ты как думал? — вдруг обозлился Кислов. — На тарелочке поднесут? Шантаж или рэкет здесь не пройдет, не та публика. А потери тоже ни к чему, вдруг начнут отбиваться.

Ворона слушал их с затаенной тревогой — чудят «вольные стрелки», к мокрому делу тянутся. Может, бросить их, пока не поздно, да и полинять из города в другие населенные пункты — мало ли их по России-матушке разбросано? С другой стороны, не дурни же они, чтобы открывать пальбу? Первый же выстрел поднимет на ноги всех ментов, и тогда пиши пропало мечтам о деньгах. Попугать, конечно, можно, и даже полезно — отчего не пугнуть клиента калибром, что придает любым требованиям особый, ни с чем не сравнимый вес и значимость, — таковы правила игры!

— Есть у меня одна мыслишка, — задумчиво протянул Жедь, — только бы удалось нужного человека отыскать.

— Обсудим, — вставая, пообещал Лыков. — Григорий добудет машину, только с предельной осторожностью, и начинаем работать с Михаилом Павловичем вплотную. Время идет, а мы топчемся на одном месте.

— Сдвинемся, — заверил Олег.

Аркадий не ответил. Взяв свой дипломат, он пошел к калитке и, уже открыв ее, обернулся:

— Жду сообщения о машине. А ты, Витек, заходи вечером, поговорим.

Стукнула дверца в заборе, и как будто и не было здесь инженера Лыкова.

— Тачку я уже присмотрел, — сообщил Ворона, доставая еще одну бутылку. — Ну, давайте, что ли, со свиданьицем?

Михаил Павлович не любил самолеты и аэропорты. Задерживают вылеты, требуют непременно регистрации бог знает за какое время до посадки, мучают неизвестностью и не гарантируют, что в салоне авиалайнера рядом с тобой не окажется какой-нибудь террорист с бомбой или обрезом под полой и не прикажет, угрожая взорвать самолет, изменить курс, отправившись куда-нибудь на задворки цивилизованного мира. Ладно, если только бы туда пришлось лететь, а то еще старательные «вызволители» затеют стрельбу, не думая об остальных пассажирах, — это страшнее всего…

До аэропорта Котенев доехал на такси — лучше, конечно, было бы добраться на своей машине, но где ее оставишь? А если и найдешь местечко приткнуть, то потом обнаружишь ли по возвращении в полной сохранности? Сейчас вокруг такие мастаки, что как минимум бензин из запертого бака сольют, не говоря уже о прочем. Что их вынуждает заниматься подобными вещами? Все тот же пресловутый дефицит! Запчастей нет, машины дорожают, сервис дерет немыслимые деньги, гаражей нет, стоянок нет. Господи, устанешь перечислять, чего нет.

Расплатившись с водителем, Михаил Павлович прошел в здание и встал в очередь на регистрацию. Девушка за стойкой работала медленно, и раздражение у Котенева постепенно нарастало, но он пытался сдерживаться, не дать эмоциям выйти из-под контроля — все не так, черт бы побрал, все наперекосяк, из рук вон, а тут еще эта едва ползает, словно сонная муха.

Несколько дней назад Михаил Павлович и в мыслях не держал отправиться куда-либо на самолете «Аэрофлота» в общевыходной субботний день. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Дела вдруг приобрели неожиданный оборот — множество проверенных долголетним сотрудничеством людей ни с того ни с сего начали отказывать Михаилу Павловичу в своем благорасположении и требовали немедленной оплаты услуг по немыслимо высоким ставкам и тарифам. Путалась и рвалась издавна отлаженная система поставок и связей, начались перебои у Рафаила Хомчика и Сашки Лушина. Уж не всемогущая ли длань Курова смешала и переставила фигуры? Не желает ли он подобным образом показать, что время, отпущенное им Котеневу для размышлений, давно истекло и пора отвечать на сделанные предложения, не дожидаясь ультиматума и открытого объявления войны?

К этому выводу Михаил Павлович пришел однажды вечером, задержавшись на работе.

«А не позвонить ли мне самому, — сказал себе Котенев, листая министерский справочник, — так, мол, и так, драгоценный Сергей Владимирович, решил вот побеспокоить, спросить, как ваши дела и здоровье, и заодно намекнуть на необходимость вновь встретиться и побалакать за чашечкой кофе и рюмочкой коньяку. Откажется? Невероятно. Он ждет моего звонка, как командующий армией ждет появления белого флага на башнях осажденной им крепости. Итак, придется звонить? Обстоятельства вынуждают».

Невольно скорчив кислую мину, Михаил Павлович набрал номер служебного телефона Курова. В наушнике щелкнуло, потом чередой пошли долгие, равнодушные гудки.

«Неужели этот счастливчик может себе позволить вовремя уходить домой?» — с недоверием подумал Котенев, отыскивая номер квартирного телефона Сергея Владимировича.

Но и дома никто не подходил — все те же долгие гудки. С ожесточением бросив трубку, Михаил Павлович закурил и уставился на телефонный аппарат: ждать, снова ждать и не знать, какие еще каверзы придумал Куров? Нет, это выше его сил. Но где отыскать Сергея Владимировича? Позвонить разве кому из общих знакомых и, спрятав свой интерес за пустой словесной шелухой обычной болтовни, выспросить, где он?

Однако, к его удивлению, телефон вдруг зазвонил сам. Немного поколебавшись, — кто бы это в такой час, да еще по служебному номеру? — Котенев снял трубку.

— Слушаю.

— Здравствуйте, уважаемый Михаил Павлович! — Черт возьми, удивительно знакомый голос. Ба, да это, похоже, опять объявился хитроумный грек?

— Если не ошибаюсь, меня вновь беспокоит уважаемый Лука Александриди? — не без ядовитого сарказма осведомился Котенев. — Чем порадуете?

— Не ошибаетесь, — без тени смущения откликнулись в трубке, — порадую, если вы готовы порадоваться.

— Смотря чему, — хмыкнул Михаил Павлович.

— Сдается, вы хотели переговорить с одним нашим общим знакомым? Или, может быть, я принимаю желаемое за действительное?

— Набиваетесь на комплимент? — несколько изменив тактику, вкрадчиво поинтересовался Котенев. — Вы же не стареющая женщина, постоянно требующая подтверждений любви?

— Уходите от прямого ответа, — равнодушно констатировал Александриди, — не хотите, как говорят китайцы, потерять лицо? Резонно, и я уважаю чужие желания.

— Спасибо, — не удержавшись, съязвил Михаил Павлович, но грек не обратил на это внимания.

— Будем считать, что вы все-таки желали переговорить. Согласны? Тогда у меня есть встречное предложение: как насчет уик-энда? Где вы собираетесь его провести? Ах, никаких конкретных планов. Тогда все чудесно. В вашем почтовом ящике найдете билет на самолет до Риги, а там вас встретят.

— Снова обманете? — посмеялся Котенев. — Один раз я уже сидел в ресторане, правда, все было оплачено, но зато потом…

— И в Риге будет то же, что после ресторана. Вы поняли? А встречать вас буду я и доставлю до места…

Приехав домой, Михаил Павлович со смешанным чувством недоверия и тревоги открыл почтовый ящик — там в белом конвертике лежал билет на утренний субботний рейс до Риги. Чудеса?..

Итак, он летит на встречу с Куровым: окольными путями удалось узнать, что тот отдыхает в Прибалтике. Сюзерен решил призвать пред свои очи будущего вассала? Похоже, Сергей Владимирович потребует ответ на поставленный вопрос и больше не позволит увиливать. Что ж, придется отвечать, и ответ этот теперь может быть только положительным — вступая с Куровым в единоборство, больше потеряешь, чем приобретешь.

В Риге его встретил пожилой человек с унылым длинным носом. Подойдя к Михаилу Павловичу, он доверительно взял его под локоть и знакомым голосом сказал:

— Я — Александриди. Как видите, на сей раз все без обмана? — Лука засмеялся и увлек Котенева к машине. Сам сел за руль и предупредительно открыл дверцу. — Прошу. Не стоит задерживаться, — поглядывая в зеркальце на усаживавшегося на заднее сиденье Михаила Павловича, сообщил грек, — вам сегодня же лететь обратно. Не волнуйтесь, доставлю прямо к самолету.

Дорогой молчали. Александриди вел машину уверенно, видимо, маршрут был ему хорошо знаком. Михаил Павлович глядел в окно и тоже не нарушал молчания.

Подъехали к глухим воротам, грек посигналил, и ворота открыли. У крыльца большой дачи машина остановилась, и Котенев вышел. На ступеньках стоял Сергей Владимирович — посвежевший, загорелый, он лучился доброжелательной улыбкой:

— Искренне рад. Как долетелось?

— Нормально, — проходя следом за хозяином в дом, отозвался гость.

— Дела осложнились? — хитро прищурился Куров, вводя Михаила Павловича в стилизованную под библиотеку комнату. На небольшом столике, накрытом на две персоны, были сервированы закуски: копченый угорь, хрустальная вазочка с икрой, тонко нарезанный белый хлеб, розовая ветчина, масло. — «Аэрофлот» стал жаден, — потирая руки, засмеялся Сергей Владимирович, — не накормит, не напоит. Присаживайся, закусим, чем Бог послал.

— Я вижу, он вас не оставляет, — хмыкнул Котенев.

— Не оставляет, не оставляет, — доставая бутылку и разливая по рюмкам марочный коньяк, согласился хозяин. Предваряя вопросы, пояснил: — Дом не мой. Хороший знакомый нашей семьи предоставляет нам с женой убежище на время отдыха. Но говорить здесь можем вполне свободно. Итак, дела осложнились?

— Осложнились, — вынужденно признал Михаил Павлович, — иначе я сюда не полетел бы.

— Понимаю, — кивнул Сергей Владимирович. — Хочу расценивать твое присутствие здесь как согласие на сделанные ранее предложения. Или я слишком поторопился с выводами?

— Не поторопились, — выдавил из себя Михаил Павлович, не поднимая глаз. — Я согласен.

И сразу стало легче, как будто камень с души упал и покатился под гору, унося с собой бессонные ночи, раздумья, тревоги и страхи. Пусть теперь за всех у драгоценного Сергея Владимировича голова болит.

— Прекрасно. — Хозяин снова наполнил рюмки. — Дела, я полагаю, скоро пойдут на лад. Компаньоны проявят должное понимание и войдут в ваше положение, а вам надо потихоньку начинать новое дело. Люди нашего круга хотят хорошо отдыхать и надежно вкладывать деньги. Вот этим мы с вами и займемся. Кстати, не забудь, дорогой Михаил Павлович, что теперь с тебя причитается пятьдесят процентов с оборота.

Котенев чуть не подавился рыбой — пятьдесят процентов?!

— Да это же грабеж средь бела дня!

— Что поделать? — предупредительно наливая гостю стакан воды и подавая его, примирительно произнес Куров. — Таковы правила игры: диктовать условия — право сильного! Зато теперь все пойдет отлично, если, конечно, не будут нарушены соглашения. Лучше терять половину, чем все.

Вид у Сергея Владимировича такой домашний, голос ласковый. Трудно поверить, что именно этот человек берет тебя безжалостной рукой за горло и начинает душить, не давая ни глотка свежего воздуха.

Нет, он не станет тебя душить в буквальном смысле, но многочисленные вассалы его теневой империи, связанные друг с другом разными узами — денежными, родственными, деловыми, бюрократическими и еще бог знает какими, — немедленно придут в движение.

— Я верю, — сказал Михаил Павлович и встал. — Спасибо.

— У нас еще есть немного времени, — поглядел на часы Сергей Владимирович. — Погуляем по саду? Может, на пляж? А то быть рядом с морем и не окунуться…

В город Котенева отвез все тот же Лука Александриди. Видимо зная о положительном результате переговоров, он всю дорогу без умолку болтал, рассказывая занятные истории и пикантные анекдоты. Надо отдать должное — рассказчик грек был неплохой, и ему часто удавалось вызвать у своего хмурого пассажира улыбку.

Вручив Михаилу Павловичу билет, Лука проводил его и помахал на прощание рукой, обещая непременно позвонить.

«Видимо, Куров решил приставить ко мне именно его, — понял Котенев, выходя на летное поле. — Что ж, Александриди для меня пока ничем не лучше и не хуже других. Поглядим, как все начнет поворачиваться, поглядим…»

В Москве было уже темно. Выстояв в очереди, Михаил Павлович сел в такси и привычно назвал водителю домашний адрес.

Около своего подъезда он попросил остановиться и расплатился. Выйдя, посмотрел вслед отъехавшему такси и немного постоял на воздухе с сигаретой — не хотелось сразу подниматься домой, окунаться в привычную обстановку, да и где-то в глубине души занозой сидела вина перед Лидой. Сегодня, скорее всего, удастся избежать разговора, а завтра он сошлется на неотложные дела и закатится к Татьяне — она всегда ждет, всегда рада, всегда свежа и желанна и никогда не заводит нудную пластинку просьб, причитаний и всхлипываний. Ах, как же важно для мужчины, чтобы женщина, живущая с ним, никогда его не выводила из себя, всегда была привлекательной и ласково-спокойной, заботливой и ненадоедливой. И как редко случается в жизни видеть рядом с собой такую женщину.

Бросив окурок сигареты, Михаил Павлович вошел в подъезд. На стоявшие неподалеку «жигули» с двумя пассажирами он не обратил никакого внимания…

Один из сидевших в «жигулях» поглядел на часы и буркнул:

— Прибыл. Десять уже. Может, будем рулить к себе? Вряд ли он сегодня куда наладится.

Второй согласно кивнул и плавно тронул машину с места…

Глава 7

Вот и разгорелось лето — пыльное, городское, с огромными очередями за авиа— и железнодорожными билетами, мороженым, прохладительными напитками. Днем под палящими лучами потихоньку плавится асфальт и висит над магистралями, забитыми транспортом, неистребимая синеватая дымка.

Снова душно и маетно в поездах дальнего следования и электричках, увозящих горожан к их фанерным скворечникам на шести сотках, громко именуемым дачными или садовыми участками. Есть в столице и дачный трест, но только он не для всех, далеко не для каждого — нужно обладать достаточным весом в неистребимом бюрократическом братстве, сидеть в определенном кресле, чтобы в дачном тресте стали с тобой говорить и предложили прелестную дачку недалеко от Москвы. Поэтому и мотаются не имеющие кресел горожане аж за сотню километров, чтобы за световой день успеть прибить незнамо как и где добытые дощечки.

В погожий выходной летний день серенький «москвич» пробрался проселком к лесной глуши и встал перед плакатом, призывающим беречь лес от пожара. Хлопнули дверцы, вышли двое — потягивающийся от усталости дальней дороги Аркадий Лыков и озабоченный Витя Жедь, с корзиной и хозяйственной сумкой в руках.

Отдав корзину Аркадию, Жедь тщательно запер двери машины и, подергав их за ручки, повел приятеля в лес.

Шли молча. Усыпанная порыжелой прошлогодней хвоей земля глушила звук шагов. Аркадий зевал — плохо выспался, а вставать пришлось рано. До поздней ночи Лыков ломал голову над данными, которые удалось собрать о Михаиле Павловиче, и прикидывал — как получить еще более достоверные сведения? Олег Кислов обещал собрать хитрый аппарат, дающий возможность прямо из машины подслушивать телефонные разговоры. Пришлось повозиться со схемой, но теперь, похоже, дело пошло на лад, и скоро все телефонные переговоры Михаила Павловича будут известны.

Анашкин тоже не сидел сложа руки — добыл машину, сам перекрасил и сменил номера.

Дело свое Гришка знал — в этом Аркадий успел убедиться. Посетив тихий дворик с гаражом, откуда Ворона увел автомобиль, он не заметил ни малейших следов тревоги или появления там милиции, хотя прошло уже много дней. Не зря Анашкин долго выискивал и нашел-таки, где угнать так, чтобы не скоро спохватились. Зато теперь можно прослеживать перемещения Михаила Павловича. По номеру телефона нашли его работу, выследили машину, знают, где он живет, где квартирка его любовницы, у которой он часто бывает, известны в лицо его жена, кое-какие знакомые. Но медленно все, ой как медленно.

Витя Жедь шагал торопливо, сдвинув на затылок потертую кепку и крепко сжав толстыми пальцами ручки хозяйственной сумки. Ему было жарко и маетно, от долгого сидения за рулем противно прилипла к спине майка, а впереди обратная дорога, и есть неотложные дела в городе, куда надо обязательно вернуться к обеду. Хорошо, что идут на знакомое местечко, бывал тут как-то, когда еще горбатился на заводе. Профсоюз организовал вылазку за грибами на автобусе — тогда-то Витек и приметил глухие урочища и сырые овражки, чуть не по пояс заросшую травой длинную полянку посреди леса. Помнится, выпили лишку с приятелями, захотелось подурачиться, поерничать на воле. Вот он и вышел на полянку, приложил руки рупором ко рту и завопил что было мочи:

— Ого-о-о! Эй! Ау-у!

И прислушался, ожидая ответного многократного эха, гуляющего между стройных стволов. Да только вышла промашечка — бор словно проглотил его крик.

Приятели давай сперва потешаться, а потом тоже кричали, но бор упрямо спрятал в своей мрачной сырой глубине и их голоса. Покричали, покричали и притихли, даже хмель несколько сошел — стало как-то не по себе. Плюнули и ушли — пропало всякое желание куролесить, — но память об этом глухом и странном месте осталась. Туда Жедь и вывел Аркадия.

Присели под кусточком, закурили, шаря глазами по зарослям на другой стороне — нет ли там кого, не забрели ли на поляну сборщики ягод, грибов или целебных трав? Нет, похоже, никого. Тогда Витек открыл сумку и, порывшись в ней, вытащил завернутый в промасленные тряпки тяжелый сверток. Развернул, и взору Аркадия открылось нечто, тускло блеснувшее сталью.

— Во! — Жедь подбросил на ладони облезлый наган. — К нему есть шестнадцать патронов. Сплошной расход с этими игрушками, хорошо еще, нужного человека отыскал и перекупил.

Следом за наганом из свертка появился плоский длинный ТТ, с расколотой и залитой эпоксидной смолой накладкой на рукояти, а потом пугающий своими размерами «люгер».

— «Парабеллум» — это вещь, — вытаскивая из его рукояти обойму, бормотал Витек, — девять миллиметров, не хрен собачий.

— Патроны ко всем есть? — взвешивая на ладони ТТ, спросил Лыков. — Попробовать бы надо, а то вдруг они не стреляют?

— Говорили, стреляют, — хохотнул Жедь. — Сейчас опробуем.

Открыв помятую жестяную коробочку из-под конфет, он высыпал на расстеленную тряпку горку патронов и ловко рассортировал их по калибрам.

— Гляди, — поманил он Аркадия, — из нагана стоит пару раз пальнуть, а на два полных барабана оставить. Мне говорили, что в случае чего лучше из нагана бить, у него гильзы не выскакивают. Ты себе чего возьмешь?

Лыков задумчиво перебрал арсенал и остановился на «парабеллуме».

— Правильно, — одобрил Витек, — а я с наганом буду. Гришке чего дадим?

— Не хватало еще его вооружать, — вскинулся Лыков. — Олегу дать пистолет, и достаточно. Кстати, все надо надежно спрятать до дела, нечего раньше времени раздавать.

— Спрячем, — заверил Жедь, — будь спокоен.

Он разложил патроны на неравные по размерам кучки.

— Ну, — еще раз осмотревшись по сторонам, Витек взял наган и вставил в каморы барабана желто поблескивавшие патроны, — опробуем?

Лыков кивнул и, подобрав комок сухой земли, подошел к толстому дереву. Начертил на его стволе неровный круг, а в середине его впечатал в расщелины старой коры остатки комка, как центр импровизированной мишени. Отсчитав двадцать пять шагов, Аркадий повернулся и, вскинув «парабеллум», выстрелил.

Бум, бум… Метнулась испуганная выстрелами птица, сидевшая в кустах. Брызнули мелкие щепки, взметнулось легкое облачко пыли от разбитой пулями коры, и стало видно две дырки рядом с осыпавшимся комком земли.

— Прилично, — одобрил Жедь и поднял наган.

Бом, бом… Снова с легким шорохом осыпалась расщепленная кора. Рядом с первыми двумя дырками на стволе дерева появились другие, поменьше диаметром.

— Хватит. — Лыков придержал руку Жедя, хотевшего снова выстрелить. — Солнышко высоко, давай собираться обратно. Кстати, как с остальными делами?

— Нормально, — бережно упаковывая оружие и пряча сверток в сумку, откликнулся Витек. — Бумажки нам будут, поскольку человечка я отыскал и деться ему от меня некуда. А вот одежка? Морока с ней, добывать надо, перешивать.

— Ладно, — подумав, согласился Аркадий, — но с бумагами поторопи, время не ждет.

Жедь согласно кивнул и подхватил за ручки свою клеенчатую сумку. Чиркнув спичкой, прикурил и повел к тропинке, торопясь выбраться на проселок, где остался его «москвич».

Шагая следом за Витьком и глядя в его круглую, успевшую покрыться слоем жирка спину, туго обтянутую мокрой на лопатках майкой, Лыков подумал, что скоро они встретятся лицом к лицу с Михаилом Павловичем и бог знает, какой будет встреча, — им надо во что бы то ни стало взять свое, а ему — удержать и не отдать. Вот тут и пригодится последний аргумент, оставляющий в стволах деревьев дырки…

В эфире шелестело, шуршало, как будто там, в неизведанных глубинах, старательно пересыпали песок на громадных листах фанеры. Крутя ручки настройки, Кислов усмехнулся — вот, неожиданным образом пригодился давний разговор со случайным знакомым, оказавшимся главным инженером телефонной станции.

Ехали, помнится, в одном купе на юг, болтали о всякой всячине, перескакивая с одной темы на другую, пока речь не зашла о телефонах. Собеседник сразу оживился, чувствуется, сел на любимого конька, и понес, жалуясь на абонентов, подолгу занимающих дорогостоящие линии. Тогда-то Олег и услышал о том, что телефонная связь, оказывается, крайне ненадежна и умелый человек вполне может сделать приборчик, позволяющий прослушивать разговоры частных лиц, — инженер даже набросал примерную схемку на бумажной салфетке, которую Кислов, еще не отдавая себе отчета зачем, спрятал в карман.

Нет, государственных секретов при помощи этого приборчика узнать не удастся — такие переговоры ведутся по специально защищенным линиям, но обычный абонент не имеет дорогостоящих приспособлений и даже не подозревает, что в любой момент может стать жертвой умельца, изготовившего себе хитрую игрушку и готового слушать, о чем говорят в телефонную трубку. Правда, приборчик пришлось усовершенствовать, — спасибо, Лыков помог, — зато теперь все переговоры Михаила Павловича Котенева — уже известна и фамилия — стали достоянием ушей Олега.

Настроившись, он терпеливо ждал, когда раздастся характерное потрескивание, означающее, что прослушиваемый абонент начал набирать номер, или зазуммерит, когда его будет вызывать на связь другой абонент.

Олег поглядел на уютно устроившегося за рулем Гришку — тот откинул голову, сладко посапывает. К губе прилип окурок потухшей сигареты, рот полуоткрыт, на плохо выбритой щеке остались кустики неаккуратной щетины. Прост, как амеба, — живет, пьет водку, угоняет машины, лихо водит их и тоже ждет, когда ему прямо в руки свалится богатство. Интересно, если дать оружие Анашкину, пустит он его в дело?

Еще раз поглядев на дремавшего за рулем Ворону, Олег решил, что Аркадий и Жедь правы — нельзя Гришке доверять пистолет: хлопнет человека и не поморщится. Чего ему, если уже сидел в тюрьме, а всем известно, какие там нравы и обычаи. Сам Кислов стрелять в людей не намеревался ни при каких обстоятельствах. Но и возможность разбогатеть нельзя упустить.

Деньги, деньги… Все упирается в них, как бы ни пытались внушить обратное на собраниях и в печати. Поди попробуй чего сделай, если у тебя денег нет? Шиш чего получишь, да еще поглядят как на придурка. Даже медики теперь лечат только за бабки. В обычный прием в поликлинике та же самая врачиха, которая вечером в кооперативе являет собой саму предупредительность и внимание, смотреть на тебя не хочет. Брезгливо оттопыривает нижнюю губу и с выражением презрительной скуки на лице выслушивает жалобы на болячки. Что же мы видим? За получаемую заработную плату она не знает, как и чем тебя лечить, а только пропикает по радио шесть вечера — становится другим человеком и классным специалистом?

Клятва Гиппократа? Какая там клятва, каждый только и ждет, как бы отгрызть кусок побольше из доходов другого. Чему и кому верить — собственным глазам и кошельку или лозунгам?

В приемнике раздался характерный треск — Михаил Павлович или его супруга набирали номер. Кислов подобрался и чуть повернул колесико настройки. Сработало, пошли долгие гудки, потом щелкнуло, и незнакомый голос ответил:

— Слушаю.

— Привет, Рафик… — Это говорит Котенев.

— Объявился? — с иронией спросил неведомый Рафик. — Раскатываешь где-то, а мы тут как в глухой обороне.

— Перестань ныть, — оборвал его Котенев, — все нормально.

— Да? Ты так полагаешь? — с издевкой переспросили на другом конце провода. — У меня несколько иное мнение.

— Я тебе сказал: все нормально, — повторил Михаил Павлович. — Соглашение достигнуто, и, можно сказать, получены гарантии. Очень мило пообщались. Недавно мне звонили и сообщили, что прежние договоры с постоянными смежниками остаются в силе. Так что, дорогой Рафаил, не вешай нос и засучай рукава.

— Ты не шутишь? — несколько изменил тон собеседник Котенева. Теперь в его голосе угадывалось сдержанное ликование и заметное облегчение.

— Какие шутки? Разве этим шутят?

— Ну, слава богу, — начал отдуваться Рафаил, — наконец-то! Ты Сашке уже звонил?

— Нет, ты позвони сам, а то у меня еще дела…

Коротко запикало в динамике, и Олег снова покрутил ручку настройки, заглушая надоедливый зуммер отбоя.

Ну, будет сегодня их подопечный еще крутить телефонный диск или уже успокоился, переговорив с Рафаилом? Сейчас, может быть, отправится в ванную, а потом завалится под теплый бок жены, привычно погладив его и не вкладывая в скупую ласку ни желания, ни тепла, ни призыва к близости?

За то время, что он провел вместе с Гришкой около подъезда Михаила Павловича, Олег не раз видел супругу Котенева. Интересная женщина, приятная, чувствуется, не злая, домовитая, но отношения у нее с мужем натянутые. Она же не может знать, что и ее телефонные разговоры с подругами, в которых прорываются скупые жалобы на холодность и сложность отношений с Михаилом, прослушиваются сидящими в машине незнакомыми парнями, тайком пробравшимися в ее частную жизнь, скрываемую ото всех.

Да, пожалуй, сегодня Михаил Павлович решил отдохнуть. И ему никто не звонит.

— Заводи. — Кислов толкнул в спину дремавшего Ворону.

— Чё, возвращаемся? — Гришка потер кулаками глаза и включил зажигание, прогревая мотор. — Время вроде еще не вышло.

— Какая разница, — буркнул Олег, — полчаса раньше, полчаса позже? Не до утра же нам здесь торчать? Контролеров нету.

Анашкин хмыкнул и потихоньку тронул с места, выруливая к выезду на автостраду. Кислов выключил прибор и откинулся на спинку сиденья, утомленно полуприкрыв глаза, — хватит с него ожиданий и раздумий, надо приступать к делу, а не строить из себя джеймсов бондов. Так он завтра и скажет Аркадию, когда встретятся у Вити Жедя.

За последнее время машинный зал стал для Аркадия столь же привычным, родным и знакомым, как собственная тесная квартирка. Кивнув дежурному, Лыков прошел к пульту и сел на стул, готовясь к новому разговору с машиной, — что-то она выдаст сегодня, чем порадует или огорчит своего тайного хозяина, затеявшего с ее помощью собственные игры?

Собранные дополнительные данные уже введены в память машины, поставлена задача, заданы вопросы. Но почему закрадывается в душу страх при ожидании ответа, болезненно сжимается сердце и потеют ладони?

По экрану дисплея побежали первые строки ответов. Аркадий подался вперед, впившись взглядом в маленькие зеленовато-серые буквочки — ну, есть ли в них то, чего он так нетерпеливо ждет, забывая про сон, дела, развлечения?

Прочитав ответы, он обессиленно откинулся назад, чувствуя в себе опустошение и чудовищную усталость, как после тяжкой работы: хитрая машина наконец-то удовлетворилась собранной информацией и начала давать нужные ответы. Теперь он на коне, теперь ему и черти не братья, не говоря уже о всех остальных.

Снова засветились бегущие строчки на экране, торопливо подгоняя буковку к буковке, словно машине передалось нетерпение Лыкова и она желала удовлетворить его как можно скорее. Жадно читая, Аркадий делал пометки на листах блокнота, не забывая поглядывать в сторону дежурного — сегодня в зале сидит ленивый парень, ему всегда скучно, и он вполне может поинтересоваться, чем занят младший научный, пробивший у самого Афанасия разрешение пользоваться заграничным монстром.

Ну, кажется, все. Больше сегодня из своей гадалки ничего не выжать, если не подкормить ее новой информацией, но и того, что она дала, хватит с избытком. Остановив выполнение программы, Аркадий «убрал мусор» на диске, попрощался с монстром, который, расставаясь с «пользователем», с заморской деликатностью пожелал ему успехов.

Пожав на прощание руку ленивому дежурному, Лыков вышел из зала и со вздохом облегчения закурил. Теперь, не дожидаясь городского транспорта, рысцой к метро. Окончательно все продумаем дома, устроившись на любимом диване, — будет чашечка кофе, сигаретный дым поплывет по комнате, принося с собой видения, словно Аркадий уже действует, пришел к Котеневу, говорит с ним, слышит его ответы и, пока еще все происходит только в его воображении, может изменить их, как и последовательность действий, успеть придумать другие слова и при желании начать все сначала.

Дорога до дома промелькнула в один миг, словно перед глазами менялись знакомые картинки. Кто-то из попутчиков читал, кто-то дремал, уронив голову на грудь; двое лохматых парней, стоя у дверей вагона, громко обсуждали вчерашнюю выпивку. Один из них грубо выругался, сетуя на дороговизну проклятой водки.

Придя к себе, Аркадий наскоро перекусил и, положив рядом с собой сигареты, растянулся на диване.

Итак, надо начинать? Машина советует не тянуть — вышли, пусть даже случайным образом, на верхушку подпольной структуры: Котенев, его друг Рафаил и некий Лушин. Известна и любовница Михаила Павловича — Татьяна Ставич.

Витя Жедь сделал все, о чем говорили, — добыл оружие, патроны, подготовил документы. На все это ушли деньги, и немалые: теперь если объявят в институте распродажу, то на носовой платок не наскребешь. Хорошо еще, Жедь свои вложил, надеясь вернуть их при удачном исходе предприятия. А почему, собственно, надо думать о неудаче? Варианты просчитаны, силы определены, как в шахматной задаче, когда белые начинают и выигрывают. Только в шахматах все всем известно, а Котенев не может ничего знать — для него силы Лыкова скрыты туманом и будут подобны снежной лавине, неожиданно обрушившейся на голову.

Однажды Аркадий читал в воспоминаниях старого литератора о том, что Юрий Олеша предлагал ввести в шахматную игру новую фигуру — дракона. По его мысли, она должна быть сильнее ферзя и прочих фигур, ходить, не придерживаясь никаких правил, и стать практически неуловимой для противника. Вот они и станут таким драконом в партии с Котеневым и его компанией!

Следует, конечно, учесть советы хитрой машинки — западный монстр высказал предположение о подчиненности Михаила Павловича более сильной структуре. Какие неожиданности могут ждать с этой стороны и какова эта структура, кто в нее входит и где она таится, в каких углах и под какими личинами прячутся ее функционеры? Хотя в мире все построено по одному и тому же принципу: сильный угнетает слабого или съест его, а в данном случае — сильный сам Аркадий и его приятели. На их стороне неожиданность, информация, продуманность и четкость действий.

«Завтра, — решил Лыков, закуривая новую сигарету, — прямо завтра и начать. Утром предупредить Жедя, чтобы Анашкин и Олег были наготове, проследить, как станет вести себя подопечный Михаил Павлович, и начать. Хватит сомнений и ожиданий!»

Улыбнувшись, он устало прикрыл глаза и, уже проваливаясь в сон, подумал, что завтра он станет состоятельным человеком, а тогда… Додумать не успел — слишком велики оказались усталость и желание спать.

Часы на столе в очередной раз мигнули и высветили на табло единицу, восьмерку и два зеленоватых нуля — шесть вечера.

За дверями кабинета давно затихла машинка секретарши, умолкли надоевшие телефоны, можно в спокойной обстановке выкурить вечернюю сигарету и не спеша отправиться вниз, сесть за руль и покатить домой — к привычному теплу квартиры, ужину на кухне, разговору с женой. Или поехать к Татьяне? Протянуть руку к телефону, снять трубку, набрать номер и, услышав ее голос, сказать, что все изменилось, он передумал и сегодня ночует у нее?

Стоит ли затеваться? Лида ждет — сегодня ей обещан вечер в тесном семейном кругу, хотя так неохота возвращаться к тому, что давно стало немило. Да что там немило — гнетуще, похоже на каторгу! Нет, гнетут не обстановка квартиры, мебель, ковры или картинки на стенах, а отношения с Лидой: молчаливо-напряженные, чреватые взрывом, после которого, видимо, уже никогда между ними ничего не склеится. Жалко? Как ни странно — да, отчего-то жалко оставить ее совсем одну.

Котенев примял в пепельнице сигарету и поглядел на часы — задумался, засиделся, а времени уже половина седьмого, и что-то нет желания ехать к Татьяне в таком настроении. Хорошо, когда все хорошо, а так не будет желанного праздника в душе, только испортишь вечер и ей и себе.

Спустившись вниз, он привычно кивнул вахтеру и минутку постоял на широком крыльце — домой не хотелось. Но потом, пересилив себя, решительно направился к машине, отпер дверцу и сел за руль…

Ужинали, как всегда, на кухне. Тихо бормотал телевизор, мелькали на экране картинки далекой, чужой жизни, в которой царят апартеид и безработица. Помешивая ложечкой в чашке, Михаил Павлович лениво следил глазами за кадрами телехроники и скептически усмехался: сахарок-то давно по талончикам, а по телевидению об этом ни гугу, хотя не раз до того клятвенно заверяли, что все есть и каждому хватит.

Лида убрала посуду, села напротив, откинув волосы со лба, подвинула ближе к мужу вазочку с вареньем.

Опустив глаза, Котенев увидел, как беспокойно шевелятся пальцы жены, словно она вяжет невидимые мелкие петли замысловатого узора.

«Сейчас начнется, — отстраненно подумал он. — Опять заладит свое». Но, как ни странно, эта мысль не обеспокоила, а прошла краем, словно не задевающие душу телекартинки.

— Виталик письмо прислал, — привычно вздохнула Лида.

— Что? — сделав непонимающее лицо, повернулся к ней Михаил Павлович, все еще лелея в душе надежду, что разговора не будет, что она ограничится только упоминанием о письме и не станет дальше развивать неприятную тему.

— Я говорю, Виталик прислал письмо, — с упрямым вызовом повторила Лида, и Котенев понял, что его надеждам не суждено сбыться.

— А-а-а… Письмо. — Он вкусно отхлебнул из чашки и, поставив ее на блюдечко, сдержанно зевнул, всем своим видом показывая: сегодня нет намерения обсуждать набившие оскомину проблемы. — Ну, и что пишет твой братец?

— Михаил, неужели ты не можешь ему помочь? — Губы у Лиды задрожали. — Я столько раз тебя просила, умоляла…

— Еще только не хватало. — Котенев сердито отодвинул чашку. — Перестань! Перестань реветь, я кому говорю?!

Она достала из кармана фартука маленький платочек и приложила его к глазам. Посидев немного за столом, Михаил Павлович встал и начал мерить шагами кухню, заложив руки за спину.

— Я всегда ему твердил, весь язык обтрепал, что надобно быть порядочным человеком, — остановившись за спиной жены и глядя в ее затылок, сказал он. Среди прядок на затылке Лиды появились тонкие седые волоски, и их какая-то домашняя незащищенность заставила Котенева отвести глаза в сторону.

Сунув руки в карманы домашней куртки, он уставился за окно — судя по всему, неприятного разговора не удастся избежать, а спать ложиться еще рано. Если бы Лида только знала, как ему надоел ее братец, какие фортели он откалывает, сидя за колючей проволокой и передавая приветы с непотребными мужичками.

— Ты прекрасно знаешь, что он не виноват, — снова всхлипнула Лида.

— Ну, милая моя… — Котенев нервно хрустнул пальцами. — Есть, в конце концов, всему предел. Торговать из-под полы валютой, когда это строго запрещено законом? Практически украсть и потом перепродавать такому же жулику и преступнику, только несколько другой породы?

— Миша, как ты можешь?!

— Ну, я Миша, я. — Обойдя вокруг стола Котенев поглядел в лицо жены злыми глазами. Пусть это будет последняя капля! Может быть, потом станет легче напрочь разорвать все наболевшее и еще тянущее его сюда. — Ну, я Миша, и что? Твой братец опозорил всю семью. Надеюсь, ты хоть это понимаешь? У меня близкий родственник сидит в тюрьме! У меня! Ты вообще соображаешь что-нибудь или нет? Только и можешь доставать меня своими просьбами, трепать нервы, бесконечно заводить одни и те же разговоры…

— Ну, Миша! — Она умоляюще прижала руки к груди.

— Нет, ты понимаешь? — не унимался Котенев, опершись кулаками о крышку стола. — Я должен трепать свое честное имя, ставить его рядом с именем преступника, чтобы все узнали, что творится в нашей семье? Ты хочешь, чтобы за моей спиной шептались и тыкали пальцем: вон пошел родственник преступника?

— Не смей так говорить о моем брате, — вскинула голову Лида. — Он не преступник.

— Да? А кто же? — издевательски переспросил Михаил Павлович.

— Он несчастный человек.

— Вот как? Бедненький, несчастненький. Ничего себе!

Михаил Павлович хотел разразиться новой обличительной тирадой, а потом уйти в спальню, давая понять, что разговор закончен и нет смысла начинать его вновь, но раздался мелодичный сигнал дверного звонка.

— Кого там черти несут? — зло бросил Котенев, выходя в прихожую.

Лида вытерла ладонью слезы на щеках и, встав, открыла настенный шкафчик. Достав бутылочку валокордина и рюмку, напряженно шевеля губами, начала отсчитывать капли…

В прихожей гулко хлопнула входная дверь, и вскоре на кухню вошел взбешенный Михаил Павлович.

— Черт знает что! Представляешь, приперся слесарь. Я ему говорю, что не вызывали, а он мне талдычит, что ему диспетчер из эржэу сказала о протечке в нашей квартире. Когда действительно течет, их днем с огнем не отыщешь, чуть не через исполком вызывать приходится, а тут, когда совершенно не нужны, пожалуйста, сами приходят. И еще попросил денег.

— За что? — вымученно улыбнулась Лида.

— А-а, — отмахнулся Котенев, — говорит, в магазине чего-то выбросили, а ему родне в деревне купить надо. Лимита проклятая!

Он начал опять расхаживать по кухне, шаркая тапочками и нежно массируя левую сторону груди кончиками пальцев. Все один к одному — дурацкий разговор, слезы жены, идиот слесарь. Не зря сегодня так не хотелось ехать домой — предчувствие, что ли, было? И как-то противно-тревожно на душе, словно ждешь еще чего-то очень неприятного, но пока не можешь толком понять, откуда эта неприятность на тебя свалится. Впрочем, такова наша жизнь — скупые проблески относительного благополучия среди целого моря проблем.

— Пойми, Лида, — продолжая держаться за сердце, сказал Михаил Павлович, — я не могу поставить себя в ложное положение, не имею права. В конце концов, я занимаю весьма ответственную должность. Нельзя рисковать сейчас, когда постоянно болтают о сокращениях аппарата, сливают, переливают, разукомплектовывают и никак не могут успокоиться.

— Миша, но я же… — начала Лида, но муж, в протестующем жесте вытянув вперед руку, неожиданно визгливым голосом закричал:

— Я запрещаю тебе говорить об этом! Запрещаю!

Лицо у него побагровело, жилы на шее вздулись, как веревки, глаза бешено выпучились. Охнув, он схватился за сердце и, сделав неверный шаг, тяжело опустился на шаткую кухонную табуретку, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба.

Лида вскочила, поддержав Михаила Павловича, помогла ему привалиться спиной к стене, судорожно начала расстегивать пуговицы на пижамной куртке, испуганно приговаривая:

— Мишенька, ну что ты… Сейчас, потерпи маленько… Полуприкрыв глаза, Котенев наблюдал за ней — нужный эффект достигнут, она уже испугана, больше не будет приставать, а он окажется в положении любимого, избалованного ребенка, которому на некоторое время будет позволено практически все.

Вспомнив о рюмке с валокордином, Лида метнулась к столу, схватила ее, сунула в руки мужу:

— Выпей, Миша, это лекарство…

— Потом. — Он слабым жестом поставил рюмочку на стол.

Упершись затылком в стену, Михаил Павлович сделал на лице страдальческое выражение и томно прикрыл глаза: надо закрепить достигнутый успех.

В прихожей снова раздался призывный мелодичный перезвон. Котенев приоткрыл один глаз:

— Опять этот идиот слесарь? Не открывай, — удержал он хотевшую пойти в прихожую жену.

Минуту-другую было тихо, потом опять настойчиво позвонили.

— Я открою? — запахивая полы длинного дорогого халата, тихо спросила Лида. — А ты выпей валокордин. Слышишь?

— Слышу, — не открывая глаз, откликнулся Михаил Павлович, — дай этому идиоту денег, и пусть убирается.

— Хорошо, я сейчас, ты только не волнуйся, ради бога.

Лида побежала в спальню, схватила кошелек и, зажав его в кулачке, пошла открывать.

Котенев привстал, взял со стола рюмку с валокордином и поднес к носу. Брезгливо сморщившись, выплеснул лекарство в мойку.

Споласкивая рюмочку, он слышал, как жена возится в прихожей с замками и о чем-то переговаривается с дураком слесарем, стоявшим по ту сторону двери. В том, что это именно он — их незабвенный Федотыч, зимой и летом обутый в кирзовые сапоги, насквозь пропахший ржавым железом, сточной водой и дешевым вином, — Михаил Павлович нисколько не сомневался. Федотычу было лет тридцать пять, он прилично выпивал и, найдя себе «дойную коровку» в лице кого-либо из жильцов огромного дома, начинал злоупотреблять посещениями. При этом он клялся и божился, что с получки долг обязательно вернет, но еще не было случая, чтобы возвращал.

Открыв дверцы бара, Котенев достал початую бутылку коньяка и, вытащив пробку зубами — крепко засадил в прошлый раз, ногти обломаешь, пока вытянешь, а выпить после нервотрепки охота, — налил в рюмочку. Аккуратно убрав бутылку, он прикрыл бар и взял полную рюмочку в руки. Услышав шаги, недоуменно оглянулся.

На пороге кухни, прижав руки к горлу, словно ей никак не протолкнуть в себя ни глотка воздуха, стояла бледная Лида. Из-за ее плеча выглядывал совершенно незнакомый человек.

— Что такое? — сердито спросил Михаил Павлович.

— К нам с обыском пришли, — непослушными губами едва смогла вымолвить жена.

Тонкая хрустальная рюмочка неслышно выскользнула из ослабевших пальцев Михаила Павловича и, ударившись об пол, разлетелась на множество мелких кусков, оставив у ног Котенева, обутых в фирменные домашние тапочки, осколки хрусталя и маленькую, остро пахнущую лужицу марочного коньяка…

Встретились в кабинетике одного из кооперативных кафе — уютный маленький зал, тихая музыка, никого из чужих. Директор, он же председатель кооператива, свой человек, будет молчать о встрече больших боссов.

Когда Михаил Павлович вошел в кабинет-зал, Лушин уже был там — перед ним стояла откупоренная бутылка коньяка, закуски. Лицо Александра Петровича лоснилось от пота, галстук он положил на свободный стул и расстегнул рубаху на груди. Приветственно помахав рукой Котеневу, он указал ему на кресло рядом:

— Садись. Я тут пока предаюсь чревоугодию. Выпьешь?

— Лишнее, — чуть поморщился Котенев, — по делу собрались, а не коньяк лакать. Попроси лучше кофе, я сегодня спал плохо.

— Грехи не дают? — хихикнул Лушин.

— Грехи, Саша, грехи, — усмехнулся Михаил Павлович. — Это ты у нас примерный, даже жене помогаешь по хозяйству. Не отпирайся, я вчера мимо твоего дома ехал, видел, как ты бельишко на балкончике старательно развешивал. Где Рафаил?

— Сейчас будет, — подцепляя вилкой розовый ломтик семги, меланхолично откликнулся Лушин. — Ты лучше скажи, чего еще приключилось?

— Расскажу, — мрачно пообещал Котенев, — для того и звал.

Помолчали. Михаил Павлович закурил и рассматривал ногти на руках, а Лушин усердно ел, тяжело ворочая челюстями.

— У меня это с детства, — с набитым ртом пояснил он, — как нервничаю, так обязательно жрать тянет и остановиться не могу. Ага, вот и Рафик.

Хомчик запер за собой дверь зала и поздоровался за руку сначала с Котеневым, а потом с Лушиным.

— Задерживаешься, Рафаил, — наливая ему в рюмку конь як, буркнул Александр Петрович.

— Нет, я не стану пить, — отказался Хомчик, — тороплюсь.

— Успеешь, дело важнее, — веско сказал Котенев. — Садись.

— Садись, Рафик, садись, Михаил разрешает. Раньше сядешь, раньше выйдешь, — снова захихикал Лушин. — Сейчас устроим собраньице…

— Мы вынуждены собраться по весьма неприятному поводу, — оборвал его Михаил Павлович.

— Ты прямо как городничий у Гоголя, — потирая руки, заметил Александр Петрович.

— Веселиться нечего, — глядя ему в глаза, ответил Котенев. — Ко мне вчера приходили с обыском.

Прикуривавший Лушин уронил горящую спичку на ковер и, багровея затылком, нагнулся за ней:

— А, чтоб тебя!..

Хомчик слегка вздрогнул и словно застыл. Его длинные, нервные пальцы, словно живущие сами по себе, начали теребить конец галстука, то сворачивая его в трубочку, то снова разворачивая.

Александр Петрович выпрямился, бросил спичку в пепельницу и, ожидая продолжения, напряженно посмотрел на Котенева. Чувствовалось, что ему не хватает воздуха и хочется расстегнуться до пупка или вообще рвануть рубаху на груди, не обращая внимания на разлетающиеся по сторонам пуговички.

— Что за дурацкие шутки? — тяжело отдуваясь, наконец смог выдавить из себя Лушин.

— Какие шутки, Саша? — Котенев скорбно опустил уголки губ. — Я вполне серьезно, разве такими вещами шутят? Что молчишь, Рафаил? Хоть бы поинтересовался, кто у меня был, что взяли.

Хомчик медленно повернул к Михаилу Павловичу бледное до синевы лицо и дернул плечом:

— Бог мой! Какое теперь имеет значение, кто был и что взяли? Какое, если они уже были! Собачья жизнь! — Он вдруг всхлипнул и ударил кулаком по столешнице, заставив тонко зазвенеть приборы. — Собирался с семьей на курорт, а тут вместо теплых краев светит поездка за казенный счет в солнечную Коми.

— Ты тоже хорош, — набычился Лушин, глядя на Рафаила. — Передаешь товарец, обрабатываешь втихаря камушки, детишек в английские школы пристраиваешь, а мы тут отдуваемся?

— Не греши, — встал Котенев. — Ты, как коммерческий директор, имеешь проценты со всего оборота и своего содрать никогда не упустишь.

— Господи, — раскачиваясь из стороны в сторону, горестно простонал Хомчик, схватившись руками за голову. — О чем вы?! В такой момент…

Михаил Павлович откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на подельников. Хомчик не боец, это давно ясно — жаден, хитер, изворотлив, но может спасовать в сложной ситуации, пойти на любые компромиссы, спасая себя и свои денежки.

Лушин? Бегемот, он и есть бегемот. Скорее даже помесь бегемота с носорогом — туповатым, агрессивным, готовым идти напролом, не считаясь с потерями. Деловая хватка у него есть, имеется опыт подпольной коммерции, лихо может договориться и втянуть в свои дела директора какого-нибудь государственного предприятия, за хорошую взятку заставив того списать, к примеру, дефицитные трубы, а на самом деле продать их за «живые» деньги. Потом Лушин поменяет трубы на джинсовую ткань, ткань на персональный компьютер, компьютер на кирпич и в итоге получит крайне необходимое их фирме, так и не приложив рук ни к трубам, ни к ткани, ни к кирпичу. Да что не приложив рук — он даже в глаза их не увидит при проведении манипуляций.

Все это хорошо, когда все хорошо, а вот как будет сейчас, когда случилась неприятность? Заглотивший их со всеми потрохами любезный Куров просто семечки. Хотя… Куров — это мысль!

— Что делать? — переспросил Котенев после паузы. — Наделаем в штаны и поедем домой стирать бельишко?

— Не дури, Михаил. — Глаза у Лушина еще больше покраснели и недобро сузились. — Может, ты нас с потрохами им уже выдал или на хвосте за собой приволок, а? — Его толстые, похожие на сосиски пальцы шевельнулись, сминая клетчатую скатерть, покрывавшую стол. Упрямо наклонив бычью голову, Александр Петрович угрожающе бросил: — Отвечай, чего молчишь?

— Перестаньте, — взвизгнул Хомчик. — Все слишком серьезно! Хотите передраться?

— Вот именно, — желчно усмехнулся Котенев, — это было бы как нельзя кстати. Хочу вам еще сообщить, что были не из МВД.

— Госбезопасность? — охнул Рафаил и залпом выпил рюмку коньяка.

Лушин набычился еще больше и приподнялся из-за стола.

— Сиди, Саша, — небрежно махнул ему рукой Михаил Павлович. — Приходили какие-то уголовники, с красиво подделанным ордером на обыск и фальшивыми красными удостоверениями.

Александр Петрович вытер ладонью выступивший на лбу обильный пот и опустился в кресло:

— Вот гады!

— Но позволь, откуда же у них удостоверения? — беспокойно завозился Хомчик, прикуривая сигарету. Глубоко затянувшись, он продолжил: — И еще ордер? Они были в форме или в штатском?

— Что ты вцепился в эти удостоверения, — обозлился Лушин. — Сейчас в любой вшивой конторе выдают красные книжечки. А с опытом этих приятелей превратить их в милицейские удостоверения ничего не стоит. И фальшивый ордер слепят.

— Черт знает что! — не мог успокоиться Рафаил. — Куда только смотрит настоящее МВД, если жулики ходят с красными книжками и их выдают кому ни попадя? Надо запретить!

— Помолчи, — оборвал его Александр Петрович. — Ты пробовал возмутиться, Михаил?

— Зачем? — скучно спросил Котенев. — Чтобы мне проломили голову в собственной квартире или предъявили калибр?

— У них было оружие? — насторожился Хомчик.

— Я не видел, но мало ли? — пояснил Михаил Павлович.

— Да, все-таки, — заторопился Рафаил, — объясни толком, откуда у тебя такая уверенность, что это не из органов?

Лушин и Хомчик напряженно уставились на Котенева, ожидая ответа. Тот объяснил:

— Во-первых, они так спешили, что забыли про понятых. А это, как нам известно, обязательное условие любого обыска. Они нервничали, дергались, явно торопились скорее все сделать, пока им что-нибудь не помешало. Во-вторых, я знаю, каковы настоящие милицейские удостоверения. А в-третьих, один из них был в милицейской форме и в то же время не в форме.

— Как это? — не понял Александр Петрович.

— Ну, ботинки не форменные, брюки без кантов, рубашка не такая. Я допускаю, что обувь у них жутко плохая, — усмехнулся Михаил Павлович, — ноги сбивает, промокает, и многие носят свою, но брюки и рубашку никто из них не меняет.

— Т-а-а-к, — протянул Хомчик, барабаня пальцами по столу. — А если все же?..

— Я тебя умоляю, Рафаил! — засмеялся Котенев. — Не торопись, как голый в бане. Я еще не сказал самого главного. Пока они шарили по квартире, я подошел к окну. Кстати, это еще один плюс к тому, что приходили именно уголовнички: профессионалы, проводящие обыск, никогда не дадут хозяину шастать по комнатам и тем более подходить к окнам.

— Дальше, дальше давай, — поторопил Лушин, наливая коньяку в кофейную чашку. Выпил и сунул в рот очередную сигарету.

— Под окном стояла машина. Водитель вышел из нее и разминал ноги, — с кривой ухмылочкой продолжал рассказывать Михаил Павлович. — Представьте, что я узнал в нем знакомого уголовничка, некоторое время назад обращавшегося ко мне за деньгами.

— Интересные дела, — бросив сигарету, изумленно поднял брови Рафаил.

— Вот-вот, — закивал Лушин, — у тебя появились близкие приятели среди уголовничков? Откуда?!

— Не паясничайте, — оборвал их Котенев. — Помните, как засадили братца моей супруги за валютку? Так вот, этот хмырь мне привозил приветик из колонии от родственничка.

— Ты не мог обознаться? — нервно хрустя пальцами, спросил Хомчик. — Давно он у тебя был последний раз?

— Он у меня всего один раз и был, да и то не у меня, а виделись в Сокольниках. — Вспомнив встречу с Анашкиным, Михаил Павлович брезгливо скривился. — Обознаться я не мог!

— Может быть, стоит заявить куда следует? — предложил Лушин, снова наливая полную чашку коньяка и отставляя в сторону пустую бутылку. — Много они взяли?

— Я не дурной дома все держать, — отмахнулся Котенев. — Так, пощипали по мелочам: побрякушки жены, облигации, тысяч шесть наличными… Сначала, как настоящие, предложили добровольно выдать ценности. Ну а я вроде бы как с сердечным приступом. Потом пошел тривиальный грабеж. Заявлять, думаю, не стоит. К чему привлекать к себе внимание?

— Господи, зачем я с вами связался? — сморщившись, как от зубной боли, простонал Рафаил. — Уеду, к черту! Пусть потом рыскают.

— Куда это ты собрался? — покосил на него воспаленным глазом Лушин. — Деньги-то любишь получать, а как что, так в кусты? Нет, дружок, давай уж вместе!

— Да, вместе? — вскочил Хомчик. — А кто мне делал заманчивые предложения? Кто? Кто обещал полную гарантию и защищенность?

— Ты, Рафаил Яковлевич, сам не промах, — заметил Котенев. — Теперь у тебя чулок набит и кооперативчик, новенькая машинка и сынок в английской школе учится.

— Защищаться надо, — мрачно буркнул Александр Петрович.

— Потребуем защиты от старшего компаньона, — прихлопнул ладонью по столу Михаил Павлович. — А сами будем сидеть тихо и не делать опрометчивых шагов. Я сегодня же свяжусь с ним и договорюсь. Нас не оставят.

— Опять убытки? — горестно вздохнул Рафаил. — Где живем? Никакого покоя деловому человеку.

Он твердо решил для себя свернуть дела и срочно уехать из Москвы подальше. Туда, где есть родня или знакомые и нет приходящих по вечерам уголовников с поддельными ордерами на обыск. Что стало твориться? Нет, Рафаил Яковлевич в подобные игры играть совершенно не собирался — не тот характер и не тот возраст. Если хотите, назовите трусом, но лучше некоторое время праздновать труса, чем потом целую вечность лежать в сырой могилке — не зря же Котенев намекнул, что у посещавших его квартиру могло иметься оружие? Зачем вязаться с такими вещами бедному Хомчику? Но говорить об этом он не станет, нет, не станет. Решил — и помалкивай!

— Наверстаем убыточки, — несколько оживился Лушин. — Главное, бабам своим ни слова! Запаникуют или протреплются, дуры!

Для себя Александр Петрович решил, что все еще не так страшно. Поглощение фирмы более сильными партнерами его не пугало, а что до уголовников, приходивших к Мишке? Когда у человека есть деньги и связи, что стоит нанять, хотя бы на время, надежного отбойщика, готового выкинуть любого незваного-непрошеного гостя за двери, как следует намяв ему бока?

Хорошо, но где гарантии, что нанятый телохранитель не войдет в сговор с какой-нибудь бандой и не позарится на процент от «разгона», как именуют на жаргоне самочинные, незаконные обыски?

Вот незадачка — надо, чтобы и надежный, да еще здоровый, как танк, и владел разными приемчиками. Иначе не справиться. Ладно, поищем, авось найдется.

— Саша, ты, кажется, кофе обещал? — напомнил Котенев.

— Кофе? — переспросил еще до конца не отошедший от своих мыслей Лушин. — Сейчас сообразим. Может, это? — Он выразительно щелкнул пальцами по горлу.

— Кофе! — повторил Михаил Павлович.

— Пожалуйста, — равнодушно пожал сдобными плечами Александр Петрович и, взяв у Хомчика ключ, пошел отпирать двери, чтобы договориться о кофе, еще одной бутылочке коньячка и закусках.

Деловая часть встречи закончилась, можно и расслабиться…

В нагревшемся на солнце жигуленке было жарко и маетно, даже не спасал маленький вентилятор и открытые окна. Парни, сидевшие в машине, часто курили, сплевывая на проезжую часть тягучую, горькую от никотина слюну. Время тянулось медленно, ожидание томило, а обо всем уже переговорено и остается только слушать мурлыкающий приемник.

Заметив вышедшего из подворотни Котенева, один из парней толкнул другого локтем:

— Вышел. Потянемся за ним или возьмем другого?

— Давай за нашим, — нервно зевнул сидевший за рулем.

Они опять замолчали, наблюдая, как Михаил Павлович идет к своей машине, открывает настежь ее дверцы, чтобы проветрить салон, потом не торопясь усаживается за руль.

— Поехали, — скомандовал сидевший рядом с водителем, после того как автомобиль Котенева тронулся с места.

Водитель послушно переключил передачу и тронул «жигули». Дорогой тоже молчали. Впереди мелькал автомобиль Михаила Павловича. Но вот он неожиданно притормозил и начал перестраиваться, мигнув сигналами.

— Куда его леший несет? — выругался водитель.

— Еще одну берлогу покажет, — довольно усмехнулся сидевший рядом с ним. — Прижмись к тротуару, он, похоже, кому-то звонить собрался.

Котенев действительно вылез из машины и вошел в будку телефона-автомата.

Набрав номер и ожидая, пока хитроумный грек возьмет трубку, Котенев нетерпеливо постукивал пальцами по стеклу кабинки.

— Слушаю, — наконец раздался в трубке знакомый голос.

— Добрый вечер, — поздоровался Котенев. — Есть крайняя нужда срочно повидаться.

— Прямо сейчас?

— Да, желательно не откладывать на завтра.

— Хорошо, если надо, так надо. Вы на машине? А где находитесь? Понятно… Справа будет маленький переулочек, поедете по нему до конца, а потом выскочите на Чистые пруды. Там уже рукой подать. Запоминайте адрес, только я вас прошу не записывать. Договорились?

Выйдя из будки, Михаил Павлович сел за руль и, дав газу, резко свернул в переулок.

Машина преследователей, не ожидавших такого поворота событий, проскочила мимо.

— Ах ты, мать его! — разворачиваясь в неположенном месте, сквозь зубы матерился водитель. Пассажир мрачно молчал.

Проскочив через переулок, они не увидели впереди машины Котенева. Вернулись, заезжали во все дворы и тупики, но жигуленок Михаила Павловича как сквозь землю провалился…

Глава 8

Александриди открыл дверь сразу, словно стоял в прихожей. А может быть, так оно и было?

Впустив гостя, Лука тщательно запер за ним дверь на все многочисленные замки и провел его в комнату. Включил торшер, усадил Котенева в большое мягкое кресло и, устроившись напротив, сложил руки на животе:

— Если хотите, можете курить. Спиртного не предлагаю, поскольку вам ни к чему неприятности с Госавтоинспекцией. Как я понял, у вас и так их хватает?

— Более чем, — доставая сигареты, криво усмехнулся Михаил Павлович.

Ему было любопытно побывать в берлоге хитроумного и немного загадочного грека, поглядеть на обустройство жилища, выяснить, кто там еще обитает.

Но в квартире тихо: не работает телевизор, молчит радио, не слышно звона посуды на кухне, а комната, куда привел его Лука, изолированная. Прекрасно меблированная, уютная, с пушистым ковром на полу, книжными шкафами, креслами и мягким диваном, но, осматривая обстановку, совершенно нельзя сделать никаких предположений о том, сколько человек живут в квартире, кто они — мужчины или женщины, какого возраста. Все чистенько, прибрано, ни пылинки, даже нет запаха табака.

Куров многое может, как уже успел понять и убедиться Михаил Павлович, что для него квартира или машина — так, мелочи.

— Хотите чаю? — Александриди взял предложенную Котеневым сигарету. — Или кофе? Правда, только растворимый, но зато бразильский. Я вам скажу, это не наши кофейные напитки. — Лука мечтательно причмокнул губами и закатил глаза, изображая восторг. — Впрочем, давайте начнем с вашего дела. Что произошло?

В этот момент в душе Михаила Павловича начали бороться два чувства — одно призывало раскрыться перед Александриди, просить помощи, рассказывать все как есть, начиная с неприятного звонка посланца Виталика Манакова. Другое властно призывало к максимальной осторожности, напоминая, что напротив сидит доверенное лицо Курова, которому не стоит давать в руки лишний компрометирующий материал — кто может точно знать, когда и каким образом потом используют против тебя полученные сведения? Поэтому внутренний голос назойливо твердил: попридержи язык, Миша, не суй голову в петлю!

Итак, решаем про звоночек из мест не столь отдаленных промолчать? Но с чего тогда начинать и чем объяснять приход с самочинным обыском? А надо ли объяснять? Пусть Александриди сам строит версии и докапывается до сути. Не будут же подручные Курова вести форменное следствие — им просто надо устранить источник опасности, выступать в роли хирургов, но отнюдь не терапевтов.

Тяжело вздохнув, Котенев начал рассказывать Луке, как вчера вечером наведались ряженные в милиционеров и работников прокуратуры уголовнички. Рассказывал Михаил Павлович нарочито скупо, стараясь избежать ненужных эмоций, акцентируя внимание только на значимых деталях. О похищенном под видом обыска имуществе упомянул вскользь, как о вещах достойных сожаления, но не настолько, чтобы потерять голову от жадности, и в то же время ненавязчиво подчеркнул, что желал бы возместить потери. Тем более что неприятность произошла как раз после согласия на сотрудничество с фирмой Сергея Владимировича.

— Полагаете, это отголоски прежних неприятностей, явившихся следствием вашего долгого раздумья и ненужного упрямства? — прищурился внимательно слушавший гостя Лука.

— Ну откуда мне знать? — протянул Котенев.

— Мы такими вещами не занимаемся, — как отрубил Александриди, — тем более по отношению к партнерам.

— Тогда не знаю, что и подумать. — Михаил Павлович достал новую сигарету и, прикуривая ее, бросил быстрый взгляд на хозяина.

Александриди поднялся, вышел из комнаты и через минуту вернулся с подносом, на котором стояли кофейник, чашки и вазочки с печеньем. Ловко, как профессиональный официант, расставив все на столе, он налил в чашки дымящийся кофе, попутно объяснив, что лучше не портить дивный напиток молоком или сахаром. Прихлебывая мелкими глотками из чашечки, Лука веско сказал:

— Думается, произошла трагическая случайность. Понимаете? В нашем деле никогда нельзя быть твердо застрахованным ни от каких случайностей. Даже Госстрах не гарантирует. Дело у вас и до встречи с нами было достаточно широко поставлено. Поэтому вы могли попасть в поле зрения уголовного элемента.

— Ладно, — пробуя кофе, буркнул Михаил Павлович, — делать-то все равно что-то надо. Не сидеть же сложа руки в ожидании нового визита? Представьте себе, ощущения не самые приятные, когда видишь бандитские рожи. Хорошо анализировать случившееся, когда можешь спать спокойно.

— Конечно, конечно, — сразу же согласился Лука. — Вы очень правильно поступили, что тут же позвонили и приехали. Мы примем все необходимые меры. Немедленно.

— Какие меры? — не отставал Котенев. — Приставите охрану? Или прикажете им больше не беспокоить меня и моих компаньонов? Где гарантии, что они и к ним не наведаются?

— У нас имеются различные возможности, — отставив пустую чашку, заверил Александриди. — В том числе возможность дать вам охрану. Хотите?

— Не знаю, — честно признался гость. Он действительно никогда раньше об этом не думал. Нет, конечно, он предпринимал кое-какие шаги, чтобы обезопасить себя и нажитое, но об охране не задумывался. И что будет представлять собой эта охрана? Приставят к нему несколько мордоворотов на машине, и они неотлучно будут хвостом таскаться за ним, регулярно докладывая Курову или Александриди о каждом его шаге?

Отказаться? Но чем мотивировать отказ после того, как приперся просить помощи и защиты? Положение.

— Не хотите решать сейчас, не надо, — милостиво разрешил грек. — Подумайте, но мы оставим за собой право действовать сообразно обстановке и решать в некоторых случаях, не советуясь с вами.

— Даже так? И что же вы решите?

— Неужели у вас имеется противоестественное желание вновь пережить налет? — засмеялся Лука. — Могу твердо обещать, что наши решения будут направлены только на обеспечение вашей безопасности.

— И моих коллег, — добавил Михаил Павлович.

— Разумеется, — согласился хозяин. — Не откажите в любезности, — вынимая из ящика стола японский диктофон, попросил он, — повторите приметы разбойничков, желательно подробнее. Пригодится, знаете ли. Все-таки не с безобидной публикой имеешь дело. Может быть, они как-то обращались друг к другу по именам или по кличкам?

— Не считайте их полными идиотами, — надулся Котенев, — станут они клички называть. Вы что, мне не верите, думаете, я тень на плетень навожу?

— Упаси бог, — замахал руками грек, не забыв включить диктофон. — И мысли такой не держу. Зачем придумывать? Итак…

Михаил Павлович описал приметы приходивших к нему с самочинным обыском, не забыв и проклятого уголовника, стоявшего у машины. Было, конечно, некоторое сомнение — говорить о нем или нет, — но потом он решил сказать.

— Вот и славненько, — выключив запись, потер руки Лука. — Отдыхайте пока, а мне придется заняться делом. И я вас прошу, дорогой Михаил Павлович, ради бога, не делайте опрометчивых шагов. Вы меня понимаете?

— Вполне, — выходя в прихожую, заверил Котенев. Странно слышать от грека повторение собственных призывов, совсем недавно обращенных к Лушину и Хомчику. Но что поделать? Видимо, все действительно развивается по спирали и ничто не ново под луной.

— Звоните мне завтра, — выпуская гостя, попросил грек. — Надеюсь, уже смогу чем-нибудь порадовать.

— Всего доброго, — попрощался Михаил Павлович.

Хлопнула дверь, щелкнула задвижка. Встреча с Александриди почему-то не принесла желанного успокоения, но как было без этого обойтись?..

Проводив гостя, Лука вернулся в комнату, сел к столу, налил себе еще кофе и, включив диктофон, прослушал запись. Слушая, он грыз печенье и морщился — как все неприятно, неожиданно и оттого еще более неприятно. То, что Мишку Котенева обобрали под предлогом обыска, не заставляет волноваться — добро чужое, да и взяли у него далеко не последнее. Но сам предлог…

Впрочем, и факт нападения — как его ни обзывай, но это именно нападение — беспокоит. Пронюхал кто-то, вычислил, начал принимать меры к изъятию накопленного? Тревожный симптом, требующий принятия самых серьезных мер.

Дослушав до конца, Лука выключил диктофон и задумался, ковыряя в ухе тупым концом шариковой ручки. Надо звонить Курову и сообщать о происшествии. Но если позвонил, то будь готов предложить Сергею Владимировичу несколько вариантов решения этой, прямо скажем, непростой задачки. Если выкатишь факты и фактики голяком, не проанализировав ситуацию и не найдя вариантов устранения возникшей опасности, то сам нарвешься на неприятность и отношение к тебе изменится в худшую сторону: как ни крути, а Куров типичный аппаратный продукт и по всем вопросам привык получать информацию с уже готовыми решениями, которые разработали за него другие.

Взяв лист чистой бумаги, Лука быстро набросал несколько строк. Не ахти, конечно, но зато на уровне здравого смысла. Набрав номер телефона Сергея Владимировича, он попросил срочной аудиенции. Получив согласие, вышел из квартиры и, спустившись вниз, некоторое время стоял, внимательно осматривая из окна парадного улицу.

Не обнаружив ничего подозрительного, грек сел в автомобиль и покатил к дому Сергея Владимировича. Притащить за собой хвост к Курову было бы просто безумием, а Лука рисковать не хотел…

Возвращался он уже поздно вечером — усталый, измученный, но довольный состоявшимся разговором. Подготовленные предложения шефу понравились, за что удостоился похвалы, и решение принято именно такое, как и предполагал Александриди, — посягнувших на людей Курова предстояло примерно наказать в назидание другим чужакам, у которых может возникнуть желание поживиться за чужой счет.

Свернув в темные, запутанные переулки центра, Лука отыскал нужную подворотню и остановил машину. Порывшись в перчаточном отделении, достал электрический фонарик и, подсвечивая себе под ноги — черт бы совсем побрал городские власти, экономящие на освещении, — углубился в темень двора. Около высокой двери постучал два раза.

Вскоре на втором этаже распахнулось окно, и сонный мужской голос недовольно спросил:

— Кого принесло?

— Открывай! — ничуть не смутившись нелюбезным приемом, ответил грек. — А то Царствие Небесное проспишь.

Мужчина захлопнул створки. Через минуту Лука вошел в помещение какой-то конторы. Впустивший его мужчина зажег свет. Поморгав после темноты, Александриди первым направился к лестнице на второй этаж и, войдя в приемную, сел на раскладушку. Мужчина, почесывая голую мускулистую грудь, устроился за столом секретарши и выжидательно уставился на гостя.

— Вот, возьми, — Лука подал конверт, — здесь фотографии и адреса. Поставишь за каждым наблюдение.

— Когда? — рассматривая фото Котенева, поинтересовался мужчина.

— Сегодня, — распорядился Лука. — К ним ненужная публика подбирается, а кто именно, мы пока не знаем. Твоя задача выяснить и принять меры.

— Я сегодня сторожу. — Мужчина убрал фото в конверт и прихлопнул его тяжелой ладонью. — Давай завтра утром? Не горит?

— Горит, — отозвался Александриди. — К одному уже приходили с самочинным обыском, даже форму натянули и поддельный ордерок предъявили. Кому такое понравится? Твою контору только полный дурак может обокрасть, дело делай.

— Дурак, — фыркнул сторож, — работу сейчас трудно найти, чтобы время было и не пыльно, потому и дергаюсь. Контора что, кому она действительно нужна. Но если залезут какие охламоны, выгнать меня могут, а потом опять тихую гавань ищи?

— Тогда звони, — не стал обострять отношения Лука, — но чтобы сегодня же все были на местах. Когда нащупаете этих развеселых друзей, то карать без жалости.

— Отделаем, — скучно зевнул сторож, прикрыв рот большой ладонью. — Мама не узнает.

— Мама с цветочками должна на кладбище ходить, — усмехнулся грек, глядя на татуировку сторожа, изображавшую качавшегося на полумесяце черта с гитарой в когтистых лапах. — Я же сказал: без жалости. Охраняемым на глаза не суйтесь, осмотритесь, чтобы все чисто было и с ментами неприятностей не расхлебывать. Разбойничков убрать чисто и не в квартирах, а то знаю тебя, ленивый, лишний раз переломиться не захочешь. По одному вывезите за город, там и закопаете. Звони, — грек кивнул на телефон, — а я пойду. Не провожай, дверь захлопну. Утром позвонишь мне, доложишь, что сделал.

— Это уж как водится, — согласился сторож, кладя огромную ладонь на телефонный аппарат.

— Да, — остановился в дверях Александриди, — используй технику и очертя голову не кидайся, чтобы без буффонады и стрельбы. Если при вас к кому из них пойдут, то лучше потом с разбойничками разберитесь, а в квартиры следом за ними не лезьте…

Выйдя в темноту двора-колодца, Лука поглядел наверх, с удовлетворением отметив, что свет в окне приемной не погас. Включив фонарик, он без происшествий добрался до своего автомобиля и, сев за руль, с облегчением вздохнул — кажется, на сегодня успел сделать все, везде побывал, со всеми поговорил. Можно ехать домой, спать…

На стене прихожей висел календарь японской фирмы — загорелые обнаженные красотки с кукольными фарфоровыми личиками демонстрировали на фоне синего-синего моря, золотого пляжа и роскошных автомобилей не менее роскошные фигуры в купальниках ярких цветов. Щелкнув ногтем по животу косоглазой красавицы, Михаил Павлович прошел на кухню.

Сев к столу, он подумал, что, если его Таньку так сфотографировать, она будет выглядеть ничуть не хуже.

Таня поставила перед ним тарелку, положила на нее аппетитно пахнущий кусок жареного мяса, налила чаю. По вечерам Котенев предпочитал мясо без гарнира и чай без сахара — он считал, что это помогает не толстеть.

Усевшись напротив, она развернула газету, просматривая последние новости.

— Чего пишут? — лениво поинтересовался Михаил Павлович.

— Осуждают группу высокопоставленных медиков, пытавшихся получить Государственную премию за разработку гигиенических нормативов содержания в пищевых продуктах ядохимикатов. Даже при отсутствии средств контроля за их содержанием.

— Совсем обнаглели, — отрезая кусок мяса и отправляя его в рот, откликнулся Котенев. — Травят народ и еще хотят за это премии получать? Сидели бы тихо и не высовывались, а то ни одноразовых шприцов, ни противозачаточных средств, ни толкового обслуживания. Боров, чтобы зубы нормально сверлить, и тех нет. Зато создают один медицинский кооператив за другим.

— Успокойся, премии не дали, — улыбнулась она, — зато одного из соискателей тут же выдвинули в академики, а другого на присвоение звания Героя Социалистического Труда.

— Вот так вот, да? — Отпив из чашки, Михаил Павлович достал сигареты. — А потом будем вещать о порядочности? Как директор, так обязательно в академики, а выдвигают такие же директора. Какая там, к черту, клятва Гиппократа? Они тебе, если хорошо заплатишь, подберут донора и угробят его за почку, чтобы пересадить. И никого не будет волновать: здоров он был или неизлечимо болен. Деньги!

Бросив недокуренную сигарету в пепельницу, он без всякого аппетита дожевал мясо, запивая его терпким чаем. Настроение испортилось.

— Слушай, ты как посмотришь, если бы мы уехали? — неожиданно вслух высказал он свои потаенные мысли.

— Куда? — Отложив газету, она удивленно подняла брови. — Что это ты об этом так вот, вдруг?

— Ну, вдруг не вдруг, а как? Поехала бы?

— Серьезно?

— Вполне, — заверил Михаил Павлович. Всего он рассказывать не собирался, сейчас важно узнать ее настрой, какие у Татьяны мысли, пойдет ли она за ним и дальше? От этого может зависеть многое. — Что, думаешь, я не решусь расстаться с Москвой? Решусь! Есть города не хуже, а то и получше, чем столица. Более европейские, а с головой и деньгами нигде не пропадем. Попрошу перевода, осмотрюсь на новом месте, и приедешь ко мне. Согласна?

— Женой? — прямо спросила она.

— Да.

— Если женой, то приеду. Когда будешь просить перевод? — Она лукаво улыбнулась.

— Не знаю, — честно ответил Котенев, но тут же поправился: — Пока еще точно не знаю.

— Пошли лучше спать, ты устал. — Татьяна взъерошила ему волосы и прижала голову к груди. — Устал мой милый, все заботы, хлопоты, даже к дочке некогда съездить.

— Не трави душу, — высвобождаясь, буркнул Михаил Павлович и отправился в ванную.

Стоя под душем, он вновь вернулся к мысли о выезде из столицы. В самом-то деле, что он, мало имеет? Зато не будет Курова и других, не придут вечером с обыском, да и с Лидой все решится как бы само собой.

Докрасна растеревшись жестким полотенцем, он накинул халат и прошел в спальню. Татьяна уже легла. Погасив ночник, Котенев скинул халат и скользнул под одеяло, привычно положив руку на упругое, гладкое бедро любовницы. Боже, когда же он сможет стать, наконец, самим собой, не думать о делах, Курове, Александриди, работе, жене, Лушине и Хомчике?

Вдруг выход из лабиринта проблем действительно в том, чтобы удрать от них, затоптать память о прошлом и начать жить сначала, как начинают писать с красной строки?

Повернувшись на спину, он поглядел в смутно белеющий над ним потолок — сколько раз, еще с детства, приходилось слышать, что человек сам хозяин своей судьбы. Разве он не хозяин себе? Но тут же стало страшно принимать окончательное решение, ломать разом все накатанное, привычное, милое сердцу до того, что без боли и крови уже не оторвать. Подождать, поглядеть, как все дальше станет поворачиваться, каким боком? Пожалуй, только не затягивая.

Прислушался — кажется, Таня заснула? Тогда он начал гладить ее, будить, настоятельно требуя любви и ласки, боясь сознаться самому себе, что хочет спрятаться, раствориться в ней, чтобы уйти от неотвязных мыслей, загнать их в самую глубину души, придавив любовными утехами, как прессом. Сколько раз она уже спасала его подобным образом, пусть и сейчас спасет, спрячет, заставит обо всем забыть. А он будет ей благодарен за это, обязательно будет…

* * *

Когда машина Котенева неожиданно свернула в переулок и исчезла, сидевший за рулем следовавших за ней «жигулей» Ворона не стал особенно беспокоиться — куда денется, проскочит на параллельную улицу и опять появится. Но машина Михаила Павловича не появилась.

— Тварь безрогая! — зло выругался Анашкин, беспомощно рыская глазами. — Вечно темнит, мудрила.

— Чего делать будем? — прервал его Олег Кислов. — Вдруг он на Петровку подался? Или еще куда?

— А куда? — все еще надеясь, что вот сейчас он увидит знакомые «жигули», тянул время Ворона.

— Куда, куда? — зло передразнил Олег. — В прокуратуру, вот куда, баранья голова! Заявит, и начнут рыть нам могилку.

Анашкин перестроился в левый ряд и развернул машину.

— Куда рулишь? — завозился на своем месте Кислов.

— На Петровку, — буркнул Ворона, — если он туда примчался, то с машиной все равно внутрь не пустят. Значит, он ее на улице оставит, а мы проедем там по всем переулкам и поглядим.

До Петровки ехали молча. Олег сосал одну за другой сигареты, а Гришка вертел по сторонам головой, высматривая «жигули» Котенева.

Несколько раз объехали вокруг здания Главного управления внутренних дел, прокатились по переулкам, но и там нигде не увидели знакомой машины.

— Ну, двинем к прокуратуре? — предложил Ворона.

Олег в ответ только кивнул.

Около часа ушло на то, чтобы съездить к прокуратуре Союза, потом Федерации, Москвы и района, но и там их ждала неудача.

— Давай по адресам, — решил взять инициативу в свои руки Кислов. — Если не найдем, придется подаваться к Аркадию, пусть сам решает.

Около дома Михаила Павловича его машины тоже не было. Ворона начал нервничать, выезжая со двора, чуть было не врезался в столб и долго матерился, поминая недобрыми словами Котенева и всю его родню до седьмого колена. Кислов вжался в сиденье и думал, что они скажут Аркадию, — вдруг проклятый миллионер-подпольщик решил удариться в бега или, того хуже, сумел незамеченным проскользнуть в милицию? Денежки у него есть, это точно, и денежки немалые. Когда пришли они к нему под видом обыска, сначала было не по себе — вдруг все умопостроения Лыкова просто бред и Ворона навел не туда? Но ушли не с пустыми руками. Правда, Аркадий без устали твердит, что взяли сущую мелочь, что должен быть у друзей-мафиози свой казначей — либо Рафаил, либо толстый Лушин. Может, оно и так, может, плохо искали у Котенева — опыта-то нет. Но куда он, проклятый, сегодня запропал?

Во дворе Лушина опять не увидели машины Михаила Павловича, и тут уже нервная дрожь начала бить и Кислова — неужели влипли?! Торопливо погнали к дому Хомчика и, не обнаружив и там искомого, поехали к Татьяне Ставич.

Только увидев около ее подъезда знакомый жигуленок, оба успокоились и позволили себе расслабиться.

— Фу, — вытирая потный лоб, вымученно улыбнулся Олег. — Пронесло на сегодня. Мотаем отсюда. До утра он как пить дать не выберется.

— Почему? — Ворона прикуривал, от волнения ломая спички. Ну и денек, чуть не обделался от нервных стрессов. Не зря в газетах пишут, что они вредные для здоровья.

— Чудо в перьях, — с облегчением засмеялся Кислов. — Разве от такой бабы быстро уходят? Ты ее видел?

— Видел, ну и что?

— Тогда сам подумай. Слушай, давай сейчас тачку поставим и возьмем бутылочку. У меня облигации есть, Аркадий дал разменять в сберкассе на деньги.

— Только у таксистов-пиратов брать сейчас, — трогая машину, авторитетно сказал Ворона. — Ты это, — покосился он на Олега, — не болтай там, что он от нас полинял. Лады, паренек?

— Договорились, — согласился Кислов.

— Заметано, — повеселел Ворона, — сейчас все в лучшем виде устроим. Тачку, пожалуй, ставить не будем, а возьмем пузырек — и к тебе, там заночуем, а утром подброшу куда надо…

Сколько сразу навалилось забот! Первое — где в мизерной по площади квартире спрятать пистолет? Раньше Аркадий никогда не задумывался над проблемой создания тайников, поскольку прятать было просто нечего. Чего спрячешь со скромной инженерной или мэнээсовской зарплаты — разве банку консервов или книжку, которую спер в библиотеке?

Куда деть оружие? Опять отдавать его на хранение Жедю почему-то не хотелось, а спрятать, как оказалось, практически негде — под ванной может поржаветь, а машинка и так далеко не новая; в трубу, за решетку вентиляции, не пролезает; пол не поднимешь — это тебе не паркет в старых домах, тут везде линолеум. Помыкавшись, он решил сунуть «парабеллум» в диван, предварительно завернув пистолет в тряпки и клеенку.

Второе — куда девать деньги? Взятое у Котенева Аркадий разделил: Кислову были выданы облигации, с тем чтобы он обменял их в разных сберегательных банках на наличные деньги; Жедю отданы золотые побрякушки жены Котенева, а деньги Лыков взял себе. Их оказалось много, столько в руках Аркадия никогда еще не бывало. Сначала он хотел спрятать их между листами книг, стоявших на полках, но потом понял, что его книг не хватит, чтобы рассовать по ним все купюры. Поколебавшись, сунул толстую пачку в телевизор, сняв с него заднюю крышку панели и потом аккуратно поставив ее на место.

Эти заботы как-то отогнали беспокойство и страх, поселившиеся в душе после посещения квартиры Михаила Павловича.

Сначала, когда поехали к подпольному миллионеру, Аркадий нервничал — все время казалось, что Жедь не так надел милицейскую форму, которую он где-то раздобыл; потом чудилось, что двери не откроют, а если откроют, то могут позвать соседей или усомниться в подлинности ордера на обыск, который достал тот же вездесущий Жедь. Хотя какой там ордер, приличная фальшивка. И всю дорогу мешал непривычный пистолет: хотелось его переложить, перепрятать, чтобы не врезался то рукоятью, то стволом в разгоряченное, потное тело. Для себя Аркадий твердо решил не отступать — если что не так пойдет, то забыть про ордер и фальшивые удостоверения, а доставать оружие и требовать деньги. Но обошлось. Даже Витька Жедь вполне сошел за участкового в своем мятом кителе с криво пришитыми погонами.

После, когда уже все кончилось и возвращались домой, вдруг навалилась апатия, сменившая нервное возбуждение. А теперь отчего-то страшно — вдруг обобранный Михаил Павлович надумает заявить? Возьмет и перепроверит — кто и на каком основании приходил к нему с обыском?

Спал Лыков плохо. Мучили липкие кошмары, в которых Котенев вдруг оказывался не вялым и покорным, как у себя на квартире, а совсем другим: хитрым, неуловимым, злобным и очень сильным. А Кислов и Ворона куда-то убегали, оставив Аркадия вдвоем с Витьком Жедем, который терялся и мог только жалко закрываться руками, пряча лицо, и что-то непонятно бормотать.

Просыпаясь, Аркадий вытирал выступивший на лбу пот, шлепал босыми ногами на кухню и жадно пил холодную воду, надолго прилипая губами к водопроводному крану. Не чувствуя облегчения, отрывался и снова заваливался на диван, с нетерпением ожидая, — пожалуй, впервые в жизни, — рассвета и звонка будильника, когда надо будет снова встать, одеться, выйти из дома и чем-то заняться среди людей…

Утро пришло яркое, солнечное, и Аркадий повеселел. Наскоро побрившись и по укоренившейся привычке прочтя вчерашнюю газету в туалете, он отправился на работу.

В отделе словно ничего и никогда не могло измениться — те же знакомые лица, надоевшие кипятильнички и бутерброды, шахматная доска, спрятанная в ящике стола, утренняя сигарета и болтовня о мелких новостях.

— Посмотришь программку? — заискивающе попросил Суздальцев, подсовывая Лыкову свою работу. — Бьюсь как рыба об лед, а все чего-то не так. И Конырев уже шипит, как перегретый утюг.

Аркадий взял. Как он и ожидал, Суздальцев опять вовсю халтурил, не желая напрягать мозги и надеясь выкрутиться с чужой помощью. Но работать за него Аркадий не был намерен: зарплату каждый получает свою.

— Вот тут напортачил. — Найдя ошибку, он ткнул тупым концом ручки в программу и вернул ее.

— Ну, ты это, голова, — скрывая разочарование, что его незамысловатый фокус не удался, польстил Суздальцев.

— Ага, догадка, как в том мультфильме, — отозвался со своего места Никифоров. — Да бросьте вы эту программку, мужики, хватит горбатиться. Слыхали новость?

— Какую? — сразу же отложил работу Суздальцев.

— Оперативники к нам приехали! Во!

Аркадий хотел спросить, откуда это известно Никифорову, но почувствовал, что не может вымолвить ни слова — в горле словно застрял шершавый ком.

— Да? — живо заинтересовался Суздальцев. — А откуда?

— Думаю, с Петровки, — наслаждаясь произведенным эффектом, солидно пояснил Никифоров, которого Лыкову захотелось обозвать скотиной и треснуть по голове чем-нибудь тяжелым.

— Зачем? — наконец обрел он дар речи и не узнал своего голоса, но на это никто не обратил внимания.

— Вот в этом-то, братцы мои, вся штука, — важно сощурился Никифоров. — Никто и подумать не мог бы. Завхоза нашего привлекают.

— Куда привлекают? — не понял Суздальцев.

— К уголовной ответственности, — меряя его презрительным взглядом, объяснил Никифоров. — Проворовался голубчик. Попарится теперь в тюряге, зато, наверное, есть что вспомнить.

— Откуда ты знаешь? — подходя к окну и прикуривая, спросил Лыков. Пальцы, державшие сигарету, противно и мелко подрагивали, но подступившая вдруг к горлу тошнота уже проходила и появлялось чувство какой-то шальной радости, заставлявшей все внутри вибрировать от чувства освобождения: пронесло!

— Афанасий жаловался в коридоре секретарю парткома, — тоже закуривая и наслаждаясь всеобщим вниманием, рассказывал Никифоров. — Я на «палубу» в туалет пошел: там поприличнее и бумагу дают для начальства, а они как раз около дверей остановились. Я поздоровался и шмыг внутрь, вроде как ничем не интересуюсь, но сам за дверью притих и слушаю. Секретарь вещал, что наш завхоз большие денежки спер. И куда ему, старому хрычу? Все одно в могилку с собой не утянешь.

— У него трое детей, — вставил Суздальцев. — Может, для них старался? А то бывает седина в бороду, а бес в ребро? — Он игриво подмигнул. — Думаешь, для детей?

— Афанасий толковал, что с моральным обликом слабовато не только у завхоза, — весело осклабился Никифоров. — Все мы, выходит, аморальные типы?

— Кто знает? — повернувшись к нему, откликнулся Лыков. — Моралисты трудятся над искоренением злоупотреблений, а достоверно ли, что род людской способен усовершенствоваться? Да и верно ли то, что между нашими добродетелями и пороками есть такая существенная разница?

— Ты это прямо как по писаному, — засмеялся Суздальцев, фамильярно хлопнув Аркадия ладонью по спине. — Я же говорю: голова!

— Зря смеешься, — уклонился от попытки обнять его Лыков. — Это действительно писано Екатериной II в письме к графу Чернышеву. Книжки надо читать, Леня, хотя они теперь недешево стоят. А насчет завхоза… Вдруг ему действительно на прокорм троих детей не хватало? Зарплата у нас не разгуляешься, и еще неизвестно, действительно ли крупные деньги украл? Болтать можно, а вот попробуй жить, когда не хватает…

— Совести у него не хватало, — махнул рукой Никифоров. — А ты тоже, хватил.

— Да? — обозлился Аркадий. — Хватил, говоришь? Наш бедный завхоз попался и готовится, судя по твоим словам, переселиться в тюрягу. Теперь все будут визжать о совести, нравственности, идеалах будущего. А каждому, особенно при наших заработках, приходится выбирать: быть лучше или жить лучше.

— Точно, выбирать приходится, — уныло согласился Суздальцев, — особенно если в магазинах на полках пусто и лечиться ходи за деньги, а дома жена глодает кости и короеды жрать просят. Поневоле ловчить научишься.

— Вот я о том и толкую, — уже успокоился Лыков. — У каждого в определенные моменты идет внутренняя борьба между хочу и могу. Только у сильной личности хочу и означает могу! А если ты не такой, если не можешь, то хлебай навозную жижу…

Увидев, что его собеседники вдруг потеряли всякий интерес к разговору и преувеличенно внимательно уткнулись носами в разложенные на столах бумаги, Аркадий оглянулся. В дверном проеме, как памятник командору, молча стоял Котофеич.

— Здрасте, — бочком, как краб, пробираясь к своему столу, промямлил Лыков.

— Здрасте, — передразнил начальник. Усы у него встопорщились, что обычно служило признаком дурного расположения духа. — Витийствуете? А работа, как всегда, стоит? Кончайте разговоры, делом надо заниматься, делом.

Дверь закрылась, Котофеич ушел. Никифоров и Суздальцев, как по мановению волшебной палочки, оживились и вновь принялись обсуждать перипетии возможной дальнейшей судьбы завхоза, но Аркадия это больше не интересовало. Усевшись за свой стол и отмахнувшись от пытавшихся втянуть его в болтовню коллег, он набрал номер телефона Олега Кислова. Трубку долго не снимали, потом подошел сам Олег и на вопросы Лыкова сонным голосом сообщил, что все нормально.

Положив трубку, Аркадий спустился в машинный зал — пусть там сейчас толкутся люди, пусть нет спокойной обстановки, как вечерами, но ему позарез необходимо задать пару вопросов своей электронной советчице. Авось как-нибудь вывернется, если кто проявит ненужное любопытство…

Вечером, улегшись на свой любимый диван, он еще раз прокрутил в голове разработанный план — машина обещает успех и полную безнаказанность. Хочется верить хитрой технике, тем более что уже получилось один раз и теперь уже есть какой-никакой, но опыт в подобном непростом деле. Ну что, действовать? Не давать Котеневу и компании передышки, гнать их, как волки гонят ослабевшую дичь, не оставляя ей шанса на спасение от алчущей крови стаи? Действовать еще жестче, наступать на них, давить на психику, заставлять трястись от страха, но не забывая о собственной безопасности?

Подняв телефонную трубку, он набрал номер Жедя.

— Привет, это я. Завтра поедем ко второму, предупреди ребят — суббота будет, намылятся еще куда. Скажи, вечером наступит полная свобода до следующего раза.

— Ладно, — вздохнул великий мастер по приему стеклотары и поинтересовался: — Кого наметил? Тощенького?

— Наоборот, — усмехнулся Аркадий, — толстенького. В восемь встречаемся. Все, спокойной ночи…

Проснулся Лушин около половины девятого утра. Для него, привыкшего подниматься чуть не засветло, после восьми утра уже наступал рабочий день — дел хватает, магазины открываются рано, а Александр Петрович долгое время работал в торговле, заведуя продовольственным магазином. Завмагом он давно перестал быть, но привычка осталась.

Повернувшись на спину — Лушин всегда спал только на правом боку, — он увидел, что жена уже встала и, наверное, сейчас готовит ему завтрак, варит кофе, делает сладкую овсяную кашу и большие, многослойные бутерброды. Еще одна привычка, перенятая в туристической поездке за рубеж, где все едят овсянку, а уж огромные бутерброды — это свое, доморощенное, поскольку желудок Александра Петровича привык получать с утра ветчину, сыр и копчености, вместе взятые и сдобренные хорошим слоем вологодского масла — прямо из морозилочки, свеженького, не успевшего растаять и расплыться в масленке.

Энергично потерев лицо ладонями, Лушин поднялся, подошел к стоявшему около окна трюмо и поглядел на свой отвисший живот — растет, будь он неладен, даже овсянка не помогает вес сбросить. А тут еще бесконечные нервные стрессы, от которых просто трясут голодные спазмы, сжимающие желудок, и чертовски хочется жрать. Человек слаб, а бес чревоугодия силен.

Накинув на поросшие редкими волосами плечи финский махровый халат, Александр Петрович выплыл из спальни в коридор, звонко хлопая по голым пяткам домашними шлепанцами. Около кухни уже вертелся Сеня, ожидая завтрака.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался он с Лушиным.

— Доброе, — ответил тот, вспоминая вчерашний разговор по телефону с Мишкой Котеневым.

Уверял, подлец, что все решено наилучшим образом — договорился, мол, с людьми старшего компаньона, они дадут охрану и можно более ничего не опасаться. Слушая его заверения, Александр Петрович поддакивал, а сам думал: сказать можно все, что заблагорассудится, но вот как оно будет на самом деле? Где эта охрана? Дурака Мишку могли самого обмануть, наобещать с три короба, но ничего не сделать. Нет, верить словесным заверениям Лушин не привык и не любил.

Закончив разговор с Михаилом Павловичем, он закурил и начал мысленно перебирать знакомых, способных оказать ему действенную помощь в охране квартиры от неприятных посещений. Наконец в памяти выплыло лицо дальнего родственника по линии жены — Сени. Здоровенный, как танк, он занимался какими-то экзотическими видами борьбы; и весу в Сенечке больше центнера, и зарядку делает с пудовыми гирями, и, конечно, не откажется помочь. А если дать деньжат, то уж точно будет готов на все.

Не откладывая дела в долгий ящик, Александр Петрович разыскал по телефону Сеню и предложил немедленно встретиться для обсуждения обоюдоинтересного дела. При встрече, состоявшейся в обеденное время за хорошим столом — весьма важно было сразу расположить к согласию будущего охранника, — Лушин с удовольствием оглядывал могучие бицепсы дальнего родственника, его толстенную шею и похожие на кувалды кулаки. О том, почему ему нужно, чтобы родственник пожил у него или хотя бы приходил ночевать, Александр Петрович говорил весьма туманно, но Сеня не особенно стремился вникать в подробности. Он попросил по стольнику за вечер, и Лушин, не торгуясь, согласился — такого бычка брать, да еще почти даром! Что стоят деньги в наше время? А отсутствие ненужного любопытства только плюс, да еще какой. И вот теперь Сеня ночует у него, и на душе стало немного спокойнее.

— Я пойду ванночку приму, — доверительно сообщил Сене хозяин и крикнул на кухню: — Маша! Ставь кофе, я скоро.

— Александр Петрович, — остановил его Сеня и, нахально глядя прямо в глаза, без тени смущения напомнил: — Денежки бы дали.

— Чего? — недовольно остановился Лушин. — А-а… Да, я помню, ты не волнуйся. Как говорили классики, здесь не в церкви, не обманут. Подожди, сейчас приму ванночку…

— Суббота сегодня, — прижав дверь огромной ладонью, упрямо басил Сеня, — хочу на пляж съездить, а то вечером опять мимо развлечений. И жарко, а надо к вам приехать. Надо ведь?

— Надо, — сокрушенно вздохнул Александр Петрович. Сейчас стольник стал казаться уже хорошими деньгами, а опасность появления уголовников надуманной или миновавшей. К тому же придется дать две сотни: за вчера и за сегодня. Но что сделаешь, уговор дороже денег, а коротать вечер без Сени не хочется.

Лушин вернулся в спальню, достал из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, бумажник и, порывшись в нем, протянул Сене две купюры:

— Держи. Только вечером чтобы как штык был здесь.

— Железно, — белозубо улыбнувшись, заверил родич.

— Ну-ну, — отечески похлопал его по могучему плечу Александр Петрович. — Иди позавтракай и скачи на свой пляж соблазнять юных Джульетт.

Сеня спрятал деньги в карман брюк и распахнул перед Лушиным дверь ванной. Тот еще раз улыбнулся и, войдя, закрыл ее за собой. Вскоре донесся шум воды.

— Иди ешь, — позвала с кухни Маша. — Чегой-то ты повадился к нам? — ставя перед Семеном тарелку, спросила она. — То тебя по полгода калачом не заманишь, а то каждый день?

— Надоел? — Он жадно впился зубами в бутерброд с семгой.

— Не говори глупостей, не чужие небось.

— Это твой опасается, — прихлебывая чай, усмехнулся Сеня. — Сам попросил ночевать.

— Опасается? — Маша вытерла руки концом передника и присела напротив. — Чего ему опасаться?

— Рэкет кругом, — с набитым ртом пояснил родственник, ворочая челюстями и быстро уничтожая выставленные перед ним деликатесы, — в газетах только про это и пишут. А тут еще, говорил, на каких-то его знакомых напали. Пришли вроде вечером и обобрали. Вещи взяли и были таковы.

— Господи, страсти какие, — прижала руки к груди Маша, сморщив доброе полное лицо. — Это кого же так?

— Не знаю, — отмахнулся Сеня. Мысленно он был уже на пляже и представлял себя идущим по нагретому солнцем песку среди разлегшихся на полотенцах и одеялах молоденьких, соблазнительных самок. — Говорил, тут живут, недалеко.

— Ой, не Котеневы ли? Надо Лидке позвонить, спросить.

— Так она тебе и расскажет, — весело заржал Сеня, вставая из-за стола. — Спасибо, накормила. С собой сделай пару бутербродиков с рыбкой. Заскочу пивка возьму, и на пляж.

— Жизнь пошла, — готовя ему бутерброды, причитала Маша, слушая, как из ванной доносится веселое пение мужа, плещущегося под душем.

— Не боись, переночуем. Мерещится все твоему благоверному… Я открою. — Услышав звонок в передней, Сеня вышел в прихожую и открыл дверь.

В полумраке лестничной площадки стояли двое — мужчина с чемоданчиком в руках и второй с торчащим из кармана белого халата стетоскопом.

— Где больной? — делая шаг в прихожую, спросил первый.

— Какой больной? — загораживая дорогу, угрюмо спросил Сеня и выпихнул незваного гостя на площадку. — Какой тебе больной нужен?

— Что вы себе позволяете? — разозлился мужчина в белом халате и вынул из кармана бумажку. — Это ваш адрес?

Сеня подслеповато прищурился, пытаясь разобрать чужой почерк:

— Ну, наш, и что дальше?

— Скорую вызывали?

— Нет, честное слово, нет. — Сеня успокоился: обычное дело, ошиблись или подшутили. Бывает.

— Пошли, чего там, — буркнул пожилой фельдшер, поудобнее перехватывая ручку чемоданчика, — развлекаются всякие, а в это время люди мучаются… Сообщим, что ложный вызов, а каждый выезд, молодой человек, денег стоит.

— А чего вы мне это говорите? — обиделся Сеня. — Я, между прочим, вас не вызывал.

Захлопнув дверь, он накинул цепочку и, крикнув Маше, чтобы не волновалась, пошел в туалет. За тонкой перегородкой, весело похлопывая себя мокрыми ладонями по груди и животу, мылся Лушин, фальшиво распевая: «Я так хочу, чтобы лето не кончалось!»

— Бегемот, — спуская воду, беззлобно обозвал его Сеня, не зная, что повторяет слова неизвестного ему Михаила Павловича Котенева…

Вопреки сомнениям Лушина, охрана действительно была — во дворе стояли темные «жигули», в которых курили четверо крепких парней, не спускавшие глаз с подъезда дома Александра Петровича.

— «Скорая» пришла, — скучно сообщил один. — Кто пойдет проверять?

— Думаешь, у них в чемодане автомат? — криво усмехнулся водитель.

Наблюдавший за подъездом молча вышел, не спеша направился к «скорой» и перебросился несколькими словами с шофером санитарной машины. Вернувшись, сообщил:

— К нашему приехали. Морда у водилы паскудная.

Старший из парней задумался — выданные ему скупые приметы людей, приходивших на квартиру Котенева, вполне совпадали с приметами приехавших на машине скорой — врач молодой, подтянутый, фельдшер постарше, лысоватый, — а предлогов для проникновения в жилище может быть множество, в том числе не только визит милиции, но и вызов врача.

— Пойдем? — повернулся к нему сидевший за рулем.

— Подождем, — протянул старший. — Пожалуй, проводим их, когда выйдут, поглядим, откуда они взялись. Потом вернемся.

Дождавшись, пока врач и фельдшер выйдут и сядут в машину, он приказал водителю:

— Давай следом, только не потеряй…

В другом углу большого двора дома Лушина стояли еще одни «жигули», за рулем которых сидел Гришка Анашкин. Рядом с ним ерзал Олег, а сзади расположились Жедь и Аркадий Лыков, не сводивший глаз с подъезда. Когда к нему подрулила «скорая», он напрягся и, поглядев на часы, засек время. Казалось, секундная стрелка страшно медленно совершает круг за кругом по циферблату, отсчитывая минуты пребывания бригады скорой помощи в квартире Александра Петровича.

— Вышли, — облегченно вздохнул Ворона. — Чисто.

— Ну, чего сидим? — взялся за ручку дверцы Кислов.

— Не торопись, — удержал его Аркадий, — не надо. Умерь свой пыл, пригодится еще.

— Все мудришь, — приминая в пепельнице окурок, ехидно прищурился Жедь. — То сантехника вызовешь, то скорую пригласишь. Лучше бы после нашего визита вызвал, как раз к месту.

— Думать надо головой, — постучал себя пальцем по лбу взвинченный Лыков. — Вдруг там засада? Тогда бы ни сантехника, ни этих докторишек не выпустили.

Он никак не мог понять, что не дает ему покоя, — все по плану, все нормально, даже доктора вышли из квартиры беспрепятственно, но отчего так тревожно ноет сердце и душа не на месте?

Может быть, отложить сегодняшнее мероприятие; плюнуть на предсказания машины и приказать Анашкину вертеть руль в сторону дома, а там отдохнуть, помозговать, прикинуть новые, более хитрые варианты выжимания денег из Александра Петровича Лушина? Можно, конечно, но поймут ли остальные, не заставит ли это их размагнититься, отшатнуться?

— Тачка готова? — все еще не приняв окончательного решения, бросил Аркадий, стараясь оттянуть момент, когда надо будет ступить на успевший прогреться под солнцем асфальт и сделать первый шаг к подъезду. Но и тогда еще останется возможность повернуть обратно, оборвать начавшую связываться воедино страшную цепь действий и последствий, которую уже никому не дано перевязать, как нельзя изменить ход времени, в котором протянется эта цепочка.

— Отгоняем эту и пересаживаемся, — вздохнул Анашкин.

Лыков хотел обрушиться на него — чего разводит панихиду, вздыхает, действует на нервы? — но промолчал. Он понимал: все ждут, и надо принимать окончательное решение. Доктора вышли свободно, засады в квартире нет, там только толстый Лушин и его дородная жена. Слава богу, их дети и теща на даче — меньше будет шума и визга, меньше свидетелей и, следовательно, меньше глаз увидят пришедших.

Да, надо принимать решение, иначе остальные перегорят и потом трудно станет их расшевелить, заставить действовать.

— Пошли, — выдавил из себя Аркадий и первым вылез из машины. — Я представляюсь, а остальные работают, как в прошлый раз. Гриша, — обратился он к Анашкину, — ты сегодня с нами. Лушин тебя не знает.

Ворона запер дверцы машины и поплелся следом за Жедем, одетым сегодня в штатское, к подъезду.

Вот уже поднялись по ступенькам, хлопнула тяжелая входная дверь, пропуская в полумрак лестничной площадки. Олег, заранее изучивший расположение квартир, уверенно повел их наверх…

Маша прибрала со стола посуду и поставила на чистую салфетку любимую чашку мужа — большую, вмещавшую пол-литра, с аляповатой розой на ребристом выпуклом боку.

— Чао! — на кухню заглянул уже успевший накинуть куртку Сеня. — Не скучайте, дорогие родственнички, днем разбойники не грабят. И вообще, не мучай голову.

— Вечером придешь? — выходя следом за ним в прихожую, спросила Маша.

— Ага…

Семен не успел сделать и шага, как раздался звонок в дверь.

— Иди, — бросил он Маше, — наверное, докторишки вернулись.

В полной уверенности увидеть перед собой врача и фельдшера с чемоданчиком он сердито распахнул входную дверь.

— Здравствуйте. — В прихожую шагнул молодой человек. Несмотря на жару, он был одет в пиджак и рубашку с галстуком. — Мы из милиции. — Он небрежно махнул перед носом опешившего Семена красной книжечкой и быстро спрятал ее в карман.

— «Я так хочу, чтобы лето не кончалось…» — ревел в ванной весело плескавшийся под душем Лушин.

Сеня хотел захлопнуть дверь, но в прихожую уже успел бочком проскользнуть еще один человек — лысоватый, в мешковатом пиджачке, а дверь не дал закрыть третий — рослый малый в джинсовой куртке. За его спиной мелькало лицо четвертого, с неприятной ухмылкой на губах.

— Прикройте двери, — властно приказал первый из вошедших. — Проходите, товарищи, — обратился он к остальным.

— Чего? — опомнился Сеня. — Ты кто такой? А?!

— У нас имеется постановление прокурора о производстве обыска, — небрежно объяснил молодой человек, доставая бумагу. — Ознакомьтесь. Может быть, вы добровольно выдадите находящиеся здесь ценности?

Семен, словно поддавшись гипнозу, протянул руку и взял бланк. В глаза сразу бросился красный штампик в правом верхнем углу: прокуратура. И желтая полоса, идущая поперек листа, с машинописным текстом и закорючками подписей.

— Чего встали, — повернулся молодой человек к остальным, — приступайте к работе.

— Покажи удостоверение! — Семен набычился и скомкал ордер.

Он загородил пришедшим дорогу в глубь квартиры, краем глаза успев заметить, что из кухни вышла Маша и остановилась, обессиленно прислонившись плечом к стене.

— Что вы? — недоуменно поднял брови молодой человек, представившийся сотрудником милиции.

— Удостоверение покажи, — наступая на него и тесня пришедших к неплотно прикрытой двери, угрожающе произнес Сеня.

— Попрошу не тыкать, — обозлился молодой человек. — Вот удостоверение. — Он полез в карман и раскрыл перед лицом Семена красную книжку.

— Иди, пока цел, — отпихнув его руку, прошипел Сеня и слегка толкнул молодого человека плечом, отчего тот отлетел назад. — Детей этим будешь пугать! А ну!

Неожиданно одетый в джинсовую куртку парень ловко ударил Сеню в голову ногой, а представившийся милиционером успел больно стукнуть по голени носком ботинка. Сеня дико взревел и врезал «милиционеру». Тот охнул и, схватившись руками за живот, опустился на пол. Маша взвизгнула.

На плечи Семену прыгнул лысоватый. Но он оказался не слишком опытным бойцом, и его удалось скинуть, а «джинсовый» уже снова атаковал, успев попасть ногой в пах. Сеня блокировал удар, но все же боль достала его, растекшись по всему телу. И тут «джинсовый» опять ударил в голову…

— Звони в милицию! — крикнул Сеня, надеясь, что Маша успеет, пока он задержит этих. Не зря, значит, волновался Александр Петрович, а разбойнички, оказывается, и днем приходят. Но сейчас речь уже не о деньгах, не о добре Лушиных: если не отмашешься, то самого покалечат, а соседи теперь все как один сволочи — никто не выйдет, не поможет. Остается рассчитывать только на себя, если не хочешь потом валяться по реанимациям с отбитыми почками.

— Стреляй, — просипел стоявший на коленях «милиционер», и Сеня увидел в руке лысоватого наган.

Сумев вывернуться и превозмочь боль, он ударил его под руку. Грохнул выстрел, вдребезги разлетелась висевшая на стене ярко раскрашенная гипсовая маска, подаренная Александру Петровичу кем-то из давних знакомых. И тут же стукнул еще один выстрел — палил «милиционер». Стоя на коленях, он вытянул из-под пиджака длинноствольный «парабеллум». Еще выстрел.

Машу словно гвоздем вбило в стену. Лицо ее побледнело, губы слабо шевельнулись, и она тихо начала сползать вниз, слабеющей рукой пытаясь зажать рану на груди.

Стряхнув с себя нападавших, Сеня бросился к ней, но в спину ему стукнул наган, заставив застыть на месте. Второй пули, ударившей его под лопатку и засевшей в сердце, Сеня уже не почувствовал.

Не выпуская из рук оружия, Аркадий ползком подобрался к валявшемуся на полу фальшивому удостоверению и, не обращая внимания, что оно забрызгано кровью, сунул его в карман.

— Где ордер? — осипшим голосом закричал он. — Ордер?!

— В машину давай, в машину! — тянул его сзади, пытаясь поставить на ноги, Жедь.

Кислов уже выскочил на лестничную площадку и кинулся вниз. Из спальни вывернулся Ворона, на ходу обшаривая карманы пиджака Лушина и суетливо засовывая за пазуху их содержимое. Бросив пиджак, он запутался ногами в его рукавах и, зло матерясь, отшвырнул одежонку прямо на убитого Сеню, словно прикрыв его. Метнувшись в открытую дверь другой комнаты, Гришка схватил первую попавшуюся шкатулку, стоявшую на полке серванта, и тоже выскочил из квартиры.

— Ордер! — сипел Лыков, а Жедь, не обращая внимания, тянул Аркадия к выходу…

Щелкнула задвижка двери ванной, и высунулся мокрый Александр Петрович.

— Что тут?.. А-а-а!.. — увидев окровавленные тела, дико закричал он, безумно выпучив глаза.

Забыв вытереться или накинуть на себя что-нибудь, оставляя на полу мокрые следы, он кинулся к телефону. От волнения не попадая толстым пальцем по маленьким кнопочкам набора и судорожно всхлипывая, он наконец дозвонился до скорой.

— Скорее! — закричал Лушин в трубку. — Да перестаньте, тут убили! Адрес? Пишите…

— У вас сегодня был ложный вызов, — монотонным, скучным голосом ответила диспетчер. — Бригаду не буду отправлять без подтверждения отделения милиции…

Часть вторая

Метастазы

Глава 1

Ночью Иван видел странный сон: будто он волк, — поросший густой, чуть бурой зимней шерстью, с рыжеватыми подпалинами на брюхе и в пахах, — идет по голому, выстуженному ветрами лесу, и тянет его неудержимо к теплу человеческого жилья, сытным запахам съестного, хлевов, овчарен. Где-то в дальнем уголке его памяти спряталось воспоминание о человечьем жилье, и он, повинуясь ему, идет, опустив к тропе лобастую голову и чутко ловя влажным носом запахи, настороженно поднимая уши при каждом подозрительном шорохе.

И вот перед ним поле, широко раскинувшееся за опушкой леса, а на краю его — заброшенное кладбище, состоящее из множества холмиков, припорошенных колючей снежной крупой. Нет там деревянных крестов или табличек, на которых написаны имена, нет оград и засохших букетиков цветов — только плоская, однообразная земля и безвидные в своей страшной простоте холмики могил. А над ними — высокая, ясная, морозная голубизна, с прозрачно белеющими облачками, охватывающая со всех сторон поле, восполняя красотой небес скудость убогой земли.

За полем лежала деревушка, и он, сторожко оглядываясь, потрусил к ней, оставляя ровную цепочку следов и совершенно не испытывая страха, должного быть у волка перед встречей с людьми.

Предчувствие не обмануло — людей в деревне не оказалось. Сиротливо мерзнут заколоченные досками дома, уродливо торчат осколки выбитых стекол да плывет над головой тихий, погребальный звон старого колокола, раскачиваемого ветром на ветхой колоколенке церквушки, осевшей от старости набок. И никакого запаха жилья, хлевов, овчарен — только стылая земля и давнее запустение…

Проснувшись, Иван долго лежал на верхней полке, чувствуя, как покачивает поезд и мерно стучат колеса на стыках. Лицо было мокрым — неужели он плакал во сне?

Впереди ждет чужой, неизвестный город, и каждый, кто бывал в командировках, знает, как грустно и тоскливо ощущаешь себя в незнакомом месте: не знаешь, как будет обстоять дело с жильем, не всегда можешь надеяться на нормальное питание.

Но это в командировке плохо, а если тебе предстоит, оставив по воле начальства родное гнездо, переселиться и работать?..

Спрыгнув вниз, Иван перебросил через плечо полотенце и пошел умываться…

Новый министр, придя в кабинет, который до недавнего времени занимал прежний руководитель ведомства, первым делом приказал выкинуть кресло и сел на простой стул. Через день в холлах и коридорах стояло множество разнообразных кресел, еще недавно мягко обнимавших своими подушками начальственные зады, а теперь безжалостно выброшенных хозяевами, все как один пересевшими на стулья. Бедные, они не знали, что ждет их впереди — отставки, смена должностей, некоторых даже жесткие скамеечки в залах судов. Но самое главное, они не знали, что по шоссейным дорогам, не останавливаясь ни днем ни ночью, торопятся к столице тяжело груженные фуры — огромные грузовики международных перевозок, везущие министру специально заказанный им за рубежом кабинетный гарнитур с новым креслом.

Чехарда со стульями и прочей мебелью на фоне дальнейших событий оказалась просто детской шалостью. Специалистов начали разгонять, направляя на периферию, а для отказывавшихся уехать существовало начальственное слово:

— Положите на стол партбилет и погоны!

Чехарда с кадрами не прекращалась, и вскоре подошел черед Ивана быть вызванным в обшитый темными деревянными панелями кабинет, где категорично приказали выехать в заштатный курортный городок и принять дела начальника городского отдела.

Жена поехать с ним отказалась и после бурного объяснения подала на развод, что дало повод одному из новых высокопоставленных руководителей брезгливо заметить:

— Слишком большую должность дали… Он еще к тому же морально неустойчив.

Мать обещала ждать, надеясь, что ему удастся со временем вернуться. Ведь бывало на ее памяти еще и не такое. Иван простился с друзьями и сел в поезд…

На вокзале его встретил старшина в мятой, грязной шинели, помог донести сумки и чемоданы до машины, уложил их в багажник и, усевшись за руль, сообщил:

— Приказано доставить к начальнику управления, а потом домой поедем.

Это слово — «домой» — заставило неприятно сжаться сердце: дом остался далеко отсюда, и когда придется вновь увидеть его?

— Квартирки еще нет, — негромко вещал старшина, приглядываясь к новому начальству, с которым предстоит работать, — пока в гостинице устроим, а там видно будет. Не в обиду сказано, начальство у нас часто меняется.

— Что так? — глядя на серые дома и громыхающие трамваи, спросил Иван. — Сложно работать? Преступлений много в городе?

— Да какой у нас город, — усмехнулся старшина, — одни санатории, пансионаты и дома отдыха. Переберут, бывает, отдыхающие и подерутся, а так тихо. Тут другое…

— А что?

— Увидите, — уклонился от ответа старшина. — Приехали. Вы идите, а я подожду.

О начальнике управления области Иван слышал — прелюбопытная личность, умудрившаяся пережить всех министров, и самый старый генерал, до сего времени не отправленный в отставку. При желании его можно было бы произвести в герои — вроде бы бескорыстен, на словах за правду, не кивает угодливо начальству и в то же время вполне можно его низвергнуть с высокого места — самонадеян, допускает перехлесты, крутоват и резок без меры, к тому же имеет взыскания. Человек с такой биографией, вернее, подобными анкетными данными, отраженными в личном деле, всегда подобен эквилибристу, балансирующему на своем снаряде. Если «верха» устраивают его недостатки, их всячески стараются затушевать и извлекают на свет достоинства, а если он «не потрафит» — поступят противоположным образом.

Генерал встретил «столичную штучку» хитроватой улыбочкой, прятавшейся в глубоких морщинах, веером разбегавшихся от глаз. Руки не подал, а только кивнул на кресло у стола — дерзкие глаза Ивана ему сразу очень не понравились. Перелистывая страницы личного дела, лежавшего перед ним, начальник областного управления слегка морщился:

— Приехали, стало быть, Иван Николаевич? И сразу в начальники горотдела… А у меня люди таких должностей годами ждут.

— Я к вам не просился, — тихо, но твердо ответил Иван. — И должность, которую я не по своей воле оставил, не в пример выше.

— Начальству виднее, — ехидно усмехнувшись, не стал обострять генерал, — они там решения принимают, а нам работать вместе. Как, будем работать?

— За тем и приехал. Вернее, прислали.

— Ты учти, — сразу перешел на фамильярный тон начальник управления, — у меня тут не Союз, разгуляться негде, и заумные штучки столичного сыщика лучше сразу оставь. Слышишь? Порядок должен быть на земле. Иди. Понадобишься — вызову.

Разговор оставил у Ивана неприятное чувство — как будто он чем провинился и его теперь будут тыкать носом, как шкодливого щенка. Но в чем он провинился? В том, что при старом министре честно исполнял свой долг?

Городок, в котором теперь предстояло жить и работать, оказался чистеньким, светлым, похожим на расписную игрушку: зеленые сосны, чистейший свежий воздух, серо-синее море, неумолчно шумевшее днем и ночью, маленькие сувенирные магазинчики, оживленная толпа курортников — любителей отдыхать в Прибалтике. Устроившись в гостинице, Иван пришел в горотдел и познакомился с личным составом. Люди ему понравились — спокойные, не теряющие достоинства, но несколько медлительные, что ли. Или это кажется потому, что он сам еще не привык к их размеренному бытию?

Преступность в городке и правда оказалась не шибко угрожающей: время от времени воровали вещички в санаториях, по вечерам дрались в ресторанах, приставали к женщинам, потихоньку спекулировали спиртным — обычная жизнь небольшого курортного местечка, где тяжкие телесные повреждения или, спаси бог, убийство — редкие, практически чрезвычайные происшествия.

Потекли однообразные будни — днем хлопоты на службе, вечером он возвращался в опостылевший номер гостиницы и садился к телефону: звонил домой матери, друзьям, знакомым, поскольку весь был еще там, в родном городе, и душа его рвалась назад, к привычному делу, от которого, прикрываясь соображениями высшей целесообразности, его столь грубо и бесцеремонно оторвали.

Начальник управления, казалось, о нем забыл — только изредка, когда собирали на совещание в областном городе, небрежно кивал при встрече и все так же щурился, поглядывая на Ивана, словно говоря: ну как, обкатали сивку крутые горки?

Первая неприятность случилась летом, вернее, в самом начале лета, когда Иван выехал в прилегающий к городку район. Машина тряслась на ухабистой дороге, оставляя за собой длинный шлейф пыли, сквозь зубы матерился водитель, недобрыми словами поминая дорожников и областное руководство, понастроившее себе роскошные дачи на побережье, но совершенно «забывшее» про дороги, — все привычно и обыденно, пока не проскочили мимо поворота, за которым начиналась приличная трасса.

— Погоди, — попросил шофера Иван, — что это за дорога?

— Не стоит сворачивать, — неохотно ответил тот.

— Тогда поехали, поглядим, почему не стоит, — приказал новый начальник горотдела милиции.

Шофер обреченно вздохнул и лихо развернул машину.

Дорога некоторое время петляла через лес, а потом уткнулась в глухие железные ворота. «Заповедник» — гласила облезлая жестяная вывеска над ними.

— Посигналь, — велел Иван, — пусть откроют.

На призывные звуки клаксона из сторожки вышел вохровец с кобурой на брезентовом ремне и, приставив ладонь ко лбу, начал разглядывать незваных гостей.

— Открывай ворота, — вышел из машины Иван.

— А вы кто? — Начальственный тон несколько смутил охранника, и он на всякий случай расправил складки гимнастерки под ремнем, поправил кобуру.

— Начальник горотдела милиции майор Купцов, — представился Иван.

— Приятно познакомиться, — усмехнулся вохровец, — но вам, товарищ начальник, сюда ходу нету. Не положено: спецобъект!

— Что еще за спецобъект на вверенной мне территории?

— Раз вам не говорят, стало быть, не слишком доверяют, — бросил вохровец и ушел в будку.

«Дача чья-нибудь? — подумал Иван. — Или так называемый охотничий домик? Видали такие под Москвой».

Вернувшись из поездки, Купцов зашел к своему заместителю, с которым успел перейти на «ты» и наладить приятельские отношения. Рассказав об увиденном, спросил:

— Ты местный, объясни, что там такое, в чем дело?

— Не лазил бы ты лучше туда, Николаич, — отвел глаза зам, — не то неприятностей не оберешься, да еще подцепишь невесть что… Могильник там, понимаешь? Ты был у въезда в спецмогильник для радиоактивных отходов. Многие знают и… молчат.

— Да тут же курорт рядом! — ахнул Иван. — Соображаешь?

— Соображаю, — уныло ответил зам, — а толку что?

Ночью Купцов почти не спал — мерещилась невидимая, неслышная, без вкуса и запаха смерть, тихо крадущаяся к отдыхающим и ничего не подозревающим людям, приехавшим поправить здоровье у моря. Вспомнилось, как один знакомый, еще в Москве, нажил себе массу неприятностей, сбив с потолка некую «штучку» противопожарной безопасности и разобрав ее, — датчик оказался с изотопом.

Утром Иван позвонил главному врачу одного из санаториев — депутат и неугомонный человек, тот слыл правдолюбцем и главой местных «зеленых». Договорившись о встрече, Иван рассказал ему про спецмогильник. Через несколько дней в местной газете появилась наделавшая шуму статья главврача, общественность зашевелилась, областные власти не на шутку забеспокоились.

— Ты чего там людям отдыхать спокойно не даешь? — позвонил начальник областного управления. — Мало тебе? Всегда надо, чтобы о таких вещах никто ни сном ни духом, а тут выискались экологи! — Последнее слово прозвучало в его устах как грязное ругательство. — Ты еще сам не понимаешь, чего затеял. И не оправдывайся, я знаю, что тебя туда носило, уже доложили.

— Я не отрицаю, что ездил туда, — признался Купцов.

— Ну чего тебя туда понесло? — простонал, словно у него болели зубы, генерал. — Знал бы и помалкивал в тряпочку. Или вчера родился?

— Это непорядочно, — ответил Иван.

— Порядочный, — хмыкнул генерал на том конце провода. — Заварил кашу, а из своей порядочности ты себе шубу-то не сошьешь.

— А вы знаете, порядочность относится к категориям, которые почти исчезли из официального лексикона, — обозлился Купцов и, что называется, закусил удила. — Так же как из характеристик исчезли такие понятия, как милосердие, воспитанность, учтивость, обязательность. На мой взгляд, надо бы в первую очередь оценивать всех именно по их порядочности.

— Волчий у тебя характер, — помолчав и посопев в трубку, наконец отозвался генерал, — злобный и нетерпимый. Скажи, тебя такого сюда ко мне специально прислали? Чтобы ты тут мне всю нервную систему окончательно расшатал?

Опустив на рычаги коротко пикавшую гудками отбоя телефонную трубку, Иван усмехнулся — все равно дело сделано: спецмогильник ликвидируют и радиоактивные отходы вывезут, но куда? Найдется ли там, где они теперь осядут, такой же, как он, с «волчьим характером»?

Больше на совещаниях генерал ему не кивал и делал вид, что вообще не замечает столичного майора, а в кулуарах за Купцовым укрепилась кличка Декабрист.

Жизнь продолжалась — съездил в отпуск, большую часть которого пришлось потратить на оформление развода; побывал в министерстве, где вовсю говорили о том, что скоро надо ждать перемен к лучшему и тогда можно будет попытаться решить вопрос об обратном переводе; вернулся к себе, и тут произошла вторая неприятность.

Как-то утром раздался телефонный звонок. Сняв трубку, Иван услышал недовольно скрипевший голос начальника управления:

— Спишь там?

— Никак нет, давно на службе.

— А я говорю, спишь! — раздраженно повысил голос генерал. — А вот тот человек, который к тебе приехал отдыхать, не спит.

— Я гостей не принимаю, — холодно ответил Купцов, хотя сразу понял, что речь идет о весьма высокопоставленном лице, занимавшем большой особняк, окруженный высоким забором и бдительной охраной. Что там еще у него могло приключиться?

— Все отдыхающие — твои гости, — пролаял генерал, — а ты их плохо принимаешь!

— Не понимаю.

— Не понимаешь? Человек старый уснуть не может, только забудется под утро, а тут скаженные вороны каркать начинают, будят. Немедленно прими меры!

— Я, товарищ генерал, воронами не командую, — четко ответил Купцов.

— Придется научиться! Чтобы завтра тихо было. — И начальник управления бросил трубку.

Взбешенный, Иван позвонил в Москву знакомому журналисту, работавшему в центральной газете. Тот обещал помочь. Но обещания обещаниями, а как действительно воевать с воронами?

Купцов поехал к старому сторожу, с которым познакомился, гуляя в один из вечеров по городку. Старик был язвительный, сильно покалеченный на последней войне, но правильный, как определял для себя Иван людей, с которыми сводила его судьба.

— Вона, — осторожно трогая пальцами глубокий шрам на лбу, говорил ему сторож, угощая рыбой, самолично выловленной им в море, — это меня в сорок пятом, под городом Берлином стукнуло. Помню, написал я нашему дорогому и любимому маршалу и орденоносцу: ты, мол, наш дорогой, защищал на войне Малую Землю, а я большую. В сорок первом под Тулой, в сорок втором под Сталинградом, в сорок третьем на Курской дуге, в сорок четвертом при прорыве блокады Ленинграда, в сорок пятом под Берлином. С семнадцати лет пошел на войну добровольцем, четыре раза ранен, в двадцать один год от роду вышел из госпиталя номер 5061 инвалидом и получаю пенсию двенадцать рублей. Но он мне не ответил, зато местные власти по психушкам начали таскать, — мол, старые раны в голове не беспокоят ли?

Выслушав жалобы майора, старик крякнул и хрипло рассмеялся:

— Допекли, значит, его вороны, а власти над ними нету? То-то, сами город загадили помойками… Но ты об это руки не марай, да и не справиться тебе с птичками. Мелкашку мне дашь? Тогда я помозгую…

Получив под расписку мелкокалиберную винтовку и десяток патронов к ней, сторож отправился на самую крупную помойку городка и настрелял там штук восемь ворон. Потом, взяв лестницу, развесил их вниз головой на деревьях, стоявших вокруг дачи высокопоставленного лица, охотно объясняя всем прохожим, что и почему он делает. На следующий день уже весь город знал об истории с воронами, а вскоре она докатилась до области и пошла гулять дальше, обрастая новыми подробностями. Высокопоставленное лицо вынуждено было прервать отпуск и немедленно уехать, а вороны, как ни странно, действительно исчезли.

Через некоторое время отдыхавший в городе чин был снят со всех постов и отправлен на пенсию, произошла долгожданная смена руководства в министерстве, а Иван все ждал и ждал. Только весной, когда уже стало совсем тепло и давно справили майские праздники, его вызвали в управление области.

— Я думаю, нам пора расстаться, — откинувшись на спинку кресла, сообщил генерал. — Много же ты мне крови попортил, Купцов, ой много. Знал бы, ни в жизнь тебя не взял. Одни вороны чего стоили, хорошо еще, понимающие люди вступились, в газетке статью не позволили опубликовать.

— Не я был инициатором этой истории, — ответил Иван.

— Ладно, — отмахнулся начальник управления. — Министерство тебя пока не может к себе взять, хотя я сам просил, а вот в столичное управление предлагают. Есть там такой Рогачев Алексей Семенович. Пойдешь?

— Я у него начинал, пойду. Здесь кого на мое место поставите?

— Найдем, — насупился генерал.

А ведь и правда Купцов чем-то на волка смахивает: лобастый, любит глядеть исподлобья, голова как-то крепко посажена, глаза вспыхивают зеленым огнем, если в ярость приходит.

— Найдем, — повторил генерал, — свято место пусто не бывает. А ты готовься дела сдавать. Рад?

— Очень, — не стал скрывать Иван.

В начале лета он сдал дела, получил очередной отпуск и вернулся в родной город. Хотелось верить, что теперь навсегда.

— Тебя там держать все одно что компьютером гвозди заколачивать, — встретил его Рогачев на службе. — Попотей теперь здесь, только, боюсь, недолго ты у меня задержишься, заберут в министерство.

— А я не тороплюсь, — улыбнулся Иван, отмечая, как сдал за последние годы Алексей Семенович.

— Ты всегда не торопишься, — проворчал Рогачев, — за тебя могут поторопиться. В общем, раскачиваться нечего, давай включайся, работать надо, обстановка в городе сложная, небось газеты там, на курорте, читал, знаешь?

— Знаю…

Разбойное нападение на квартиру Лушина было первым делом, по которому начал работать Иван Купцов, вернувшись служить в Москву…

Когда Купцов и оперуполномоченный из его группы — огромный, немногословный Саша Бондарев — приехали на место происшествия, следственно-оперативная группа районного управления была уже там.

У подъезда толпились вездесущие старухи, судачившие о случившемся, и всезнающие пенсионеры. Под ногами сновали мальчишки, заглядывали в окна милицейских машин и с почтительным любопытством поглядывали на розыскную собаку, устало сидевшую в тени, вывалив из пасти длинный розовый язык.

Взбежав по ступенькам подъезда, Иван посторонился, пропуская санитаров, выносивших Машу. Женщина лежала на носилках бледная, с закрытыми глазами, ко лбу прилипла прядь пропитанных потом слабости волос, губа закушена до крови.

«Простыней не закрыли, — отметил Купцов, — и выносят вперед головой. Это хорошо: есть надежда. Обычно бригада скорой не ошибается в прогнозах — поднаторели на раненых».

Следом за носилками, просительно заглядывая в лицо озабоченного врача, семенил Лушин — жировые складки его огромного живота обвисли, щеки вздрагивали, как при нервном тике.

— Жить будет? — как заклинание повторял он. — Двое ведь у нас…

Шлепанцы соскакивали с его босых ног, наскоро натянутые задом наперед зеленоватые пижамные брюки съезжали, но он не обращал на это внимания, с тревогой ожидая ответа.

— Пропустите, — раздвинул кучку зевак молодой доктор и прикрикнул на санитаров с носилками: — Живей! Да осторожнее там!

— Вам лучше вернуться в квартиру, — безошибочно определив в Александре Петровиче потерпевшего, взял его под руку Бондарев.

Лушин потерянно поглядел на отъезжающую машину скорой, еще во дворе включившую мигалки и сирену, потом повернулся и послушно, как малый ребенок, поплелся к своей квартире.

— Сделают все возможное, — басил у него над ухом Саша. — Мы с вами позвоним попозже, узнаем.

Купцов пошел следом за ними.

В квартире щелкали затворы фотоаппаратов криминалистов, мертвенно-белым, ярким светом вспыхивали блицы; над лежавшим на полу телом Семена склонился судмедэксперт. Войдя, Лушин бочком протиснулся в приоткрытую дверь спальни.

— Господи-и-и… И за что же мне все это? За что? — Обхватив голову руками, он начал раскачиваться.

Оставив его на попечение Бондарева, Иван направился к экспертам. Осторожно обойдя валявшийся на полу пиджак с вывернутыми карманами, он остановился за спиной судебного медика, приветственно кивнув знакомому следователю, писавшему протокол.

Руки медика, затянутые в тонкие резиновые перчатки, осторожно скользнули под труп и выудили смятый, покрытый пятнами крови листок бумаги.

— Что? — вытянув шею, попытался разглядеть находку следователь.

— Похоже, бланк, — откликнулся судмедэксперт.

На лестничной площадке тихонько переговаривались уже прибывшие санитары с носилками, готовые забрать тело. Медик выпрямился, оглянулся на Купцова:

— Две пули. Обе в спину.

— Можно разрешить забирать? — спросил следователь.

— Я пока закончил, — стягивая перчатки, сообщил судмедэксперт.

Санитары быстро и привычно положили тело Семена на носилки и, прикрыв его пожелтевшей от старости простыней, вынесли. На полу остался меловой силуэт, повторявший контуры тела.

— Похоже, бумажку мяли, — убирая ее пинцетом в пакет, заметил криминалист.

Медик не ответил. Он вышел на площадку и, проводив глазами спускавшихся вниз санитаров, закурил, жадно затягиваясь беломором.

— Видишь, поверху пальнул, — показал на стену эксперт-криминалист. — Маску пулей раскололо вдребезги.

— Пугал или стрелять не умеет? — спросил Купцов.

— Поймаешь — спросишь, — не отрываясь от дела, буркнул эксперт.

— Похоже, в маску тоже из нагана, — протянул следователь. — А гильзы другие нашли, скорее всего от «парабеллума». Старая игрушка, где-то гуляла еще с войны.

— По картотеке проверят, — заглядывая в другую комнату, где эксперты старательно искали на полированной мебели пальцевые отпечатки, возможно оставленные преступниками, сказал Иван. — Может, из стены удастся пулю извлечь?

— Попробуем, — отыскивая глазами, на что можно встать, чтобы добраться до засевшей в стене пули, пообещал криминалист.

Купцов зашел в спальню. Сжавшийся в кресле Лушин уже несколько успокоился и пытался отвечать на вопросы Бондарева:

— Вы видели преступников?

— Я в ванной был. — Александр Петрович вздрогнул, вспомнив момент, когда он открыл дверь ванной и увидел жуткую картину. Как теперь быть? Сказать им всего нельзя, но и молчание подводит под топор. И Маша… Что будет с ней? — Не знаю, не видел их… Услышал только, как стукнуло громко…

— Сколько раз?

— Не помню, — провел рукой по лбу Лушин и затравленно посмотрел на Бондарева. — Правда не помню, не до того было, чтобы считать. Услышал и даже воду не выключил, вылез из ванны, дверь приоткрыл, а тут уже…

Сморщив лицо, он всхлипнул и скомканным носовым платком вытер выступившие на глазах слезы. Отвернулся, немного помолчал, потом, тиская в больших руках платок, пожаловался:

— Как обухом по затылку! Двое детей ведь у нас, понимаете, двое. Хорошо, что они с тещей на даче, а то бы…

— Я понимаю, — терпеливо согласился Саша. — Скажите, зачем они могли прийти, что им нужно от вас или в вашей квартире? Может быть, сумели навести на ваше жилище? Указать на вас, как человека состоятельного, хорошо зарабатывающего?

— Не знаю. Я вообще в ужасном состоянии. Простите, почти не соображаю ничего.

— Молодой человек, находившийся в вашей квартире, — задал вопрос Иван, — кем он вам приходится? Родственник?

— Да… Племянник жены, — снова плаксиво сморщился Александр Петрович. — На пляж собирался с утра поехать, денег попросил взаймы, а я еще пошутил, что, мол, юных девушек пойдет соблазнять. Какой красивый, молодой был, сильный. Его-то за что? Разве он думал о таком, разве знал?

— Как он оказался у вас?

— Был в гостях… Заночевал… Господи, как же все нехорошо, глупо. — Лушин опять обхватил голову руками и горестно застонал.

«Мало от него сейчас толку, — выходя, подумал Купцов, — пока он отойдет от случившегося, пока перестанет впадать в истерию и сможет нормально разговаривать, пройдет время. А время сейчас, пожалуй, самый главный фактор. В городе вооруженная банда, не останавливающаяся перед убийством. Кто они, где прячутся, почему пришли сюда: вот что интересно. Почему именно к Лушину? Неужели это простая случайность?»

Во дворе работали местные оперативники, опрашивая возможных очевидцев. Остановившись на крыльце, Купцов закурил и прислушался к разговорам.

Модно одетый мужчина средних лет, державший на руках маленькую собачку, нервно говорил одному из оперативников:

— Я все видел, от начала и до конца.

— Что вы видели? — Усталый сотрудник из местного отделения отвел мужчину с собачкой на руках в сторону.

— Боже мой! Все видел! — перекидывая собачонку с одной руки на другую, жарко заверял мужчина.

— Что именно?

— Как это — что именно? Преступников, конечно. Они меня чуть не задавили машиной. Мы с Мосей гуляли, — он ласково потрепал собачонку за ухом, и та тут же лизнула ласкавшую ее руку, — а тут вылетает машина. На такой скорости, скажу я вам, да еще там, где ходят люди, прямо во дворе…

— Какая машина? — пытался добиться от него чего-либо конкретного оперативник.

— «Жигули» последней модели. Отличная машина, я вам доложу!

— Давайте попроще, без доклада, — потихоньку начал сатанеть замотанный оперативник. — Точнее можете?

— Да, простите великодушно… Так вот, я уже говорил, что они нас чуть было не задавили. В машине было трое… или нет, даже четверо. И на такой скорости…

— Почему вы решили, что это преступники?

— А кто же еще? — Мужчина опустил собачку на землю и намотал на кисть руки поводок. — У них такие зверские рожи.

— Приметы можете указать?

— Извините, я их толком не разглядел.

— Номер машины заметили? — пряча в карман блокнот, уже просто для страховки, на всякий случай, спросил оперативник.

— Номер? — наморщил лоб мужчина. — Счастливый такой, знаете? Ну, какие в ГАИ по блату получают. Точно не могу сказать, но то ли ноль восемь восемьдесят, то ли наоборот. Но что ноли и восьмерки — я ручаюсь.

Обрадованный, оперативник снова быстро вытащил блокнот:

— А буквы? Буквы не помните?

— Право, не обратил внимания. Но машина хороша: цвета «белая ночь».

— Где вас можно найти?

— А тут, во дворе. Мы с Мосей часто гуляем. — Глаза мужчины смотрели доверчиво и ласково.

— Где работаете?

— Я не работаю… Временно, — слегка смутился он. — Жду решения вопроса об открытии кооператива.

Когда оперативник закончил разговор, Иван подозвал его и попросил срочно проверить данные о машине. Возвращаясь в квартиру Лушина, он подумал, что надежд на успех с машиной практически нет, — если и существуют в природе выданный ГАИ «счастливый» номер и жигуленок с кузовом цвета «белая ночь», столь любимого водителями, то где гарантия, что номер принадлежит именно машине этого цвета, а если и совпадет, то автомобиль может числиться в розыске как угнанный или похищенный. Редко кто, засунув в карман «парабеллум» или наган, отправляется совершать преступление на своей машине и со своими номерами.

И вообще, дело неприятное и придется с ним повозиться — следов преступников пока не обнаружили, никто их толком не видел, зацепка с вызовом скорой помощи слаба. Правда, стоит проверить — возможно, переговоры диспетчеров записывают на пленку и удастся услышать голос преступника? В том, что скорую вызывал именно преступник, чтобы проверить квартиру Лушина, Иван был полностью уверен. Оправдается ли его уверенность?

* * *

С телефоном у Лушина творилась какая-то чертовщина — подходили совершенно незнакомые люди, чего-то выпытывали, и Михаил Павлович решил сам заехать к Александру Петровичу.

Въехав во двор его дома, он сразу же увидел толпу зевак у подъезда, милицейские машины, снующих среди собравшихся крепких парней, одетых, несмотря на жару, в пиджаки и куртки. Сердце нехорошо сжало предчувствием беды: милицейские машины в таком количестве просто так не наезжают, а почему парни даже по жаре тепло одеты, тоже ясно — под куртками и пиджаками висят кобуры с оружием. Что произошло? Черт бы побрал этого бегемота, Сашку Лушина! Неужели и у него уже были?

Притормозив, Михаил Павлович опустил стекло и, благодушно улыбнувшись, спросил у проходившей мимо старушки:

— Бабуся! Пожар, что ли? Чего собрались?

— Не, милай, жильцов поубивали, — отмахнулась та крестным знамением.

— Да что вы? — Сердце дернулось и, казалось, ухнуло вниз, заставив кровь отлить от лица. Этого еще только не хватало!

— Как есть всю семейку из тридцать второй порешили. Ужасть. — Словоохотливая бабка хотела добавить что-то еще, но Котенев уже нажал на педаль газа и вырулил к воротам.

Гнать отсюда, пока не вцепился репьем какой-нибудь ретивый милиционер и не начал кишки мотать, задавая вопросы. Но куда гнать, домой? Неужели действительно убили Сашку и его жену? Кто, не разбойнички ли, что приходили недавно к нему на квартиру вроде как с обыском? Где же обещанная лукавым греком охрана?

Развернувшись, Михаил Павлович поехал к Александриди — пусть объяснится, примет меры, уладит все. Хотя если Сашка уже труп, то чего тут уладят все Александриди и Куровы, вместе взятые? Не боги же они? И о себе стоит подумать, поскольку ситуация обострилась до крайности и нет гарантий, что снова к тебе не наведаются и не пристукнут…

Лука был дома. Впустив Котенева в прихожую, он закрыл за ним дверь и, предваряя его упреки, выставил перед собой поросшие жесткими черными волосками руки:

— Знаю! Все знаю! Не надо рассказывать леденящие душу истории. Уже приняты меры.

— Какие? — угрожающе надвинувшись на него, хриплым шепотом спросил Котенев. — Где ваша пресловутая охрана? Где?

— Успокойтесь, — потянул его к креслу Александриди. — Сядьте и выслушайте. Охрана была на месте, но налетчики сумели ее обмануть.

— Как? — доставая подрагивавшими от нервного возбуждения пальцами сигарету, криво усмехнулся Михаил Павлович.

— Они вызвали скорую, — отойдя к окну, монотонным голосом начал рассказывать грек. — Наши люди решили, что это замаскированные налетчики, и поехали за санитарной машиной, а когда вернулись, все было кончено. В следующий раз они от нас не уйдут.

— Успокоили, — горько засмеялся Котенев. — А Лушина пристукнули прямо в собственной квартире. Какого еще следующего раза надо, а? Грош цена вашей охране, и вообще, надо пересмотреть наше соглашение. Слишком много вы просите и слишком мало даете взамен.

— Лушин жив и даже не ранен, — сообщил Лука. — Это мне известно совершенно точно. Убит его родственник и тяжело ранена жена. Сейчас она в больнице. Будем надеяться, все обойдется.

— Маша? — поднял на него глаза Михаил Павлович. — Скажите, там стреляли или…

— Стреляли, — не стал скрывать Александриди. — Сейчас уже организовано круглосуточное дежурство около вашего дома и дома Хомчика. Не беспокойтесь, — открывая бар и доставая из него высокую темную бутылку, усмехнулся грек, — произошедшее не повторится, а наши люди тоже хорошо вооружены. В каждом адресе находятся по восемь человек с двумя машинами. Между ними есть связь. Поверьте, случившееся просто нелепая ошибка. Выпейте рюмочку, поможет снять нервное напряжение. Много не предлагаю, но тридцать граммов можно.

Он открыл бутылку и налил в маленькие рюмочки пахучей темной жидкости.

— Что это? — недоверчиво понюхав, спросил Котенев.

— Пейте, не бойтесь. Редкая вещь, восточный бальзам.

Михаил Павлович выпил и полуприкрыл глаза — Сашка-бегемот жив! Это хорошо, он не будет болтать лишнего, а вот то, что теперь в дело вмешалась милиция, просто погано. Можно ли верить хитроумному греку, не обманут ли еще раз? И вообще, что теперь делать? Голова кругом пойдет от всех событий.

— Мы не менее вас обеспокоены, — дипломатично продолжил Лука. — Сергей Владимирович тоже в курсе. Он выразил сожаление.

— Да?! — взорвался Котенев, заставив Александриди испуганно отшатнуться. — Сожаление? К нему не приходят вечерком с обыском всякие уголовники. Сожалеет он, видите ли! А обо мне вы подумали? Начнут рыть и доберутся до меня, а потом и до вас с драгоценным Сергеем Владимировичем. Куда тогда прятаться, в его золотую задницу? Или прикажете перейти на нелегальное положение? У меня нет желания становиться изгоем.

После вспышки наступила противная слабость и тело словно налилось свинцом. Тупо заболело в затылке, схватило спазмами желудок, и к горлу подкатила тошнота — уж не отраву ли подсунул ему хитроумный грек, с него станется. Примяв в пепельнице сигарету, Котенев нахохлился и зло буркнул:

— Чего молчите? Нечего сказать?

— А чего говорить, если тебя не хотят слышать? — примирительно улыбнулся Александриди. — Но я все же попробую вам объяснить. На милицию тоже есть уздечки, сдерживающие ретивость, а вас мы в обиду не дадим. Ни вас, ни Лушина, ни Хомчика, а до остальных им пока не добраться. Примем меры, чтобы и не добрались. Ни разбойники, ни милиция. Посоветуемся, может быть, вам стоит взять отпуск и пока уехать? Есть множество мест, где удастся достойно отдохнуть, а получение отпуска наша забота.

— Спасибо, — издевательски поклонился Михаил Павлович. — Мавр сделал свое дело?

— Зачем вы так? — мягко укорил Лука. — Не стоит портить отношения. Я понимаю, вы сейчас возбуждены, расстроены, но пройдет время, и все станет на свои места. Развитие событий в нашей сфере деятельности вступило в новую фазу, где случаются разные вещи. Не исключено, что иной финансовый клан таким образом пытается оказать на вас давление. Поэтому надо держаться друг за друга. Все расходы мы берем на себя, надеясь, что они окупятся.

— Еще бы, — фыркнул Котенев.

— Поезжайте домой, — убирая бутылку, посоветовал Александриди. — Примите душ, успокойтесь, выпейте снотворного. Если вдруг вам позвонят милиционеры или приедут, не забудьте записать беседу. Потом мы ее прослушаем и посоветуемся. И главное, не бойтесь. Разбойнички к вам больше не заявятся. Меня беспокоит одно: если это залетные бандюги, то как они смогли вас вычислить? — И он пытливо поглядел в лицо Михаила Павловича.

«Сказать? — подумал тот. — Все же просто как божий день! Сидит в колонии братец моей супруги и треплет языком, отдыхая на нарах. У Луки наверняка есть связи и в уголовном мире, выяснят все в колонии, придушат ночью дурака Витальку и найдут того обормота, с которым я встречался в Сокольниках. Но как сейчас об этом говорить? Наживешь лишние неприятности. Спросят, где я был раньше, когда только произошла встреча, почему не сказал, не предупредил? Господи, вот западня-то…»

— Не знаю, — отводя в сторону взгляд, промямлил Котенев. — Я, пожалуй, последую вашему совету, поеду отдыхать.

Александриди проводил его до дверей, пожал на прощание руку, ласково погладил по плечу, уверял, что все образуется…

Закрыв за гостем дверь, Лука вернулся в комнату и присел к телефону. Набрав номер Полозова, он поздоровался и сообщил о визите.

— Я уже слышал, — лениво зевнув, откликнулся Виктор Иванович. — Главное, не упустите нашего друга Мишу. Даже если дела будут оборачиваться не самым лучшим образом, хотелось бы стать его полноправными наследниками. Понимаете?

— Вполне, — заверил грек.

— На крайний случай, пусть едет на дачу. Организуете?

— Конечно, конечно, — согласился Александриди.

— Вот и чудненько. Держите все под контролем, а я тут еще посоветуюсь кое с кем, и тогда уже будем решать окончательно…

Выйдя от грека, Михаил Павлович уселся в машину и долго курил, глядя в одну точку и размышляя о превратностях судьбы. Такое ощущение, что ты в огненном кольце и не знаешь, в какую сторону податься, чтобы не подпалить шерсть.

Докурив, он выехал на оживленную магистраль и направился к своему дому. Однако возникшая в голове идея не давала покоя, и он остановил машину около телефонной будки. Опустив монету, набрал номер Хомчика.

— Привет. Слышал, что случилось у Саши?

— А что? — Хомчик, видимо, ужинал и говорил с набитым ртом.

— Гости были, Маша в больницу попала, — эзоповым языком объяснил Котенев. — Сегодня все случилось. Я только вышел от наших знакомых, они уверяют, что подобное не повторится. Алло, Рафаил, ты чего молчишь?

— Какие тут могут быть слова? — после паузы тусклым голосом ответил Хомчик.

— Я подумал, — прикрыв микрофон ладонью, словно его могли подслушать, тихо сказал Михаил Павлович, — и решил, что лучше всего тебе реализовать свой замысел. Не волнуйся, друг друга не потеряем. Ты понял? Уезжай!

— Все так серьезно? — Хомчик совсем сник.

— Как быстро ты можешь подняться? — вопросом на вопрос ответил Котенев.

— Дня два-три надо.

— Не тяни. Я специально звоню из автомата, чтобы из дома не базарить. Куда отправишься, сообщишь только мне. Лушину не звони и не заезжай.

— А он? — помедлив, решил спросить Хомчик. — Живой?

— Кроме испуга, ничего существенного. Родственник у него там был, вот тот и… На квартире милиции полно, я проезжал мимо, видел. Нечего тебе там светиться. Все.

Выйдя из будки, Михаил Павлович повертел головой, настороженно оглядывая улицу, и, не обнаружив ничего подозрительного, вернулся к машине.

Хомчик теперь смоется, как ошпаренный улетит, это точно. Хотя, если вдуматься, нет худа без добра — Рафаил хитер и осторожен, найдет приличное место, а старые связи сразу рвать не будет. Отчего бы не поехать за ним следом, туда, где он начнет снова разворачиваться? Деньги есть, свой человек в лице Хомчика будет, зато не будет разбойничков и Курова с его компанией, а с местными как-нибудь придется поладить с самого начала. И Татьяну взять с собой, уже в качестве жены, чтобы не ходило среди людей никаких ненужных разговоров. Мысль?

Ровно гудел хорошо отлаженный мотор автомобиля, ложилась под колеса бесконечная лента московских магистралей, и Михаилу Павловичу начало казаться, что все не так страшно: основное — выбрать правильный путь и не сворачивать с него наперекор обстоятельствам. Надо будет потихоньку предупредить Татьяну, чтобы не спеша сворачивала здесь свои дела-делишки и готовилась к переезду. А Лиде он пока говорить ничего не будет — ни про случившееся с Лушиным, ни про Хомчика и тем более про свои мысли об отъезде. Надо быть глупцом, чтобы доверять все женщине, даже если она твоя жена.

Ночью Ивану опять привиделся сон, странно похожий на тот, давний, приснившийся в поезде, увозившем его из родного города, — низкое серое небушко, колючие снежинки, ровная цепочка волчьих следов через широкое пустое поле и заброшенный деревенский погост.

«Дед, что ли, о себе напоминает? — проснувшись, подумал Купцов. — Давно на могилке у него не бывал».

Денек выдался пасмурный, под стать ночному сну — низкие облака, таящие в себе мелкий, нудный дождичек, готовый пролиться на серый городской асфальт, поникшие липы и клены под окнами, и настроение жалостно-слезливое, словно в предчувствии близкой разлуки с кем-то дорогим твоему сердцу, должным обязательно уйти, но пока неизвестно когда и куда.

Завтракал он в одиночестве — родители на пенсии, зачем по утрам беспокоить стариков, давно отработавших свое, но все еще продолжающих «работать» днем в очередях.

Помешивая ложечкой в чашке, Иван мысленно уже включился в служебные заботы, вновь вернувшись к мучившему его вопросу — почему напали на квартиру Александра Петровича Лушина? Извечный вопрос юриспруденции всех времен и народов: кому выгодно?

Лушин — человек, связанный с торговлей, кооперацией и снабжением. Прямо скажем, букет специальностей просто лакомый для нападавших, надеявшихся серьезно поживиться. Александр Петрович, правда, утверждает, что ничего не успели взять, только схватили первое попавшееся, по мелочи. Но для каждого человека мелочи тоже разные. Надо будет детально уточнить, что именно взяли и какова стоимость похищенного.

Как бы изловчиться и навести справки о финансовом положении Лушиных — квартира у них богатая, но это еще ни о чем не говорит. Если Александр Петрович нечист на руку в своих торгово-кооперативно-снабженческих операциях, то многое прояснится.

Далеко не секрет, что многочисленные конфликты и «мирные договоры» между бизнесменами и уголовниками привели к сращиванию блатной и хозяйственной преступности, породив страшный криминальный симбиоз, диктующий свои законы в темном царстве. Появились весьма устойчивые сообщества преступников, отличающиеся определенной иерархией и создающие с помощью коррупции системы собственной безопасности.

Опять вопрос — кто даст гарантию, что потерпевший не является членом одного из таких сообществ или, если принять западную терминологию, клана, занимающегося насильственным изъятием из государственной казны материальных фондов? Нет, он, конечно, может оказаться случайной жертвой, но надо проверить и версию о клане. Вот только как проверить? Законодатель до сих пор не дал таких прав милиции. Ладно, подумаем.

Если Александр Петрович связан с подпольным бизнесом, то вполне ясно, почему он стал жертвой преступников — среди кланов тоже сильна конкуренция, они враждуют между собой и делят сферы влияния, причем такой дележ не всегда обходится без трупов и крови. Но это еще не приводит к тем, кто напал, а только объясняет возможные причины нападения. И самое обидное, что если найдешь тех, кто нажимал на спусковой крючок пистолета в квартире Лушиных и посадишь их на скамью подсудимых, то привлечь к ответственности пославших их туда не удастся — даже статьи в Уголовном кодексе нет для подобных «идеологов».

Впрочем, у милиции много чего нет по сравнению с преступниками — нет машин с усиленными двигателями, нет таких раций, которыми пользуются преступники, доставая новейшие западные модели, нет шок-дубинок и шок-перчаток, нет миниатюрных средств видеозвукозаписи, а если и удается сделать такую запись, то она не принимается судом в качестве доказательства…

По дороге в управление Иван вспомнил, как к ним приезжала делегация американской полиции и заокеанские профессионалы ходили и слушали с открытым ртом, удивляясь — отчего эти парни, работающие в таких условиях, еще здесь, с ними, а не в райских кущах?

Начать хотя бы с формы — у какой еще полиции мира есть огромные валенки с галошами и такие невзрачные, некрасивые мундиры, цвета грязного асфальта? Кто еще парится по летней жаре в шерстяных брюках, кто еще имеет на вооружении такие неудобные пистолеты и кобуры вместо давно разработанных и принятых всеми «косых» кобур, из которых удобно выхватывать оружие при необходимости? А уж коли настала необходимость применить оружие, то держись, милиционер! Сначала успей расстегнуть свою неудобную кобуру, потом дослать патрон в патронник ствола, поскольку иметь патрон в стволе табельного оружия строго запрещено. А после предупреди нападающего словесно, произведи предупредительный выстрел в воздух… Если же ты все это сделал и тебя не успели убить, то можешь стрелять на поражение, как это делают, совершенно не задумываясь, в отношении тебя. Потом приедет прокурорская проверка и начнет скрупулезно выискивать: не нарушил ли ты в чем предписанную процедуру?

Американским полицейским это показалось либо верхом глупости, либо неумной мистификацией — при подобных условиях нападающий может успеть убить сотрудника милиции несколько раз.

Да что там оружие, отсутствие электронно-вычислительных машин последнего поколения, персональных компьютеров и автомобилей, когда бензин лимитирован, а если закупали в застойные времена импортную технику, то она оказывалась во владении чад и домочадцев высокопоставленных руководителей, а не практических работников. До сего времени криминалисты, выехавшие на происшествие, ползают с кисточками, а прибор для отыскания и фиксации пальцевых отпечатков остается в области мечтаний.

А профсоюз полицейских? Почти во всех странах мира он активно защищает права своих членов, а офицер советской милиции не может даже уволиться из органов внутренних дел по собственному желанию. Нет у него такого права, впрочем, как и многих других…

Привычно раскрыв перед постовым сержантом удостоверение, Иван прошел к лифту. Убирая красную книжицу в карман пиджака, печально улыбнулся — когда он впервые переступил порог этого известного всей стране здания на Петровке, ему выдали совершенно другое удостоверение. Живы были традиции легендарного Московского уголовного розыска, единственного в Союзе имевшего удостоверения иной формы, чем в других подразделениях. Теперь об этом только рассказывают старики, поскольку недоброй памяти министр строго приказал сделать все удостоверения абсолютно одинаковыми по формату — его душа не терпела, если что-то могло выбиться из привычного ранжира и нарушить чуждыми ему милицейскими традициями державное спокойствие всеобщего единообразия…

Усевшись на диван в кабинете Рогачева, Купцов заставил потесниться Сашу Бондарева, уютно устроившегося почти посередине широкого, обтянутого искусственной кожей сиденья.

— Третий из вашей группы в отпуске? — поднял очки на лоб Алексей Семенович. — Когда выходит? Ах, только ушел… Ну что же, тогда надо, ребята, поднатужиться вдвоем. Конечно, поможем, и следователь вас не оставит своими поручениями, и ребятишки из местного отделения помогут, но надо поднатужиться.

«Ребятишки, — улыбнулся про себя Иван, — как будто не прошло столько лет. А ведь действительно, для него мы ребятишки: и по возрасту, и по пережитому. Скоро наш Семеныч отправится в отставку, вступит в секцию ветеранов уголовного розыска, начнет выступать перед молодежью. Как же бежит время…»

— Машину проверили? — Рогачев поглядел на Сашу.

— Угнана, — пробасил тот. — Нашли во дворе дома на Кудринской. Группа выезжала на осмотр, ждем заключения экспертов, но похоже, что и там отпечатков пальцев не получим: ручки дверей протерты, пепельницы вытряхнуты, баранка тоже чистая.

— Старательные, — недобро усмехнулся Алексей Семенович. — Нагло работают. Обстановка и так не сладкая, а тут еще эти… Пострадавшая что?

— Пока в реанимации, — ответил Иван. — Если все будет нормально, то в конце недели, может быть, удастся с ней поговорить.

— Долго, — вздохнул Рогачев.

— Симптоматично, что самые страшные выстрелы были произведены из «парабеллума», — продолжал Купцов. — Гильзы проверяли, по картотекам они не проходят. И вообще, мрак какой-то кругом: никто ничего не видел, никто ничего не знает. Сам Лушин и вся его семья по месту жительства характеризуются положительно, но я на всякий случай заглянул к коллегам из БХСС, просил навести справочки. Все-таки в торговле человек столько лет проработал, связан со снабжением, с кооперативами.

— Думаешь, разборы? Работать надо быстро, не мне вам объяснять. — Рогачев достал из ящика стола стеклянную трубочку и кинул под язык таблетку. — А знаем пока до невозможности мало.

— Да, дальше живут драконы… — бросил Иван.

— Чего? — не понял Алексей Семенович. — Какие драконы?

— На географических картах так писали, в раннем Средневековье, — пояснил Купцов. — Очерчивали то, что доподлинно известно, а там, где еще никто не бывал, рисовали на пергаментах разных чудищ и писали: дальше живут драконы. Там кончался человеческий круг и начинался круг чудовищ.

— Вот как? Неплохо… Пожалуй, тогда и назовем, с твоей легкой руки, это дело «Драконами». Подходяще будет по их жестокости. Тебе и карты в руки: возглавляй группу, но не радуйся. Я тебя с собой на ковер к начальству брать буду, там тебе разом настроеньице попортят, когда стружку начнут снимать, не спрашивая фамилии. Привыкли вы тут, понимаешь, к моей мягкотелости…

— Что вы, товарищ полковник, — наигранно возмутился Бондарев.

— Не подхалимствуй, — усмехнулся Рогачев. — Лучше скажи, что этот ордерок на обыск, который под убитым нашли? Фальшивка?

— Точно. — Саша открыл блокнот, сверяясь с записями. — Ордер на обыск фальшивый, но сделан мастерски: на первый взгляд от настоящего трудно отличить. Рисованный импортными шариковыми ручками и фломастерами под типографский бланк, текст отшлепали на портативной пишущей машинке, печать самодельная, но тоже очень похожа на настоящую. Кстати, шрифт машинки тоже успели проверить, но раньше он по фальшивкам нигде не проходил.

— Веселые ребята, с размахом, — с причмокиванием посасывая таблетку, заметил Алексей Семенович. — Кстати, кто из вас помнит гастроли итальянской оперы?

— Ла Скала? — уточнил Иван.

— Ага, ее самой. — Рогачев ослабил узел галстука и, сняв пиджак, повесил его на спинку стула. — Душно, люди за городом отдыхают, а мы тут… Так вот, тогда фальшивые билетики продавали с рук, помните?

— Давно было, — покрутил головой Бондарев, — много лет прошло. На значительную сумму тогда фальшивок продали, а ловкача того мы так и не нашли, как в воду канул.

— А я вот не поленился, нашел эксперта, который фальшивыми билетиками занимался, — хитро прищурился Алексей Семенович. — На пенсии он уже, но вспомнил это дело, согласился на фальшивый ордер поглядеть.

— И что? — заинтересовался Иван. Рогачев просто так ничего не делает, и если он отыскал эксперта, да еще отставного, то на это наверняка имелись веские основания.

— А то, что билетики были рисованы так же, как и фальшивый ордер на обыск. Один почерк.

— Значит, жив курилка? — заерзал Бондарев. — Тогда от нас ушел, но дела своего не бросил? И опять же кто-то из драконов его знает? Или знает тот, кто снабдил их оружием и указал на квартиру Лушина?

— Это могут быть разные люди, — не согласился Купцов. — Нам пока неизвестен состав банды. Не исключено и прямое участие в нападении на квартиру человека, рисовавшего фальшивый бланк.

— Вот-вот, пометь это себе как одну из версий, — посоветовал Рогачев. — И знаете что, ребятишки? Очень охота вашему старику на этого дракона с «парабеллумом» поглядеть, честное слово. Не надо мне тут невинные глазки строить, знаю, как вы меня «стариком» за глаза кличете, знаю. Попался бы мне этот дракончик лет тридцать назад, где-нибудь в проездах Марьиной Рощи, я бы показал ему старика, да и вам тоже. А если серьезно, не дает покоя вопрос: почему они пришли именно к Лушину? Почему самочинный обыск, или, как его называют на жаргоне, разгон, случился именно там?

— Загадка, — вздохнул Иван. — Есть мыслишка, что разгоны могли быть совершены не у одного Лушина, но заявлений не поступало: я успел справиться. Если и приходили разбойнички, то потерпевшие молчат.

— М-да, попотеем еще, — согласился Алексей Семенович. — Если все, то давайте, приступайте…

В своем кабинете открыли окно — оба курящие, а сидеть в дыму не хотелось, — поставили чайник, тщательно оберегаемый от глаз бдительного пожарного инспектора, уселись каждый за свой стол. Бондарев подпер широкой спиной огромный сейф, а Купцов, выбивая пальцами по крышке стола дробь, хрипловато затянул:

На заре, на заре войско выходило,

На погибельный Кавказ, воевать Шамиля.

Трехпогибельный Кавказ — все леса да горы,

Каждый камень в нас стрелял, ах ты, злое горе.

Улыбнувшись, Саша подтянул басом:

Апшеронский наш полк за Лабой сражался,

По колено во крови к морю пробирался.

И за то весь наш полк, до единой роты,

Получил на сапоги красны отвороты…

— Кстати, — оборвав пение, прищурился он, — Апшеронский полк действительно имел на сапогах красные отвороты?

— Действительно, — заваривая чай, откликнулся Иван. — Эту песню я от деда слышал, а он от своего деда, который воевал на Кавказе в Апшеронском полку.

— Все это хорошо, — беря стакан с чаем, вздохнул Бондарев. — А вот как начинать, с какого конца?

— Думаю, стоит заняться связями потерпевшего гражданина Лушина, а мне надо бы скорее повидаться кое с кем. Есть один интересный деятель. Попьем чайку, и поеду его навестить, поговорю насчет специалистов по рисованию фальшивок…

Если вспомнить прошедшие годы, то одной из примет конца шестидесятых — начала семидесятых были длинноволосые парни и девицы, называвшие себя хиппарями. Сколько хлопот доставили они народным дружинникам, милиции, собственным родителям и школе, пока это «движение» не пережило неизбежный естественный кризис и не трансформировалось в некую «систему», ставшую весьма занятным явлением современности.

У этой неформальной «системы» нет никакого официального названия, нет организаторов, своих клубов, четких символов или программы. Но тем не менее она существует и здравствует, несмотря на широкий отток и приток в нее ничем не обязанных ей членов.

Купцов вплотную столкнулся с «системой», работая в маленьком курортном городке, когда ему пришлось заниматься делом, связанным с жестоким избиением водителями-дальнобойщиками — как именуют на жаргоне шоферов междугородных перевозок — «плечевой бабы». Неискушенные люди тут же спросят — а что это за баба такая? Может быть, это нечто особенное или своеобразный сленг шоферской братии, рожденный в придорожных харчевнях и долгих поездках по грязным, разбитым российским дорогам?

В общем, они будут не так далеки от истины: один конец своего маршрута дальнобойщики обычно именуют «плечом». Отсюда и «плечевая баба» — женщина, готовая отправиться с водителем, или водителями, в нелегкий и долгий рейс, расплачиваясь за доставку в нужный ей пункт любовью в зарослях запыленных кустов на обочинах или в пропахших бензином кабинах тяжело груженных фургонов. Некоторые из таких категорий попутчиц проводят в рейсах долгие месяцы, с удивительной легкостью меняя экипажи фургонов, маршруты, республики, края и области, климатические зоны и случайных возлюбленных.

Путь «на трассу» обычно начинается с попрошайничества, чтобы набрать определенную сумму денег, хотя «системщики» не всегда в них нуждаются. Питание они добывают в забегаловках и кафе, употребляя в пищу «ништячки» — различные объедки, за которые поварам и буфетчикам и денег-то с них спросить просто стыдно. Одежду «системщики» носят самую разнообразную — чаще всего то, что им дадут бесплатно, или подобрано по случаю, или выменяно друг у друга. Одни едут на юг, и им ни к чему теплые вещи, другие мигрируют к северу, и им не нужны старые разношенные сандалеты и грязные расписные майки — обычно меняющимся нет никакого дела до того, что вещи давно не стираны, если они вообще когда-нибудь стирались, не имеет значения размер, женская это вещь или мужская. Главное — ее функциональная необходимость в данный конкретный момент. Сделка заключается, и оба счастливы, получив сандалии и майку в обмен на дырявый свитер.

Если «системщик», выходящий на трассу, курит, то сигареты он никогда не покупает, а предпочитает стрелять их у других курильщиков. Если хочет читать, то меняется книгами с такими же, как он, бродягами, производя обмен литературой аналогично обмену одеждой. Воровать запрещено моралью трассы, допускается красть только пищу.

— Поймите, я не воровка, — размазывая по лицу грязь, слезы и кровь из разбитого носа, плакала избитая водителями «плечевая баба», жалуясь Купцову на несправедливость, приключившуюся с ней на трассе. — Я их вещей и пальцем не тронула, а взяла только помидоры и хлеб, понимаете? У нас никто не крадет!

Впоследствии, вновь и вновь сталкиваясь с бродягами трассы, Иван полностью убедился в справедливости ее слов. Кстати, вещи, в краже которых шоферы обвиняли избитую ими девчонку, потом нашли у другого водителя.

А что же деньги, зачем они тем, кто питается «ништячками», носит чужое тряпье, стреляет сигареты и никогда не имеет никакого багажа? Оказывается, на них покупают «колеса» — таблетки, используемые как заменитель наркотика. Вот, пожалуй, и весь багаж.

Катят на фурах по трассам парни с длинными волосами, одетые в пеструю одежду, расплачиваясь с водителями рассказами о своем житье-бытье и свежими анекдотами, а девушки, превращаясь в «плечевых баб», расплачиваются собой. Что же до кодекса чести трассовых бродяг, то известны случаи, когда бродяги и бродяжки, передавая друг другу, довозили через всю страну посылки, отправленные по случаю кому-нибудь из них сердобольными родителями или родственниками. Хотите — считайте это явление странным, хотите — нет, но ни одна вещь никогда не пропадала.

К весне трассовые бродяги, как они выражаются, «схипают на юга», преимущественно в Крым, где ласковое солнце, теплое море, богатые базары и, главное, фрукты, до которых бродяги большие охотники. Сбившись в случайные компании, иногда весьма многочисленные, они целыми днями лежат на пляже — не двигаясь и только подставляя солнцу то бока, то живот, то спину и тщетно пытаясь обмануть извечное чувство голода. Другие поют под гитару на набережных или отправляются подработать на плантациях — правда, ненадолго.

Другим местом «летнего отдыха» бродяг с трассы является Прибалтика, где мягкий климат, мелкое море, много мягкого песка и туристов, готовых дать серебро или медь, положив их в просительно протянутую грязную ладонь, или оставить «ништячки».

Когда на небе сгущаются тяжелые облака и начинает моросить нудный дождь, возвещая близкое наступление осени, бродяги скучнеют и компании распадаются, чтобы вновь собраться в непредсказуемом составе на следующее лето. Опытный бродяга лезет в свой «ксивник» — джинсовый кошель, повешенный на лямках на шею, — и выуживает оттуда самую большую ценность, какая у него есть: пухлую и потрепанную записную книжку, в которой каждая страничка плотно испещрена «вписками» — адресами мест, где можно рассчитывать на помощь и приют у совершенно незнакомых людей в различных городах и весях. Там адреса гостиниц в сторожках и мотелей в подвалах, турбаз на чердаках и постоялых дворов в дворницких. Поэтому высшим проявлением благорасположения друг к другу у членов «системы» является бескорыстный обмен «вписками».

Грязный палец скользит по строчкам, глаза разбирают торопливые каракули, лоб морщится, шевелятся губы, и, наконец, принимается решение — куда «схипать» на зиму. Выход на трассу, призывно поднятая рука и…

Однако многим ехать некуда. В отличие от тех, кто любит называть себя «системщиками» и будет проводить время до тепла в тусовках по разным городам, или сам придет сдаваться в венерологический диспансер, или заляжет в психушку — полечиться и заодно скоротать время до тепла, до новой трассы на юга, «беспредельщики» уже никуда не едут. Как правило, они поселяются поблизости от теплых или людных — в туристическом отношении — мест, образуя специфические общины бывших наркоманов, алкоголиков, проституток с трассы. Убогие, увечные люди, опустошенные морально и физически.

Есть и такие, кто на всю жизнь остается верен джинсовому рванью, толстовским теориям и теплым воспоминаниям о «системе» и трассе, но отходит от них, словно переболев ими, как неизбежной детской болезнью, вроде кори или коклюша. Многие из них пополняют ряды околобогемной публики, изобретая свои направления в искусстве, рисуя картины под Малевича или Пикассо, старательно копируя манеру пластики Сидура или архитектурные новации Корбюзье, зачастую даже не зная об именах корифеев, но свято веря, что являются первопроходцами.

К такому человеку, переболевшему «системой» и трассой, отправился Купцов пасмурным летним днем, надеясь застать «вольного художника» на месте.

Путь его лежал к границам бывшего Камер-Коллежского Вала, теперь уже прочно забытого москвичами, которых среди жителей огромной, перенаселенной столицы осталось не так много. Особенно если брать в расчет именно коренных москвичей. Вскоре на высоком берегу реки, неподалеку от Новоспасского моста, ему открылся вид на мощные белые стены с бойницами и сторожевыми башнями. Над ними вознеслась ввысь стройная колокольня с позолоченной маковкой купола, увенчанного крестом, — колокольня бывшего мужского Новоспасского монастыря, возведенного почти полтысячи лет назад для защиты Первопрестольной от врага.

На широком монастырском дворе некогда гулял архимандрит Никон, впоследствии возведенный в сан патриарха и оставшийся в истории как реформатор церкви, отправивший в ссылку мятежного попа Аввакума. К своему счастью, Никон теперь не может увидеть, во что стараниями последующих поколений превратилась некогда грозная обитель монахов-воителей — всюду грязь, мусор и мерзость бесхозяйного запустения, гибельные условия для уникальных фресок, которые мракобесы от атеизма чудом не успели запродать Западу в первые годы советской власти.

Тяжело вздохнув — как-то безотрадно все это, когда душит, не давая продохнуть, дефицит во всем, даже в памяти, — Купцов свернул в сторону от шумной Таганской площади. Отыскав старый кинотеатр, предъявил пожилой билетерше удостоверение и, уверив ее, что он не собирается смотреть в зале фильм, прошел через фойе к неприметной двери, ведущей в подвал. На ней красовалась облупившаяся табличка «Посторонним вход воспрещен». Рядом — эмблема мужского туалета, который можно найти с закрытыми глазами, только по запаху.

Толкнув дверь с табличкой, Купцов убедился, что она не заперта. Шагнув за порог, он начал спускаться вниз, в сырую темноту подвала. Ступени лестницы были выбитые, щербатые, а сбоку тянулась отполированная множеством ладоней водопроводная труба, укрепленная на вбитых в некрашеную стену крюках и должная заменить перила.

Внизу, на крохотной площадке, оказалась еще одна дверь, сквозь щели которой пробивался слабый мигающий свет. Открыв ее, Иван очутился в полумраке, разорванном светом проектора. Нескладный, заросший до глаз волосами человек копошился около афиши, усердно малюя на ней огромной кистью.

— Кто там? — недовольно обернулся лохматый, пытаясь разглядеть незваного гостя.

— Это я, Буня, — проходя в комнату, откликнулся Иван.

— Никак гражданин Купцов? — выключая проектор и зажигая верхний свет, ошарашенно пробормотал Буня. — Призрак отца Гамлета… Вас же, говорили, услали куда-то из Белокаменной? Неужто вернулись? Или у меня мальчики кровавые в глазах?

Хозяин мастерской смахнул со стула грязные кисточки, постелил на него свежую газету и широким жестом предложил гостю присесть, а сам отошел к недоконченной афише, на которой уже просматривались контуры грубого мужского лица.

— Нет, — присаживаясь на предложенный стул, улыбнулся Купцов, — я не призрак. Можешь пощупать. Принимаешь гостя?

— Ну, смотря какого, — буркнул хозяин, доставая недопитую бутылку пива. Обтерев ее горлышко ладонью, он сделал добрый глоток.

— А ты, стало быть, окончательно порвал с «системой» и на трассу больше ни ногой? — осматривая мастерскую, протянул Иван. — Решил вернуться к старому ремеслу?

— Так и вы свое ремесло не забываете, — усмехнулся Буня. — Нашли вот.

— Сыск не ремесло, — назидательно заметил Купцов. — Сыск — это искусство.

— Пива хотите? — не зная, чем занять руки, и скрывая охватившее его беспокойство, предложил хозяин.

Неожиданное появление Купцова, которого он надеялся более никогда в своей жизни не видеть, выбило Буню из колеи. Как он радовался, узнав, что Ивана перевели из Москвы в далекий город и, как поговаривали, навсегда. Есть Бог на небесах, есть, услышал Он молитвы бедного Буни и услал въедливого сыщика подальше. Нет, Иван Николаевич, конечно, не в пример многим милицейским: особо не матерится, руки не распускает, разговаривает вежливо, тюрягой попусту не грозит да и мелкими делишками не занимается. Серьезный мужчина, однако с юмором и в себе уверенный, понимающий других людей. Но уж больно тяжелый, как стотонный пресс, — давит и давит, вроде бы мягко так, внешне незлобиво, — а не вздохнуть и не вырваться. И вот сейчас опять появился! Зачем ему бедный Буня, что там у сыщика приключилось?

— Спасибо, — отказался Купцов, — или ты забыл, что я не употребляю?

— Нет, почему. — Буня никак не мог нащупать в разговоре верный тон, а грубить не хотелось: кто его знает, как все дальше повернется? — Помню. Вы счастливый, воля есть, а я вот балуюсь… Сразу хочу сказать, — решился он, не желая более тянуть, — предупредить хочу. Нет больше Буни, кончился совсем. Остался гражданин Носов Николай Кузьмич, вернее, товарищ Носов. Вот так… Я теперь, дорогой гражданин Купцов, полностью чистый перед вами, работаю, как видите.

— Вижу, — согласился Иван, доставая сигареты. — У тебя курят? Ну и как, нравится?

— Чего? — подозрительно уставился на него хозяин мастерской. С этим милиционером никогда не знаешь, какого подвоха ждать. Поэтому стоит ухо держать востро.

— Работать, — пояснил Иван.

— А-а, — облегченно протянул Носов. — Ничего… Правда, платят маловато, но я еще подрабатываю Главное — мастерская есть, писать можно. Это все так, ерундовина, — он пренебрежительно кивнул на незаконченную афишу, от которой шел густой запах свежей краски, — баловство для заработка.

— А для души? — прищурился Купцов.

Буня стрельнул в него недоверчивым взглядом, потом, немного поколебавшись, что не укрылось от внимательно наблюдавшего за ним Купцова, полез за груду афиш и старых досок. Порывшись там, достал небольшое полотно и поставил на стол.

— Для души — вот…

Иван всмотрелся. Разбитое окно, керосиновая лампа на деревянном подоконнике, щербатая глиняная кружка и раскрытая книга, а в глубине отражается в зеленоватом мутном зеркале женская фигура со свечой в руке. Волосы у женщины распущены и свободно падают по плечам, прикрытым тонким кружевным платком, а на лице застыло выражение скорби и удивления.

— «Ожидание», — явно стесняясь и надеясь на похвалу, тихо сказал Носов.

— Ничего, — примяв в пустой консервной банке окурок, скупо похвалил Купцов, уловивший в картине явное подражание Константину Васильеву.

— Ничего, — скорчив гримасу, обиженно передразнил Буня. — Со временем лучшие картинные галереи мира будут оспаривать право выставить мои полотна. Ничего! У нас никогда не понимали тех, кто идет впереди, а потом начинаем локти кусать, да поздно. Я, может, свою выставку готовлю. Теперь проще стало с этим делом, не так давят художников-неформалов. Авангардизм, понимать надо!

— Где выставка будет? — улыбнулся Иван. — И когда?

— Пока не знаю, — беззаботно отмахнулся Носов, пряча полотно за старые афиши. — Кругом вот такие все… Ничего!

— Ладно, не обижайся, — примирительно заметил Купцов. — В картинах авангардистов я действительно не очень разбираюсь, ты уж прости, не силен. А вот другие твои произведения я ценил, как знаток высшего класса. Помнишь, рисование фальшивочки? Накладные, бланки, печати? Красиво было сделано, со вкусом.

— Что было, то прошло. — Буня протянул руку к недопитой бутылке с пивом, но передумал и отставил ее подальше. Разговор перестал ему нравиться.

— Прошло ли? — подался вперед Иван, цепко глядя прямо в глаза хозяину мастерской, и тот под его взглядом беспокойно заерзал. — Тут недавно проскочила одна штучка, вроде твоей прежней работы… Уж не ты ли, дорогой, за старое взялся?

— Мало ли спецов по этой части? — с трудом отводя в сторону глаза, промямлил Буня. Господи, неужели с появлением этого аккуратного, подтянутого сыщика начнется прежний кошмар?

— Мало, дорогой гражданин Носов, мало. Билеты на Ла Скала не ты рисовал? Может, по молодости лет соблазнился? Сознайся, все одно — дело прошлое, чего уж теперь темнить?

— Не-е, это не я. — Хозяин мастерской выставил перед собой ладони, выпачканные краской. — Но тоже классная работа.

— Откуда знаешь? — насторожился Купцов. — Ведь не ты делал?

— Говорили, — равнодушно пожал плечами Носов. — А кто, не помню, сами знаете, давно все было и быльем поросло. Стоит ли разгребать зловонные ямы? Охота вам копаться во всяком окаменелом дерьме? Неужели не надоело? Я вот жениться собираюсь.

— Может статься так, что придется на время подождать с женитьбой, — вздохнул Иван, сокрушенно разведя руками. — Есть у меня, дорогой гражданин Носов, серьезное подозрение, что ты по просьбе неких друзей сделал одну фальшивочку… Не возражай, — предупреждающе поднял он руку, — дело там слишком серьезно повернулось.

— Не делал я ничего! — Буня обхватил плечи руками, словно ему вдруг стало холодно.

Шумела вода в канализационной трубе, стекая вниз, в отстойники коллектора, глухо доносились сквозь перекрытия здания пальба и музыка: наверху, в зале, крутили французский фильм, и Носов подумал, что наигранные страсти не сравнятся с теми, которые здесь сейчас берут за горло рукой незвано пришедшего милиционера, бесцеремонно вторгшегося в его, казалось, успевшую наладиться жизнь. И разговор этот, полный скрытых намеков и угроз, похож на прогулку по тонкому льду, когда каждый тянет другого к своему берегу или пытается спихнуть в темный провал полыньи с равнодушно готовой принять жертву водой.

— Ты мне это докажи, — вкрадчиво предложил Иван, и Буне стало страшно от того, что на него надвигается неумолимая сила, словно незримо стоящая за спиной непрошеного гостя.

— Вы о презумпции невиновности слыхали? — сделал он робкую попытку вырваться на волю из сплетенных ему сетей.

— Приходилось, — усмехнулся Купцов, — но я тебя не нарами пугаю.

— Да? — вскинулся Носов. — Просто пришел и поговорил, да? Только и всего, что напомнил ненароком о прошлом? Когда же ты от меня отцепишься, а?

— Ну-у, милый, прошлое ты сам для себя сковал, не я его тебе таким сделал, что никак не отпустит. Давай-ка лучше по-хорошему…

— Это как? — Буня дотянулся до бутылки с пивом и жадно опорожнил ее: в горле аж скребло от нервного напряжения.

— Ты ведь меня знаешь? — спокойно начал Иван, не обращая внимания на мину, которую скорчил Носов, словно говоря: еще бы мне не знать? — Помогал я тебе, когда ты собирался нормальным человеком стать и тусовался в «системе»? Помоги и ты мне.

— В стукачи зовешь? Прикажешь выпить с корешками, потолковать по душам, а потом заложить их со всеми потрохами?

— Слушай, — поднялся Купцов, — где ты корешков нашел? Среди блатных? Раз становишься человеком, так и будь им.

— Господи, да чего тебе надо? — сморщившись, простонал Буня. — Не любоваться же ты на меня приперся?

— Это точно, не любоваться. Знать мне надо, кто фальшивые билетики на итальянскую оперу делал.

— Зачем, зачем знать? — проведя ладонями по лицу, словно сдирая с него налипшую паутину, прошипел Носов. — Сам сказал: дело прошлое!

— А прошлое за сегодняшний день цепляет, вроде как у тебя, — уже от дверей обернулся Купцов. — Тот, кто билеты рисовал, сделал недавно фальшивый бланк. Через это одного человека уже убили и тяжело ранили мать двоих детей, которая сейчас лежит в реанимации, и неизвестно, выживет или нет. А те, кто убил, гуляют на воле и могут натворить новых дел. Думаешь, Ване Купцову тебя надо придавить и застращать? Нет, Носов, я потому к тебе пришел, что навел справки и поверил, что Буня умер и похоронен, а остался только Носов, ставший человеком и сам похоронивший Буню.

— Погоди, — шагнул к нему хозяин мастерской, — откуда известно, что рисовал один и тот же человек?

— Экспертиза установила. Знакомо тебе такое понятие?

— Знакомо… Только противно все это. Забывать уже начал.

— Поможешь? — прямо спросил Купцов.

— Попробую, что же остается делать? Загляни через несколько дней. Но только железный уговор: узнаю — не допытывайся, где и у кого, а за точность я ручаюсь…

Прикрыв дверь, Иван снова очутился в полумраке. Почти ощупью отыскав первую ступеньку лестницы, начал подниматься наверх, туда, где в фойе летели из динамиков слаженные голоса пионерского хора: «Эх, хорошо в стране Советской жить!»

Глава 2

Жирная рыжая крыса лениво шествовала от помойки к пищеблоку, высокомерно не обращая внимания на проходивших поблизости людей и только слегка припуская рысцой, когда они слишком приближались. Добравшись до отдушины в фундаменте нужного ей здания, она не спеша нырнула в темноту подвала и скрылась.

Заинтересованный Бондарев приостановился — давно такого не приходилось видеть в самом центре города, да еще на больничной территории. Хотя живут же крысы на всех московских овощехранилищах, и ничего, не помирают от вегетарианской пищи, а, наоборот, веселы и упитанны, поскольку вкупе с местными работниками кушают все самое лучшее. Отчего бы не жить крысам и здесь, на зеленом пятачке, зажатом с одной стороны проспектом, по которому бесконечной чередой гонится за убегающим временем железное стадо дымящих автомобилей, а с другой — старым, давно уже ставшим тесным парком, зелень деревьев которого покрывается каждый год налетом серой, смешанной с бензиновой гарью городской пылью.

Вздохнув, Бондарев направился к старым желтоватым больничным корпусам, отметив для себя, что вечером здесь, должно быть, темно, поскольку на фонарях явно экономят.

Отыскав отделение хирургии, он получил короткий, не по росту халатик и, кое-как натянув его на могучие плечи, поднялся в ординаторскую. Врач, заранее предупрежденный по телефону, ждал.

— Долго, пожалуйста, не говорите, — украдкой подтянув зеленые хирургические штаны, попросил он Бондарева. — Она слабая еще. Ну, пошли?

«Совсем мальчишка, — выходя следом за ним в коридор, подумал Саша, — даже штаны по-мальчишески подтягивает, а поди же ты, вытащил Лушину с того света».

— Вы, пожалуйста, не говорите ей о племяннике, — приостановившись перед дверью палаты, заглянул в лицо Бондареву врач. — Боюсь ухудшения. Обещаете?

— Минут десять мне дадите? — спросил Саша.

— Постарайтесь все же покороче.

Заверив, что он не собирается утомлять больную, Бондарев вошел следом за хирургом в палату, сразу словно окунувшись в полумрак и запах лекарств. На высокой кровати, опутанная проводами датчиков и трубочками капельниц, лежала Лушина, до подбородка закрытая простыней.

— Вот, гости к вам, — привычно взяв ее запястье и проверяя пульс, улыбнулся врач. — Как у нас сегодня?

Маша слабо улыбнулась в ответ, и Бондарев поспешил представиться:

— Я из милиции, Александр Алексеевич.

— Присаживайтесь, — подал ему белую больничную табуретку хирург. — Заглянете потом ко мне?

— Обязательно, — благодарно кивнул Саша и повернулся к больной: — Давайте поговорим, только обещайте мне не волноваться. Надо восстановить картину произошедшего в вашей квартире. Сколько их было?

— Четверо, — слабо шевельнулись губы Маши, и Бондареву пришлось немного наклониться к ней, чтобы услышать ответ.

— Молодые, старые? Какого возраста?

— Трое молодые… Один не очень… Трудно теперь сказать. — Она задышала чаще, на лбу выступили мелкие капельки пота.

— Кто стрелял?

— Молодой… И пожилой, лысый.

«Лысый, это уже кое-что, — немного оживился Саша, — примета, которую просто так не спрячешь. Расспросить бы ее подробнее, да больно слаба, прав хирург».

— Сильно лысый? — улыбнулся он. — Где волос не хватает? На лбу или на затылке?

— На лбу… Залысины.

— Кто-нибудь из них был одет в форму милиции? Или в какую другую?

— Нет. — Она прикрыла глаза, и Бондарев понял, что ей очень тяжело говорить и вспоминать то утро, когда раздался роковой звонок в дверь квартиры. — До них скорая была… Ошиблись.

— Вот как? Интересно.

— Сеня как? — Маша открыла глаза.

— В реанимации. — Бондареву стоило труда не отвести взгляда, и он поспешил перевести разговор на другую тему. — Почему они пришли к вам?

— Не знаю… Вроде мы как все. Сеня говорил, у Котеневых тоже были.

— Сеня говорил? — заерзал на табурете Саша. — В то утро говорил, да? Откуда он узнал?

— Муж сказал… Я так поняла.

— А кто эти Котеневы? Я правильно называю фамилию?

— Он работал с мужем… Давно.

В приоткрытую дверь палаты заглянул врач и сделал Бондареву знак, что пора заканчивать разговор.

— Выздоравливайте. — Саша встал, и тут же в палату вошел хирург, как бы торопя его поскорее уйти и дать больной покой. — До свидания… Кстати, вы знаете, где живут Котеневы?

— Недалеко от нас, — почти прошептала Маша, а хирург потянул Бондарева за полу халата к выходу.

— Вы и так говорили с ней двенадцать минут, — недовольно буркнул он, прикрывая дверь реанимационной палаты.

— Простите. Когда дадите еще поговорить?

— Не знаю, — пропуская Бондарева в ординаторскую, честно сказал хирург. — Муж грозился ее перевести в другую клинику, как только можно будет транспортировать. Наша, как ему кажется, недостаточно хороша. Присаживайтесь. Хотите чаю?

— Спасибо, — отказался Саша. На его непросвещенный взгляд абсолютно здорового человека, больница была как больница: запах дезинфекции, старый линолеум на полу, покрашенные блеклой масляной краской стены, больные в застиранных халатах и пижамах, с кухни тянет пригорелым молоком и на лестнице стоит очередь к телефону-автомату: кто на костылях, кто придерживая рукой швы. — Чем же плоха больница? — закурив с разрешения врача, усмехнулся он. — Впрочем, любая больница…

— Кормят скудно, — вздохнул хирург, — лекарств нет. Мы же не «кремлевка». Сами знаете, давно расслоились и жизнь и смерть. Теперь и помереть стоит недешево. Я недавно бабку хоронил, знаю. Да что об этом. Я вам про пищу сказал, а больному надо хорошо питаться. Ладно, если такие, как Машин муж, будут икру таскать сумками, а если нет? Переведет ее от нас скоро, сам обещал.

— Икру, говорите, таскает сумками? — покачал головой Бондарев. — Заботливый. А куда хочет перевести, в какую клинику?

— Найдет куда, если деньги есть, — желчно усмехнулся хирург. — Теперь за деньги все можно. Все становится товаром, кооперативы медицинские открываем, а лучше бы систему спасения пострадавших на дорогах организовали. Не хуже меня знаете, наверное, сколько в городе травм и увечий? А когда гололед и тротуары не чистят? Все отделения битком забиты. Зато строим дворцы для аппарата: по нестандартному проекту, из кирпича, с улучшенной планировкой квартир и даже с детским садом для элитарных детей. А у нас линолеум не на что сменить. На всю Москву всего двенадцать травматологических бригад с реанимобилями. Скорость движения в городе у них двадцать пять километров в час, и оказать помощь они могут не более чем двадцати процентам нуждающихся. Вот куда надо бы деньги вкладывать. Да и у вас, как я в газетах читал, дела не лучше.

Саша промолчал. А что говорить? Вихрастый хирург, мальчишеским жестом подтягивающий зеленые штаны, кругом прав.

Лушин носит жене икру сумками? Следовательно, у Александра Петровича сохранились прочные связи в торговле и есть на что покупать деликатесы. Конечно, когда такое несчастье случается в доме, ничего не пожалеешь, но все же стоит это пометить для себя, равно как и желание перевести жену в другую клинику.

— Крысу я у вас во дворе видел, у помойки. Много их тут? — сминая в пепельнице окурок, спросил Бондарев.

— Травим, — устало откликнулся хирург. — Общепит в парке, у нас пищеблок, город грязный, в каждом доме тараканы, в подвалах комары плодятся, санитарная служба слабая. В общем, проблем масса, и, когда они будут разрешены, я, например, не знаю.

— Я тоже, — вынужден был признаться Саша. — У нас их не меньше. Спасибо, что дали поговорить.

Он попрощался и спустился вниз, сдавать тесный, не по его росту белый халатик. Выйдя на крылечко больничного корпуса, постоял, глядя на небо и раздумывая — куда теперь? Надо, наверное, в первую очередь установить знакомого Лушина по фамилии Котенев, выяснить адрес его местожительства и место работы.

Заложив руки за спину, Саша медленно пошел по пустому больничному двору. Проходя мимо здания, в отдушине фундамента которого скрылась наглая рыжая крыса, он приостановился и, наклонившись, заглянул в темное отверстие. Оттуда пахнуло сырым холодом и каким-то мертвенным запахом. Настороженному уху почудились тревожные шорохи и приглушенные писки, словно в мрачной глубине подвала, скрытые темнотой, клубком катались по гнилым доскам пола мерзкие рыжие твари, справляя свой непонятный и жуткий обряд.

Бондарев невольно отшатнулся, как будто из отдушины вот-вот могла высунуться усатая морда с оскаленными желтыми резцами и тяпнуть его за нос, чтобы не подглядывал. Мерзость!

«Драконы!.. — брезгливо вытирая лицо носовым платком, криво усмехнулся Саша. — Мудрит Ванька, романтизирует. Какие там драконы? Разжиревшие, наглые крысы, выросшие до гигантских размеров, а не драконы. Причем не исключено, что за меньшей крысой прячется большая, лениво, но настороженно выжидая, пока удастся отгрызть свою долю добычи, пожрав первую крысу, уже успевшую впиться зубами в лакомый кусок».

Прикурив, он побрел к выходу из больничного садика, сладко попыхивая папиросой и размышляя о не слишком веселой жизни обыкновенного сыщика.

Следователь, сыщик, адвокат — герои многих фильмов и книг, люди романтических профессий, якобы отмеченных печатью высокого, постоянно оттачиваемого интеллекта. Как же теперь они бледно выглядят, в условиях коррупции, бешенства цен, несовершенства законодательства, дефицита, засилия аппаратных методов руководства милицейскими подразделениями.

Да чего только не вытворяли с милицией. Однажды, еще в середине пятидесятых годов, загнали курсантов средней школы на трибуны недавно построенного стадиона в Лужниках и приказали топать сапогами что есть мочи, желая проверить — не обрушатся ли перекрытия? При этом те, кто отдал приказ, предусмотрительно стояли на середине футбольного поля.

Естественно, курсанты топать ногами отказались — разве для этого они надели милицейскую форму? Многое и сейчас напоминает этот кошмарный в своем идиотизме случай…

Денек у Зуева не заладился с самого утра — бывает так, что все с самого начала пойдет наперекосяк, хотя до этого вроде бы никаких примет близких неудач не замечалось.

Вчера он ходил в клуб, где гастролировал какой-то провинциальный театр с участием болгарских актеров в новомодной пьесе. Сам Зуев театралом не был, но пригласила знакомая девица, к которой он неровно дышал, и поэтому не стоило отказывать. Зал оказался полупустой, уселись, где хотели, на задних рядах. Пьеса была скучная, и Зуев все внимание уделил круглым коленкам знакомой. Сначала тихонько, потом смелее он начал гладить их, забираясь все выше. Она не отталкивала его руку, и это ободряло. Обняв ее за плечи, он жарким шепотом предложил бросить занудное просвещение и поехать к нему, послушать музыку. Поехали.

Дома, включив стереосистему, Зуев быстренько выставил на стол бутылку вина и нехитрую закуску; потом она пошла в ванную, а он разобрал постель. Не успели лечь, как в двери начали трезвонить и стучать.

Чертыхнувшись, Зуев вышел в прихожую, решив, что где-то протекло и теперь разъяренные соседи жаждут снять с него скальп. Но, как оказалось, забрел хмельной дальний родственник, возвращавшийся из походов по столичным магазинам и искавший ночлега. После долгих препирательств удалось его спровадить, пожертвовав недопитой бутылкой вина, но настроение было уже безнадежно испорчено — кому понравится неожиданный визит в такой ответственный момент?

Заснули поздно, почти в середине ночи, но поспать толком не успели, поскольку под окнами зарычали мотоциклетные моторы — неугомонные пацаны вздумали гонять на своих трескучих мопедах. В доме зажглись окна, кто-то с верхнего этажа вышел на балкон и гулким басом обложил ночных ездоков матом, пригрозив вызвать милицию. Зуев тоже прошлепал босиком к окну — балкона в его «малолитражной» квартире не наблюдалось — и выглянул. Внизу, в сереньком свете нарождающегося утра, сбились в кучку десятка полтора юных рокеров в кирзовых сапогах с подвернутыми голенищами и украшенных бляшками куртках. Лениво поругавшись с обладателем гулкого баса, они оседлали своих «кузнечиков» и затарахтели в сторону другого микрорайона.

— У тебя чего, каждую ночь концерты? — зевнув так, что захрустело за челюстями, спросила знакомая.

Зуев не ответил. Потянув на себя одеяло, он захотел согреться и заснуть. Уже возникло сожаление, что поддался похоти и притащил к себе эту глупую телку.

Утром он встал с тяжелой головой. Она что-то говорила, доказывая, что не принадлежит к «этим» и чтобы он не думал так легко отнестись к сложившимся между ними отношениям…

Ее голос, еще вчера казавшийся столь приятным и волнующим, сегодня утром показался скрипучим, прокуренным и занудливым. Без макияжа и теней на веках ее личико выглядело бледным и испитым, а глаза мутными и припухшими. Плохо расчесанные волосы свешивались на лоб, и вызывала раздражение идиотская привычка причмокивать губами. Злой до невозможности от недосыпания, Зуев прямо и откровенно предложил ей немедленно убираться.

— Куда? — удивленно округлила она глаза.

— А куда хочешь, — ответил он, повернувшись к ней спиной. — Пошла вон!

Через пару минут в прихожей хлопнула дверь, а перед тем до него донеслось несколько весьма крепких выражений. Но он не отреагировал. Только когда дверь хлопнула, почувствовал облегчение и, успокоившись, крепко заснул.

Проснулся ближе к обеду и, поглядев на часы, вскочил, заметавшись по комнате — единственной в квартире. Он же сегодня выходит во вторую смену! Наскоро выпив чаю на кухне и не ощутив вкуса бутербродов, Зуев вылетел на улицу.

Чистое утром небо успело покрыться серыми облаками, обещавшими дождь, парило, в метро было душно, и настроение опять стало портиться. Тем более он забыл захватить зонт.

Родной таксопарк стоял там, где ему и положено. Кивнув «вратарю» — так водители именовали вахтера, — Зуев прошел на территорию и отыскал свою лайбу, сиротливо приткнутую сменщиком около забора. Таксопарк старый, теплых боксов для всех машин не хватает, а план гнать надо, хоть кровь из носа.

Получив необходимые для выезда на линию бумаги, Зуев уселся в кабину и, закурив, проверил содержимое бумажника. Работать не хотелось — машина старая и дышит на ладан, погода, судя по всему, сегодня будет дрянь, а если, погнавшись за длинным рублем, заберешься с каким-нибудь клиентом в пригород, то потом можешь сам оттуда не выползти, разве только за бабки вытянут тебя на веревке.

Конечно, психология таксиста значительно отличается от психологии остальной части населения — пассажиров. Таксист давным-давно рассматривает государственную машину как свою собственную — куда хочу, туда везу. С другой стороны — как не ловчить бедному водиле? Когда вернешься со смены, заплати при въезде «вратарю» — закон, все дают. В отделе технического контроля дай дежурному механику, потом откинь диспетчеру. Когда заполнишь бумаги и сунешь в щель сумку с выручкой, не забудь бросить и кассиру, чтобы правильно все посчитал.

Так, незаметненько, уходят бабки. К примеру, если проходишь со своей лайбой техобслуживание, то не греши — дай деньжат механику, который ставит печать на документ, а если надо ремонтироваться, то и слесари слупят с тебя под предлогом того, что они не ездят за ворота и не могут там настричь бабок со всяких лохов. Одна отрада, что ремонт пополам со сменщиком.

Правда, никто тебя не неволит и за горло не берет — не хочешь, не отстегивай, но тогда решай свои проблемы в гордом одиночестве. Но как их решишь, если ничего нет?

Да, текут денежные ручейки из твоего кармана, дорогой Зуев. Все знают об этом и помалкивают, хотя известно, что то в одном таксопарке, то в другом пересаживается начальство с персональных автомобилей и из мягких кресел в зал суда, на скамью подсудимых. Недавно потолковали с одним старым мастером за кружечкой пивка после смены, так тот «открыл глаза».

— Дальше, то есть выше, наши бабки тоже стригут кто во что горазд, — потягивая пивко, авторитетно рассуждал коллега по баранке, заговорщически подмигивая Зуеву. — Диспетчеры несут дань старшему диспетчеру, а тот выше отдает, заму по эксплуатации. Механики колонны тащат к начальнику колонны. Хочешь получить новую лайбу? Дай взятку начальнику. Хочешь, чтобы механик не осматривал машину, не проверял показания спидометра и его пломбу, а только расписался в путевом листе? Гони монету…

Слушая его, Зуев согласно кивал — известное дело, зря распинается мастер, и без него знаем. Возьми обязательство перевыполнить план, так тебе начальство руки будет пожимать, хвалить, хотя прекрасно понимает, что липу гонишь внаглую.

Где взять бензин для перевыполнения плана? Свыше лимита не получишь, а экономить не на чем. Холостой пробег идет сверх нормы, а горючее лимитировано для каждого водителя — ищи тогда выгодные рейсы, отказывай пассажирам, втирайся в дальнобойщики или шустри около вокзалов и аэропортов. А там на старенькой лайбе делать нечего. Из общего пробега в сто кэмэ проехать без пассажира имеешь право всего двадцать три, остальное обязательно с включенным счетчиком. Если не выдал положенный коэффициент платного пробега, то вытянут на ковер и начнут мозги вправлять: «Не умеете работать!» А что значит — уметь работать?

Докурив, Зуев аккуратно затушил окурок, вылез из машины и поболтал минут пять со знакомыми водителями — выезжать за ворота не хотелось, хотя и на территории парка ничего не высидишь. Но не хотелось, и все. То ли до сих пор угнетало воспоминание о бестолковой телке, ночевавшей сегодня в его маленькой холостяцкой квартирке и оказавшейся опять типичным «не то», или не прошло до конца раздражение, вызванное поздним визитом поддатого родича? А может быть, не давала покоя злоба на малолеток, разъезжающих по ночам на стрекоталках?

Наконец он решился. Усевшись за руль, включил зажигание и медленно тронул с места. И тут же, словно подкараулив, начал сеять с небес мелкий дождичек, черня асфальт двора и сделав рябым лобовое стекло. Аккуратно вырулив между машинами, ожидавшими своей очереди на мойку, Зуев чуть увеличил скорость и подкатил к воротам. Он хотел лихо проскочить на скорости мимо «вратаря», уныло сидящего в своей будке, как вдруг заметил до жути знакомую фигуру, мокнущую под дождем посреди дороги. Нога Зуева нажала на педаль тормоза.

Человек в шляпе с поднятым воротником стоял, широко расставив ноги, словно он врос в мокрый асфальт и никакая сила не способна была его сдвинуть с места, которое он выбрал. Упрямо наклонив лобастую голову, он глядел на машину Зуева, и тому вдруг показалось, что стоящий за воротами таксопарка человек уперся ему взглядом прямо в глаза.

Таксисту стало душно. Рванув ворот рубахи и не замечая, что оторвал пуговицу, он, в каком-то шальном, помутившем разум отчаянии, надавил на педаль акселератора. Машина прыгнула вперед — раздавить, смять этого человека, вновь возникшего на его пути, впечатать его в мокрый асфальт, чтобы никогда больше не видеть. Никогда!

Увидев несущийся на него автомобиль, человек на дороге не изменил позы, не вытащил рук из карманов плаща, не заметался, не отпрыгнул в сторону — и нервы Зуева не выдержали. Дико закричав, он ударил по тормозам. Старенькая лайба, судорожно дернувшись, развернулась и застыла, не дотянув до стоявшего на дороге человека буквально нескольких сантиметров.

Обессиленно закрыв глаза, Зуев откинулся на спинку сиденья, не слушая, что кричит выскочивший из своей будки «вратарь», поминавший его такими матерными оборотами, которые впору было бы записывать, чтобы щегольнуть потом в курилке перед остальной шоферской братией. С какой-то обреченностью Зуев слышал, как открылась дверь машины и стоявший на дороге человек сел рядом с ним, принеся в салон запах дождя, городской пыли, крепкого одеколона и табака. Хлопнула закрывшаяся дверца. Вот они опять вдвоем, в тесном мирке салона лайбы.

— Нервы сдают? — недовольно буркнул человек в мокром плаще. — Валерьянку пей на ночь, говорят, помогает.

— Чего тебе надо, Купцов? — не открывая глаз, сиплым шепотом спросил Зуев. — Чего?!

Сзади засигналил другой водитель, торопившийся выехать на линию, опять бешено заорал «вратарь», приказывая освободить дорогу.

— Трогай, чего стоим? — Иван слегка толкнул Зуева в плечо. — Слышь, сзади надрываются.

Открыв глаза, Зуев послушно включил зажигание и вырулил к обочине, освобождая проезд. Затылок у него ломило, как перед грозой, когда начинаются перепады давления, руки подрагивали от нервного напряжения, и он только сейчас понял, что действительно чуть было не отправил опера на тот свет. Затаскали бы потом, как пить дать, да разве объяснишь, что на тебя накатило, когда его увидел?

— Счетчик-то включи, — миролюбиво напомнил Купцов, доставая из кармана плаща мятую пачку сигарет.

— Чего тебе надо? — закрыв лицо ладонями, глухо спросил Зуев.

— Потолковать. — Иван прикурил, помолчал, глядя на мутные дождевые капли, стекающие по лобовому стеклу. Протянув руку, сам включил щетки дворников, и они заскрипели, слизывая сырость со стекла. — Старенькая у тебя машинка, — стряхивая пепел, заметил Иван. — План привозишь?

— Слушай, Купцов, — отнял руки от лица Зуев, — кончай тень на плетень наводить. Я же тебя сейчас придавить мог, раскатать в блин! Ты что, не понимаешь? Зачем на дороге встал, покрасоваться?

— Нет, просто боялся тебя пропустить. Дома телефон не отвечает, а в парк мне соваться не хотелось. Зачем тебе лишние разговоры? Потому и стоял, ждал, когда выедешь. Я же сказал: потолковать надо.

— Не о чем нам толковать, — хмуро ответил Зуев. — Если ты как пассажир, то говори, куда ехать. Отказывать в передвижении нам запрещено.

— Тогда вези к метро. К тому, которое поближе, — усмехнулся Иван.

Зуев включил счетчик и, несколько раз вздохнув, чтобы окончательно успокоиться, поехал.

Купцов сидел рядом молча, сосредоточенно сосал сигарету и смотрел прямо перед собой. Скосив на него глаза, Зуев отметил, что Иван Николаевич постарел. Да, и опера время не щадит, оставляет свои отметины, но нахальство и нахрап у него прежние, как в молодые годы.

— Чего молчишь? — не выдержал Зуев. — Пришел про старое напоминать? Знаю я вас! Как чуть чего, так по прежним адресам гоняете, ни себе ни людям покоя не даете. Тяжелый ты человек, Иван Николаевич. Нет бы жил как все, а то роешься в чужом дерьме и еще норовишь им все вокруг вымазать под благовидным предлогом интересов правосудия.

— Это не я тяжелый, — приоткрыв окно, чтобы выбросить окурок, откликнулся Купцов. — Это система, в которой я работаю, тяжелая. Навроде маховика: набрала обороты и пока еще начнет крутиться в другую сторону. И я кручусь вместе с ней. Потому и подумал: не навестить ли Игорька Зуева? Потолковать с ним, как со знающим человеком, глядишь, присоветует чего?

— Я тебе не советчик, — фыркнул уже отошедший от нервного стресса Зуев, — тоже мне нашел гадалку. Вон твое метро. И больше у ворот не стой, а то в следующий раз могу в последний момент передумать или тормоза откажут. Лайба у меня действительно старая.

Он выключил счетчик и, довольный собой, повернулся к Ивану. Тот полез в карман и вытащил сломанную отвертку:

— Твоя? Вроде ты именно такой двери у машин открывал?

— Не моя, — отвернулся Игорь. — Не бери на понт.

— Есть такое понятие, как почерк преступника, — убирая отвертку и выгребая из кармана горсть мелочи, спокойно ответил Купцов. — А в одном неприятном случае почерк твой. И отверточка нашлась. Вот, к примеру, отправлюсь я в твой парк и начну спрашивать, не видел ли кто у тебя этакой отверточки…

Рассуждая, он неспешно отсчитывал на ладони медяки, складывая их стопочками на торпеде. Заерзав, Зуев съязвил, скрывая беспокойство:

— На паперти, что ли, стоял? Или зарплату вам теперь медью дают, чтобы больше казалось?

— Ага, — беззлобно согласился Иван, — угадал, именно, чтобы больше. Так вот, узнают отверточку? А ей машинку открыли, угнали, совершили тяжкое преступление и бросили. Дай, думаю, у старого знакомого спрошу, не его ли отверточка там осталась?

— Не его, — сгребая мелочь, зло ответил Зуев. — Не пришьешь мне, не надейся. Теперь прошло время, когда вы одни кругом правы!

— Прошло, это ты правильно сказал. А вот кто под Игорька Зуева работает, надеясь его вместо себя на нары отправить или куда еще похуже? Не знаешь?

— Вот ты о чем? — слегка присвистнул таксист. — Решил, значит, моими руками свои делишки обделывать? Ловко!

— Зачем же твоими? — обиделся Иван. — Просто потолковать хотел, посоветоваться, а ты машиной давить, фыркать, злиться. На сердитых, говорят, в аду воду возят, слыхал? Честно говоря, я надеялся через тебя быстрее до того умельца добраться, но, наверное, не получится. Бывай.

Открыв дверь, он вышел и, привычно засунув руки в карманы плаща, пошел к станции метро.

— Погоди! — приоткрыв окно, окликнул его Игорь. Когда Иван подошел, он спросил: — У тебя там что, действительно очень серьезное?

— Серьезней не бывает, — криво усмехнулся Купцов.

— Я подумаю, — нахмурился Зуев. — А ты это, зла на меня не держи. Как тебя увидел, в глазах потемнело: ведь ты же меня засадил, поганец.

— Дело прошлое, — поправляя воротник плаща и поеживаясь от холодного ветра, ответил Иван. — Каждый из нас сделал свое. Ты не хочешь мне дать ответ на вопрос? Но я все равно найду этого друга: поднимем старые дела, учеты, да мало ли у нас возможностей. Только будет несколько дольше. Вот так. Людей мне жалко, Зуев, потому и поехал к тебе по старой памяти.

— Подумаю, — повторил таксист. — Телефон оставь, на всякий случай. Рожу мне твою видеть противно, а позвонить, может, позвоню.

Глядя вслед уходившему Купцову, он подумал, что, наверное, стоит заглянуть в гаражи, где обосновался Свекольный — тот всегда все про всех знает: кто откинулся из зоны после срока, кто недавно залетел, кто на гастролях и кто завязал. Расспросить Свекольного, послушать, что тот провещает, и сделать выводы для себя, а со звонком Купцову можно не торопиться — в его конторе любят корчить из себя задушевных и человечных, а как за горло прихватят, так вся их задушевность оказывается шитой белыми нитками.

С другой стороны — Ванька просто так не объявится, он мелочовкой не занимается, и, если пришел, значит, дело действительно серьезное. Если кто-то на самом деле работает под Игоря Зуева, то надо спасать собственную задницу от грядущих неприятностей — не хватало таскаться по уголовкам и доказывать, что ты не верблюд…

Рогачев пил чай и читал бумаги, подшитые в жестких картонных корочках, аккуратно перелистывая странички за верхние уголки. Поглядев поверх очков на вошедшего Купцова, он захлопнул дело и отставил недопитый стакан.

— Присаживайся. Намок небось? Хочешь кипяточком побаловаться? Нет? Ну, как знаешь… Какие новости?

— Разные. — Иван присел на диван, вытащил из кармана блокнот. — Топчемся пока на месте. Навестил я двух интересных старых знакомых. Один по фальшивочкам проходил, а другой машины вскрывал виртуозно. Поговорили, но ответной реакции на свои визиты я быстро получить не надеюсь.

— А учеты? — помешивая ложечкой в стакане, бросил Рогачев.

— Работаем, — вздохнул Купцов. — Упрекать людей в бездеятельности нет оснований. Бондарев был в больнице у потерпевшей. Привез интересные сведения: она говорит, что подобное нападение было на знакомого Лушина, некоего Котенева, проживающего неподалеку. Якобы об этом ей сообщил убитый родственник.

— Установили Котенева? — заинтересовался Алексей Семенович.

— Нашли. Узнаем, что за человек, и, думаю, надо к нему Сашу Бондарева отправить, пусть побеседует.

— Атака в лоб? — Сняв очки, Рогачев повертел их, потом раздраженно отбросил. — Надеешься на авось?

— Ну, Ключевский, знаете, писал, что расчетливый великоросс любит подчас очертя голову выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось.

— А если серьезно?

— Котенев наверняка полагает, что нам неизвестно о нападении на его квартиру, — улыбнулся Иван. — Можно застать его врасплох.

— Если нападение было, — заметил Алексей Семенович, — но его могло и не быть. Есть гарантии, что Лушин не солгал? Ведь он нам об этом ни словом не обмолвился, так? Почему молчит? Не знаешь? И я не знаю, а надо бы нам знать. Раненая ссылается на убитого родственника, а того уже ни о чем не спросить. Любезный Александр Петрович Лушин сделает круглые глаза, как и его знакомый Котенев, если даже к нему и приходили с самочинным обыском. Что тогда? Как в той сказке про мочало, начинай сначала? Думать надо, Иван, думать. Отчего Лушин молчит о произошедшем у Котенева, какая между ними связь, какие отношения? Как, наконец, могут быть связаны нападения на Котенева и Лушина, если на Котенева действительно напали? Видишь, сколько вопросов? А ты на авось.

— Я не упрощаю, — слегка надулся Купцов. — Перед визитом к Котеневу поработаем, выясним, как и где пересекались его жизненные пути с Лушиным, побеседуем с соседями. И потом, у Котенева есть жена. С ней стоит побеседовать.

— Стоит, — согласился Рогачев. Ему нравился оптимизм Ивана и не нравилось то, что в деле пока нет никакой ясности. Нутром вроде чувствуешь, что не так просто все между Лушиным и Котеневым, что не зря их посетили, а вот как доказать эту связь, как влезть в чужую жизнь и в чужую голову? Как узнать, какие там спрятаны тайны и какие бродят мысли? Свои сомнения и домыслы не выложишь на стол следователя или прокурора, не подошьешь к делу, не представишь как доказательства суду.

Могли у Котенева и Лушина потребовать дань, зная об их темных делах? А те ответили вымогателям отказом. Ну и завертелось-закрутилось — начали с запугивания, а дошло потом и до стрельбы. Могли прижать дельцов конкуренты, а пострадавшие не заинтересованы в разглашении своих дел, чтобы не связываться с органами милиции и не объяснять, откуда у них такие средства. Иван, помнится, рассказывал, что убитый родственник Лушина был весьма крепким физически человеком, — не пригласил ли его Александр Петрович для обороны от возможного нападения? Тем более родственная связь между ними весьма дальняя, чуть ли не седьмая вода на киселе. Но тогда получается, что Лушин знал, что под предлогом производства обыска к нему могут прийти преступники? Откуда он мог узнать об этом, от кого? Только от Котенева, если и на того уже покушались.

— Туго идет работа, — пожаловался Купцов, глядя за окно.

Рогачев не ответил. Отхлебнув из стакана остывшего чая, он тоже поглядел за окно. Дождь, испортилась погода, настроение ни к черту, мучает проклятое давление и полная несуразица с делом по разбойному нападению на квартиру гражданина Лушина. Работают ребятишки, стараются, не знают выходных, а топчутся на месте.

Затрещал телефон. Сняв трубку, Алексей Семенович привычно назвался и ответил, подавляя раздражение:

— Пока ничем порадовать не могу. Работаем. — Сделав знак Купцову, хотевшему уйти, чтобы он задержался, продолжил после долгой паузы: — Нет… Я все прекрасно понимаю. Но поймите и вы нас. В стране каждые полчаса совершается умышленное убийство, а мы работаем все в том же составе. Нет, я называю среднестатистические данные, а не конкретно по городу. Я доложу, как только появятся обнадеживающие результаты.

Положив трубку, он сказал Ивану:

— Слыхал? Звонят с самых верхов, погоняют. У всех есть родственники, знакомые, беспокоятся за своих, как будто мы привыкли работать не в полную силу, если нечто случилось с простым гражданином. Напоминают, что вооруженные преступники на свободе, как будто я сам об этом не знаю и пребываю в благодушии. Мне тоже тут несладко, тем более когда приходится говорить с людьми, в нашем деле ничего не смыслящими, но привыкшими приказывать и указывать. Сначала он спортивным обществом руководит, потом финансами занимается, а вскоре, глядишь, уже погоны нацепил и лампасы нашил: давай дальше руководи, зарабатывай себе большую пенсию.

— Самое страшное, что такие в отставку никогда сами не уйдут, — хмыкнул Купцов. — У нас еще никто добровольно в отставку не ушел, даже после страшных ошибок и жертв.

— Философ, — покрутил головой Рогачев. — Смотри, Спиноза, начнут нас скоро трясти, как грушу: время идет, а результатов нет.

Вернувшись в свой кабинет, Иван открыл фрамугу, сел за стол. От окна тянуло мозглой сыростью. Голова казалась набитой опилками и совершенно неспособной думать, к чему настойчиво призывал Рогачев.

Перелистывая странички блокнота, Купцов подумал, что значительная часть населения страны сейчас переживает некое подобие посттравматического стрессового синдрома, как любят выражаться медики. Хотя почему только часть населения? Всем досталось за последние годы.

С удовольствием закурив, Иван начал рисовать на листе бумаги узоры, пытаясь изобразить логическую схему. Мало идти только от потерпевшего или потерпевших, надо добраться и до самих драконов. Итак, что мы имеем в профессиональном преступном мире?

Мошенники, карточные шулеры, карманные воры — все как один профессионалы. Причем каждая из этих специальностей имеет массу подвидов или узких специализаций на изъятии денег у частных лиц и государства. Например, среди карманников есть «ширмачи», крадущие только под прикрытием, «щипачи» — вытягивающие добычу пальцами, «хирурги» — действующие пинцетами, и множество других. Но искать среди них драконов, видимо, не имеет смысла — не та публика, не станут они связываться с вооруженными нападениями и мокрыми делами.

Хорошо, тогда подумаем о процветающих ныне карточных шулерах. К примеру, «катранщики», содержащие законспирированные игорные дома и притоны? Сами они вряд ли пойдут на такое, а вот их охранники, так называемые жуки, вполне могут по указке пойти на ограбление финансовых акул теневой экономики. Что ж, пометим это как одну из версий.

Кстати, надо бы не забыть про ростовщиков и перекупщиков долгов — там тоже существует своя система охраны и выбивания денег из клиентов.

Ну, а такую разновидность шулеров и мошенников, как «гусары» и «покрыщики», можно, пожалуй, временно оставить в покое, не тратя на них время.

Не стоит забывать о грабителях и разбойниках — каждый третий из них тоже профессионал. Жаль, что никто из потерпевших не может дать примет преступников, рассказать об их поведении, жаргоне, татуировках. Преступный жаргон мог бы дать крепкую ниточку в поиске, так же как и татуировки. Если, к примеру, у кого-либо из напавших на квартиру Лушина была «вышита» восьмиконечная звезда, то это профессиональный вор; если вытатуировано сердце, пронзенное кинжалом, — вор в законе; паук в паутине означает наркомана, а жук-долгоносик — карманного вора. Татуировки многообразны и несут свою смысловую нагрузку, вроде сигнала самолета, даваемого наземным службам перехвата — «я свой», позволяют уголовникам узнавать друг друга и сразу оценивать, какое положение в их мире занимает владелец выколотого тушью рисунка на теле. Причем присвоение чужих татуировок не поощряется и наказывается. Но сведений о татуировках нет.

Так, за поддельный ордер на обыск он уже уцепился. Хотя что там фальшивка, когда делают документы на право владения автомобилями, вырезают практически любые печати, особенно когда из закона изъят отягчающий признак «применение технических средств». Расширилась сфера применения замысловатых приспособлений, способных сделать честь многим современным предприятиям, — преступниками изобретены портативные газосварочные аппараты; домкраты, развивающие усилия в десятки тонн и помещающиеся в портфелях; бесшумные скоростные электродрели со сменными насадками и многое другое. Чего уж тут фальшивый ордерок?

Итак, отмечаем, что надо проверить — не связан ли Лушин с какой-нибудь профессиональной проституткой, контролируемой дельцами подпольного бизнеса, не имел ли долгов, которые могли перекупить, не увлекался ли картишками, посещая катраны в Москве или других городах?

Когда только успеть проверить версии — сутки не резиновые, начинает наваливаться усталость, а хоть маленького успеха, готового поддержать уверенность в себе, пока не удается достичь. И неизвестно, когда еще он будет, этот успех.

Отложив ручку, Иван критически посмотрел на свои каракули — непонятные непосвященному глазу кружочки и волнистые линии, стрелочки и торопливые, неразборчивые слова, сокращенные до двух-трех начальных букв. Однако какая-никакая, а примерная схемка получилась.

Довольный собой, Купцов уже хотел сунуть листок в тощие корочки дела, как его осенила новая идея — как он мог забыть о преступных молодежных группах? Большинство их участников еще ни разу не побывало в местах лишения свободы, но такие группы отличаются дерзостью при совершении преступлений и зачастую используют оружие. Социальное расслоение населения все более увеличивается, а объектами грабежей, разбоев и рэкета, как одной из разновидностей вымогательства, становятся преимущественно представители имущих слоев. Молодежь в большинстве случаев рассуждает весьма примитивно — он имеет все, а я тоже хочу красиво пожить. Поэтому сбрасывать со счетов возможность нападения на Лушина одной из таких группировок просто неразумно…

Собрались у Олега Кислова, родители которого еще продолжали жить на даче. Аркадий пришел, когда все уже были в сборе. Лысоватый Витек занимался маникюром, обстригая ногти при помощи новой ногтекуски; Анашкин курил, сидя в старом, продавленном кресле, а хозяин нервно ходил из угла в угол.

«Задергался, — взглянув на него, сразу определил Аркадий. — Давить на них надо, убеждать, что все нормально и останавливаться на половине пути глупо и опасно».

— Привет, — поздоровался Лыков и присел напротив Вороны. — В тот день суетно было и недосуг, а сегодня я вспомнил, — повернулся он к Гришке. — Ты вроде успел хапнуть у Лушина бумажник и коробку?

— Шкатулку, — не переставая ходить, уточнил Олег.

— Какая разница? — зло оборвал его Аркадий. — Где она?

Ворона прищурил глаза и сделал вид оскорбленной невинности. После того как разбежались в разные стороны, он первым делом поглядел на добычу — из бумажника удалось выгрести больше трех тысяч разными купюрами, а всякие бумажки — записочки, визитные карточки и прочую дребедень — Гришка порвал и спустил обрывки в унитаз. В шкатулке нашлись золотые вещички, часы какой-то иностранной марки на массивном браслете, бусы из жемчуга. Все это, с точки зрения Вороны, было делом пустым, совершенно никчемным — только попробуй сбыть, и тут же тебя повяжут, — а отдавать за бесценок в случайные руки и смысла нет. Реально ценны только деньги: не переписывал же хозяин номера всех купюр! Поэтому Анашкин за шкатулку не держался, но для вида огрызнулся:

— Сам бы брал, а то только спрашивать: где?

— Давай сюда! — приказал Лыков.

Ворона нехотя поднялся и пошел в смежную комнату. Вынес шкатулку и бросил ее на стол:

— На!

— Есть у них денежки, есть, — приговаривал довольный Аркадий, вынимая из шкатулки кольца, бусы, часы. — Осечка произошла, а то бы взяли больше.

— Этот… — сглотнув набежавшую слюну, осевшим голосом спросил Кислов. — Малый этот… жив? И баба?

— Не знаю, — отмахнулся Лыков. — Главное, охрана в квартире была… Хорошо!

Жедь выбросил в форточку окурок и недоуменно поглядел на инженера — заговаривается, что ли, чего же хорошего?

— Не сечете? — поймав его взгляд, усмехнулся тот. — Добро свое они охраняют, ясно? А если нет ничего, зачем охрана?

— Я о другом думаю, — протянул Жедь. — В следующий раз нас тоже могут встретить людишки со стволами. Кончились игры в обыски и милиционеров.

Он не стал говорить, что давно сжег форменную рубашку, купленную им в магазине «Железнодорожник», старый милицейский китель и брюки. Весело горело тряпье, облитое бензином, отполыхал маленький костерчик во дворе приемного пункта стеклотары, и на душе у Жедя стало легче — в случае чего уликой меньше. Золото, взятое у Котенева, он положил в стеклянную банку и зарыл — пусть ждет до поры, пока все успокоится. Такой товар цену всегда имеет, еще ни разу не дешевел, а распорядиться им по-умному лучше позже, а не сейчас, когда после неудачи у Лушина уголовка на ушах стоит. Но Жедь не торопится, он умеет ждать и, даже если его начнут гладить каленым утюгом, не выдаст места, где зарыта заветная баночка. А теперь, похоже, можно будет добавить туда кой-чего!

— Не встретят, — уверенно ответил Аркадий. — Ментам Лушин не помощник, поскольку за себя боится и Котенева им не выдаст, а своих боевиков у них нет. Иначе уже ждали бы.

— Ну, не знаю, — отвернулся Жедь.

— Витек прав, — торопливо заговорил Кислов. — Надо переждать, затаиться. Кто знает, что происходит сейчас там, у Лушина? Не, я пока никуда ни ногой.

— Дурак! — захлопнув шкатулку, засмеялся Лыков. — Знаешь, на сколько это тянет? — Он покачал резную коробочку на ладони, словно взвешивая. — Надо действовать, наступать, пока они не опомнились. Наступающий всегда побеждает, а вы зовете к обороне? Пропить добытое, купить шмотки, видео, стерео, балдеть и страдать, что не решился еще раз, не пошел к их казначею? Ведь есть у них казначей, есть! Наверняка это Рафаил! Григорий, ты машину новую присмотрел?

Анашкин кивнул. Машина действительно подобрана, стоит у одного дурачка в гараже. Ездит он редко, а замочек плевый — открыть пара минут — и ты опять на колесах. Интересно, чего сегодня решат: временно бросить дело или опять идти?

— Да пойми ты, опасно бить без конца в одну точку, — не выдержал Олег. — Они повязаны друг с другом. Иначе зачем у Лушина оказался тот бугай? Котенев ему все рассказал, предупредил. Могли предупредить и Рафаила, даже наверняка предупредили. Витя прав, нас там могут ждать.

— Ты лучше скажи, облигации на деньги поменял? — перебил его Аркадий. — Нет еще? Так чего ждешь, меняй. И готовьтесь, будем брать Хомчика. Прямо в квартире, тепленького, но уже без выкрутасов. Жестко, напористо, быстро! А потом конец! Стволы в речку, деньги делим и ведем жизнь обывателей: примерных и законопослушных. Сейчас еще есть шанс, а потом его не будет.

В комнате повисла тишина. Кислов прислонился плечом к стене и вспоминал тот день, когда они с Аркадием потрошили здесь похмельного Гришку. Кажется, так давно это было, будто много лет назад, а уже сколько наворочали.

Жедь разминал сигарету и прикидывал — сколько он еще положит в заветную баночку, если случится удача у Хомчика? Рафаил мужичок хлипкий, по внешности сразу видать, что трусоватый и семейственный, а такие все отдадут, если детишкам к головенке приставить наган и пригрозить. Отдаст, куда денется! А если детишек дома не случится, то можно попробовать провернуть такой финт с женой, мамашей или самим хозяином. Богатенькие, они за жизнь цепляются!

Ворона не думал ни о чем. Просто хотелось, чтобы скорее заканчивали говорильню и приступали к распитию. Чего лясы точить, тем более Лыков твердо обещает, что возьмут у этого Рафика куш и уйдут в тину.

Вспомнился вдруг Свекольный, суетившийся в гаражах, сшибающий деньжата с автолюбителей, помявших свои машины черт знает где, а за ним мысль привела к спившемуся старому знакомому с ипподрома. Нет, ни таким, как Мясо, ни таким, как Свекольный, становиться не хотелось.

— Готовьтесь, — вставая, приказал Лыков. — Пойдем к Хомчику.

— Сейчас? — удивился Ворона.

— Нет, не сейчас, — усмехнулся Аркадий, — и, скорее всего, не завтра. Скажу когда. Но затягивать не будем…

Глава 3

Бондарев который день не высыпался — у младшей дочери резались зубы, и ребенок плакал ночами, а квартирка однокомнатная и в ней жили четверо: он сам, жена и двое детей. Утром вставал с тяжелой головой, принимал ледяной душ, чтобы отогнать сонливость, но все равно днем время от времени накатывало и страстно хотелось, забыв обо всем, где-нибудь прилечь и подремать.

Выйдя из метро, Саша сразу увидел дом, где размещалось учреждение Котенева, — современный небоскреб из стекла и бетона.

Выбрав теневую сторону улицы, — до стеклянно-бетонного куба не больше одной троллейбусной остановки и можно дойти пешком, — Бондарев неспешным шагом направился к роскошному офису, мысленно составляя план беседы с Котеневым. Видимо, сразу давить на него нет смысла — пусть порассуждает на отвлеченные темы, гадая, какая нужда привела к нему сыщика. Но с другой стороны, если действительно существует связь между нападением на квартиру Лушина и посещением жилища Котенева преступниками, застать Михаила Павловича врасплох, как надеется Купцов, вряд ли удастся.

Поднявшись на лифте, Саша прошел длинным коридором, неслышно ступая по ворсистым паласам, затягивавшим пол. Отыскав на дверях нужную табличку, поправил галстук и вошел в приемную.

Подложив под себя стопку книг, неумело печатала на машинке ярко накрашенная девица, тыкая остренькими ноготками в многострадальные клавиши. Услышав скрип двери, она оторвалась от своего занятия:

— Вы к Михаилу Павловичу?

— Да. Он здесь?

— Фамилия ваша как? — Девица бесцеремонно окинула Бондарева оценивающим взглядом.

— Я ему звонил и договорился о встрече. Он знает.

— А вы откуда? — Она вылезла из-за столика с машинкой и нехотя направилась к дверям кабинета. — Нельзя без доклада, он этого не любит.

— Вот как? — улыбнулся Саша. — Тогда скажите, что пришел Александр Алексеевич.

— Подождите. — Секретарша исчезла за дверью, которая закрылась за ней плотно и тяжело, как замковый камень, закрывающий вход в камеру с сокровищами гробниц египетских фараонов.

Потоптавшись, Бондарев подошел к столику и взглянул на лист, вставленный в машинку, — девица перепечатывала сонник.

— Пройдите. — Секретарша вышла из кабинета и предупредительно придерживала дверь, пропуская посетителя.

Саша вошел.

Котенев оказался моложавым мужчиной приятной наружности. Он вышел из-за стола и подал крепкую руку:

— Александр Алексеевич? — Котенев, не стесняясь присутствия визитера, заглянул в заранее приготовленную бумажку. — Очень приятно. Впрочем, что это я? Какая, простите, может быть приятность от неожиданного визита сотрудника столь серьезной организации? Присаживайтесь.

Он подвел Бондарева к стоявшим около журнального столика креслам. Лицо Котенева сохраняло радушно-равнодушное выражение, и Саша подумал, что разговаривать с этим человеком будет весьма непросто, даже трудно.

— Чем могу? — возвращаясь к своему столу и собирая разложенные на нем бумаги, поинтересовался Михаил Павлович.

— Не хотелось вас приглашать к себе, — негромко начал Саша. — Я полагаю, мы вполне свободно можем поговорить здесь?

— Несомненно, — тут же согласился Котенев и, нажав клавишу селектора, наклонился к нему. — Люся! Меня нет на месте, ни с кем не соединяй и… Чай, кофе? — Он вопросительно поглядел на Бондарева, но тот в ответ лишь пожал могучими плечами. — И два кофе, — закончил Котенев, — с чем положено в таких случаях. Слушаю вас? — Он вышел из-за стола и присел в кресло напротив гостя.

— У вас хороший кабинет, — не желая начинать серьезный разговор до того, как секретарша подаст кофе и удалится, польстил хозяину Саша.

— Министерство! — многозначительно поднял палец Михаил Павлович. — Присутствие высших чинов должно внушать определенный трепет, нести печать этакой державной важности, значимости. Хотя сейчас слово «министерство» произносят с определенным негативным оттенком, словно синоним слова «бюрократия».

«Чешет как по писаному, — наблюдая за ним, отметил Бондарев. — Скользкий типус, ох скользкий. Такого за рубль двадцать не купить».

Открылась дверь. Секретарша внесла поднос с кофейником, маленькими чашечками и вазочкой печенья. Поблагодарив ее, Михаил Павлович сам поставил поднос на стол и, подождав, пока Люся выйдет, достал из шкафа маленькую сувенирную бутылочку марочного коньяка и крохотные рюмочки.

«Принимает если не по первому разряду, то близко к этому, — решил Бондарев. — Так, наверное, угощает бизнесменов, приехавших с деловыми визитами. И держится как уверенно…»

— Пейте кофе, — разливая ароматный напиток в чашки, предложил хозяин. — Не слушайте тех, кто утверждает, что кофе по жаре вреден.

— Вы знакомы с Александром Петровичем Лушиным? — Задав вопрос, Саша уставился на руку Михаила Павловича, державшую тонкую ручку чашечки с кофе. Но пальцы хозяина кабинета не дрогнули.

— Не только с ним, но и с его семьей, — отпив из чашки, спокойно ответил Котенев. — Правда, стоит уточнить, ведь вам нужна во всем предельная точность? — Он улыбнулся. — Я знаю главу семьи, самого Александра Петровича. Мы когда-то работали в смежных отраслях, иногда встречаемся, раскланиваемся, говорим о делах, здоровье и все, пожалуй. Вы, наверное, пришли в связи с постигшим их несчастьем? Кошмарный случай. И вообще, стало страшно жить…

Говорил он легко, делая округлые, плавные жесты свободной рукой, в пальцах которой была зажата дымящаяся сигарета. Не уводил глаза в сторону от собеседника, всем своим видом показывая: вот он я, дорогой мой милиционер, весь, без утайки, спрашивай, ответим. И именно это его спокойствие, готовность отвечать все больше настораживали Бондарева, который словно не замечал налитого в чашки кофе и коньяка в рюмочках.

— Я пришел не только в связи с этим, — заметил Саша и увидел, как на лице хозяина кабинета отразилось искреннее недоумение.

— Да? А что еще?

— Когда вы узнали о том, что у них произошло?

— Трудно сказать. — Котенев, раздумывая над ответом, покусал нижнюю губу. — Сейчас век информации, ее поток постоянно возрастает, и иногда просто теряешься, поверьте. Не всегда удается проследить, когда именно, от кого именно и что именно узнаешь. Позвольте? — Он легко поднялся и подошел к столу. Наклонившись, перелистал настольный календарь. — Кажется, через день или два? А от кого узнал, право, не припомню. Многие говорили. У нас, знаете ли, масса общих знакомых, когда встретишься, обязательно то да се…

Михаил Павлович вернулся к журнальному столику и опустился в кресло. Пригубив рюмочку с коньяком, закурил новую сигарету.

Бондарев тоже достал свои сигареты. У него возникло ощущение, что Котенев опутывает его словами, как паук запутывает муху в паутине, лишая ее способности двигаться — липкие нити склеивают руки, ноги, приматывают их к телу, словно спеленывая смертельной пеленкой и усыпляя бормотанием. Катятся словечки, как округлые речные голыши, обкатанные волной, нигде не застревая, ни за что не задевая и не оставляя следов.

— Боюсь, дорогой Александр Алексеевич, мало чем смогу быть вам полезным, — развел руками Михаил Павлович. — А вы спрашивайте, если вам нужно что-то уточнить, не стесняйтесь.

— У нас есть данные, что подобная история произошла и с вами, — поглядел ему в глаза Саша. И опять хозяин кабинета не отвел взгляда.

— Что? Фантасмагория! — засмеялся Котенев. — Вас просто мистифицируют или умышленно вводят в заблуждение.

Что вы! Упаси господь от такого, да я просто не выдержал бы. Сердце, знаете ли… — Он постучал согнутым пальцем по левой стороне груди и опять засмеялся.

Бондарев молча показал ему сначала на коньяк, потом на чашечку кофе и лежащую в пепельнице горящую сигарету.

— Это? — Михаил Павлович скорчил покаянную гримасу. — Слаб человек, ничего не попишешь, грешен. Однова живем, как говорится.

— А все-таки? — решил не отставать Саша.

— Серьезно, я даже не представляю, кто вам мог подобное сморозить, чтобы не сказать более резко, — откинулся на спинку кресла Котенев, всем своим видом показывая, как он возмущен происками неизвестных недоброжелателей, отнимающих драгоценное время у сотрудников уголовного розыска. — Впрочем, когда имеешь много знакомых и волей-неволей обсуждаешь с каждым случившееся у Лушиных, может, чего и скажешь такое, что превратно истолкуют или неверно поймут. Ну а если бы в самом деле, — он трижды сплюнул и постучал по крышке стола, — то я знаю свой гражданский долг и всегда готов помочь органам.

— Значит, ничего ни с вами лично, ни с членами вашей семьи не случалось? — поднялся Бондарев. Застегивая пиджак, он подумал, что в следующий раз, если, конечно, он будет, с хозяином кабинета надо говорить по-другому, имея в руках неопровержимые доказательства и улики. Иначе все опять обернется пустой болтовней за чашкой кофе.

— Что вы! — тоже вскочил Михаил Павлович. — Просто вы поневоле стали жертвой пущенной обо мне сплетни. Впрочем, первая жертва я сам. Злые языки страшнее пистолета.

— Всего доброго, — пожав на прощание руку хозяина, откланялся гость, а Михаил Павлович любезно проводил его до дверей.

— Звоните, был очень рад знакомству. — Котенев снизу вверх заглянул в лицо сыщика и, слегка понизив голос, попросил: — Вы уж, пожалуйста, никому не распространяйтесь, ладно? А то сами знаете, начнут склонять во всех коридорах. Договорились?

— Можете не сомневаться, — заверил Саша и, кивнув на прощание секретарше, вышел.

Опять под ногами пружинит ворсистый палас, тянутся по обеим сторонам коридора однообразные двери и далеко впереди маячит облицованная белым мрамором ниша лифта.

Зря он сегодня потратил время, отправившись к Котеневу, или не зря? Черт его маму знает, этого Михаила Павловича, — вроде бы обходительный, вежливый, глазенки не шныряют по сторонам, кофе с коньячком угощает, говорит без умолку и нет в нем никакого двойного дна. Нет на самом деле или он всеми силами старается внушить, что нет?

Открылись дверцы лифта, Бондарев шагнул в кабинку и нажал на кнопку первого этажа. Внизу, в вестибюле, рядом с пустым гардеробом он увидел на стене телефон-автомат. Отыскав монету, опустил ее в щель и набрал номер.

— Иван? Это я… Мой молчит как рыба. В натуре говорлив, но не по делу, ласков без любви и радушен без приязни. Понял? По-моему, хитрован, каких мало. Я сейчас в местное отделение, а потом в контору…

Проводив визитера с Петровки, Котенев вернулся за свой стол и, выдвинув ящик, достал диктофон. Выключив его, поглядел на счетчик: прилично наболтали. Визит сыщика напугал и обеспокоил — если они вцепятся, то добра не жди. Ладно бы если только по поводу Лушина, но прямо задает вопросы о нем самом. Кто им мог болтнуть, не сам же Сашка Лушин размотал язык? Погубит тогда подлец всех, не за понюх табаку отдаст.

Успокаивающе мигали электронные часы на столе, мерно шумел кондиционер, нагоняя в кабинет прохладный воздух, а Котеневу стало жарко от невеселых размышлений. Сняв трубку телефона, он набрал номер Александриди. Дождавшись ответа, негромко сказал:

— Есть новости. Хотелось бы повидаться.

Еще Фазиль Искандер заметил, что москвичи много внимания уделяют погоде — в каждом доме громче включают радио и телевизоры, когда слово имеют представители Гидрометеоцентра, сообщающие, что ждет жителей города на следующий день — дождь, холодный ветер или палящая жара. Последнее для жителей столицы особенно тяжко — над магистралями висит дымка смога от выхлопных газов автомашин, троллейбусы и автобусы раскалены, и в их салонах натуральная сауна, только без прохладного бассейна.

С такими невеселыми размышлениями Купцов шел к работе жены Котенева, чувствуя, как набухают соленой влагой волосы на затылке и намокает рубаха на спине.

С облегчением нырнув в тень подворотни, он прошел мимо сладко посапывавшей над вязаньем бабки-вахтерши и поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Ветхость здания и непритязательность интерьера Ивана не удивили. Во-первых, сейчас трудно выбить помещение в центре города, поэтому многие хозяйственники не торопятся с ремонтом — вдруг отнимут? А во-вторых, Михаил Павлович знал, куда и как пристроить свою жену, — пусть непритязательный интерьер, старенький домик, но зато приличная зарплата и можно свободно распоряжаться временем.

Отыскав десятый кабинет, Купцов постучал и, не услышав ответа, вошел. Сидевшая за столом женщина средних лет — крашеная блондинка, одетая подчеркнуто модно и ярко, — сделала ему призывный жест рукой, показав на свободные стулья.

— Я как увидела, обомлела! — кричала она в телефонную трубку, одновременно разглядывая пришедшего мужчину. — В комке, говорю, брала? А она — нет, говорит, я в комиссионках ничего не покупаю. Представляешь? Зачем, говорит, мне чье-то барахло, может, с покойничка, я для себя беру только в коммерческом. А между прочим, такая штучка в валютном, пока их не прикрыли, не меньше шестисот чеков тянула. Да, «Березки» прикрыли, зато «Калинки» открыли.

Иван присел к пустому столу и осмотрелся — стеллажи с канцелярскими папками, пять столов, и за одним из них разговаривающая по телефону блондинка. На подоконнике ухоженные цветы в горшочках, на приставном столике полный чайный набор.

— И где только деньги люди берут, — не отрывалась от телефона блондинка. — Цены-то, цены! А в магазине разве есть что? Товарный голод, как говорит один мой знакомый…

Купцов едва сумел скрыть улыбку: куда ни придешь, везде говорят об одном и том же, и между собой, и по телефону. Неисчерпаемая тема дефицита, всеобъемлющего и всемогущего, до смерти всем надоевшего и никак не желающего исчезать, как будто он подобен заколдованному призраку, способному возникать в самый неподходящий момент и в самых неожиданных местах. И живуч же этот навязший в зубах дефицит, не менее живуч, чем Кощей Бессмертный.

— Осуждаете? — Дама положила трубку и повернулась к Ивану, явно приглашая поболтать. Что же, поговорить Купцов не против, за этим, собственно, сюда и пришел.

— Разве можно осуждать женщину? — улыбнулся он в ответ. — Тем более в наше время, когда от нее требуется столько героических усилий, чтобы всегда и везде быть на высоте?

— Конечно. — Дама встала и, не спрашивая согласия Ивана, поставила перед ним стакан с чаем. — Пейте, — предложила она, возвращаясь на свое место. — Вы у нас раньше не бывали?

— М-да, в первый раз посетил, — отхлебнув из стакана, согласился Купцов. Похоже, блондинка не страдает молчаливостью?

— Вам кто нужен?

— Лида Котенева, — не стал скрывать Иван.

— А-а… — многозначительно усмехнулась дама, прищурив подкрашенные глаза. — Лидочка. Скоро придет. Подождете?

— Обязательно, — заверил Купцов и решил ненавязчиво перевести разговор на более интересовавшую его тему. — Вы вместе работаете?

— Скорее отсиживаем, — доставая длинную пилку для ногтей, вздохнула дама. — Разве это работа? И постоянно треплют нервы обещаниями сократить, слить, упразднить. Хотя Лидке что, ее муж всегда обеспечит, а вот нам, грешным, как?

— Такой состоятельный? — живо заинтересовался Иван, поблагодарив за чай и испросив разрешение закурить, что ему тут же было милостиво позволено. Дама явно любила мужское общество, и любое внимание ей льстило.

— Ну, я чужих денег не считала, но все у нее есть. Даже то, чего в магазинах никогда нет.

— А именно?

— Шапка не шапка, то ондатра, то пыжик, то норка, то песец. Машина, всякие системы стерео и видео, а уж про сапоги, дубленки, кофты, юбки и золотые побрякушки говорить нечего. Снабжается только с рынка, представляете?

— Бог мой, да разве в этом счастье? — стряхивая пепел в щербатое блюдечко, примирительно заметил Купцов.

Дама разговорилась, но пока явно шла не по той дорожке, на которую ее пытался направить Иван. И он решил предпринять еще одну попытку.

Рассуждая, он поглядывал на даму, ожидая, когда та созреет для обсуждения внутрисемейных дел Котеневых, — о том, что у них нет детей, Иван был уже осведомлен. И дама созрела.

— Вы тысячу раз правы, — прижав руки к груди, она закатила глаза, — у меня у самой двое. Вот Лида и бесится: все у ней есть, а детей нет. Брата холила и лелеяла, была ему как мать, а тот взял да и сел. Поднес сестрице подарочек.

— Как это? — насторожился Купцов.

— Вы что, не понимаете? В тюрьме он сидит, — понизила голос дама.

— А за что?

— За что? Лидку послушать, так он, бедняжка, ни в чем не виноват. Уж так распишет, что слезами умоешься над несчастненьким, — ехидно усмехнулась блондинка, — а на самом деле он иностранной валютой торговал. Вот небось откуда деньги на все благополучие. А она по Центральному рынку шастает, говорит, что муж хорошо получает. Знаем мы эти заработки, сами не первый год замужем. Хотя если посмотреть, то когда детей нету, куда деньги девать, с собой в могилу все равно не возьмешь.

Это было нечто новенькое — родной братец жены Котенева находится в заключении? И судим за валютные операции? Интересное кино получается.

— И давно это было? Ну, когда посадили ее брата?

— Да года два, наверное, — небрежно отмахнулась дама унизанной кольцами рукой. — Я здесь тогда еще не работала, мне девочки рассказывали. А что вы ею так интересуетесь?

— Скоро она придет? — сделал вид, что не слышал вопроса, Иван. — У вас что, обеденный перерыв?

— Вон она.

Блондинка кивнула за окно, и Купцов, привстав, выглянул во двор. Там, сгибаясь под тяжестью огромной хозяйственной сумки, шла знакомая ему по фотографии в паспортном столе жена Михаила Павловича Котенева — Лида.

— И что ей столько внимания? — пожала плечами дама, убирая со стола пустой стакан. — Даже интересные мужчины заходят. — Она игриво улыбнулась Ивану и, обернувшись к открывшейся двери, почти пропела: — Лидочка, вас тут кавалер дожидается.

— Здрасте. — Котенева поставила сумку на пол и вопросительно взглянула на Купцова. — Вы ко мне?

— Да. Поговорить нам надо.

— Говорите, — вылезая из-за стола, милостиво разрешила дама и уже от двери, словно ни к кому в отдельности не обращаясь, бросила в пространство: — Я пока схожу к девочкам в другой отдел.

Прикрывая за собой дверь, она бросила многозначительный взгляд на Ивана, призывая его не проговориться о состоявшейся между ними беседе, и тот успокаивающе улыбнулся в ответ.

В коридоре дама преобразилась — старательно простучав каблуками босоножек к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж, она приостановилась и внимательно прислушалась — никого, обеденный перерыв, все ушли в столовую или по магазинам и вернутся теперь не скоро.

Скинув с ног туфли, дама неслышно прокралась обратно к двери кабинета. Притаившись около косяка, искусственная блондинка застыла, вслушиваясь в разговор незнакомца с Лидой Котеневой — ведь это так любопытно!

Подслушивая, она не забывала оглядываться: очень нежелательно, чтобы ее застали за таким малопочтенным занятием возвращающиеся с обеда. Но если не постоишь у двери, то ничего не узнаешь, а так хочется выяснить — зачем пришел к Лиде этот мужчина?

Лида Котенева Ивану понравилась — высокая, чуть рыжеватая, сохранившая почти девическую стройность фигуры, одетая дорого, модно, но не броско, без вызывающе кричащей безвкусной роскоши торгашей и нуворишей, с серьезным взглядом задумчивых серых глаз и, по всей вероятности, не слишком разговорчивая с коллегами, старающаяся не допускать их в свой внутренний семейный мирок, — она, конечно, должна вызывать неприязнь у определенной категории женщин, искренне считающих, что они просто обязаны быть поверенными во все тайны чужого бытия. Купцов вообще уважал людей самостоятельных, не склонных к распахиванию души перед первым встречным, однако в данном случае подобный настрой собеседницы мог послужить только осложнением к разрешению дела, которое его сюда привело.

Выждав, пока затихнут в коридоре шаги разговорчивой дамы, Иван на всякий случай оглянулся на дверь, проверяя, плотно ли она прикрыта, и достал удостоверение:

— Я из уголовного розыска. Можете меня называть Иваном Николаевичем.

Брови Лиды удивленно поползли вверх, она насмешливо улыбнулась и не стала просить показать удостоверение поближе, дабы убедиться, что перед ней действительно представитель столь серьезного учреждения. Усевшись поудобнее, она налила себе чаю и равнодушно — или так показалось? — спросила:

— Вы не ошиблись, случаем, уважаемый Иван Николаевич? Вам действительно надо ко мне? Я, честно говоря, не совсем понимаю, по какому поводу.

— По поводу самочинного обыска, который был в вашей квартире, — пряча в карман удостоверение, не стал скрывать Купцов.

Чего на самом-то деле ходить вокруг да около?

Если Бондареву не удалось с мужем, может быть, ему удастся с женой? Несомненно, Котенева прекрасно умеет владеть собой, способна запираться и отмалчиваться. Однако с женщинами иногда разговаривать легче, чем с мужчинами.

— Вы что-то путаете. — Лида улыбнулась, показав ровные, красивые зубы, и отломила кусочек печенья. Ее тонкие длинные пальцы с накрашенными ногтями действовали уверенно и спокойно, как будто визит сыщика не имел к ней совершенно никакого отношения. — У нас такого не было.

— Разве? — в свою очередь изобразил на лице удивление Купцов. — Подумайте хорошенько, постарайтесь вспомнить, ведь это случилось совсем недавно. Между прочим, мать двоих детей тяжело ранена, а ее родственник убит. Совсем еще молодой человек, которому бы жить да жить.

— Вы о ком, о Лушиных? — подняла на него глаза Лида. — Кошмарная история, страшно становится, особенно когда муж задерживается на работе и остаешься одна в квартире. И в газетах статьи безрадостные: убивают, грабят, процветает рэкет, а родная милиция только разводит руками и ссылается на недостаток средств и техники. — Последние слова прозвучали у нее с издевкой.

— У нас есть основания полагать, что на квартиру Лушиных совершили нападение те же лица, которые приходили к вам, — не отставал Иван, решивший все-таки добиться своего. — К сожалению, преступники до сего времени на свободе, и они вооружены. Понимаете, что это значит? Может быть, вы их боитесь?

— А если боюсь? — с вызовом ответила Котенева, убирая со лба прядь волос. — Могу я просто по-бабьи бояться и никому не доверять, а? Или в нашей стране живут только герои, не ведающие страха и упрека? Тогда вы пришли действительно не по адресу. Я — простая обывательница. Кухня, хозяйство, квартира, новая модная тряпка, сытный обед и телевизор по вечерам. Иногда нашумевший роман в журнале, как развлечение перед сном. Вот и все. Дороже любых сокровищ и громко декларируемых вами гражданских принципов ставлю благополучие семьи. Не ожидали, уважаемый Иван Николаевич? Думали, все подряд только и ждут, как бы вам настучать, то есть помочь следствию? Дудки, народ пошел другой, и времена изменились.

— Но все же?

— Что «все же»? — Она непонимающе поглядела на Купцова. — Вы хотите предложить мне личную охрану, как высокопоставленному лицу? В отличие от них, нас так никто не охраняет, и обыватели заинтересованы в твердом порядке, поскольку это нас касается непосредственно. На собственной шкуре испытываем! Многие уже вечером гулять боятся выходить, приучают собак справлять нужду на унитазе.

— Будем охранять, не будем… Разве сейчас о том речь? — примирительно начал Иван. Раз она так говорит, то для этого должны быть основания. Жмет ее изнутри недавно пережитый страх, а подобные вещи Купцов давно приучился улавливать без запинки. — Видимо, лучший выход сдать нам под охрану преступников, и тогда они уже больше ничего не натворят.

— Прекрасно, — язвительно усмехнулась Лида. — Все я понимаю. Но есть маленькое обстоятельство, которого вы не учитываете: я все понимаю теоретически. Надо думать, что ничем не смогу помочь уважаемому ведомству, кроме сочувствия. Вас это устроит?

— Сочувствие? Если искреннее, то да.

— Вот и договорились, — облегченно вздохнула Котенева, что не укрылось от Купцова. — Будем считать, что вас вольно или невольно ввели в заблуждение. Никто в нашей квартире не был, никаких преступников я не видела, и потому давайте прощаться, уважаемый Иван Николаевич. Приятно было с вами познакомиться и простите, если что не так сказала. Накапливается при нашей жизни раздраженность, быт вынуждает стать невежливым и колючим.

Она положила в рот кусочек печенья и отхлебнула остывшего чая, всем своим видом показывая, что разговор закончен и гостю пора уходить восвояси, не дожидаясь руки на прощание. Однако Купцов заканчивать интересовавший его разговор вовсе не собирался и тем более не намеревался уходить ни с чем.

— Как ваша девичья фамилия? — неожиданно спросил он.

— Моя? — Лида чуть не поперхнулась. — При чем здесь моя девичья фамилия? Ну, если хотите, Манакова. И что?

— Ваш брат за что осужден?

— Виталик? — Она с нескрываемым испугом поглядела на Ивана, явно не зная, как себя вести в такой ситуации и что отвечать. Почему вдруг речь зашла о ее брате?

— Я жду, — поторопил Купцов. — Или вы не хотите говорить на эту тему? Но мы и без вас можем проверить, какой смысл скрывать?

— Виталик? — беспомощно повторила Лида. — Он ни в чем не виноват, поверьте. Молодой, глупый, его втянули…

— Во что втянули?

— Ну, в это… Торговать валютой, — неохотно ответила Котенева, опуская голову с тщательно завитыми локонами. — Мне действительно тяжело говорить об этом. И так дома… — Она раскрыла сумочку и, торопливо порывшись в ней, достала стеклянную трубочку с лекарством. Вытряхнув на ладонь маленькую таблетку, бросила ее в рот и запила чаем. — Простите, нервы.

— Я понимаю, — заверил Иван. Кажется, в глухой обороне жены Михаила Павловича наметился слабый участок? — Так что дома?

— Дома? Вам интересны наши семейные склоки? Извольте, если хотите. Чего уж теперь… Муж ругает брата, считает, что он опозорил семью, а для меня Виталик все равно родной, где бы и кем бы он ни был. Разве я могу его предать?

Она замолчала, отвернувшись к окну. В приоткрытую створку влетал легкий сквознячок, принося запахи большого города — автомобильной гари, гниения отбросов в мусорных контейнерах, раскаленных немилосердным жарким солнцем и источавших густой, забивающий обоняние аромат.

— Кто втянул вашего брата в незаконные операции с валютой?

Лида, не оборачиваясь, зябко повела лопатками, словно ей вдруг стало холодно.

— Боже мой! Да я толком ничего не знаю… А если бы знала, кто втянул, глаза ему выцарапала! Говорили на суде, что он вступил в преступный сговор с неким Зозулей, так того тоже осудили.

— Ладно, давайте начистоту, — предложил Купцов. — Ведь они у вас были, приходили под видом обыска. Так? Когда это случилось?

— За несколько дней до того, как пришли к Лушиным, — после долгой паузы, почти шепотом, ответила Лида. — Вечером… Сначала в дверь позвонил слесарь из жилищной конторы. Муж открыл, а потом снова позвонили, и дверь пошла открывать я. Мы полагали, что вернулся слесарь.

— Сколько их было?

— Трое. Один в форме милиционера, лысоватый такой, обходительный.

— В каком звании? — уточнил Иван.

— Я не разбираюсь в ваших звездочках, — закрыв лицо ладонями, глухо ответила Лида, — и до того ли нам было? У мужа начался сердечный приступ, не знала, куда кинуться, за чем смотреть. И все так неожиданно.

— А двое других?

— В штатском. Молодые, прилично одетые, чистенькие, от одного даже французским одеколоном пахло.

— Много взяли? — Купцов все еще не мог поверить, что ему наконец удалось выйти на след неуловимых драконов, разговорить Лиду, заставить ее довериться.

— Искали что-то, рылись в вещах. Сначала предлагали сдать добровольно ценности, а потом забрали деньги, облигации, кое-что из моих украшений и ушли. У меня до сих пор все дрожит внутри, как только вспомню, а уж стоит подумать о том, как поступили с Лушиными, так вообще сердце обрывается. Получается, нас еще Бог миловал?

— Можете описать внешность преступников? — делая торопливые пометки в блокноте, бросал вопрос за вопросом Иван. — Как они выглядели, во что одеты, как называли друг друга, нет ли у них татуировок, особых примет? Ну, к примеру, может быть, ухо повреждено или приметная родинка на лице, шрам, зубов не хватает?

— Описать я, конечно, попробую. — Котенева немного успокоилась, и голос ее стал звучать ровнее. — Хотя трудно, но было время их разглядеть, пока они у нас все обшаривали. Про лысоватого я уже говорила, а молодые ничем таким не отличались. Один постарше, лет тридцати, а второй моложе, не больше двадцати двух — двадцати трех лет, рослые, подтянутые, вином от них не пахло. Да, друг друга они никак не называли, умудрялись обходиться без этого. Или я просто не обратила тогда внимания?

— Номера облигаций не помните?

— Зачем запоминать? — горько усмехнулась Лида. — Они у нас все переписаны.

— И… записка с номерами сохранилась? — еще не веря в такую удачу, спросил Купцов.

— Сохранилась, — подтвердила она. — Вам нужно? Я дам.

— Прекрасно, просто подарок судьбы. Скажите, Лида, а почему вы сразу не захотели?..

— Не созналась? Это вы хотите спросить?

— Вот именно. В чем причина? Они вам угрожали, предупредили, чтобы молчали и никуда не заявляли?

— Нет, не угрожали, — задумчиво вертя стоявший перед ней стакан с недопитым чаем, откликнулась Котенева. — Наоборот, вели себя предельно вежливо. Я все время думала, что они действительно из милиции, по старым Виталькиным грехам. А муж… Он у меня вообще такой мнительный и щепетильный, даже боязливый временами. Когда они ушли, Миша приказал никому ни о чем не рассказывать. Не хватает нам еще, сказал, по судам да милициям таскаться, хватит, говорит, того, что твой братец сидит. — Она потупилась и достала из сумочки маленький кружевной носовой платочек. Приложила к глазам, промокая выступившие слезы. — Миша сказал, что и так не знает, что про Виталика в анкетах писать. Послал, мол, Господь родственничка, одни неприятности. Извините, но мне об этом тяжело говорить.

— Понятно, — протянул Иван. — Вы не могли бы отпроситься и поехать со мной в управление? Там поговорим подробнее и поможете фотороботы преступников составить. Видели, наверное, в кино, как это делают? Честно говоря, я мог бы сам решить проблемы с вашим начальством, но не хочется лишнего шума. Договорились?

— Хорошо, если надо, я попробую. Только сейчас мужу позвоню и предупрежу, чтобы он не волновался.

Она сняла трубку телефона и набрала номер. На том конце провода ответила секретарша Михаила Павловича, и, поскольку тот забыл отменить данное им при появлении Бондарева распоряжение ни с кем не соединять, она с особенным удовольствием и холодной вежливостью ответила «мымре» своего шефа, что тот отсутствует и, когда появится на рабочем месте, неизвестно.

— Ну, что же, — положив трубку, вздохнула Лида. — Подождите минут пять, я схожу отпрошусь…

Крашенная в блондинку дама успела вовремя отскочить от двери и, рысцой отбежав в сторону, надеть на ноги туфли. Внутри у нее наступала весна, пели райские птицы и расцветали диковинные цветы, одуряя голову неземным ароматом. Разве сегодня у сыщика подарок судьбы? Нет, сегодня судьба преподнесла подарок ей, дав возможность узнать о Котеневых такое…

Все теперь умрут от зависти, когда она мелкими порциями — обязательно мелкими, чтобы максимально продлить удовольствие и держать слушательниц в постоянном напряжении, — будет пересказывать содержание разговора.

Изобразив на лице любезно-безразличную улыбку, дама сделала вид, что сию минуту появилась в коридоре, и окликнула вышедшую из дверей Лиду:

— Вы уже поговорили? Мне можно вернуться?

— Да, конечно, спасибо, Тамара.

— Откуда этот интересный мужчина? — пустила пробный шар блондинка, впрочем не надеясь на ответ.

— Это по делу, — сухо ответила Котенева.

«Знаем мы теперь все ваши дела, — внутренне усмехнулась Тамара и вошла в комнату. — Не подумаешь, что сыщик, — с новым интересом разглядывая сидевшего за столом Купцова, решила она. — Только стрижен коротко».

— Как дела? — садясь на свое место, спросила она. Может быть, сыщик окажется более разговорчивым, чем Лидка?

— Нормально, — лаконично отозвался Иван.

— Ну и слава богу, — доставая с полки папку с бумагами, не стала настаивать на своем блондинка. В конце концов, нельзя требовать от судьбы, сделавшей ей сегодня роскошный подарок, слишком многого. — Вы уже уходите?

— Да, собираюсь, — встал Купцов, увидев, что Лида вернулась и в ответ на его вопросительный взгляд чуть заметно кивнула. — Разрешите, я вам помогу, — он взял у нее сумку, — мне тоже к метро.

— Лидочка, если позвонит ваш супруг, что ему сказать? — протирая кусочком мягкой замши очки, почти пропела Тамара.

— Я ему позвоню, — уже от дверей откликнулась Котенева. — До завтра.

— До завтра, — ласково ответила Тамара и раскрыла папку с бумагами.

Но до работы ли ей было сейчас? И как назло, все сотрудницы ходят где-то по магазинам, а информация просто-таки распирает изнутри, стремясь выбраться на волю и птицей полететь по отделам родного треста, порхая с уст на уста.

Звонок телефона оторвал Тамару от сладких грез. Сняв трубку, она услышала знакомый голос Михаила Павловича Котенева:

— Здравствуйте. Это Тамара? Еще раз добрый день. Лида моя на месте?

— Здравствуйте, Миша, — на правах старой знакомой фамильярно ответила блондинка. — Нет, к сожалению, она ушла по делам.

— Скоро вернется?

— Ну-у… Кто может точно знать? По-моему, она пошла в милицию, а там никогда скоро не освободишься.

— В милицию? — неподдельно удивился Котенев. — Зачем? И откуда известно, что именно в милицию?

— А за ней пришел молодой человек оттуда, — тщательно скрывая торжество злорадства и отмщенной зависти, делано безразличным тоном пояснила Тамара. — Приятный такой, я его чаем угощала, пока он Лиду ждал. Говорят, вас обокрали? Это правда, Михаил Павлович? Какой ужас, я вам искренне сочувствую.

— Господи, какая ерунда! — не выдержав, взорвался Котенев. — Чушь собачья! Кто вам наболтал подобной ерунды? Это просто недоразумение, понятно?!

Зло хлопнув трубку на рычаги и даже не попрощавшись с Тамарой, он с силой выдохнул скопившийся в груди воздух:

— Дура!

Неужели Лидка попалась на крючок операм, занимающимся делом Лушина? Кто мог к ней приходить на работу — тот же бугай, который был сегодня у него в кабинете и вел разговоры, отказавшись от кофе и коньяка? Впрочем, какая теперь разница? Если эта крашеная мартышка не врет, — а врать ей не имеет смысла, — то дела приобретают новый, весьма неприятный оборот…

Глава 4

Ничего, ну абсолютно ничего романтического в коридорах широко известной Петровки, 38 нет. Внутри они опоясывают все здание, и в каждый выходит множество дверей, за которыми скрываются насквозь прокуренные, тесные кабинеты, заставленные канцелярской мебелью с инвентарными номерочками, прибитыми к столам и стульям заботливыми хозяйственниками. В каждом кабинете работает по нескольку человек, и иногда они просто мешают друг другу, если, например, им приходится опрашивать сразу несколько человек по разным делам. Поэтому сотрудники стараются вызывать граждан в разное время или сами едут к ним.

В кабинетах руководителей несколько просторнее, а уж на «генеральском этаже», с отдельным входом напротив центрального подъезда, совсем просторно. Ковры на полу, приемные с секретарями-адъютантами, множество телефонов, которых так не хватает обыкновенным оперативным сотрудникам. На этом этаже расположен зал коллегии и всегда стоит почтительная тишина, изредка нарушаемая шагами ног, обутых в генеральские ботинки. Бывать на втором этаже Купцов не любил, но помнил об обещании Рогачева взять с собой «на ковер». Поэтому, когда тот попросил остаться после пятиминутки, у Ивана возникли некоторые неприятные предчувствия.

Однако «на ковер» не пригласили. Алексей Семенович предложил вместе поехать в следственное управление.

Дорогой молчали, раздумывая каждый о своем. Рогачев вновь и вновь возвращался к мыслям об истинном лице Лушина и Котенева — кто они на самом деле? Случайные жертвы преступников, избравших для нападения квартиры обеспеченных людей? Темные дельцы, успешно скрывающие от окружающих свои левые доходы и высчитанные конкурентами или уголовниками, решившими, в свою очередь, снять пенки с навара, получаемого незаконным путем?

Когда родилась система теневой экономики, она тут же поставила перед преступным миром задачу создания специальных теневых структур управления подпольным хозяйством. И они, зачастую действуя параллельно с легальными, государственными, имеют над ними приоритет, а то и вступают с таковыми в «родство», формируя коррумпированную администрацию в хозяйственных и советских учреждениях различных рангов. Как только это удается, тут же «теневые люди» начинают диктовать свои правила игры — возникает система теневого налогообложения, когда каждый уровень преступников отстегивает часть прибыли своему предводителю, а тот, соблюдая принятые в темном царстве законы, преподносит ее «крестным отцам». И чем выше они сидят, тем больше требуют «налог», образуя целые пирамиды теневых иерархий. А там уже подтянуты и другие «законы» — хочешь на должность, заплати по «тарифу», заплати за награду, за бумагу, дающую тебе льготу, за квартиру, загранкомандировку, устройство детей сначала в престижный вуз, а потом на теплые местечки с «выездом».

В этом теневом подобии жизни, в ее гротескном «театре теней» создалось свое государство в государстве — неписаные законы, «страховые» компании дельцов, банки ростовщиков, телохранители и палачи, свои теоретики и практики, экономисты и математики, правоведы и консультанты. Не говоря уже о теневой индустрии развлечений.

Но как выявить и неопровержимо доказать причастность Лушина и Котенева к исполнению ролей в теневом театре?

Купцов думал о своем. Он уже успел навести справки о Виталии Манакове и его знакомом Зозуле и теперь прикидывал — не пошли ли разбойнички по следам валюты, которую рьяно скупал для Зозули ныне осужденный и отбывающий наказание Манаков? Вполне вероятная вещь, и, самое главное, не надо более ломать голову над другими проблемами, искать связь потерпевших с теневым бизнесом, с разборками конкурирующих группировок, кредитами и долгами. Вот только при раскладе с валютой что-то не очень вписывается Александр Петрович Лушин. Ну, Котенев понятно — женат на единственной сестре Манакова и вполне мог стать хранителем ценностей, добытых Виталием. Или его жена, не вводя мужа в курс своих дел, взялась помочь братцу, а может быть, даже не знала, что принимает от него на хранение?

Вероятно? Вполне! Жаль, что мысль пришла в голову только сейчас и не додумался спросить об этом Лиду, когда она была у них в управлении. Если Виталий незадолго до ареста оставил ей что-либо — не важно что, главное, оставил и чтобы эта вещь сохранилась, — то версия подтвердится.

Но тут Купцов усмехнулся, иронизируя над собой, — с чего это он вдруг решил, что Котенева за здорово живешь расскажет о том, что ее брат наверняка умолял сохранить в тайне? С другой стороны, вполне могло не быть никаких свертков или шкатулок — просто некто решил, что они есть, и решил это проверить на деле. Но как тогда в историю с драконами затесался Александр Петрович Лушин? У его жены нет брата, приторговывавшего валютой; сам хозяин квартиры, подвергшейся нападению, ни в чем предосудительном замечен не был. По крайней мере, своих следов в уголовных хрониках не оставил — куда его тут приткнешь, в этой версии? Предположить, что Котенев мог отдать оставленную родственником вещь Лушину, попросив сохранить и не желая держать в доме улику в виде ценностей или валюты? Нет, слишком сложная комбинация получается, и к тому же о таких вещах, как валюта или ценности, нажитые противозаконным путем, обычно предпочитают помалкивать и уж не посвящают в подобные дела приятелей.

Хотя чем черт не шутит — Манаков мог заниматься валютными операциями достаточно долго до того, как попал в поле зрения правоохранительных органов. Мог Михаил Павлович знать об этом и не выпускать из рук ценности, оставшиеся после ареста Виталия? Тогда с его стороны логично попросить Лушина спрятать их, надеясь, что у того никому и в голову не придет искать. Естественно, не сообщая Александру Петровичу, что именно тот хранит. Но как драконы догадались о Лушине?

Видимо, версия с теневым бизнесом вернее и надежнее, как и версия, что нападение спровоцировано достатком Лушиных и Котеневых. Однако в последнем случае трудно объяснимо то, что преступники посетили квартиры знакомых друг с другом людей. Неужели это совпадение? Почему они не объявились где-то в другом районе, у людей, совершенно незнакомых и не связанных с Котеневыми? Какую тайну хранит в себе этот факт, куда может привести ниточка, связывающая пока еще неясным образом Михаила Павловича и Александра Петровича? Будут ли еще нападения, и если будут, то когда и на кого? Получили преступники то, что искали, или у них произошла осечка в планах и они теперь затаятся, будут выжидать? Ведь у Лушиных лысоватый преступник был уже без милицейской формы. Почему?

Кто из знакомых Котенева или Лушина может стать новой жертвой и как заранее высчитать, где и когда можно вновь ждать появления драконов?

Машина проскочила Селезневку и выехала к перекрестку, на котором, спрятанная за длинным домом с универмагом на первом этаже, распласталась мрачная громада приземистой и страшной цитадели из красного кирпича, прозванной в народе несколько фамильярно — Бутыркой. Здание следственного управления размещалось рядом, и, предъявив удостоверения, Рогачев и Купцов вошли внутрь.

Окно кабинета следователя Кудинова выходило прямо на Бутырскую тюрьму. Сам Кудинов — пожилой, в мешковатом штатском костюме и очках с толстыми стеклами — сидел за столом, навалившись на край столешницы объемистым животом. Подав приехавшим руку, он молча указал на свободные стулья и, сняв очки, попросил:

— Дайте на фоторобот поглядеть. Привезли?

Иван подал ему изготовленные с помощью Лиды Котеневой портреты драконов.

Устало прищурясь, следователь начал рассматривать фотороботы, держа их в вытянутой руке.

— Молодые… Один только постарше. — Кудинов щелкнул ногтем по фотороботу лысоватого человека. — Этот, что ли, милицейскую формочку надевал?

— Этот, — вздохнул Рогачев.

— Манаков. — Купцов подал следователю фотографию Виталия.

— Ну-ка, ну-ка. — Кудинов разложил карточки в ряд. — Пятеро? — Он поднял глаза на Алексея Семеновича. — В первом случае их пришло трое, а во втором — четверо. Так? Кто помог сделать четвертого?

— Лушина, — объяснил Иван. — Съездили к ней в больницу.

— Молодцы, — скупо похвалил Кудинов, — но почему они к Котеневу пошли втроем, а к Лушину вчетвером? И сколько их вообще? Манаков, конечно, не в счет, он пока на воле гулять не может.

Следователь снова взял в руки фото Виталия. На карточке — Купцов раздобыл его любительский снимок — Манаков улыбался. Модно одетый, веселый, еще не знающий, что ждет впереди, какая злая ирония судьбы забросит его далеко от дома и привычного быта, он стоял, облокотившись на крыло собственной машины, держа в руках дорогую теннисную ракетку и явно позируя снимавшему его приятелю.

— УБХСС заинтересовалось неким Зозулей, — начал Иван. — Он бешено скупал валюту, видимо надеясь выехать за границу и там остаться. Среди близких связей Зозули оказался Манаков. Задержали их с поличным. Сначала Манаков вел себя вызывающе, отказывался отвечать на вопросы, а потом скис, на суде был подавлен, из следственного изолятора на волю передать ничего не пытался. Но адвокат у него был хороший, сестра наняла. Ранее Манаков характеризовался положительно.

— Знаю я цену этим характеристикам, — недовольно заворчал Кудинов, вытряхивая из мятой пачки беломорину. Прикурив, пустил струю дыма в потолок и сердито постучал толстым пальцем по лежавшей перед ним фотографии Виталия. — По бумажкам, которые сердобольная родня и адвокаты выклянчивают на работе и по месту жительства, разве человека поймешь? Когда читаешь характеристики, прямо слеза умиления прошибает: не в тюрьму надо отправлять, а представлять к ордену. Адвокатура тоже частенько идет по пути наименьшего сопротивления: собрал бумаги, написал речугу, и хорош. А мы отвыкли воевать с крепкой защитой, квалификацию теряем, в заштатных писарей превращаемся.

— Закона нет, чтобы за липовые характеристики к ответственности привлекать, — заметил Рогачев, — а жалко. Сколько головотяпов сразу бы освободили насиженные места.

— Не обольщайся, — хмыкнул Кудинов, — на головотяпов другие головотяпы положительные бумажки сочинят. Впервой, что ли? Вы насчет Котенева и Лушина с парнями из БХСС говорили.

— Ребятишки мои старались, — улыбнулся Алексей Семенович, — пошустрили, знакомых Котенева и Лушина искали и вышли на занятную фигуру некоего Хомчика. Представь себе, Юра, — по старой дружбе обратился он к следователю по имени, — оба знают этого Хомчика: Котенев и Лушин, а к уважаемому Рафаилу Яковлевичу Хомчику начали, независимо от нас, приглядываться товарищи из БХСС.

— И чего углядели? — прикуривая новую папиросу от дымившегося окурка, заинтересованно спросил следователь.

— Пока ничего, — развел руками Рогачев. — Есть данные, что существует группа хорошо законспирированных дельцов, которой руководит некое лицо по кличке Тятя. Продают камушки-бриллианты, вкладывают денежки в кооперацию, строительство, индустрию теневого развлекательного бизнеса, и якобы к этой группе, по еще до конца не проверенным данным, имеет прямое отношение Рафаил Хомчик.

— А Тятя кто? — глубоко затягиваясь, буркнул Кудинов. — Установили или нет?

— Не установили, Юрий Сергеевич, — ответил Иван. — Не удалось пока ни нам, ни товарищам из БХСС. Жулики опытные, хорошо законспирировались. Если Котенев связан с Тятей и Хомчиком, тогда вполне понятно, отчего он молчал про самочинный обыск. Я и так крутил, и сяк вертел, продумывал одну версию за другой, но эта, кажется, самая перспективная.

— Интересное предположение, — согласился следователь, — мы с твоим начальником об этом уже говорили. Приятно, что наши мнения совпадают. Но… пока это предположение, и только! Факты нам нужны, понимаете, факты! Нельзя предъявлять обвинение на основании предположений. Факт знакомства Лушина и Котенева с Хомчиком нам тоже пока ничего не дает. Нельзя на основании того, что люди здороваются друг с другом, делать далекоидущие выводы. В чем обвинять и подозревать Котенева и Лушина, если они для нас пока только потерпевшие? В первую очередь нужны бандюги с пистолетами, драконы ваши чертовы. — Он сердито показал горящей папиросой на фотороботы.

— Слушай, Юра, — сказал Алексей Семенович, — может быть, попробовать пойти от противного? Сам знаешь, в ряде случаев личность потерпевшего может дать ниточку к поиску преступника.

— Ну-ну? — настороженно повернулся к нему Кудинов. — Ты хочешь сказать, что…

— Вот именно! — улыбнулся Рогачев. — Если одни действительно запустили лапу в государственный карман, а другие, неизвестным нам путем, узнали об этом?

— Тебя послушаешь и диву даешься, — покрутил седой головой следователь. Получалось это у него с трудом, поскольку шея была коротка и изрядно заплыла жирком от сидячего образа жизни. — Просто Дальний Запад: ковбои, мустанги, перестрелки… Хотя перестрелка-то действительно была! Тут ты, к сожалению, прав. И еще гражданин Хомчик, занятый древним ремеслом подпольного ювелира, если наши коллеги из БХСС не ошибаются.

— Чем не ниточка? — напомнил о себе Купцов. — Если наши предположения верны, должно последовать новое нападение. Смотрите: у Котенева они могли искать камушки или валюту, но не нашли. Тогда отправляются к Лушину, но там их ждет телохранитель, и они вынуждены уйти практически ни с чем. Если им известен Хомчик, то обязательно проверят и его квартиру.

— В том случае, если они ищут камни, — заметил Рогачев. — Но как драконы могли выйти на Лушина и тем более как они вычислят Хомчика?

— Мог проговориться в местах заключения Манаков? — предположил следователь. — Может быть, он знал о многом, но молчал на следствии и на суде, ожидая помощи от родни и подельников, а те и в ус не дули? Вот он и озлобился, рассказал на нарах кому-нибудь из деловых авторитетов о своем родственнике. Знаете ведь, как несладко в зоне, а уголовный мир ломать личность умеет.

— Я уже предусмотрел необходимость командировки по месту отбывания наказания Манаковым, — уточнил Иван.

— Пожалуй, — согласился Алексей Семенович. — Вариантов здесь можно придумать множество, а на месте станет виднее.

— Надо съездить, — кивнул Купцов. — У преступников одна дорожка, а у нас сотня, и необходимо везде их ждать. Давайте пораскинем мозгами и определимся насчет засад.

— Да, нам надо подумать быстро и хорошо, — устало потер глаза Рогачев, — наступать надо, а то мы пока, как пожарные, приезжаем тушить, а следует успевать раньше, пока не загорелось.

У Михаила Павловича едва хватило сил дождаться конца рабочего дня. Конечно, можно уйти пораньше, но отпрашиваться не хотелось. Да и что делать дома, если Лида еще не вернулась из милиции? Сомневаться в сказанном Тамарой нет оснований — известно ее любопытство и привычка совать нос в чужие дела. Теперь наверняка распустит сплетню по тресту, но, как говорится, на чужой роток не накинешь платок.

Ехать к Александриди? А что ему сказать, когда не знаешь существа разговора милиционеров с твоей женой. Сейчас, после того что узнал по телефону от Тамары, утренний визит рослого сыщика представлялся в ином свете — не обкладывают ли его оперативники? Вон как повернули дело, успели жену отыскать и утянуть обманом или хитростью к себе, надеясь выпотрошить. Хотя начали потрошить уже на работе. Иначе откуда бы Тамаре знать про жуликов, приходивших к Котеневым? Черт знает что творится вокруг, даже жена начала ломаться и предавать его, а остальные и подавно не подумают рисковать собственным задом ради интересов Михаила Павловича.

Одна надежда на хитроумного грека — пленка с записью разговора с Бондаревым лежит в кармане пиджака. Вечером из жены придется выжать все, что она сообщила операм, а потом скорее к Александриди — за помощью и поддержкой. Раз уж обещались спасать и сохранять, то пусть отрабатывают дань, которую он им платит.

Наконец-то на табло часов выскочили заветные циферки. Секретарша ушла, хлопнув дверью приемной и забыв попрощаться с начальником. Зачем он только держит у себя в приемной эту дуру? Тот, кто за нее просил, уже отправлен на заслуженный отдых, и давно пора подумать о замене. Если, конечно, сам останешься сидеть в начальственном кресле.

Выждав немного — не хотелось столкнуться нос к носу около лифта с руководством или собственной секретаршей, — Михаил Павлович вышел из кабинета. Спустившись вниз, сел в машину и, не прогрев мотора, сразу тронул с места, торопясь домой. Бросив машину во дворе, не дожидаясь лифта, взбежал к дверям квартиры и позвонил, надеясь, что Лида уже вернулась. О, как он страстно желал, чтобы жена оказалась дома — тогда конец мучениям, не нужно более ждать и можно сразу приступить к выяснению отношений. Но за дверями квартиры царила немая тишина.

Достав ключи, он вошел, разулся и, не обувая тапочек, прошел по всем комнатам, вглядываясь в предметы обстановки, — на душе было тревожно, и свербила мысль, что в отсутствие хозяина в квартире мог кто-то побывать. Однако ничего вызывающего подозрение не обнаружилось: вещи стояли на своих местах, никто не двигал мебель, и чужих запахов нос не улавливал.

Усевшись в кресло, Михаил Павлович закурил и начал ждать, поминутно бросая взгляд на каминные часы, стоявшие на серванте.

Время тянулось до безобразия медленно, а внутреннее нервное напряжение все подстегивало и подстегивало, заставляя вскакивать с кресла, метаться по пустым комнатам, подбегать к окнам, выглядывать во двор, прислушиваться к хлопкам дверей лифта на площадке, бестолково включать и выключать свет. Устав, Котенев скинул пиджак и завалился на диван — может быть, ему удастся хоть чуть-чуть вздремнуть? Какой там, всегда такой уютный и мягкий диван показался жестким и страшно неудобным, а кресло, в которое он вновь перебрался, словно валилось набок и больно врезалось в спину.

Тогда он пошел на кухню и залпом выпил полстакана коньяка. Спиртное немного сняло напряжение, приглушило возникшую головную боль, мысли прекратили бешено скакать, и Михаил Павлович сумел взять себя в руки — чего он, собственно, так распсиховался? Вдруг это и есть последняя капля, которой ему так не хватало для окончательного решения? Сколько можно пытаться сидеть на двух стульях сразу, сколько еще он сможет жить на два дома? Пора, пора поставить точку!

Ухмыльнувшись, он направился в спальню и открыл шкаф. Так, где чемодан? Откроем и покидаем в его жадное нутро костюмы, рубашки, бритву, носки, белье, галстуки. Вскоре чемодан распух и с трудом закрылся — пришлось даже надавить коленом на крышку. Все!

Услышав, как заскрежетал в передней ключ, вставленный в замок, Котенев быстро пробежал в комнату и уселся напротив часов, придав лицу озабоченное выражение. С каким-то злорадным чувством он чутко прислушивался, как Лида скидывала туфли, влезая в домашние тапочки, как она поднимала с пола поставленные сумки. Что, голубушка, явилась? Думаешь, ты одна способна делать подарочки? Нет, милая, тебе тоже приготовили нечто, о чем ты пока и думать не думала!

Тем не менее, когда жена отнесла сумки на кухню и заглянула в комнату, он встретил ее, оставаясь внешне абсолютно спокойным.

— Заждался? — поправляя волосы, ласково спросила Лида. — Щас я быстренько ужин приготовлю. Потерпишь?

— Пора бы уже, — Михаил Павлович выразительно поглядел на часы, — где ты так задерживаешься?

— Миша, в магазинах очереди. — Она тоже взглянула на циферблат, но тут же отвернулась, подумав, что он задерживается чаще и не любит давать объяснений своим опозданиям к семейному ужину. Сейчас надо постараться не позволить разгореться его подозрениям, не превратить начавшийся разговор в очередную сцену, которые, к сожалению, стали все чаще. — Ты же знаешь, каково бегать за проклятыми продуктами. Что ты будешь есть? Я сосиски достала.

— Ты так и не ответила, где была. — По поводу скандалов и сцен у Михаила Павловича сегодня было свое, особое мнение.

— В магазинах.

— Не лги! — Котенев вскочил с кресла и нервно заходил по комнате. — Зачем ты обманываешь, а? Я звонил тебе на работу, и твоя разлюбезная Тамара все доложила.

— Значит, ты знаешь? — Лида опустилась на диван.

Михаил Павлович остановился перед ней, засунув руки в карманы брюк. Ему страстно хотелось получить хоть какой-нибудь повод для вспышки ярости, чтобы можно было орать и топать ногами, обвинять ее во всех мыслимых и немыслимых грехах, извергать потоки ругани и чувствовать себя не подлецом, а незаслуженно оскорбленным и обиженным.

— Знаю. — Он издевательски поклонился. — Могла бы позвонить, хотя бы для приличия, сказать супругу, куда и зачем направляешься. Что они от тебя хотели?

— Спрашивали про обыск.

— Где, на Петровке?

— Да.

— И… что ты им там ответила? — вкрадчиво спросил Котенев.

— Рассказала, как было.

— Боже мой! — Михаил Павлович схватился руками за голову. — Какая же ты дура! Даже не представляешь, какая дура. Беспробудная, дикая… — Он горестно застонал, раскачиваясь из стороны в сторону.

— А что мне оставалось? — Лида решила сама перейти в атаку. — Хорошо тебе обзывать и изгаляться, считать себя самым умным и хитрым. А если они сами ко мне пришли? Я возвращаюсь с обеда, а в моей комнате уже сидит сыщик и пьет с Тамарой чай. Что бы ты сам делал на моем месте?

— С кем я живу? — патетически подняв руки к потолку, словно призывая провидение в свидетели, закричал Котенев. — С кем?! Шурин — вор и валютчик, собственная жена подалась в сексоты на Петровку. Или как это там у вас называется? Ты, наверное, теперь лучше знаешь? Стукач? Ты у меня теперь стукачка?

— Миша! — Она поднялась и подошла к нему вплотную, заглянув в его побелевшие от злости глаза. — Извинись и перестань паясничать! Как тебе не стыдно? И потом, я просто не понимаю, что здесь такого? Ты просил никому не говорить, и я молчала, но они сами все знают без меня. Их интересовали только подробности. Что ты так взъерепенился?

Но Котенев уже успел взвинтить себя и не желал потерять ощущение, когда в груди клокочет от гнева и кажешься самому себе предельно язвительным и уничижительно надменным, словно ты полубог, снизошедший до разговора с провинившимся перед тобой простым смертным.

— Ты что, действительно такая дура? — снизу вверх заглядывая в лицо жены, спросил он свистящим шепотом, от которого Лиде стало не по себе. — Или просто ловко прикидываешься, как прикидывалась всю жизнь? Не можешь уразуметь своими куриными мозгами, чего ты наделала? Впрочем, ни ты, ни твой братец никогда не ведали толком, что творили. Дура и есть дура!

— Знаешь что… — Лида даже задохнулась от негодования и едва сдержалась, чтобы не влепить мужу пощечину. — Я тебе не наемная прачка и не домработница. Сам далеко не святой. Поэтому либо извинись и все объясни, либо…

— А что либо? — зло ухмыльнулся Котенев. И, повысив голос, заорал на всю квартиру: — Что?! Отвечай!

— Хватит! — тоже закричала Лида. — Извинись, или я уйду!

— Ах вот как? — отступил на шаг Михаил Павлович, смерив жену презрительным взглядом. — Она, видите ли, уйдет! Хорошо, пожалуй, действительно хватит ломать комедию.

Он зло начал срывать с себя рубашку и снимать брюки. Туфли не пролезали в штанины, и ему пришлось сесть на стул, чтобы скинуть их. Ничего не понимающая Лида с изумлением смотрела, как он отшвырнул рубашку, брюки и белье в угол и голый побежал в спальню, вернувшись оттуда с вешалкой, на которой висел костюм, и комплектом свежего белья под мышкой. Торопливо натягивая на себя одежду, Михаил Павлович бормотал:

— Хватит, поигрались… Я так не могу больше! — выпучив глаза, завопил он. — Понимаешь? Не могу!

— Михаил, подожди. — Лида попыталась его усадить, успокоить, но он вырвался из ее рук и, оттолкнув жену, опять убежал в спальню.

Через минуту он вернулся — одетый и с чемоданом в руке. Встав в дверях, обвел глазами комнату:

— Все тебе! Возьму только машину.

— Миша! Ты что? — Лида прижала ладони к губам, не в силах поверить в реальность происходящего. Неужели то, чего она всю жизнь так боялась, произойдет именно сегодня, сейчас, здесь, в ухоженной ее руками квартире?

— Что Миша, что?! — подбросив в руке чемодан, откликнулся Котенев усталым, слегка осевшим голосом. — Не понимаешь? Это я ухожу! Хватит с меня!

Он повернулся и вышел. Через секунду в прихожей хлопнула дверь, будто поставив точку в разговоре.

Некоторое время Лида сидела молча, обессиленно уронив руки между колен и опустив голову, потом повалилась на диван и, закрыв голову подушкой, горько зарыдала.

Остановив машину около подъезда дома Александриди, Михаил Павлович покурил — надо было собрать нервы в кулак. Хотя и распалил сам себя, чтобы наконец-то принять решение, а не вертеть, как баба, задницей в разные стороны, но скандал потребовал напряжения сил — не каждый день уходишь от жены. Да, собирался, собирался и решился. С одной стороны, получилось как-то не так, как раньше себе это представлял, а с другой — сколько еще тянуть? И момент, пожалуй, наиболее подходящий. По крайней мере, нашелся предлог.

Больше беспокоила не размолвка с Лидой, не разорванные — и, надо полагать, насовсем — отношения, а ситуация с милиционерами. Вцепились, проклятые, вгрызлись и не отпустят, пока не размотают все до конца — это Котенев чувствовал.

И тут же мелькнула мысль, что недодумал, вовремя не убрал придурка, принесшего ему весточку от Виталика из зоны, — сейчас лежал бы этот пьяница в сырой земле, и никому не было бы до него дела. Подумаешь, пропал выпущенный на волю воришка. Надо было его вывезти за город и там…

Да, знал бы, где упасть, соломки бы подстелил, а сейчас нельзя лопухом развешивать уши, надо стелить заранее, чтобы потом не кусать локотки. А помочь подстелить должен хитроумный грек, которого приставил к нему любезный Сергей Владимирович Куров.

Докурив, Михаил Павлович примял окурок в пепельнице и, вытащив из салона чемодан — так торопился уехать от дома, что просто забросил его на заднее сиденье, — переложил его в багажник, предварительно вынув из чемодана и спрятав в карман маленький пистолет. Он решил теперь постоянно ходить с оружием, особенно после случившегося у Сашки Лушина. Оружие Михаил Павлович приобрел давно, просто по случаю, и случай этот, как ему сейчас казалось, был счастливым. Когда произошла неприятность с братом Лиды, он хотел утопить пистолет в Яузе — речка грязная, как ее ни чистят, — или закопать, но потом передумал и надежно спрятал в квартире.

Поднявшись на лифте, он позвонил у дверей Александриди. Открыл сам грек. Впустил в прихожую, тщательно заперев за гостем дверь, провел того в гостиную. Там, уютно устроившись в кресле, сидел представительный седой человек в дорогом костюме.

— Наш консультант, Виктор Иванович, — представил его Лука и предложил: — Располагайтесь. Можно без церемоний и вполне откровенно.

Михаил Павлович присел, настороженно поглядывая на невесть откуда появившегося консультанта. Мужчина солидный, с располагающей внешностью и барскими повадками. Грек, чувствуется, считает его птицей высокого полета. Кто это, еще одно доверенное лицо Курова? И почему он сегодня здесь?

— Сергей Владимирович говорил мне о возникших осложнениях, — играя позолоченной зажигалкой, мягко улыбнулся Виктор Иванович Полозов. — Я просил бы вас еще раз подробно рассказать все с самого начала, чтобы нам не играть в испорченный телефон. Любезный хозяин пока приготовит что-нибудь закусить.

Перехватив его взгляд, Лука понимающе кивнул и вышел на кухню. Немного помедлив, чтобы собраться с мыслями, Михаил Павлович начал рассказывать о злоключениях с самочинными обысками, точно и сжато описывая ситуацию.

Полозов слушал не перебивая, только время от времени что-то помечал на маленьком листочке бумаги, записывая свои мысли бисерным почерком. Вытянув шею, Котенев поглядел в листочек, лежавший на столике перед консультантом, и увидел на нем столбец цифр, напротив которых были написаны малопонятные слова. Это его несколько успокоило — попади листочек в чужие руки, ничего не удастся понять.

— Как вы понимаете, записать разговор моей жены с сыщиком не удалось, а запись своего разговора с представителем уголовного розыска я привез, — выкладывая на стол кассету, закончил Михаил Павлович.

— Чудесно, — ловко подтянув ее к себе, усмехнулся Полозов. — Прослушаем. Вам, я думаю, вновь слушать запись неинтересно? Скажите, что вы знаете о приходившем к вашей жене милиционере? Сколько ему лет, какое звание, как выглядит, занимаемая им должность?

— Ничего, — развел руками Котенев. — Я же там не присутствовал. О приходившем ко мне могу поделиться впечатлениями. Рослый, даже большой по всем параметрам мужчина. Крупная голова, сильные руки, толстая шея, ботинки примерно сорок шестого размера — такие мужчины встречаются нечасто, он слишком приметен. Фамилия — Бондарев, зовут Александр Алексеевич. Он мне представился. Должности и звания не знаю. Но, судя по одежде и обуви, человек среднего достатка. Как говорится, голым и босым не ходит, но и шиковать не имеет возможности.

— Понятно, — делая пометки на листочке, кивнул Полозов. — Выпьем кофе? — предложил он, увидев входившего в комнату Луку. — Готово?

— Да. — Александриди поставил на столик поднос, налил в чашки кофе. — Кстати, Михаил Павлович, — уже собравшись отнести посуду на кухню, неожиданно спросил Лука, — нам сообщили, что вы вышли из дома с чемоданом. Собрались уезжать? Куда, если не секрет?

«Они действительно следят за нами, — понял Котенев. — Иначе откуда ему знать про чемодан? Или видел в окно, когда я его перекладывал в багажник?»

Медленно поднявшись, он подошел к окну, вроде раздумывая над ответом. Взглянул вниз через тюлевую занавеску — окна выходили на улицу и, судя по расположению дверей, окна других комнат и кухни тоже. Значит, около его дома действительно выставлена охрана, наблюдающая за квартирой? Не станет же Александриди торчать у окна лестничной площадки, ожидая приезда гостя?

— Я ушел от жены, — не оборачиваясь, глухо ответил Михаил Павлович.

— И где теперь намереваетесь жить?

— У знакомой, — обернулся Котенев. — Дать адрес?

— Не надо, — усмехнулся Александриди, — я думаю, вы достаточно постоянны в своих привязанностях. Есть телефон. Я вам звонил туда.

— Да, помню, — согласился Михаил Павлович, вспомнив, как впервые услышал голос Александриди, позвонившего по номеру домашнего телефона Тани Ставич. Ушлые ребята.

— Как Лушин? — допивая кофе, поинтересовался Полозов. — Держится? Молодец. Надо подумать, как его подпереть в этой ситуации: все-таки несчастье с женой. А Хомчик?

«Ну, о Рафаиле я тебе никакой информации не выдам, — усмехнулся Котенев. — Самому пригодится. Не зря же я ему дал отмашку на выезд? Нет, Хомчика ты от меня не получишь».

— Хомчик? — переспросил он. — А что Хомчик? Трясется, заперся в квартире и трясется. Его тоже охраняют?

— Несомненно, — с любезной улыбкой заверил Полозов.

«Лучше бы вы там не торчали, — зло подумал Михаил Павлович. — А то когда Рафаил будет уезжать, выследите, куда направился. И мне потом отвязаться от вас будет тяжко. Наверняка и Татьяну обложили своими соглядатаями. Придется, видно, пока делать вид, что полностью вам подчиняюсь, а когда гроза минует, только вы меня и увидите».

— Вы уже отдыхали в этом году? — словно невзначай поинтересовался вернувшийся с кухни Лука.

— Еще нет, — ответил Котенев. — До отпуска ли было, а теперь тем более.

— Зря, надо отдохнуть, — веско сказал Полозов. — Сейчас самое разумное исчезнуть на некоторое время, хотя бы под предлогом отпуска. Сможете быстро оформиться?

— Попробую, — пообещал Михаил Павлович.

— Поможем, — заверил Виктор Иванович, аккуратно складывая листочек с записями и пряча его в карман пиджака.

«Встреча близится к завершению, — понял Котенев. — Посмотрим, что предложат напоследок».

— Отдыхать поедете с Лукой, — начальственным тоном распорядился Полозов. — Есть место, где можно хорошо отдохнуть и не мозолить глаза чужим людям. К тому же там будет обеспечена полная безопасность.

— Где это? — решился спросить Михаил Павлович.

— Лука отвезет, — улыбнулся консультант, успокаивающе поглядев на гостя. — Лучше, чтобы как можно меньше людей знало о месте вашего пребывания на отдыхе. А пока будете набираться новых сил, мы постараемся полностью взять ситуацию в свои руки и окончательно разобраться с оперативниками и другой, противодействующей нам стороной. Кассету с записью разговора я оставлю у себя, если не возражаете.

— Да, пожалуйста. — Котенев встал.

Александриди проводил его до дверей, ласково и успокаивающе поглаживая по плечу и всячески выражая свое участие. В прихожей Котенев на секунду приостановился и спросил:

— Мы полетим или поедем?

— Почему это вдруг вас заинтересовало? — недоуменно поднял брови Лука.

— Волнуюсь насчет багажа, — пояснил Михаил Павлович.

— Не надо волноваться, — заверил грек, — и в аэропорту есть свои люди. Понимаете? Любые случайности исключены. Я гарантирую.

— Ладно…

Пожав его вялую ладонь, Котенев вышел из квартиры. Развернув во дворе машину, погнал по шоссе за город, настороженно поглядывая в зеркальце — не тянется ли кто за ним? Сейчас не нужны никакие свидетели: ни со стороны Курова, ни тем более с другой. Для себя Михаил Павлович твердо решил, что больше не проявит мягкотелости — если кто и увязался, то затащит за собой в лес и безжалостно всадит пулю в лоб. Хватит интеллигентских соплей, вон они куда завели, что даже срываться из Москвы приходится, и черт знает, когда теперь вернешься ничего не опасаясь.

Примерно через час пути он свернул с шоссе на проселок. Поднимая шлейф пыли, машина проскочила мимо заброшенной деревеньки и остановилась на опушке березовой рощи. Выйдя из автомобиля, Котенев покурил, облокотившись на капот и внимательно наблюдая за дорогой — за ним никто не ехал, проселок пуст, а других дорог, ведущих к нужному ему месту, просто не проложили за ненадобностью: расположенные в округе деревеньки умирали.

Еще минут десять-пятнадцать пути, и он въехал на усадьбу старого деревенского дома — заколоченный, с давно заросшим лебедой и полынью огородом, он стоял на краю почти вымершего поселка. Потрогав поржавевший замок на дверях, Михаил Павлович постучал в окно соседней избы. Вскоре ему открыли. Войдя, он поздоровался с дряхлыми хозяевами и попросил ключи, сославшись на то, что свои забыл дома.

Пока старуха лазила за божницу, доставая связку ключей, старик-хозяин дотошно выспрашивал, как идет жизнь в городе и какие слышно новости.

Отвечал Котенев неохотно, торопясь получить ключи. Взяв их, вернулся к заколоченному дому и открыл замок.

За порогом дома пахнуло сыростью давно не топленного помещения и пылью, мохнатым серым налетом покрывшей убогую обстановку избы с подгнившим полом и покосившейся холодной печью. Отыскав огарок свечи, Михаил Павлович зажег его и откинул крышку подпола. Осторожно спустился вниз по ветхим ступенькам, освещая себе дорогу огарком свечи. Небрежно откинув в сторону всякий хлам, освободил угол земляного пола погреба и внимательно вгляделся — похоже, никто тут не копался: земля слежавшаяся, плотно утрамбованная, и оставленная для контроля тряпочка на месте.

Поднявшись наверх, Котенев достал из багажника маленькую складную лопатку и вновь вернулся в погреб. Скинув пиджак, поплевал на ладони и начал копать. Через полчаса лопата заскрежетала по металлу. Встав на колени, Михаил Павлович разгреб руками землю и вынул небольшой железный ящичек с ручкой. Накидав в ямку земли и завалив ее сверху рассохшимися кадками, старыми решетами и щербатыми кринками, поднялся в избу. Посидел на лавке, покурил, поставив у ног вырытый ящичек. Достав из кармана связку ключей, выбрал один и вставил в замочную скважину ящичка, повернул и чуть приоткрыл стальную крышку — все было на месте. Заперев ящичек, он отнес его к машине и бережно спрятал в дипломат с наборным замком.

Возвращая старикам ключи, Котенев достал бумажник.

— Вот, присматривайте за домом. — Он положил деньги на старенькую скатерть, покрывавшую стол.

— Когда же ты жить-то в ем станешь? — подслеповато щурясь, беззубым ртом прошамкал старик-хозяин. — Рушится ить жилье без призору, крыша текеть, а давеча дожжи обещались.

— Следующим летом, — отмахнулся Михаил Павлович.

— Так и жисть пройдет, — вытерла нос концом платка старуха, прибирая оставленные им деньги.

— Ничего, вы, главное, присматривайте. Скоро материал для ремонта завезу, — выходя, пообещал Котенев. Поверили ему старики или нет, наплевать. Главное, цел ящичек, а за это никаких денег не жалко…

Уже поздно ночью он позвонил в двери Ставич. Открыв, она ахнула:

— Господи! Ты не пьян ли? Весь в глине, в грязи? Где тебя так угораздило? Давай вычищу.

— Потом все, потом, — отстраняя ее, пробормотал Котенев, внося в прихожую чемодан и тяжелый дипломат. — Грязь — ерунда, отчистим. Никто мне не звонил?

— Нет. Ты что, собрался уезжать? — Она поглядела на чемодан.

— Собрался.

— Опять на ночь приехал? — Татьяна повернулась, чтобы пойти на кухню, но он удержал ее, обнял, прижав к себе.

— Не на ночь. К тебе перебираюсь, насовсем…

Слушая запись разговора Бондарева с Котеневым, консультант фирмы Виктор Иванович Полозов потягивал свежесваренный Александриди кофе и морщился от неудовольствия. Сидя напротив, грек преувеличенно внимательно рассматривал ногти на руках, казалось весь уйдя в это занятие. Иногда он искоса поглядывал на Полозова и, в очередной раз заметив гримасу неудовольствия, спросил:

— Не нравится кофе?

— Не нравится разговор, — вздохнул Виктор Иванович. — Они идут по следу, а наш недоумок распинается, пытаясь казаться святее самого папы римского. Нашел кого дурить.

— Плохо, — согласно покивал грек, достав пилку для ногтей и начав заниматься маникюром.

Полозов сердито заметил:

— Брось ты… Закажи билеты на самолет. Пора его убирать отсюда. Глаз не спускай, влезай ему в душу, вытягивай остальные деловые связи, о которых он пока молчит. Пересидите пока, а там станет видно. Пошустрить надо насчет его семьи, жену проверить. И… не нравится мне этот опер. — Он кивнул на замолкший магнитофон, с легким шуршанием перематывавший пленку.

— Охрану снять? — убрал пилку Лука.

— Успеется. — Полозов блаженно вытянул ноги и надолго замолчал, думая о чем-то своем.

Грек прибрал со стола, отнес грязные чашки на кухню, выключил магнитофон и, снова усевшись напротив консультанта, застыл в выжидательной позе. Наконец Виктор Иванович обратил на него внимание. Приоткрыв глаза, он бросил одно слово:

— Картотеку!

Лука быстро вскочил, снял с полки книжного шкафа несколько томов и, запустив руку в тайник, вытащил узкий длинный ящичек. Принес, поставил на стол перед Полозовым. Тот надел очки и начал перебирать холеными пальцами карточки с машинописным текстом.

— Не то, опять не то, — тихонько приговаривал он до тех пор, пока одна из карточек не привлекла его внимания. — Вот, — консультант показал на нее, — этот и есть наш основной противник!

— Купцов Иван Николаевич, — прочитал Лука. — Полагаете?

— Больше некому, — криво усмехнулся Полозов. — Он работает у Рогачева, мечтающего со временем передать ему отдел. Сам Иван Николаевич крепкий профессионал, служил в их центральном аппарате, потом был направлен в Прибалтику, но не ужился с местным руководством и при первой возможности вернулся сюда. Причем не без помощи своего учителя, Рогачева. Он его, по всей вероятности, и выскреб обратно, в Москву.

— А Бондарев? Он у нас появлялся в двух случаях, — щурясь от дыма зажатой в углу рта сигареты, заметил грек. — Приходил к Лушиной в больницу и беседовал с Котеневым.

— Купцов пока старается держаться в тени, — объяснил Виктор Иванович, снова начав перебирать карточки. — Бондарев служит с ним в одном отделе и тоже работает по этому делу. Сейчас в первую очередь надо нейтрализовать самого Купцова, поскольку Рогачев стар и занятость делами не позволит ему уделять много времени копанию в подноготной наших подопечных. Иван Николаевич самый опасный противник. Доставай корки!

Лука принес скоросшиватель. Полозов, сложив руки на животе, самодовольно заметил:

— Моя идея с картотекой. Как новенький опер появляется, тут же начинают на него досье собирать. А уж как этот Купцов вдруг вернулся, я сразу понял, что его Рогачев притащил. Жалко, их фотографий нет, люблю рассуждать, когда персону лицезреешь.

Александриди приготовил ручку и чистые листы бумаги, разложил все перед собой на столе.

— Пиши на корках, как всегда, — велел Виктор Иванович.

Лука старательно вывел на обложке скоросшивателя:

«Купцов И. Н. — парализация активности».

— Бомбить анонимками? — деловито спросил грек, переписывая данные Купцова с карточки на лист бумаги.

— Нет, их теперь, говорят, не рассматривают, — поморщился Полозов, — хотя не исключаю. Но тут надо чего потоньше и чтобы сразу! Сейчас нам надо дело у него забрать, чтобы получить передышку. Пока новый опер в материалы влезет, пока найдет общий язык со следователем, мы успеем сами нащупать жуликов, приходивших к нашим друзьям, и, если сочтем нужным, отдадим их правосудию. Купцов, как я понимаю, не только бандюгами интересуется, а начал лезть в частные дела Котенева и Лушина. Вот что страшно!

— А если дело отдадут Бондареву? — поднял на него глаза Лука.

— Найдем и на него управу, — отмахнулся Полозов. — Посмотри, кажется, Купцов разведенный? Очень хорошо. В каком он там городишке в Прибалтике ошивался? Срочно найди человека, связанного с теми местами. Понял? Срочно. Есть у меня одна недурная мыслишка, попробуем реализовать. И добывай любые компрометирующие материалы на Бондарева и Рогачева. Как только ударим по Купцову, все должно быть готово и для этих. Рой им яму, Лука, только поглубже. Надо успеть до отъезда Котенева. Его дело должно летать, как волан над сеткой, от одного исполнителя к другому. Сторожу скажи, что гонорар за бандитов, вставших нам поперек дороги, удваивается. Но хотя бы одного из них надо взять живым. Хочу послушать, как они Михаила Павловича высчитали. На ошибках учатся.

Александриди вытянул из ящичка карточки на Рогачева и Бондарева, начал переписывать их данные. Виктор Иванович встал, прошелся по ковру, устилавшему пол комнаты, задумчиво мурлыкая незамысловатую мелодию.

— Кстати, — обратился он к греку, — когда привезешь клиента на отдых, проследи, чтобы он никому не звонил и не писал. Это лишнее. Подругу ему за собой таскать тоже не позволяй.

Лука согласно кивнул и снял трубку зазвонившего телефона. Выслушав то, что ему сообщили, он положил трубку и сказал:

— Котенев ездил за город. Наши за ним не потащились, а подождали на шоссе. Проселок слишком безлюдный. Сейчас он приехал к Ставич. Кроме чемодана, который взял из дома, привез портфель-дипломат с цифровым замком.

— Сокровища вырыл, — довольно потирая руки, засмеялся Полозов, — не иначе. Думает, наверное, и нам хвостом вильнуть. Не позволим!..

Глава 5

Тихо в старом московском переулочке — листва деревьев пожухла без дождей, давно смывших краску с покосившихся заборов и ушедших поливать землю в неведомых краях, обходя стороной изнемогавшую от жары столицу. Дремотно, сонно шелестит ветерок в грязных оберточных бумагах, весело гоня их вдоль переулка.

Солнце устало опускается за дома, пожаром высвечивая стекла окон и обещая на завтра ветер, пыль и жару, — все ту же жару, уже надоевшую жителям города, с нетерпением ожидающим перемены погоды. Редкие прохожие, узенькие тротуары, зарастающие зимой коркой льда, домишки постройки конца прошлого века, во дворе одного из которых притулился пункт приема стеклотары.

Потный лысоватый Жедь, в линялом синем халате, надетом прямо на голое тело, брезгливо оттопырив нижнюю губу, принимал банки от старушки, привычно именовавшей его Витьком.

— Эти не возьму, — отодвинув по отполированной локтями клиентов и донышками стеклотары доске несколько банок, не терпящим возражений тоном сказал он.

— Как же? — удивленно уставилась на него старуха. — Давеча обещал принять. Али запамятовал?

— Тары нет. — Витек высыпал на прилавок мелочь. — Завтра, мать, приходи. Или даже лучше послезавтра. Тогда точно приму. А сейчас — тары нет.

— Креста на тебе, Витек, нету, — рассердилась бабка, — опять обнадежишь, а принесть силов не хватает. Ташшу, а ты не берешь.

— А чего я могу? — сделал Витек обиженное лицо. — Нету ведь тары!

Он опустил заслонку окна приема, словно закрывая амбразуру. Бабка побубнила немного и собрала банки в кошелку.

Поставив принятую посуду в ящик, Жедь вышел через заднюю дверь во двор. Там потный Ворона таскал ящики, выстраивая из них пирамиду, нагромождая пустую тару — которой якобы нет — около глухого забора. В стороне, устроившись на обрубке бревна, сидел Олег Кислов, наблюдая за Гришкой, уже умаявшимся от непривычного усердия.

— Кончай! — скомандовал Витек, вынося из подсобки бутылку водки и арбуз. — Шабаш на сегодня, отвоевались.

— Пора бы, наломались, как папы Карлы, — привычно ставя в тенечке ящик и накрывая его газеткой, согласился Ворона. — Давай, Олег, — предложил он Кислову, — присаживайся, закусим.

Жедь с хрустом разрезал арбуз, истекавший сладким соком, нарубил его большими ломтями и разложил на импровизированной скатерти. Олег принес стаканы, Ворона открыл бутылку и разлил. Выпив, он жадно впился зубами в мякоть арбуза, начал плеваться косточками, а насытившись, закурил и в ожидании, пока нальют по второй, замурлыкал:

— «А деньги советские крупными пачками с полок глядели на нас…»

Жедь покосился на него и усмехнулся. Аккуратно выковыривая ножом косточки, он закусывал не спеша, продлевая удовольствие. Олег пить отказался и ограничился арбузом.

— Опять пикник?

Ворона оглянулся — сзади стоял Лыков. Сделав шаг вперед, он протянул руку и ловко ухватил бутылку за горлышко:

— Водочка? И не стыдно по такой жаре?

— А что? Выпить нельзя? — окрысился Гришка. — Уговору такого не было, чтобы запрещать.

— Раньше, милый мой, — отставляя в сторону бутылку и присаживаясь на свободный ящик, пояснил Лыков, — ты был кем? Простым угонщиком транспортных средств. Не исключаю, что близорукие следователи и судьи не разглядели в тебе вора и осудили по другой статье, которая, впрочем, ничем от воровства не отличается. Угнал, продал… А теперь?

— Чего теперь? — набычился Ворона. Хотелось выпить, а тут приперся этот и давай права качать. Хватит, пожалуй, у него в холуях ходить, пора когти рвать и нырять в тину, зарыться в нее и носа не высовывать. Может, еще разок сходить на дело с этими вольными стрелками и пошабашить?

В последний раз он не сплоховал, успел заскочить в комнатку и схватить пиджак, вытащить из него бумажник и деньги, утащить шкатулку. Витька Жедь прячет золотишко, скрывает, поганец, от всех, а от глаз Гришки не скрыл. Надо хапнуть еще деньжат, прихватить золото, спрятанное Жедем, и сделать этим умникам ручкой. Но пока пусть себе выкаблучивают. Помолчим — не стоит лезть на рожон.

— Теперь? — усмехнулся Аркадий. — Теперь ты занялся более серьезными делами, которые любой, даже начинающий юрист квалифицирует как соучастие в разбойном нападении и преднамеренном убийстве.

— Ладно тебе, — миролюбиво оборвал его Жедь и, взяв недопитую бутылку, к удовольствию Вороны, разлил остатки водки по стаканам. — Взялся тут, понимаешь. Лучше скажи, когда пойдем?

— Наш миллионер в милицию не ходил? — выбрав себе ломоть арбуза, поглядел ему в глаза Лыков.

— Нет. — Витек выпил и вытер рот. — А у второго менты все облазили. Третий, как мышь, притаился, носа на улицу не высовывает.

— Малый тот не помер? — подрагивающими от волнения пальцами вытягивая из пачки сигарету, спросил Кислов.

— А ты сам как думаешь? — выплевывая косточки, скривился Аркадий.

— Дай бог, чтобы живой был, — вздохнул Олег. — А то ты вдруг про убийства.

— Дурак! — сплюнул Лыков косточку. — Его уже похоронили давно. Можешь цветочки отнести на могилку.

Кислов, ломая спички, прикурил и обессиленно привалился спиной к забору. Ворона опустил руку с зажатой в ней арбузной коркой и, обведя сидевших вокруг ящика побелевшими глазами, предложил:

— Может, оборвемся? Все разом…

— Оборвемся, — передразнил его Витек. — Куда, дурья башка?

— А чего, он прав, — неожиданно засмеялся Аркадий. — Уматывать надо, но… за границу! Здесь делать нечего, но и за кордоном с теми бабками, которые у нас сейчас есть, тоже не рай. Вот возьмем их казначея, гражданина Хомчика, разживемся камушками, валютой и золотишком, тогда и двинем в турпоездочку в капстраны. Деловой человек там всегда ко двору.

Ворона отбросил корку, вытер руки о халат — такой же, как у Жедя, — и закурил. Опять новость, вон куда загнул ушлый Аркашка, за кордон манит. Чего там делать Грише Анашкину? Кругом чужие, лопочут на непонятных языках, своих блатных у них хватает, если судить по фильмам и газетам, а тут притащится из Москвы некий Ворона и… Нет, не дело задумал Лыков, ох не дело. Действительно, пора от этой компании отваливать.

Гришка живо представил себе, как он вскрывает какой-нибудь роскошный кадиллак, а в него, не спросив фамилии, начинает палить из крупнокалиберного кольта ихний полицейский — это не наши, родные постовые, те ребята серьезные, враз укатают свинцом в лобешник. А если угонишь там тачку, то кому продать? Лыков грозится ехать уже с деньгами, но ведь и деньги могут отнять? Нет, пора, Гриша, плести тебе лапотки.

— Котенев из дома ушел, — сворачивая газету с остатками пиршества, сообщил Жедь.

— Как? — Новость поразила Лыкова. — Чего же ты… Когда ушел, куда?

— На днях. К бабе своей подался, — выбрасывая огрызки в стоявшее у порога подсобки грязное ведро, пояснил Витек. — Но…

— Что еще? — вскинулся Аркадий. — Ну, не тяни!

— Не нравится мне это, — возвращаясь на свое место, закончил Жедь.

— А я ее видал, — осклабился Ворона, — ничего бабец, подходящая. Сам бы у нее пожил, если бы пустила.

Олег Кислов покосился на него и презрительно сплюнул. Заметив это, Лыков усмехнулся:

— Потом тебе подарю, забавляйся, — и повернулся к Жедю: — Адрес ее есть?

— Знаем. Только неспроста он из дома умотал, пакость какую-нибудь затевает, — вздохнул Витек. — Не нравится мне это, — повторил он и выжидательно уставился на Аркадия.

— Тебе больше нравится бутылки по дешевке принимать? — обозлился Лыков. — Сейчас важнее другое! Жалкие копейки можешь потом собирать, чтобы за нос водить тех, кто будет интересоваться, откуда у тебя появились средства на роскошную жизнь. Так, у нас остался гражданин Хомчик? Хватит ждать, пойдем к нему. Будет отнекиваться, погреем пятки, но без денег и ценностей не уйдем.

— А вдруг не он казначей? И у него нету ничего? — мрачно спросил Кислов. Мысль об убитом в квартире Лушина парне не отпускала его, придавив тяжестью. Что теперь с ними будет, если попадутся?

— Если они пустые, то Котенев уже давно бы все пороги в ментовке оббил, я же вам объяснял, — терпеливо повторил Лыков. Нельзя сейчас, перед решающим моментом, дать приятелям расслабиться, расползтись по углам. — Искали мы плохо, поторопились. Не найдем у Хомчика, опять направимся к Мишке-миллионеру, все перевернем, но отыщем: либо у него дома, либо у его бабы.

— Олег дело говорит, — неожиданно вступил в разговор Ворона. — Что делать, если не найдем? Сейчас думать надо, потом поздно будет.

— Не найдем? — выкрикнул Аркадий. — Тогда тебя повесим, но не за шею! Ведь это ты нам про миллионы байку принес. Или забыл? А теперь, как дешевка, начал раком пятиться? — Глаза у Лыкова налились кровью, щеки нервно вздрагивали, и Жедь испугался: таким он Аркадия еще ни разу не видел. Неужто пролитая кровь так может изменить человека? Был один, а после стал другой?

— Тихо, мужички, тихо! — загораживая собой Анашкина, примирительно сказал Витек. — Не хватало еще промеж собой…

Аркадий немного успокоился и, знаком отозвав в сторону Жедя, отошел с ним к калитке. Посопел, все еще до конца не отойдя от вспышки гнева, а потом шепнул:

— Надежды на них мало, Витя. Пойдут, но повернуть на другую дорожку могут. Ты Гришку от себя не отпускай далеко…

Таксист позвонил, когда Иван уже устал ждать и почти перестал на него надеяться.

— Купцов? — на всякий случай осведомился Зуев, услышав знакомый голос в трубке. — Привет. Я тут подумал насчет нашего разговора, помнишь?

— Конечно.

— Вот. Перехрюкали тут кое с кем, по старой памяти. Отверточку можешь выбросить, не моя она. Понял?

— Это точно? — улыбнулся Иван. — Вдруг еще пригодится?

— На мне нет грехов, — засопел таксист. — Съезди в новые гаражи, поищи там Свекольного. Он тебе полную раскладку даст. А меня больше не беспокой, я тебя Христом Богом прошу. Нервы не выдержат в следующий раз…

В гаражи поехали вдвоем с Бондаревым. Путь из центра оказался неближним — сначала на метро с пересадкой, потом на автобусе. Выйдя на нужной остановке, они с тоской оглядели подплывавший рыжей глиной пустырь, через который предстояло идти, и, вздохнув, отправились отыскивать тропку, ведущую к гаражам.

Тропка действительно нашлась — скользкая от грязи, оставшейся после вчерашнего дождя.

Унылые, однообразные боксы гаражей Ивану не понравились — зачем городить такой огород? Не проще ли было построить здание с круговыми пандусами или сделать боксы в подземных этажах? Пусть дороже, но зато тепло зимой, легче охранять и опять же меньше места займет, а земля дорога.

Приятной неожиданностью оказалась залитая асфальтом дорожка между боксами — после скользкой и грязной тропинки шагать по асфальту показалось наслаждением. Остановив торопливо пробегавшего мимо автолюбителя с выхлопной трубой в руках, Купцов спросил у него, где найти Свекольного.

— Сто второй, там, по-моему. — И автолюбитель потрусил дальше, занятый собственными делами.

— Я, пожалуй, зайду, а ты погуляй пока у дверей, — по дороге к боксу предложил Иван.

Бондарев согласно кивнул, оглядывая закрытые на массивные замки двери гаражей — в этот час здесь тихо, пустынно, только разносится вороний грай да долетает из-за пустыря отдаленный расстоянием шум проходящих по шоссе машин. Неуютно, словно идешь по вымершему, некогда густонаселенному городку, жители которого то ли попрятались, то ли сбежали от неведомой беды, не забыв, однако, крепко-накрепко запереть имущество и прихватить с собой ключи.

Двери сто второго бокса оказались приоткрытыми. За ними слышался непонятный шум и весело распевавший хрипловатый басок:

— «Вот билет на балет, на трамвай билета нет…»

Сделав знак Бондареву остаться на улице, Иван шагнул за порог, внутрь бокса. Там стоял ободранный старенький «москвич» без колес и стекол. Полный мужчина в дырявой майке и линялых, провисших на коленях тренировочных брюках ловко орудовал паяльной лампой — жаркое пламя лизало потемневшее железо помятого крыла. Напевая, мужчина выстукивал такт носком рваной сандалии. Заметив тень, мелькнувшую в проеме двери, он повернул к вошедшему лицо, напоминавшее цветом вареный бурак.

«Точно прозвали, — усмехнулся Купцов, — как есть Свекольный».

— Здорово. — Он подошел к капоту и остановился, засунув руки в карманы брюк.

— Привет, — не отрываясь от своего занятия, буркнул Свекольный. — В чем дело?

— Перетолковать надо, — подмигнул ему Иван.

— Щас не могу. Видишь, занят. Если ремонт, то не раньше чем на следующей неделе приходи, тогда и перетолкуем.

— Лучше сейчас, — улыбнулся Купцов.

— Давай сейчас, — неожиданно согласился Свекольный, переходя ближе к капоту, заставляя Ивана отодвинуться в глубь бокса, вжимаясь между ободранным «москвичом» и стеной. Паяльная лампа в руках ремонтника загудела сильнее, пламя далеко высунуло свой жгучий язык.

Настороженно поглядывая на паяльную лампу в руках Свекольного, Купцов сделал шаг в сторону, чтобы не опалило пиджак — жалко, все-таки импортный, а с костюмчиками напряженно.

— Ты говори, я слушаю. — Свекольный свободной рукой почесал живот и настороженно стрельнул глазами на дверь.

— Я из уголовного розыска, — сказал Иван, но его слова не произвели на ремонтника никакого впечатления. Он только согласно кивнул и снова поглядел на двери. — Меня интересует специалист по машинам, который сейчас работает в городе, — продолжил Купцов.

Свекольный неожиданно поднял лампу и, резко увеличив длину пламени, повел им перед собой, как огненным мечом. Иван успел отпрянуть и спрятаться за корпусом «москвича». Положение было не из лучших — Свекольный занял позицию у выхода, и прорваться мимо него, не получив ожогов, не удастся.

— Хто послал? — свистящим шепотом спросил ремонтник, не выпуская из рук лампы. — Говори!

— Брось, дядя! — раздался сзади повелительный голос, и Свекольный обернулся.

Этого мгновения для Ивана оказалось достаточно — метнувшись вперед, он выбил лампу из рук Свекольного и ударом ноги отбросил ее в сторону. Она завертелась на полу, шипя, как разозленная кобра.

Свекольный разом покрылся потом, отчего его лицо стало еще краснее. Прижавшись спиной к стене, он медленно двинулся вдоль нее к лежавшей на полу лампе, настороженно переводя глаза с вошедшего в бокс Бондарева на Купцова.

— Брось, дядя, — повторил Саша. — Чего это ты?

Прижав могучей рукой ремонтника к стене, он с трудом протиснулся мимо него и, наклонившись, выключил лампу. Поставив ее на крышу «москвича», обернулся:

— Ну, разговаривать будем?

Свекольный дрожащей рукой вытер пот со лба и снова зыркнул глазами на дверь — выход перекрывал Иван. Жалко скривив губы, ремонтник попытался изобразить улыбку:

— Парни, может, миром поладим, а?

— Зачем же нам воевать? — потирая ушибленное колено, удивился Купцов. — Или мы похожи на рэкетиров, а вы подпольный миллионер?

Свекольный угодливо хихикнул, но глаза его остались встревоженно-серьезными. Бестолково оглаживая себя ладонями по животу, он быстро облизывал пересохшие от волнения губы, явно ожидая, что его сейчас по меньшей мере искалечат.

— Нас никто не посылал, — начал втолковывать ему Иван. — Мы действительно из уголовного розыска. — Он показал ремонтнику удостоверение. Тот мельком глянул и отвел глаза.

— Кто сейчас из специалистов по машинам работает в городе? Отверточкой любит открывать дверцы, — спросил Бондарев.

— Не знаю, — прошептал Свекольный. — Вот вам крест святой, не знаю. Кто бы вы на самом деле ни были, нечего мне сказать.

— Обидно, — протянул Купцов. — В такую даль ехали, искали, лампу отнимали, чтобы из нас шашлык не сварганили, а сказать нам нечего. Может, вспомните?

— Ну… Давно никого не видел, — промямлил ремонтник. — Слыхал, ребята, которые вас интересуют, подались на юга.

— Но кто-то все же остался?

— Не знаю. Может, и остался… Тут как-то забегал один, но я с ним не корешился. Денег просил взаймы, а откуда у меня деньги? — Свекольный явно старался разжалобить незваных гостей, видимо до сих пор не веря, что они и вправду милиционеры. С чего бы вдруг милиции, да еще уголовному розыску, приходить к нему и интересоваться теми, кто угоняет чужой транспорт? Если милиции надо, то они прислали бы местного участкового Саньку Логунова или вызвали к себе в кабинет, где стали бы говорить по всем правилам: сначала за жизнь, потом о знакомых, а уж после — интересующие их вопросы и приказание молчать о состоявшейся беседе.

С чего бы у всех такой интерес к ребятам, угоняющим тачки? Сначала появился Ворона и выспрашивал, а когда уже начал забывать про него, вдруг выплыл знакомый таксист по кличке Мастер и тоже начал вытягивать жилы, а теперь заявились два бугая. Любой занимающийся ремонтом машин в условиях существующего дефицита волей-неволей втягивается в круг сомнительных сделок с запчастями. И он, Свекольный, не исключение — где возьмешь, если в магазинах нету? Зато знакомые парни иногда подбросят нужную вещь. Он что, должен всегда интересоваться, где и как достали лобовое стекло или новый карбюратор? Зачем ему такие вопросы — потом никогда уже ничего не принесут, а жить надо. Если бежит по окрестностям о нем слава, как о всемогущем мастере — золотые руки, то почему бы другим людям, страдающим завистью, не потребовать поделиться доходами? Не за этим ли пришли незнакомые парни? Потому он и схватился за лампу, решив, что гость один, а их, на его беду, оказалось двое.

— Кто приходил? — напомнил о себе Бондарев.

Свекольный опустил глаза в пол — мало ли, что эти бугаи могут ему показать, даже красную книжку: слепить фальшивую милицейскую ксиву невелика проблема. Вырваться явно не удастся, а если сейчас и вырвешься, то потом опять могут прижать в темном углу. Сказать? Но что и про кого?

И тут как просветлело в мозгах — Ворона им нужен! Все на нем сходится: расспросы Мастера, упоминание об отвертке, которой Гришка работал просто виртуозно, домогательства насчет угонщиков, подавшихся на юга. Не иначе пошли разборы с Гриней, видно, прокололся где-то паренек, а теперь хотят его найти и посчитаться. Стоит ли тогда молчать о нем — ведь не отвяжутся, а то и самого начнут жарить лампой, забыв о заверениях в мире и дружбе.

— Ворона приходил, — глухо ответил Свекольный. — Гришка Ворона. Он откинулся недавно, весной или в начале лета. Пожалуй, он один такой шустрый здесь сейчас.

— Фамилия его как? — приоткрывая дверь, чтобы было больше света, поинтересовался Купцов. — Или опять амнезия наступает?

— Чего? — боязливо покосился на него ремонтник.

— Потеря памяти, — с улыбкой объяснил Бондарев.

— А-а… Не, я трезвый. И вчера ни капли. А фамилии не знаю, право слово, не знаю. Зачем мне его фамилия?

— Все? — протискиваясь к выходу, бросил Саша.

— Как на духу! — истово перекрестился не на шутку перепуганный Свекольный.

Когда нежданные посетители вышли, он обессиленно опустился на пол и, привалившись спиной к стене, устало прикрыл глаза — пронесло! Может, и вправду были милиционеры, если даже по морде не дали за шутки с паяльной лампой?..

Ближе к вечеру, когда день угасал, Иван уже многое знал о человеке, прозванном за разлапистую походочку Вороной.

— Григорий Елизарович Анашкин, — прочел он в справке и, подняв глаза на сидевшего напротив Бондарева, спросил: — Знаешь, что самое любопытное? Он отбывал наказание в одном исправительно-трудовом учреждении с Виталием Манаковым.

— Точно? — оживился Саша.

— Информационный центр не ошибается, — усмехнулся Купцов, — машины есть машины. Не скрою, что теперь многое выглядит в совершенно ином свете.

— Думаешь, выпотрошили Виталика на нарах? А потом здесь всеми силами избегающий личной встречи с нами Анашкин продал информацию более серьезным людям? Тогда я за его жизнь не дам и полушки.

— Да нет, — задумчиво протянул Иван, — продать-то он, может, и продал информацию. Либо по собственной инициативе, либо под нажимом, но он сам участвует в деле. Погляди.

Купцов положил рядом фоторобот одного из драконов, приходивших к Лушиным, и фотографию Анашкина. Сходство оказалось поразительным.

— М-да, — крякнул Бондарев. — Вот и первый дракончик. Выходит, версия о том, что нитка тянется из зоны, оказалась верной?

— Выходит, — согласился Купцов. — Но кто остальные? Собирайся, Саша, надо срочно лететь к Манакову. Что поделаешь, если гора не идет к Магомету…

Места лишения свободы всегда оставляли у Бондарева тягостное впечатление — когда ему по служебным делам приходилось бывать в следственных изоляторах, тюрьмах или колониях, он потом долго не мог избавиться от ощущения, что насквозь пропитался специфическим запахом. А каково тем, кто там работает ежедневно, не говоря уже о тех, кто отбывает наказание. Впрочем, им все же — пусть это не покажется кощунственным — чем-то легче. А не приговоренный к сроку судом сотрудник, работающий с осужденными, живет вдали от цивилизации, день за днем, на протяжении долгих лет службы видит одно и то же — вдыхает запах дезинфекции и тюремной кухни, проходит через тамбуры, сидит за зарешеченными окнами, даже живет за колючкой, сообразуясь с распорядком зоны. Однажды знакомый начальник отряда, разговорившись, пожаловался Саше:

— Почитай, я сам за решеткой два десятка лет отмотал. Все пытаюсь на путь истинный заблудших наставить, а обо мне кто-нибудь подумал? О семье моей, детях? Кругом тайга, можно развлекаться, пытаясь плевком тучу комарья пробить, да только по весне частенько плевок в ней просто вязнет. Вот… А нам все твердят: «По труду!» Давай план, будто я на заводе работаю. План, конечно, должен быть, но только по выпущенным за ворота колонии нормальным людям, которые опять ко мне никогда не вернутся. Больно их снова видеть, а другим кажется, что мы тут душой черствые стали. За всех, конечно, не скажу, а мне больно…

Лязгнула замком дверь, пропуская его на территорию зоны. «На свободу с чистой совестью» — бросился в глаза затасканный лозунг, старательно исполненный на кумаче местным художником. Горько усмехнувшись, Бондарев снова вспомнил слова знакомого начальника отряда из далекой, затерянной в таежных просторах колонии:

— План! Как будто мы не исправительное учреждение, а производственный комплекс: даже в сводках Госплана и Минфина учитывают. Если заключенный сбежит, то нам шею намылят, в звании понизят или в должности. Но если колония не выполнит план и не даст нужное число кубов древесины, то запросто могут со службы выкинуть…

Это было несколько лет назад. А сейчас, изменилось ли что-нибудь сейчас?

Один из офицеров провел Сашу в заранее приготовленный кабинет, предложил располагаться за столом, подав пепельницу и предупредительно приоткрыв форточку, чтобы выветривался застоявшийся кислый запах, казалось намертво въевшийся в стены и мебель.

— Может, сначала с нашим оперативником поговорите? — уходя, спросил офицер.

— Нет, с ним после, — отказался Бондарев и, оставшись один, поглядел за окно, забранное частой решеткой. Бараки, асфальт двора, стенд с плакатами, а в промежутках между строениями назойливо лезет в глаза колючка, протянутая поверху высокого, глухого забора.

В коридоре послышались шаги тяжело обутых ног. «Ведут», — понял Саша.

Манакова он узнал с трудом — похудевший, осунувшийся, с глубокими тенями, залегшими под глазами, Виталий выглядел много старше, чем на фотографиях, сделанных до осуждения. Черная роба свободно висела на костлявых плечах, бутсы пробухали по доскам чисто вымытого пола, и заключенный остановился рядом с табуретом, не решаясь присесть без разрешения незнакомого человека в штатском, устроившегося за столом. Глаза Виталия равнодушно оглядели рослого незнакомца — начальство какое-нибудь или прокурор?

— Я пока не нужен? — спросил доставивший Манакова контролер и, козырнув, вышел.

— Присядьте, — предложил Бондарев. — Здравствуйте. Меня зовут Александр Алексеевич.

— Здравствуйте, гражданин начальник, — тусклым голосом ответил Манаков и опустил голову.

— Курите. — Саша подвинул к нему пачку папирос. — Разговор у нас может получиться долгим.

Огрубевшими пальцами с обломанными ногтями Виталий вытащил из пачки предложенную папиросу и, достав из кармана спецовки спички, прикурил. Выпуская дым из ноздрей, он молчал, ожидая продолжения. Чего понадобилось от него этому крупногабаритному деятелю? Судя по костюму и напечатанной на гильзе папиросы марке табачной фабрики «Ява», гражданин начальник пожаловал сюда прямо из столицы.

— Как тут живется-можется и о старых грехах я расспрашивать не собираюсь, — заверил Бондарев.

— О чем тогда говорить? — вскинул на него глаза Манаков. — Если о старом речи нет, то в чем еще успел провиниться?

— Валюту скупали по чьей просьбе?

— Зозули. Я на следствии и суде все честно сказал, — нервно дернул головой Виталий, — добавить нечего, гражданин начальник.

— Родственник ваш, Михаил Павлович Котенев, в валютных операциях участвовал? Или, может быть, знал о них?

— Мишка? — Манаков прищурился и криво усмехнулся. Сразу вспомнился лощеный, предельно осторожный и скрытный муж сестры, предостерегавший от связи с Зозулей и потом бросивший Виталия на произвол судьбы. Сдать его этому громадному начальнику со всеми потрохами, и дело с концом? Пусть роют под проклятого Мишку, чтобы и он наконец узнал, как сладко спать на нарах за колючкой, хлебать баланду и сидеть на параше?

Но тут же мелькнула другая мысль — не случилось ли чего в Москве, если оттуда притащился в этакую даль облеченный властью человек? Вдруг Котенев уже сам парится в предвариловке, как привычно именуют в зоне следственные изоляторы? Как бы не промахнуться, не сказать во вред себе лишнего.

— Мишка? — повторил Виталий, выгадывая время для обдумывания ответа. — Нет, он не знал и не участвовал. Об этом меня уже спрашивали, и не один раз. Не хочу напраслину на него возводить. Если на мне был грех, что спутался с Зозулей и гринами, — он незаметно для себя назвал доллары на жаргоне, — то я за это и в ответе. Котенев сам себе ответчик. У него что, серьезные неприятности?

Бондарев не ответил. Бросив папиросу в пепельницу, он встал, прошелся по кабинету и, остановившись над Манаковым, прямо спросил:

— Сестре писали отсюда? Честно!

— Только на общих основаниях переписки, — помолчав, ответил заключенный.

Губы у Виталия стали непослушными и холодными — еще слово, и спазмы перехватят горло, не дадут даже пискнуть. Что же произошло в Москве? Неужели что-то случилось с сестрой? С остальными бог знает что пусть происходит, но Лида…

— Вам нехорошо? — Бондарев, наклонившись, заглянул в побледневшее лицо Манакова. — Дать воды?

Тот смог лишь отрицательно мотнуть головой, с трудом проталкивая в себя воздух. Нет, нельзя распускаться, нельзя! Надо взять себя в руки, улыбаться, отвечать как ни в чем не бывало.

— Только на общих основаниях писали? И все? — Саша взял графин, налил воды и подал стакан Виталию.

Не сумев сдержаться, тот схватил его и жадно выпил. Возвратив стакан, благодарно улыбнулся и севшим голосом ответил:

— Все…

— С кем передавали сестре или зятю записку на волю? — поставив на место стакан, повернулся к нему Бондарев. — Или, может быть, не записку? На словах просили передать о себе, рассказывали про Котенева? Кому?

— Что вы, гражданин начальник, — Манаков прижал руки к груди и привстал с табурета, — я никогда режим не нарушаю. Можете проверить, администрация подтвердит.

— В чем другом, может, и не нарушаешь, — прищурился Саша, — а в этом нарушил! Жалко себя стало, да? Не помог зять, хоть и обещал, а напомнить ему о себе хотелось, так?

Он шел практически по лезвию бритвы, вслух высказывая родившиеся у него мысли. Сейчас либо Манаков поймет, что приезжему известно много больше, чем он говорит, и будет вынужден пойти на определенные уступки, стараясь уточнить, с какой стороны может грозить опасность, либо замкнется, если Бондарев промахнулся и не попал в точку.

Но ведь знал Ворона о Котеневе, знал! Откуда? Только от заключенного Манакова, с которым отбывал наказание не только в одной колонии, но и в одном отряде и даже работал в одной бригаде. Раньше их жизненные пути нигде никогда не пересекались — это установлено абсолютно точно. Не бывает совпадений такого рода, чтобы один, выйдя из заключения, вместе с бандой пришел на квартиру близкого родственника другого заключенного. Слишком было бы! Может быть, здесь, в зоне, начинаются ниточки и к другим драконам?

— Да-да, — продолжил Саша, цепко глядя собеседнику в глаза, словно пытаясь не дать тому отвести в сторону взгляд, — нарушил! Не отрекайся, дорогой, не надо брать на совесть лишнего. Крупно ты этим себя подвел. Давай лучше начистоту.

— Не пойман — не вор, — скривил губы Виталий. — Даже если бы я и писал на волю, чего, впрочем, не было, то доказательств у вас нет. А слова… Они и есть слова!

— Вот ты и шепнул несколько слов уходящему за ворота, — улыбнулся Бондарев. — Так?

— Нет. — Манаков опять опустил голову и уставился в пол.

— Котенев от Лиды ушел, — выдержав паузу, негромко сообщил Саша. — Она тебе, наверное, не писала, не хотела расстраивать?

— Когда ушел? — поднял Виталий побледневшее лицо.

— Недавно.

У Манакова снова нехорошо сжалось сердце — как же там теперь Лида? Одна, посвятившая всю жизнь этому сытому, высокомерному мужику, а тот взял и… Но почему? Неужели именно Ворона послужил причиной столь серьезного шага со стороны Котенева? Господи, да как он, собственно, мог послужить, при чем тут Лида?

— Почему ушел? — кривясь от сжимавшей его внутри боли, почти прошептал Виталий. — Почему?

— Я не должен говорить, но скажу. — Бондарев достал новую папиросу из пачки, не спеша прикурил. — Посылали вы весточку о себе с Анашкиным. Так? Пока не знаю точно, что и как получилось там у него с Котеневым, но спустя некоторое время после освобождения и прибытия Анашкина в Москву на квартире вашей сестры произведен самочинный обыск, короче — разгон. Знаете, наверное, такое жаргонное словечко? А потом преступники пришли на квартиру Лушиных. Тоже, должно быть, известные вам люди. Там получилось еще хуже…

— Погодите, погодите, — Манаков закрыл лицо руками, — этого не может быть!

— Зачем бы мне тогда сюда приезжать из столицы? Кстати, Анашкин объявлен в розыск.

— Боже! — простонал Виталий. — Бедная Лида! Вы правду говорите?

— Правду, — вздохнул Бондарев, — и хочу того же от вас.

— Лида жива и здорова? — впился в него глазами заключенный.

— Да.

— Слава богу, — выдохнул Виталий. — Скорее бы мне выйти отсюда, только бы выйти…

— Говорили перед освобождением с Анашкиным?

— Говорил, — глухо ответил Манаков. — Ничего ему не рассказывал, не объяснял, только просил позвонить Михаилу Котеневу и напомнить обо мне.

— Котенев обещал вам помочь? — уточнил Бондарев.

— Обещал, не обещал… Он мог помочь! Но ничего не сделал.

— И вы решили напомнить о себе через Григория Анашкина?

— Я полагал, что у Михаила есть хоть какие-то родственные чувства, что хотя бы ради Лиды он постарается мне помочь.

— Что он за человек? — предлагая Манакову папиросу, спросил Саша.

— В двух словах не объяснить, — криво усмехнулся заключенный. — Как рассказать о том, кого вы совершенно не знаете?

— Немного знаю.

— Вот именно, немного. А я знал его гораздо дольше и, как выяснилось, совершенно не знал. Понимаете?

— Понимаю. Но что в нем главное, на ваш взгляд?

— Главное? — Виталий ненадолго задумался, жадно затягиваясь папиросой. — Деньги!

— Он их так любит?

— Он их имеет, — горько улыбнулся Манаков. — Не спрашивайте, почему я это знаю, не спрашивайте, откуда у него деньги, но он их имеет. Много денег и хорошие связи. Это все, что я могу о нем сказать. И пожалуй, добавлю, что он способен на любую подлость.

— Ну, это, положим, в вас обида говорит, — остановил его Бондарев.

— Обида? — вскинул подбородок Виталий. — Нет, — он покрутил головой и зло рассмеялся, — это не обида, это прозрение! И я был бы рад увидеть его здесь, в зоне, рядом с собой, на нарах! Ему здесь самое место. Ищите, гражданин начальник, вам карты в руки. Как я понял, там, в Москве, дела завернулись круто, так, что без вашего уважаемого ведомства теперь и не раскрутить? Ищите, но и про моего бывшего родственничка не забудьте…

Стоя у окна, Бондарев проводил взглядом уходившего под конвоем Манакова — привычно заложив руки за спину, он, опустив стриженную под ноль голову, тяжело переставлял по асфальту двора обутые в бутсы ноги.

На карниз окна сел невесть как залетевший в царство колючей проволоки, асфальта, решеток и бараков сизый голубь с красными лапками. Царапая коготками по жести карниза, он хитро покосил темной бусинкой глаза на стоявшего в задумчивости Бондарева и, испуганный чем-то, шумно взлетел, заставив Сашу вернуться к делам.

Собирая разложенные на столе бумаги, он хмурился, вспоминая разговор с Манаковым — как тот ни вертится, но видно, что он ненавидит зятя. Да, ненавидит, а молчит, не рассказывает о его темных делах, ограничиваясь туманными намеками и пожеланиями в адрес заинтересованных лиц разобраться во всем самим, без его участия. Что же, разберемся.

Часть третья

Переспи ночь с бедой

Глава 1

Когда Иван вошел в кабинет начальника отдела, Рогачев говорил по телефону. Поглядев поверх очков на Купцова, он знаком предложил ему присесть и сердито бросил в трубку, прижатую к уху плечом:

— Это я сам знаю, не вчера, слава богу, родился. Видел кое-что на своем веку… Хорошо, вот так будет лучше.

Положив трубку, он внимательно поглядел на Ивана:

— Простился? Молодец. На то мы и люди… Как там у Бондарева дела? Вернулся? Почему не заходит? Особого приглашения ждет?

Алексей Семенович был явно чем-то раздражен, но чем, Иван понять не мог. Вроде бы все как обычно — текучка, хлопоты, ребятишки работают в городе, поступает множество имеющих входящие и исходящие номера бумаг, уснащенных «горчичниками» — так называли на местном жаргоне листочки, приколотые скрепками к бумагам. На «горчичниках», украшенных поверху типографски выполненными титулами, руководители различных рангов писали исполнителям резолюции и ценные указания. И сводки за последние сутки относительно спокойные, но Рогачев явно не в себе.

Сжато рассказав о результатах командировки Бондарева в колонию, где отбывает наказание Виталий Манаков, Иван закончил:

— Мы проверили все адреса, где может находиться Анашкин, но его нет, и никто не может сказать, где искать эту помойную птичку.

— Помойную? — недоуменно прищурился Алексей Семенович.

— Ворона, — пояснил Иван, — так его за разлапистую походку прозвали.

— Понятно. Значит, все же поговорил с ним по душам Манаков. Но где теперь сам Ворона, куда подался и где объявится? Что Лушин?

— Ничего, — развел руками Купцов. — Бегает к жене в больницу, — кстати, он сдержал слово и перевел ее в другую клинику, — носит передачи, помогает подниматься с постели. Заботливый муж и отец. Почти ни с кем не встречается и, как говорится, в свет не выходит.

— Готовить ему кто-то должен, — напомнил Алексей Семенович. — Или сам по хозяйству хлопочет?

— Выписал родственницу из другого города. Пожилая, аккуратная, по телефону отвечает вежливо. Кроме магазина и кино, она почти никуда не ходит.

— Почти?

— Ну, не считая зоопарка и посиделок с такими же бабками на лавочке.

— Чай будешь? — доставая из сейфа кипятильник, спросил Рогачев. — У меня хороший, индийский… С Лушиным почти ясно. Котенев?

— С этим интереснее, — улыбнулся Иван. — Вдруг ушел от жены, а теперь оформил отпуск на работе, буквально за день-два.

— Очередной? — заваривая в стаканах чай, уточнил Алексей Семенович.

— Я справлялся, в этом году он еще не отдыхал, но уходит не по графику, а раньше. Мотивировал состоянием здоровья. Странные дела.

— Что странного в желании человека отдохнуть летом? — поставив перед Купцовым стакан с чаем, усмехнулся Рогачев. — Это вполне естественно. Тем более он, как мне доложили, ушел жить к своей пассии. Ставич, кажется?

— Да, Татьяна Ставич. Но она отпуска не оформляла. Мне не нравятся совпадения посещения женой Котенева милиции, его ухода из дома и оформления отпуска.

— Есть много, друг Горацио… — нахмурился Рогачев и неожиданно спросил: — Тебе такая фамилия, как Саранина, не знакома?

— Саранина? — наморщив лоб, переспросил Иван. — Нет, не припоминаю. Может, напомните?

— Напомню. — Вздохнув, Рогачев полез в сейф и достал тоненькую папочку в синих корочках. Вынув из нее лист бумаги, исписанный округлым, почти ученическим почерком, протянул Купцову: — На вот, ознакомься.

Иван взял, пробежал глазами по строкам и неожиданно наткнулся на свою фамилию.

Совершенно неизвестная ему Марина Владимировна Саранина, проживающая в том самом курортном городке, где Купцов трудился в должности начальника городского отдела милиции, излагала трогательную историю знакомства с приехавшим к ним из столицы обаятельным мужчиной Иваном Николаевичем Купцовым, с которым она намеревалась создать семью. Означенный Иван Николаевич красиво ухаживал за Мариной Владимировной, бывал у нее дома — что могут подтвердить соседи по площадке — и даже оставался ночевать. Цветы и майорские погоны, вкупе с высокой для их города должностью Ивана Николаевича, вскружили голову бедной Марине Владимировне, и она, забыв про мужское коварство, позволила себе поверить Купцову, а когда опомнилась — того и след простыл. Теперь бедная Саранина родила ребенка и стала матерью-одиночкой при живом отце ее чада. Мало того что Купцов совершенно не интересуется ребенком, он еще и скрывается от Марины Владимировны, желающей получать алименты. С великим трудом ей удалось разыскать майора милиции Ивана Николаевича Купцова по его новому месту службы, и она просит администрацию и партийную организацию принять к нему все необходимые меры.

Строчки запрыгали перед глазами Ивана, и он потер веки — что за чушь, кто эта Марина Саранина, какие дети, какие знакомства и ухаживания? Фантастическая ересь!

— Чушь, — возвращая бумагу Рогачеву, поморщился он.

Алексей Семенович положил заявление на стол и, порывшись в уже начавшей пугать Ивана синей папочке, вытянул за уголок еще один листок. Нашел нужное место и, надев очки, с сарказмом сказал:

— Ну, о том, что такое поведение недостойно офицера милиции и члена партии, я зачитывать не стану. А вот другое послушай. Здесь есть письмецо из юридического кооператива, один из членов которого взялся защищать интересы Сараниной. Они нам напоминают, что Основной Закон СССР гарантирует гражданину право на жалобу, что это может быть одним из средств, к которому прибегает Саранина в борьбе за интересы ребенка, рожденного вне брака. За матерью ребенка право обращения в суд, а невыполнение или ненадлежащее выполнение должностным лицом обязанностей по рассмотрению жалоб граждан влечет ответственность по статье сто семьдесят второй Уголовного кодекса РСФСР. Это нам напоминают!

Рогачев, отбросив листки, откинулся на спинку стула, снял очки и устало прикрыл глаза. Веки его вздрагивали, словно он видел какой-то мимолетный, беспокойный сон.

Жил Ваня Купцов, работал, занимался делом, а тут вдруг откуда ни возьмись выскочила из-за угла неизвестная гражданка Саранина и хлесть в тебя из ведра помоями! Да еще смешанными с вонючим дерьмом.

— Чего молчишь? — дернул под столом ногой Рогачев и открыл глаза. — Не молчи, объясняй, оправдывайся!

— Я же сказал: чушь! — повторил Иван. — Никогда в жизни не был знаком с Сараниной, не говоря уже об остальном.

Кому-то, значит, надо, чтобы ни Иван, ни Рогачев, ни Бондарев и их товарищи не дотянулись до преступников, не схватили их за руку, а занялись разбором отношений Купцова с Мариной Сараниной? Истрепали нервы, осипли от доказываний на собраниях и заседаниях, извели чернила на протоколы и объяснительные записки, истощили мозги на борьбу друг с другом. А в это время драконы будут спокойненько делать свои дела, совершенно не опасаясь расплаты?

Но кому, кому надо, чтобы он не мог отдавать все силы делу драконов? Самим драконам? Откуда они знают о существовании майора милиции Ивана Николаевича Купцова и осведомлены о фактах его биографии?

— Чушь, — передразнил Рогачев, — заладил, как попугай, одно и то же… — Он вытянул из кармана носовой платок и начал вытирать им шею. — Как в бане, право слово… Ты мне давай факты, аргументы, как в той известной газете, — пряча платок, буркнул Алексей Семенович, — чтобы я мог ими оперировать на должном уровне, когда о тебе речь пойдет. А ты заладил: чушь да чушь! Не маленький, сам понимаю, что ты успел кому-то перца с солью на хвост насыпать, но вот кому? Дорого бы я дал, чтобы точно знать. Видишь, как оперативно сработано? Теперь будешь оправдываться в политчасти.

— Оправдаюсь, — глухо ответил Иван. — Не все же на свете подлецы? Есть и приличные люди.

— Ага, есть, — согласился Рогачев, — даже много, но редко попадаются на нашем жизненном пути. А ты еще ершистый, кланяться не умеешь, в баню с нужными людьми не ходишь.

— При чем тут баня? — огрызнулся Купцов.

— При том, — отрезал Алексей Семенович, складывая бумаги в папку, — не умеешь карьеру строить, все горбом норовишь добыть. Я тебя за это уважаю и ценю, но не все такие, как я.

Бросив папку в сейф, он захлопнул тяжелую дверцу и вздохнул: эх, Ваня, заварили для тебя крутую кашку, как-то будешь расхлебывать?

Вспомнилось, как ему самому досталось по первое число, когда на похоронах одного из сотрудников он, выступая на панихиде, сказал, что нужно беречь людей и не гробить их раньше времени. Пожевали тогда у руководства и по партийной линии. Правда, те времена теперь окрестили «застоем», но ведь до сих пор помнится. А недоверия к собственным сотрудникам, привнесенного людьми, пришедшими в органы из других ведомств и сразу на начальственные должности, еще хватает. Как говорится, не изжили.

— Давай конкретные предложения, где и когда ставить засады на драконов, — давая понять, что разговор закончен, приказал Рогачев. — Иди работай, разберемся с этой бодягой…

От такого обещания у Ивана болезненно сжалось сердце. Он прекрасно понимал, что разбираться будет совсем не Рогачев и, более того, его могут даже не спросить, когда придет пора принимать решение по проверке заявления гражданки Сараниной. Отчего же у нас человек, призванный по должности и по велению собственного сердца защищать других людей, сам столь часто оказывается беззащитным?..

Лучи солнца золотым квадратом лежали на натертом до зеркального блеска паркете, весело играла на свету соломка плетеных тапочек, длинными рядами выстроившихся под вешалкой, — обувь для гостей, которых некогда так любили собирать в своем доме супруги Хомчик.

Некогда? Неужели это было так давно, что уже успело порасти травой забвения? Разве не месяц назад шумно праздновали в кругу «своих» и «нужных» людей, обутых заботливыми хозяевами в плетенные из соломки тапочки, день рождения драгоценной супруги Рафаила Яковлевича? Разве давно приходили молодые люди на именины дочери, и ее мать, скрывая свой интерес, присматривалась к ним — как знать, может быть, кто-то из этих юношей со временем войдет в дом в качестве зятя?

Хомчик уныло вздохнул и начал взбивать пену в маленькой чаше для бритья — природа наградила его грубой и жесткой щетиной, успевавшей расти не по дням и часам, а буквально по минутам. Никакие электробритвы не могли с ней справиться, как и модные «тандемы»: хватало максимум на полдня, а потом снова пожалуйте бриться. Поэтому Рафаил Яковлевич всегда пользовался испытанной еще отцом и дедом опасной золингеновской бритвой — чуть проведешь ею по ремню, направишь блестящее, как зеркало, жало, и только держись проклятая щетина! До завтрашнего утра можно о бритве не вспоминать.

— Рафаил! Где твой синий костюм?! — крикнула из комнаты замотанная сборами и укладыванием вещей жена. Ей тоже достается, бедняжке.

— Посмотри как следует в шкафу, — терпеливо ответил Хомчик, втирая мыло в щеки легкими привычными движениями длинных, сильных пальцев.

— Я уже смотрела. — Она встала в дверях ванной, поправляя съезжавшие с потной переносицы очки.

— Бог мой, — не прекращая своего занятия, чуть повысил голос хозяин дома, — ну, посмотри еще. Неужели это так трудно сделать?

Жена дернула плечом и ушла, а Хомчик подпер щеку языком, осторожно повел бритвой сверху вниз, выбривая жесткую щетину «по волосу», чтобы потом повторить эту процедуру в обратном порядке, выбривая уже «против волоса».

М-да, как все смешалось и закрутилось после звонка Котенева, прямо предупредившего о необходимости отъезда в сжатые сроки. Хорошо Михаилу говорить о быстрых отъездах, когда у него нет детей, больной тещи на руках, родни и хозяйства. А потом кто сказал, что можно ехать даже к лучшим друзьям просто так, не предупредив их заблаговременно о своем прибытии? Где жить, когда приедешь, на чем спать, куда пристраивать детей учиться — нельзя же месяцами стеснять давших тебе приют знакомых? Они тоже люди, у них есть конец терпению и свои дела.

Пришлось созваниваться, просить, договариваться, слать телеграммы и денежные переводы, утрясать множество постоянно возникавших бытовых вопросов, чтобы был готов и стол и дом. Опять же не хочется с самого начала постоянно быть кому-то обязанным.

Всегда любое категоричное «да» или «нет», любая поспешность и эмоциональность только мешают деловому человеку правильно оценить ситуацию — неимоверно сложную и многообразную. Не лучше ли проводить спокойный анализ, объективный, выверенный? Но Котенев не оставил для этого времени. И не только он, а в первую очередь случившееся у Лушина. Такого для себя и своих родных Рафаил Яковлевич не желал.

Вытерев бритву, он придирчиво оглядел выбритую щеку в зеркало — кажется, ничего.

— Рафаил!

Это опять жена. Кажется, костюм нашли, а теперь чего пропало в суете сборов?

— Ты узнавал, там есть английская школа?

— Школа? — держа бритву в отставленной в сторону руке, переспросил Хомчик. — Не помню, кажется, есть. В конце концов, отдадим мальчика в испанскую. Сейчас Латинская Америка бурно развивается. Будет и наш сынок выездной, не все только для начальников и их чад, надо и простым людям что-то дать.

— А где будет учиться наша девочка, ты подумал?

— Подумал, — беззлобно передразнил жену Хомчик, с сожалением глядя, как опускается взбитая мыльная пена. Придется снова взбивать, но нельзя же мучить бедную женщину, ей и так достается. — Там есть прекрасные университеты, и пока еще никто не требует говорить только на местном языке. Не волнуйся. Лучше закрывай чемоданы.

Проводив взглядом жену, он начал выбривать другую щеку, стараясь, чтобы не дрогнула рука, а то потом хлопот не оберешься — не зря же говорят: острый как бритва.

Хорошо, они уедут — билеты в кармане и часть багажа уже отправлена по новому адресу, — а Михаил Павлович, оставивший свою супругу и перебравшийся на жительство к давней любовнице, забудет про семью Хомчик и никогда не станет их более тревожить? Вряд ли. Не зря же он прямо сказал, что ему надо точно знать, где обоснуется Рафаил со своими чадами и домочадцами. Надо полагать, Михаил Павлович не преминет появиться, опять войти в дело и использовать Хомчика как таран, открывающий сезамы местных богатых людей. И не только как таран, но и как гарант его благопристойности и кредитоспособности, как гарант его порядочности при ведении дел с партнерами. И все это должен гарантировать своим именем он, Рафаил Хомчик?

Рука все же предательски дрогнула — зачем он начал думать о таких неприятных вещах, когда пользуется опасной бритвой? Порез защипало, и Хомчик, сполоснув щеку водой, вышел на кухню взять квасцы, чтобы остановить кровотечение. Пробираясь между узлов и чемоданов, коробок и свертков, он саркастически хмыкнул — вот они, плоды твоей дурости, Рафаил, и зримые последствия «порядочности» Мишки Котенева. Ноев ковчег, а не квартира — раньше всегда такая ухоженная, уютная, полная вкусных, с детства знакомых запахов, мягких кресел, привычных вещей, создающих человеку удобства. Когда еще теперь наладишь быт так, как это было сделано здесь? Сколько займет сил, нервной энергии и времени обустройство на новом месте? А жизнь торопится вперед, и никто никогда не придет к Хомчику и не предложит ему купить себе новое здоровье и новую жизнь. Никто!

Вернувшись в ванную, он немного постоял, опершись о край раковины и рассматривая глубокую царапину на щеке — эк угораздило. Но не будешь же ходить с одной бритой щекой?

Снова взбивая пену, Хомчик вспомнил, как у него сразу же родились подозрения в нечестности Котенева, когда тот начал рассказывать о бандитах, приходивших с обыском. Тогда он наивно полагал, что Мишка хитроумно строит планы выжать из компаньонов некую сумму для покрытия собственных расходов, но после случившегося у Лушина сомнения развеялись и в душе поселился мерзкий страх, не отпускающий ни днем ни ночью.

— Труба зовет мои дружины, — фальшиво запел Хомчик, намыливая щеку.

Мир перестал ему казаться полностью враждебным и погрязшим в предательствах: впереди дорога, знакомые люди, готовые оказать помощь в устройстве, и никаких Котеневых. Достаточно, нахлебались так, что аж из ноздрей выливается.

Сообщать ему, где пристроился, не стоит, подавать руку в тяжелой ситуации тоже, а надо тихо и мирно жить, растить детей и поплевывать на беспокойную и неблагодарную столицу. Ничего, пройдет время, и она опять будет рада принять Хомчиков в широко распростертые объятия, а для человека, имеющего средства, не проблема получить площадь. Один знакомый сунул «барашка в бумажке» девице из обменного бюро и сменял халупу в Баку на четырехкомнатную квартиру в Москве. Сколько дал и сколько заплатил за разницу в площади — коммерческая тайна, но живет, процветает, и никто им не интересуется. А сейчас кооперативы по обмену есть, им тоже денежки нужны.

Звонок в дверь заставил Хомчика вздрогнуть, и проклятая бритва снова рассекла кожу. В дверях ванной немедленно возникла бледная, как привидение, жена. Ее глаза, увеличенные сильными линзами очков, с тревогой и плохо скрытым ужасом уставились на супруга.

— Звонят, — зловещим шепотом сообщила она.

— Слышу, — так же шепотом ответил Рафаил, как будто его могли услышать стоявшие за дверью. Оглядевшись, он схватил полотенце и, прижав его к кровоточащему порезу, прокрался к входным дверям.

— Не открывай! — испуганно взвизгнула жена.

Сердито обернувшись, он сделал ей знак молчать и осторожно сдвинул заслонку дверного глазка…

Нервно поглаживая рукоять «парабеллума», Аркадий неотрывно смотрел на подъезд Хомчика — сегодня многое должно решиться и хотелось по-прежнему верить в свою удачу и счастливую звезду. Скоро идти туда, подниматься по ступенькам, нажимать кнопку звонка и переступать порог квартиры. Уже возникло знакомое нетерпение, появилась тонкая нервная дрожь внутри и небывалая собранность, готовность мгновенно отреагировать на любые неожиданности. Впрочем, все предельно точно рассчитано, и неожиданностей просто не должно быть, если вдруг не вмешается «господин случай», постоянно норовящий подставить ножку в самый неподходящий момент.

— Кончай гулять, — не оборачиваясь, бросил Лыков пристроившемуся на заднем сиденье Олегу. — Много тратишь! Начнут копать.

Кислов промолчал. Жадно досасывая сигарету, он смотрел за окно машины — песочница, детишки качаются на скрипучих качелях, сидят бабки на лавках, гуляют старички с собачками, читают газеты пенсионеры, считает медяки компания выпивох. Один держит в руке сетку с пустыми бутылками и, видимо что-то доказывая приятелям, время от времени встряхивает ее, отчего бутылки тонко звенят.

Подошел Витек Жедь, открыл дверцу, тяжело плюхнулся на сиденье рядом с Олегом.

— Ну? — повернулся к нему Аркадий.

— Нормально, — отдуваясь, ответил Витек. — Вызывать я никого не стал, за дверями тихо.

— Не ждут, — криво усмехнулся Лыков.

— Почему сегодня никого не вызвали? — завозился сидевший за рулем Ворона. — Вляпаемся, ей-богу, вляпаемся.

— Не каркай, — оборвал его Аркадий. — Нельзя без конца разыгрывать одну и ту же карту, понял? Комбинировать надо, новое изобретать. Кстати, скажи-ка лучше, где ты раздобыл такой рыдван?

Он похлопал ладонью по обтянутому самодельным чехлом сиденью и презрительно двинул коленом по облезлой дверце. Машина и вправду имела непритязательный вид — старенькая, давно не крашенная, с продавленными сиденьями.

— Зато на ходу зверь, — осклабился Анашкин. — Хозяин ее лижет, сам движок перебрал. На этой тачке фору любой волжанке дадим. Разве плохо докатили?

— Не хватятся? — зевнув, спросил Жедь.

— Нет, — небрежно отмахнулся Ворона.

— Сегодня пойдем втроем, — поправляя оружие, засунутое за пояс брюк, распорядился Лыков. — Жедь остается в машине и ждет нас. После дела отгоняем тачку и немедленно пересаживаемся. Двор, где ее брали, хорошо помнишь?

— Не заплутаем, — заверил Витек. — Только не копайтесь там, быстрее поворачивайтесь.

— Не зуди под руку, — огрызнулся Лыков, открывая дверцу…

Осторожно сдвинув заслонку дверного глазка, Хомчик приник к отверстию, напряженно разглядывая стоявшего у дверей человека в штатском костюме.

— Кто там? — свистящим шепотом спросила за спиной жена.

— Участковый, — прикрыв глазок ладонью, обернулся Рафаил.

— Не открывай!

— Участковый! — покрутив пальцем у виска, укоризненно поглядел на нее муж. — Он уже приходил в связи с нашим отъездом.

— Вот видишь, он уже приходил, — зачастила жена, — а зачем теперь? Что ему надо?

В дверь снова позвонили. Рафаил отнял от щеки полотенце и поглядел на оставшуюся на ткани полоску крови — щеку немилосердно саднило. Открывать или нет?

— Как ты узнаешь, что ему надо, если не откроешь? — резонно возразил он. — Не откроешь сейчас, так он придет снова.

— Нас дома нет! — Она сдернула с носа очки и, забрав из рук мужа полотенце, вытерла потное лицо. — Может нас не быть дома? А если с ним эти?

— С участковым? — Рафаил Яковлевич опять приник к дверному глазку. — Тогда это просто кошмар.

— Вспомни фильм про милицию, — настойчиво бубнила за спиной жена, — там тоже представлялись милиционерами, и у Лушина…

— Кто там? — не выдержал Хомчик, когда снова позвонили.

— Рафаил Яковлевич? — донеслось из-за двери. — Это я, ваш участковый, Бойко. Открывайте, не беспокойтесь.

— Вот видишь. — Немного поколебавшись, Хомчик открыл дверь.

К его удивлению, вместе с участковым в прихожую во шли еще несколько человек в штатском.

— Товарищи из уголовного розыска, — успокоил Бойко. — Им надо с вами поговорить.

— Да, пожалуйста, проходите, — сделал слабый жест хозяин, указывая на двери, ведущие внутрь квартиры. — Только прошу извинить, мы готовимся к отъезду.

— Ничего, — заверил его один из пришедших, — это нам не помешает.

Бойко успокаивающе улыбался, а у Хомчика кошки скребли на душе — неожиданный визит показался ему вдруг еще более худшим бедствием, чем внезапное появление бандитов. Недаром, видно, он видел сегодня странные сны — с грязными дорогами, залитыми гнилой водой колдобинами и застрявшими повозками, которые никак не могли вытянуть ослабевшие, измученные лошади. Господи, неужто сон в руку и он тоже застрянет?

— Давайте поговорим? — устроившись на табурете, предложил Купцов.

— Давайте, — согласился Хомчик и присел на чемодан. — А что, собственно, случилось? О чем будем говорить?

— У нас есть данные, что на вашу квартиру может быть совершено разбойное нападение. Поэтому мы здесь, — объяснил Иван.

— На нас? — сумел почти искренне изумиться хозяин. — Помилуйте, но с чего вы взяли? Я, конечно, не берусь судить о достоверности сведений, которыми вы располагаете, но все же… Хотелось бы, знаете ли, услышать некоторые разъяснения. Тем более у нас сегодня поезд.

— Вечером? — уточнил один из вошедших в комнату оперативников.

— Да, — подтвердил Хомчик. — Вы хотите провести все время до отъезда вместе с нами? Очень мило с вашей стороны.

— Не надо, Рафаил Яковлевич, — чуть поморщился Купцов. — Вы же умный человек и все прекрасно понимаете. Знаете, что случилось у Котенева, знаете, какие события произошли в квартире вашего знакомого Александра Петровича Лушина, и потому собрались в отъезд. Давайте, как говорится, сядем рядком и поговорим ладком.

— О чем?

— О том, что и на новом месте вас могут отыскать, — грустно улыбнулся Иван. — Вот какая незадачка получается. Они обязательно придут, и вам надо выбрать между нами, то есть законом, и ими…

Заметив приближающегося к машине наблюдателя, старший охраны, дежурившей по приказу Александриди около дома Хомчика, приглушил звук магнитофона и опустил стекло окна. Свой неприметный жигуль он загнал в угол двора, откуда было хорошо видно выставленного напротив подъезда наблюдателя. Второй должен торчать с пенсионерами на лавке и страховать первого. Во избежание досадной осечки, случившейся у Лушиных, отлучаться с положенных мест наблюдателям строго запрещено, и если один из них ослушался, на это должны быть веские причины.

— Что? — едва дождавшись, пока приблизится наблюдатель, нетерпеливо спросил старший.

— Легавые, — наклонившись к приоткрытому окну машины, шепотом ответил тот.

— Откуда?

— Местный участковый привел. Я его узнал, специально интересовался личностью. Просочились грамотно, по одному, а потом скопились у дверей квартиры. Хомчик им открыл.

Старший задумался, выбивая пальцами дробь по баранке — кто мог предположить, что события повернутся столь неожиданным образом? Появление милиционеров никак не входило в расчеты, а теперь приходится ломать голову, чтобы придумать, как быть.

— И во дворе рассосались, — продолжил наблюдатель, нервно почесывая мускулистую грудь под распахнутой модной курткой. На шее у него висел на цепочке костяной амулет в виде дельфина. Когда он чесал поросшую жесткими волосами грудь, казалось, что маленький белый костяной дельфин играет в шерсти, то ныряя, то выныривая из нее. — Обложили хомутом! Видимо, клиенту пришли кранты. А залетные, похоже, прибыли.

— Точно? — вскинул на него глаза старший. Ну и денек сегодня, сюрприз за сюрпризом! Неужели залетные бандюги действительно объявились и сейчас начнется представление с буффонадой и стрельбой?

— Похоже, да, — настороженно бросая взгляды по сторонам, парень с амулетом мотнул головой в сторону ворот. — Там пристроились, на стареньком москвичонке, четверо. Приметы сходятся. Один вылезал и шлялся по двору, а потом нырнул в подъезд. Проверял, наверное. Я сигнала не давал, пока остальные на месте оставались.

— Легавые их засекли? — Старший достал сигареты и прикурил. Дым показался горьким и отдающим лекарствами: тряпки, что ли, добавляют в табак на фабриках или валериановый корень, чтобы успокаивать страсти курящей части населения?

— По-моему, нет. Вдруг еще не они? — Наблюдатель поймал взгляд старшего, но тот отвел глаза. Чего ему сказать? Ситуация не из самых простых и лучших. Сейчас бы, самое верное, немедленно линять отсюда, пока не поздно, но потом неприятностей от хозяев не оберешься. Придется как-то выкручиваться, уповая на то, что залетные и легавые перебьют друг друга.

— Вдруг, не вдруг, — недовольно буркнул старший. — Вас не обнаружили? Нет? Это хорошо. Номер машины, ну, этого москвичонка, на котором приехали залетные, записал? Молодец… — Он явно тянул время, не зная, на что решиться, и потому занудливо задавал один уточняющий вопрос за другим.

Видимо, наблюдатель это понял и прямо поинтересовался:

— Чего делать будем? Уходим?

Не ответив, старший открыл перчаточное отделение и вынул портативную японскую рацию. Включил, повертел верньер настройки, но кроме треска помех в эфире была тишина.

— Молчат подлецы, — кивнул он на прибор. — Хотел послушать, что там менты друг другу передают. Раз они и во дворе ошиваются, должны иметь связь со своими в квартире. В общем, так: я сейчас позвоню и доложусь, а ты слушай.

Сунув в руку наблюдателя рацию, он шустро побежал к автомату и набрал знакомый номер. Быстро переговорив, вернулся.

— Призвали к вниманию, — доложил наблюдатель.

— Готовятся, — ухмыльнулся старший. — Иди к ребятам, скажи, пусть одну машину отгонят на улицу. Если залетные будут уходить, чтобы прилипли к ним и не отпускали. Упустят — башку оторву! Главное, знать, кто они и откуда, а разборы пойдут потом, не сейчас. Тут им менты разгуляться не позволят. Вторую тачку пусть поставят за моей. И пока ни во что не вмешиваться, наблюдать за легавыми и залетными. Понял?

Наблюдатель кивнул и повернулся, чтобы уйти. И в этот момент во дворе грохнул выстрел…

— Поверьте, я тут абсолютно ни при чем. — Хомчик молитвенно сложил руки на груди и преданно поглядел на Купцова. — Котенев обязан отвечать сам за себя, Лушин за себя, а я только за себя. В конце концов, меня принудили.

— Кто? — с интересом разглядывая станок для огранки камней, бросил Бондарев.

— Котенев, Михаил Павлович Котенев, — с готовностью ответил Рафаил Яковлевич. — Все он! Я чистосердечно. И еще Рогожин. Он всем заправлял.

— Рогожин? — поднял брови Иван. Новость! Откуда вдруг выплывает новая фамилия? Нет, не зря он решил потолковать по душам с Хомчиком: тот сразу понял, что пахнет жареным и лучше спасать то, что остается, чем покрывать Котенева. — Когда вы его видели в последний раз?

Справедливо решив не раскрывать перед хозяином квартиры своей полной неосведомленности относительно всплывшей фамилии, он прибег к испытанному средству обороняться нападая.

— А я его вообще не видел, — осторожно трогая кончиками пальцев свежий порез на щеке, неожиданно заявил Хомчик.

— Тогда откуда вам известно, что Котенев требовал денег от его имени? Ведь вы нам рассказали, что Михаил Павлович предложил организовать снабжение вашего кооператива через Лушина и дать охрану, а за это требовал часть выручки, которая якобы должна поступать стоящему над ним в цепочке дельцов, некоему Рогожину. Я правильно понял? А потом произошли неприятности с Котеневым и Лушиным. Так?

— Совершенно верно, — подтвердил хозяин.

— И вы приняли все условия, ни разу не видев Рогожина? — повернулся к нему Бондарев.

— А как было не принять? — развел руками Хомчик. — Интересно, что бы вы делали на моем месте, а?

— Хорошо. Письма или открытки вы от Рогожина получали? Может быть, разговаривали с ним по телефону? — продолжал допытываться Купцов.

Мифическая фигура Рогожина его очень заинтересовала. Вместе, вернее, рядом с ней сам Михаил Павлович Котенев приобретал совершенно иное значение. Не исключено, что Хомчик сейчас ловчит, коль скоро его прижали к стенке, но на ходу выдумать человека, не имеющего реального прототипа, на это надо иметь недюжинные способности. Опять же Рафаил Яковлевич должен прекрасно понимать, что о Рогожине спросят и у Котенева. Теперь уже обязательно. И разговор с ним будет совершенно иной, чем в прошлый раз: придется выяснить о подпольных поставках, охране, вымогательстве, и яснее станет роль самого Хомчика.

— Нет, что вы! Никогда ничего, — выставил перед собой ладони Рафаил Яковлевич. — От имени Рогожина всегда командовал Котенев.

Хомчик обхватил голову руками и застыл в позе убитого горем человека.

«Пережимает немного, — решил наблюдавший за ним Купцов, — темнит, уводит в сторону и для этого жертвует малым, отдает нам Котенева, видимо зная, что мы его не получим, и потому безбоязненно валит на него?»

— Саша, — отозвав в сторону Бондарева, обратился к нему Иван, — свяжись с ребятами из БХСС и немедленно займитесь Котеневым. Отыщите его на квартире Ставич или где бы он ни был, пригласите в управление и начинайте разговор. Думаю, что про Рогожина Михаил Павлович нам расскажет подробнее. Если тот вообще существует, а не является самим Котеневым.

— Полагаешь? — улыбнулся Бондарев. — По мне, так лучше бы кто про драконов рассказал, а про Котенева другой службе слушать интересно.

— Первый! Я — четвертый! К подъезду идут трое мужчин, — проскрипела рация, висевшая на ремешке через плечо Ивана. — Один остался в машине. Приметы сходятся.

— Четвертый! — нажав клавишу рации, откликнулся Купцов. — Всем постам готовность!

— Отставим пока Котенева, — проверяя оружие, сказал Саша.

— Бог мой! Идут… — побледнел услышавший переговоры по рации Хомчик. Губы у него запрыгали, слова он выговаривал с трудом, не в силах совладать с обуявшим его страхом. Неужели сейчас здесь, в его квартире, разыграется очередной акт трагедии, схожей с той, что произошла в доме Лушиных?

— Идите к жене, — обернулся к нему Иван. — К дверям и окнам не подходить, когда позвонят, мы откроем сами. Телефон тоже не трогайте…

Хлопнули дверцы, и Витек остался в салоне один. Приятели медленно пошли к подъезду дома Хомчика — у Лыкова прямая, напряженная спина, и рука тянется к поясу, где спрятан «парабеллум», а ноги словно прилипают к асфальту.

Ворона двигается своей обычной разлапистой походочкой — чуть бочком, как краб, будто хочет, но никак не решается обогнать идущего впереди Аркадия.

Позади тащится Олег, ссутулив широкие плечи и засунув руки в карманы куртки, обтянувшей спину.

«Ну, чего тянетесь, как на похороны? — мысленно поторопил их Жедь, сожалея, что нельзя крикнуть, подбодрить, подхлестнуть их, придать злости и дерзости. — Тащитесь, как с кислым молоком».

Сунув в рот сигарету, он на всякий случай повернул ключ зажигания, прогревая мотор, — прав Гришка, хоть и старая тачка, но любовно вылизанная хозяином, отлажена как часы, заводится с полоборота. Вспомнилось, как высмотрели эту машину, неделями стоявшую в гараже, как долго наблюдали за хозяином, пока не решились подобрать ключи и угнать москвичонок для дела, чтобы потом незаметно поставить на место, пока хозяин не хватился. Вот будет шухеру, если тот в неурочное время сунется в гараж!

Поглядев через лобовое стекло, Жедь удивился: неужели прошло так мало времени? Его приятели успели отойти всего на несколько шагов. Гири у них, что ли, на ногах повисли, отчего медлят, когда все решают быстрота и натиск, наглая нахрапистость и поворотливость?

К машине подбежали ребятишки — по возрасту явно дошколята или первоклашки. Коротенькие штанишки, беленькие рубашонки и кепочки с козырьками, все как один «вооруженные» — кто игрушечным автоматом или пистолетом, а кто просто палкой, должной, по их мнению, изображать винтовку. Шумное соседство Витьку не понравилось, и он, приоткрыв дверцу, сердито прикрикнул:

— Ну, чергаши! Машины не видали? Кыш отсюдова, вон там играйте. — Он показал рукой на кусты возле песочницы.

Мальчишки отбежали, но недалеко, видимо поняв, что сердитый дядька из машины не вылезет и уши драть не станет, а к тому, что беспокойную братию гоняют из угла в угол двора то старушки, то владельцы собак, то мамаши с колясками, оберегающие сон своих малышей, ребятня привыкла и мало обращала внимания.

Прибежал еще один мальчишка. Подтягивая линялые, уже коротковатые ему джинсы, закричал, стараясь завладеть всеобщим вниманием:

— Ребя! Там шпион!

Наблюдавший за пацанами Жедь весело заржал — ловок малец, какую тюлю приятелям загоняет, хватким вырастет, на радость папе с мамой.

Парнишки загалдели, обступив сообщившего о шпионе, а тот, гордый вниманием, которым ему сразу же удалось завладеть, громко рассказывал, захлебываясь словами:

— Точно! У него в кармане радио пищит, и он говорит с кем-то. Побежали!

Витек насторожился: у нормального человека в кармане пищать нечему, особенно если он таскает с собой обычный транзисторный приемник. Но на приемник современные пацаны вряд ли обратят внимание — не тот век, чтобы удивить транзистором. Значит?..

Отбросив недокуренную сигарету, он быстро обежал глазами весь двор — парни с сеткой пустых бутылок? Это нам знакомо, но не очень-то похожи они на присяжных алкашей, хотя и стараются, — не те у них лица и слишком долго собирают деньги. У алконавта горит внутри, ему ждать некогда, а эти торчат, как привязанные, хотя по времени им давно пора принять дозу и покуривать в холодке.

Ага, молодой человек оживленно беседует с мамашей, качающей колясочку. Пожалуй, не то. Хотя кто может поручиться за этих поганых ментов — иногда вроде человек человеком, а оказывается из милиции.

Жедь беспокойно заерзал и поглядел, далеко ли успели уйти его приятели. Они как раз подходили к подъезду — осталось всего шагов пять или шесть, и надо подниматься по ступенькам крыльца.

Витек еще раз оглядел двор — солидный дядя в беседке читает газету, по-прежнему стоят парни с авоськой пустых бутылок, недалеко от подъезда двое сидят в холодке на лавке, посматривая по сторонам, а стайка пацанов бежит именно к солидному, устроившемуся в беседочке.

«Засекли! — морозом по коже пробежала мысль. — Ждут, обложили! Доигрались!»

А ноги, словно сами по себе, уже выжали педаль сцепления, и москвичонок потихоньку поехал вперед. Фыркнул мотор, и Витек, не зная, как еще предупредить подельников, нажал на клаксон — би-и-ип!

Вдавив педаль газа, он с удовлетворением отметил краем сознания, что мотор не подвел, и рванул к обернувшимся на тревожный звук клаксона приятелям…

* * *

— Первый! Пошла машина, слышите! Машина пошла! — раздалось из динамика рации.

«Что там еще? — чертыхнулся Иван. — Почему вдруг пошла машина, если это действительно прибыли драконы? Они же должны идти в подъезд?»

Времени на долгие раздумья отпущено не было — ситуация мгновенно изменялась, и, похоже, не в самую лучшую сторону. Вдавив клавишу переговорного устройства, Купцов приказал:

— Группу захвата в подъезд! ГАИ передать сигнал на перекрытие трассы. Будем брать…

Фигуры Лыкова, Олега Кислова и Вороны приближались. Рванув баранку в сторону, Витек свернул, выровнял машину и, прежде чем приоткрыть дверцу, бросил взгляд по сторонам. Так и есть, накрыли их — парни с авоськой пустых бутылок забыли о своей таре, дядька в беседке отбросил газету, молодой человек перестал флиртовать с мамашей и закрыл собой коляску с младенцем, а сидевшие на лавочке в холодке встали. Точно и слаженно все они начали смещаться к подъезду, сжимая смертельное кольцо.

«Не уйдем! — ожгла Витька паническая мысль, заставив разом вспотеть от страха, но этот же страх придал силы, заглушил панику, готовую перейти в истерику. — Прорываться!»

— Назад! — открывая дверцу москвичонка, что было сил заорал Жедь. — Назад! В тачку!

Ударив по тормозам, он остановил машину рядом с Лыковым, и тот, сразу все поняв, нырнул в салон, вытаскивая зацепившийся за пояс брюк «парабеллум».

— Брось! — не помня себя, заорал Жедь, глядя на Аркадия расширенными, белыми от страха глазами. Но было поздно.

Грохнул выстрел. Пуля ударила в стену дома, брызнувшую розовой кирпичной крошкой. Никто еще не успел ничего понять, а на заднее сиденье уже рухнул бледный Олег Кислов, неудобно подворачивая длинные ноги, чтобы дать место замешкавшемуся Вороне, суетливо и бестолково метавшемуся около автомобиля.

Лыков снова выстрелил, целясь в оперативников, оказавшихся рядом с подъездом, но промахнулся — зазвенело разбитое стекло, хлопнула дверь, и на улицу выскочили еще несколько человек с оружием в руках.

— Скорее! — дико взвыл Витек, шаря глазами в надежде отыскать ту единственную дырку, куда сможет протиснуться их «москвич» и вырваться из захлопнувшейся западни.

Аркадий выстрелил еще, и тут же в ответ ударили выстрелы милиционеров — Ворона охнул и повис на дверце машины. По его светлой штанине начало быстро расползаться кровавое пятно.

— А, черт! — выругался Лыков.

Олег успел ухватить обмякшего Анашкина за воротник и рывком втянул в машину, а Жедь уже дал газу и погнал «москвич» прямо на парней, которые недавно усиленно делали вид, что собирают мелочь на выпивку. Они вынуждены были отскочить в сторону, чтобы не попасть под колеса.

— Перестреляют, — просипел Кислов, забыв про выданный ему Аркадием пистолет. Он видел теперь только оружие в руках оперативников: эти не Котенев, не жирный Лушин! Могут нажать на спусковой крючок — и прощай белый свет.

— Вперед! Закрой дверь! — вопил Лыков. Стрелять через заднее стекло он не решался.

Машина подпрыгнула — Жедь бросил ее на бордюрный камень, отделявший проезжую часть двора от газона с беседкой и песочницей. В зеркало он видел, как один из милиционеров в штатском припал на колено и, держа пистолет двумя руками, прицелился по колесам их «москвича». Рывок баранки в сторону, стон раненого Гришки, похожий на визг зверя, которого неожиданно прижгли каленым железом, выстрел, рывок баранки в обратную сторону. Не попали!

Разлетелись в щепки фанерные стойки с наляпанными на них плакатами и объявлениями, от удара лопнуло стекло левой фары, и машина переехала газон, оставив беседку позади. Еще рывок баранки, поворот в тоннель подворотни.

Черт бы побрал коммунальщиков и трест уборки города, понаставят где не надо мусорных контейнеров — задели один, ободрав бок машины, но зато впереди чисто, никто и подумать не мог, что они рванут через газоны, через стойки со щитами, через перегороженную мусорными контейнерами подворотню.

— Больно, — застонал Ворона. Глаза у его закатывались, лицо приобрело зеленоватый оттенок, а губы казались сине-черными.

— Терпи! — не оборачиваясь, бросил через плечо Лыков.

Жедь вырулил на полосу встречного движения и погнал к перекрестку, заставляя редкие встречные машины испуганно шарахаться в стороны. Водители бешено размахивали руками, можно было только догадываться, какие слова они выкрикивали, но Витек упрямо гнал «москвич» к повороту.

— Не бросайте, — прошептал Анашкин, от жуткой боли не имея сил, чтобы закричать во весь голос. Ему казалось, что по ноге стукнули огромной и толстой доской, сплошь утыканной раскаленными гвоздями, перебили кость и, убрав изувечившую его проклятую доску, оставили в ране гвозди, жалящие немилосердной болью. Да еще постоянно поворачивают их. И боль отдается во всем теле, взрываясь в голове, под ребрами, в позвоночнике, в руках. Боже, неужели в него попали всего один раз?

— Не бросим, не скули! — оборвал Аркадий раненого и, схватив Жедя за плечо, заорал: — Сворачивай! Менты!

Впереди, пересекая проезжую часть, выскочил канареечный жигуленок ГАИ, намереваясь загородить дорогу. Витек, закусив губу, крутанул руль. Машину занесло. Взвизгнув покрышками, она развернулась и, проскочив через разделительную полосу, прибавила скорости, уходя к лабиринту запутанных переулков — в них Жедь надеялся оторваться от погони.

— Д-давай! — слегка заикаясь от нервного напряжения, кричал Олег, совершенно не слыша себя.

И Витек давал — в зеркало он видел синий маячок машины ГАИ и готов был отдать все, что припрятано в заветной коробочке, чтобы этот огонек погас, растворился, исчез и не преследовал.

«Москвич» свернул в переулок и юркнул в подворотню. Взлетели напуганные голуби, посыпались картонные ящики, выстроенные в пирамиды у задних дверей хозяйственного магазина, покатилась по асфальту сбитая жестяная урна, глухо стуча помятыми боками, а машина с драконами уже выскочила в другой переулок. Колеса запрыгали на брусчатке трамвайных путей, за окнами мелькнули тревожно мигавшие желтым светом светофоры на перекрестке, а Жедь опять вертел баранку, на скорости сворачивая под знак, запрещавший проезд.

— А-у-у! — выл от жуткой боли Ворона, беспомощно мотая кудлатой головой и мечтая только об одном: чтобы перестало так жечь и корежить тело, разорванное пулей. Хлюпала под ним натекшая лужица крови, а Олег вжался в другой угол сиденья, словно боясь запачкаться, и только вздрагивал при каждом новом вскрике раненого.

— Проскочим? — озабоченно спросил Лыков, тревожно вглядываясь в уходящее под гору шоссе.

Жедь не ответил. Он хотел сейчас, чтобы не появился сзади синий огонек мигалки; если милиционеры не выскочат следом за ними в этот переулок еще в течение минуты-другой, то спасение близко. Стоит только повернуть, проехать пару кварталов, снова свернуть — и знакомый двор, где их трудненько будет прищучить. Пока синий огонек не мелькнул в зеркале, надо выжать из «москвича» все оставшиеся у его мотора лошадиные силы.

— Проскочим?! — заорал Аркадий. Не слышит, что ли, Витек, оглох от испуга?

— Да! Да! — повернул к нему потное лицо Жедь. — Должны!

Вот и нужный двор. Синяя мигалка все еще не появилась. Скорее, подать задом москвичонок в подворотню, иначе потом на пятачке двора не развернуться, а там стоит их жигуленок, в который надо пересесть, чтобы окончательно запутать следы, оторваться от погони.

— У-у-у… — подвывал Гришка.

— Зажми ему рот! — велел Олегу обозленный Лыков. — Ну, быстрее!

Пятясь, машина вползла в колодец двора, где, казалось, негде повернуться и тем более разъехаться двум автомобилям. Но именно здесь, в глубине тупика, в узкой щели между глухими стенами двух домов, хитроумный частник устроил себе гараж, навесив железные ворота и смастерив крытую жестью крышу над своим стальным конем.

Увидев, что их жигуленок на месте, Жедь облегченно выдохнул и впервые за последние полчаса вымученно усмехнулся:

— Здесь!..

Неожиданный звонок Александриди опять нарушил устоявшееся, вырвал из сонного покоя уютной Таниной квартирки, заставил вернуться к повседневным делам и хлопотам, властно напомнив об огромном и жестоком мире, привольно раскинувшемся за стенами дома, в котором устроился Михаил Павлович.

— Чемоданчик собрали? — даже не поздоровавшись, спросил грек. — Если нет, то даю пятнадцать минут на сборы и жду внизу. Мы уезжаем на отдых.

— Раньше не могли позвонить? — огрызнулся недовольный Котенев. — Я не реактивный лайнер, чтобы собираться с такой скоростью, и даже не солдат срочной службы. И вообще, в чем дело, почему такая спешка?

— Потом объясню, — понизил голос Лука, — сейчас могу сказать только, что у вашего приятеля Хомчика серьезные неприятности. Ясно? Ну, если ясно, то через пятнадцать минут будьте у подъезда. Не задерживайтесь, самолет не станет ждать.

Положив трубку, Михаил Павлович в сердцах выругался и пошел в комнату сказать Татьяне, что он должен срочно уехать. Что еще там у Рафаила приключилось: напали бандиты или взяли оперативники? Хотя как им до Хомчика докопаться? Впрочем, не ему судить. Лучше действительно собираться.

Татьяна всполошилась, достала чемодан, начала складывать рубашки, чтобы не помялись в дороге, но Котенев отстранил ее и, свалив одежду в кучу, надавил коленом на крышку чемодана, защелкивая замки:

— По приезде разберу. Бритва там? А зубная щетка? Ну, пожалуй, все. Полно, полно, не навек расстаемся!

Он привлек Татьяну к себе, погладил по вздрагивающей спине, немного отстранив, заглянул в глаза:

— Будешь ждать? Обещаешь? Я думаю, это ненадолго.

— Как знать? — Она поморгала, скрывая набежавшие вдруг слезы, и прижалась щекой к его плечу. — Тревожно мне что-то и отпускать тебя не хочется. Так и кажется, что больше мы никогда не увидимся.

— Глупости, — вынося в прихожую чемодан, отрезал Котенев. Вечно эти женщины еще больше испортят и без того поганое настроение. Как будто нельзя обойтись без слез и дурацких предчувствий? Даже если они тебя мучат, то будь человеком, не высказывай, дай другому уехать спокойно. — Перестань кукситься, — вернувшись в комнату, преувеличенно бодрым тоном сказал он, — перестань! Давай присядем на дорожку, а то, наверное, машина уже ждет.

Присели. Михаил Павлович на стул, а Татьяна на диван, покрытый ковром. Опустив голову, она глухо сказала:

— Устала я, Миша. И еще это ложное, двусмысленное положение: не жена и не любовница. Девочка без отца растет. И кто все-таки я? А вдруг у нас второй ребенок будет, что тогда?

— Есть признаки? — вскинул голову Михаил Павлович.

— Нет, признаков, к сожалению, нет, — грустно улыбнулась Ставич.

— И слава богу, — поднялся Михаил Павлович, тщательно расправляя складки на светлых брюках. — Пока нам не стоит с этим торопиться. Вот устроюсь на отдыхе, обживусь немного, и приедешь ко мне. Я позвоню по междугородному, жди.

— Хорошо. Ты все взял? Деньги, документы?

— Все. — Он бросил взгляд на чемодан и стоявший рядом с ним заветный дипломат, в котором покоился стальной ящичек, вырытый в подвале деревенского дома. — Давай здесь и попрощаемся. Не надо меня провожать, не люблю долгих проводов. Да, возьми вот ключи от машины, пригодится, а доверенность у тебя есть. Ну, поцелуемся, и до скорого…

Чмокнув ее в щеку, он подхватил чемодан и дипломат. Татьяна выглянула за дверь, подождала, пока подойдет лифт, и помахала ему рукой:

— Позвони!

Котенев кивнул и вошел в лифт. Сошлись дверцы, загудел мотор, опуская кабину вниз.

Заперев дверь, Ставич побрела к окну, приложив руку к тревожно бьющемуся сердцу — зачем она солгала ему, не сказала всей правды! Может быть, если бы он знал, что у них будет маленький, то не понесся бы сломя голову неизвестно куда и неизвестно с кем? Но что уж теперь? Тем более ей хотелось, чтобы он уехал со спокойным сердцем, не метался, не думал, не терзался. Любящая женщина зачастую оберегает мужчину от малейшей нервотрепки, бесстрашно готовясь принять все на себя.

Отодвинув занавеску, она поглядела за окно — вот Миша вышел из подъезда, подошел к машине. Из нее вылез пожилой мужчина и открыл багажник, помогая поставить в него чемодан, а дипломат Михаил оставил при себе. Неужели ее любимый не поднимет головы, не поглядит наверх, не пошлет ей прощального привета?

Нет, смотрит на окна, улыбается, машет рукой. Она тоже помахала в ответ и, не в силах сдержать внезапно подступивших рыданий, отбежала от окна. Он уехал, уехал!..

* * *

Вечером Сергей Владимирович заехал к Полозову. Дверь открыла экономка, проводила в кабинет. Хозяин сидел в мягком глубоком кресле перед телевизором и смотрел видеофильм на религиозные темы, одновременно со смаком поедая спелый, источавший тонкий аромат арбуз, нарезанный аккуратными ломтями. Обернувшись на звук открывшейся двери, он приветственно кивнул Курову и предложил:

— Арбузика хочешь?

— Какой арбуз? — зло буркнул Сергей Владимирович, приглушая звук телевизора и усаживаясь в кресло.

— Астраханский, — хмыкнул Полозов, выплевывая косточки, — спелый. Погоди, сейчас будет очень любопытный момент. — Он ткнул ножом в сторону экрана, на котором медленно сближались галеры, готовясь вступить в смертельную схватку посреди моря.

— Момент, — фыркнул Куров. — Я просто удивляюсь. В сложившейся обстановке ты способен тратить золотое время на какие-то пустые развлечения, вроде теологических боевичков?

Резко поднявшись, он подошел к телевизору и рванул шнур из розетки. Бросив его на пол, сел в кресло и, закурив, поглядел на Полозова:

— Ну?

— Чего «ну»? — усмехнулся тот. — Не нервничай, ничего страшного не произошло. Постреляли, разъехались, наши все целы и здоровы, никто не пострадал, и обстановка, кстати, прояснилась.

— Вот как? — с сарказмом спросил Сергей Владимирович. — Прояснилась? Ты, случаем, не отравился нитратами? Может, с головкой худо становится?

— Перестань, — поморщился Виктор Иванович, — сам не теряй головы, не надо паниковать. Котенева уже отправили из города, и никто его не отыщет, даже милиция. И вообще, надо рубить концы, кончать с ним возиться. Принимаем дело в наследство, на его бывших хозяевах ставим крест, а залетные бандюги теперь и так сломают себе шею. Все нормально.

И он с хлюпаньем начал жевать сочную мякоть арбуза, всем своим видом выражая небывалое наслаждение. Куров сгорбился в кресле и, опустив между колен руки с набухшими венами, глухо спросил:

— Ты готов поставить точку?

— Информация в милицию запущена, — откликнулся Полозов. — Залетные после открытого столкновения со стражами порядка обречены, поскольку такой наглости им просто не захотят простить. Котенева сопровождает Лука, а попозже я выдам нужный звонок. Только и делов. Больше волнуют наследственные вопросы.

— Их полностью беру на себя, — немедленно отреагировал Куров. — Кроме тех, которые связаны с отъездом Котенева. Помнишь его прогулку за город?

— А как же, — хищно оскалился Виктор Иванович. — Некоторые потери все равно неизбежны, но да что уж поделать? Езжай спокойно домой и отдыхай. Надо беречь нервную систему. Выбрось из головы Хомчика, Лушина и уехавшего Котенева.

— Их будут тягать, — откинув голову на спинку кресла, заметил Сергей Владимирович, — и дело посыплется, как карточный домик. Что мы тогда унаследуем, разбитое корыто?

— Все не рассыплется! — возразил Полозов. — И у нас есть голова на плечах. Все их связи приберем к рукам, но не сразу. Сначала поглядим, как будет поворачиваться. Давай, Сережа, поезжай, я хочу фильм досмотреть. Не переживай, я тебе обещаю полный хеппи-энд.

— Звони, — поднялся Куров.

— Обязательно. Не забудь включить телевизор, будь так любезен, — ядовито напомнил Полозов.

Сергей Владимирович послушно поднял с пола вилку и воткнул ее в розетку. Через пару секунд на экране вновь, как из тумана, появились сходившиеся все ближе и ближе галеры.

— Зря ты не смотришь такие фильмы, — в спину Курову сказал хозяин, — история имеет свойство повторяться.

Сергей Владимирович не ответил. Он прикрыл за собой дверь, оставив хитроумного консультанта наедине со страстями тысячелетней давности, умело изображаемыми голливудскими актерами.

Досмотрев фильм, Полозов взял телефон и набрал по автоматической междугородной связи номер знакомого человека, которого он за образ жизни и занимаемое положение частенько любил именовать «пришельцем из будущего». В наушнике щелкнуло, пропищало, потом пошли долгие гудки.

— Слушаю, — наконец ответили на том конце провода. Голос снявшего трубку был низким, гортанным, с заметным восточным акцентом.

— Привет, — не обращаясь по имени, поздоровался Виктор Иванович, видимо полностью уверенный, что снявший трубку должен его сразу узнать. Так и получилось.

— Рад слышать, уважаемый, — не замедлил откликнуться обладатель гортанного голоса. — Салам!

— Встретили? Разместили?

— Да, не беспокойся, пожалуйста.

— Я не хочу тебя торопить, но приготовь все, что может потребоваться в случае моего неожиданного визита. Договорились?

— Конечно, уважаемый. Только одна просьба: позвони, когда вылетишь, обещаешь? — ласково попросил гортанный голос. — А то я должен ненадолго отлучиться.

— Обещаю, — заверил Виктор Иванович и повесил трубку.

На кухне уже приготовили ужин, а в спальне постелена постель. Сейчас вымыть руки, поесть, немного поработать перед сном и отдыхать — полный хлопот день уже подходит к концу…

Глава 2

Сумка была страшно тяжелой и неудобной, поэтому Ленчик постоянно перебрасывал ее из одной руки в другую, заставляя сынишку метаться рядом с ним то туда, то сюда, чтобы сумка не стучала ему по голым ногам, обутым в стоптанные сандалии. И чего только Аня напихала в сумки? Весь дом, что ли, решила тащить с собой на дачу?

Приостановившись, Ленчик поставил сумку и, сняв очки, вытер мокрый лоб платком — жарко, день только-только начинается, а солнце уже немилосердно печет и духота. Запаришься, пока доберешься, а на даче придется срочно открывать окна и двери, поскольку их курятник наверняка так прокалило солнцем, что не продохнуть. Кстати, где Анна? Ага, вон, тянется, тащит в обеих руках по набитой сумке, за ручки которых держатся дочери — Света и Оля, — трехлетние баловницы, одетые в одинаковые китайские платьица, за которыми их мать выстояла сумасшедшую очередь в «Детском мире».

— Пап, а пап! Мы сегодня на речку пойдем? — дернул за руку Ленчика сынишка, от нетерпения приплясывавший на месте.

— Пойдем, пойдем, — рассеянно ответил отец и строго напомнил: — Не болтай бидон, молоко расплескаешь!

Подхватив сумку, он подождал, пока жена подойдет поближе, и спросил:

— Кастрюльку не забыла?

— Нет, — сдувая со лба прилипшую мокрую прядь волос, ответила она. — Света! Оля! Перестаньте баловаться! Наказание какое-то!

— Пап, а пап! Картошку вечером печь будем? — не унимался сынишка.

— Пойдем и картошку печь, — со вздохом согласился Ленчик, прикидывая, сколько раз ему еще придется поменять руку, пока он дотащит эту проклятую сумку до гаража, где стоит машина?

— А удочки? — напомнил наследник, ковыряя носком сандалии трещину в асфальте.

— Не ковыряй! — немедленно отреагировала Аня, а девчонки прыснули, одинаково сморщив веснушчатые носики.

Ленчик подбросил висевший на спине рюкзак, как норовистая лошадь подбрасывает неумелого седока, и, не ответив сынишке, заторопился к гаражу.

Войдя в тень подворотни, Ленчик остановился, опустил сумку на асфальт и, прислонившись рюкзаком к стене, чтобы меньше давила на спину тяжесть, достал сигареты.

— Потом покуришь! — прикрикнула на него Анна.

Послушно сунув сигарету обратно в пачку — не хватало еще сейчас, поддавшись раздражению, вступить в перепалку, — Ленчик поплелся к гаражу, доставая ключи.

В голове уже вертелись мысли о том, что надо бы вечерком пригласить на рыбалку соседа, дядьку Ефрема.

— Стойте тут, — обернувшись, велел он семейству. — Сейчас открою и выкачу. Сумки уложим и…

Стянув с плеч рюкзак, он открыл замок и распахнул створки ворот гаража. Что за чертовщина, почему разбита фара?!

Присев, Ленчик заглянул под машину. Пятна масла, колеса, любовно вымытые им, грязные, с налипшей землей, а капот покрыт пылью. Да что же это такое, а?

Бочком протиснувшись между стенкой и машиной, он заглянул через окно внутрь салона — там, уставив на него остекленевшие, остановившиеся глаза, жутко скалил зубы посиневший мертвец с запекшейся кровью на лице. Словно устроившись отдохнуть, он раскинул руки на спинке заднего сиденья.

Как ошпаренный, Ленчик выскочил обратно на солнышко, к семье, стуча зубами от страха.

— Чего? — прикрываясь ладошкой от бьющего в глаза солнца, недовольно спросила Анна.

— Там! — только и сумел сказать Ленчик.

— О господи! — опуская сумки, горестно вздохнула жена. — Опять не так что-нибудь?

Решительно отстранив мужа, она сама полезла в гараж, досадливо оттолкнув руку Ленчика, пытавшегося ее удержать. Буквально через секунду она с расширенными от ужаса глазами выскочила обратно и, прижав ладони к щекам, прошептала:

— Детей увести надо… Звони в милицию, чего встал!..

— Это Анашкин, — отходя от машины и уступая место эксперту, сказал Иван. — Григорий Елизарович Анашкин, кличка Ворона.

— Первый из драконов, — посасывая валидол, глухо констатировал Алексей Семенович.

«Москвич» уже выкатили из гаража, вокруг было полно людей — эксперты, щелкавшие затворами фотоаппаратов, судебный медик, оперативники из местного отделения, приехали следователь и районный прокурор.

Сержант в форме отгонял любопытных. В стороне, нервно переминаясь с ноги на ногу, курил Ленчик, успевший забыть о планах насчет вечерней рыбалки, тихой зорьки и дядьки Ефрема с бутылкой самогонки. Какая теперь самогонка и уха, какая рыбалка, когда такие дела?

— Серьезные ребята, — отходя в сторону, чтобы не мешать экспертам, заметил Рогачев. — Машину надо было раньше разыскать, а не ждать, пока хозяин в гараж придет.

— Номера фальшивые поставили, — вяло начал оправдываться Купцов. Он хотел спать, голова болела от постоянного нервного напряжения, а тут опять неприятности. Только что приехал Саша Бондарев с дурными вестями: Котенев уехал из Москвы в неизвестном направлении. Где его теперь искать?

— Все равно, надо было предусмотреть, — никак не мог успокоиться Алексей Семенович. — Наша ошибка. Как они поставили номера?

— Просто, — буркнул Иван. — Подмазали краской и сделали из тройки восьмерку, а из единицы четверку. Да и мазали-то гуашью. Видимо, рассчитывали быстренько стереть мокрой тряпкой, и дело с концом, но по-другому повернулось. Вот и не вымыли.

Ссутулив плечи, Рогачев смотрел, как эксперты возятся около машины, дотошно осматривая ее со всех сторон, отыскивая отпечатки пальцев на стеклах, приборной доске, баранке, ручках дверей, рычаге тормоза. Тщательно соскребли грязь с ковриков — знающим людям она сможет многое рассказать о преступниках, — вытряхнули окурки из пепельниц, ищут стреляную гильзу, поскольку Ворону добили выстрелом в упор, всадив пулю прямо в сердце.

«Только бы эксперты дали нам хоть какую-нибудь зацепочку, — подумал Алексей Семенович, — пусть маленькую, крохотную, чтобы начать разматывать клубочек. Фотороботы есть, но никто пока не опознал в них живых людей, не сказал, кто они и откуда. Но ведь живут среди нас эти клятые драконы! Интересно, что скажут о пуле, оборвавшей жизнь Анашкина?»

— Как думаешь, из какого ствола выпустили пульку в Ворону? — скосил он глаза на Ивана.

— Из «парабеллума», — без промедления ответил тот.

Рогачев промолчал — чего говорить, если они с Купцовым и думают, пожалуй, уже одинаково, только опыт у них разный, и трудно сказать, у кого он теперь больше и богаче. Если Алексей Семенович многое видит через призму прожитого и пережитого, меряет зачастую на то, что уже когда-то было, то Иван от этого свободен, не боится ошибок, смело выдвигает версии, и не довлеет над ним прежний страх, страх минувших лет.

— Увидим, — помолчав, протянул Алексей Семенович. — Опять мы с тобой после пожара приехали? Порядка маловато у нас, Ваня! Искали, искали Анашкина, проверяли его связи, а он испарился, потерялся в городе. И вон как нашелся.

— Текучка заедает, — отвел глаза Купцов. — Людей не хватает. Сами знаете, мало охотников наш хлеб есть. А пока научатся его как следует отрабатывать, сколько воды и крови утекает? Никто сразу сыщиком не родится.

— Ты это им объясни. — Взяв его за плечо, Рогачев повернул Купцова лицом к подворотне, где толпились любопытные, сдерживаемые сержантом из местного отделения. — Пойди и объясни, что заедает текучка, не хватает людей, техники, машин, денег. Между прочим, среди собравшихся там вряд ли есть миллионеры. Они сами живут не ахти как зажиточно, но нас с тобой содержат: поят, кормят, одевают, вооружают. И вправе за это с нас спросить! А что мы ответим? «Текучка заела»?

— Почему-то никому не приходит в голову, что нам тоже давно стоило бы забастовать, — буркнул Иван после продолжительной паузы.

Из салона машины вытащили тело Вороны, положили на носилки и, прикрыв простыней, вынесли со двора. К вечеру можно будет получить данные о пуле — вот и посмотрим тогда, прав ли оказался Иван насчет «парабеллума»? Ребятишки из местного отделения уже пошли по квартирам, надеясь установить тех, кто мог что-либо видеть или слышал выстрел, вдруг кто заметил ту машину, в которую пересели преступники? В том, что вторая машина была и ждала их неподалеку — если не в этом же дворе, — Рогачев был уверен.

— Хомчик рассказал о Рогожине, — катая под языком таблетку валидола, примирительно сказал он Ивану, давая понять, что хватит пикироваться. Пусть они оба погорячились и наговорили друг другу обидных и резких слов, но пора заняться делом, которое, кроме них, сделать некому. Не будет же начальство само ловить драконов? Во многих случаях оно это просто не умеет делать.

— Мало толку, — устало откликнулся Купцов. — Проверяли. Игнатий Романович Рогожин, тысяча девятьсот десятого года рождения, скончался в Очамчири в восьмидесятом году. Справочка имеется. Котенев наверняка знал этого дельца и валил все на него. Ловко придумал себе прикрытие и руководил от имени покойника.

— Действительно, ловкий тип, — чуть поморщился от колющей боли в области сердца Рогачев. — Что твой художник говорит?

— Не видел его еще, а сам он не звонил. Некогда.

— Вот-вот, — опять не удержался Алексей Семенович. — Некогда. А они, — он кивнул на машину, около которой суетились эксперты, — успели. Грохнули Анашкина — и концы в воду. Ты, Ваня, губы-то не криви, я тебе только повторяю то, что сам выслушиваю.

— Знаете, товарищ полковник, — обозлился Купцов, — если с вас там наверху…

— Знаю, знаю, — примирительно похлопал его по плечу Рогачев. — Разве в начальстве дело? Они, как и мы, пришли и ушли, а народ остается, понял? И если по большому счету, мы не начальство оберегать поставлены, а народ. Понимаешь?

— Понимаю. Хорошо бы, если бы это начальники понимали.

— К сожалению, мы их не выбираем. — Алексей Семенович повернулся и пошел к подворотне, стараясь держаться в тени многоэтажного дома, чтобы не выходить на солнцепек.

— Теперь надо не только драконов, но и Котенева искать, — вслед ему сказал Купцов.

— Почему? — не оборачиваясь, замедлил шаг Рогачев.

— Одной веревкой они связаны, — пояснил Иван, — не отступятся от него, пока своего не получат. Найдя его, найду их, найдя драконов, узнаю, где скрылся Котенев.

— Давай действуй, — согласился Алексей Семенович и, немного подумав, посоветовал: — Съезди к его подружке. Ставич, кажется? Попробуй поговорить.

— Съезжу. Но сначала повидаюсь с Буней, с мастером художественной афиши…

Буню он увидел сразу — тот сидел на лавочке в чахлом скверике около кинотеатра и рассматривал свои стоптанные туфли.

Подойдя, Иван сел рядом, блаженно вытянув ноги, — хорошо, тенек, нет пекла и можно немного расслабиться.

— Привет, — сказал Купцов.

Художник покосился на него, но не ответил.

— Я говорю, здравствуй, — повторил Иван. — Ждал твоего звонка, но не дождался и решил сам прийти. Может быть, я не вовремя?

— Вы всегда не вовремя, — сплюнул Буня. — Да только ваше время никак не кончится.

— Не заводись, — дружески посоветовал ему Купцов, устраиваясь на лавке поудобнее. Какая муха укусила сегодня Буню?

— Вот ты пришел, — задумчиво начал художник-оформитель, — пришел, чтобы узнать то, что тебя интересует. А я, если не желаю неприятностей, должен тебе сказать нечто относительно другого человека, у которого после этого обязательно случатся неприятности. Ты же не оставишь его в покое, пока не узнаешь нечто другое, тебя интересующее? Или пока не привлечешь. Так у вас выражаются?

— Допустим. И что? — заинтересованно взглянул на него Иван. — Ну, давай дальше, не стесняйся, чего уж там, выкладывай, раз на душе накипело.

— Кто я буду после этого? — Буня сплюнул. — Как бы хотелось жить, чтобы не было вас на свете — тех, кто приходит и спрашивает или забирает по ночам. Скажи, Купцов, ты же вроде приличный мужик, неужели тебе не противно заниматься малопочтенным полицейским делом, заставлять одних клепать на других, копаться в человеческом дерьме, мешать людям жить, не давать им покоя и лишать их свободы?

— О какой свободе ты говоришь? — Иван переменил позу. Ему больше не хотелось расслабиться и наслаждаться холодком на легком ветерке, приносящем прохладу с реки. — О свободе грабить, убивать, воровать чужое имущество? По-моему, подавляющее большинство людей предпочитают жить в обществе, не имеющем подобных «свобод». Поэтому можешь воспринимать мою профессию как здоровую реакцию нормального общества, стремящегося себя защитить. Действие рождает противодействие. А твоя философия извечна. Задолго до тебя пытались разобраться, где грань между тривиальным доносительством и гражданским долгом.

— И зачастую смешивали эти понятия, — желчно заметил Буня. — А донос возводили в ранг государственной добропорядочности.

— Бывало, — вздохнув, согласился Купцов. — Но в одном ты ошибаешься: мне не доставляет удовольствия заниматься раскрытием преступлений. Но если они совершаются одними людьми, то другие должны отыскивать преступников и защищать общество от них.

— Ты прямо олицетворенная функция государства, — ехидно посмеялся художник, отбрасывая окурок сигареты. — Заботитесь о безопасности, а новые туфли купить невозможно. Чего ты ждал? Ну, не звоню, так приказал бы в участок отвести, там бы и пообщался. Еще Хлебников говорил, что участок — великая штука: место встречи поэта с государством.

— Ты не поэт и уж тем более не чета Хлебникову, — парировал Иван. — К тому же говорил он это про царскую полицию. А почему не вызывал к себе повесткой? Человека в тебе вижу. Думаешь, мне все равно, с кем ты дальше будешь? С нами или с теми, о ком, как ты сам говорил в прошлый раз, тебе вспоминать противно? Ты мне свои думки выложил, хотел, наверное, обидеть, а не вышло. Не обидел, а порадовал.

— Чем же это? — недоверчиво покосился на него мастер художественной афиши.

— Чем? — переспросил Купцов. — Представь себе, тем, что совесть в тебе пробудилась и понятие о собственной чести. Пусть немного ложное, но пробудилось.

— Умеешь языком работать, — отворачиваясь, буркнул художник.

— Ты тоже не промах. Дай срок, у всех совесть и чувство собственного достоинства появятся.

— Только, боюсь, в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе. Так, кажется, у Некрасова? — поднялся Буня и привычным жестом отряхнул брюки.

— А вдруг придется? — тоже поднялся Иван и поглядел ему в глаза. — Я тебе лозунги повторять не буду, они немногого стоят. Болтовня всем давно надоела, делом надо заниматься. У меня тоже есть свое дело, и я хочу его делать хорошо, потому сам к тебе пришел. Ты желаешь видеть в моих противниках несчастненьких, а я вижу людей, но преступивших закон! Если я их вовремя остановлю, то попробую перетащить из лагеря противников в свой, к тем, кто занят действительно нормальным делом. Поэтому давай сразу решим: не хочешь — не говори. Я все равно своего добьюсь! Но если те, кого мне надо найти, продолжат убивать, их жертвы будут и на твоей совести.

— «Кабул» знаешь? — глядя в сторону, после паузы спросил художник.

— Бар с видиками? — уточнил Купцов.

— Он самый, — подтвердил Буня. — Там часто бывает человек по кличке Карла. Как зовут или фамилии не знаю. Его и ищи. Он тебе про фальшивки все рассказать может, если сумеешь его разговорить.

— Спасибо.

— Не за что. — Оформитель повернулся к Ивану спиной и глухо, словно разговаривая сам с собой, добавил: — Совесть-то у всех разная, но каждому ее хочется чистой иметь…

* * *

Рогачев, брезгливо оттопырив нижнюю губу, но старательно сохраняя на лице приличествующее случаю выражение, слушал инструктора политчасти, рассуждавшего о прискорбном падении нравов вообще и среди сотрудников милиции в частности. Разглагольствования этого моложавого майора, совсем недавно надевшего милицейскую форму, но успевшего уже стать старшим офицером, — ему засчитали в выслугу лет работу в партийно-советском аппарате, — раздражали Алексея Семеновича. Но он сдерживался, боясь сорваться и наговорить резких слов, прекрасно понимая, что этим только навредит Купцову, о котором шла речь. Рогачев готов был понять и простить многие высказывания инструктора, если бы тот, хотя бы в малой мере, испытал то, что выпало на долю Ивана. Алексей Семенович сам когда-то учил его нелегкому сыскному делу, радуясь успехам ученика и вместе с ним переживая случавшиеся неудачи — кто от них застрахован? Это только в кино работают милиционеры без страха и упрека, у которых все всегда получается в наилучшем виде. В реальной жизни совсем не так — набьешь не одну шишку, пока научишься твердо стоять на ногах и станешь настоящим профессионалом.

— Все как-то складывается одно к одному, — приглаживая ладошкой редкие светлые волосы на рано облысевшей голове, тихо говорил майор. — Заявление гражданки Сараниной, медицинские справочки о родах, показания свидетелей. Вы меня понимаете? А Иван Николаевич ведет себя, прямо скажем, несколько странно: не откровенен, не хочет открыться, все отрицает, в том числе факт знакомства с Сараниной.

— Чего же странного? — не выдержав, прервал его Рогачев. — Неужели вы не допускаете мысли, что он с ней действительно никогда не был знаком? Тогда то, о чем вы говорите, предстанет в совершенно ином свете.

— Возможно, — уводя в сторону глаза, вздохнул майор, — но как увязать многочисленные совпадения фактов биографии Купцова с фактами, изложенными в заявлении? А Иван Николаевич иронизирует, я даже не побоюсь сказать, издевается над нами. Да, да, саркастически хмыкает и отказывается давать объяснения. Что это по-вашему? Как прикажете понимать и как разобраться толком в сложившейся ситуации, если он сам не желает нам помочь?

Алексей Семенович уставился в пол, покрытый красной ковровой дорожкой с темно-зелеными полосками по краям — как железнодорожные рельсы, только шпал не хватает для полного сходства. И этот инструктор тоже, вроде тех железнодорожных путей, однообразно-прямолинеен, гнет свое, видимо уже все решив, согласовав наверху и признав Ивана виновным со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ох, тяжко!

— Не понимаете друг друга, — подняв глаза, сказал Алексей Семенович. — Вам никогда не приходило в голову, что за иронией, за сарказмом Ивана Николаевича кроется трагизм, драматическое напряжение, связанное с отчуждением, возникающим из-за несоответствия идеала, к которому постоянно призывают, реальностям службы?

— Какой же трагизм? — непонимающе уставился на него инструктор, почесывая мизинцем светлую бровь. Мудрецы они там все в розыске, любят играть в оперативные игры-игрушки, тень на плетень наводить в ясном и понятном деле. Погулял голубчик, а теперь кому охота сознаваться? Дураков нет. — Надо говорить нормально, а не ерничать и огрызаться. Ему же помочь хотят, разобраться.

— Давайте разберемся, — согласился Рогачев. — Мы с вами тоже виноваты.

— Это в чем же? — откинулся на спинку кресла майор и с нескрываемым интересом поглядел на седого грузного полковника, о котором по управлению ходили легенды. Видимо, не зря: старой закалки человек, упорный.

— В том, что поколение за поколением пытаются, зачастую ценой своей судьбы, привести к гармонии этот конфликт. Но мы, как правило, помним только тех, кто действительно делал это ценой своей судьбы или карьеры, не желая поступиться принципами. А вот тех, кто «снивелировался» по «трамвайному принципу», забываем, поскольку они безлики.

— Что за «трамвайный принцип»? — насторожился майор. От этих старых, заслуженных сыщиков никогда не знаешь, чего ждать, и надо признаться хотя бы самому себе, что временами чувствуешь неуютную «невписываемость» в их устоявшийся мир, с малопонятным непосвященным арго, своими взаимоотношениями, где должности и звания не всегда означают авторитет и где люди привыкли чувствовать себя независимыми.

— Самый простой, — усмехнулся Рогачев. — Не высовывайся!

— На что вы намекаете? — насупился инструктор, когда-то уже слышавший эту поговорочку.

— Я не намекаю, а прямо говорю, — ответил Алексей Семенович. — Купцов работает по запутанному и сложному делу. У меня складывается впечатление, что кому-то крайне необходимо убрать его, хотя бы на время, поскольку он нащупал нечто опасное для определенной категории людей. Пока мы сами еще не разобрались, что именно он нащупал, — предваряя очередной вопрос майора, пояснил Рогачев, — но разберемся. И вот появляется заявление гражданки Сараниной, в котором все уж больно подозрительно складно. Вас настораживает, что все один к одному? И меня настораживает. Только совсем по другому поводу. Поэтому давайте не будем торопиться.

— Хорошо, — решив закончить тяготивший его разговор, согласился инструктор. — Я доложу руководству…

Выйдя из его кабинета, Рогачев чуть не столкнулся с Купцовым, проходившим мимо по коридору.

«Легок на помине, — мелькнуло у Алексея Семеновича, — не успели о нем поговорить, а он уже тут как тут».

Ему вдруг стало почему-то стыдно, что Иван увидел его выходящим из дверей кабинета инструктора политчасти и, наверное, может черт-те что подумать. Впрочем, не должен, иначе он совсем не знает своего ученика.

— Подслушивал, что ли? — пытаясь скрыть неловкость, буркнул Рогачев.

— Зачем? — пожал плечами Иван. — У меня интуиция. Чувствую, как нечто варится за моей спиной, вроде бы кто-то уставился на тебя, а оглянешься — никого.

— Экстрасенс, — хмыкнул полковник, беря Купцова под руку и уводя его подальше от политчасти. — А дела-то, Ваня, действительно не очень. Гражданка Саранина долбит заявлениями, прорвалась на прием в политчасть. Побеседовали вот сейчас. Оказывается, у нее и свидетели имеются, старички-соседи.

— Глупости, — фыркнул Купцов.

— Да нет, не глупости, а живучесть старых мерок, — вздохнул Алексей Семенович. — Любят у нас десятилетиями не списывать в архив старые мерки и прежние подходы. Особенно те люди, кто ими долго пользовался.

— Буду настаивать на экспертизе, — заявил Иван.

— Воля твоя, — опять тяжело вздохнул Рогачев. — И так несладко, а тут еще дергают, работать спокойно не дают. Где Котенев, нашел?

— Не успел, — огрызнулся Купцов. — Объяснения готовил по поводу заявления Сараниной.

— Ага, — усмехнулся Алексей Семенович. — Именно на это они и рассчитывают.

— Кто?

— А кто ее прислал. С драконами как?

— Все так же, — уже мягче ответил Иван. — Собираюсь к Ставич, поговорить. Ребята работают в городе. Будут результаты — доложу.

Войдя в свой кабинет, он уселся за стол и, закурив, начал листать блокнот — где тут записаны адресок и телефон гражданки Ставич? Мелькнула мысль — а не взять ли кого-нибудь с собой в качестве свидетеля? А то, не ровен час, последует еще одно заявление относительно поведения майора милиции Купцова. И тут же подумалось о том, как уверенно, словно о давно ясном для него деле, Рогачев сказал «они», имея в виду приславших Саранину с ее заявлением. Уж не драконов ли он имел в виду? У покойного Вороны вряд ли в голове могла родиться идея компрометации оперативного сотрудника, а вот у его дружков-приятелей, особенно того, с «парабеллумом»? Кстати, экспертиза подтвердила правоту Ивана — оборвавшая жизнь Анашкина пуля выпущена именно из «парабеллума». Из того самого, длинный ствол которого выплюнул пулю в спину Сене на квартире Лушина и прибил к стене Машу. Действительно, дракон какой-то носит это оружие и не задумываясь пускает в ход.

Отыскав в блокноте телефон Ставич, Иван бросил недокуренную сигарету в пепельницу и придвинул поближе аппарат — сейчас он договорится о встрече. Потом отправится в известное заведение, получившее среди приблатненной публики прозвание «Кабул», и поищет там неизвестного пока Карлу, который, если верить Буне, должен знать о фальшивых ордерочках на обыски. В «Кабул» он пойдет с Сашей Бондаревым, а вот с кем поехать к Ставич?

Протянув руку, чтобы снять телефонную трубку, Купцов вздрогнул от резкого звонка и чертыхнулся — надо же, не успел, а теперь придется потратить лишнее время, если это кто-то из старых знакомых.

Досадуя, он не знал, что этот звонок — начало цепи новых событий, поскольку в расставленных им по всему огромному городу сетях наконец-то забилась долгожданная рыба.

— Слушаю. Купцов! — сняв трубку, привычно назвался Иван.

— Привет, — раздался в наушнике знакомый голос заместителя по уголовному розыску одного из отделений, старого и доброго приятеля Сереги Тихонова.

— Привет, — не слишком любезно буркнул Иван.

— Ты ориентировочку давал? Тут задержали одну даму с облигациями. Номера совпадают с похищенными.

— Не отпускай ни в коем случае! — закричал Купцов, сразу забыв о своем нелюбезном тоне. Потом Ставич, потом поездка в «Кабул», где бывает неизвестный Карла, все это потом. Сейчас появилась живая нитка к неуловимым драконам. — Не отпускай ее, я лечу к тебе…

Тихонов ждал Ивана в своем кабинете — темноватом закутке на втором этаже старого здания, занимаемого отделением милиции. Взбегая по лестнице через две ступеньки, чтобы скорее встретиться с человеком, получившим от драконов облигации, Купцов вдруг вспомнил, как Буня говорил об участке как месте свидания. Глупость, но живучая, благодаря дуракам и непристойным людям, надевающим милицейские мундиры.

— Как ты тут? — пожимая руку Тихонова, спросил Иван, с трудом скрывая нетерпение.

— Знаешь, как зам по розыску живет? — засмеялся Серега, показав прокуренные зубы. — Как картошка: если зимой не съедят, то весной посадят.

— Все шутишь? — не разделил его мрачного юмора Купцов. — Где дама с облигациями?

— В дежурке. — Тихонов сдавленно зевнул, прикрывая рот ладонью. — Погода, давление падает, в сон клонит… Пришла она, понимаешь, в сберкассу, менять облигации, а номера у них как раз те, что по сводке проходят. Девица-кассирша ей сказала, надо, мол, деньги из сейфа взять, а сама нам позвонила.

— И кто эта дама?

— Сокина Любовь Дмитриевна, — заглянул в лежавшую перед ним записку Серега. — Официантка. Рассказывает, клиенту не хватило денег расплатиться и он уговорил ее взять облигациями.

«Одно предположение может подтвердиться, — подумал Иван, — возможно, дама получила облигации непосредственно от кого-то из драконов. Вряд ли они доверятся чужим и попросят обменять облигации в сберкассе, а вот ход с расплатой в ресторане или кафе вполне реален. Только кто расплатился? А если Анашкин? Опять обрыв нитки, долгие поиски и бессонные ночи? М-да, а насчет официанток как-то упустил из виду: думал, облигации могут попасть в руки случайной проститутки, появятся где-нибудь на Рижском рынке или выплывут уже обезличенными, пройдя через многие руки. Впрочем, нет гарантий, что они и сейчас имеют, так сказать, „конкретное лицо“. Сможет ли официантка точно указать, от кого, где и когда она получила облигации, взятые преступниками на квартире у Лушина? Где и когда получила, она, конечно, может сказать, но вот от кого?»

— Найдешь мне кабинетик, чтобы с ней пообщаться? — попросил Купцов.

— Найдем, — уверенно пообещал Тихонов, выдвигая ящик стола и перебирая связки ключей. — У меня часть людей в отпуске, сейчас ключ отыщу и дам тебе кабинет. Общайся на здоровье.

— Ты ей фотороботы показывал? — ожидая, пока Серега отыщет нужный ключ, с замиранием сердца спросил Иван. Вдруг Тихонов уже показал задержанной карточки, вдруг она никого не смогла узнать и облигации ей выдал совершенно неизвестный человек, случайно оказавшийся в питейном заведении?

— Роботы? — отозвался Серега. — Нет, некогда было. Из райуправления звонили, потом насчет машины ругался с автобазой, собака лапу повредила, в общем, текучка. Так, поговорил с ней на скорую руку и отправил в дежурку, ждать тебя. Зачем мне твой хлеб отбивать?

«Чтобы Серега да не побеседовал и не показал фотороботы? — усомнился Купцов. — Быть того не может! Наверняка все сделал. А почему молчит? Вытянули пустышку? Или не хочет меня лишать радости самому услышать приятную новость от первоисточника? Хорошо, если так».

— Иди в десятую комнату, а я распоряжусь, чтобы Сокину к тебе направили из дежурки. — Тихонов отдал Ивану ключ и снял трубку телефона.

Купцов пошел. Едва успел расположиться за столом в такой же, как у Сереги, темноватой и насквозь пропахшей табаком комнатке, с древней пишущей машинкой на тумбочке, как помощник дежурного привел задержанную. Любовь Дмитриевна оказалась моложавой полной женщиной, одетой модно, но безвкусно, с широким обручальным кольцом на пальце и дорогими серьгами в ушах.

— Присаживайтесь, — показал ей на стул Иван. — Побеседуем?

— А чего еще говорить? — неожиданно высоким для ее комплекции голосом недовольно спросила Сокина. — Я уже все вашему тут рассказала. У меня дела есть, кроме как по милициям сидеть. Чтоб этому придурку, который мне облигации всучил, повылазило со всех сторон! Я ему как человеку поверила, взяла на свою голову, а теперь меня муж со свету сживет, когда узнает. И так кругом одни неприятности, а тут еще…

— Какие неприятности? — участливо поинтересовался Иван. — Да вы не волнуйтесь, к вам лично мы пока никаких претензий не имеем.

— Вот именно, пока, — поджала накрашенные губы официантка. — А потом как начнут таскать по следователям да в БХСС. Мне уже ваш начальник тут говорил, что к следователю вызовут, на допрос. Правда, что ли?

— Видимо, придется, — не стал скрывать Купцов.

— Ага, — с каким-то злорадством согласилась Сокина. — Мой благоверный тоже недавно по следствиям ходил. Вступил, дурень, в кооператив, не то «Ротор», не то «Мотор». Ну, который для частного извоза. У нас машина есть, — объяснила она, — а все дорого, ну и решил подработать. Поехал с приятелем к Курскому вокзалу, а там им обоим колеса шилом таксисты проткнули, да еще пригрозили, что, мол, если еще приедут, то и самим достанется на орехи. А уезжать на проколотых колесах как? Ну, заявил, ходил, а так ничего и не выходил. Мы в Зеленограде живем, вечером с работы поздно возвращаюсь, автобус плохо ходит, а на такси не сядешь: кусается. А уж в Москву ехать, так и вовсе бешеные деньги требуют, хотя на стоянке полно свободных такси, а сделать с ними никто ничего не может. Так же и у аэропортов. Пираты!

«Правильно, — доставая из-за подкладки блокнота фотороботы драконов, печально усмехнулся Иван. — Она на таксистов бочку катит, те еще на кого-нибудь, а третий будет с пеной у рта костить почем зря официантов и официанток. Вот тебе и услуги населению. Вроде бы работники сферы услуг должны облегчать нам жизнь, а они ее только усложняют, да еще вызывают стрессы».

— Поглядите. — Разложив на столе фотографии, он показал на них Сокиной. — Нет ли здесь знакомых?

— Этот, — ткнула пальцем в один из фотороботов официантка и брезгливо поморщилась. — Я уже вашему показывала на него. Молодой, а подлый! Он у нас часто бывает, примелькался, ну, я и поверила, дура. А у нас с мужем двое детей!

Она неожиданно всхлипнула и достала из сумочки платок. Приложила к глазам, промокая выступившие слезы.

— Думаете, официантка, так обязательно ворует и денег невпроворот? Как же, к концу смены ноги отваливаются и руки болят, а дома опять — стирай да готовь. А как выручку не сдать, не свои же кровные вкладывать за этого бугая? Вот и взяла на свою голову.

На фотороботе, в который ткнула пальцем Сокина, был молодой парень интеллигентного вида.

«Слава богу, не Анашкин, — убирая карточку, подумал Иван. — Ничего, следователь все оформит как положено, а когда задержим, опознание проведут по всем правилам и в соответствии с законом. Сейчас надо получить данные для его задержания, это главное!»

— Говорите, часто бывает? — наливая из графина в стакан воды для официантки, переспросил Купцов. — Чего же его так привлекает в вашем заведении?

— Ансамбль модный играет, — выпив воды, ответила Любовь Дмитриевна. — А он все с девками приходит, как ни увижу, так опять с другой.

— Так ни разу и не повторился? Хоть одну два раза приводил? — уточнил Иван.

— Нет, все с разными. Шикует! Не скажу, чтобы особо выпивал, но поломаться под музыку, девку подпоить и поесть хорошо — это любит. Да и чего не жрать, когда ростом под притолоку.

— Когда он в последний раз у вас был?

— Дня три назад. Смурной пришел, но опять с девкой: сноголявая такая, намазанная, сопля по возрасту. Денег расплатиться не хватило, вот и сунул мне эти чертовы облигации. А чего теперь будет? Они что, краденые?

— Вроде того, — уклонился от прямого ответа Иван. — Не надо переживать раньше времени, да и мужу, пожалуй, пока не говорите. Нам надо с этим парнем потолковать. Сможете позвонить мне, когда он снова придет? Я дам телефон, по которому можно звонить в любое время суток.

— Чего не позвонить? У нас рядом с раздачей телефон стоит, — пряча платок в сумочку, согласилась Сокина. — Пусть сам вам отвечает, я за него париться не желаю, раз он гад такой… Только у нас на раздаче всегда народу полно, уши развесят.

— А вы ничего такого не говорите. Ну, к примеру, спросите Ваню и скажите, что звонит Люба, просит зайти. Идет?

— Ваня — это вы, значит? — Она игриво повела глазами. — Ладно, попробую. А чего насчет милиции говорить, если спросят?

— Отвечайте, что недоразумение произошло, извинились и отпустили. Вы что, вместе с кем-то из своих сотрудниц ходили в сберкассу или знакомые видели, как вас сажали в машину?

— Нет, но мало ли… Живешь, годами никого не видишь, а когда тебе не надо, обязательно на глаза попадешься.

— Будем надеяться, что спрашивать никто не станет, а самой лучше не говорить. Ясно? Вот только придет ли наш приятель вновь?

— Придет, — уверенно заявила Сокина. Она уже немного успокоилась и ждала, когда ее отпустят. — Обязательно придет.

— Почему вы так уверены? — недоверчиво переспросил Купцов.

— Чего не прийти? Он за собой никакой вины не чует, я же ему не сообщала, что в сберкассу пойду? А он мне мозги компостировал, что облигации, мол, выигрышные, золотого займа. Может, я и менять бы их не пошла, если бы деньги нужны не были — колеса-то мужу прокололи! А парень этот модный, по всему видно, девок любит, а у нас и проститня разная ошивается, они такие места обожают. Придет, верьте моему слову. Только бы в мою смену попал. А уж я его, голубчика…

Проблема отцовства волнует мужчин на протяжении сотен лет — вспомнить хотя бы «Одиссею» великого Гомера: оставалась ли верна Пенелопа своему хитроумному мужу? Его ли сын Телемах, да и вообще, чей отпрыск сам Одиссей, если его «отцом» великий поэт древности называет то Сизифа, то Лаэрта?

Проблеме отцовства посвящали свои труды Аристотель и многие юристы Древнего Рима, пытавшиеся внести посильную ясность в запутанные проблемы наследия и установления неотъемлемых прав граждан. Проще всех подошел к этому вопросу французский император Наполеон Бонапарт, решивший его с чисто военной прямотой и непосредственностью — в его знаменитом «Кодексе» указано, что «отцом ребенка, зачатого в браке, является муж».

Оставим в стороне французскую легкомысленность в любовных делах и обратимся к современности, вернувшись от древних греков, римлян и Наполеоновских войн к нашему, далеко не простому времени. Статья сорок седьмая Кодекса о браке и семье РСФСР гласит: «Происхождение ребенка от родителей, состоящих в браке, удостоверяется записью о браке родителей». Как не признать подобный анонимный правовой перл верхом «юридической мудрости»? Несмотря на четкий адресат книги, содержащей эту «мудрость», ее подлинного автора найти непросто. Для этого понадобилось бы форменное расследование, возможно даже с пристрастием. Хорошо писать законы, когда с тебя за это никто не спросит!

И вот современный Одиссей отправляется в длительную командировку или по каким иным причинам отсутствует, а в это время его жена производит на свет потомство. По возвращении муж, естественно, задается справедливым вопросом: как могло получиться, что после его, к примеру, полуторагодового отсутствия рожденный его женой ребенок имеет «удостоверение» законности своего рождения и прав наследования на основании «записи о браке родителей»? Почему он носит фамилию весьма гипотетического отца и на каком основании считается его наследником?

Если этот кляузный вопрос не разрешается сам собой, то исход один — в суде возникает так называемое «корзинное» дело, с истцами и ответчиками, выбиванием алиментов и жаркими прениями сторон. Такое же «корзинное» дело возникло в отношении Купцова, отказывавшегося признавать свое отцовство, поскольку гражданка Саранина уже успела подать исковое заявление в народный суд.

Получив в суде назначение на проведение экспертизы, Иван поехал на метро к станции «Электрозаводская», где на площади Журавлева размещалось бюро судебно-медицинской экспертизы Главного управления здравоохранения Мосгорисполкома и куда суд направил все необходимые бумаги для проведения экспертизы так называемой группы, должной состоять из самого Ивана, гражданки Сараниной и рожденного ею ребенка.

Путешествие, прямо скажем, не из самых приятных. Заранее наведя справки, Купцов узнал, что у него должны взять анализ крови и слюны для проведения биологической экспертизы. В лучшем случае результаты анализов позволят или не позволят исключить его из числа возможных «отцов» ребенка.

Многоопытный приятель, к которому он обратился за консультацией, уныло сообщил, что экспертиза, к несчастью Ивана, весьма несовершенна из-за отсутствия необходимых реактивов: на их закупку хронически не хватает валюты.

— И тут его величество дефицит? — горько усмехнулся Купцов.

— И тут, — тяжко вздохнул приятель. — Кстати, когда будут брать кровь, гляди, чтобы не внесли чего. Антисептика и гигиена везде страдают.

— Успокоил, ничего не скажешь, — разозлился Иван. — Мало того что точно не определяют, а гадают, как на кофейной гуще, мало что и там дефицит, так еще есть возможность заработать собственный иммунный дефицит и сыграть в ящик?

— Не заводись, — посоветовал приятель, — а то начнешь искать гвоздик и веревочку.

— Не начну, — ответил Иван и повесил трубку, твердо решив добиться истины, чего бы ему это ни стоило.

Пришлось разыскать другого приятеля, чтобы узнать: действительно ли свет сошелся клином на этой биологической экспертизе? Второй приятель сначала весьма обрадовал:

— Ерунда, давно существует метод генной дактилоскопии, — даже не дослушав до конца жалобы Купцова, весело сообщил он. — Во всех странах Запада его применяют. Например, в Англии.

— Прикажешь просить визу? — саркастически хмыкнул Иван. — Боюсь, откажут.

— Зачем визу, — обиделся приятель, — у нас в Институте молекулярной биологии работают над этим, и вполне успешно.

— И… могут определить на сто процентов? — обрадовался Купцов, но ответ приятеля словно окатил его холодным, отрезвляющим душем:

— Не могут, потому что очередь на три года вперед. Здесь тебе не Англия! Пора привыкнуть к очередям. И скажи-ка мне, ребеночка на тебя уже записали?

— По-моему, еще нет, — не слишком уверенно ответил Купцов. — А в чем дело?

— Если ребенка зарегистрировали, то запись можно оспорить только в течение года. Ты чего, не знал, да? А еще юрист.

— У нас узкая специализация, — обозлился Иван. — Ты же не лезешь в стоматологи или гинекологи? Так и у нас — есть уголовное право, уголовно-процессуальное, семейное, земельное, колхозное, исправительно-трудовое…

— Стоп! — оборвал его приятель. — Ты уверен, что нужна такая множественность? Я, например, нет. Должно быть разрешено все, что не запрещено. А вообще, бейся, Ваня, до последнего!

И вот Купцов пришел биться. В мрачном коридорчике бюро экспертиз сидели несколько женщин с детьми примерно годовалого возраста и какие-то потерянно-пришибленные мужчины.

«Интересно, кто из них Саранина?» — подумал Иван, занимая очередь и приглядываясь к расположившимся на стульях и скамьях «группам». Заявительницы об его отцовстве он еще не видел, всячески избегая личных встреч — зачем лишние отрицательные эмоции? Тем более если он себя считает полностью непричастным к этому делу. И вот сегодня, здесь, они должны встретиться, поскольку в суде он ее тоже не видел — гражданка Саранина умудрялась посещать суд в другие дни и часы.

Ожидание тянулось медленно, «группы» входили в дверь кабинета и находились там подолгу. Купцов, с тревогой поглядывая на часы, прикидывал — успеет ли он сегодня сделать все намеченное: побывать у Ставич, переговорить с ней и съездить с Бондаревым в «Кабул»? Если так будет продолжаться, то навряд ли.

Наконец подошла его очередь, он вошел в кабинет, назвался и с ожиданием оглянулся на дверь — вот сейчас войдет и она, Саранина. Но следом за ним никто не вошел.

— Вы что, один? — подняла на него глаза медрегистратор.

— Как видите, — криво улыбнулся Иван.

— А где мать и ребенок?

— Наверное, там. — Он неуверенно кивнул в сторону двери.

— Позовите, — велела медрегистратор.

— Лучше уж вы сами, — зябко поежился Купцов.

— Саранина! Здесь Саранина?! — открыв дверь, громко прокричала пожилая регистраторша, но никто не отозвался.

— Приходите на следующей неделе, — возвращая Купцову направление, велела она. — Нельзя делать экспертизу только в вашем присутствии.

Выйдя на улицу, Иван закурил и вздохнул с облегчением — передышка еще на неделю. Но хорошо ли это? Изведешься, пожалуй.

Однако где же гражданка Саранина? Почему она вдруг не пришла, почему резко пошла на убыль ее активность? Вот в чем вопрос…

Глава 3

Дорогой Лыков ерзал на сиденье, беспокойно вертя головой, словно стараясь охватить взглядом сразу все: проносившиеся мимо автомобили, пешеходов на тротуарах, дома, витрины магазинов, стеклянные павильончики остановок троллейбусов. Сегодня днем, плюнув на все, он в неурочное время пошел в машинный зал и начал расспрашивать своего оракула, вводя в него новые и новые данные, — не отпускало предчувствие чего-то страшного, непоправимого, заставлявшее суетиться, не находить себе места, огрызаться в ответ на вопросы начальства. К тому же рыжеусый Котофеич прозрачно намекнул, что руководство с нетерпением ждет обещанных результатов. А какие у Аркадия результаты, не переписывать же заветную тетрадочку, полученную от покойного академика, чтобы выдать за свое и отнести на «палубу»? До этого ли, когда все осложнилось, повернуло на кровавую колею, когда пришлось добить Гришку Анашкина. Нельзя же оставлять его раненым, тащить за собой на квартиру к Олегу или к себе домой? К Жедю тоже не отправишь, не говоря уже о Гришкиной тетке. Пойдут разговоры, пришлось бы вызывать врача, а любой доктор тут же настучит в уголовку, стоит ему только увидеть ногу Гришки и вытащить из нее милицейскую пулю. Теперь Анашкин будет молчать навеки, и никто не сможет от него добиться ни слова.

Машина тихо гудела, как будто сыто урчала, переваривая полученные сведения, а потом пошла выплевывать варианты один хуже другого. Получалось, надо срочно решать вопрос с Котеневым, и только с ним: он обвел всех вокруг пальца и исчез, прихватив сокровища. Именно он, значит, и был казначеем, а они распылялись, не довели дело до конца и накинулись, как голодные на хлеб, на Лушина и Хомчика. Наломали там дров, не имея должного опыта, и привлекли к себе пристальное внимание оперативников.

Теперь они идут по следу и, если верить машине, в течение ближайших десяти дней могут зажать искателей богатств в смертельные тиски. У Аркадия в кармане лежала всеми правдами и неправдами добытая в профкоме туристическая путевка. Выезд группы в одну из капиталистических стран через две недели, но ни Жедь, ни Олег Кислов об этом ничего не знают и даже не могут себе представить, каких трудов Лыкову стоило провернуть все за неделю-другую — собрать характеристики и необходимые справки, пройти собеседования и обсуждения. Сейчас приходится бежать с судьбой наперегонки — отыскать Котенева, выбить из него искомое, обмануть Жедя и Кислова и уехать, утащив сокровища с собой через границу.

В то, что тиски сжимаются, Аркадий был не слишком склонен верить — не за что милиции уцепиться, иначе давно бы уже пришли. Но поторапливаться действительно надо. Вдруг сокровища Михаила Павловича, о которых постоянно толкует машина, имеют выражение в советских денежных знаках? Как тогда? Что с ними делать там, куда он собрался: стоять на перекрестке и торговать или пытаться обменять в банке? Нет. Котенев не дурень, не будет он вкладывать сбережения в бумажки, наверняка переведет их в твердую валюту — в доллары, золото или камушки.

«Господи, — взмолился Лыков, — только бы удалось отыскать, только бы удалось! А там — пусть попробует вырваться!»

Наблюдавший за ним Кислов отметил, что сегодня Аркадий кажется растерянным, не таким уверенным в себе, как обычно: бегают глаза, отвечает невпопад, часто курит, жадно затягиваясь сигаретой, и, не докурив до конца, выбрасывает, чтобы тут же вытащить из пачки новую. Сам Олег не мог избавиться от мысли о произошедшем в тесном дворике, с прилепившимся между стенами домов гаражом — пусть Анашкин тупица, пусть скотина, но нельзя же так? И вообще, после убийства Гришки в душе поселился страх перед всем и всеми: он начал не на шутку опасаться Аркадия, Витьку Жедя, любого встречного милиционера, случайных прохожих, подходивших к нему расспросить о дороге или о магазинах, подозревая в каждом из них переодетого сотрудника уголовного розыска; боялся телефонных звонков, стука в дверь, шума машин, проезжавших ночью под окнами. Жизнь стала какой-то липкой, тягучей, словно барахтаешься в зловонном болоте, засасывающем все глубже и глубже, но нет никаких сил выбраться на твердую почву. От постоянного страха помогали избавиться выпивка, оглушающая музыка и девки — каждый раз новые. Олег пристрастился ходить по кабакам, лишь бы не сидеть вечерами дома, и, обливаясь холодным потом, прислушиваться, что происходит за стенами квартиры.

Жедь не смотрел на своих подельников — он сидел за рулем. Развитие событий не повергало его в уныние, разве росла досада на непредвиденные, постоянно возникающие препятствия на пути к большим деньгам. Их бы только получить, а там он найдет как ими распорядиться. Без чужого ума обойдется, сам додумается.

Воспоминания об Анашкине его тоже не тревожили — главное, все решилось быстро и не поймали, а Гришке просто не повезло, вот и вся недолга. Чего теперь рвать сердце воспоминаниями? Все там будем, каждый в свой срок. Опять же при удаче, один выпадает из дележа.

— Дома она? — приминая в пепельнице очередную недокуренную сигарету, спросил Аркадий.

— Должна, — нехотя откликнулся Олег. Чего Лыков без конца спрашивает об одном и том же, склероз, что ли, начинается или скрывает нервное напряжение и не знает, чем себя занять? Уже тысячу раз объяснял ему, что Ставич обычно приходит домой в одно и то же время и вечерами почти не выходит из квартиры.

— Вон стоит. — Витька Жедь кивнул на длинный светлый дом, растянувшийся почти на квартал. — Я со двора заеду?

Лыков не ответил — он нервно кусал губы, лихорадочно соображая, как поступить.

— Поставь тачку с улицы, — распорядился он, — а то во дворе еще запрет какой дурак проезд и потом не выберемся.

Пойдем все вместе. Сразу не давить, попробуем по-хорошему, а если не скажет, где он, церемониться нечего.

«Жигули» свернули и притормозили на углу. Жедь вышел, аккуратно снял щетки дворников и положил их на сиденье. Пока он запирал машину, Лыков нетерпеливо топтался рядом, а Олег потирал ладони, словно на морозе, — нервы.

— Когда позвоню, около двери не торчите, — шагая к подъезду, наставлял Аркадий. — Откроет — я вхожу, и сразу вы за мной. Если увидит троих, может испугаться, ясно? А потом ей, голубушке, деваться будет некуда.

Молча вошли в подъезд, поднялись по лестнице мимо почтовых ящиков, подошли к лифту. Олег нажал кнопку, и она загорелась кровавым ярким светом. Опустилась кабина, открылись двери. Так же молча вошли в лифт, и Жедь нажал на кнопку нужного этажа.

На лестничной площадке Лыков уверенно подошел к двери квартиры Ставич и позвонил. Витек и Олег встали сбоку, чтобы их не было видно в глазок.

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Милиция, — чуть дрогнувшим голосом ответил Аркадий. — Откройте, пожалуйста, нам надо с вами поговорить!

Щелкнул замок, приоткрылась дверь на цепочке, Татьяна настороженно выглянула. Лыков достал красную книжечку и издали показал ее. Звякнула скинутая цепочка, и он, нажав на дверь, вошел, а следом за ним ввалились в тесную прихожую Олег и Жедь.

— Что вам надо? — побледнела Ставич. — Я закричу!

— Я тебе закричу! — Шагнув вперед, Витек резко ударил ее кулаком в лицо, сбив с ног.

Лыков запер дверь и, наклонившись над упавшей на пол хозяйкой, укоризненно сказал:

— Рукосуй! Чего бьешь, дурак?!

— Все одно догадалась, что не милиция! — брызгая слюной, заорал Жедь. — Чего вожжаться?

— Тихо ты! — шикнул на него Кислов. — Соседи сбегутся.

— Во дурак, — выпрямился Аркадий и, поглядев на подручных, распорядился: — Тащите ее в комнату. Олег, срежь бельевую веревку на кухне.

Татьяну перетащили в комнату, посадили на стул. Олег принес веревку, сбросив висевшее на ней белье прямо на пол. Связав хозяйке руки и ноги, Лыков закурил и начал бить Ставич по щекам, приводя в чувство. Наконец она застонала и открыла полные ужаса глаза.

— Закричишь — прибьем! — мрачно пообещал ей Жедь, с каким-то садистским удовольствием разглядывая расплывшуюся под глазом Татьяны опухоль.

— Не будем терять времени, — взяв свободный стул и присев на него, начал допрос Лыков. — Таких женщин, как вы, просто так не оставляют. Это понимаем и мы, и вы. Где сейчас находится Михаил Котенев? Быстро отвечайте.

— Я не знаю. — Она испуганно переводила взгляд с одного мужчины на другого, но ни в ком не находила и тени сочувствия.

— Придется повозиться, — заметил Лыков, затягиваясь сигаретой. — Сейчас прижгу маленько, тогда, может, вспомните?

Знаком приказав Жедю подать лежавшую на столе салфетку с кружевами, он скомкал ее и запихал в рот пленнице.

— Вот так, теперь не заорешь. — Рванув за ворот халат Татьяны, он обнажил ей грудь. — Жалко портить, — поднося к ее телу горящую сигарету, с сожалением сказал он, — однако вынуждаете!

Горящий кончик сигареты ткнулся в кожу груди хозяйки квартиры. Она дернулась, замычала, извиваясь от боли, запахло паленым. Олег, не выдержав, отвернулся, а Жедь хищно осклабился, нетерпеливо переступая ногами.

— Еще, давай еще, — толкнул он Аркадия, — скажет, курва!

Лыков поглядел в глаза Ставич и чуть вытащил из ее рта салфетку, заменявшую кляп:

— Ну, не передумали?

Татьяна глухо застонала, запрокидывая голову.

— Поищи кипятильник, — повернувшись к Олегу, распорядился Аркадий.

— Зачем? — не понял тот.

— Вставим кое-куда, тогда сразу станет сговорчивее. Живей, не копайся!

Кислов начал выдвигать ящики буфета, выбрасывая их содержимое на пол, открыл полки стенки; не найдя кипятильника, метнулся на кухню. Оттуда послышался звон посуды, что-то упало.

— Помоги ему, — кивнул Жедю главарь и обратился к Ставич: — Зря упрямитесь. Стоит только сказать, и мы тут же уйдем.

— Нету кипятильника. — Потный от усердия, Жедь вбежал в комнату, держа в руках утюг. — Может, этим? Или нет, у нее плита газовая, давай на кухню.

Не дожидаясь согласия Аркадия, он спихнул Татьяну со стула и волоком потащил. Лыков бросился ему помогать.

На кухне, отстранив Олега, Жедь открыл крышку духовки и засунул в нее голову пленницы. Удерживая ее за шею, свободной рукой повернул кран газа, приговаривая:

— Скажешь, скажешь! А то спичку поднесу! Говори, сука!

Татьяна замычала, задергалась, пытаясь освободиться.

Дернув ее за веревку назад, Жедь посадил пленницу на пол и ногой захлопнул крышку духовки.

— Ну! — наклонившись к Ставич, просипел он.

Пленница жадно хватала ртом воздух — такой живительный, сладкий после газа. Голова ее разламывалась от боли, и не было сил терпеть этот кошмар. У нее же будет ребенок, надо думать о нем, о дочери, оставшейся у родителей.

Аркадий выдернул у нее изо рта салфетку. Ухватив сильными пальцами за лицо, повернул к себе, заставляя смотреть в глаза:

— Где он?!

— Я скажу, — едва слышно произнесла Татьяна. — Скажу…

— Если обманешь?.. — угрожающе начал Жедь, но Лыков остановил его:

— Погоди, пусть говорит, а мы проверим. Если обманет, сама понимает, что с ней будет. Говори!

Запинаясь и едва ворочая языком, Ставич назвала адрес и, словно отдав вместе с ним последние силы, закатила глаза. Лыков тут же плеснул ей в лицо воды из кувшина.

— Откуда знаешь адрес?

— Он мне звонил… Сказал…

Аркадий тщательно занес адрес в записную книжку. Запихав пленнице в рот салфетку, вышел из кухни, знаком приказав Олегу и Витьку следовать за собой. В прихожей остановился и, понизив голос, распорядился:

— Сейчас уходим. Большего от нее все равно не добиться. Думаю, не врет. Олег, задержись и кончи. Свидетелей оставлять нельзя.

— Как? — побледнел Кислов.

— Головой в духовку и кран открой, — отпирая дверь, посоветовал Жедь. — Или сделай петельку на веревке.

— Не вздумай стрелять! — бросил Аркадий и шагнул за порог. — Ждем в машине, не тяни!

Олег обессиленно прислонился спиной к стене прихожей, чувствуя, как предательски дрожат колени и сухо во рту, — неужели сейчас он, Олег Кислов, должен убить в этой квартире связанную, истерзанную женщину?

На лестничной площадке прогудел лифт, опуская вниз Жедя и Лыкова, потом гулко хлопнула дверь подъезда, а Олег чуть не застонал от свалившегося на него — ну почему Аркадий не велел сделать это Витьку, ведь тому все равно?! Почему должен убивать он, Олег?!

Дрожащими руками вытянув из кармана пачку сигарет, он закурил и, с трудом переставляя ноги, поплелся на кухню. Сколько случилось смертей, после того как он встретил на свое несчастье в дешевом кабаке проклятого Гришку? Убили парня в квартире Лушина, Лыков застрелил Гришку, раненного милиционерами у подъезда Хомчика, а теперь и…

Олег не видел, как кончили Анашкина. Но, поглядев в лицо Аркадия, когда тот выбрался из гаража и недрогнувшей рукой навесил замок на его ворота, повернув в нем ключ, понял: и с ним будет то же, если, не приведи господи, он ослушается или покалечится. Вот и сейчас, попробуй не сделай — кто-то из них, либо сам Аркадий, либо Витек, поднимется в квартиру проверить — и тогда кончишь, как Гришка.

Ставич лежала на полу без сознания. Глаз заплыл, на закушенной губе запеклась кровь, полы халата откинулись, обнажив ноги, в которые врезалась бельевая веревка, волосы рассыпались по полу, смешавшись с грязной водой, пролитой из кувшина. В углу — отброшенное и затоптанное белье, еще недавно чистое, приготовленное хозяйкой для глажения.

Олега прошибла слеза от жалости к себе — почему он такой невезучий, что ему стоило послать в свое время куда подальше пьяного Анашкина, и не было бы теперь ничего. Но не послал, дурень!

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Олег застыл. Что это — телефон или звонят в дверь? Неужели Витек или Аркадий устали ждать и решили его поторопить, а заодно проконтролировать?

На цыпочках, стараясь не шуметь, Кислов прокрался в переднюю, настороженно прислушиваясь. Если звонил телефон, то почему один звонок? Бросили трубку или все-таки звонили в дверь? Но зачем Аркадию или Жедю звонить? Они знают, что дверь не заперта, а в квартире, кроме Олега, не должно быть ни одной живой души — только еще тело Ставич.

Посмотреть в дверной глазок? Нет, нельзя — в прихожей горит свет, и стоящий по ту сторону увидит тень. Что делать, что?

Снова позвонили, и звонок показался Олегу гулом погребального колокола — неужели конец? Увидев, как дернули ручку двери, он похолодел — сейчас войдут, увидят его! О том, что под курткой спрятан пистолет, о том, что ему велел сделать Лыков, Олег совершенно забыл: до того ли сейчас?! Вдруг это пришла соседка или еще кто? Да не все ли равно кто?!

Метнувшись, он с трудом втиснул свое большое тело между шкафом и стеной. Затаил дыхание. Дверь открывалась! Хорошо еще, что, распахиваясь, она прикрывала собой его убежище, давая шанс на спасение.

— Татьяна Васильевна? — позвал от порога чей-то низкий голос, явно принадлежащий молодому, крепкому мужчине.

Олег старался не дышать, чувствуя, как рубаха под курткой намокает от холодного пота.

— Татьяна Васильевна? — повторил мужчина и шагнул через порог.

Олег прикрыл глаза, моля всех богов помочь ему выпутаться из этой истории и выбраться отсюда живым.

Послышались тяжелые, уверенные шаги — неизвестный посетитель прошел в комнату. Решившись, Кислов тихонько вылез из своего убежища и выскользнул на лестничную площадку, успев заметить краем глаза плотную фигуру мужчины, стоявшего к нему спиной посреди комнаты.

На лифт? Услышат, погонятся. Бочком пробравшись вдоль стены, Олег начал спускаться по лестнице, страшась услышать сверху окрик, приказывающий остановиться, замереть на месте, поднять руки.

Вот и площадка следующего этажа. Сдерживая желание припустить бегом, он потихоньку спустился еще ниже и только после этого побежал, перепрыгивая сразу через несколько ступенек…

Плюхнувшись на сиденье рядом с Аркадием, он, с трудом переводя дыхание, выкрикнул:

— Гони! Чего стоишь?!

— Поехали. — Покосившись на него и удовлетворенно усмехнувшись, Аркадий дотронулся до плеча сидевшего за рулем Жедя. Помолчав, спросил: — Все сделал?

— Все, — буркнул Олег и, боясь дальнейших расспросов, отвернулся к окну, показывая, что более говорить на эту тему не намерен.

— Нормально, — прикуривая, подытожил Лыков и засвистел мотивчик модного шлягера.

— Чего свистишь? — поймал его взгляд в зеркале Жедь. Недовольно поморщившись, пояснил: — Примета плохая, еще моя бабка говорила: у свистунов денег не бывает. Кончай свистеть.

— Не бойся, Витек, — засмеялся Аркадий, примирительно похлопав его по спине. — У нас теперь все будет, и деньги тоже…

Вместе с новыми песнями и музыкой пришли и новые развлечения — технический прогресс не стоит на месте. И вот под эгидой избравших коммерческий путь научно-технических обществ при райкомах комсомола, при домах и дворцах культуры, при ЖЭКах и других подобных учреждениях, вплоть до молодежных общежитий, стали возникать и расти как грибы видеосалоны. «Рэмбо-1» и все его прочие номера, «Смертельное оружие», «Вид на убийство», «Иллюзия убийства», «Кровавый пляж», «Машина смерти», «Телевампиры», «В когтях дьявола» — примерно таковы названия фильмов из их репертуаров, утвержденных… идеологическими отделами обкомов комсомола.

Заплати денежки, и тебе откроются двери «Кабула» — одного из таких видеосалонов, с баром и танцевальной площадкой. Название у него, естественно, совершенно иное, если говорить об официальном названии, но среди любителей полупорнухи и фильмов типа «Коммандос» этот салон, отдавая дань времени, давно прозвали «Кабулом». Именно туда отправились Купцов и Бондарев, надеясь отыскать Карлу, о котором рассказал Буня.

Дорогой Иван жаловался Саше на неразбериху в своем «корзинном» деле, вернее, тяжбе с Сараниной:

— Везде требуют справки, а те, кто их выдает, почему-то работают в одно время со мной. Когда я свободен, их уже нет на месте. Как хочешь, так и успевай. В бюро экспертиз тоже порадовали: могут ответить только фифти-фифти, а впереди суд и вообще не пойми чего. Дожил я до седых волос, а веры к себе нигде не нашел. Обидно, Саша, когда в родной стране чувствуешь себя пасынком. Уйти, что ли, в постовые?

— Не отпустят, — хмыкнул Бондарев.

— Это точно, — согласился Купцов, — не отпустят, зато выгнать со службы могут как аморального типа. Всегда найдутся готовые к выражению полного недоверия своему бывшему товарищу.

— С людьми работаем, — пробасил Саша, — а среди них разные есть, не только плохие и радостно лижущие задницу начальству… Мы как, за вход в богоугодное заведение будем платить или по удостоверениям пройдем?

— Заплатим, — вздохнул Иван. Можно, конечно, пройти и по удостоверению, но тогда тут же окажешься под пристальным наблюдением, поскольку стоящие на «воротах» сообщат в зал, что появилась милиция.

Однако платить не пришлось — в дверях стоял один из давних знакомых Купцова, с которым он когда-то вместе занимался спортом.

— Здорово, — оценивающим взглядом окинув массивную фигуру Саши Бондарева, приветливо кивнул Ивану давний знакомый. — Пришел полюбопытствовать? Заходи.

— Получи, — протянул ему деньги Купцов.

— Перестань, — отстранил его руку знакомый, — со своих не берем. Ты правда хочешь посмотреть или по делу? У нас все законно. Сегодня даем «Аллигатора».

— Честно говоря, пресмыкающиеся нас мало интересуют, — признался Иван, пропуская стайку ребят-подростков, торопившихся успеть к началу просмотра. — Ты, значит, теперь здесь обосновался?

— Надо же где-то, — зевнул знакомый. — Тепло, видик работает. Может, в баре посидим, там сейчас свободно? Если не будешь смотреть, то обожди пару минут, я скоро.

Бондарев и Купцов прошли в пустой бар, отделанный пластиковыми панелями, имитировавшими темное дерево, присели к столику.

— Это кто? — кивнув в сторону дверей, поинтересовался Саша.

— Знакомый, — объяснил Иван. — Тренировались когда-то вместе, а потом он сломался и бросил спорт, а я пошел учиться и тоже бросил. Нормальный малый, только зациклен на кладоискательстве — все ищет, где можно без хлопот заработать, но с законом старается жить в ладу. Так, виделись время от времени, — город хоть и большой, а сталкиваешься, бывает, нос к носу, как сегодня.

Минут через пять пришел знакомый, подав Бондареву руку, представился:

— Борис, будем знакомы. Сок выпьете? Фирма угощает.

— Сок потом, — отказался Купцов. — Ты тут кем трудишься?

— Сразу на многих должностях, — улыбнулся Борис, — билетики продаю, подметаю, по телефону отвечаю, новые кассеты привожу, ну и тому подобное.

— Нравится? — поинтересовался Бондарев.

— Ничего, — пожал плечами бывший спортсмен, — все лучше, чем на заводе или официантом в забегаловке. А вы чего, пришли мою биографию уточнять? Я слыхал, ты из Москвы уехал? — повернулся он к Ивану. — Проштрафился, что ли?

— Как видишь, вернулся, — ушел тот от прямого ответа. — Давно ты здесь обосновался?

— Ваня, не крути мне, как коту… Если чего надо, так и скажи. Накапали на нас, желаешь документацию проверить? Сразу предупреждаю, что я отвечаю только за видик, а бар и пляски — дело не мое.

— Брось, Боря, я же не БХСС, — успокоил его Иван. — Ты мне лучше скажи, Карлу знаешь? Говорили, он любит у вас бывать.

— Любил, — подняв глаза к потолку, поправил Борис. — В нашем подвале много кто бывал и бывает. А зачем тебе Карла?

— Поговорить, — ответил за приятеля Бондарев. — Где его сыскать? Сегодня придет?

— Нет. И поговорить с ним даже вы не сумеете, — криво усмехнулся бывший спортсмен. — Помер Карла!

— Шутишь? — даже привстал от изумления Купцов. Он мог ожидать всего, чего угодно, но только не этого. Хотя с чего Борьке шутить? Такими вещами не шутят. — Отчего помер, убили?

— Почему убили? — недоуменно вытаращился на него Борис. — Сам помер, он же старый был, лет под семьдесят, если не больше. Сморчок такой, небось от выпивки вся печень, как губка гнилая, рассыпалась на ходу. Кому надо его убивать, совсем там, в своей уголовке? — Он выразительно покрутил пальцем у виска.

— Дела… — протянул Бондарев, доставая папиросы. — А чего его сюда тянуло? Тут же больше молодежь гуляет, даже прозвание для вашего подвала придумали.

— «Кабул»? — засмеялся Борис. — Знаем, романтика влечет, ну и пусть, мне дела нету. А Карла жил рядом, выпить заходил, денежки у него водились. Иногда примет граммульку и в зал, видик глядеть, да так и уснет под пальбу на экране. Фильм кончится, я его вежливенько так в плечико потолкаю, а он зенки протрет и опять в бар, добавить. Но рисовал классно, он нам стены расписал.

— Рисовал? — оживился Иван. — Он что, художник?

— Говорят, был гравером, потом оформителем витрин, в какой-то газете работал, не помню где, — отмахнулся Борис. Для него Карла стал уже давним прошлым, и только интерес к нему Купцова заставил вспомнить неаккуратного, вечно хмельного старика.

— Он с кем-нибудь здесь встречался? Где он жил, знаешь?

— Жил тут, рядом. Как из нашего подвала подниметесь, так прямо по переулку, в доме с молочной. Я как-то раз его провожал, чтобы он не свалился. Поговорочка у него любимая была: «как папа Карло». За это и кликуху приклеили. Насчет встреч не скажу: тут по вечерам народу много шьется, за всеми разве углядишь, да и ни к чему мне, я же не милиция? — Борис подмигнул и хрипловато рассмеялся, но вдруг посерьезнел: — Вспомнил! К нему весной, кажется, один мужик приходил. Лысый такой, средних лет. Выпили они, пошептались, а потом Карла был как убитый, всем жаловался, что шила в мешке не утаить. Поддал он прилично после разговора и все про итальянскую оперу болтал, арии петь пытался.

— Ла Скала? — быстро переспросил, уточняя, Бондарев. — Миланская опера?

— Черт ее знает, может, и миланская. Я в опере как свинья в апельсинах.

— Этот приходил? — Повинуясь внезапно возникшей догадке, Иван достал фоторобот одного из драконов и показал карточку Борису.

Тот взял, повертел в толстых пальцах, рассматривая со всех сторон. Наконец его лицо расплылось в улыбке:

— Похожий! Только тот покрасивше. Он, Витек!

— Витек?!

— Чего? — не понял Борис.

— Откуда ты знаешь его имя? — насторожился Купцов.

— Карла говорил, — объяснил бывший спортсмен. — А чего? Он, когда пьяный, языком, как помелом, работал. Хвастался, что этот Витек ему клевую работенку по художественной части предложил и обещал прилично заплатить. Ну, время прошло, и стал Карла убитый, на жизнь жаловался. Я ему говорю, чего, мол, тоскуешь, а он в ответ, что обманули его, работу забрали, а денег обещанных не заплатили.

— Понятно… — протянул Иван и начал прощаться.

— Заходи, — провожая их до дверей, пригласил Борис, — фильмец поглядишь, вечером в баре девок полно.

— Я пока не по этой части, — поскучнел Иван, сразу вспомнив про Саранину.

На улице он остановился и, взяв Сашу под руку, предложил:

— Сходил бы ты в ЖЭК по поводу Карлы, проверил, а я к Ставич поеду. Жалко время терять.

— Думаешь, фальшивые билетики на Ла Скала в свое время Карла слепил? — усмехнулся Бондарев.

— Думаю, — не стал скрывать Иван. — А потом другие фальшивки сделал. Видимо, этот Витек знал о билетах и сумел заставить или уговорить поработать на себя. Как точно было, мы теперь узнаем, только когда возьмем Витька и всю его компанию. Давай иди, в конторе встретимся…

Ставич жила на другом конце города, и, немного подумав над маршрутом, Купцов все же решился поехать на метро — пусть душно, но быстрее, а о множестве оперативных машин, как это любят показывать в кино, пока приходится только мечтать. Жаль, конечно, что сорвалось с Карлой, не побеседуешь с ним, не узнаешь теперь никаких подробностей, не получишь информацию из первых рук, но… разве поспоришь с судьбой?

Выйдя из метро, он решил пройтись пешком — всего-то три-четыре квартала, — но, завидев подходивший троллейбус, сел в него.

Двор оказался обычным. Помойка, бродячие кошки у мусорных баков, пустой в этот час стол для доминошников, любовно покрашенный любителями «забить козла» в голубенький цвет, чахлая растительность на газонах, двери подъездов со сломанными кодовыми замками. Войдя в подъезд, Иван поднялся на лифте и позвонил у двери квартиры.

В прихожей горел свет — это он видел через глазок, но никто не открывал. Почудилось, что за дверью раздался слабый шорох. Или только почудилось?

Купцов снова нажал на кнопку звонка и толкнул дверь — к его удивлению, она открылась.

Настороженно прислушиваясь, он нерешительно шагнул за порог, быстро обежал глазами пустую прихожую, висевший на стене яркий календарь с обнаженными красотками, шкаф, вешалку.

— Татьяна Васильевна? — позвал Иван.

Тишина. Слегка попахивает газом и такое ощущение, что рядом неведомая опасность. Сунув руку под пиджак, Купцов проверил, легко ли вынимается из кобуры оружие, и на всякий случай сдвинул предохранитель на затворе пистолета — он привык доверять своим предчувствиям.

— Татьяна Васильевна! — позвал он громче.

Тишина. Ни шороха, ни стука. Что тут могло произойти, почему она не откликается? Нет дома? Но тогда как же оставила открытой входную дверь? Ушла к соседке и сейчас вернется? Бывает же, что женщины берут друг у друга взаймы луковицу или соль? Но на кухне не слышно привычных легких шумов, обычно сопутствующих приготовлениям пищи, — не шкварчат на конфорках сковороды, не урчит, закипая, чайник, не булькает варево в кастрюльках.

Вытянув шею, Иван попытался заглянуть в комнату, потом сделал осторожный шаг. Ничего не произошло. Тогда, немного осмелев, он вошел и увидел разбросанные по полу вещи, выдвинутые ящики, опрокинутый стул — неужели воры?!

Услышав легкий скрип входной двери, он резко обернулся, сунув руку под пиджак и схватившись за рукоять пистолета. Дверь медленно закрывалась.

Выхватив оружие, Купцов метнулся в прихожую, ударом ноги распахнул дверь — никого! Выглянул на площадку — тоже никого. Сквозняк, что ли, заставляет дверь то открываться, то закрываться, а его, Ивана, дергаться? Вроде бы кто-то спускается по лестнице?

Он хотел побежать вниз, догнать, посмотреть, но в этот момент с кухни донесся слабый стон. Глухой, болезненный. Иван пошел туда.

В луже воды на полу лежала связанная бельевой веревкой Татьяна Ставич. Убрав оружие, Купцов наклонился над ней — слава богу, жива! Размотав стягивающие ее руки и ноги веревочные петли, он быстро подхватил женщину на руки, отнес в комнату и уложил на диван.

— Я скажу… Скажу, только не надо больше, — простонала Ставич.

— Что? Что скажете? — наклонился к ней Иван.

— Он уехал… С греком. — Она открыла мутные глаза и шепотом назвала адрес.

— Кто тут был? — пытаясь привести ее в чувство, спросил Купцов, но Татьяна опять потеряла сознание.

«Дела, как любит говорить мой друг Саша Бондарев, — выпрямился Иван, — глаз подбили, прижигали чем-то, открытая духовка на кухне. Уж не старые ли знакомые здесь побывали?»

Сняв трубку телефона, он позвонил дежурному по городу и в скорую…

Когда Купцов вернулся в управление, Бондарев уже был там. Покуривая казавшуюся маленькой в его толстенных пальцах папиросу, он сидел за столом, перелистывая бумаги. За окнами уже сгустились сумерки, уютно горела настольная лампа, и Ивану на миг почудилось, что случившееся недавно в квартире Ставич просто страшный сон или кадры из очередного фильма ужасов, вроде тех, что крутят в подвальчике, прозванном «Кабулом». Но, к сожалению, это не было ни сном, ни фильмом.

— Они были у Ставич, — опускаясь на диван и с удовольствием вытягивая уставшие от беготни по городу ноги, сообщил он Саше. — Выбивали из нее адрес Котенева.

— Выбили?

— Скорее всего, да! В квартире разгром, хозяйку пытали и били. Вызвал ребят из местного отделения и скорую.

— Адрес? — подался вперед Саша.

— Адрес знаю, — вздохнул Иван. — Назвала. Сейчас свяжемся, попросим проверить, действительно ли он там. Видишь, как дела поворачиваются? Успели опросить местных старух и соседей, вроде бы видели машину и троих, по приметам схожих с драконами.

— Весело, — покрутил головой Бондарев. — Надо было там засаду ставить.

— Куда уж веселее! Опять нас опередили и успели уйти. Когда я входил в квартиру, у меня было ощущение, что там кто-то прячется. Жаль, что нам пришлось расстаться, а то бы ты покараулил у дверей.

— Может, примерещилось? — успокаивая приятеля, предположил Саша.

— Откуда я знаю? — нахмурился Купцов. — Мало нас, понимаешь, мало! Техники не хватает, людей опытных, времени. И кто бы нам разрешил у нее засаду устраивать?

— Перестань себя мучить. Кстати, твой знакомый, ну, Борис этот, из видеобара, не обманул.

— Да? — оживился Иван. — Ты проверил?

— Проверил, помер Карла, то есть гражданин Дубов Артем Иванович. Все сходится.

— Опять обрыв ниточки? Нашли Ворону, но поздно, его успели убрать. Нашли Карлу, но тоже поздно, он успел помереть, — горько засмеялся Купцов. — Кто следующий? Уж не Котенев ли?

Услышав телефонный звонок, он поднялся с дивана и, подойдя к столу, снял трубку:

— Слушаю, Купцов!

— Ваня? — раздался в наушнике женский голос. — Привет, это Люба говорит.

— Какая Люба? — не сразу понял Иван.

— Из ресторана, помнишь? Заехать ко мне обещался, так я жду.

— Пришел? — еще не веря в удачу и боясь ее спугнуть, выдохнул Купцов. — Пришел или нет?

— Здесь. — Она засмеялась. Вместе с ее голосом долетал шум оркестра, звон посуды и сердитые женские голоса. — Я с кухни тебе звоню, не задерживайся.

— Сейчас буду, жди.

Положив трубку, Иван поглядел на Бондарева, внимательно прислушивавшегося к разговору:

— Звонила Сокина. Официантка, которую задержали с облигациями, украденными на квартире Котеневых. Тот, кто с ней расплатился этими облигациями, сейчас сидит в зале кафе.

— Едем. — Бондарев встал, открыл сейф. Убрал бумаги и достал из него кобуру с пистолетом.

— Я к Рогачеву. Надо взять машину, а ты позвони в отделение, пусть дадут ребят. Да, предупреди, что он может быть вооружен, жилеты пусть наденут. И нам бы не мешало, да только где их сейчас возьмешь, на ночь-то глядя?..

* * *

Лыков заявился к Жедю в тот момент, когда Витек поедал со сковороды жареную свинину. Пропустив стаканчик, он с урчанием закусывал — перегорели сегодня нервишки, надо подкрепиться, а то недолго и дистрофию нервной системы заработать, если не будешь хорошо питаться. Занятый мыслями о собственном здоровье, Жедь не забывал подливать себе водки — по его мнению, спиртное способствовало восстановлению равновесия духа лучше любых транквилизаторов и импортных лекарств. Пусть их глотает Европа, если у нее кишка тонка.

Выйдя на звонок в прихожую и открыв дверь, он с удивлением увидел Аркадия.

— Ты? — выковыривая пальцем застрявшее между зубов мясо, уставился на него Витек. — Случилось чего?

— Один? — заглянув в открытую дверь комнаты, вместо ответа, поинтересовался Лыков.

— Холостякую, — хохотнул Жедь, хлопнув себя по животу. — Соломенный вдовец, а что?

— Доедай и собирайся, — не терпящим возражений тоном велел Аркадий. — Я сейчас заезжал к Олегу, а его, дурака, нет дома. Шляется где-то. То ли загулял, то ли уже загремел. Давай, не лупай глазами, время не ждет.

Опустив глаза, Витек увидел в руках Аркадия сумку.

— Это чего? — кивнул он на нее.

— Жратвы на дорогу в «Таганском» купил, — проходя в комнаты, объяснил Лыков, — хорошо еще, стали ночные магазины открывать. А до этого на работу мотался.

— После всех дел? — недоверчиво прищурился Жедь. — И охота тебе на работу гонять?

— Охота, — усаживаясь в кресло и доставая сигареты, буркнул Аркадий.

Объяснять Витьку, что не следует оставлять в машине собранную информацию и программу, ни к чему — все одно не поймет. Ему чего попроще надо, а не про электронику. Да, созрело решение, все пустить побоку, кроме основного, поэтому он поехал на работу и, воспользовавшись еще действующим распоряжением начальства о свободном доступе к машине в любое время суток, изъял диски и дал монстру сигнал об уничтожении памяти.

Хватит, поиграли, теперь выход на финишную прямую — либо пан, либо пропал! Диски упакованы и лежат в сумке, там же «парабеллум» с патронами, белье, одежда, деньги и продукты. Документы в кармане, квартиру запер, ключи взял, свет и газ выключил. Заехал по дороге к Витьку на квартиру к Олегу Кислову, но того не оказалось дома.

«Ну и черт с ним, — спускаясь вниз, решил Аркадий, — обойдемся без него».

Путевка на выезд жгла карман, времени в обрез — надо добивать Котенева.

— Куда поедем? — набив полный рот, невнятно спросил Витек.

— К Мишке Котеневу, — усмехнулся Лыков.

— Чего? — Жедь с трудом проглотил непрожеванный кусок и ошарашенно выпучил глаза. — Соображаешь, чего буровишь? Какие поездки за тыщи верст?

— На машине. Выведешь свою лайбу и покатим. На чужой нельзя, засекут по дороге.

Витек сразу потерял аппетит. Меланхолично ковыряя вилкой в остывающей картошке, он прикидывал, как бы половчее отказаться от поездки — экие, однако, у Аркашки выверты. Поехали, и все!

— Куда же на ночь глядя? — все еще надеясь уговорить приятеля отказаться от бредовой затеи, промямлил Жедь.

— Зато трасса свободна. За пару-тройку дней управимся, еще поспеешь вернуться до приезда своих. Работа у тебя все равно не бей лежачего, по пути вывесишь табличку, что на базе, и все дела, — как о давно решенном и обдуманном, ответил Лыков. — Доедай живей, не делай культа из еды.

— Так я выпил! — сделал еще одну попытку Витек.

— Ночь на дворе, — нетерпеливо вздернул подбородок Аркадий. — Кому нужно проверять тебя? Потом проветришься. Собирайся.

— Может, самолетом? — прибирая со стола, несмело предложил Жедь. — Быстрее, а за бабки билеты перекупим в аэропорту. Ну, перекантуемся часа три и улетим, а?

— С этой дурой? — Лыков, приоткрыв сумку, показал «парабеллум». — Скажешь на контроле, что это машинка для делания дырок в дуршлагах? Там же нас как миленьких повяжут, а у Мишки Котенева без стволов делать нечего. Надо его потрошить, понял? У него все, иначе не уехал бы, а позволить опередить себя нельзя никому. Живей, Витя, поворачивайся. За ночь сколько отмахать успеем!

Жедь бестолково закрутился по комнате, хватая то одно, то другое. Выезжал он из города редко — разве к родне в деревню, но там совсем другое дело, там все тебе жена соберет и только заставит тащить тяжеленные сумки и чемоданы, а когда приобрел машину, просто ставил их в багажник. Тут едешь в неизвестное, и хорошо, если действительно уложишься в три дня, как обещает Аркашка. Но можно и не уложиться? Что брать: бритву, деньги, паспорт, старый тренировочный костюмчик, на всякий случай тапочки, запасную рубаху, сандалеты, прихватить из холодильника пару пива?

— Сумка где? — Не выдержав, Лыков начал помогать ему собираться. — Кидай навалом, потом разберем. Тачка твоя на ходу, не подведет?

Заметив выставленные Витьком из холодильника бутылки с пивом, он взял одну, зубами открыл пробку и, запрокинув голову, жадно припал губами к горлышку, высосав сразу больше половины содержимого.

— Пересохло в глотке, — отставив бутылку, пояснил он Жедю, — как от Таньки уехали, так и мотаюсь без передышки. Ключи от машины не забудь, возвращаться — плохая примета.

Витек, слушая его, прыгал на одной ноге, не попадая в штанину. Наконец он оделся, вышел на кухню, погремел там посудой и вернулся, держа в руках наган.

— Вообще я его в приемном пункте прячу, — убирая в сумку оружие, сказал он, — а сегодня не заехал. Жигуленка куда девать? Он тут стоит, в переулочке, к дому не решаюсь подъезжать.

— Доедем на нем до твоего гаража, — быстро сообразил Лыков, — там и бросим. Не боись, когда нашего миллионера выпотрошим, у тебя «мерседес» будет. Собрался? Пошли!

— Щас, записку своим оставлю, — роясь в буфете, в надежде отыскать карандаш и бумагу, откликнулся Жедь.

— Брось, сам раньше вернешься, — потянул его за собой Аркадий.

— Тогда присядем на дорожку.

Присели. Уходить Витьку не хотелось, и он в оставшиеся минуты все еще старался придумать что-то такое, способное заставить Лыкова отказаться от поездки. Но, как назло, в голове вертелись обрывки пустых мыслей о недопитом пиве и испорченном ужине, должной завтра прийти на приемный пункт стеклотары машине с ящиками, запропастившемся куда-то Олеге — хорошо, если тот действительно загулял, а вдруг повязали? Хотя когда его могли успеть повязать мильтоны, да и на чем бы ему сгореть за время, прошедшее после налета на квартиру Ставич? Втроем, конечно, поехать веселее, и Жедь предложил:

— Может, заедем еще разок к Кислову?

— Некогда, — отрубил Аркадий. — Время, Витя, дороже денег…

Пользовавшийся широкой популярностью в молодежной среде кабак, в который повадился ходить обладатель украденных на квартире Котенева облигаций, Ивану никогда не нравился. Шумный, бестолковый, похожий на зал ожидания вокзала, зажатый с двух сторон стеклянными стенами, полный пестро одетых, подвыпивших молодых людей, готовых затеять между собой скандалы или драки, он пользовался в среде милицейских работников дурной славой. Участковые, на чьей территории находился кабак, называли его с презрительностью «гадючником». Случалось, в «гадючнике» приторговывали наркотиками, предлагали на ночь девочек или прижимали в углу приезжего простака и обирали до нитки. Всякое случалось.

Днем там обычно сонно и тихо, подают пельмени с маслом и сметаной, а вечером зажигаются разноцветные фонарики над эстрадой, гремит оркестр — какая-нибудь малоизвестная, но исполняющая модные мелодии группа, распаренные официантки разносят вино и мороженое, оглушает музыка, ломаются друг перед другом танцующие и звенят бокалы, а на улице, даже в трескучие морозы, не убывает очередь желающих попасть внутрь. Еще бы, известное место — в центре города, на широком, продуваемом всеми ветрами проспекте, являющем собой памятник эпохи застоя, овеществленный в стекле и бетоне многоэтажных зданий различных министерств. А внизу сплошной чередой — витрины магазинов и агентств, парикмахерских и кабаков.

Купцов знал, что известный проспект имеет этажи не только над землей, но и под ней — вниз уходили лестницы, ведущие в царство длинных коридоров, облицованных серой бетонной плиткой, разорванной воротами складов, подсобных помещений, холодильников для продуктов. В этих коридорах-тоннелях, пробитых для хозяйственных нужд, свободно могли разъехаться два грузовика, а вдоль серых бетонных стен тянулись узенькие тротуарчики, на которых не разойтись двум пешеходам. Когда смолкал шум наверху, оживали тоннели, принимая машины с товарами, продуктами и выпуская из своего чрева тяжело осевшие мусоровозы. Проспект готовился к новому дню — суетному, колготному, с ненасытным урчанием кассовых аппаратов в огромных универмагах и универсамах, пересчитыванию сальных денежных купюр, кряканью мясников, разделывающих перемороженные туши, звону бутылок в ящиках, толпам народа, жару кухонь ресторанов, грому оркестров и последним всплескам «веселья», когда, уже за полночь, подгулявшие гости столицы дрались на улице из-за такси.

Сейчас предстояло задержание в известном злачном месте на проспекте, и Купцов, вспомнив давнюю историю, попросил двух оперативников из местного отделения спуститься вниз, в тоннель, и занять позицию у двери черного хода — когда имеешь дело с одним из драконов, подобная предосторожность отнюдь не лишняя.

К дверям «гадючника» подошли вчетвером. Швейцар, узнав «начальство», приоткрыл дверь, окриками отгоняя рванувшихся в образовавшуюся щель страждущих из очереди:

— Осади! Мест нету!

Не слушая оскорбительных выкриков, оперативники вошли в вестибюль. Около пустой вешалки курили две молоденькие девицы, другие толпились у дверей женского туалета, ожидая, пока смогут попасть в него, и Купцов подумал, что проектировщикам давно пора догадаться строить дамские комнаты вдвое, а то и втрое больше мужских, но кто у нас хочет думать о таких мелочах?

Нижний зал не работал — за стеклянными дверями темнота, смутно белели запятнанные соусами несвежие скатерти на столах, громоздились в углу сдвинутые стулья, мокро отсвечивал протертый влажными тряпками пол: время к полуночи — скоро закроют и верхний зал.

— Ключ от выхода через нижний зал у тебя? — обернулся Иван к местному оперативнику. — Выводить лучше там, чтобы не будоражить очередь.

— Ключ есть.

— Хорошо. Передай по рации, чтобы машину подогнали со двора, и подожди нас.

Поднимаясь на второй этаж в верхний зал, который почему-то именовался Красным, Купцов попытался представить, как все будет происходить. Они обсудили свои действия заранее, распределили роли, предусмотрели возможные варианты, но кто способен точно угадать будущее? Они не гадалки, да и те частенько ошибаются.

Еще у дверей уши заложило от децибелов оркестра — казалось, чем ближе час закрытия, тем громче он играет, словно подхлестывая публику: ну, веселись до упаду, пей, закусывай, прыгай под музыку, приглашай на танец тех, кого еще не успел пригласить, заказывай то, что еще не успел заказать, договаривайся, с кем проведешь сегодняшнюю ночь! Торопись, скоро пробьют куранты и кончится вечер!

Чуть поморщившись — он не переносил громкой музыки, — Иван пропустил вперед Бондарева и следом за ним вошел в зал. Саша сразу направился к стойке бара, откуда прекрасно просматривалось пространство, занятое столиками, танцующими парами и праздно шатающимися от одной компании к другой молодыми людьми. Купцов, лавируя между сновавшими с подносами официантками, начал пробираться к кухне.

Любу он заметил сразу — она стояла около декоративной стенки, скрывавшей раздаточную, и напряженно всматривалась в каждого входившего, видимо сгорая от нетерпения поскорее увидеть Ивана.

— Здесь? — подойдя к ней, с замиранием сердца спросил Купцов.

Еще бы, сейчас он увидит первого живого дракона, которого обязательно надо взять, причем тихо, без шума и скандала, не привлекая внимания посетителей.

— Да, — выдохнула Сокина, и лицо ее пошло красными пятнами от волнения. — Только я вас очень прошу, чтобы потом мне никаких неприятностей. Знаете, как бывает? Поможешь, а тебя начнут таскать по судам…

Торопливо и сбивчиво приговаривая, она показала ему глазами на столик около стеклянной стены. Иван медленно обернулся.

В компании с двумя девицами за столиком сидел рослый, широкоплечий парень в модной куртке бежевого цвета. Ничем не примечательное обычное лицо, даже симпатичное, без следов «злодейства», скорее усталое, несколько равнодушное, с легкой улыбкой на полных губах. Но это лицо Купцов узнал бы среди тысяч других. Лида Котенева потрудилась на славу — фоторобот, лежащий в кармане Ивана, был удивительно схож с оригиналом. Вот он, живой дракон.

— Вы не ошиблись? — отвернувшись, чтобы не выдать себя взглядом, на всякий случай уточнил Купцов. Кто знает, а вдруг это случайный человек, получивший от настоящих драконов облигации и расплатившийся ими с Сокиной?

— Да чтоб мне повылазило! — даже отшатнулась Люба. — Чего я, склерозная, что ли? Он это, он! Я его, паразита, на всю жизнь запомнила, не сомневайтесь!

У Ивана тоже исчезли сомнения — не может быть такого совпадения внешности этого парня с фотороботом. Случайности исключены. Котенева не могла придумать внешности человека, которого она никогда не видела, — у криминалистов имеются свои хитрости и приемы проверки. Значит, она описала и помогла составить фоторобот того, кто в числе других приходил к ней на квартиру с самочинным обыском. И этот человек здесь, в Красном зале.

Поблагодарив Любу, Иван пошел к бару. Встав рядом с Сашей спиной к залу, он объяснил ему, где сидит дракон.

— Девицы мешаются, — пробурчал Бондарев, поглядев на парня в бежевой куртке. — А он, кстати, совсем трезвый. Хмель не берет, что ли? Бутылок пустых на столе много, официантки убирать не поспевают.

— Сухое пьют, — потягивая из стакана минералку, откликнулся Купцов. — Вместе пойдем или я один?

— Давай как договорились, — расстегивая пиджак, ответил Саша. — Я прикрою выход, тяни его ко мне и смотри за руками.

— Ладно. — Поставив на стойку стакан, Иван направился к столику, за которым расположился Олег Кислов, еще не зная, что тот уже обратил внимание на Сокину и беседовавшего с ней мужчину.

Опасность Олег почувствовал в тот момент, когда незнакомец, расставшись с официанткой, направился к стойке бара — почудилось нечто знакомое в его манере держать спину, повороте головы, цвете и покрое пиджака. Возникло ощущение, что он его уже где-то видел, причем не так давно. Но где? Уверенная походка, широкие, чуть сутулые плечи…

И словно ударило — когда он выбирался из квартиры Ставич, этот человек стоял спиной к нему в комнате!

«Продала, сука, торговая падаль! — ожгла мысль. — Точно, официантка настучала! И зачем я, дурак, дал ей облигации? Говорил же Лыков, что гулянки до добра не доведут!»

Сразу все встало на свои места — наверняка официантка попалась с облигациями, ее допросили и велели позвонить, когда он придет. Она позвонила, и теперь тут появились ребята из милиции. Надо же было совершить еще одну глупость, снова завалившись в этот проклятый кабак?! Но что сейчас толку казнить себя за недостаток ума, опыта и хитрости, потеть от страха и беспомощно оглядываться, когда уже идут к его столику?!

На лестницу не прорваться — там, недалеко от выхода, стоит второй милиционер, а этакого громилу не сбить с ног и не отпихнуть в сторону. Бросаться в окно — безумие — стекло толстенное, его не выбить, а внизу асфальт и наверняка другие милиционеры, а как только вывалишься наружу, это привлечет массу любопытных и они не дадут уйти.

Стрелять? Под курткой спрятан пистолет с полной обоймой, но что это даст? Захватить в качестве заложницы одну из подсевших к его столику проституток и, приставив ей ствол к виску, попробовать пробиться к выходу? А что и кто ждет внизу? Не пришли же они сюда вдвоем, могли оставить еще несколько человек в вестибюле.

Лихорадочно соображая, как вырваться из западни, Олег медленно поднялся из-за стола, не обращая внимания на недоуменные взгляды девиц, моргавших густо намазанными тушью ресницами.

— Ты чего? — спросила одна, доливая в свой бокал вина.

— Знакомого встретил? — хихикнула вторая.

Мужчина, которого он видел в квартире Ставич, неумолимо приближался. Его глаза, казалось, совершенно не смотрели на Кислова, но тот готов был поклясться, что незнакомец чутко сторожит каждое его движение.

«Обученный, — мелькнуло у Олега в голове, — пистолет не успею достать, он выстрелит раньше».

Захотелось завыть от отчаяния. Зачем он так глупо попался, решив залить винцом нервную дрожь после поездки к любовнице Котенева и воспоминания о пытках в газовой духовке? Правильно говорят — благими намерениями дорога в ад вымощена.

И тут вспомнилось, что за кухней есть лестница, ведущая вниз, а в конце ее стеклянная дверь в дюралевом переплете, за которой подвалы — роскошные подвалы проспекта, с тоннелями, ползущими по ним грузовиками. Можно уцепиться за кузов и выбраться на улицу. Там нет любопытных, там наверняка не караулят милиционеры, там свобода!

Толкнув развалившуюся на стуле проститутку, наступив ей на ноги и не слушая рассерженных воплей, Кислов рванулся и побежал через зал к декоративной стенке, скрывавшей прилавок раздачи. Скорее! Плевать на опрокинутые стулья и крики за спиной, плевать на разбитые фужеры и тарелки, скорее, скорее!

Сбив с ног официантку, выносившую в зал уставленный бутылками тяжелый поднос, он перемахнул через стойку раздачи и бросился бежать — мимо огромных, пышущих жаром плит, противней с мясом, кипящих котлов, потных женщин и мужчин в белых поварских куртках, мимо разделочных столов с горками нарубленных овощей, пустых ящиков и электрических мясорубок, — одержимый одним стремлением: выбраться к лестнице, ведущей в подвал.

Оглянувшись, он увидел, что незнакомец бежит за ним, а с другой стороны, пытаясь отрезать от черного хода, с удивительной для его комплекции быстротой продвигается второй милиционер.

Развернувшись, Олег подпрыгнул и ударил ногой по огромному баку, в котором шипело и булькало какое-то варево. Бак накренился и грохнулся на выложенный керамической плиткой пол. Рванулась вверх струя пара, тут же превратившаяся в душное облако, расплескалась горячая жижа, и Купцов едва успел отпрянуть в сторону, чтобы не обжечься.

А Олег уже понесся дальше, все опрокидывая на пути, топча помидоры и мясо, скользя на капусте и картофельном пюре, перепрыгивая через котлы с водой и колоды для рубки туш.

Бондарев, успев заметить, куда бросился бежать парень в бежевой куртке, заторопился к кухне, поняв, что Иван не успеет перехватить дракона. Публика в зале еще не осознала, что происходит, а с кухни уже доносились крики и грохот разбитой посуды.

Саша видел, как Купцов, вынырнув из молочно-белого облака пара, перепрыгнул через лужу кипятка и побежал вдоль стены, стремясь опередить дракона и раньше оказаться у лестницы, ведущей к черному ходу. Если преступник затеряется в тоннелях-коридорах, сумеет обмануть или устранить со своего пути оперативников из местного отделения, то потом придется искать его в лабиринтах подземелий. А это дело гиблое — попробуй обшарь их! Суток не хватит.

И все же Бондарев не успел — когда он подбежал к лестнице, бежевая куртка уже мелькнула внизу и донесся дробный стук каблуков по ступеням. В один прыжок преодолев расстояние до нижней площадки, Бондарев увидел дракона около сделанной из толстого матового стекла двери. Затравленно оглянувшись, тот отступил назад, намереваясь плечом высадить стекло.

Саша рывком бросил вперед свое сильное, большое тело и, ударив парня ногами в спину, сбил его на пол. Навалившись на противника, Бондарев перехватил его запястье, вывернул руку и надел на нее браслет наручника. Подтянув другую руку, защелкнул замок браслетов и рывком поставил дракона на ноги. Обыскал задержанного, вытащил у него из-под куртки пистолет. Он ожидал увидеть «парабеллум», но это был ТТ.

Подбежал запыхавшийся Иван и открыл дверь черного хода:

— Выводи к машине, а я поднимусь. Там на кухне еще разобраться надо. Без меня не уезжайте…

Домой Купцов возвращался под утро. В машине укачивало, глаза слипались и клонило ко сну. В приоткрытый ветровичок врывался холодный ветер — казалось бы, еще считаные дни назад стояли теплые ночи, а уже засвежело.

Промелькнет бабье лето, отпылают пурпуром калины и клены, упадет жухлый лист, набрякнут от дождей проселки, водостоины на лугах и лесных тропах. Надо бы до дождей все же выбраться и побывать на могилке у деда, а то мучает и мучает раз за разом все тот же сон.

Иван устало откинул голову на высокую спинку сиденья — сегодня он, пожалуй, сделал все, что мог. Теперь известны фамилии и адреса драконов, дежурные оперативные группы выехали на их задержание. Конец банде, конец дела, и дал бы Бог, чтобы не было такого следующего.

Как хочется подремать, но в ушах стоит истеричный, надсадный крик задержанного:

— Не убивал! Не убивал я!.. — тонкий, почти женский голос насмерть перепуганного человека, которому теперь предстоит отвечать за свои дела.

Как он кричал! И крик затихал в глубине долгих, по-ночному пустых коридоров Петровки…

Глава 4

Хорошо поставленный, чуть осипший от напряжения голос солидно вещал через мегафон:

— Дорогие гости столицы! Вас приглашают на экскурсию по достопримечательным местам нашего прекрасного города. Автобус подвезет вас к Ваганьковскому кладбищу, где вы сможете посетить могилы Высоцкого и Есенина, а потом мы отправимся на Новодевичье кладбище, где вам покажут могилу Хрущева и других известных деятелей. Автобус отходит через полчаса…

Проходя мимо большого комфортабельного красного «Икаруса», Иван поглядел на вещавшего в мегафон мужчину — к его искреннему изумлению, им оказался негр, одетый в потрепанные джинсы и отечественную курточку.

«Наверное, из „детей фестиваля“», — подумал Купцов, на глазок попытавшись определить возраст чернокожего диктора, в курчавых волосах которого уже пробивались седые пряди.

— После экскурсии обедаем в нашем кооперативном кафе, — подмигнув Ивану, сообщил негр.

«На чем только не делают бизнес. Ничего святого, даже усопшим не дают покоя», — усмехнулся Купцов.

В зале аэропорта, как всегда, многолюдно — объявляли прибывающие рейсы, пассажиры получали багаж, толпились у окошечка справочной и у стоек регистрации отлетающих. Иван остановился, высматривая Сашу Бондарева. Мимо прошел полный мужчина в дорогом костюме, важно шествуя впереди живописной группы клерков, почтительно несущих за ним коробки с «шарпами» и «тошибами». Его потное узкоглазое лицо недовольно морщилось.

— Не могли машину подать к трапу, — выговаривал он сопровождающим, — все-таки начальник прилетел.

— Да, да, неприятная заминка получилась, — угодливо соглашался семенивший рядом с ним клерк. — Как поездочка, Джума Юнусович?

— Нормально, — важно ответил толстяк и вышел в предупредительно открытые перед ним двери.

Наконец заметив Сашу, возвышавшегося над толпой, Иван заторопился к нему. Зарегистрировались и вышли на поле через служебный коридор. Смеркалось, зажгли прожектора, осветившие бетон взлетных полос и самолеты, готовящиеся подняться в небо. От света голубоватых прожекторных лучей показалось еще темнее, особенно там, где летное поле кончалось и стоял редкий лесок.

Их места оказались в хвосте. Пристегнулись, стюардесса сообщила, кто пилотирует самолет и сколько времени займет полет. Потом машина начала выруливать на полосу, разгоняться, двигатели заревели, и Купцов почувствовал, что оторвались от земли. Самолет начал стремительно набирать высоту. Прикрыв глаза, Иван вжался в кресло, стараясь не думать о том, что от страшной бездны внизу его отделяет только тонкий пол салона.

Открыв глаза, он поглядел в иллюминатор — внизу россыпью огней, медленно превращающихся в одну большую пульсирующую световую точку, уплывал назад город.

— Нас встретят? — вспомнив толстяка и сопровождавших его клерков, спросил Купцов.

— Обещались, — устраиваясь поудобнее, буркнул Саша. — Надеюсь, мы раньше Лыкова и Жедя прибудем.

— Посмотрим, — протянул Иван.

Задержание Олега Кислова позволило многое выяснить — стала понятна роль погибшего Анашкина, определился состав и число преступников, входивших в группу драконов, но оперативные работники, выехавшие по адресам Жедя и Лыкова, вернулись ни с чем — и Витек и Аркадий исчезли.

На следующий день соседка Жедя по лестничной площадке рассказала, что к тому поздно вечером приходил молодой человек — она как раз решила вынести мусор во двор, поскольку мусоропровод опять засорился, а дождаться, пока его прочистят, так вся квартира зарастет грязью, — но, приоткрыв дверь, увидела незнакомца, поднимающегося по лестнице, и не рискнула выходить. В щель она видела, как он позвонил в дверь квартиры Жедя и вошел. По описаниям соседки выходило, что это мог быть только Лыков.

Все та же соседка, оказавшаяся кладезем информации, сообщила, что, возвращаясь с пустым ведром к подъезду, она видела, как Жедь и незнакомец садились в светлые «жигули». Номер, конечно, не запомнила — ей это ни к чему, — а вот что они были с сумками, заметила.

— Интересно, — помолчав, Иван снова обратился к Бондареву, погрузившемуся в чтение толстой книги, — почему Котенев поехал именно туда, а не в другое место?

— Узнаем, — прикрыв книгу, зевнул Саша. — Ставич не говорила?

— Она, похоже, ничего не знает о его делах. Рассказывала, что он обещал уйти от жены, да все никак не решался, а потом вдруг приехал с чемоданом и портфелем. С ними же и убыл на отдых.

— Как у нее состояние, ничего?

— Врачи сказали, опасности нет. Не исчез бы только наш любезный Михаил Павлович.

— За ним местные товарищи приглядывают, — снова зевнул Бондарев. — От драконов всего можно ждать, не зря же они отправились на машине? Видимо, не могли на самолете. Боялись контроля.

— Только к Котеневу ли они поехали? — грустно усмехнулся Иван.

— Больше некуда, — резонно возразил Саша, — зачем же они из Ставич адрес выбивали, если не собирались повидаться с Михаилом Павловичем?

Иван не ответил — прикрыв глаза, он думал о том, что разговор с Котеневым теперь будет другой и интересно, как отреагирует Михаил Павлович на показания Хомчика? Но больше беспокоили Лыков и Жедь — драконы! Он уже видел их фотографии. Лысоватый, одевавшийся в милицейскую форму, и есть Виктор Жедь, а главарь, выдававший себя за следователя, — Аркадий Лыков. Ориентировка об их задержании дана, но задержат ли их на пути к убежищу Котенева?..

Дом, куда привез Котенева хитроумный грек, Михаилу Павловичу понравился — двухэтажный, просторный, с двумя верандами, большим холлом и низким сводчатым подвалом, полным припасов. Вокруг тенистый сад, через него бежит ручей, играя камушками и тихо журча непонятные людям песенки о далеких горных ледниках, где под солнцем тает снег, отдавший ему свою прохладу.

И комнаты удобные — с окнами во всю стену, отделанными деревом потолками и резными дверями. На полу красивые ковры, удобная мебель, приличная библиотека, не говоря уже о магнитофонах, телевизорах японского производства и видео. Наслаждайся: отдыхай, вкушай яства, приготовленные приходившей помогать по хозяйству старухой, похожей на старую ведьму из сказок Гофмана. Когда Михаил Павлович увидел ее в первый раз, то чуть не вздрогнул — вся закутана в черное, и не понять, где платки, где юбки, а где кофты, и из этих черных тряпок торчит кривой нос и поблескивают карие глаза, не по-старчески острые, внимательные.

Старухину стряпню он попробовал тоже с опаской и недоверием, но ведьма оказалась кулинарной кудесницей — так вкусно Котенев еще никогда не ел. Какая из ее рук выходила рыба — сдобренная специями, ароматная, нежная, тающая во рту; а какое было мясо — что жареное, что тушенное с овощами, что сваренное в супах! Каждый день новые блюда, прекрасные напитки, полные фруктов хрустальные вазы, стоявшие на столах в каждой комнате. Через неделю Михаил Павлович заметил, что брюки стали сходиться на поясе с трудом, и начал бегать по утрам. Впрочем, не так уж жали брюки, была и другая причина для пробежек.

В первые же дни он понял, что вынужден пребывать в гостеприимном доме как в роскошной тюрьме, — Лука не отходил от него ни на шаг, а когда Котенев решил прогуляться, мягко, но очень настойчиво посоветовал не делать этого, особенно в одиночестве. Прогулки следовало совершать только в компании Александриди и по избранным им маршрутам. О том, чтобы дать Татьяне телеграмму или позвонить, нечего думать. Телефон в доме был, но он стоял в комнате грека, которую тот запирал на ключ, а по приезде он сразу предупредил: никаких звонков, писем, телеграмм — никто не должен знать, где проводит отпуск Котенев.

— Так надо, — придав лицу многозначительное выражение посвященного в таинства, недоступные другим людям, сказал Лука.

Пришлось скрепя сердце согласиться. Заветный кейс Михаил Павлович засунул в шкаф, а пистолет носил при себе, на ночь кладя оружие под матрас. Рубашки и костюмы он развесил на плечиках, а из портмоне выгреб мелочь и завязал ее в узелок из носового платка, спрятав тяжелую «колбаску» в плавки, — играть в детектив так уж играть.

Утром он выбежал в трусах на участок и пригласил уже поднявшегося грека пробежаться, чтобы скинуть лишний жирок. Лука вставал на удивление рано, словно совсем не ложился — чуть не до рассвета читал или смотрел видео, болтал с кем-то по телефону то на русском, то на каком-то непонятном гортанном языке, — а утром выйдешь в холл, так он уже там: свеженький, чисто выбритый, приветливо улыбающийся, пахнущий дорогим одеколоном. Иногда у Михаила Павловича появлялась мысль о двойниках — один Лука спит, а другой в это время бодрствует. Но двойника не было.

— Бегать? — критически осматривая экипировку Котенева, усмехнулся грек. — Нет, увольте. А вы, если хотите, пожалуйста. Только недалеко и недолго. За участком есть приличная дорога, можете порезвиться там.

Михаил Павлович кивнул и выскочил за калитку. Он был в трусах и кроссовках, даже без майки, а на голове легкая велосипедная кепочка. Лука проводил его взглядом и остался ждать возвращения гостя на веранде. Котенев был более чем уверен, что Александриди засек по часам время, чтобы определить, сколько бегал поднадзорный. В том, что он поднадзорный, Михаил Павлович уже не сомневался.

«Ну и пусть, — припуская по дороге, подумал он. — Пока наши планы совпадают, я готов потешить хозяев. Мне надо пересидеть в тиши смутное время, а потом посмотрим. Если захочу уйти, то Лука невелика преграда, отодвинем».

Побегав, он свернул в проулок между домами и, выбравшись на проезжую дорогу, остановил какого-то местного смуглого парня, расспросив его, где находится почта и можно ли оттуда позвонить в Москву из автомата. Получив утвердительный ответ, Михаил Павлович побегал еще с полчасика и, вернувшись, сразу отправился под душ.

Плескаясь под струями теплой воды, он усмехался, вспоминая, как нервно вышагивал из угла в угол веранды Лука, обеспокоенный долгим отсутствием гостя. Ничего, пусть икру помечет, ему полезно, больше желчи стечет.

День прошел как обычно, а на следующее утро Котенев снова выскочил за калитку в трусах, уже не спрашивая разрешения грека. Добежав до знакомого проулка, он быстренько отыскал почту и позвонил Татьяне. Успел сказать свой адрес, что любит и соскучился, попросил взять отпуск и поехать к родителям, обещал позвонить еще. Как выяснилось, звонок он сделал вовремя. Когда вернулся на участок, там стояла машина и потные парни выгружали какие-то железки, обернутые в промасленную бумагу. Покосившись на них, Михаил Павлович поспешил в душ. Потом завтракали, а после кофе и фруктов Лука повел его в сад и показал полностью оборудованную спортивную площадку с тренажерами — все красиво, компактно, подобрано со знанием дела.

— Мое упущение не подумать о физическом развитии гостей, — взяв под руку Котенева, ворковал грек, — гиподинамия губительна, а вам не следует маячить в городке и мозолить чужим глаза, тем более в трусах. Здесь это не принято. Можете пользоваться тренажерами, а пробежки придется прекратить. Так надо.

Михаилу Павловичу захотелось дать греку в ухо, и он едва сдержал желание, подавив его и изобразив на губах признательную улыбку:

— Я вам так благодарен. Конечно, вы, как всегда, правы и удивительно предусмотрительны.

«А позвонить я успел, — ехидно подумал он, возвращаясь в дом. — И ты, голубчик, не уследил. Нет, не уследил».

На душе стало весело — не так уж все плохо и страшно, стоит, наверное, сделать вид, что все принимаешь и исполняешь, отдохнуть, набраться сил, а потом уйти, когда придет время. А оно придет! Захотелось запеть, как в детстве: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…»

— Чего это вы развеселились? — подозрительно покосился на него Александриди. — Радуетесь? Чему?

— Прекрасные тренажеры, — улыбнулся Михаил Павлович. — Ну а рыбалку устроите? Знаете, с ночевкой, костром, душистой ухой. Отдыхать так отдыхать. Или даже лучше охоту. Здесь есть на кого охотиться?

— Есть, — буркнул грек. — На кого охотиться, везде есть. Я подумаю, посоветуюсь.

«С кем?» — чуть не вырвалось у Котенева, но он вовремя прикусил язык. Зачем настораживать подозрительного грека.

— И еще хорошо бы купаться. Здесь есть где?

— Не устраивает душ? — поднимаясь на веранду и перебирая лежавшие на столике видеокассеты, недовольно проскрипел Лука.

— Хочется живой воды, — устраиваясь в кресле и ожидая сеанса, ответил Михаил Павлович. Фильмы у грека были интересные, многие доставляли истинное удовольствие.

— За дорогой, сзади дома, есть озеро, — включая телевизор, сообщил Александриди. — Думаю, можно купаться. Вы как хотите, утром или вечером?

— Лучше утром.

Посмотрели американскую музыкальную комедию о похождениях двух братьев-джазменов, старавшихся заработать деньги для воспитавшего их приюта. Потом обедали на другой веранде, где закутанная в черное ведьма собрала на стол. Отобедав, немного соснули в своих комнатах; поднявшись, попили чаю, поиграли в нарды, до которых Александриди был большой охотник, — играя, он заводился, пыхтел, лицо краснело, и каждый проигрыш огорчал его так, словно он отдавал последнее.

Гулять пошли вместе — жара немного спала, воздух, казалось, напоен ароматами, и грек, довольный сегодняшним выигрышем, сам отвел Котенева к озеру.

Вернулись к ужину. Поели, покурили, поболтали о пустяках, посмотрели телевизор и разошлись по комнатам. Михаил Павлович разделся и, задернув противомоскитный полог, зажег бра над изголовьем — решил почитать перед сном. В наступившей тишине было слышно, как прошаркала по плитам дорожки ведьма в черном. Где-то, наверное в соседнем доме, играло радио, а Котенев вдруг подумал: странно, что в таком доме не держат сторожевой собаки. Не похоже, чтобы здесь постоянно жили, хотя все содержится в образцовом порядке. Может быть, когда нет гостей, здесь постоянно живет сторож и у него есть собака, а сейчас его вместе с ней убрали, чтобы не глазел на неположенное и сам не вертелся перед гостями?

За стеной в комнате Александриди тихо зазвонил телефон. Потом послышался приглушенный голос грека.

«Опять докладывает, — лениво поворачиваясь на другой бок, подумал Михаил Павлович. — Дисциплинированный».

Вскоре глухо прозвучали по коврам шаги Луки. Через минуту он без стука вошел в комнату Котенева, присел на край постели. Лицо у грека было озабоченным.

— Что читаете? — Видимо оттягивая начало неприятного разговора, он близоруко сощурился, разглядывая обложку книги. — История инквизиции? Охота на ночь глядя забивать голову кошмарами давно прошедших веков? В наше время своих неприятностей хватает.

— Ладно, не крутите, — приподнялся на локте Котенев. — Выкладывайте, что там еще приключилось?

— Так, — отвернулся грек. — Завтра мы должны уехать.

— Куда? — Михаил Павлович сел, опустив босые ноги на пол.

— Недалеко, — уклончиво ответил Александриди. — Однако надо заранее собраться, приготовить вещи и машину.

— Вещи готовлю я, а машину вы? — Котенев вспомнил, что, когда они прилетели, их никто не встречал, но у здания аэропорта стояли «жигули»: новенькие, с полным баком и документами в перчаточном отделении. Открыв багажник, грек вытащил из него ключи и, погрузив вещи, по-хозяйски уселся за руль. Привез гостя в этот дом, а машину поставил в гараж.

— Вы готовите и собираете свои вещи, — поднялся Александриди. — Завтракаем и выезжаем. Дорога не утомительная, не беспокойтесь.

— Что случилось, вы можете мне, наконец, сказать? — Не давая ему уйти, Котенев ухватил грека за руку, заставив снова сесть на постель.

— Сами подвели себя, — высвободив руку, ответил тот. — Звонили в Москву? Я же просил этого не делать! После вашего отъезда мы сняли охрану, и преступникам удалось узнать у Ставич адрес, где мы находимся. Они могут появиться здесь, а следом за ними и милиция, серьезно взявшая их в оборот. Вы же не хотите встретиться с Московским уголовным розыском или БХСС?

— Нет, — помотал головой ошарашенный Михаил Павлович. Ну и система оповещения у Курова!

— И я не хочу, — снова встал Лука. — Поэтому перебазируемся и продолжим наш отдых, но… без фокусов! Ваша безопасность зависит от нас. Понятно?

— Вполне, — заваливаясь на кровать, мрачно ответил Михаил Павлович. — Можете не сомневаться.

— Спокойной ночи. — Грек прикрыл за собой дверь.

Заросший щетиной Витек устало крутил баранку, напряженно вглядываясь через лобовое стекло — где тут особняк, в котором обосновался Котенев? Пора бы уже ему показаться, но вдоль шоссе тянутся сады, глухие заборы, журчат арыки с несвежей водой и поднимается за машиной тонкая, как пудра, красноватая пыль, оседающая на листве придорожных кустов. Солнце стоит высоко, хотя еще рано, и припекает просто спасу нет, а внутри салона как в парилке — хоть снимай с себя одежду и сиди голышом. Рубаха прилипает к мокрой спине, в ботинках хлюпает, и Жедь недолго думая разулся.

Сзади, разморенный жарой, полудремал Аркадий, откинув голову на спинку сиденья — маетно, душно, а выпьешь воды, так она тут же выходит из тебя потом. Сменяя друг друга, они гнали машину почти без остановок, и вот цель их нелегкого путешествия близка.

— Вон, гляди, — едва шевеля пересохшими губами, просипел Витек.

Лыков встрепенулся, потер кулаками слезившиеся глаза и поглядел вперед. Там, утопая в зелени, стоял двухэтажный дом с застекленными верандами.

— Точно? — растирая щеки ладонями, чтобы окончательно прогнать сон, с сомнением переспросил Аркадий.

— Улица, номер дома, все сходится, — ответил Жедь.

— Не останавливайся! — зашипел Лыков. — Езжай вперед.

Витек послушно прибавил скорость и, чуть повернув голову, с недоумением буркнул:

— Передумал, что ли? Зачем тогда в такую даль тащились? Бензин прожигать?

— У нас номера московские, — почти прилипнув к стеклу и внимательно рассматривая дом, где должен жить Михаил Павлович, объяснил Лыков. — Увидеть могут, а нужна внезапность, испуг. Он ведь полагает, что никто до него здесь не доберется. Давай вдоль улицы, до первого поворота, — и сворачиваем. Поглядим, может, удастся подобраться с задворков? Только бы собаки не было.

— Вроде будки не видно.

— Черт их маму знает, это тебе не подмосковная деревня, — продолжая рассматривать дом уже через заднее стекло, откликнулся Аркадий, — у них все может быть совсем по-другому, не как у нас. И вдруг он там не один?

Пропылив по длинной улице, свернули, и машина, рискуя завалиться в канаву, подпрыгивая на колдобинах и комьях засохшей грязи, покатила по проулку. На перекрестке с грунтовой дорогой — узкой, покрытой толстым слоем пыли — Жедь притормозил и, обернувшись, предложил:

— Хочу дальше вперед проехать. Там, похоже, есть спуск к кустам. Оставим машину и пешком.

— Валяй, — согласился Лыков.

Через пять минут остановились среди зарослей. Жедь обулся, вышел из машины и достал из багажника сумки. Аркадий вынул из них оружие.

— Пойдем снизу, — пряча «парабеллум» под курткой и засовывая запасную обойму в карман, распорядился он. — Поднимемся по тропинке и через забор. Если собака, ты в нее стреляй, а я сразу в дом. Все, пошли.

— Перекусить бы не мешало, — запирая дверцы машины, напомнил Витек. — Десять минут или полчаса дела не решат.

— Потом перекусим, — оборвал его дрожавший от нервного возбуждения Лыков. — Перекусим по дороге, когда уберемся отсюда. Со спокойной душой и пищеварение лучше. Пошли, не тянись!

Вздохнув, Жедь поплелся следом за Аркадием к тропке, ведущей к домам. Шли молча, стараясь держаться в тени. Сверху, казалось, падали не солнечные лучи, а раскаленный металл, придавливавший своей тяжестью к пересохшей от зноя земле — серо-красноватой, потрескавшейся без влаги. Не дойдя нескольких шагов до дороги, Лыков остановился.

— Видишь? — притянув ближе к себе мокрого от пота Жедя, прошептал он, как будто тут их кто-то мог подслушать.

— Чего? — не понял тот. Лысину ему успело напечь, и от непривычной жары, бессонных ночей и усталости перед глазами плыли радужные пятна, мешая смотреть. Очки, что ли, пора заказывать?

— Да не туда смотришь, — повернул его голову Аркадий. — Тачка у забора стоит. Засек? До других домов далеко, если будешь стрелять в собаку, не услышат. Вон, вон, гляди, мужик около машины вертится.

— Это не Котенев, — приглядевшись, определил Витек.

— В общем, так, — приказал Лыков, — идем к дому и перелезаем через забор. Я беру на себя этого мужика, а ты собаку. Потом сразу в дом.

Подтолкнув Жедя вперед, он следом за ним, чуть пригнувшись, чтобы их не заметили раньше времени, перебежал через дорогу и, чуть отдышавшись в кустах около забора, перемахнул через него на участок. Рядом тяжело спрыгнул Витек и настороженно прислушался: не раздастся ли злобный собачий лай?

— Похоже, нет собачки? — Растянув в улыбке рот, Жедь ладонью смахнул пот со лба.

— Заходи справа, — выхватив оружие, велел Лыков, — пока я не появлюсь у него за спиной, не высовывайся. Давай!

Витек, стараясь не шуметь, полез через кусты. Аркадий крадучись пробирался ближе к машине. В доме не раздавалось никаких шумов, и это его успокаивало. Возившийся у «жигулей» мужчина тоже не проявлял беспокойства — повернувшись спиной к Лыкову, он ставил в багажник тяжелую сумку. Незнакомец — седоватый, одетый в светлые брюки и рубашку с коротким рукавом — поднял руку, намереваясь захлопнуть крышку багажника, и в этот момент Аркадий, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние, приставил к его спине ствол «парабеллума»:

— Не двигайся!

Незнакомец застыл. Пальцы руки, лежавшей на крышке багажника, чуть заметно вздрогнули, лопатки под тонкой тканью сошлись, как при ознобе, и снова раздвинулись.

— Что вам нужно? — глухо спросил он.

— Кто в доме? — с нетерпением ожидая появления Жедя, спросил Аркадий. Где этот лысый придурок, заблудился, что ли?

— Никого. Я могу опустить руки?

— Стой так! — На всякий случай Лыков провел свободной рукой по одежде незнакомца. Оружия у того не оказалось.

— Где Котенев?

— Его нет, — ответил незнакомец, и в это время перед капотом машины наконец-то появился Витек с наганом в руке.

— Лихо! — присвистнул незнакомец и попробовал обернуться.

Аркадий рубанул его рукоятью пистолета по шее и, подхватив обмякшее тело, прикрикнул на Жедя:

— Веревку давай!

Тот суетливо вытянул из брюк ремень и протянул его Лыкову. Связав незнакомцу руки, они запихали его в салон «жигулей» и захлопнули дверцы.

— В дом! — Лыков бросился к особняку. Сзади, тяжело топая по плитам дорожки, бежал Витек.

Ударом ноги распахнув дверь, Аркадий ворвался на веранду — никого. Работает стоящий на тумбочке цветной телевизор, мелькают на экране кадры какого-то зарубежного фильма — пляшут полуголые женщины в платьях с декольте пониже спины, а среди них пританцовывает, сияя своей знаменитой улыбкой, Адриано Челентано.

Лыков метнулся в комнаты — открытые дверцы шкафов, неубранная постель, чемодан у кресла. Он побежал в другую комнату — там тоже никого, но стоит еще одна кровать. Значит, их двое — незнакомец, возившийся около машины, и Котенев? Но где Михаил Павлович?

Жедь уже успел сбегать на второй этаж и подергать запертую дверь подвала. Вернувшись на веранду, он зло сплюнул и рухнул в кресло, жалобно скрипнувшее под его тяжестью.

— Провалился, зараза! — имея в виду Котенева, сказал Витек в ответ на вопросительный взгляд Аркадия и налил себе воды из стоявшего на столике сифона. Жадно выпил и, широко размахнувшись, грохнул хрустальный стакан об стенку, вымещая злобу.

Лыков нервно дернул плечом и, широко расставив ноги, уставился за окно — ухоженный сад, бегущий по камушкам ручеек, гнущиеся под тяжестью плодов ветви, уютный гамак в тенечке, кажущаяся неправдоподобно яркой трава на лужайке, чисто подметенные дорожки, выложенные каменными плитками. Но где же Котенев?!

В комнатах две смятые, неубранные постели, незнакомец готовил к поездке машину, укладывая в багажник сумки, на полу одной из комнат стоит закрытый чемодан — может быть, открыть его, выпотрошить, поглядеть, какие там вещи? Попытаться определить по их размеру, кому они принадлежат? Тому, кто лежит связанным в машине, или Михаилу Павловичу? Где он, черт бы его побрал?

Неужели все зря — риск, нападения на квартиры, общение с машиной, кража тетради, убитый Анашкин, пытки Ставич, дорога сюда без сна и отдыха?

Проведя рукой по небритой щеке, Аркадий поймал себя на мысли, что он может не выдержать новой гонки за сокровищами, как по воле злого рока постоянно ускользающими от него вместе с Котеневым. Не заколдован же он на самом-то деле, не могут же ему помогать потусторонние силы, постоянно отводя опасность?

И тут Аркадий понял, что он не в силах заставить себя успокоиться, не в силах избавиться от дрожи, а к горлу подкатывает комок, и хочется с разбегу удариться об стену головой и завыть дурным голосом от отчаяния — конец всем мечтаниям! Котенев опять ушел!

Сзади раздался звон. Лыков резко обернулся — Жедь выпил еще один стакан воды и запустил им в стену.

— Перестань, — брезгливо поморщился Аркадий.

— Пожгу все тут, — плюнув на пол, прямо на роскошный ковер, мрачно пообещал Витек. — Оболью бензином из ихней тачки и пожгу!

«Правда подожжет», — отстраненно подумал Лыков, отворачиваясь к окну и бездумно скользя взглядом по пышной зелени.

И тут сердце его радостно дрогнуло и забилось быстрее — на дорожке, ведущей к дому, показалась знакомая фигура с полотенцем через плечо. Неужели?

— К двери! — свистящим шепотом приказал он Жедю. — Скорее! Он идет сюда!..

— Там что-то происходит. — Опустив бинокль, смуглый парень обернулся к напарнику, сидевшему на стуле в глубине комнаты.

Напарник поднялся, подошел к окну и, взяв бинокль, поглядел на особняк, стоявший на другой стороне улицы. Наблюдать мешали пышная зелень и другие дома, но сильная оптика приблизила веранду и мелькавшие за опущенными занавесками тени.

— Двое, — не опуская бинокля, отметил напарник.

— Да, но Котенев ушел купаться, — возразил первый наблюдатель, — и еще не возвращался. Откуда появился второй? Неужели он все время прятался в доме и только сейчас решился выйти? Тогда что его заставило это сделать?

Напарник опустил бинокль и потер кончиками пальцев усталые веки — солнце било в глаза, вызывая слезы. Действительно, откуда на веранде появился еще один человек?

— Может, старуха? — помолчав, предположил он.

— Она сегодня еще не приходила.

— Точно?

— Я с дома глаз не спускал, — обиженно ответил первый наблюдатель.

Напарник отдал ему бинокль и, отойдя от окна, взял лежавшую на столе рацию. Нажав на клавишу переговорного устройства, поднес микрофон ближе к губам:

— Гора! Гора! Я — Долина! Гора, ответьте!

Сердито встряхнув аппарат, он снова начал вызывать Гору, но рация молчала.

— Батареи сели? — предположил первый наблюдатель.

— Возможно, — нервно щелкая тумблером переключателя, откликнулся напарник. — Техника на грани фантастики. Старье, списывать пора, а новой все равно нет. Гора! Гора!

— Мы только теряем время, — подошел к нему первый наблюдатель. — Рация молчит, телефона здесь нет. Придется сбегать позвонить. Иди, я продолжу наблюдение. Скажешь, что вдруг появились новые люди, а гостеприимный хозяин утром вывел из гаража машину. Пусть примут меры.

— Хоп! — откладывая рацию, согласился напарник и вышел.

Первый наблюдатель вернулся к окну и снова поднял бинокль — о современной технике приходится только мечтать.

…По выложенной каменной плиткой дорожке к дому неторопливо шел Котенев с полотенцем через плечо. Наблюдатель насторожился и подкрутил колесико настройки, наводя оптику на резкость…

Утром Александриди зашел в комнату к Михаилу Павловичу.

— Пора, — без стеснения позевывая и прикрывая рот ладошкой, сообщил грек, — поднимайтесь, перекусим и поедем.

Котенев бросил взгляд на часы, висевшие на стене, — пять утра, хочется поспать, а за окнами уже вовсю светит яркое солнце, обещая знойный день.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, — снова зевнул Лука и вышел.

Михаил Павлович встал, накинул легкий халат, вышел на веранду. На столике был приготовлен завтрак: сок, бутерброды, сифон с минеральной водой. Грек почему-то обожал наливать минералку в сифон и газировать ее, а потом разбавлял ей замысловатые сиропы — кизиловый, рябиновый, анисовый.

Вяло пожевав бутерброд с копченой колбасой и запив его соком, Котенев поглядел за окно — Лука вывел из гаража автомобиль и заботливо протирал стекла мягкой ветошью. Куда же они сегодня отправятся?

Вернувшись в комнату, Михаил Павлович устало присел на край кровати. Голова болела, руки и ноги как ватные, а надо куда-то ехать, собирать вещи, отвечать на вопросы Луки.

Послать бы его к чертям и снова завалиться спать, но ведь не даст покоя, будет без конца прибегать, торопить — он вообще назойлив без меры, когда ему надо чего-то добиться. Придется уступить, поскольку не ты здесь хозяин положения.

Сунув руку под матрас, Котенев вытащил кобуру с браунингом — по его просьбе один знакомый сделал ее, взяв за образец картинку в зарубежном полицейском журнале. Кобура пристегивалась к ноге, и оружие можно легко достать, если чуть приподнять брючину. Вздохнув — как ему все надоело! — Михаил Павлович пристегнул к левой ноге кобуру и надел легкие спортивные брюки. Натянув майку с отпечатанной на груди эмблемой шведской компании по производству бытовой техники — косматый лев, широко открывший пасть с огромными клыками, — он взял полотенце и спустился в сад.

— Куда это вы? — оторвался от своего занятия Лука и подозрительно прищурился, уставившись на гостя-пленника.

— Сбегаю на озеро, — подавляя вновь возникшее раздражение, как можно безразличнее ответил Михаил Павлович. — Не проснусь никак. Ополоснусь холодной водичкой и сразу обратно.

— Не задерживайтесь, — буркнул грек, скрываясь в гараже.

Выйдя за калитку, Котенев задумался — сбегать на почту и позвонить Татьяне? А что он ей скажет? Сообщит, что переезжает по неизвестному пока адресу, что жив, здоров и скучает? Стоит ли звонить? Может быть, лучше сделать это, когда узнаешь, где теперь придется обитать? Опять же, к тому времени и у нее многое прояснится. Пожалуй, так и стоит поступить.

Побродив немного вокруг озера, берега которого в этот ранний час были пустынны, он решил вернуться — не стоит злить Луку и заставлять его лишний раз волноваться. Еще вместе жить, и он здесь единственный знакомый человек, не говоря уже о том, что только через него осуществляется связь с Куровым.

Возвращался Котенев в поганом настроении. Еще только подойдя к калитке, начал шарить глазами по участку, надеясь определить, где Александриди. Наверное, уже все собрал, уложил, приготовил машину и сидит на веранде в кресле, сердито барабаня пальцами по подлокотникам и готовясь сделать выговор задержавшемуся на прогулке гостю? Скорее всего.

Поднимаясь по ступенькам веранды, Михаил Павлович представил себе недовольное лицо грека и приготовился извиниться. Шагнув за порог, он с улыбкой начал:

— Извините, кажется, немного задержался? — И тут ему в бок ткнулось что-то твердое.

— Ничего, главное, что ты пришел! — услышал Котенев знакомый голос.

Рядом, уперев ему в бок ствол нагана, стоял лысоватый бандит, довольно ухмылявшийся щербатым ртом, а в кресле вместо Александриди сидел другой бандит, командовавший в тот памятный вечер обыском в квартире Михаила Павловича.

— Не двигайся! — заметив, как дернулся от неожиданности Котенев, приказал Лыков. — Если будешь благоразумен, с тобой ничего не случится.

— Пошел! — Лысоватый бандит подтолкнул Михаила Павловича стволом нагана. — Не стой в дверях.

«Где Лука?» — терялся в догадках Котенев. Чувствуя, как деревенеют от страха ноги, он сделал несколько шагов вперед и остановился. Лысый встал сбоку, не опуская оружия. Обретя способность четко отдавать себе отчет в происходящем и немного справившись с испугом, Михаил Павлович заметил, что в руках сидевшего в кресле бандита угрожающе поблескивает «парабеллум». Влип!

— Что вам надо? — Свой голос Котенев услышал как бы со стороны и мысленно приказал себе встряхнуться, не паниковать. Александриди где-то рядом, им не удастся тут безнаказанно хозяйничать.

— То, что мы искали у тебя дома, — ответил сидевший в кресле и бросил лысому: — Обыщи!

Жедь ощупал замершего Михаила Павловича, проведя руками по бокам, поясу, бедрам. Обыскивать он явно не умел и не додумался проверить ноги ниже колен. Поняв, что не все потеряно, Котенев украдкой перевел дух.

— Пустой! — Витек отступил на шаг назад.

— Твой приятель не поможет, — усмехнулся Аркадий, наслаждаясь, что западня сработала и Котенев полностью оказался в его власти. Он не сомневался, что из двух компонентов в известной формуле «жизнь или кошелек» Михаил Павлович выберет первое. Не дурак же он, на самом деле? Должен осознать, что ему просто некуда деваться и придется поделиться.

— Что вы с ним сделали? — тиская в руках полотенце, спросил Котенев.

— Не бойся, живой твой придурок, — засмеялся Жедь. — Мы не кровожадные, если с нами по-людски.

— Это вы называете «по-людски»? — Михаил Павлович показал глазами на оружие.

— Кончай болтать, — оборвал его Лыков. — Нам нужны деньги и ценности. Отдаешь и можешь катиться на все четыре стороны. Советую быть благоразумным и не заставлять нас вытягивать из тебя добро силой. Понял? Жадность фраера сгубила.

— Слыхал, — чуть усмехнулся Котенев.

На Луку рассчитывать не приходится. Видимо, его так же застали врасплох, и теперь судьба грека неизвестна. Можно ли верить бандитам, что Александриди жив? В любом случае стоит рассчитывать только на себя, на собственную изворотливость, хитрость, опыт и браунинг, спрятанный в пристегнутую к ноге кобуру. Пусть это не наган и не «парабеллум», но для самообороны в пределах комнаты или дачного участка вполне достаточно. Тем более бандиты не подозревают, что он вооружен.

— Где хозяин дома? — решив потянуть время, спросил он.

— Отдыхает в машине, — поднялся Аркадий и подошел к Михаилу Павловичу. — У нас мало времени. Понял? Если здравый смысл тебе изменяет, то сейчас найдем утюг или кипятильник. На худой случай сгодится паяльник.

Поглядев в его глаза, Котенев понял, что это не пустые угрозы. Уронив полотенце, он нагнулся за ним, проверяя, как на это отреагируют бандиты. Выпрямившись, увидел, что оба ствола направлены на него. Нет, так ничего не выйдет, надо что-то придумать, чтобы хоть один из них выпустил из рук оружие, — тогда появится реальный шанс на спасение. Но что придумать, что?

— Вы должны понимать, я не таскаю всего с собой, — поджав губы, пробормотал он, лихорадочно ища выход из создавшейся ситуации.

— Понимаем, — с нехорошей улыбкой заверил Лыков. — Живей телись, я же сказал: нам некогда.

— Хорошо, вы получите все, что хотите, — согласился Котенев.

— Сколько? — слизывая языком соленые капли пота, скатывавшиеся по лицу к губам, спросил Жедь.

— Точно не считал, но внукам останется, — скосил на него глаза Михаил Павлович. — Камни, валюта, золото, советские деньги. Все в подвале.

— Тут? — топнув ногой по ковру, лежавшему на полу веранды, недоверчиво переспросил Аркадий.

— Да, в подвале этого дома, в железном ящике.

— Веди, — оживился Витек, — да не вздумай шутить!

— Какие уж тут шутки? — криво усмехнулся Котенев. — Я могу пойти первым?

— Первым пойдет он, — Лыков показал стволом «парабеллума» на Жедя, — а ты будешь идти следом и показывать, куда спрятал. Сзади буду я, и упаси тебя господь обмануть!

Михаил Павлович не ответил. Знаком показав, что надо пройти в угол веранды, он подождал, пока туда направится Жедь, и пошел следом за ним. Отстав на пару шагов, как конвоир, за его спиной вышагивал Лыков, не выпускавший из рук «парабеллума».

Узкая лесенка привела их к закрытой двери кладовой. Жедь подергал ее ручку и недоуменно оглянулся:

— Заперто?!

— Где ключ? — ткнул стволом в спину пленника Лыков.

— Посмотрите справа, должен лежать на выступе, у косяка, — ответил Котенев и, немного обернувшись назад, попросил: — Вы могли бы не тыкать в спину своим пистолетом? Я боюсь случайного выстрела, а без меня вам ничего не найти.

— Ладно, ладно, — согласился нетерпеливо ждущий счастливого момента Аркадий. Пусть пленный миллионер только все отдаст, а там… Хорошо, что он ведет в подвал. Не придется потом туда тащить его труп.

Тем временем Жедь отыскал ключ и отпер дверь. Распахнув ее настежь и оставив ключ в замочной скважине снаружи, что не укрылось от внимательно наблюдавшего за ним Михаила Павловича, он первым вошел в подвал.

Прохладный полумрак разрывали лучи света, падавшие из низких окошек-отдушин, пробитых в фундаменте дома, тускло блестели рядами уложенные на стойках бутылки, соблазнительно пахли подвешенные на крюках копчености, темнели пузатые кадки с соленьями. Остановившись посреди подвала, Витек ковырнул носком ботинка плотно утрамбованный земляной пол и сплюнул сквозь зубы:

— Здесь, что ли?

— В стороне, — пояснил Михаил Павлович. — Надо отодвинуть кадку и рыть.

— Чем? — подозрительно уставился на него Аркадий.

— Лопатой, — издевательски улыбнувшись, ответил Котенев.

— Рой! — приказал Лыков.

— Я отказываюсь, — гордо скрестил руки на груди Михаил Павлович, зорко следя за реакцией бандитов и опасаясь пережать, вызвать у них подозрение. — Инструмент в гараже. Кадка и стальной ящик с ценностями, зарытый под ней, перед вами. Прошу, господа!

— Ты мне в зубах принесешь! — угрожающе придвинулся к нему Жедь, но Аркадий знаком остановил его.

— Погоди, — охладил он пыл Витька, — успеется. Вдруг обманул, а? Смотри, — повернулся Лыков к Котеневу, — потом не обрадуешься! Пригляди за ним, Витя, а я сбегаю за лопатой.

Дождавшись, пока Аркадий выйдет и затихнут его шаги, Михаил Павлович подошел к кадке с соленьями и попытался сдвинуть ее в сторону.

— Чего стоишь, помоги, — прикрикнул он на Жедя, — сами говорили, что торопитесь! Придержи верхний край.

Поколебавшись, Витек подошел. Упершись руками в край кадки, кивнул:

— Давай!

Наклонившись, словно для того чтобы ухватиться ближе к дну, Михаил Павлович быстро вытащил из прикрепленной к ноге кобуры браунинг и, резко распрямившись, выстрелил Жедю в голову. Тот рухнул на кадку, пятная ее кровью.

Небрежно отпихнув тело, Котенев подобрал выпавший из руки убитого наган и забросил его в угол подвала. Прислушавшись, прокрался к двери и вытащил из нее ключ, встав сбоку от косяка.

Вскоре на лестнице раздались шаги Аркадия, стукнула задевшая о ступеньку лопата. Не ожидая засады, Лыков сбежал вниз и похолодел — из-за кадки виднелись ноги Жедя, а сбоку, направив на него пистолет, стоял Котенев.

— Брось «парабеллум», — приказал он. — Подальше кинь, а то я уже успел сегодня понервничать.

Медленно, опасаясь получить пулю и лечь рядом с Витьком, Аркадий разжал пальцы. «Парабеллум» глухо стукнул о земляной пол.

— Непослушный, — отметил Михаил Павлович. — Ногой отбрось!

Лыков повиновался и отшвырнул ногой пистолет.

— Теперь рой! — приказал Котенев.

— Зачем? — прыгающими губами едва смог вымолвить Аркадий.

— Дружка своего зароешь. Не валяться же ему тут? А потом получишь пулю в затылок и ляжешь вместе с ним. Придется мне взять труд на себя забросать вас землицей. Рой! Я тоже тороплюсь! Ну!

— Я же тебе жизнь обещал. — Побледневший Аркадий заискивающе поглядел в глаза Михаилу Павловичу.

— Хорошо, — неожиданно согласился тот, — я зарою тебя живым. Согласен?

Закаменев лицом, Лыков воткнул штык лопаты в земляной пол. Или дрожали руки, или ослаб от нервного перенапряжения, но только и смог, что сковырнуть небольшой пласт слежавшейся земли.

— Не халтурь, поторапливайся! — прикрикнул Котенев.

Перехватив поудобнее лопату, Аркадий резко взмахнул ей и развернулся, целясь штыком в бок Михаила Павловича. Тот отпрыгнул и ловко выбил лопату из рук Аркадия. Не удержав равновесия, упал. Не давая противнику опомниться, Лыков прыгнул на него, навалился, пытаясь перехватить руку с браунингом и отобрать оружие.

Тяжело сопя, кусая друг друга, бодаясь лбами и пихаясь коленями, они покатились по полу, обдирая спины о стойки с бутылками, кадки, разбивая банки с маринадами. Аркадию удалось добраться зубами до плеча Котенева, и он вцепился в него, чувствуя, как рот наполняется своей и чужой кровью, как хрустят на зубах разрываемые чужие мышцы.

— О-у! — дико взвыл Михаил Павлович, пытаясь оторвать Лыкова от себя, но тот вцепился насмерть.

Извернувшись, Котенев ударил Аркадия рукоятью браунинга по голове — раз, другой, третий, — бил, пока не почувствовал, как ослабла хватка противника, и не увидел, что тот, хрипя и закатывая глаза, отвалился в сторону, ткнувшись окровавленной головой в земляной пол.

С трудом подтянув ноги, Михаил Павлович уперся ими в Лыкова и отпихнул его. Потом поднялся и, придерживаясь рукой за стену подвала, поплелся к двери, ощупывая рану на плече.

«Кусался, стервец», — отстраненно подумал он, оглянувшись на валявшегося без признаков жизни Аркадия.

Плечо заметно припухло, кровоточило и нестерпимо болело — у Котенева даже возникло подозрение: не бешеный ли попался разбойничек? Нет, вроде бешеные бывают только животные.

Заперев снаружи дверь подвала, Михаил Павлович поднялся наверх, отыскал домашнюю аптечку и залил рану йодом. Потом, морщась от боли, залепил ее бактерицидным пластырем. Прихватив чемодан и заветный дипломат, побрел во двор. У дверей остановился и спрятал браунинг в кобуру на ноге.

С трудом дотащив поклажу до машины, открыл дверцу и увидел Луку, корчившегося в бесплодных попытках освободиться.

— Скорее, — просипел тот, — помоги!

Развязав стягивающий его запястья ремень, Котенев помог греку сесть за руль, бросив чемодан и дипломат на заднее сиденье. И в этот момент на дороге перед домом показались несколько машин.

— Милиция, — дрожащими, непослушными руками включая зажигание, безошибочно определил Александриди.

— Успеем? — тревожно оглянувшись на мчавшиеся к их участку милицейские машины, обеспокоенно спросил Михаил Павлович.

— Уйдем!

И тут грохнул выстрел. Пуля ударила в ствол дерева, стоявшего рядом с «жигулями».

— Живой, подлец! — выругался Котенев. — Из отдушин бьет!

— Я уже думал, все, — торопливо выруливая к задним воротам, признался Лука. — Потом расскажешь, как удалось их убрать. Пригнись!

Машина выскочила на грунтовую дорогу и, чуть не сбив бросившегося к ней незнакомого парня, помчалась прочь от особняка…

Лыков пришел в себя от жгучей боли в затылке. Открыв глаза, он сквозь застилавший их багровый туман с трудом различил над собой низкий сводчатый потолок. Пахло землей, пряностями, чесноком и кровью; в спину упиралось что-то твердое, неудобное, прибавляющее боли и мешавшее опять соскользнуть в темноту забытья.

Пошарив вокруг себя руками, отыскивая опору, он сел, уперев ладони в земляной пол, — к горлу сразу подкатила тошнота, перед глазами заплясали разноцветные светляки.

Застонав от боли, Аркадий ощупал голову слабыми руками — проклятый Котенев, почему он сразу не всадил пулю, а заставил мучиться? На ладонях осталась кровь. Вытерев ее о джинсы, Лыков встал на четвереньки. Понятно, что так мешало — под ним оказалась лопата, которой он безуспешно пытался убить Михаила Павловича.

Добравшись до стены, Аркадий подобрал «парабеллум» и пополз к двери — с Жедем все ясно, не стоит тратить на него время — надо выбираться наверх и гнаться за ушедшим отсюда Котеневым. Его сокровища, якобы зарытые в подвале, просто приманка для дураков, на которую он и Витек попались, как глупые караси на удочку опытного рыболова. Но где проклятый Мишка раздобыл пистолет?

Доковыляв до двери, Лыков поднялся на ноги и всей тяжестью тела налег на нее. Дверь не поддалась — сколоченная из толстых, плотно пригнанных друг к другу досок, усиленная металлическими полосами, она была заперта на ключ с той стороны. Приставив ствол к замочной скважине, он нажал на спуск. Стукнул выстрел, но дверь опять не открылась.

Шатаясь и с трудом подавляя приступы тошноты, Аркадий пробрался к отдушине, — может быть, ему удастся пролезть в нее и выбраться на волю? Однако отверстие оказалось настолько мало, что в него не просунуть голову. Выглянув наружу, он увидел Котенева, помогавшего пожилому незнакомцу сесть за руль «жигулей». На заднее сиденье машины Михаил Павлович бросил чемодан и дипломат.

«Вот где деньги!» — увидев дипломат, сразу понял Лыков и застонал от собственной недогадливости. Что стоило, когда осматривал комнаты, сразу обратить на него внимание и взять?! Тогда остался бы в живых Витек Жедь и сам он не сидел в этом подвале, среди кадок, разбитых банок и бутылок, как глупый мышонок, попавшийся в мышеловку.

Просунув в отдушину ствол «парабеллума», Аркадий тщательно прицелился и выстрелил, метясь в автомобиль. Мимо!

Мешают заросли, и пуля прошла совсем рядом, тупо чмокнув в ствол дерева.

«Спокойно, — приказал себе Лыков, прищуривая глаз. В голове гудело, руки дрожали, но единственным выходом казалось заставить Котенева и водителя „жигулей“ остановиться, не дать им выехать со двора. Тогда они будут вынуждены вступить в переговоры. — Спокойнее целься, спускай курок плавно».

Еще один выстрел. Опять мимо, а машина уже вылетела за ворота и, подняв облако пыли, понеслась по дороге.

Аркадий дико завыл и, забыв про боль в голове, про саднивший рот, про ободранные ладони, метнулся к другой отдушине, надеясь оттуда достать беглецов пулей, заставить остановиться, повернуть назад.

Однако увиденное Лыковым повергло его в ужас — перед домом остановились милицейские машины, и из них, сноровисто изготовившись к бою, высыпали люди в пуленепробиваемых жилетах и касках, с автоматами в руках. Развернулись цепью, охватывая участок и особняк.

— Вот вам, вот! — в исступлении закричал Лыков, выпуская пулю за пулей в этих ненавистных ему людей, уже совершенно не отдавая себе отчета в том, что он делает, и только понимая одно: если они наденут на него наручники — это смерть!

Глава 5

— Вот он, «парабеллум»! — прислушавшись к звукам выстрелов, определил Иван. — Здесь драконы, здесь!

Выскочив из машины, он следом за Бондаревым поспешил к особняку. Впереди рассыпались в цепь ребята из группы захвата, уже успевшие преодолеть забор и охватывавшие полукругом дом, стоявший среди зарослей. Скоро они замкнут кольцо, и преступнику, засевшему в подвале, некуда будет деться.

Добежав до каменных столбов, на которые была натянута проволочная сетка ограды, Купцов и Бондарев встали за ними, прячась от пуль. Подоспел начальник местного уголовного розыска. Встав рядом с Иваном, вытащил из кармана форменных брюк с выпоротым кантом носовой платок и, вытирая мокрое лицо, сообщил:

— Ушел ваш Котенев.

— Как ушел? — оглянулся на него Купцов.

— На машине, — пряча платок, объяснил начальник розыска, — во дворе наготове «жигули» стояли, на них и ушел. Наш сотрудник пытался задержать, но не удалось, а когда подошла машина, то из «жигулей» начали стрелять по скатам, пробили, собаки, и ушли. Рация подвела, — прислушиваясь к доносившимся со стороны особняка выстрелам, начал оправдываться он, — техника старая, отказала. Один из наблюдавших за дачей побежал позвонить, а потом занял позицию позади дома. Ну а мы пока подъехали…

— Значит, в подвале кто-то из драконов, — заключил Бондарев. — Но как он там оказался?

Иван считал выстрелы «парабеллума» — когда счет дойдет до восьми, надо ждать некоторого перерыва: преступник будет перезаряжать, менять обойму. За эти секунды ребята смогут подтянуться почти вплотную к подвалу и займут исходную позицию для последнего броска и задержания дракона.

— Дороги перекрыты? — загибая для верности пальцы, чтобы не сбиться при подсчете выстрелов, уточнил он.

— Обязательно, — подтвердил начальник розыска, — городок маленький, отыщем, а выехать не смогут, попадутся. Сейчас этого надо взять.

Купцов осторожно выглянул — стрельба из подвала прекратилась, парни в бронежилетах моментально пришли в движение и подтянулись еще ближе к дому, а двое успели подняться на веранду.

В узком продолговатом окошечке отдушины как искра мелькнул огонек, хлопнул приглушенный расстоянием выстрел, и пуля ударила в столб ограды, выбив облачко розоватой кирпичной пыли.

— Сейчас, — сдвигая на грудь висевший через плечо мегафон, пробормотал начальник розыска, а Купцов вдруг вспомнил московский аэропорт, негра с таким же мегафоном, рекламировавшего экскурсии на кладбища и обеды в кооперативном кафе. Как же давно это было! Хотя прошло всего несколько часов, а кажется, что в какой-то иной жизни, где не бегут по пыльным дорогам ишачки, не сидят внешне безучастные к окружающему миру седобородые старики с длинными посохами в руках, не журчат арыки, не манят роскошные сады и не ярится на бирюзово-голубом небе добела раскаленное солнце.

— Предлагаю сдаться! — закричал в мегафон начальник розыска. — Вы окружены и сопротивление бесполезно! Бросайте оружие и выходите из подвала!

В ответ снова щелкнул выстрел, потом еще один.

— Не сдастся, — прикуривая, буркнул Бондарев. — Жилетика на мой размер не найдется?

— Нет, вы гости! — отрезал начальник розыска. — Сами управимся.

— «Черемуху» давай, — посоветовал Иван. — Пора!

Словно услышав его, один из милиционеров группы захвата ловко забросил в отдушину патрон со спецсредством. Купцов представил себе, как по подвалу растекается удушливый, вызывающий неудержимые слезы, перехватывающий дыхание газ, не оставляющий никаких мыслей, кроме желания скорее очутиться на свежем воздухе, пока не сожгло слизистую в носоглотке. Теперь стоит подождать минуту-другую, и из какой-нибудь отдушины вылетит на траву «парабеллум», а потом из подвала выползет задыхающийся, кашляющий дракон.

Отвернув рукав, он впился глазами в секундную стрелку.

Приглушенно стукнул еще один выстрел в подвале, и Иван опустил руку. Выйдя из-за столба, не таясь и не обращая внимания на отчаянные знаки парней из группы захвата, пошел к дому. Следом за ним направился Бондарев, бросив начальнику местного розыска:

— Все, пошли…

Стараясь не смотреть на тело Лыкова, распростертое у стены подвала, Иван прошел туда, где за кадками и ящиками с яблоками обнаружили убитого Жедя.

— Значит, тот — Лыков? — полуутвердительно спросил Бондарев, зажимая нос платком. В подвале еще не выветрился запах «черемухи», и на глаза набегали слезы, мешая смотреть.

— Да, — кивнул Купцов и направился к выходу. Что здесь делать? Все закончено, теперь предстоит работа по осмотру места происшествия.

Сейчас придут прокурор, судмедэксперты и криминалисты, соберут гильзы, отыщут оружие, тщательно осмотрят дом и участок, сад и гараж, следователь напишет протокол, вещественные доказательства отправят на экспертизу, а тела драконов в морг.

Надо искать Котенева и того, кто был с ним в доме…

* * *

Лука гнал по закоулкам городка, не снижая скорости, только взвизгивали покрышки на резких поворотах да тучами поднималась пыль, долго стоявшая в неподвижном воздухе, прокаленном зноем. Бормоча под нос ругательства на непонятном языке, грек ловко крутил баранку.

Михаил Павлович, прямо через заднее стекло метко выстреливший из браунинга по колесам милицейского уазика, тревожно оглядывался, боясь снова увидеть позади погоню, но дорога была пуста.

Свернули в узкий проулок, и Александриди посигналил у ворот дома, спрятавшегося за высоким забором. Ворота немедленно распахнулись, и «жигули» влетели во двор.

С крыльца навстречу вылезавшим из машины гостям спускался пожилой человек в европейском летнем костюме и расшитой тюбетейке. Его загорелое лицо светилось радушием, но темные глаза, прятавшиеся под набрякшими веками, глядели озабоченно.

— Нехорошо у нас получилось, Саттар, — протягивая ему руки, прищелкнул языком Лука. — На тебя надежда, дорогой!

— Слышал уже, слышал, — по очереди пожимая руки каждого гостя, откликнулся хозяин. — Правда, нехорошо. Но я все для вас сделаю, все. Проходите в дом, скорее!

Он повел их к крыльцу, услужливо распахнул двери, ввел в просторную комнату и показал на расстеленные на полу ковры с мягкими подушками:

— Отдохните здесь, я на минуту отлучусь.

Александриди, скинув обувь, повалился на ковер и, схватив с подноса, стоявшего на маленьком низком столике, бутылку пепси, жадно припал губами к горлышку.

Михаил Павлович тоже снял обувь и, тяжело ступая по ворсистым коврам, подошел к окну, выходившему во двор. Там, около «жигулей», на которых они только что приехали, стояли хозяин дома и двое молодых мужчин в трикотажных спортивных костюмах, держа в руках ящички с инструментами. Судя по жестикуляции Саттара, он приказывал мужчинам что-то сделать и объяснял, как лучше выполнить его распоряжения. Мужчины в трикотажных костюмах открыли свои ящички, достали инструмент и сноровисто начали разбирать машину.

На глазах изумленного Котенева они подвели под нее домкраты, сняли колеса, вынули лобовое стекло, потом заднее и занялись дверями. Саттар немного постоял в тенечке, наблюдая за их работой, а потом вернулся в дом.

— Через час, самое позднее через два, машины не будет, — довольно потирая коричневые ладошки, сообщил он. — В первую очередь будут искать кого? Машину!

— Не «кого», а «что»! В данном случае речь идет о неодушевленном предмете, — лежа на ковре вверх животом и лениво покуривая сигарету, назидательно поправил его Лука, видимо почувствовавший себя в полной безопасности.

— Правильно, дорогой, — ничуть не обидевшись, согласился Саттар и ласково улыбнулся греку. Налив себе чаю из расписанного розами пузатого фарфорового чайника и скрестив ноги, он уселся неподалеку от Александриди на ковре, подсунув под тощий зад пару мягких подушек. — Ты у нас ученый человек, — мелкими глотками прихлебывая чай, продолжил он, — все знаешь. Машины не будет — вас не будет. Машина что? Куча железа. Человека труднее прятать, но у него ум, а машина железо глупый.

— Скажи своим, — приподнялся на локте Александриди, — чтобы не вздумали тащить детали на базар.

— Хоп, — заулыбался Саттар, собирая вокруг глаз ласковые морщинки и похлопывая ладошкой по колену. — Так и будет, да.

Он допил чай и, обтерев руки полотенцем, вынул из кармана пиджака длинный костяной мундштук с резьбой. Вставил в него американскую сигарету и прикурил от золоченой зажигалки. Михаил Павлович, по примеру грека растянувшийся на ковре, только молча покосился на небрежно брошенную хозяином пачку «Мальборо» — такие сигареты среди местной публики продают по умопомрачительным ценам.

Лука погладил себя по животу и, глядя в потолок, расписанный восточными узорами, словно покрытый ярким, невесомым покрывалом, буркнул:

— Мы не завтракали. Распорядись и приготовь нам комнаты. И еще, я хочу позвонить.

Хозяин вновь закивал, заулыбался, выражая полную готовность всем, чем только может, услужить гостям. Котенев рассмотрел Саттара ближе — под глазами изрезанные морщинками мешки, покрытая несходящим загаром кожа ноздреватая, с едва заметным сероватым оттенком. Видимо, гостеприимный хозяин серьезно болен, но старательно скрывает это.

Впрочем, какое Михаилу Павловичу дело до состояния здоровья Саттара, если сейчас надо думать о себе!

Сколько он тут просидит — день, неделю, а потом что? Ведь надо же будет когда-то вылезать из убежища и отправляться обратно в Москву, выходить на работу после отпуска. А как выходить на службу, коль скоро здесь появились милиционеры и еще неизвестно, чем закончились приключения в оставленном доме, где его поджидала засада бандитов. Вдруг кого из милиционеров подстрелили? Тогда они совсем озвереют и перевернут вверх дном весь городишко.

— Пойду узнаю, как дела в вашем доме, — словно подслушав его мысли, поднялся Саттар. — Завтрак подадут.

Подарив гостям улыбку, он вышел.

— Гнусная история, — дождавшись, пока за ним закроется дверь, повернулся к Котеневу Лука. — Нам только этих разбойников не хватало для полноты ощущений. Кстати, вы намерены и дальше таскать с собой пушку? Может быть, лучше сдать ее хозяину на хранение?

— Если бы я ее с собой не таскал, вы сейчас давали бы объяснения милиционерам или архангелы открывали перед вами райские врата, — огрызнулся Михаил Павлович.

— Не злитесь, — примирительно ответил грек, — нам еще многое предстоит сделать вместе. Зачем портить отношения? А насчет райских ворот не знаю, вдруг там меня отправили бы в совершенно иное место?

— Вам виднее, — немного успокоившись, буркнул Котенев. — Чем пытаться меня разоружить, скажите-ка товарищу по несчастью, что будем делать дальше?

— Завтракать, — усмехнулся грек, увидев входящего в комнату хозяина, следом за которым две женщины внесли подносы с шашлыками, зеленью и фруктами. Поставив их на низкий столик, они поклонились и, не сказав ни слова, ушли.

— Кушайте, кушайте, — устраиваясь рядом со столиком, начал угощать гостей Саттар, — сейчас барашка режут, на обед плов будет. Ай, какой будет плов! Кушайте.

Александриди взял шампур и впился зубами в сочное мясо. Его примеру последовал и Михаил Павлович. Перебираясь поближе к подносам, он словно ненароком выглянул в окно — от машины остался только кузов, сиротливо зиявший голыми внутренностями, даже обшивку салона успели снять. Вокруг кузова, похлопывая по нему ладонями, прохаживались мужчины в тренировочных костюмах, о чем-то негромко совещаясь. «Лихо они управились», — подумал Котенев.

— Всех убили, — открывая бутылку коньяка и разливая спиртное в серебряные чарочки, буднично сообщил Саттар, — никто не остался.

— А милиция? — насторожился грек, перестав жевать.

— О, милиция! — усмехнувшись, поднял руки к потолку хозяин и провел ладонями по гладко выбритому подбородку, словно завершая мусульманскую молитву. — Слава Аллаху, милиция, как всегда, оказалась на высоте. У них никто не пострадал. Преступников было двое.

— И… что, оба? — спросил после некоторой паузы Михаил Павлович.

— Пей, дорогой, — поднял чарочку Саттар и выцедил коньяк. Выбрав себе сочный персик, с наслаждением вонзил зубы в его мякоть и, посмеиваясь, хитро взглянул на Котенева. — Оба убиты, дорогой, оба. Отдыхай, кушай, пожалуйста, шашлык стынет.

— Значит, у вас есть свои люди в милиции, как у Адылова? — закусывая, продолжал расспрашивать Михаил Павлович.

— Мы давно тут живем, — уклонился от прямого ответа хозяин, — все вместе живем. И будем дальше жить. Адылова вспомнил? Большой был человек, у него никто не безобразничал, умел с народом управляться. Разное теперь пишут, но кто может знать правду? Только Аллах!

«Непрост старичок, — откидываясь на подушки, подумал Котенев, — вон как заворачивает и наводит тень на плетень, а у самого небось тоже где-нибудь потайная яма с решетками есть. И послушные люди, готовые на все. Как же, отдам я ему на хранение браунинг, нашли дурака!»

Он покосился на дипломат, брошенный на ковер в углу комнаты, — надо с него глаз не спускать и думать, что делать дальше. Стоит, наверное, переждать здесь несколько дней, пока не уляжется шум, вызванный перестрелкой в особняке, а потом выбираться на волю. Купить билет на самолет или на поезд и отвалить туда, где все говорят на родном языке и не бросаешься в глаза среди местного населения. Если верить Саттару, то бандиты никому ничего уже не смогут рассказать, и, следовательно, шансы затеряться на российских просторах увеличиваются. Для начала он отправится к родителям Татьяны, а там видно будет. С такими деньгами, как у него, можно все купить, не только новые документы. А работа? Да шут с ней — стоит там появиться, как тут же угодишь в руки милиции.

Выпили еще по чарочке коньяка, поболтали, но вяло, явно тяготясь присутствием друг друга, и Саттар повел их показать комнаты. Михаилу Павловичу отвели угловую, с окнами, выходившими во двор, который был уже пуст — от стоявшей там машины не осталось и следа. К его удовольствию, комната оказалась меблированной на европейский манер — с диваном, покрытым ковром, нормальным столом и стульями, полированным буфетом, полным хрусталя. Сунув дипломат под диван, Котенев разобрал чемодан и повесил пиджаки и рубашки на плечики в платяной шкаф. Закурив, повертел ручку настройки стоявшего на столе приемника, поймал музыкальную передачу и завалился отдохнуть. Незаметно он задремал, утомленный событиями дня.

Проснулся оттого, что в комнату кто-то вошел. Открыв глаза, Михаил Павлович увидел Александриди, одетого в длинный шелковый халат.

— Скоро обед, — проходя в глубь комнаты, сказал грек.

Котенев сел, потер ладонями лицо — сколько же он проспал? Солнце стоит высоко, в воздухе дрожит знойное марево, и обедать, честно говоря, совершенно не хочется.

— Я говорил с Москвой, — присев к столу и выключив приемник, сообщил Лука. — Приятная новость: завтра здесь будет Виктор Иванович, наш консультант.

— Проконсультирует? — желчно усмехнулся Михаил Павлович.

— Зря иронизируете, — поджал губы Александриди.

— А что еще остается в нашем положении и тем более в моем? Из одной клетки в другую, да еще со стрельбой, — горько посмеялся Котенев. — Вот она, жизнь состоятельного человека в наше время.

— Перестаньте, — поморщился грек, — все будет нормально. Сергей Владимирович лично справлялся о вас, передавал привет. Если приезжает Виктор Иванович, то дела обустроятся, вот увидите…

В Москве, сидя в рабочем кресле у стола, Полозов настойчиво набирал номер междугородной связи, дозваниваясь до «пришельца из будущего». После звонка Александриди и его подробного доклада о произошедших событиях Виктор Иванович уже успел повидаться с Куровым и обсудить создавшееся положение. И теперь вернулся домой и начал звонить. Наконец соединило.

— Это я, привет! — услышав в трубке знакомый гортанный голос, поздоровался Полозов. — Пришло время повидаться. Хотелось бы, чтобы к моему приезду все было готово.

— Будет, — заверил невидимый собеседник.

Виктор Иванович сказал ему еще несколько слов, отдав малопонятные посторонним распоряжения, и повесил трубку. Пора собираться в дорогу.

Вечером, когда уставшее от собственной ярости солнце садилось и наступали сумерки, несущие призрачную прохладу, в комнате Саттара зазвонил телефон. Отложив арабскую книгу, хозяин дома снял трубку:

— Слушаю.

— Как гости? — не удостоив его приветствием, спросил властный гортанный голос.

— Отдыхают, — лаконично ответил Саттар.

— Звонили наши друзья, — ворчливо сказали на другом конце провода, — они недовольны старой жесткой бараниной. Чем ты кормишь гостей?

— Понял, — заверил хозяин дома, — к завтраку будет только молодая.

— Хоп! — В трубке раздались короткие гудки.

Вздыхая и бормоча молитвы, Саттар положил трубку и прошаркал к лестнице, ведущей во двор. По дороге он заглянул в комнату на первом этаже, где ужинали двое мужчин, утром разобравших машину гостей. Сейчас они были одеты в легкие брюки и футболки. Поманив пальцем одного из них, хозяин дома пошептал ему на ухо и, тяжело отдуваясь, поднялся по лестнице наверх. Остановившись перед дверью комнаты Луки, постучал и, дождавшись разрешения, вошел.

Александриди сидел перед телевизором Обернувшись, он поверх спинки кресла поглядел на Саттара.

— Тебе чего? Хочешь, чтобы я разрешил продать на рынке хотя бы колеса? Ах ты, старый жулик, не жадничай, всех денег не скопишь.

— Вах, — укоризненно покачал головой хозяин, — у меня душа болит, потому и зашел. Хотел узнать, всем ли ты доволен?

— Да, нормально, иди, — милостиво разрешил грек, поворачиваясь к телевизору.

— Не откажи в просьбе, — заискивающе прогундил Саттар, подлаживаясь под угодливый тон восточных нищих.

— Какие просьбы? — досадливо дернул голым плечом Лука.

— Гость большой приезжает, сам знаешь, а я волнуюсь, душа болит, места не находит…

— Короче давай.

— Погляди, все ли я так сделал, — попросил хозяин. — Ты лучше меня знаешь привычки Виктора Ивановича, может, подскажешь чего, а я в долгу не останусь.

— Ладно. — Грек взял рубашку и, накинув ее на плечи, пошел к двери. — Мишка что делает?

— Лежит, думает, — торопливо забегая вперед и распахивая перед Александриди дверь, сообщил Саттар.

Он показал Луке комнаты, приготовленные для гостя, а потом повел во двор — смотреть барана. Грек откровенно зевал, слушая болтовню старика, и мечтал поскорее отвязаться от него и вернуться к телевизору.

— Сюда, — открывая дверь хозяйственной пристройки, пропустил гостя вперед хозяин.

Александриди шагнул за порог и тут же почувствовал, что шею ему захлестнула тонкая прочная петля. Он хотел закричать, вырваться, но горло сдавило, а в спину сзади уперлись коленом и затягивали витую шелковую петлю все туже. Последнее, что увидел в своей жизни хитроумный грек, было лицо Саттара, забежавшего вперед и с нескрываемым жадным наслаждением заглядывавшего в лицо теряющего сознание гостя.

— Готов. — Мускулистый мужчина в футболке опустил тело грека на земляной пол и, смотав удавку, убрал ее в карман брюк. — Куда его?

— Обыщи и в раствор, — распорядился хозяин. — Вещи уберете из комнаты.

Мужчина вытащил длинный деревянный ящик, поставил на козлы и налил в него цементный раствор. Наклонившись, легко поднял тело Луки и опустил в раствор. Потом начал заливать его цементом, старательно распределяя густую кашицу по всей длине ящика. Вынутое из карманов удавленного он свалил в угол на расстеленный цветастый платок.

Закончив работу, мужчина ополоснул руки и, завязав платок в узел, вышел из сарая, погасив свет…

Когда Саттар поднялся в комнату Луки, там уже было чисто прибрано. Сердито ворча, старик подошел к работающему телевизору и выключил его, бормоча об экономии электричества. Возвращаясь к себе, он на минутку задержался у комнаты Котенева, прислушавшись, что делается за дверями. Там тихо мурлыкал приемник, из щели тянуло запахом табака и поскрипывали пружины дивана под тяжестью тела ворочавшегося с боку на бок Михаила Павловича.

Удовлетворенно усмехнувшись, хозяин тихо побрел к себе, благодаря Аллаха за прожитый день и прося его милостей на завтра.

Проснулся Михаил Павлович рано — за окнами голубовато-серое предрассветное небо, чуть отливающее перламутром, щебечут беззаботные птицы в саду и слышится шум воды из шланга поливальщика, работающего во дворе. Негромко перекликаются на местном языке какие-то люди, разговаривая о своих повседневных делах и заботах; проехала по улице машина, отдаленно прошумев мотором, и опять слышны только тихие голоса и щебет птиц в ветвях.

Уставившись в потолок, Котенев задумался, как ему выбраться отсюда — вспомнилась шумная, пыльная Москва, толпы народа, среди которого легко стать абсолютно незаметным чужому глазу. И вообще, там, дома, в родном городе, все так привычно и знакомо, вот только как туда попасть?

Надеяться на помощь хитроумного грека? Ведь он вывез его сюда, вовремя предупредил об опасности, и если бы так внезапно не объявились бандиты, рыскавшие по их следу, то и из гостеприимного особнячка Лука увез бы Котенева тоже без особых осложнений. Дать ему денег, попросить достать билет на поезд, где, слава богу, никого из пассажиров не регистрируют, и исчезнуть отсюда? Или подождать, пока приедет консультант фирмы Виктор Иванович, и послушать, что он станет предлагать в сложившейся ситуации? Ежели взялись Куров и компания за дело, так пусть доводят его до конца.

Поднявшись с дивана, Михаил Павлович подошел к окну, приоткрыл его и выглянул во двор — двое вчерашних мужчин деловито свежевали барана. Рыжая жесткошерстная собака с обрубленным хвостом, облизываясь длинным розовым языком, ходила кругами около таза с требухой и виляла своим обрубком в надежде, что ей удастся поживиться свежатинкой. Над тазом, небрежно прикрытым марлей, роем вились жирные мухи, и Котеневу подумалось, что такие же мухи появились бы и в подвале оставленного ими особняка, если бы не приехали милиционеры.

При мысли о милиции настроение испортилось — если раньше, еще до того, как он выстрелил по их машине, можно было бы посмеиваться в ответ на вопросы следствия, рассчитывая на ловкость адвокатов и собственную удачливую неуязвимость, то теперь дело осложняется. Хотя кто докажет, что стрелял именно он? Особенно если выбросить пистолет. С другой стороны, если выбросишь, останешься голеньким и беззащитным.

В углу двора были свалены длинные бетонные блоки. Скользнув по ним безразличным взглядом, Михаил Павлович отошел от окна и начал одеваться. Кобуру с браунингом он опять пристроил на прежнее место, напомнив себе пословицу, что береженого Бог бережет.

В дверь комнаты тихонько постучали.

— Да, открыто, — ответил Котенев.

В комнату просунулась покрытая тюбетейкой голова Саттара. Лицо хозяина сморщилось в улыбке, и он бочком протиснулся внутрь, не переставая улыбаться:

— Гость уже встал? Ай, как рано. Неужели разбудили мои люди во дворе?

— Нет, привычка.

— Понимаю, понимаю. — Хозяин погладил ладонью морщинистую шею, выглядывавшую из ворота белой сорочки, и заботливо поинтересовался: — Как спали, хорошо?

— Спасибо, нормально, — поблагодарил Михаил Павлович, включая приемник. Передавали легкую музыку.

— Завтрак сейчас готов будет, — сделав приглашающий жест в сторону двери, сообщил Саттар. — Умыться подадут.

Спустившись вниз, Котенев увидел сидящего на ковре Виктора Ивановича — подложив под себя множество подушек, он восседал как падишах в гареме, не хватало только кальяна и танцующих наложниц.

«Быстро он, однако, — подумал Михаил Павлович, — неужели так запахло жареным, что бросил все дела и примчался? А где Александриди, почему его не видно?»

— О, какие люди собрались в этом доме, да будет благословенна его крыша, как говорит наш хозяин, — засмеялся Полозов, пытаясь привстать, чтобы поздороваться с Котеневым. Но это ему не удалось, и он с извиняющейся улыбкой просто протянул руку, не вставая с подушек. — Как настроеньице после приключений?

— Среднее, — не стал скрывать Михаил Павлович. — Где Лука? Неужели еще спит?

— Уехал по делам, — закрывая двери за женщинами, приготовившими стол для завтрака, ответил Саттар.

— Так рано? — подкладывая под себя подушки, удивился Котенев.

— Еще ночью, — тонко улыбнулся хозяин. — Он занятой человек, а вы крепко спали, и нам не хотелось нарушать ваш отдых. Кушайте, пожалуйста.

— Почудили вы тут, — снимая с шампура мясо, усмехнулся Полозов, — пошумели, постреляли…

— Это не мы, — наливая сок, заметил Михаил Павлович.

Виктор Иванович метнул на него быстрый взгляд: ершится, бравирует, а у самого небось на душе кошки скребут, мыслишки разные бродят, сомнения одолевают? Вспомнилось, как закаменел лицом Сергей Владимирович Куров, узнав о случившемся здесь, как дернулась в нервном тике его гладко выбритая щека и недобро сузились глаза: он начинает новое большое дело, которое может серьезно осложниться из-за досадного происшествия.

«Луке и Саттару дашь долю, — процедил тогда Куров, не поднимая потемневших глаз на своего друга и советника, — какую заслужили. Если Саттар говорит, что ценности при Мишке, то слетай сам, проследи. И не медли, Виктор!..»

И вот он здесь, сидит за низким столиком в компании улыбчивого Саттара и Мишки Котенева, а Александриди лежит замурованный в бетон — его доля уже взвешена и отмерена: слишком многое знал хитроумный и фатоватый Лука. Знание, как говаривали древние, приносит только страдания. Теперь надо отмерять и взвешивать остальным.

— Не будем ворошить то, что прошло, — примирительно сказал Полозов, вытирая губы салфеткой, — разве когда-нибудь предприимчивый, свободный, яркий человек, не похожий на других, не подвергался у нас гонениям? Да во все времена! И кто только его не гонял, особенно если у такого человека водятся деньги. Чиновничьей посредственности и завистливым обывателям этого вынести просто невозможно. Они начинают буквально задыхаться от «неприличия» его поведения и пытаются засунуть делового человека в прокрустово ложе собственных мерок. А он, к их огорчению, не вмещается — вылезает то там, то тут. Не вписывается в обстановку! По прошествии времени мы ломаем головы над вопросом — почему яркая личность всегда имеет трагическую судьбу? Лицемеры. Сейчас надо хорошо думать, как избежать трагедий. Согласны?

— Наверное, — пожал плечами Котенев. — В моем положении остается уповать на вашу помощь.

— Сергей Владимирович не зря просил меня лично приехать, не надеясь только на Александриди, — веско сказал Полозов.

Михаил Павлович не ответил. Взяв из вазочки давно исчезнувшую с прилавка конфету «Белочка», он начал разглядывать фантик — белочка на сине-голубом фоне была страшноватенькая и казалась больше похожей на диковинной породы мартышку, зажавшую в лапах кокос, чем на милого, всем знакомого зверька. Ничего не скажешь, постарался художник. Чьи же это конфетки, какой фабрики, неужели из столицы? Да, действительно. Наверное, привез Виктор Иванович?

— Как поживает уважаемый Сергей Владимирович? — заулыбался Саттар, заправляя в мундштук сигарету.

— Он сейчас занят созданием совместного предприятия, — отвалился на подушки консультант. — Здесь трудно становится реализовать деньги, надо думать о контактах с Западом.

«Вот так, — мысленно усмехнулся Котенев, — они уже думают о контактах с Западом!»

— Да, — заметив на губах Михаила Павловича тень улыбки и не поняв ее истинного значения, но растолковав ее как знак недоверия, подтвердил Виктор Иванович. — Системе становится тесно в рамках страны.

— Какой системе, что вы имеете в виду? — переспросил Котенев, отправляя в рот конфету.

— Систему теневого перераспределения благ, — засмеялся Полозов. — Ведь все мы привыкли делить людей на «своих» и «чужих». Помните, как в детстве, когда враждуешь с ребятами из соседнего двора или микрорайона? Каждый мальчишка проходит через это. Там тоже «свои» и «чужие». Человек вообще очень быстро усваивает такие понятия и принимает условия круговой поруки. И вот теперь, когда мальчики и девочки подросли, стали партийными, советскими, общественными работниками, обосновались в сфере торговли и материального производства, в сельском хозяйстве и научных учреждениях, вступили в творческие союзы и добились признания в искусстве, они тянутся к системе! Но войти в нее сможет только тот, от кого реально зависит нечто!

— Прекрасно, и что же дальше?

— А дальше действует известный принцип: от каждого по способностям, каждому по труду, — осклабился Виктор Иванович, и, глядя на него, подобострастно заулыбался Саттар. — Один способен достать, устроить, пробить, и, судя по тому, как и что он делает, ему перепадает от системы, способной удовлетворить практически любые потребности: все пробить, достать, устроить кого угодно и куда угодно. Но в зависимости от положения индивида в иерархии системы, а также степени его полезности он и получает блага — одни за приличное вознаграждение, сурово именуемое в уголовном законодательстве взяткой, другие за презент, а третьи просто по телефонному звонку, в обмен на подобную же любезность, когда она от них потребуется. Система уже создала свое право и неукоснительно блюдет его, регламентируя даже контакты и родственные связи: дочь заместителя министра выходит замуж только за сына заместителя министра, сын министра женится на дочери другого. После смерти начальственная элита тоже не смешивается с простолюдинами, а отправляется на свой, начальственный погост, как это предписано системой — великой и всемогущей, никого не отпускающей от себя! Если оступился или предал систему и входящих в нее, то против тебя пустят в ход ее возможности — информационные, правовые, физического воздействия — и сомнут, уничтожат. Свое элитарное общество, своя мораль, своя среда общения и обитания. Ей, системе, тесно, поскольку в нее входит множество богатых и супербогатых людей. По их желанию другие люди могут обосновать все, что заблагорассудится, вплоть до перехода страны на капиталистический путь развития. Деньги, друзья мои, деньги! Они хотят делать новые деньги и выходить с ними на мировой рынок, получая свободно конвертируемую валюту… Э, да что это вы зеваете, Михаил Павлович? Не выспались или неинтересно? Простите, увлекся.

— Я сделаю кофе, — докурив, поднялся Саттар. — Вы будете?

— Приноси, посмотрим, — небрежно отмахнулся Полозов и повернулся опять к Котеневу: — Хотите уехать?

— Конечно.

— Решим, как лучше это сделать. Здесь тоже страшные дела творились, — погрустнел Виктор Иванович, — сколько людей пропало, сколько светлых умов. Хорошо, что еще остались такие, как наш хозяин.

— Да, — зевнул Михаил Павлович.

Саттар принес поднос с кофейником и чашками, разлил ароматный кофе. Котенев взял чашку, пригубил — по телу сразу пошла теплая волна, но потом она подобралась к сердцу, которое вдруг стало биться редко и неровно, отказываясь гнать кровь по жилам, распространилась до головы, сделав ее пустой и странно легкой, а веки совсем тяжелыми.

— М-м-м, — с трудом открывая глаза, промычал Михаил Павлович.

— Что ты ему дал? — прикурив, спросил Полозов у Саттара.

— Клофелин, — буркнул тот. — Слушай, лошадиную дозу выпил, а никак не свалится.

Привстав, хозяин дома подполз по ковру на четвереньках ближе к гостю, заглянул ему в глаза.

Михаилу Павловичу показалось, что зрачки Саттара невообразимо расширяются и становятся похожими на темные тоннели, куда его влечет непознанная сила, которой нет возможности сопротивляться. В глубине тоннелей вроде бы вспыхивают искры, похожие на всполохи дальних зарниц, еще более заметные в сгущающейся темноте, клубящейся, как едкий дым или жуткий, черный туман. И он, повинуясь наитию, сделал шаг в один из тоннелей.

Сразу стало легко и свободно, как будто с плеч упала неимоверная тяжесть, давившая его в последнее время, грудь поднималась в такт шагам, живительный свежий воздух проникал в легкие, и где-то там, далеко, все уменьшалось в размерах, оставались у входа в тоннель Виктор Иванович и хозяин дома на тихой улочке незнакомого азиатского городка.

Но тут Саттар — маленький, уже почти неразличимый из-за разделявшего их расстояния — вдруг взмахнул рукой и набросил на него темное покрывало. И сразу опять стало нечем дышать…

— Все, — закрывая веки Котенева, отполз назад Саттар. — Можно убирать?

— Он что… э-э… — испуганно выпучил глаза Полозов. — Уже?

— Без сознания, — усмехнулся хозяин.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату вошли прислужники. Осторожно ступая по коврам, подняли бесчувственного Котенева и потащили к выходу. Глухо стукнул какой-то предмет, упав на застланный коврами пол. Саттар шустро подполз и поднял маленький браунинг.

— Не надо, — брезгливо поморщился Виктор Иванович. — Зачем это?

Хозяин быстро догнал выходивших мужчин и сунул одному из них пистолет. Тот, взяв ноги Котенева под мышку, спрятал оружие в карман брюк.

Полозов подошел к окну. Через пару минут через двор пронесли спеленутый в старые простыни длинный тюк, и мужчины-носильщики скрылись со своей страшной ношей в дверях сарая. Сейчас там на козлы поставят очередной ящик, уложат в него тело и зальют раствором, а завтра он займет свое место среди таких же бетонных блоков, сваленных в углу двора.

— Тебе не страшно жить, имея во дворе собственное кладбище? — втянув голову в плечи, не оборачиваясь спросил Виктор Иванович.

— Все в руках Аллаха, — проводя ладонями по подбородку, ответил Саттар, — человек приходит на свет голым и голым уходит. Его встречают и провожают руки других людей, за них и надо молиться.

— Где его вещи? — отходя от окна, поинтересовался Полозов.

— Все наверху. Принести?

— Не надо, пойдем сами, посмотрим. Ключи от чемоданов у тебя?

— Вот. — Хозяин дома показал связку ключей на тонкой цепочке, которую он успел вытянуть из кармана Котенева.

Поднялись наверх, вошли в комнату, еще хранившую запахи ушедшего навсегда Михаила Павловича.

Саттар нагнулся и вытащил из-под дивана дипломат, подал его консультанту, предварительно обтерев несуществующую пыль рукавом светлого пиджака, и этот, почти такой же, как в российских деревнях, жест как-то умилил Виктора Ивановича и заставил на минутку пожалеть старика.

— Присядь, — кивнул он на стул, — в ногах правды нет.

Взяв ключи, он начал возиться с замком дипломата, но хитрый цифровой набор не поддавался. Обозлившись, Полозов плюнул и приказал:

— Кислоту давай, в замок капнем.

— Не надо, не надо, — замахал на него сухими ладошками хозяин. — Я инструмент принесу, откроем.

Он ушел и вернулся с ящичком инструментов, скинул пиджак и с полчаса возился с дипломатом. Полозов, напряженно сопя, курил у него за спиной, заглядывая через плечо и горя нетерпением взглянуть на добычу. Да, теперь придется поделиться с Саттаром, но это уже мелочи.

Наконец замочки открылись. Увидев содержимое дипломата, Виктор Иванович быстро опустил его крышку.

— Получишь свой процент, — буркнул он Саттару, собиравшему инструменты…

Вечером, отдыхая в своей комнате, Полозов раздумывал. Доллары, золото, камни — все собирал покойный Котенев. Виктор Иванович зябко передернул плечами, представив себе, как еще живого, но находящегося без сознания Михаила Павловича замуровали в бетонный раствор.

Наследником покойного стали Куров и его команда. Хомчик ничего о них не сможет рассказать, впрочем, как и Лушин, — все проверено, и осечки не произойдет. Оставшихся после провала дела Котенева предпринимателей возьмет под свою руку Сергей Владимирович. Конечно, милиционеры там порезвятся, разломают отлаженный механизм бизнеса, разорвут связи предпринимателей с поставщиками и сбытчиками, многих посадят на скамью подсудимых. А все из-за чего — из-за глупости, из-за вшивого придурка, сколотившего банду и решившего взять свой банчок в игре сильных. Как же он не к месту вылез со своими инициативами, уголовник проклятый! Спутал карты, поломал планы, а как было бы славно оставить дело в руках Мишки и постоянно сосать с него деньги, вкладывая новые средства и имея приличные дивиденды. Ладно, хоть касса Котенева покрывает расходы.

Теперь фирма Михаила больше не существует — уцелевшие обломки поглотят другие, а ценности пойдут в кассу сильного. Таковы правила игры — переспи ночь с бедой и встречай новый день!

Сняв трубку телефона, Виктор Иванович набрал местный номер.

— Джума Юнусович? Это я, привет.

— Салам, — ответил ему знакомый гортанный голос «пришельца из будущего».

— Хочу завтра улететь, дела закончены. Осталось немногое. Поможешь?

— Обязательно, — заверил Джума. — Как тебе у нас?

— Нормально. Проследи, чтобы завтра не задержались с отправкой.

— Хоп! — И короткие гудки в трубке…

Ближе к полудню следующего дня в ворота усадьбы Саттара втиснулся грузовик с краном. Сам хозяин, стоя на дворе, отсчитал водителю деньги и, прицокивая языком, попросил:

— Сбрось, дорогой, где-нибудь эти блоки. — Сухая рука Саттара показала на громоздившиеся в углу бетонные параллелепипеды. — Одни расходы, слушай! Хотел строиться, да не пригодились, а теперь мешают. Лучше отвези туда, где дорожная стройка. Пусть пригодятся людям. Неудобно, понимаешь, — понизив голос, он взял водителя под руку и заглянул ему в глаза, — я старый человек, за деньги их мне достали, а если все увидят, скажут: Саттар совести лишился и ума, то покупает, то выбрасывает, а? Когда сделаешь, я добавлю, клянусь Аллахом!

— Сделаем, — успокоил его водитель и, забравшись в кабину, развернул стрелу крана.

Двое мужчин в грязных тренировочных костюмах помогли зацепить крюк крана за толстую стальную скобу, вмурованную в бетон, и первый блок, покачиваясь в воздухе, поплыл к кузову. За ним последовал второй, третий, четвертый… Теперь уже никто не мог бы с точностью сказать — даже сам хозяин и его верные слуги, — в каком из блоков лежит Лука, а в каком Котенев.

— Спасибо тебе, спасибо, — провожая выезжавшую со двора машину, кланялся и благодарил Саттар.

Водитель вырулил на дорогу и погнал по ней к окраине. Сзади наглухо закрылись ворота усадьбы.

Через полчаса пути машина притормозила у заброшенной стройки. Надев рукавицы, водитель развернул стрелу крана и зацепил крюк за скобу первого блока. Заскрипели тросы лебедки, блок опять закачался в воздухе и рухнул в бурьян. За ним последовали остальные, упав друг на друга, как сваленные в кучу огромные тупые карандаши.

Здесь, никому не видимые под слоем бетона, нашли свой последний приют Михаил Котенев и Лука Александриди, бывшие еще совсем недавно частичками воспетой Полозовым системы, но отторгнутые ею за ненадобностью и уничтоженные ею, чтобы сохранить саму себя, — поскольку, став известными «чужим», они сами стали для нее чужими…

— Скоро придет машина, — укладывая вещи, сказал Саттару собравшийся уезжать Виктор Иванович.

— Добрый путь, — поклонился хозяин, открывая перед гостем дверь. — Не надо беспокоиться, чемодан отнесут.

— Ты всем доволен? — спускаясь по лестнице, приостановился Полозов. — Может быть, что-нибудь не так? Ты скажи, мы все-таки старые друзья.

— Все хорошо, все, — заулыбался Саттар.

— Тогда по рюмочке на прощание, — вытянул из заднего кармана брюк плоскую фляжку Виктор Иванович. — Так сказать, посошок на дорожку, по нашему обычаю.

— Я сейчас принесу приборы, — сделал движение хозяин, но гость удержал его:

— Не надо, выпьем из колпачка, по-походному. Ну!

Налив в колпачок фляжки коньяк, он протянул его Саттару. Тот принял и выпил, полез за сигаретами. Виктор Иванович запрокинул горлышко фляжки над широко открытым ртом. Обтерев губы ладонью, усмехнулся:

— Прости, иногда хочется нервы успокоить.

Хозяин понимающе кивнул и щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Спустились во двор, где уже ждала белая «Волга». Один из неразговорчивых мужчин уложил чемодан Полозова в багажник. Шофер открыл дверцу.

— Прощай, Саттар, — прижал старика к груди Виктор Иванович.

— Счастливого пути.

Усевшись на заднее сиденье и положив на колени дипломат Котенева, Полозов помахал рукой, и машина выехала за ворота.

Вернувшись к себе, Саттар достал новую сигарету, вставил ее в мундштук и, прикурив, открыл окно. Когда он повернулся, чтобы направиться к сундуку и еще раз полюбоваться полученными от гостя ценностями — так и манил жемчуг, стояли перед глазами желто-красноватые кругляшки золотых монет царской чеканки, — его желудок вдруг пронзила острая боль. Старик согнулся, выронив мундштук и прижав ладони к животу. Боль не проходила, внутри словно жгло каленым железом и резало бритвами, отдавая иглами в сердце, печень, позвоночник.

— Шакал! — просипел Саттар, падая на колени. «Вот почему он пил из горлышка», — мелькнуло в туманящемся сознании.

С усилием добравшись до телефона, он снял трубку и, непослушным, негнущимся пальцем едва попадая в дырки диска, набрал номер милиции — пусть он умрет, но этот шакал и его хозяева тоже не будут жить.

— Слушаю, дежурный…

Фамилии дежурного Саттар не услышал. Новый приступ дикой боли скрутил его и бросил на ковер. Изо рта старика хлынула темная кровь.

— Алло! Кто звонит? — пропищало в болтавшейся на шнуре трубке, а потом раздались короткие гудки.

Вытянувшийся, как будто ставший больше ростом, сухонький Саттар с перемазанным кровью лицом лежал на ковре.

Открылась дверь, и, неслышно ступая, в комнату вошел один из мужчин в тренировочном костюме.

Аккуратно загасив сигарету, упавшую рядом с покойным, он нажал на рычаг телефонного аппарата и, дождавшись гудка, набрал номер.

— Джума Юнусович? — услышав гортанный голос на том конце провода, спросил он. — Случилось большое несчастье. Старый Саттар почувствовал себя плохо и умер.

— Это для всех нас большая потеря, — вздохнул Джума и, помолчав, распорядился: — Надо все сделать как положено. То, что оставил ему гость, вечером привезете ко мне.

Положив трубку, мужчина обошел лежавшего на ковре Саттара и спустился вниз. Открыв дверь комнаты, в которой занимались стряпней женщины, он сказал:

— Старый хозяин умер. Вы можете оставаться жить в этом доме. Скоро тут будет новый хозяин…

* * *

Еще издали завидев взбирающийся по горному серпантину грузовик с краном, один из молчаливых мужчин откинул клеенчатый фартук на коляске мотоцикла и достал из нее белый шлем инспектора ГАИ, жезл и куртку из искусственной кожи с милицейскими погонами. На ногах у него уже были надеты галифе и сапоги. Второй мужчина помог ему натянуть куртку и подал шлем. Потом, взяв за руль мотоцикл, увел его за скалу.

Дождавшись появления грузовика, одетый в форму мужчина подал водителю знак остановиться.

— В чем дело? — высунувшись из кабины, закричал шофер.

— Куда ты так гонишь? — подходя ближе и похлопывая жезлом по сапогу, усмехнулся лжеинспектор ГАИ. — На тот свет торопишься?

— А-а-а, знакомый, — расплылось в улыбке лицо водителя. — Мы же с тобой встречались у старого Саттара. Помнишь?

— Помню, помню, — вставая на подножку, буркнул лжеинспектор, — мало ли кто с кем встречался и где.

— Слушай, я тогда и подумать не мог, что ты из ГАИ, — радуясь, что он, похоже, отделается вместо штрафа разговорами, не унимался шофер. — А чего ты у старика делал? Он тебе родственник?

— Помочь надо было человеку, — неохотно объяснил мужчина и открыл дверцу кабины. — Что там у тебя лежит?

— Где? — повернулся водитель, и в этот момент лжеинспектор всадил ему в спину нож — прямо под лопатку.

Сдвинув в сторону сипевшего шофера, он, стоя на подножке, погнал машину к пропасти и, когда понял, что она уже не остановится, спрыгнул. Грузовик на мгновение приостановился на краю, потом его передние колеса словно нехотя перевалили в бездну, и, задрав кузов с краном, он нырнул в провал. Что-то грохнуло, потом еще раз, и, наконец, внизу раздался глухой удар.

Подойдя к кромке обрыва, лжеинспектор заглянул вниз. От машины остались только искореженные обломки, уже успевшие заняться веселыми язычками пламени. Повернувшись, он бегом направился к мотоциклу, на ходу стягивая с себя куртку и снимая шлем…

Глава 6

— Встать, суд идет! — равнодушно произнесла привычную формулу молоденькая секретарь и обвела глазами почти пустой зал. Только на средних скамьях устроились Иван Купцов и не пожелавший оставить его в такой день одного Саша Бондарев.

— Слушается дело…

Опустившись на светлую жесткую скамью судебного зала, Иван оглянулся — где же гражданка Саранина? Сколько еще будет продолжаться эта малопонятная игра, выматывающая нервы, заставляющая не спать по ночам, с тревогой открывать почтовый ящик и ждать «душеспасительных» бесед в политчасти? Почему Саранина упорно исчезает в самые ответственные моменты, почему не пришла на экспертизу и сейчас не явилась в суд? Хочет дешевых эффектов, жаждет вывести его из равновесия и появиться в самый последний момент, сбивчиво пролепетав извинения суду за то, что задержалась, замотанная заботами матери-одиночки?

— Не вертись, — сердито шепнул Бондарев, — нету ее, не пришла.

«Опять сегодня не поставят точку, — подумал Иван, — как пишут в журналах: „Продолжение следует“».

Явно невыспавшийся, средних лет лысоватый судья — с набрякшими под глазами мешками, выдававшими в нем почечного хроника, — скучно задал несколько вопросов секретарю и отложил слушание дела ввиду неявки истца — гражданки Сараниной.

Иван и Саша вышли из зала, спустились по гулкой лестнице вниз. Дождь на улице прекратился, но по небу тянулись тучи, низко повиснув над крышами, подсыхающий асфальт посерел, весело громыхали трамваи, и у гастронома выстроилась очередь за пивом. У мусорного бака дрались из-за черствой, чуть позеленевшей горбушки хлеба воробьи, а в стороне, хитро поглядывая на них, выжидая момент, чтобы по праву сильного урвать свое, переваливаясь с боку на бок, прохаживалась серая ворона.

— Не переживай, — прикуривая, сказал Бондарев. — Она больше не объявится.

— Почему? — покосился на него Иван.

— Рогачев начал ей интересоваться, и она сразу же исчезла, — бросив сгоревшую спичку, пояснил Саша. — Алексей Семенович сам много лет оттрубил в розыске, разбирается что почем. Не вешай носа. Саранина исчезла и даже адреса не оставила. Видимо, у тех, кому ты мешал, миновала надобность в скандале.

— Похоже, — зябко передернул плечами Купцов, хотя на улице было тепло, — только противно, когда не доверяют, а видят в тебе только исполнителя. Сделай то, реши это, беги туда, помогай, спасай, раскрывай. А чуть что случится с тобой, так сразу делают постное лицо и ты вроде бы уже не нужен.

— Сразу мир не переделаешь, — вздохнул Бондарев, — после стольких-то лет нравственной глухоты и слепоты.

— Ага, — согласился Иван, — не переделать сразу, но если ничего не делать, то он никогда не изменится.

Они медленно пошли к метро. Оглянувшись, Купцов увидел, как ворона, сделав стремительный бросок, завладела краюхой и, взмахнув крыльями, понесла ее к своему гнезду, а глупые воробьи бестолково заметались, но, поняв, что добыча упущена, тоже разлетелись кто куда.

— Тебе хотели в аттестацию эту историю записать, — проследив за его взглядом, сказал Саша, — но Рогачев не дал. Заявил, что аттестация не история болезни и, тем более, туда нельзя втискивать чужие болячки.

— К сожалению, он не последняя инстанция, — усмехнулся Иван, — если захотят, все равно впишут. Тем более старику скоро уходить в отставку, а с точки зрения начальства я не лучший преемник. Поэтому готовятся заранее, чтобы были веские основания отказать в назначении на его место. Погоди, вспомнят еще, что Котенев безвестно пропал, чуть ли не испарился вместе с тем человеком, с которым жил в особняке. Где-то они вынырнут? Или обоих уже нет в живых и потому миновала надобность в скандале? Некого больше нам теребить, нет нитки, за которую можно потянуть. Кстати, Лушин и Хомчик начали отказываться от ранее данных ими показаний: я был у следователя, он жаловался, что все отрицают. Значит, неведомыми для нас путями они получили информацию, что ситуация изменилась и можно все валить на исчезнувшего Михаила Павловича? Нет, Саня, мафия сильна, мы ей еще корни не подрубили. Отдали они нам мелочовку и спрятали концы в воду. Задели мы их краем, побеспокоили, но не ликвидировали.

Я думаю, что схема наших драконов выглядела примерно так: убитый Анашкин принес из колонии сведения о богатом человеке, и нашлись люди, готовые выбить из него деньги, не зная того, что за Котеневым и его приятелями стоят более могущественные силы. Если бы не мы, то эти силы сами смяли или поставили себе на службу Лыкова, Жедя и Кислова с Анашкиным. Им тоже нашлось бы местечко в ничем не брезгующей системе… А когда запахло жареным, когда могучие силы, опекавшие Котенева или использовавшие его, поняли, что через него и до них могут добраться, тогда он бесследно исчез, а Лушин с Хомчиком начали путаться в показаниях и изменять их в нужном для себя направлении. Котенева наверняка нет в живых! Надо теперь искать его тело. А также искать тех, кто им руководил в системе. Вот они — настоящие драконы!

— Как же тогда Лыков, Жедь? Кислов плачется в следственном изоляторе, хочет прикинуться душевнобольным, выставляет себя жертвой Лыкова.

— Жертва? — пожал плечами Иван. — Знаешь, когда пытаешься «отработать» назад и понять, почему он пошел на преступление, весьма непросто одновременно быть в шкуре жертвы и преступника. Нельзя понять Лыкова и его компанию, не поняв Котенева и его подельников. Мне кажется, что здесь жертвы и преступники постоянно менялись местами: каждая жертва — преступник и каждый преступник, в свою очередь, — жертва.

— Привыкли все оправдывать бытием, и ты туда же? Украл — жертва системы, убил — тоже жертва? Не правда ли, удобно? Если ты жертва и все мы в какой-то мере жертвы, то перед нами кругом все в долгу: нас обманывали и я обману! И можем ли мы бороться со злом, не увеличивая зла?

— Не вставай на позиции Лыкова, — бросив окурок сигареты, поднялся Иван. — Жить надо по совести.

— А-а, — отряхивая брюки от прилипших к ним соринок, отмахнулся Саша. — Призывы к совести предполагают как минимум ее наличие. Вот смотри: Котенева нет, а его из-за этого никто не признает преступником. Даже если ты будешь точно знать, что его имущество нажито заведомо нечестным путем, ничего не изымешь. И деньги, происхождение которых всем прекрасно известно, останутся семье.

— Его жена убеждена, что он сбежал с любовницей, — горько усмехнулся Купцов, — а любовница уехала к родителям, сдав квартиру. Говорят, собирается рожать.

— Ладно, — взяв под руку Ивана, заглянул ему в лицо Бондарев, — ты лучше скажи, что сам собираешься делать?

— Что делать? Жить… Жить и работать. Если тебя интересует конкретное дело драконов, то не стану скрывать: буду настаивать, чтобы из него выделили отдельным производством дело Лыкова и компании. Думаю, что Рогачев меня поддержит.

— Хорошо, а дальше? Ну, предположим, выделят дело о разбойных нападениях. А другие материалы?

— Другие? — протянул Иван и хитро прищурился: — По ним будем работать дальше. Надо докопаться до тех, кто командовал Михаилом Павловичем Котеневым, его приятелями Лушиным и Хомчиком. Надо найти настоящих драконов…

Ночью Ивану опять привиделся сон, будто он в образе волка вышел на опушку и, подняв лобастую голову к низкому, покрытому серыми тучами небу, тихонько завыл, глядя на медленно опускающиеся снежинки. Незаметно они выстилали поле белым ковром, пряча под холодным покрывалом комья мерзлой земли, остья проросших в давно не паханных бороздах стеблей полыни — горькой травы забвения. Примолкнув, волк побрел через бескрайнее поле, пятная его следами лап, вышел к заброшенной деревне и постоял, чутко прислушиваясь к шумам оставшегося сзади леса и свисту ветра, раскачивавшего все еще висевший на покосившемся колоколенке старой церквушки колокол, у которого лихие люди успели вырвать медный язык. И теперь колокол не мог звонить, раскачиваясь от порывов резкого ветра, но только тихо стонал — протяжно, щемя душу печалью, неизбывностью страданий и запустения.

Ветер выжимал из глаз слезы, и они замерзали жемчужными комочками, скатываясь по шерсти на морде, и не было в том ветре несомых им запахов жилья и дыма растопленных печей, не было запаха свежего хлеба и хлева, полного скотины. Только холод и колючие снежинки.

Повернувшись к ветру боком, волк потрусил дальше, пробираясь между покосившимися избами с заколоченными досками окнами к убогому деревенскому погосту. На бугре, посреди осевших могил, виднелась темная нора, и волк не задумываясь нырнул в нее.

И тут Иван вдруг увидел себя в образе человечьем, на карачках пробирающимся по темному лазу туда, где слабо брезжил свет.

В сухой глинистой пещерке, где едва можно было приподняться, стоя у щели, похожей на амбразуру дота, его ожидал дед, одетый точно так, как он был снят на маленькой фронтовой карточке, ставшей от времени коричневой, — в потертую ушанку, стеганую фуфайку защитного цвета, подпоясанную брезентовым ремнем с тяжелыми подсумками, ватные штаны и разбитые солдатские ботинки с обмотками.

Покуривая самокрутку, дед лукаво щурился, поглядывая на внука, и, дождавшись, пока тот влезет в пещерку, заметил:

— Одинок ты, Ваня? Как волк и рыщешь?

— Одинок, — эхом откликнулся Иван, прислоняясь спиной к жутко холодной, просто-таки ледяной стене пещерки.

— И то, — вздохнул дед. — А я вот стою, смотрю, слушаю и никак не могу понять: отчего композитор Альфред Шнитке в кантате «Легенда о докторе Фаусте» поручил роль дьявола Алле Пугачевой?

Иван удивился и хотел спросить, откуда деду известно про такого композитора и певицу, и еще хотел спросить — может быть, дед слышал Кончерто-гроссо Шнитке, где в финале ропот фаготов каждый раз прерывается глухим деревянным стуком, похожим на стук упавшей крышки того ящичка, в котором уже ни встать, ни сесть? Но дед неожиданно предложил:

— А чего, не надоело мучиться? Оставайся тут со мной, глядеть вместе станем. Отсюда далеко видно! А по весне послушаем, как травка растет…

— Нет! — почему-то испугавшись остаться здесь, в ледяном плену, попятился Иван, судорожно нащупывая за спиной провал лаза, ведущего на волю.

— Ага, нет, ну и ладно, — вдруг согласился дед, — тогда иди, не задерживайся, дел у тебя много. Повидались, и слава богу.

Иван влез в темноту узкого тоннеля и, задевая плечами и спиной за его свод и стенки, пополз наружу, чувствуя, как сдавливает неимоверная тяжесть промерзшей земли, готовой поглотить и оставить тут навсегда.

Выбравшись, он жадно вдохнул свежий воздух и с удивлением заметил, что на воле, за время его пребывания в пещерке, заметно потеплело. И почему-то нет больше деревенского погоста, исчезли покосившиеся избенки, а под ногами протаявшая, но вполне проезжая дорога. Впереди небо очищается от туч и проглядывают куски манящей глаз синевы — бывает ли вообще что-либо краше, чем чистое небо после ненастья? Протаяло на горке, где возвышался храм, и первые лучи солнца позолотили его обветшалую кровлю, давно ждущую работящих рук, готовых вернуть ей прежнюю красоту и благолепие. Дышалось легко, опьянял открывшийся простор, и радостно было от упавшей с плеч тяжести. Оглянувшись, он увидел, что исчезли волчьи следы, тянувшиеся через поле, — растаяли вместе со снегом…

Когда Иван открыл глаза, за окнами еще не рассвело, только пробивался сквозь плотные занавески призрачный свет уличных фонарей да шуршали шинами неугомонно бегущие по магистрали машины. Мерно тикал будильник на тумбочке, отсчитывая время до звонка, возвещающего начало нового суетного дня — полного забот, разговоров, дорог, неприятностей и мелких радостей, — тускло мерцали за стеклами книжных шкафов корешки любимых книг, спрессовавших в себе вековую мудрость разных стран и народов, которую полностью, видимо, никому не дано ни постичь, ни измерить.

Привидевшийся сон оставил на душе тревожное чувство, а на щеке мокрый след слезинки. Подняв руку, Купцов вытер ее ладонью и повыше натянул одеяло: вставать еще рано, а спать больше не хочется.

Дед ушел из жизни как-то неожиданно — недавно был здоров, весел, рассказывал анекдоты и вспоминал войны, на которых ему довелось проливать свою кровь. Написав декорации к спектаклю, за который режиссер получил Государственную премию, а ведущий актер театра стал Героем Социалистического Труда, незаметный театральный художник, забытый всеми, кто еще совсем недавно так просил выручить театр и труппу, слег, начал сильно кашлять и таять на глазах.

Деда положили в городскую больницу и вскоре перевели в реанимационное отделение. Бабушки уже не было в живых, а сын, внук и невестка метались по городу в поисках дефицитных лекарств, сходя с ума от неизвестности, поскольку представители «гуманной профессии» хранили гордое и загадочное молчание.

Пытка неизвестностью тянулась две недели. Навсегда, до своего смертного часа, запомнил Иван последний разговор с дедом в больничной палате, пропахшей несвежим бельем, переполненной, с узкими — едва-едва протиснуться — расстояниями между койками. Дед лежал тогда в терапевтическом отделении, поскольку подозрение на инфаркт не подтвердилось и семья уже готовилась вздохнуть с облегчением, надеясь, что, может быть, и на этот раз судьба смилостивится над старым солдатом и все обойдется.

— О теле думаем, — держа в ослабевших ладонях руку внука, тихо говорил дед, — а надо бы о душе! Всем надо о душе подумать, время такое пришло. Помнишь, как в сказке Шварца? Каждому надо убить в себе дракона… А то души стали глухонемые, цепные, легавые, окаянные; душевнобольные, у которых нет души…

Похороны лучше вообще не вспоминать — везде мерзость мародерства и вымогательства, начиная с морга и кончая кладбищем. А спустя месяц-другой Иван случайно попал в театр, где работал дед, и, к своему изумлению, увидел в программке фамилию другого, весьма известного художника — человека делового, оборотистого, со связями, — который числился автором декораций нашумевшего и премированного на самом высшем уровне спектакля.

— Как же так? — показывая программку администратору, спросил внук.

— Мы, конечно, помним вашего дедушку, — пряча блудливые глаза, ответил тот, — но поймите и нас правильно. Жизнь не стоит на месте…

«Воистину надо бы подумать о душе, чтобы она не была глухонемой, цепной, легавой и окаянной, — выходя из здания театра на метель и ветер, подумал Иван, брезгливо вспоминая только что состоявшийся разговор. — Мертвые сраму не имут, нам его самим не хватает!..»

Протрещал будильник, сурово напоминая о необходимости подняться, пойти в ванную, побриться, почистить зубы, позавтракать, одеться и выйти из дома навстречу новому дню.

Тяжело вздохнув, Иван откинул одеяло и встал. Подошел к окну, отдернул занавеску — на стекле мутные капли дождя, торопливо пробегают под зонтами пешеходы, обходя многочисленные лужи на тротуарах. Черной сыростью блестит асфальт мостовой, поникли уже начинающие желтеть листья лип, и висит легкая дымка тумана между домами, навечно застывшими на другой стороне. Машины, дома, люди под зонтами — словно река в городе.

Может быть, так оно и есть: улицы — реки, а переулки — ручейки, площади — запруды или озера, и по всем ним течет нескончаемый поток, олицетворяя собой жизнь города, являясь одновременно и его кровью. Разве не люди дают городу жизнь? И от того, какие люди живут в этом городе и живут ли в них, в их душах драконы, зависит и сам город, его лицо и здоровье.

Как же хочется, чтобы каждый город на земле был здоров…

Content

Василий Владимирович Веденеев
Игра без правил
Роман

Игра без правил

Часть первая Правила игры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая Метастазы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть третья Переспи ночь с бедой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6