Алиса Клевер

«Журавль в небе»

Then they watch the progress he makes,

The Good and the Evil which path will he take?

Both of them trying to manipulate,

The use of his powers before it's too late.

Iron Maiden — Seventh Son of a Seventh Son[1]

Страсть так же сурова в своих обвинениях, как и человеческие законы, но судит правильнее: разве не опирается она на свою особую совесть, непогрешимую, как инстинкт?

Оноре Де Бальзак

Не знаю, слышите ли Вы, подобно мне, ту внутреннюю музыку, которая поднимается, словно ураган, и бушует в моей душе.

Андре Моруа «Превратности любви»

Я не верю в судьбу, но она настигает меня вне всякой зависимости от моей веры. Она уже расчертила поле, белые клетки и черные, расставила фигуры и даже двинула их на несколько ходов вперед, пока я продолжала беззаботно смеяться, наслаждаясь моментом — наивная, наивная. Во что можешь не верить ты?! Что смеешь сбрасывать со счетов?!

Этого не могло произойти, это было невозможно, маловероятно, почти абсурдно, и, тем не менее, происходило прямо на моих глазах. Случайность. Андре, мой любовник, увидел меня — я стояла на старинных каменных ступенях в доме напротив и с интересом пялилась в его окна. Я была не одна, мы были с Сережей. Я с ним, я — его. Мы были вместе в течение двух лет, и думали, что счастливы. Так бывает, когда люди совсем не знают, что такое настоящее счастье.

Андре увидел нас — беззаботных туристов, случайно зашедших в маленький частный музей Парижа. Конечно, он знал, что эта случайность таковой вовсе не является. Андре не имел на меня никаких прав и никогда не просил о них, но я почувствовала себя самой грязной лгуньей на свете. Андре ничего не знал о Сереже, и я оказалась настолько не готова к такому ошеломительно быстрому развитию событий, что почти забыла, кто я и как оказалась на этих старинных ступенях, ведущих прямо в мой персональный ад. Сережа поторопил меня, он собирался идти обедать. Время для нас с ним текло совершенно по-разному. Я словно зависла, перед моими глазами стояло бледное, красивое лицо Андре, я пыталась разгадать смысл его взгляда, понять, что он чувствует сейчас. Думает ли обо мне? Ненавидит ли меня? Я ничего ему не обещала, но разве это что-то меняет? Я изобретала для себя оправдания, хотя меня об этом никто не просил.

— Твоя мама сегодня будет ночевать в гостинице? — спросил Сережа, беря меня за руку, как маленькую девочку, которая не может сама перейти дорогу. — Мне нужно где-то остановиться. Думаешь, она будет против, если я переночую у вас?

— У нас?

— Ты забыла? В вашем номере две комнаты. Я могу поспать на диване в гостиной.

— Нужно будет спросить, — слова находились с трудом, они звучали совершенно искусственно. Но все эти вопросы действительно требовали решения. Я здесь не для того, чтобы думать о мужчине с глазами «темный мед». Моя мама в больнице, Андре — ее хирург, она привезла меня сюда, в Париж, чтобы я помогла ей вернуть былую красоту, пусть даже без моей веры в то, что это возможно.

— Тогда позвони ей сейчас, — нахмурился Сережа. — Если мне придется искать место, лучше иметь время в запасе. В Париже все безумно дорого.

Я еле сдержалась, чтобы не сказать ему, что не просила его приезжать сюда, прерывать рыбалку в Финляндии и тратить на меня деньги. Когда-то я рассматривала его бережливость как достоинство. Она и была достоинством, просто сейчас я разучилась ценить что-то, кроме опьяняюще-бесцеремонного взгляда темно-медовых глаз. Я позвонила маме, она взяла трубку, только чтобы коротко отбрить меня. Она занята, у нее процедура. Ее кожу тестируют на что-то, и это больно. Во второй половине дня у нее встреча с кем-то. Может быть, она и согласится на этот дурацкий фильм с Пьером Ришаром. Что я хотела? Да, конечно, мой дурацкий парень может переночевать на коврике в нашей гостиной.

— Не на коврике, мам. На диване, — ответила я, но она уже повесила трубку. Я вздохнула. Мама не любила Сережу, и он отвечал ей полнейшей взаимностью. Их миры никогда бы не пересеклись, если бы не я. Мои чувства к ним оказались мостиком, хилым, болтающимся на соплях, но все же соединяющим их.

— Твоя мама — воплощение самой королевы, — недовольно пробурчал Сережа, утягивая меня за руку вниз по переулку. Он был так счастлив покинуть музей, что без проблем простил мамину грубость и мою подозрительную потерянность во времени и пространстве.

— Она всегда была такой, это еще не самый тяжелый случай, — рассмеялась я, пытаясь пригладить рукой свои растрепанные волосы. Сережа кивнул и немного расслабился. Минутная передышка. Я гуляю по Парижу со своим парнем. Да, он чуть не поймал меня на измене, но не поймал. Курортный роман — вот что это было. Курортные романы случаются со многими. И не важно, что ничего подобного никогда не случалось со мной. К тому же я не на курорте. Я тут, чтобы помочь моей беспомощной знаменитой матери, даже если помочь ей невозможно, если только не изобрести машину времени.

— Ничего себе! — услышала я Сережин голос.

— Что? — я развернулась и посмотрела на него с раздражением. Он отстал.

— Нет, ничего. Просто…ты то плетешься, как будто я тебя на расстрел тащу, то бежишь, как на марафоне.

— Так ты же голоден, как черт, разве нет?! — возмутилась я, не желая обсуждать свои поступки. Опасная почва, ненадежная. Сережа кивнул, огляделся и двинулся вперед, по-прежнему держа меня за руку. Что за дурацкая потребность — ходить, держась за руки? Может быть, чтобы уж ни у кого не осталось никаких сомнений, стоит повесить объявление нам на спины, из серии «мы живем вместе уже два года, у нас все серьезно».

Мы нашли недорогое кафе, меню которого было выставлено на улице, и я принялась переводить Сереже, что именно тут подают. Он не хотел ни лукового супа, ни багета с оливковым маслом, ни рыбы, запеченной со шпинатом. Я могла поклясться, что он бы с куда большим удовольствием поел в местном Макдональдсе, коих тут тоже хватало, но я, из чистой вредности, отказалась двигаться дальше.

— Раз уж мы в Париже, ты не будешь питаться гамбургерами, а станешь пробовать новые блюда.

— Я не уверен, что хочу пробовать лягушек, — фыркнул Сережа. — И моллюсков. И этих — склизких — которые устрицы. Может, они и деликатес, но я не вижу смысла платить бешеные деньги, чтобы пробовать сопли.

— Тут не подают устриц, — рассмеялась я. — Тут нормальная домашняя еда. Мясо. Суп. Фасолевый салат. Куриный бульон.

— Да ты что! — деланно изумился Сережа. — Вот о курином бульоне я только и мечтал, когда сбегал из Финляндии. Нет, даже раньше, еще на работе! Каждый раз, когда я налаживал сеть, я мечтал именно об этом. Попробовать куриный бульон.

— Не простой бульон, а консоме.

— Хренсоме! — снова фыркнул он, переступая порог кафе с таким видом, словно я его смертельно оскорбила. Сережа работает системным администратором в крупной фирме, поставляющей интернет в московские дома, любит играть по выходным в футбол, рыбалку, гамбургеры и меня. С ним было спокойно и просто, и я вполне могла представить нас ругающимися из-за того, какой телевизор покупать, лет через пять — в нашем совместном будущем. Могла представить наших детей, летние выходные за городом, в палатках, и то, какими неудобными, нелепыми были бы наши семейные обеды в роскошной квартире моей мамы — с ее фруктовыми диетами, вычурной мебелью, которую нельзя трогать, с ее молодым любовником, певцом Кузьмой, и с ее перешитым на новый лад лицом. Одной мысли о том, как мои дети будут портить ее мебель, было почти достаточно, чтобы я всерьез захотела этого будущего. Все это было до того, как я встретила Андре, но я надеялась, я тешила себя идеей, что все будет еще как прежде — потом, когда мы покинем Париж.

Ведь мы покинем его — рано или поздно. Разве нет?

Мама позвонила, когда мы доедали десерт, и Сережа возмущался, какими микроскопическими дозами тут подают сладкое, но, правда, к качеству еды претензий не имел. Еще бы, парижские тортики и правда были восхитительны. Почти наркотик. Мама была уже в отеле и возмущалась тому, какой бедлам я устроила в номере — ни одной горничной с таким не справиться. Спросила, что за стопка бумаг возвышается на полу рядом с креслом. Эти бумаги я так и оставила там — не переведя ни слова. Моя работа. Моя жизнь. Я все поставила на паузу, вообще забыв, что есть что-то, кроме палящего солнца, синего неба и Андре.

Андре.

— Когда вас ждать? — спросила мама, и Сережа отрицательно мотнул головой.

— Мы пока погуляем, — неопределенно ответила я, и он радостно кивнул. Одно дело — провести ночь на коврике, и совсем другое — проторчать в номере весь вечер. — Я хочу показать Сереже вечерний Париж.

— Ты уверена, что он сможет его оценить? — спросила мама. — Впрочем, ты права. Все эти огни, подсветка Эйфелевой башни производят впечатление на кого угодно. Иллюминация всегда радует толпу.

— Спасибо, мама. Ты зарядила нас позитивом, — улыбнулась я в трубку. — Как ты себя чувствуешь? Что говорят врачи? Когда операция?

— Я чувствую себя как балерина в теле продавщицы мороженого. Я не знаю, с чего все эти опасения, все эти анализы. В Москве у меня никогда не было никаких проблем.

— Ты была моложе, — осмелилась заметить я. В прошлый раз, когда мама делала подтяжку, ей совсем не понравился результат. Это было, наверное, лет семь назад. Мама готовилась к съемкам в сериале, где ей — о боже! — впервые за всю историю ее триумфального шествия по российским экранам предложили роль не просто возрастную, а совпадающую с ее реальным возрастом. Именно тогда мама решила, что пришла пора задуматься о серьезных мерах. Ее ответом природе стала пластическая хирургия.

— Ничего не изменилось.

— Значит, московские врачи не так боятся судов, — пожала плечами я. — Кстати, а зачем у тебя в сумках лежат шприцы? Ты что-то себе колешь?

— Шприцы? Ты что, рылась в моих сумках? — мамин голос странно надломился на неестественной высоте, почти на визге.

— Да, рылась, мама — ответила я удивленно. — А что, не должна была?

— Я… мне прописали… — Она, откашлявшись, пробормотала что-то неразборчивое, с названием неизвестного мне препарата, и я хотела бы принять ее ответ за чистую монету. Тем более, что поначалу и сама предположила нечто подобное. Видимо, какие-то витамины. Но сейчас вдруг поняла, что моя мама зачем-то сочла нужным соврать мне, и это было слишком очевидно, чтобы отбросить в сторону. Она врала, и не собиралась говорить правду. Почему? Зачем?

— Мама, месье Робен сказал, что тебе не стоит делать эту операцию, — я так долго не решалась произнести это вслух, что теперь ждала чего-то ужасного. Ядерного взрыва. Крика. Проклятий. Определенно, я накрутила себя куда больше, чем следует. Мама помолчала, а затем, уже спокойным, обычным голосом заявила, что это не тот вопрос, который будет решать месье Робен. И что он не имел никакого права обсуждать это со мной.

— Как же так, мама? Я же — твоя дочь.

— Что еще он сказал? — сухо переспросила она.

— Сказал, чтобы я поговорила с тобой. Чтобы отговорила тебя, — я уже жалела, что начала этот разговор по телефону, но для меня вообще сложно быть несогласной с мамой. А переубедить ее в чем-то и вовсе кажется невыполнимой задачей. Так уж строились наши отношения. Мама всегда была звездой, а я, стоя в тени, где-то в укромном уголке, очарованно смотрела на то, как она сияет… Иллюминация так нравится толпе. Если бы я могла, отдала бы свою молодость маме, потому что ей она была явно нужнее, чем мне. Жизненно необходима. Но этого я не могла.

— Поговорим позже, — бросила она, явно подразумевая не тот момент, когда мы доберемся до номера, а скорее какое-то отдаленное будущее, которое возможно, но на деле не наступит никогда. Я упустила свой шанс на этот разговор, раскрыв все свои козыри еще до того, как началась игра. Мама будет оперироваться, а я — стоять за дверями операционной и беспомощно дергаться, представляя себе разные ужасы. Я даже не буду знать, что именно произойдет не так. Она никогда мне не скажет. Андре тоже не скажет — врачебная тайна.

— Эй, ты как? — я вздрогнула и посмотрела на Сережу, как на незнакомца. Он вынул из моих рук телефон, и я почувствовала себя безумно усталой. — Что она сказала?

— Ты можешь переночевать.

— Это я понял, — усмехнулся Сережа. — Что за шприцы? Ты расстроена? Что-то не так?

— Да нет, все нормально, — отмахнулась я, ухватившись за единственную успокаивающую мысль, что если уж операцию совсем нельзя будет делать, французы непременно откажутся, и даже обаяния моей матери не хватит, чтобы заставить их.

— Ты уверена?

— Да, я… Да.

— А кто такой месье Робен? — спросил Сережа невинным тоном. Я вздрогнула и, кажется, побледнела. Пробормотала что-то о врачах, о клинике, и мой голос звучал так же неестественно, как и мамин, когда она врала мне. Но Сережа ничего не заметил. Он был сыт, доволен жизнью и тем, что ему не придется тратить деньги за номер. — Врач так врач, отлично. Пойдем гулять по твоему Парижу. Посмотрим на башню, потолкаемся среди парижан, возвращающихся домой с работы. Когда ты затекаешь вместе с толпой в метро, это почти то же самое, что и Москва. Нет? Не думаешь?

Сережа оживлен и расслаблен, и этим вечером мы снова почти становимся тем, чем и были всего неделю назад — влюбленной парой. Мы целуемся, сидя на лавочке недалеко от Лувра, и это больше не кажется ни странным, ни противоестественным. Мы с моим парнем. Он рассказывает мне о том, что его переводят в другой отдел, что, когда мы вернемся в Москву, он будет зарабатывать больше. Что можно поехать на ноябрьские в Таиланд. Или сэкономить и купить машину. Он давно хочет купить машину. Он научит меня водить.

— Что думаешь? — спрашивает он, и я отвечаю, улыбаясь, что да, можно подумать, Таиланд нам не так уж и нужен, верно?

— Вот это правильно, — одобрительно кивает он и обнимает меня за плечи. Это приятно, гулять, обнимаясь, со своим парнем. Разве нет? И все остальное — тоже нормальные мечты нормальной пары. Все будет хорошо — когда мы вернемся в Москву. Мы пересекаем маленькую улицу и заходим в отель. Швейцар открывает перед нами двери, и мы заходим в лобби, продолжая смеяться над тем, каким взглядом он одарил нас. Мы совсем не подходим этому отелю, — как алюминиевая кружка — тщательно сервированному столу в английском посольстве. Или во французском ресторане. Улыбаясь, мы проходим мимо барной стойки, идем к лифтам. Сережа держит в свободной руке длинный багет в бумажной упаковке, который мы купили «на потом». Но верхушка багета уже съедена. Да, мы варвары. Мы кормили голубей. Лифт подъезжает, его двери открываются. Я оборачиваюсь, сама не зная, что именно привлекло мое внимание. Что-то смутно знакомое, фигура, воспоминание или, может быть, запах свежесваренного кофе, который заказал один из посетителей.

Андре пьет не кофе, он пьет чай. Андре сидит, забросив ногу на ногу, в его руках газета, на низком столике напротив его диванчика — две белые чашки и пустая тарелка. Он сидит на том же месте, где и в прошлый раз. Воспоминание обжигает. Звонок в номер, где я рыдала, оплакивая несуществующее будущее. Он ждал меня внизу. Он ждет меня и сейчас. Андре.

— Ты в порядке? — Сережа стоит в лифте и ждет меня. Я стою, развернувшись вполоборота, загипнотизированная темным медом, обескураживающим взглядом этих пронзительных глаз. Зачем он пришел? Чего он хочет? Устроить скандал? Он ревнует? Хочет поговорить, навредить мне или сделать больно? Заставить мучиться в неизвестности? Он любит это, да, я знаю. Но вот проблема — я тоже это люблю. Как люблю все то, что он делает со мной. Да, я в порядке, — отвечаю я, делаю шаг и спокойно жду, когда двери лифта сомкнутся и скроют от меня такое красивое напряженное лицо Андре. Он сидит без движения, но это неподвижность тигра перед прыжком. В лифте Сережа пытается меня поцеловать.

* * *

Андре Робен, спокойный, такой обманчиво сдержанный, что ты делаешь в лобби моего отеля? Впрочем, у меня нет никакого права называть это место своим. Я оказалась здесь случайно, но откуда же тогда это ощущение подлинности? Чем больше я запутываюсь, тем более правильным кажется мне мое положение. Я хочу ясности, хочу спуститься вниз и спросить Андре, что он делает в лобби моего отеля. Но я хожу из угла в угол, не находя себе места. Возможно, он уже ушел. От этой мысли мне становится почти физически больно. Может быть, он хотел убедиться сам, посмотрев на нас поближе. Может быть, из того окна ему было плохо видно. Я сжимаю кулаки и говорю себе, что было бы лучше, если бы он ушел.

— Что ты мельтешишь? — раздражается мама. — Лучше пойди, принеси мне чемодан. У меня такое чувство, что меня всю истыкали ужасными тупыми иглами. Посмотри, какие у меня синяки.

— Действительно! — восклицаю я, с недоумением разглядывая красивые, подвижные мамины руки. Актриса может рассказать целую историю одним взмахом руки. Синяки большие, яркие, они следуют один за другим, вылезая из-под повязки. Именно в этот момент все становится особенно реальным. Моя мама приехала сюда, чтобы лечь под нож хирурга. Это может быть опасно. В любом случае, это будет больно. Андре, сидит ли он еще там, внизу? Я совсем не знаю его, я только знаю, каким он бывает любовником. Но прославился он тем, как замечательно режет людей. За это ему платят большие деньги. Я не думала об этом раньше, а теперь, когда этот факт предстал передо мной во всей своей пугающей определенности, мне становится страшно.

— Мне срочно нужна мазь. Я забыла взять ее в больнице. Наверное, ты могла бы пойти и купить такую же.

— Я не знаю, работают ли аптеки, — теряюсь я. — К тому же, ее могут продавать только по рецепту.

— Я не понимаю, мы что, на Северном Полюсе? Или в пустыне? Мы в Париже, деточка, и тут есть круглосуточные аптеки. В конце концов, я не думаю, что обычная обезболивающая мазь против синяков продается по рецепту. Как бы тогда всякие водители такси лечили свои синяки?

— Какие синяки? — с интересом спрашивает Сережа, отрываясь от спортивного канала с футболом, где ему не требовался перевод. — Откуда у водителей такси синяки?

— Не знаю, — пожимает плечами мама. — Водители такси же дерутся, верно? Значит, у них наверняка имеются синяки.

— Какая-то странная логика, тебе не кажется, мама? — Я не хочу идти в аптеку. Я не хочу знать, ушел Андре из лобби или все еще сидит там. Я не искала повода его увидеть, хоть мне этого смертельно хочется. Жизнь без него была такой простой, такой приятной, такой легко поддающейся моему контролю.

— Ничего не странная, — смеется Сережа. — А с кем они дерутся?

Мама теряется, но ненадолго. В ее сознании водители такси уже рождаются пожилыми мужчинами с одышкой, курящими и слушающими шансон.

— Они дерутся друг с другом, — восклицает она. — Так ты сходишь в аптеку? — Ее тон не оставляет сомнений. Мне предстоит пройти по лобби еще раз. При одной мысли об этом мое сердце стучит в два раза сильнее. Впрочем, это только ощущение, не думаю, что его показала бы кардиограмма. Сережа тоже ничего не замечает. Блаженны слепые! Он отворачивается к телевизору, бросая мне вынужденное:

— С тобой сходить?

— Не надо. Мы в самом центре Парижа, — отвечаю я, хватая рюкзак с дивана.

— Тебе написать название мази или запомнишь? — спрашивает мама, когда я уже берусь за ручку двери. Я забыла, что мне поручено купить мазь. Я забыла все на свете и считаю секунды, отделяющие меня от заполненного посетителями лобби. В кафетерии, за барной стойкой полно народу, наше лобби — популярное место встреч. Как Андре не боится, что нас тут увидят? Похоже, он вообще ничего не боится, никогда. Но не в храбрости дело, а в том, что у него механизм, рождающий страх, кажется, отсутствует. Он не боится, потому что просто не умеет бояться. Если бы умел — не мог бы делать то, чем он занимается. Все хирурги просто обязаны быть от природы немного другими, разве нет?

— Ты не ушел! — Я стою рядом с его диванчиком и смотрю на него, не веря своим глазам. Он сидит и читает газету, словно действительно пришел сюда только из любви к местной кухне, выпить чаю с пирожным, посидеть в относительной тишине и комфорте, листая вечернюю газету. Андре откладывает ее в сторону и смотрит так, словно не ожидал меня тут видеть.

— А должен был?

— Ты видел меня в том окне? — Я злюсь, хотя и не могу сказать точно, почему. Кажется, больше злюсь на себя, чем на него. Меня бесит то, как сильно я нервничаю, то, насколько мне не по себе. Особенно по сравнению с ним.

— Ты пошла искать тот музей! — восклицает он, и в его тоне слышится удивление и…удовольствие.

— Я поверить не могу, что ты всерьез был готов к тому, чтобы нас увидели! Как ты мог….

— Что? Не сказать тебе? Но ведь я сказал, моя милая птица, и я был кристально ясен. И честен. В этом и был весь смысл, чтобы ты знала. Несмотря на то, что обычно в этом музее по ночам никого нет, мне нравилась сама идея. А тебе?

— Мне? Обычно никого нет? Обычно?! Да если бы я знала, что там кто-то был, я бы сбежала, как заяц!

— Не думаю, — Андре качает головой, оглядывая меня снизу вверх, словно прикидывая, насколько это могло бы оказаться правдой. — И хотя я, признаться честно, далеко не так часто, как может показаться, устраиваю бесплатные шоу, я уверен, ты бы осталась, даже если бы знала, что там находится целая рота солдат.

— Почему?

— Потому что я так хотел, — заявляет он, ничтоже сумняшеся. От такой беспардонной самоуверенности я едва не задыхаюсь, и кровь приливает к щекам. Я не нахожу, что ответить, а Андре поднимает газетку и вперивается в нее так, словно я мешаю ему читать.

— Что ж, хорошего вечера, — киваю я, разворачиваясь с полным намерением направиться к выходу.

— И ты тоже этого хотела, — тихо бросает он мне вслед. — Этого и еще тысячи других сумасшедших вещей, даже тех, о существовании которых ты не подозреваешь пока.

— Значит, ты считаешь, что знаешь меня лучше, чем я сама? — возражаю я, оглянувшись. Андре смотрит на меня, как кот на сметану, не чувствуя стыда или неудобства И вдруг я понимаю, зачем он пришел сюда сегодня.

— Значит, у тебя есть молодой человек. Как его зовут? — спрашивает Андре самым нейтральным голосом. Выходит очень неплохо, но меня ему не обмануть.

— Сережа, — отвечаю я с вызовом. — Его зовут Сережей, мы уже два года вместе.

— Значит, это — большая любовь? — Андре улыбается кончиками губ, но глаза его становятся холодными, как лед. — Мои поздравления, Даша.

— Спасибо! — почти кричу я.

— Вот только…что ты тогда делаешь тут, со мной?

— Я… я… — неожиданно все становится сложным, ответить не получается. — Я иду в аптеку.

— Да? Аптека там, — Андре кивает в сторону выхода. — Тут только круассаны… и я.

— И ты, — машинально повторяю я, беспомощно наблюдая за тем, как Андре откладывает в сторону газету и поднимается с дивана. Он встает с места, подходит ко мне — близко, почти вплотную, почти за гранью приличия, и смотрит на меня самым яростным, самым «говорящим» взглядом из тех, что я видела в своей жизни.

— Иди за мной, — командует он. Его губы — они почти скользнули по моим, и от этого «почти» я чуть не расплакалась. Я скучала по его губам, по этому взгляду безжалостного, беспощадного хищника. Я говорила себе, что это — наваждение, что в этом не может быть моей вины, он просто парализует мою волю. Это что-то неясное, находящееся за гранью человеческого разума, но, тем не менее, мое тело слушается Андре, я следую за ним. Иду, игнорируя свои страхи и сомнения, истерически похохатывая над призывами одуматься. Я пересекаю весь холл, киваю знакомому бармену — он действительно смотрит на меня с сочувствием или мне показалось? Андре движется вперед, не оглядываясь. Он не сомневается в том, что я последую за ним, он не держит меня за руку. Почему? Что, если я развернусь и убегу? Я ведь уже делала так, а потом заливалась слезами, словно совершила самую большую ошибку в жизни.

— Куда мы идем? — решилась спросить я, когда мы стояли перед лифтами. В моем сознании мелькнула дурацкая, абсурдная мысль, что сейчас мы придем в мамин номер, и она расхохочется, потому что не поверит своим глазам. Я и сам Андре Робен, прославленный молодой хирург, которого она зарезервировала для себя. Ерунда какая-то! А Сережа — сначала он будет разбит и подавлен, затем, наверное, придет в ярость и примется собирать вещи, делая вид, что меня нет. И уйдет, потому что уважает себя. Он всегда говорил, что измены нельзя прощать, ибо изменивший однажды непременно изменит снова.

— Я не знаю, куда-нибудь, где потише, — отвечает Андре со всей беспечностью. Он держится подчеркнуто отстраненно, как незнакомец, с которым я попала в один лифт по чистой случайности. Мы стоим и слушаем, как гудит механизм, поднимая нас вверх, и я готова поспорить, что Андре в ярости. Она расходится кругами, как радиация, и мне становится страшно… и интересно. Андре в той же самой рубашке, в которой я видела его в окне, только застегнутой на все пуговицы, кроме верхней, и в светлых джинсах. В руке — брелок от машины. Значит, он приехал в синем кабриолете. Как долго он просидел в нашем лобби, читая газету?

— Сергей появился внезапно. Я не знала, что он приезжает. Этого не должно было случиться, — говорю я, не в силах больше выносить этой звенящей обвиняющей тишины. — Я не хотела этого.

— Я даже не знаю, что меня злит больше, что ты изменяла ему со мной или что не удосужилась сказать мне, что у тебя есть другой мужчина, — Андре выходит из лифта и оглядывается. Мы стоим в пустом гостиничном коридоре с дверями по обе стороны. Андре прикидывает что-то и поворачивает направо. Я бегу за ним.

— Но ведь то, что было между нами… Это же все несерьезно. Роман на одну ночь! Зачем бы я…

— Роман на одну ночь? — Андре остановился резко, неожиданно, и я «впечаталась» в него. Он схватил меня за руки и прижал к стене, его лицо нависло над моим, он был по-настоящему взбешен. Я испугалась, что пошла с ним. — Откуда ты это взяла? Роман на одну ночь?

— А чем еще это было? — я разозлилась и подалась вперед. — Ты трахнул меня в гостиничном номере в первый же вечер. Ты ни о чем не спросил.

— Я задал тебе миллион вопросов.

— Среди них не было вопроса «а есть ли у тебя парень?», — процедила я, пытаясь вырвать запястья, но Андре держал крепко. Он долго смотрел на меня, словно прикидывая, как получше со мной разделаться, а я вспоминала наш первый вечер, его неожиданное приглашение в ресторан и мою отчаянную решимость пойти так далеко, как только смогу. Плевать мне было на Сережу. Мне и сейчас на него плевать. Словно это была не я, а кто-то другой, незнакомка, которую не волновали вопросы морали. Только то, как умопомрачительно пахнут губы Андре, как я хочу их поцеловать.

— Ты имела все шансы упомянуть о нем. Знаешь, например, между горячим и десертом. Сказать, «О, кстати, Андре, у меня есть парень. Он русский, выглядит как торговец брелоками, но я люблю его, черт его знает, почему».

— Он не выглядит как торговец брелоками. Какими брелоками, не понимаю! Что за чушь — торговец брелоками? — я вырывалась, и чем сильнее я билась в его руках, тем крепче сжимались его пальцы на моих запястьях.

— Но ты любишь его.

— Да! Да! — я крикнула это, чтобы позлить Андре. Какой-то бес вселился в меня, и я не хотела его останавливать. Я попыталась укусить Андре за руку, а он отпустил меня, расхохотался и накрыл мой рот ладонью.

— Чего же ты тогда злишься? — прошептал он тихо, склонившись ко мне. Я уже не думала ни о чем, кроме того, как он близок и как прекрасен. Одного взгляда на его лицо, простого осознания что он сжимает меня в руках, было достаточно, чтобы опьянить — словно он сам был афродизиаком, моим персональным сортом «бренди». Он ослабил хватку, убрал руку и увидел, что я улыбаюсь и смотрю на него с вызовом. Андре ничего не сказал, только огляделся вокруг и кивнул. Я последовала за ним, наплевав на любые последствия. Из какого-то номера, посмотрев на нас с подозрением, вышел седой господин с небольшим животиком. Он явно спешил, поэтому только неодобрительно покачал головой и, скрылся за поворотом, направляясь к лифтам. Андре дошел до конца коридора и остановился около двух последних дверей.

— Мы что, вломимся в чей-то номер?

— Тише, тише, — он приложил палец к моему рту, и мы оба рассмеялись, как подростки, сбежавшие с урока. Андре что-то сделал с замком крайней двери, и она поддалась буквально за считанные секунды. Мы оказались в небольшом, с одним маленьким окошком, помещении, заполненным оборудованием и приспособлениями для уборки. На стеллажах лежали стопки махровых полотенец, тюки с простынями. Мы оказались в техническом помещении.

— Ты знал, куда идешь, да? Ты знал, конечно, — прошептала я, когда дверь за нами закрылась. В комнате было темно и тесно, сумерки на улице сгущались, свет уличных фонарей не проходил сквозь крошечное окно. — А что, если сейчас кто-то сюда явится?

— Помешаем этому негодяю, — хмыкнул Андре и огляделся, прикидывая, что именно ему нужно. Он достал из угла одну из швабр, вероятно, ту, которая вызвала у него наибольшее доверие, и подсунул ее под дверную ручку. Теперь мы были заперты изнутри. Я дрожала, чувствуя, как мурашки бегут по телу. Это было чистое сумасшествие, но я находилась тут, с Андре, и это являлось, как говорится, неоспоримым фактом. Андре запихнул ключи от машины к себе в карман и расстегнул еще одну пуговицу на своей рубашке. Я не знала, что будет дальше, но, что бы ни было, я хотела этого и ни за что бы от этого не отказалась.

— Когда я с тобой, мне кажется, что до тебя я и не знала о том, что такое на самом деле — любить. Но ведь это не так, и ты сам знаешь это, — прошептала я, протягивая руку к его лицу.

— Что именно не так? — спросил он, склонив голову и напряженно вглядываясь в мое лицо.

— Это ведь не любовь.

— Ты не знаешь, что такое любовь, — прошептал он. — Даша, ты сильно расстроила меня.

— Я не хотела.

— Не хотела? — Он не дал мне отвести взгляд.

— Я не знала, что мне делать, — мой голос охрип, я тихонько откашлялась, плавясь под его изучающим взглядом.

— Что ж. Этому я верю. Знаешь, я ведь всегда скажу тебе, что делать. А ты сделаешь все, что я скажу, да? Разденешься для меня, моя птица?

* * *

Время остановилось, и весь мир отступил в тень, оставив в ярком световом круге эту крошечную комнату, пахнущую стиральным порошком и кондиционером для белья. В комнате было так тихо, что мы слышали, когда на наш этаж приезжал лифт, слышали разговоры людей, из него выходящих. Нас могли застать, сюда могли войти в любой момент, и я стояла, чувствуя себя, как будто меня запустили в клетку с тигром. Все, что отделяло меня от позорного скандала, — это древко швабры, которым мы приперли дверь.

«Разденься для меня». Он сказал это без всякой нежности, в его тоне не было и тени просьбы. Скорее вызов, брошенный мне. Тигр ходил по краю и смотрел на меня темно-медовыми глазами. Я сделала шаг назад, надеясь отступить, тоже уйти в тень, но за спиной стояли стеллажи. Андре не спешил и не торопил меня. Но он стоял между мной и дверью, и убежать было невозможно. К тому же, я и не хотела бежать.

— Они хватятся меня.

— Они не станут искать тебя здесь! — Он хищно улыбнулся, и я почувствовала, что дрожу… — Ты сама разденешься или мне порвать все эти дурацкие тряпки?

— Ты не сделаешь этого! — ахнула я, и Андре, одним прыжком оказавшись рядом, обнял меня за плечи, если только можно назвать объятием этот стальной обхват. Он ухватился за ткань моей футболки, и тут я испугалась по-настоящему.

— Я сама! — выкрикнула я, в ужасе от одной мысли, что Андре действительно может ать разорвать мою одежду. Я ведь никогда в жизни не смогу объяснить этого, да он, похоже, и не хочет, чтоб это объяснение нашлось. Меньше всего ему интересно, что я скажу своему бой-френду. Я стянула футболку через голову и дрожащими руками протянула ее Андре. Он плотно сжал губы, взял футболку и отбросил ее в сторону. Теперь я видела, насколько он взбешен. Его буквально трясло от ярости, но он сдерживался, и правду выдавал только горящий неприкрытым огнем взгляд. Я завела руки за спину, пытаясь расстегнуть бюстгальтер, но не смогла справиться. Что-то зацепилось за крючок, да к тому же я услышала, как кто-то прошел мимо нашего укрытия, и эти шаги заставили меня запаниковать.

— Какой же ты еще ребенок, — бросил Андре, изучая мое лицо с пытливостью натуралиста. Он подсунул пальцы под бретельки бюстгальтера и небрежным движением стянул их с моих плеч. Затем завел руки мне за спину и, ухватившись за ткань, дернул ее так резко, что я взвизгнула. Ткань треснула, крючки порвали кружево, причем, судя по звуку, уничтожили его безвозвратно. Андре сглотнул, сдернул лифчик с моих рук и бросил туда же, к футболке. Я осталась в одних джинсах, прикрывая груди руками. Андре развел мои руки в стороны, а затем нежно, почти неощутимо провел пальцами по соскам, по обеим грудям сразу. Это движение шло совершенно вразрез с тем, каким он был еще секунду назад, и я шумно выдохнула, невольно выгибаясь навстречу его рукам. Он пошел мне навстречу, прикоснулся ко мне сильнее, наложил обе ладони на мои груди, играя пальцами с сосками, уже напрягшимися — вопреки всем страхам и панике, мое тело хотело Андре, ему-то было безразлично, какие последствия будет иметь мое желание.

— Я должен наказать тебя, — прошептал он. — Я хочу этого. Ты сделала мне так больно, и я хочу сделать больно тебе.

— Разве это что-то изменит? — спросила я, но Андре не ответил. Только убрал руки и отошел от меня, словно не хотел рисковать, оставаясь слишком близко. Что если он сейчас уйдет? Это будет очень, очень больно. Я даже не знала, насколько это больно — остаться одной. Как могла я, глупая, думать, что смогу жить дальше без Андре? Я поспешно расстегнула джинсы, всем своим видом показывая, что покорна его воле. Он смотрел исподлобья, пытаясь справиться с какими-то неведомыми мне демонами. Я потянула джинсы вниз вместе с трусиками, спеша изо всех сил. Стаскивая их, я запуталась в штанине и чуть не упала, Андре пришлось подхватить меня, чтобы я удержалась на ногах.

— Ты неподражаема, птица! Совершеннейший птенец! — пробормотал он и рассмеялся — я уверена, против воли.

— Ты хотел наказать меня? Как? Это будет больно?

— Я надеюсь, — медленно кивнул он, пытаясь проанализировать мои слова. — Ты говоришь серьезно? Не стоит соглашаться на все, что придет мне в голову.

— До сих пор мне нравилось все, что приходило в твою голову.

— Я могу быть опасен.

— Ты предлагаешь мне согласиться на половину? — спросила я, ехидно улыбаясь. — После того, как ты порвал мой дорогущий бюстгальтер?

— Ты не понимаешь, что делаешь. Если ты хочешь уйти, ты должна уйти. Так будет лучше.

— Для кого? — Это было так странно, стоять тут, в кладовке, совершенно голой и разговаривать так, словно в этом нет ничего необычного. Андре покачал головой, держась рукой за стеллаж.

— У тебя молодой человек. У тебя есть своя жизнь, пожалуй, тихая, как болото. Я не должен… не должен…, — он посмотрел на меня, покорно стоящую перед ним, а затем вдруг судорожно вздохнул и отвернулся, сжав кулаки. Замешательство длилось несколько секунд, но я молчала и ждала. Вдруг он поднял голову, распрямил плечи, и дьявольский огонь вернулся в его глаза. Он кивнул мне и протянул руку.

— Расстегни мой ремень, — коротко приказал он. Я замешкалась на секунду, догадавшись, что именно он хочет сделать.

— Меня никогда не били, — пожаловалась я, потому что, как ни крути, я малодушна и боюсь боли.

— Расстегни мой ремень, — повторил он, и губы его снова сжались, сделав лицо холодным и отстраненным. Я робко ступила вперед и протянула руки к его поясу. Его тело было напряжено, и спокойствие позы было обманчивым. Под тонкой тканью светлых джинсов я видела проступающие контуры его члена, эрегированного члена. Одно осознание того, что он вскоре возьмет меня, воспламеняло, и жар возник сначала в самом центре моего тела, заставив испытать если не оргазм, то что-то близкое к тому, а затем разгоряченная кровь потекла, как бурная река, по всему телу, и мне стало так жарко, словно я находилась на пляже в солнечный день. Пальцы плохо слушались, но мне кое-как удалось расстегнуть толстую пряжку ремня.

— Что дальше? — спросила я хрипло.

— Вытащи его, — приказал он тихо.

— Мне страшно. Меня никогда-никогда не били, — повторила я, но ответа не удостоилась. Андре ждал, пока я вытяну кожаный ремень из его джинсов. Ремень был тяжелым, выполненным из грубой кожи. Я не хотела, чтобы меня им били. Я не хотела, чтобы меня били любым ремнем, я не понимала, как кто-то может находить это возбуждающим, хотя и знала, что многие любят подобные вещи. Люди загадочны по своей природе, кто знает, какие демоны дремлют в их подсознании после миллионов лет, проведенных в пещерах.

— Сложи его вдвое и дай мне, — сказал Андре.

— Тебе нравится бить женщин? — спросила я без особой надежды на ответ.

— Ты можешь уйти, — ответил он так спокойно, что мне стало холодно. — Как я уже сказал, так будет даже лучше. Но если ты останешься, я буду делать с тобой все, что посчитаю нужным. И ты не будешь задавать мне вопросы.

— Я буду слушаться тебя во всем?

— Да.

— Я буду куклой, ты привяжешь ко мне веревки и станешь за них дергать? А я стану отвечать на все — да, мессир, нет, мессир, как прикажете, мессир? Так?

— Ты хочешь уйти? — Андре вздохнул и посмотрел на меня выжидающе. Мои глаза тем временем хорошо приспособились к сумраку комнаты, а Андре стоял напротив, безмятежный, неотразимый, опьяняющий. Я уже забыла, сколько времени прошло, я не думала больше о времени. Я не думала ни о чем, только хотела смотреть на Андре, на его загорелое лицо, чуть неровный изгиб губ, тонкую, едва заметную линию на подбородке, испытывая удовольствие просто от того, что он стоит рядом, а я обнажена. И если я и была в чем-то уверена, так это в том, что не хочу уходить.

— Что мне делать, мессир? — спросила я с вызовом. Может быть, он не будет сильно бить меня? Андре помолчал, а затем кивнул, принимая вызов.

— Повернись лицом к стене и возьмись за крепление стеллажа двумя руками. Держись крепко. И постарайся вести себя тихо, птица. Как думаешь, сможешь? — спросил он, а я, превозмогая страх, развернулась и сделала то, что велено. Чтобы взяться за металлическую трубку стеллажа, мне пришлось вытянуться и наклониться вперед.

— Меня никогда не били. Я не знаю, как поведу себя. Может быть, я брошусь на тебя и выцарапаю глаза, — ответила я зло, все еще не веря, что собираюсь позволить Андре себя ударить. Это было совсем другое, не то же самое, что мы делали на металлической лестнице в его квартире. Возбуждение исчезло, мне было просто страшно.

— Расставь ноги шире, — его голос звучал по-деловому. — Вот так, довольно. Теперь ты достаточно открыта. Что бы я ни делал, ты не должна поворачиваться и опускать руки, птица. Если повернешься, мы начнем все сначала, идет? У тебя такое красивое тело. Гибкое, нежное, упругое. Такая бархатная кожа. Я вижу твои губки — те, что внизу. Отличный вид.

Я почувствовала его руки на своих ягодицах, он поглаживал их, проводя ладонями по округлостям, прикасаясь к ложбинке между ними. Его пальцы были такими жадными, такими бесцеремонными, и с каждым кругом они прикасались все ближе к нежному соединению между ног. И вдруг стало так сложно стоять без движения и не пытаться взглянуть на Андре. Я изгибалась всем телом и тянула бедра навстречу его пальцам.

— Скажи, ты уже отдалась своему парню? Он обладал тобой тут, в Париже?

— Что? — ахнула я, не ожидая такого вопроса. Хотя должна была. Андре резким движением раздвинул мои ноги еще чуть шире, провел пальцами по промежности, прикоснулся — на долю секунду — к самой чувствительной точке моего тела, пульсирующей, умоляющей и готовой на все.

— Ты можешь просто ответить? — спросил он. — Можешь сказать мне правду?

— Да, мессир, — прошептала я, прикусив губу, чтобы справиться с почти не поддающимся контролю желанием. — Я не была с ним.

— Почему? — его голос звучал почти зло. — Почему нет? Я не хочу, чтобы ты меня утешала. Я хочу правду! — и он бесцеремонно раздвинул мои ягодицы, словно желая унизить меня, показать, насколько я сейчас уязвима и доступна. — Он же хотел этого. Не мог не хотеть. Ты слишком хороша.

— Какая разница… — прошептала я.

— Хотел или нет? — он отпустил меня, а затем шлепнул ладонью по ягодице. Звонкий шлепок прозвучал, как предупреждение.

— Да! — крикнула я. — Да! Доволен?

— Я бы и в страшном сне не сказал, что могу быть доволен нашей ситуацией, — ответил он. — Так ты спала с ним?

— Нет! Я не спала с ним. Это правда. Что еще тебе нужно знать? Почему я не стала с ним спать? Под каким предлогом? Мы были вместе два года, а с тобой я провела всего три ночи. И теперь я не знаю, что мне делать, как быть. Но я не спала с ним, если это тебя интересует.

— Интересует, — ответил Андре.

Он отошел, и на несколько секунд в комнате стало тихо-тихо, ни единого звука. Затем я услышала шелест ткани и сжалась, приготовив себя к удару его жуткого ремня. Но вместо этого Андре обнял меня сзади и вошел в меня так резко, так неожиданно, что я почувствовала боль от этого вторжения. Боль — и облегчение. Он вошел так глубоко, как только смог — с одного маха, со всей силы, явно желая поймать меня неожиданно, и я вскрикнула, еле устояв на ногах. Андре схватил меня за бедра и стал вбивать в меня свой большой член яростно, со всей силы, намеренно причиняя мне боль, но это только заводило меня еще сильнее… Я задыхалась, еле удерживаясь на ногах. Чтобы не упасть, мне пришлось ухватиться за стойку стеллажа еще крепче.

— Я хочу знать все, — проговорил он, продолжая пытку. Он обнял меня, прижимая к себе крепче, и просунул руку мне между ног, накрыв ладонью мою промежность, прикоснулся к клитору дразнящим движением, но тут же отпустил. — Что ты чувствуешь сейчас? Все еще хочешь быть со мной? Я буду трахать тебя, пока ты не потеряешь способность ходить.

— Тогда тебе придется носить меня на руках.

— Как ты могла скрыть от меня, что у тебя есть мужчина?

— Так ты не собирался меня бить? — спросила я в ответ. Этот бешеный ритм, его животная страсть опьяняли, и мое тело полностью включилось в танец инстинктов, отвечая на удары встречным движением бедер. И как глубоко его член ни входил в меня, мое тело стремилось впустить его еще глубже.

— Может быть, еще соберусь, — пригрозил он, целуя меня в шею. — Ты теперь моя, сделаю с тобой все, что захочу. Птица моя, красивая и безрассудная. Ты не ушла, когда могла уйти, а теперь уже я не отпущу тебя. Скажи мне, что ты моя.

— Я — своя, я ничья, — прошептала я, откидываясь назад и глубоко дыша. Ощущение этой наполненности, этой распирающей непустоты наполняло меня восторгом. Руки Андре сжали мои бедра сильнее, он нанес еще один мощный удар, от которого я даже не подумала уклониться.

— Сейчас ты моя, — прошептал он, запуская руку между моих широко расставленных ног. Он ласкал мой клитор, совмещая удары тела с кружением своих нежных пальцев, целовал меня в шею, шептал что-то, то ли нежные слова, то ли угрозы, то ли обещания. Я задрожала, чувствуя, что конец этой скачки близок, и уже жалея об этой скоротечности. Я не хотела, чтобы это кончалось, не хотела кончать так быстро. Еще немножечко, пожалуйста. Кто-то, кажется, прошел мимо нашей кладовки, но ни один из нас уже не обратил на шаги никакого внимания. Я застонала и попыталась увернуться от безжалостных движений его рук, но он только рассмеялся. Андре поднес пальцы другой руки к моим губам, и я жадно приняла их туда, желая быть заполненной со всех сторон. Его руки, его пальцы, его тело двигались синхронно, лишая меня способности мыслить, возможности говорить. Я сосала его пальцы, удерживаясь на краю из последних сил, но Андре не облегчал мне задачу, шепча на ухо непристойности, говоря о том, какая сладкая у меня задница, как ему нравится насаживать ее на свой член. Когда оргазм накрыл меня, только его рука удержала меня от падения, его рука на моей промежности. Я отпустила стеллаж, губы раскрылись в невольном стоне. Андре обнял меня, прижал к себе и замер. Он кончил вместе со мной, словно это было так просто, совершенно в его воле, словно он только и ждал меня. Мои мышцы сжимались и разжимались, рассылая сладкие импульсы по всему телу, а Андре держал меня, умоляя не шевелиться. Он хотел почувствовать каждую волну, каждый прилив, каждое сокращение моего тела.

— Умница, — прошептал он, когда все закончилось. Он позволил мне развернуться и обнял, плотно прижав к себе. Я уткнулась носом в его грудь, тихонько целуя и вдыхая ее тонкий запах. Я почти плакала от наслаждения, держась руками за его шею, ноги у меня дрожали.

— Ты так вкусно пахнешь, — я провела губами по поросли темных волос на его груди. — Что это за туалетная вода?

— Вот не скажу тебе, и ты будешь вынуждена ходить за мной повсюду следом, — рассмеялся он. — Токсикоманка.

— И нимфоманка, не забудь.

— И нимфоманка, — кивнул он. — Сейчас ты оденешься и пойдешь в номер, оттраханная мною принцесса.

— Ваша светлость, мессир? — я склонила голову в церемонном поклоне.

— И порвешь со своим парнем, — добавил он.

* * *

“Где ты была? Мы сходили с ума! Ты купила мазь?” Меня забросали вопросами, как пакетиками с краской на веселых, глупых фестивалях, и я стояла, хлопая глазами. Я забыла придумать ответы на эти вопросы, забыла о двух людях, которые ждут от меня кто любви, а кто мази от синяков. Почему у моей матери такие синяки, в самом деле? И что мне сказать Сереже? Господи, я должна что-то сказать Сереже.

— Что случилось? — он почувствовал, что что-то не так, первым. Это меня не удивило. Я, должно быть, выглядела просто ужасно, растерянно переводя взгляд с Сережи на маму и обратно, испытывая полнейшую неспособность выдавить хоть слово.

— Я так понимаю, никакой мази! — мама взмахнула руками и раздраженно пошла к импровизированной мини-кухне, чтобы налить себе воды. Это раздражение — в нем я чувствовала себя, как рыба в воде, знала, как управляться с этим и уцепилась за него, как за спасательный круг.

— Я же говорила, что такую мазь не дадут без рецепта, мама! К тому же, ее не так просто найти. Неужели нельзя было взять с собой из больницы?

— Я забыла! — бросила мама обвинительно. — Могу я забыть? Я, между прочим, нахожусь под огромным стрессом.

— С чего это ты под стрессом, мама? Ты же и раньше делала операции, они давно уже должны были войти в привычку. И вообще, откуда у тебя такие синяки? — нахмурилась я. Сережа смотрел на меня, полный неясных подозрений, не сформулированных вопросов. Это было так дико, стоять рядом с ним и знать, что еще пять минут назад я сидела на полу, свернувшись калачиком в руках другого мужчины — такого, который одновременно и пугает меня, и делает по-настоящему живой. То, чего я никогда не испытаю рядом с Сережей.

«Порвешь со своим парнем»! Это казалось таким неважным там, наверху. А здесь? Как я должна порвать с ним? Сказать: «О, мама, я вообще не ходила в аптеку. И, кстати, нам надо расстаться, Сережа. Но ты можешь переночевать на диване, чтобы не платить за номер в другом отеле». Глупо и пошло. Кто заканчивает отношения таким образом? Впрочем, я не специалист по прекращению отношений, я никогда еще не бросала ни одного человека. До Сережи у меня не было никого серьезнее моего кота Костика, а после Сережи — оно еще не наступило. И я уже не была так уверена, что оно обязательно наступит. Может быть, это было просто временное помутнение? Я должна порвать с Сережей? Прямо сейчас? Кто это сказал?

— Тебя кто-то обидел? — спросил Сережа, и я вздрогнула, заметив, что он встает со стула. Я была уверена, что мое грехопадение заметно невооруженным глазом. И стоит Сереже подойти ближе, он все поймет окончательно.

— Я…чуть не попала под машину, — пробормотала я, не придумав ничего умнее.

— Что? — вскричали они почти хором, моя мама и мой парень, и на их лицах отразилась одинаковая обеспокоенность. Это было бы почти смешно, если бы врать не было так противно.

— Да. Какой-то кабриолет, — несла я, выдавая на гора единственный образ, возникший в голове. — Несся, как сумасшедший.

— Я думал, так только у нас в Москве бывает, — воскликнул Сережа.

— Чокнутых водителей хватает везде, — покачала головой мама. — Ты запомнила машину? Номер? Кто был за рулем? Господи, ты же могла погибнуть! Какой кошмар! Нужно немедленно что-то сделать, ты говорила с полицией? Вас кто-нибудь видел?

— Никто не видел… нас, — пробормотала я, вздрогнув от возмутительной двусмысленности этой фразы. Нас действительно никто не видел. Наша маленькая эскапада сошла нам с рук. И не то, чтобы Андре хоть капельку, хоть на миллиметр волновался об этом. Мне кажется, что, если б ему предложили взять меня в центре Лувра, прямо под Моной Лизой, он тут же согласился бы не раздумывая. Но было что-то предосудительное в том, с какой легкостью ему все удавалось. Мы вышли из кладовки как раз в тот момент, когда в коридоре никого не было, мы целовались в лифте, но этого тоже никто не видел. Я вдруг подумала — интересно, откуда Андре так хорошо знал, куда меня вести, как открыть дверь в эту кладовку. Уверена, он не в первый раз это делает. Я представила его там же с кем-то иным, с какой-нибудь другой женщиной, и впервые ощутила удар ревности. Именно не укол, а удар. Мне стало тяжело дышать.

— Нужно опросить людей. Ты уверена, что это был кабриолет? — мама бегала по комнате, заламывая руки с яркой, одной ей присущей экспрессией, за которую ее так любили зрители. Она уже видела себя на обложках журналов, явственно представляя следующие за этим интервью и фотосессии. Возможно, прямо сейчас она сожалеет, что я чуть не попала под машину «до», а не «после» ее операции.

— Мама, как же я могу спутать с чем-то машину без крыши?

— Ты что, упала, да? — обеспокоенно спросил Сережа, подобравшись ко мне совсем близко. — Ты цела, уверена, что ничего не сломала? У тебя ведь есть страховка для путешествий?

— Я понятия не имею, есть ли у меня страховка для путешествий, и — да, я уверена, что ничего не сломала. Я просто упала. А эта…мадам… она уехала. Я не запомнила номер, я даже не запомнила, на какой улице это случилось.

— Господи, ну и время пришло. На улицу страшно выйти. Эти… стритрейсеры всюду! — мама еще возмущалась, размахивая руками, но было видно, что она уже успокаивается. Я извинилась и попросила отпустить меня в душ. Больше всего мне хотелось остаться одной. Меньше всего мне сейчас хотелось устраивать сцену с расставанием. А после всей лжи, что я нагородила, это тем более было бы вряд ли возможно. Что вполне устраивало меня, малодушную.

— У тебя не кружится голова? Не делай слишком горячую воду. Мало ли, вдруг сотрясение — оно не всегда сразу выявляется. Если почувствуешь, что тошнит или кружится голова…

— Да, да, да, — я схватила мобильник и, прошмыгнув в ванную, закрыла за собой дверь. Наконец-то, маленькая лгунья. Бросив мобильник на полочку, я включила воду, подставила руки под струи и закрыла глаза. Мне нужно было подумать, что делать дальше, но все, о чем я могла думать, это о том, как Андре смотрел на меня, как целовал, прижимая к себе, как вонзался в меня, словно пытаясь раз и навсегда что-то доказать мне, но что именно — неизвестно. Интересно, это и есть любовь?

Я вздрогнула. Он желает, чтобы я «порвала со своим парнем». Что он устроит завтра, когда поймет, что я этого не сделала? Что мне сказать Сереже? Собираюсь ли я и в самом деле с ним расстаться? Смогу ли продолжать вести себя как ни в чем не бывало? По крайней мере, на последний вопрос я могла ответить определенно: нет, не смогу. Ничто не будет прежним, но я понятия не имею, из чего состоит это «новое». Он хочет, чтобы я порвала свои отношения, но это будет означать гораздо большее, чем просто расставание с Сережей.

Я скоро уезжаю. Я возвращаюсь в Россию. Возвращаюсь в Россию??? Я не могу туда не вернуться. Я не могу остаться тут, во Франции. Меня никто не просит тут оставаться. Мысли Андре не шли дальше сегодняшнего, в крайнем случае, завтрашнего вечера. Я так мало знаю о нем. Гораздо меньше, чем надо, чтобы принять решение, даже если бы мы жили в одном городе. Что дальше? Что будет с моей работой, с моей налаженной жизнью, которой я так дорожу? А так ли я ею дорожу? Я живу в Бибирево, бегаю по утрам, перевожу тексты. Я не крашу губы, не ношу сережек, не люблю платьев, презираю журналистов, которыми меня пытали с самого детства.

Я ненавижу перемены. Но я хочу Андре.

— Ты там не уснула? Ты в порядке? — Сережа кричал из-за двери и дергал ручку.

— Да все нормально, — крикнула я злее, чем требовалось. Порванный бюстгальтер валялся на полу. Как можно принимать решения, даже не представляя, что именно будет завтра? Я скинула джинсы и запихнула их в пакет — для последующей стирки. Вода — это хорошо, вода очищает, дает дышать, отделяет от меня все сложности прозрачной стеной. Я провела экспертизу своего тела. Следы от лестницы почти прошли, но еще оставались видны. На ягодице отпечатался синяк — хватка Андре была куда сильнее, чем мои кровеносные сосуды. Его любовь ранила, но я смотрела на эти следы как на доказательства жизни. Я бы повторила все, не задумываясь. Я чувствовала последствия его любви повсюду. На шее — краснота. Что это? Я пригляделась и поняла, что это — засос. Туда целовал меня Андре, а я просила еще и еще. Все это невозможно выдать за следы несостоявшейся автокатастрофы. Но кто знает, чему способен верить Сережа, насколько далеко он готов зайти в собственной слепоте.

Кроме того, не могло быть и речи, чтобы провести с ним ночь. Я поняла это со всей обескураживающей ясностью. Я не знаю, что делать с Сережей, не знаю, что буду делать без Андре, и я понятия не имею, есть ли решение дилеммы, всей глубины которой я пока даже не осознаю.

Телефон зазвонил, когда я стояла под душем, совершенно мокрая. Я высунулась из-за занавески и, зацепив рукой полотенце, вытерла лицо.

Андре. Господи.

— Что ты делаешь? — спросил он строго.

— Стою в ванной, мокрая, и мерзну. Могу простудиться, — откликнулась я, избегая ответа на то, о чем он реально спрашивал.

— Ты поговорила с ним?

— Я поговорила… с ними, — начала я. — Тут моя мама, я не могу при ней. Ты должен понять.

— Я ничего не должен. Мы договорились, — процедил он тихо. Это не предвещало ничего хорошего.

— Мы не договорились. Ты просто приказал выкинуть моего парня, который мне ничего плохого не сделал, ночью на улицу, — прошипела я, молясь, чтобы меня не было слышно из гостиной. Иначе буря начнется прямо сейчас, хочу я этого или нет.

— Примерно так, — согласился он со всем спокойствием, от которого я похолодела. Ощущение приближающейся бури усилилось.

— Я не могу так поступить. Он… он не заслужил такого. Я должна подумать… Почему ты не можешь дать мне времени подумать?

— Потому что я хотел забрать тебя. Забрать себе… — Это были самые хищные слова, что я слышала в жизни. Андре был опасен, и я перечила ему, что делало его совершенно непредсказуемым.

— Ты не можешь забрать меня против моей воли. А мне нужно подумать. И я не хочу расстраивать маму. Она и так сидела в твоей больнице, где ей наставили синяков. Она расстроена, а ты хочешь, чтобы я устроила сцену?

— Да, — коротко сказал он. — Кажется, твоей маме никогда не нравился Сережа.

— Это не важно, это не имеет никакого отношения к тому, о чем я говорю. Маме не нравится Сережа, но она никогда не одобрит, если я расстанусь с ним вот так.

— А я думал, что хуже всего расставаться по СМС. Даша, ты сейчас говоришь мне, что вместо того, чтобы расстаться со своим парнем, ты решила провести с ним ночь? Потому что считаешь иное невежливым? И не хочешь расстраивать мать? Я правильно понял тебя? Может быть, мой русский вовсе не так хорош, как я думал?

— Я не собираюсь проводить с ним ночь! — прошипела я.

— С кем ты там разговариваешь? — крикнул через дверь Сережа. — Ты в порядке?

— Да! — крикнула я в ответ, а когда поднесла трубку к уху, там уже была тишина. Я разозлилась и отшвырнула телефон в сторону. Наскоро вытершись, я вышла из ванны, полная намерений улечься спать, чего бы мне это ни стоило. Сереже все равно постелили на диване, а я бы разместилась в спальне, на кресле. В конце концов, мама действительно совсем не любит Сережу, поэтому при ней можно спокойно рассчитывать на некоторую паузу. Сегодня так, а завтра я поеду с ней в больницу. Вечером можно будет придумать что-то. Надо просто дать Сереже улететь. Пусть он улетит. Пусть…

— Да! Да, спасибо большое! Это так приятно. Такая забота! — мама щебетала, накручивая на палец провод от местного гостиничного телефона. — Нет, я прекрасно себя чувствую. Синяки почти зажили. Вы напрасно беспокоитесь… — Она улыбалась кокетливо и одновременно застенчиво — ее фирменная улыбка. Я нахмурилась и окинула ее взглядом, полным подозрений. Сережа подал мне стакан с водой, в котором плавала, растворяясь, какая-то белая шипучая таблетка.

— Что это? — спросила я, больше имея в виду мамин разговор.

— Аспирин. Тебе он сейчас не помешает. У него хороший противовоспалительный эффект.

— Спасибо. Спасибо вам! Да, мы все тут — как одна большая семья. Поддержка — это важно, — «пела» мама. — К дочке прилетел ее молодой человек, чтобы поддержать нас. Она переживает за меня, конечно. Это все так… непросто. Но тут все такие заботливые. Да. Что?

— Что? — вытаращилась я, представляя себе, как Андре, если это был Андре, а в этом я почти не сомневалась, говорит ей, что только что, буквально полчаса назад, трахнул ее дочь в кладовке горничных. И просит как-то поласковее, невзначай, выгнать «молодого человека» к чертовой матери.

— Куда? Я просто не знаю, что сказать. Поклонник? Это почти фантастика, откуда он может знать наших русских актрис?! — Видно было, как мама раскраснелась. — Вы преувеличиваете. Ну, хорошо. Да, конечно. Вы меня почти уговорили. Что? Даша? Да, конечно, она пойдет. Она везде сопровождает меня.

— Куда? Я никуда не пойду! — прошипела я, но мама отмахнулась от меня, как от назойливой мухи.

— Вы не против? — спросила она, и мне оставалось только гадать, не против чего это там Андре. — Что ж, решено. Да. Да. Можно и так. Спасибо. Большое спасибо, это очень лестно. Я буду счастлива познакомиться. Передавайте мой привет. Бон суар!

Мама повесила трубку и посмотрела вдаль, на сказочный вид ночного Парижа, ее взгляд был полон томной неги. Она всегда умела держать паузу. Я не вытерпела и спросила первой, куда это Даша «конечно, пойдет».

— Ах, это! Месье Робен звонил, и представляешь, что? Он пригласил нас на ужин.

— Что? — удивился Сережа. — Всех нас? И меня?

— Ну, о вас, Сережа, он и знать не знал, так как я только что упомянула о вашем приезде. Но он был столь любезен, что пригласил и вас тоже. Его знакомый продюсер прознал — интересно, как? — что я в Париже, и хочет со мной познакомиться. Он смотрел все мои фильмы. Могу поспорить, наш дорогой месье Робен был поражен, когда услышал это. Я-то для него была просто одной из пациенток… Теперь он будет относиться ко мне совершенно иначе…

— Сомневаюсь, — буркнула я, полная самых тяжелых мыслей. Сбывался мой самый страшный ночной кошмар, а я ничего не могла сделать, чтобы это остановить. Приглашение на ужин? Вместе с Сережей. До чего любезно, боже мой. Андре уверен, что я не решусь с ним прийти. И он, конечно, прав. Я не решусь. Значит, мне придется поговорить с ним. Отменить обед и объяснить всем, почему. Значит, такую игру он затеял?!

— Почему это? — возмутилась мама. — Теперь он знает, что я — звезда и в Европе тоже. Приглашает нас на обед, по просьбе его знакомого продюсера. Разве не прекрасно? Возможно, там будут журналисты. Тебя нужно приодеть, Дарья.

— Нет, не нужно меня «приодевать», — пробормотала я, лихорадочно просчитывая все варианты. Мы же не можем пойти. Это уже лежит за всякими пределами — играть чувствами моей матери! Да она с ума сойдет, если придет и не увидит никакого продюсера. Чего Андре добивается? Даже для него должны существовать границы, врачебная этика, в конце концов.

— Конечно, нужно тебя приодеть. И Сережу тоже. Господи, ты просто невыносима. Не расстраивай меня. Мне еще нужно решить, что надеть, чтобы прикрыть эти ужасные синяки. Все! И не закатывай глаза. Спать, спать, спать.

Интересно, а что он станет делать, если я возьму и приду на встречу с несуществующим продюсером. На этот несуществующий обед.

* * *

Это было странное утро, и с самого начала я ждала какой-нибудь ужасной каверзы, выдумки, которой я никак не могла просчитать и предотвратить. Андре не звонил и не писал, хотя и ждала от него вестей почти всю ночь. Я спала плохо, поглядывая в телефон, лежавший рядом на бесшумном режиме. Именно из-за этого мне постоянно казалось, что сообщение или звонок могли пройти незамеченными. На что я надеялась, что хотела прочитать на пустом экране, украшенном фотографией моей мамы? Что он погорячился и забирает назад свое дурацкое приглашение? Что ему интересно будет посмотреть, как я приведу своего парня, которого Я ТАК И НЕ БРОСИЛА, в квартиру, расположенную прямо напротив музея, того, что я так «случайно» посетила? Что я — женщина всей его жизни? Что мы никогда больше не увидимся?

Я ждала всего, что угодно. Но так и не дождалась ни единого слова, пролежав с открытыми глазами большую часть ночи. Время тянулось, как ослик, которого тащат за веревку вверх по горной дороге. Я видела, как электрические огни за окном сменились грязно-серым предрассветным небом, затянутым облаками. Мама слегка похрапывала, но я не решилась потревожить ее сон. Огромного труда мне стоило не позвонить под утро самой, не взмолиться о пощаде, не попросить, чтобы Андре оставил в покое хотя бы мою маму. Я очень мало знала про него, но то, что просить его о пощаде бессмысленно, я уже понимала…

Около шести тридцати моему терпению пришел конец, и я прошмыгнула в ванную, стараясь не разбудить Сережу, раскинувшегося на диване, явно узком и коротком для него. Простыня сползла на пол, и Сережа лежал, почти полностью обнаженный. Всегда горячий, он почти никогда не мерз. И всегда смеялся над моим неизменным желанием завернуться в четыре пледа сразу. Я остановилась на секунду у двери, и отчего-то подумала, что для двух людей, так мало подходивших друг другу, у нас все же было много хороших моментов.

Я подумала об этом так, словно уже рассталась с Сережей. Словно мы врозь уже давным-давно.

— Давно проснулась? — спросил он, и я заметила, что глаза его открыты.

— Я? — вылетело у меня, и это прозвучало глупо. Кому еще он мог адресовать этот вопрос? Но Сережа рассмеялся и сел, подтянув с пола простыню.

Такое чувство, словно меня избили. Как они делают эти диваны? Ни ноги не вытянуть, ни голову нормально положить. Дополнительное место, как же. Для карликов разве что.

— Скажи, ты… что ты чувствуешь? — спросила я. Сережа посмотрел на меня так удивленно, будто я заговорила на иностранном языке. Говорить о чувствах он никогда не умел. Сергей замешкался, не зная, что ответить, затем пробормотал, что хочет пить, как «чертов верблюд». Я проскользнула в ванную и долго стояла рядом с работающим душем, пытаясь привести свои мысли в порядок. Однажды придя к решению, что мы должны быть вместе, Сережа не допускал сомнений, не подвергал проверке. Я бы многое дала, чтобы узнать, почему я, а не какая-то другая, была избрана им для совместной жизни. Отчего я, помешанная на личном пространстве, замкнутая, молчаливая переводчица текстов, а не веселая, румяная медсестра из больницы, где Сереже вырезали аппендицит? Я вспомнила, как она отчаянно флиртовала с ним, а он отвечал ей веселыми шутками, и они так хорошо смотрелись вместе, что я даже подумала, что их союз был бы куда логичнее нашего. Они были словно из одной секции супермаркета, а я — из другой, лежали, красиво упакованные, на одной полке среди колбас, а я размещалась на палете где-нибудь в отделе растений, в горшке, уцененная за слишком вялое цветение. В двери ванной постучали. Мама проснулась.

— Даша, открой! Ты сидишь там уже полчаса! — возмущенно грохотала она, и мне пришлось просто сунуть голову под струю воды и намочить волосы, чтобы как-то оправдать мое получасовое отсутствие. Я вылетела из ванной, замотанная в банный халат, и мама тут же ураганом ворвалась туда. Сережа смотрел телевизор, единственный русскоязычный Первый Канал, утренние новости. Я ненавидела новости и всю эту бесконечную бессмысленную говорильню, поглощающую часы и годы нашего времени. Странно, я не смогла вспомнить, где в доме Андре стоит телевизор.

— Ты уверена, что напялить на меня костюм — хорошая идея? — спросил Сережа через плечо, не глядя на меня.

— Я не помню тебя в костюме. Вообще! — поразилась я. Будучи системным администратором, Сережа пользуется привилегией свободы в выборе формы одежды. Использует он эту привилегию скучно, одеваясь в одно и то же изо дня в день. Он приобретает вещи на распродажах. Светлые джинсы со светлой водолазкой, темные джинсы с темным свитером. Джинсовые шорты с футболкой. Максимум фантазии проявляется в изображении на футболке. Сегодня это — дракон, держащий в лапах стакан с известным всему миру брендом газировки. Кажется, ему эту футболку подарила я.

— У меня его и нет, — пожаловался Сережа, протягивая руку к тарелке с прикрытыми колпаком круассанами. — Я не хочу идти на этот ваш прием.

— Так не иди, — пожала плечами я, нервно хватая один из круассанов. Почему я не заказывала завтрак в номер, когда тут не было мамы? Мне не хотелось, чтобы кто-то сюда заходил. Иногда я не была в номере до самого утра.

— Думаешь, твоя мать не обидится? — обрадовался Сережа. Но мама немедленно воспротивилась. Объяснить, почему ей непременно нужны и я, и Сережа, она не считала нужным.

— Ты должна переводить мне, Даша. Как я буду там одна общаться с продюсером? И я уже сказала месье Робену, что к тебе приехал твой молодой человек.

— Скажем, что он уехал, — пожала плечами я, но маме, видимо, хотелось иметь большую группу поддержки. Звезды всегда ходят со свитой, а у нее не было никого в наличии, кроме меня и Сережи. Так что еще до обеда мы оказались в магазине, где мама то и дело примеряла на нас разные вещи, словно мы были манекенами.

— Я чувствую себя идиотом, — морщился Сережа, один за другим отбрасывая в сторону пиджаки то со слишком узкими плечами или слишком длинными рукавами, то не сходящиеся на животе или, наоборот, такие, в которые можно обернуться два раза.

— У месье нестандартная фигура, — разводила руками продавщица, а мама злилась и смотрела на часы. В двенадцать часов в нашем номере должен был появиться визажист, и мама боялась опоздать, она хотела предстать перед продюсером во всем блеске, а это значило, что на макияж потребуется никак не меньше пары часов. При условии, что платье для обеда уже выбрано. Я смотрела на все это в абсолютном бессилии. Тебе необходимы каблуки! — вдруг воскликнула мама. — Скажи им, чтобы принесли что-нибудь подходящее. Ты наденешь бежевую блузку и длинную красную юбку с цветочным принтом.

— Нет, не надену. Это слишком ярко, — возмутилась я, но мама только усмехнулась про себя и отошла к Сереже. Мне принесли туфельки Золушки, которые я бы потеряла обе сразу, и притом с удовольствием. Красные тонкие блестящие перемычки на босоножках немедленно впились в босые пальцы но ступня лежала на стельке так, словно колодку выпиливали прямо по моей ноге. Однако материала было слишком мало, а шпилька — чересчур высока для меня. Я чувствовала себя эдаким клоуном на ходулях. Но Сереже почему-то понравилось.

— Вах, какая женщина! — воскликнул он, когда я, облаченная в летящую длинную красную юбку, тонкий шелковый платок и бежевую блузку с оголенными плечами, вышла из примерочной. Вышла — громко сказано. Цок-цок, на шесток. Я постоянно боялась упасть, и только одна мысль грела меня — что скорее всего в этом идти на прием мне не придется. Потому что никакого приема не будет. Интересно, когда наконец эта мысль придет в голову маме? Это просто ужас, — проворчала я, пытаясь разглядеть себя в зеркале. Оттуда на меня смотрела длинная, как каланча, перепуганная, раскрасневшаяся от напряжения девица с большими карими глазами — взлохмаченная и балансирующая, как на канате.

— Просто позор, насколько ты пошла в отца! Где моя грациозность, где шарм?

— Оставила в номере, — буркнула я, а мама, всплеснув руками, принялась показывать мне, как правильно ходить на высоких каблуках. Ходить у меня кое-как получалось, но я благоразумно предпочитала двигаться поменьше. Главное, что мне не нравилось во всем этом наряде — это то, что я была в нем не я. Открытые руки, браслеты, умело подобранные мамой, темные солнцезащитные очки, ярко-красная помада. В зеркалах витрин торгового центра Форум лез Аль отражалась другая женщина, намного красивее и смелее, чем я, и мне это казалось несправедливым по отношению к той, другой, настоящей.

— А мне кажется, Даша очень похожа на вас, — неожиданно встрял Сережа, за что получил долгий осуждающий взгляд от моей мамы. Время стремительно утекало сквозь пальцы, я чувствовала, как песчинки проскальзывают между фалангами. Мама казалась поразительно спокойной для человека, который собирается на обед «неизвестно куда», на встречу «неизвестно с кем».

— Может быть, есть смысл позвонить Андре? — спросила я, когда мы все, с миллионом пакетов в руках, утрамбовались наконец в такси. Неожиданно удивленный взгляд мамы заставил меня похолодеть. Она помолчала, словно осмысливая услышанное, затем склонила голову и спросила строго:

— Андре?

— Разве его не так зовут? — поинтересовалась я с намеренной жесткостью, каким-то капризным тоном. Мама закатила глаза.

— Вот поэтому я и не люблю выходить с тобой в свет, Даша. Ну как тебе могло прийти в голову так назвать совершенно чужого человека? Что за бесцеремонность? Где твои манеры?

— А я и не люблю выходить в свет, потому что не люблю этого в принципе, мама, — возразила я. — Я и сегодня не хочу никуда идти, это тебе нужен переводчик.

— Да, нужен. Может быть, ты предложишь мне нанять кого-то постороннего? Он, во всяком случае, не опозорит меня, назвав месье Робена Андре. Господи, Андре! Даже я себе этого не позволяю, а ведь он — мой врач. Даша, какой кошмар!

Мама разыгрывала вселенскую трагедию, не подозревая, что кошмар куда глубже и хуже, чем она может себе представить. Я сплю с ее врачом. Интересно, как это — с точки зрения правил хорошего тона? Я спала с ним в кладовке нашей гостиницы, в нашем номере, в его квартире, куда мы собираемся ехать. Я звала его Андре, потому что он был моим любовником. Сережа смотрел на нас с мамой нехорошим взглядом, полным вопросов и подозрений.

— Этот доктор что, действительно так хорош, как ему платят? Неужели у нас в России нет нормальных врачей? — спросил вдруг Сережа.

— У нас в России есть все, — строго сказала мама. — В этом нет никаких сомнений. Только не надо расспрашивать меня о моих делах и моем здоровье. Я совершенно здорова, и дела у меня — лучше некуда. Вы меня поняли, Сережа? Улыбайтесь. Даже если этот костюм не сидит на вас идеально, улыбайтесь так, словно он сидит замечательно. В конце концов, когда еще вы побываете на обеде французской аристократии? Французской аристократии? — выдохнула я, едва не поперхнувшись собственной слюной. — О чем ты?

— Ох, глупый мой ребенок, ты все читаешь, переводишь, да только не то, что нужно. Не те книги. Хоть бы в интернет заглянула. Ты хоть знаешь, что семья нашего месье Робена принадлежит к очень старинному роду? Его мать, Габриель Буже, это по третьему мужу. По первому — не знаю, если честно, об этом мало что известно. Второй ее муж, Владимир Рубин. Черт его знает, как эта фамилия превратилась в Робена, но это неважно. Главное, девичья фамилия Габриэль Буже — Де Моро, она — одна из потомков Лотарингского дома.

— Какого дома? — переспросила я, теряя дар речи.

— Лотарингского. Господи, Даша, какая разница, если ты все равно в этом не разбираешься. Она происходит из очень древнего рода. Хотя сейчас в Париже, в кого не ткни, все потомки Каролингов, но это ничего не меняет. Это общество очень и очень достойное.

— И с чего ты взяла, что мы туда попадем? — осторожно спросила я. — Одно дело — обед с Анд… с месье Робеном, другое…

— Другое дело — обед в резиденции его матери, приглашения куда нам прислали сегодня утром, — отбрила меня мама, выходя из такси. Она спешила на встречу с визажистом, а мне вдруг захотелось забиться обратно в такси и немедленно уехать в аэропорт. Прием на высшем уровне? Я даже приемы на низшем никогда не посещала, а тут вдруг… Потомки кого? Каролингов? Ну уж нет.

— Ты идешь? Счетчик-то тикает! — Сережа подтолкнул меня в спину, и я с неохотой выбралась на тротуар. Швейцар тем временем раскланивался перед моей мамой, меня же он еле заметил. Вот и хорошо. Значит, обед будет. Отлично. Я вцепилась в пакеты с одеждой и попыталась успокоиться. Однако паническая атака нарастала.

* * *

Мне кажется, я до последней минуты не верила, что это произойдет на самом деле. Что такси заглотнет нас, как кит Иону, и пронесет сквозь чрево Парижа, оставив в целости и сохранности наши наряды, макияж, идеально отглаженный костюм, в котором Сережа сидел, как мышь в капкане. Я оттягивала объяснения на последний момент, пока он не прошел безвозвратно, оставив меня на пороге старинного бежевого здания, въезд в который был украшен фонтаном. Фонтан! Я видела их в городских парках, в Петергофе, в загородных особняках «новых русских» — там они смотрелись нелепо, несоразмерно, и, вкупе с безрукими Венерами заставляли задуматься о том, что творится с «крышей» их владельцев. Здесь же фонтаны стояли не первый век, а нелепо и несоразмерно тут смотрелась я — с моим постоянным желанием тереть уши, куда мама вставила длинные цепочки серёг, которые оттягивали мочки и мешали.

— Что ты дергаешься? Стой ровно и улыбайся, — прошипела мама, умудряясь при этом царственно улыбаться, оглядывая благоухающие клумбы, фигурные, великолепно постриженные кусты и свисающие со стен ветви винограда.

— Я ненавижу серьги, — прошипела я в ответ. — К тому же почему-то чешутся глаза. Кажется, у меня аллергия на твою тушь.

— А у меня сейчас начнется аллергия на тебя, — пригрозила мама. — Если бы не твой характер, из твоей внешности можно было бы что-то выжать. По крайней мере, ты хотя бы высокая. Могла бы рассказывать про погоду по телевизору, уж это бы я устроила.

— Погода всегда непредсказуема, — буркнула я, принимая предложенную Сережей руку. Бедный, он, кажется, онемел от увиденного, и теперь хватался за меня, тщетно пытаясь понять, как он попал в подобное место. Тучи разлетелись, и вторая половина дня прекрасно вписывалась в интерьер и экстерьер «небольшого» парижского особняка семьи Де Моро. Сбоку, среди деревьев, я увидела несколько фигур, но не разобрала лиц. Андре среди них не было, хотя я вполне могла представить его здесь, в этом сердце неги, храме красоты и комфорта, где фонтаны смотрятся так естественно.

Прозрачные двери раскрылась, и из дома нам навстречу вышла высокая темноволосая женщина средних лет. Она двигалась с самой благожелательной улыбкой на лице, а за ней, почтительно держась на некотором расстоянии, шел одетый в темный костюм слуга. Во всяком случае, я сочла этого человека явно не гостем, а скорее дворецким, хотя на моем фоне он смотрелся едва ли не королем, столько важности было в его темном от загара лице. Кудрявые волосы были пострижены достаточно коротко, но, видимо, этого оказалось недостаточно, чтобы их усмирить, и дворецкий время от времени поправлял непослушную челку. Он держался важно и был полон апломба. Она — просто, естественно и добродушно. При этом одного взгляда было достаточно, чтобы понять, кто из них потомок Каролингов. Совершенно очевидно — перед нами стояла сама Габриэль Де Моро, мать Андре, и для меня сразу же многое стало ясно….

Женщина на фото в квартире Андре — это была его мать. Его МАТЬ! А я чуть не начала ревновать, испугавшись — памятуя о мамином Кузьме — что и Андре живет с красивой взрослой женщиной, против которой я — просто пыль. Какая же я дура! Я заулыбалась против воли. Мысль о том, что в квартире Андре не проживала его взрослая любовница, согрела меня. Я могла бы догадаться и сама. Вот он, тот же самый пытливый, задумчивый взгляд, унаследованный им у десятков поколений предков. У него был взгляд Габриэль и ее черты лица. Мне стало интересно, что же он взял у своего отца.

При близком рассмотрении было видно, что Габриэль уже далеко не сорок. Скорее всего, сильно за пятьдесят, но, что еще более удивительно, она явно нимало не беспокоится об этом, даже не пытаясь стереть с лица следы прожитых лет. В этом она кардинально отличалась от моей мамы, неся с достоинством все отметины времени, которые, впрочем, совсем не портили ее. И сеточка морщин, и легкая проседь в волосах только намекали на большой жизненный опыт и на то, что Габриэль, должно быть, очень много смеялась. Три мужа. У моей мамы тоже было много мужчин. Мать Андре, хоть не была стройна, как моя мама, но и лишнего веса у нее тоже не было. Нежные, округлые черты, длинная шея, изящные движения рук, волосы, наскоро сколотые сзади, чтоб не лезли в глаза. В руках Габриэль держала солнцезащитные очки, но не надевала их — скорее всего, из вежливости.

— Добро пожаловаться! — поприветствовала она нас на мягко искаженном русском, и мы закивали, заулыбались в ответ.

— Спасибо за приглашение, — сказала мама, кивая в той же добродушной и полной достоинства манере, подстраиваясь под стиль Габриель Де Моро. Эта способность мимикрировать, органично встраиваться в предлагаемую среду была ее преимуществом, сверхспособностью, полученной за годы профессионального фиглярства.

— Что вы, это нам в удовольствие, — улыбнулась женщина. — Это просто волшебно, что вы смогли выбраться к нам! Я очень радостна за это. Андре показал мне ваших картин. Замечательная игра! Мы почитаем искусства.

— Ах, конечно. Искусство, искусство! — мама неопределенно махнула рукой и закатила глаза. — Куда мы без него? У вас, однако, чудесный дом! Волшебные цветы.

— А это ваша дочь, Даша́, верно? — Габриэль сделала ударение на последний слог.

— Даша́! — тихонько усмехнулся Сережа, и Габриэль посмотрела на него с некоторым удивлением. Мама прожгла меня взглядом в тысячу вольт, словно я была лично, персонально ответственна за все, что сделает или скажет Сережа. Хотя, если мне не изменяет память, именно я возражала против того, чтобы он шел с нами на обед. Я и сама не горела таким желанием.

— Мы произносим ее имя Да́ша, — пропела мама. — Или Дарья, так оно звучит правильно.

— О, это уж чересчур сложно, — улыбнулась Габриэль. — Русские имена порой очень сложные для нашего французского произношения.

— Что вы! Ваш русский безупречен, — и мама покачала головой, как бы не соглашаясь с Габриэль. — В самом деле, вне всяких похвал. Это просто восхитительно! Скажи, Даша, это же удивительно, правда?

— Да, конечно, — ответила я, не имея возможности промолчать. Мама держалась так естественно, а для меня сложным было лишний раз даже кивнуть. Кроме того, эта дорожка из мелкой гальки — она вовсе не предполагала хождения на каблуках. На ногах самой Габриэль были мягкие удобные босоножки. — Идеальный русский, — добавила я.

— Подарок от отца Андре, — скромно улыбнулась она, разворачиваясь к дому. Small talk[2] был окончен. Я мучилась от желания спросить, где носит самого Андре, но это было бы совершенно неприлично. — Коктейль? Скажите Жаку, что именно вы предпочитаете в такую жару?

— Просто воду со льдом, пожалуйста, — сказала мама, и я присоединилась к ее заказу, не зная, что можно, а что нельзя себе позволить на обеде в доме с такими фонтанами. Габриэль вела себя подчеркнуто просто, но это совершенно не значит, что можно разваливаться на диване, скинув туфли и забросив ноги на журнальный столик.

Мы прошли в дом, где уже потихоньку собирались гости. Габриэль извинилась и ушла встречать вновь прибывших, а мы остались в гостиной, окруженные тихим гулом французской речи, встречаемые взглядами, заинтересованными или равнодушными, и легкими приветственными кивками, на которые отвечали такими же. Все вели себя расслабленно и даже сонно, потягивая вино из бокалов. Около окна я заметила стол с закусками, но никто почему-то к нему не подходил.

— Думаешь, не стоит брать закуски? — спросил меня Сережа на ухо. — Они дадут какую-то специальную команду?

— Понятия не имею, — простонала я в ответ. — Может быть, дадут. Я никогда не бывала на таких обедах.

— Фонтаны, конечно, дело хорошее, но нужно было пожрать до того, как ехать, — хмуро пробормотал Сережа, на которого, видать, фонтаны тоже произвели впечатление. Я совсем не хотела есть, хотя не отказалась бы от вина, но чопорный Жак уже сунул мне в руку ледяной стакан воды с кубиками льда. Его даже держать было холодно, но в такую жару это был плюс. Андре все не появлялся, зато мама уже умудрилась попасться в руки тому самому продюсеру, ради которого мы и приехали на бал. Это совсем не так просто — «попасться в руки» человеку, который вовсе за тобой не гонялся. Вопрос в том, кто за кем бегает, кто на кого приехал посмотреть. Мы на продюсера или он на нас. Маме был необходим второй вариант, и надо отдать ей должное — моя знаменитая «Золушка» мастерски умела проделывать такие номера, переворачивая и выгибая обстоятельства в свою пользу. Она вычислила продюсера в толпе, еще утром запомнив его лицо по фотографиям из интернета. Теперь она разыгрывала сцену «случайная встреча», а я пристроилась рядом бегущей строкой с титрами.

— Ах, как мило, что вы открыли это окно, — воскликнула мама, подплывая к продюсеру. — Даша, скажи ему, что это очень мило. В этой части дома как-то особенно жарко. Да-да, спасибо, я с удовольствием выпью вина. Думаете, можно просто оставить здесь эту воду? У нее какой-то странный привкус. Да, должно быть, минеральные соли. Ну, для такого молодого мужчины, полного сил… Что-что? Сколько? Я вас умоляю, ни за что не поверю. Да, это русский. Мы из России. Вы знали это? О, как неожиданно! Откуда? Что? Да, я — та самая мадам Ольга. Я не думала, что тут обо мне кто-то знает. Видели мой фильм? — тут мама закатила глаза и посмотрела на меня своим фирменным взглядом «господи, они и тут меня нашли, эти поклонники». — Ничего, ничего. Да, это так утомительно, когда невозможно спокойно пройти по улице. Но что поделать — такая работа. Впрочем, тут, в Париже, можно немного расслабиться. Поговорим о вас. Чем вы занимаетесь? Еще вина? Пожалуй…

Уже через короткое время я полностью увязла в переводах ее восклицаний и его ответов — нейтральный, казалось бы, разговор о кино и искусстве, но в сути своей — торговля потенциальным будущим, где нужно было показать товар лицом и набить себе цену. Сережа откровенно скучал, проклиная французские традиции. Пить воду ему наскучило, а в том, будет ли обед, он уже, кажется, начал сомневаться. Социализация и знакомство с парижским обществом совершенно не входили в его планы. Я гадала, как Андре умудрился заручиться поддержкой этого продюсера, если заранее не собирался нас приглашать, и его звонок был результатом сиюминутного порыва. Если же это не так — получается, он давно собирался нас пригласить. Это было запланировано уже тогда, когда я увидела его взбешенное лицо в окне напротив. Там, в музее.

— Никогда не думал, что пара туфель и юбка могут так изменить человека! — услышала я и чуть не подпрыгнула от неожиданности. Андре стоял прямо за моей спиной, улыбаясь самой светской из своих улыбок. На нем был светлый, почти белый льняной пиджак, такой уместный в духоте. Галстука Андре не надел, и его светло-голубая рубашка была фривольно расстегнута на пару верхних пуговиц. Сережа смотрелся по-глупому одиозно и официально, но сам он, кажется, не замечал этого. Рядом с Андре стоял серьезный мужчина лет тридцати с небольшим, невысокий, темноволосый, немного сутулый, но с выразительными серыми глазами.

— Пара туфель не может никого изменить, — пробормотала я, но Андре пропустил мои слова мимо ушей. Он повернулся к мужчине и показал ему на меня.

— Вот, Марко, смотри, это та самая Даша, о которой я тебе рассказывал. Она прилетела со своей мамой, известной русской актрисой Ольгой Синицей.

— Синица — это такая птица, верно? Кажется, небольшая.

— Очень красивая птичка! — кивнул, улыбаясь, Андре, а Марко церемонно склонил голову.

— Марко, очень приятно! — я кивнула в ответ, отметив про себя, что говорили мы по-французски. Марко протянул мне руку, и я безвольно подала свою в ответ, думая про себя, что именно мог рассказывать обо мне Андре.

— А вы, должно быть, приехали вместе с Дашей? — Андре обратился к Сереже намеренно по-французски, зная, что тот не сможет понять ни слова. Оба они повернулись ко мне в ожидании перевода, а я только стояла и беспомощно хлопала глазами, не ожидая от этой встречи ничего хорошего.

— Сергей, — пробормотал мой Сережа, цепляясь за меня взглядом. — Даша?

— Это месье Робен, мамин врач. Это Марко. Кстати, месье Робен прекрасно говорит по-русски, — добавила я, выпрямляя плечи. Что бы он ни задумал, я не собираюсь отдавать ему на растерзание Сережу. Он не заслужил этого. Достаточно было того, что я ему изменила. Того, что я собиралась бросить его. Принятие такого исхода уже было равнозначно поражению. Я думала об этом всю ночь. Наше расставание стало неизбежным уже в ту минуту, когда мы с Андре впервые прикоснулись друг к другу. Что-то случилось со мной в тот вечер, и последующую неделю я тратила все силы на то, чтобы не замечать, игнорировать результаты этих изменений, определенно происходивших где-то на глубинном уровне.

Я не хочу быть с Сережей. Я не смогу остаться с ним. Я хочу только, чтобы он уехал. Но я не позволю Андре причинить ему никакого вреда.

— Вы говорите по-русски? — удивился Сережа.

— Да, и вполне прилично, — кивнул Андре. — Даша не говорила вам обо мне?

— Нет, не говорила, — покачал головой Сережа, явно чувствуя себя не в своей тарелке из-за того, как много людей называет меня так запросто, Даша. — Значит, вы будете оперировать Ольгу Михайловну?

— Вы простите меня, если я буду все же говорить по-французски? Мой брат Марко, он не говорит по-русски. Да и мало кто здесь говорит…

— Я понимаю, — кивнул Сережа, невольно реагируя на скрытый холод в словах Андре. Тот говорил с Сережей, но смотрел явно на меня.

— Как долго вы планируете пробыть в Париже? — спросил он по-французски. Я побледнела, понимая, к чему он клонит.

— Сергей пробудет тут еще некоторое время, — ответила я, не переведя вопрос, и одарила Андре тяжелым взглядом.

— Вы уже посетили Лувр? — спросил Марко, брат Андре. Интересно, родной ли? Определенно, старший. Какие разные глаза, какие разные фигуры.

— Они были в других музеях, — процедил Андре. — Расскажешь, какой музей вам понравился? Вы же ходили в музеи? — и я принялась нервно накручивать на палец прядь волос, гадая, куда нас заведет этот разговор. Но тут раздался звон бокала, кто-то призывал гостей пройти в столовую, и все как-то сразу оживились. Сережа взял меня под руку, а к Марко подошла высокая, умопомрачительно красивая черноволосая девушка в синем платье, стоявшая чуть поодаль с парой пожилых дам. Она показалась мне смутно знакомой, хотя я, хоть убей, не могла вспомнить, где могла ее видеть. Смерив меня оценивающим взглядом — оценка была явно не в мою пользу — она повернулась к Марко.

— Идем, дорогой? — спросила она, кивая нам. Ее взгляд был вежливым, равнодушным, пустым, словно мы не существовали для нее вовсе.

— Орли, дорогая, познакомься с Даша́, — Марко тоже, как и большинство французов, сделал ударение на последнем слоге. — Даша́, это моя невеста Орли Шараф.

— Очень приятно, — я улыбнулась так же вежливо и холодно. — А это мой жених Сергей Варламов.

— О, жених? — холодно переспросил Андре, а я только с вызовом кивнула, зная, что Сережа все равно не поймет нашего разговора. Марко взял под руку свою длинноногую невесту и улыбнулся, толкая Андре в бок другой рукой.

— Думаю, большая часть твоих гостей умирает с голоду, Андре, — рассмеялся он. — Поверьте, живопись — это не самое главное, что стоит увидеть в Париже. Кухня — другое дело. Если бы я выбирал между Лувром и хорошим обедом, выбор бы даже не стоял.

— О чем они говорят? — спросил меня Сережа, растерянно улыбаясь. Я почувствовала себя свиньей за то, что поставила его в такое положение.

— Обо всякой ерунде. Об искусстве, — ответила я. — Сейчас пойдем обедать.

— Русский язык — такой красивый, — произнесла Орли и улыбнулась Марко. Что-то знакомое, определенно.

— Даша предпочитает Лувру примитивистов. Она даже была в нашем музее. Чистая случайность, представляешь? — сказал вдруг Андре, и я замерла, пытаясь унять сердцебиение и справиться с дыханием. Кажется, я покраснела, но списала это на жару. Очень уж жаркий день сегодня.

— Тот, что напротив твоей квартиры? — спросил Марко удивленно. Я сжалась, но продолжения, к счастью, не последовало. Орли увела Марко в столовую, и мы последовали за толпой. Я чувствовала, что Андре смотрит на меня, но в этом раунде выиграла я. Он не станет портить обед своей матери. Мы вряд ли выйдем за рамки приличий, и эти рамки мне лично вполне подходили.

— Тебе идут юбки, — сказал он тихо, проходя мимо нас с Сережей. — А без них еще лучше.

Я вздрогнула и приложила все силы, чтобы не подать виду, будто я услышала эти слова. Он, по крайней мере, не потребовал, чтоб я прямо сейчас оставила Сережу и за один миг разрушила все, что у меня было, ради нескольких лишних мгновений в его руках. Определенно, это был прогресс. Андре решил сменить гнев на милость. Отлично.

— Знаешь, Дашка, мне что-то совсем не понравился этот тип! — сказал Сережа, когда мы сели за стол. Еще бы, меня его реакция совсем не удивила, учитывая те невидимые иглы, что вонзал в него Андре на протяжении всего разговора.

— Мне он тоже не нравится, — ответила я не без удовольствия.

— Правда? Гхм, и девушка у него какая-то дылда. Как там ее зовут?

— Орли? — переспросила я, вздохнув.

— Да, Орли. Нет, красивая, конечно. Просто какая-то… уж слишком. Слушай, как ты думаешь, они еду будут так же долго нести, как держали нас в гостиной? Я просто умираю с голоду!

* * *

Он все равно уезжает. Я повторяла себе это весь день, глядя на то, как он ест, как заинтересованно кивает, не понимая ни слова из того, что ему говорят, как он пытается соответствовать. Разве нельзя провести один последний вечер без душераздирающего прощания? Андре неправ, и дело вовсе не в том, расстанусь ли я впоследствии с Сережей, тем более, что он все равно уезжает. Почему так важно, чтобы я бросила его именно сейчас? Я поговорю с ним в Москве. У меня просто нет сил сделать это здесь, в Париже. А вот в Москве у меня не будет сил НЕ сделать этого. Хотя Андре — это несерьезно. Андре — это сумасшествие, минутный порыв, затянувшийся приступ аритмии.

Мама смотрит на меня с подозрением, словно догадавшись, что под внешне спокойной, недвижимой оболочкой клокочет готовый взорваться вулкан. Может быть, я как-то по-другому улыбалась в тот момент? Может быть, меня выдавали дрожащие руки? Мы стояли на террасе с обратной стороны дома, часть гостей оживленно обсуждали новую эстакаду, которую должны были открыть неподалеку от этого района. Кто-то лениво потягивал коктейли. Я видела Марко и Орли, ворковавших в саду, в тени деревьев, но нигде не видела Андре. Габриель периодически мелькала среди гостей, учтиво улыбаясь. Кто-то негромко, но заразительно смеялся, но я так и не поняла над чем. Мы переходили от стены к стене, пили вино. Меня поражало то, как тихо и гладко проходит этот прием, поэтому, когда мама вдруг спросила меня, что со мной такое творится, я удивилась.

— Ничего такого со мной не творится.

— Рассказывай тоже! Вы что, поссорились с Сережей? Ты избегаешь его, я же вижу. Услала за какими-то салфетками.

— Мне просто понадобились салфетки! — фальшиво возразила я.

— А до этого десять раз сходить в туалет, уйти в другую комнату, где не так жарко, потом вернуться сюда, где не так холодно? — мама рассмеялась и махнула рукой. — Не волнуйся, ты же знаешь, я совсем не люблю твоего Сережу… и если он тебе надоел…

— Ничего я не избегаю, — перебила я колко, не желая признавать очевидной правды. — И вообще, не считаешь, что нам пора уезжать? Ты ведь выяснила все вопросы со своим продюсером?

— Он взял мои координаты. Знаешь, что это означает? — переспросила мама с неожиданной горечью. — Что это значит, когда тебе говорят, что перезвонят?

— Что перезвонят?

— Черта лысого! Говорила я, нужно было сначала делать операцию. Мы торчим тут безо всякого смысла, и чем дольше торчим, тем скорее мне придется браться за роли старух!

— Так поехали в отель, — пробормотала я, но мама посмотрела на меня, как на полоумную. Конечно, она не имела в виду этот конкретный момент, она говорила обо всей жизни.

Сережа вернулся к нам, держа в руках пачку совершенно не нужных мне салфеток, и я тут же безотчетно отвернулась, принявшись разглядывать орнамент резных перил. Я избегала его взгляда, мне было страшно, что он поймет все по одному только безумному блеску глаз. К моему удивлению, Сережа подошел и взял меня за руку.

— Пойдем со мной! — сказал он. Я вытаращилась на него и огляделась, ища разумное объяснение столь странному поведению. — Пойдем, это сюрприз. Ну же! — Сережа улыбнулся так, словно где-то в доме у него был запрятан улов от удачной рыбалки.

— Я не люблю сюрпризов, ты же знаешь, — пробормотала я, но Сережа продолжал тянуть меня за собой, как упирающегося бегемота. Мама хмыкнула и пошла в другую сторону, для нее все это было только шалостями, детской игрой. — Куда мы идем?

— Увидишь! — воскликнул он тоном, не допускающим сомнений в том, что сюрприз мне понравится. Мы шли довольно быстро, и мне оставалось только догадываться, с чего это вдруг Сережа так хорошо ориентируется в доме, где никогда раньше не был. Особняк семьи Де Моро снаружи казался меньше, чем был внутри. Внешняя стена его относилась к одному из трех крыльев дома, и сейчас мы с Сережей поднимались по лестнице в правое крыло явно не предназначенное для посторонних глаз.

— Ты с ума сошел? Нам сюда нельзя! — прошипела я, но Сережа затащил меня наверх и только потом отпустил мою руку. Мы стояли в коридоре явно жилого этажа, когда он вдруг обнял меня и прижал к себе, заглянув в глаза с наивной уверенностью во взаимности своих чувств. Мы провели вместе два года, и он ни разу не спросил меня, что я чувствую, не сказал, что любит меня. Это подразумевалось. Подразумевалось.

— Ты вечно всего боишься, Дашка. Поцелуй меня, ну же! Когда еще мы попадем в такой дом?

— Сережа! — я попыталась вырваться, но он держал меня крепко. Я покраснела от напряжения, прикусив губу, и отвернулась, избегая поцелуя. Неожиданно я заметила, что на дальнем конце коридора стоит Андре. Что он видел? Что он вообще тут делает?

— На нас смотрят! — прошипела я, выразительно глядя на Сережу.

— Кто? А, этот доктор? Я знаю, что он тут! — Сережа с неохотой отпустил меня и кивнул Андре. Я смотрела это, как какой-то сюрреалистический сон, фильм, в котором невозможное смешивается с повседневным, и можно ожидать, что часы стекут по стенам, как разлитое молоко, а чашки заговорят голосами персонажей из мультфильма. — Ты какая-то странная! Я хотел показать тебе картины. Тут целая куча всяких примитивистов, как раз как ты любишь. Этот Андре был так любезен, пригласив нас наверх…

— Картины? — Я спрашивала Сережу, но смотрела на Андре. Его глаза были холодны, он стоял, не шевелясь, в дверях помещения, оказавшегося домашней галереей.

— Оригиналы, — заверил меня Сережа. Я шла за ним, как на автопилоте. Андре галантно пропустил нас вперед и холодно улыбнулся.

— У нас неплохая коллекция, — заметил он. — Кто вас интересует? Я могу рассказать.

— Это Даша любит всю эту… живопись. Я-то, если честно, к ней равнодушен, — беспечно пожал плечами Сережа.

— Серьезно? — спросил Андре с таким неподдельным интересом, что мне захотелось ударить его по лицу. — А что вы любите? Футбол?

— Ну, не без этого, — улыбнулся Сережа, и тут они принялись, как ни в чем не бывало, обсуждать последние новости чемпионата мира, каких-то игроков, команды, ставки. Они говорили, как старые добрые друзья, и Сережа искренне восхищался прекрасным русским Андре. Да, сказал Андре. Зовите меня просто Андре. Да, я бывал в России. Арбат, Третьяковка, Кремль. Красивый город.

Андре лгал спокойно, уверенно и красиво, словно делал это всю жизнь. Наверное, в таких семьях, как его, с самого детства учишься скрывать свои чувства, именно это умение и делает тебя аристократом. Благородство, сдержанность и умение скрывать свои чувства в любой ситуации. И эта заинтересованная поза, непринужденный разговор, двойная игра, тройная игра, холодный расчет.

— Не желаете ли выпить чего-нибудь? — спросил Андре, открывая дверь в библиотеку. Просторное, залитое вечерним светом помещение с мягким шелковым ковром на полу так и манило упасть в объятия кресел, отдаться придуманным книжным мирам.

— Только если вместе с вами! — воскликнул Сережа. — Вино?

— У меня тут есть кое-что поинтереснее, чем мамины коктейли. Знаете, все считают, что французы помешаны на вине, но на самом деле мы знаем толк и в напитках покрепче. Коньяки, к примеру. Не желаете попробовать? Есть интересные образцы.

— Не откажусь. Даш, ты не против? — спросил Сережа неуверенно. Я распрямила плечи и облизнула губы. Я смотрела на Андре.

— Я и сама выпила бы с удовольствием. Коньяки — это как раз то, чего мне не хватает в это время дня.

— Ты серьезно? — переспросил Сережа тихо, и я кивнула. Андре посмотрел на меня с подозрением, повисла долгая неловкая пауза, после которой он подошел к темному секретеру и вынул оттуда одну из многочисленных бутылок. Достав три широких бокала, Андре плеснул в каждый изрядную порцию темной золотистой жидкости.

— Прошу, — он галантно протянул нам по бокалу.

— За что выпьем? — спросил Сережа. Андре не сводил с меня глаз.

— Зачем нужны тосты? Давайте выпьем просто так! — я зажмурилась и опрокинула бокал, допив обжигающую терпкую жидкость до последней капли. Когда я открыла глаза, и Андре, и Сережа изумленно смотрели на меня. Я рассмеялась и протянула бокал Андре.

— Вот так пьют у нас в России, — бросила я. Андре принял мой бокал и тут же наполнил его снова, словно испытывая мое терпение. Сережа неуверенно отпил глоточек, но затем все же спросил у меня, все ли в порядке.

— Боишься, что я не смогу держать себя в руках? — спросила я, но не у него, а у Андре, снова принимая из его рук наполненный бокал.

— Надеюсь на это, — ответил он. Сережа растерянно переводил взгляд с меня на Андре, а я одним махом осушила второй бокал.

— Тебе, наверное, хватит, Даша, — пробормотал Сережа, забирая бокал из моих рук. Я на секунду замерла, позволяя себе насладиться тем, как великолепный яд проникает внутрь, воспламеняет меня, оглушает мягко, но ощутимо.

— Хорошие картины, как раз как я люблю. Сережа, кстати, я тебе изменила. Как раз с Андре Робеном, — сказала вдруг я, отчетливо проговаривая каждое слово. Сережа, кажется, не понял меня, а Андре подтянулся, выпрямился и отставил бокал, содержимого которого так и не тронул. Сережа посмотрел на меня растерянно, по инерции продолжая улыбаться и беззвучно шевеля губами. Затем улыбка исчезла, рассеялась, и в глазах проступила боль. Тишина становилась слишком громкой, она буквально била по ушам. Сережа огляделся, словно ища скрытую камеру или что-то вроде того, а затем сказал тихо:

— Что за глупые шутки, Даша?

— Какие уж тут шутки, — ответила я, пересекая комнату. Я подала пустой бокал Андре, и тот тут же наполнил его снова.

— Ты говоришь серьезно? — Сережа вдруг повернулся к Андре. — Она говорит серьезно?

— Боюсь, что да, — кивнул Андре. Он держался спокойно, словно речь шла о чем-то хоть и неприятном, но вполне нейтральном. Как о полученном за неправильную парковку штрафе, который необходимо оплатить и забыть.

— Я не понимаю… Даша, что это все значит?

— Что именно ты не понимаешь? — удивилась я. — Я изменила тебе. Так вышло. Мне кажется, тут нет никакой необходимости что-либо уточнять. Впрочем, если ты настаиваешь на подробностях… Андре может тебе рассказать. Он прекрасно говорит по-русски, как ты заметил.

— Что? Что ты несешь? — волна ярости поднялась, наконец, и Сережа повысил голос. — ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ? Ты свихнулась, да? Совсем свихнулась тут?

— Думаю, что да, — кивнула я, не без удовольствия заметив, как в лице Андре промелькнуло беспокойство. Сережа повернулся к нему.

— Получается, вы трахались, да? Она переспала с вами? И что, это так принято тут, в вашей долбаной Франции, чтобы приглашать на обед всю дружную семью?

— Думаю, вам лучше уйти, — сказал Андре.

— Мне лучше уйти? Это вам лучше, чтобы я ушел. Тихо извинился и убрался восвояси. Так, блин? Да, Даша? Ты тоже хочешь, чтоб я ушел? Так будет лучше, если я оставлю тебя с ним? Чтоб ты продолжила мне изменять? — в его голосе появились визгливые интонации, но странным образом, мне не было ни страшно, ни неудобно. Словно что-то волшебное было подмешано в этот старый, выдержанный коньяк, и я смотрела на происходящее с интересом стороннего зрителя. Старое французское кино. Андре хотел этого, посмотрим, что он будет делать теперь. Может быть, они подерутся? Интересно, кто окажется сильнее? Сережа высокий, плечистый, но я знаю, что за этим не стоит реальной силы Он никогда не был серьезным фанатом спорта. Андре тоже высок, но сложен изящнее. Тонкие пальцы, резко очерченный контур плеч — но он силен, я испытала это на себе, я знаю, как сильны его объятия. На кого бы я поставила? На Сережу?

— Я сожалею, что так вышло, — ответила я. — Сожалею. Господи, какое смешное слово — сожалею. Ни о чем я не сожалею, Сережа.

— Вот, значит, как… — процедил он, а затем вдруг пересек библиотеку и, раньше, чем я успела сориентироваться, замахнулся и ударил меня кулаком по лицу. О, да, ставить стоило на Сережу. Острая боль заставила меня закричать, я потеряла равновесие и отлетела назад, опрокинув бокалы. Раздался звон стекла, Андре бросился на Сережу, выкрутил ему руку и повалил на пол, лицом вниз, прижав коленом к полу. Сережа пыхтел и силился освободиться, а я смотрела на холодное, полное презрения лицо Андре.

— Не смей ее трогать, — произнес он, медленно разделяя слова на слоги. — Ни-ког-да, слышишь?

— А-а-а, пусти, свинья французская! — закричал Сережа, но Андре держал его крепко, зафиксировав намертво вывернутую руку. Мне стало страшно, я испугалась, что Андре сломает ее.

— Оставь его! — воскликнула я, поднявшись на ноги. Андре меня не слышал, я бросилась к ним. Я пыталась разогнуть его пальцы, один за другим, но у меня ничего не выходило. О, я пожалела о том, что устроила. — Оставь его! Отпусти его, Андре, — я чуть не плакала. — Я не хочу этого.

— Он ударил тебя. Он ударил…, — Андре придавил Сережу так, что, казалось, сейчас раздавит. Сережа закричал, и я тоже.

— И что? Я изменила ему!

— Пусти, черт!

— Андре разжал тиски, и Сережа с трудом поднялся, шатаясь и переваливаясь с боку на бок. Потом мазнул по мне диким, ошалевшим взглядом, но ничего не сказал и, развернувшись, молча вышел из комнаты. Я попыталась двинуться за ним, но Андре удержал меня. Я и не заметила, как слезы потекли по моему лицу. Андре прижал меня к себе и принялся целовать, стирая слезы губами, но от этого я зарыдала еще сильнее.

— Он бы все равно уехал. Он бы завтра уехал, — прошептала я, обвиняя Андре во всем, что произошло.

— Я не могу ждать до завтра, — покачал головой Андре.

* * *

Что это было? Помутнение рассудка? Я не чувствовала себя человеком разумным с тех самых пор, как увидела Андре. Жизнь стала такой непредсказуемой, такой острой и пряной, как блюдо арабской кухни. Я ходила по лезвию ножа. Как можно было верить в то, что я останусь целой и невредимой? В библиотеке стало тихо после того, как Сережа ушел. Куда он пошел? Может быть, именно в этот самый момент он кричит, стоя посреди роскошного холла, опрокидывает произведения искусства, вырывается из рук подоспевших слуг или охранников? Я не заметила, есть ли в этом доме охрана. Наверняка, есть. Но что бы ни делал сейчас Сережа, ударная волна от его действий сюда явно не добралась, и мы сидели на полу в полнейшей тишине. Андре достал из кармана чистый носовой платок, притянул к себе бутылку коньяка бог знает какой выдержки, смочил платок и приложил к моей щеке. Я вздрогнула и издала тихий стон — от спирта защипало. Мне не было видно, но я чувствовала — Сережа разбил мне лицо в кровь. Прекрасный хук справа.

— Больно? — спросил Андре, смачивая рану коньяком. Он делал это нежно, его глаза были такими внимательными, лицо взволнованным, а движения точными и профессиональными. Мне очень захотелось зарыться в его объятия и позволить себе не думать больше ни о чем.

— Все в порядке, — пробормотала я, пытаясь справиться с валящей с ног усталостью.

— Ничего не в порядке. Никто не может обижать тебя. Это неприемлемо, — слова Андре звучали сухо, но это только усиливало их смысл. По моему телу побежали мурашки, я посмотрела в его глаза и спросила четко:

— Никто, кроме тебя?

— Да! — с вызовом бросил он.

— Ты больше ничего ему не сделаешь. Пообещай мне.

— Он разбил тебе скулу, — прошептал Андре и поцеловал то место, где притаилась тупая боль — Твое прекрасное лицо. Ты — свободна, ты можешь делать все, что пожелаешь.

— Что, если я захочу уйти? — спросила я. Андре обхватил колени руками и посмотрел в окно, задумчивый, мрачный, красивый. Затем снова повернулся ко мне.

— Но я хочу, чтобы ты осталась.

— Почему? — вопрос прозвучал как обвинение. Этот вопрос жег меня изнутри, не давая покоя. — Когда я с тобой, это похоже на жертвоприношение. Я теряю себя, забываю обо всем, и каждый раз мне так трудно вспоминать все заново.

— Тебе не нужно ни о чем вспоминать. Почему тебе так сложно быть здесь и сейчас? Просто быть со мной.

— Посмотри, куда это меня привело! — Я обвела рукой комнату, смятый ковер, осколки стекла. Андре огляделся вокруг так, словно он в самом деле забыл, где мы находимся. Затем накрыл мои холодные пальцы своими ладонями, и я чувствовала их тепло. Мы сидели так, держась друг за друга, я дышала неровно, прерывисто, и шевелила губами, не зная, что сказать. Андре вдруг отпустил мои руки, и они безвольными плетями упали на колени. Затем он потянулся ко мне, встал на колени, приблизился и взял мое лицо в ладони. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание кожей. Легкий аромат коньяка. Биение моего сердца. Сейчас он поцелует меня, и я ничего не могу с этим поделать. Я хочу этого, и я последую за ним, куда бы он меня ни позвал. Завтра я буду жалеть об этом, завтра может быть серым и унылым, и ничто уже не сравнится с этим моментом. Но «здесь и сейчас» опьяняло лучше самого дорогого коньяка, захватывало меня целиком, каждую мою клеточку.

— Останься со мной, — прошептал он, целуя мою нижнюю губу. — Отдай себя мне, я так хочу этого. Чтобы ты была моей, только моей. Твое гибкое тело, твое упрямство, твои губы… м-м-м… как вкусно, — он прикусил мне губу, совсем чуть-чуть, не больно, но чувствительно, и тут же впился в полную силу, захватив весь мой рот с жадной яростью голодного зверя. Я откинула голову назад и открылась его языку, позволив проникнуть глубоко внутрь и отдавая свои губы ему на растерзание. Легкие уколы его щетины заставляли меня вздрагивать, но я не отстранялась, желая куда больше того, что он делал, и ужасаясь собственным желаниям. Он еще едва прикасался ко мне, а я уже представляла нас обнаженными, видела нашу схватку, изнеможение и бесстыдство.

— Бери меня, я твоя, — прошептала я, желая, чтобы этот пожар внутри моего тела никогда не заканчивался. Андре отстранился, посмотрев на мое обезумевшее лицо, и его глаза хищно сверкнули.

— Надо убираться отсюда, — пробормотал он, помогая мне подняться. Ноги едва держали, я споткнулась и чуть не упала, но Андре поддержал меня, и мы оба рассмеялись, как два заговорщика. Держа меня за руку, он повел меня из библиотеки обратно в галерею, из которой мы через противоположный выход попали на залитый уходящим вечерним солнцем балкон.

— А как же мама? — вдруг вспомнила я. Она, наверное, с ума сходит. Хотя нет, не так. С ума сошла я.

— Ей вызовут машину, не волнуйся, — заверил меня Андре, спускаясь по увитой виноградом лестнице. Я сорвала ягоду и сунула ее себе в рот. Виноградина была большой, темно-фиолетовой и имела необычный сладкий вкус. Изабелла? Сквозь зелень листьев мне был виден весь сад за домом, с дорожками, цветами и гуляющими там людьми. Роскошный вид, от которого совсем не хочется отрываться. Как воришки, мы пробрались за кустами к выходу на улицу. Андре не отпускал меня, и, чтобы успевать за ним, мне пришлось сбросить свои ужасные туфли и нести их в руках. Выбравшись наружу через маленькую калитку, мы расхохотались, и Андре поцеловал меня, взяв лицо обеими ладонями. Он сиял так, словно к нему явился Дед Мороз и подарил долгожданную игрушку — прямо посреди лета. Андре поймал такси и долго объяснял водителю, куда нас следует отвезти, а водитель продолжал переспрашивать, повторяя одно и то же название, кажется, это был Форт Обервилье. Я удивилась.

— Мы едем не к тебе?

— Ко мне? Не сегодня. Доверься мне, — сказал он. — Я покажу тебе другой Париж. Ты удивишься.

— Думаешь, получится удивить меня еще больше? — ухмыльнулась я, но Андре только загадочно кивнул водителю. Тот покорно повез нас в указанное место, видимо, смущенный нашей русской речью, так контрастировавшей с обликом Андре. Я бросила босоножки на пол и подтянула ноги на сиденье. Ступни были в пыли и царапинах от мелкой гальки. Кто вообще придумал присыпать дорожки галькой? Что делать женщинам на шпильках в таком месте? Неудивительно, что Золушка потеряла во дворце свою туфельку. Бьюсь об заклад, что там тоже была эта чертова галька.

— Ты позволишь мне завязать тебе глаза? — спросил Андре, снимая с моей шеи шелковый платок. Он сказал это тихо, низким голосом, полным скрытого напряжения, и я тут же откликнулась на его призыв, мгновенно ощутив горячую волну между ног. Сжав бедра — жест, который мне не удалось скрыть от внимательных темных глаз моего любовника — я кивнула и невольно вдохнула полной грудью. Тогда он, нежно свернув платок в длинный жгут, аккуратно повязал его мне на глаза, лишив возможности смотреть. Но я чувствовала его рядом, его рука лежала чуть выше колена, поверх юбки, и он легонько сжал пальцы.

— Ты боишься, что я могу сбежать? Поэтому завязал мне глаза?

— Если жизнь чему и научила меня, так это тому, что ты можешь сбежать в любую минуту. Прямо сейчас я прикидываю, где бы мне раздобыть побольше веревок, чтобы связать тебя и заткнуть тебе рот. Я вижу тебя такой — без малейшего шанса на сопротивление. Полностью моей. Ты хочешь этого? Ты бы позволила мне?

— Я не знаю. Я вообще не уверена, что в состоянии запретить тебе хоть что-то, — пробормотала я, а в награду Андре вдруг просунул под юбку руку. Я знала, что краснею, и успокаивала себя только тем, что от водительского места мы отгорожены мутной пластиковой стенкой, сквозь которую почти ничего не видно.

— Ого, да ты обжигаешь, Даша. Ты горяча, как камни на пляжах в Ницце.

— Никогда не была там, — усмехнулась я.

— Я обязательно свожу тебя. Мы поедем на Лазурный берег, и я оттрахаю тебя прямо на пляже.

— Нас арестуют.

— Очень может быть. И напишут в газетах, — шептал он, а его пальцы настойчиво пробирались вверх по внутренней стороне моих сжатых бедер, хотя я сопротивлялась изо всех сил.

— Не такая уж ты и звезда, — фыркнула я, и тут же почувствовала пальцы Андре на своих губах. Они пахли мной, моим телом. Тонкий знакомый запах, слишком интимный, чтобы ощущать его вот так, в такси.

— Ты всегда находишь, что ответить, не так ли? — прошептал Андре мне на ухо. — Впрочем, я знаю, чем заткнуть твой ротик. Видишь ли, мы так много всего с тобой еще даже не пробовали. Но глаза я тебе завязал не из-за этого.

— Нет? — удивилась я, прислушиваясь к ощущениям, которые появлялись в теле в ответ на его слова — чарующую смесь скрытых сексуальных обещаний-угроз, обычных комментариев и интригующих загадок.

— Мы почти приехали, — сообщил Андре. Я сидела, прислушиваясь к гулу улиц. Где-то вдалеке визжала сирена, машины сигналили, и мы то разгонялись, то останавливались на светофорах. Сквозь чуть приоткрытое окно до меня доносились звуки — чья-то речь, смесь французского и еще какого-то языка. Арабский? Андре попросил шофера остановиться на углу, сердце застучало сильнее, и мне стало страшно, еще никогда я не чувствовала себя такой беззащитной, как в тот момент, когда выходила из такси на неизвестной улице, стоя посреди многоголосой толпы с повязкой на глазах. Теплый вечер сошел на Париж, и даже сквозь повязку я видела, что уже стемнело. Должно быть, мы оказались в достаточно отдаленном районе, так как ехали мы довольно долго, не меньше получаса.

— Уже можно снять повязку? — спросила я, и Андре взял меня за руку.

— Осторожнее. Нужно пройти еще немного. Поверь, это того стоит.

— Что — это? — переспросила я с раздражением, чувствуя себя совершенно нелепо. Но Андре, ничего не ответив, потянул меня за собой, и я покорно пошла за ним. Мы остановились буквально через пару минут, Андре взял меня за плечи, развернул и обнял сзади, прижав к себе.

— Теперь можешь, — сказал он, и я резко сдернула повязку.

Я изумленно огляделась, не веря своим глазам. Словно одолев время и пространство, Андре перенес меня в московский район, хорошо знакомый, совершенно наш — спальный район, такой, как мое Бибирево. Девяти- и двенадцатиэтажные дома, чуть облупившаяся краска, привычный хлам на балконах. Местами разбитый асфальт. Крики детей, играющих в футбол в дворовой коробке. Если пойти направо, наверняка выйдешь на Алтуфьевское шоссе. Я слышала его шум, чувствовала горячий жар застрявших у перекрестка машин.

— Как такое возможно? — ахнула я. — Мы что, в Москве?

— Можешь думать так, если желаешь, — рассмеялся Андре, притягивая меня еще ближе к себе, прижимая мои бедра к своим так, что я чувствовала его отвердевший член сквозь тонкую ткань. — Ну что, сюрприз удался?

— Я не люблю сюрпризы, — пробормотала я уже второй раз за сегодняшний день, но на этот раз я улыбнулась. — Да, Андре. Это потрясающе.

— Я приезжаю сюда иногда, когда мне хочется вспомнить Москву. Удивительно похоже, правда?

— Ты же жил в Москве, да?

— Несколько лет, — кивнул Андре. — Только там меня звали по-другому.

— Андрей, — улыбнулась я.

— Да, Андрей, — кивнул он и поцеловал меня в шею. — Идем, Даша.

— Куда? — спросила я, но Андре посмотрел на меня, насмешливо приподняв бровь, и помотал головой. Нет, он ничего не скажет, зная, что ожидание только добавит волнения. Волнение — это то, что ему нужно. Как фокусник, чтобы поразить зрителя, он собирался поднять меня над землей, но для этого нужно было, чтобы я отдалась иллюзии, полностью поверив в нее.

Мы пересекли улицу, и сходство с московским районом постепенно начало исчезать. Темные лица, яркие белки глаз, незнакомая речь, реклама на французском и граффити, содержащее арабскую вязь, — все это возвращало меня в Париж. Мы зашли в местный магазин, купили бутылку вина, свежеиспеченный хлеб и еще набрали разных сладостей типа рахат-лукума. Андре, смеясь, заставил меня перепробовать всевозможные сорта этих местных сладостей, и они оказались действительно вкусными. Это было странно и непривычно — находиться среди людей, разговаривающих преимущественно на арабском, но Андре держался с ними уверенно и беспечно, и они отвечали ему тем же.

— Тут не опасно? — спросила я, когда Андре уверенно подошел к дому с неоновой вывеской, предлагавшей в аренду гостиничные номера.

— Не опаснее, чем в других местах, — пожал плечами Андре.

* * *

Около гостиницы, располагавшейся в высоком, этажей в двадцать, здании, нас проводил взглядом какой-то старик. Оглядев мои босые ноги, он удивленно покачал головой.

Через секунду мы скрылись в подъезде. Андре оплатил номер на десятом этаже, бросив на обшарпанный стол консьержа несколько купюр, и нажал кнопку лифта. Документы не понадобились, спросили только имена. Андре назвался месье Немуа, а меня записали в книге как мадам Немуа, и на этом с формальностями было покончено. Я могла поклясться, Андре бывал тут раньше. Он слишком хорошо ориентировался в переплетении коридоров и дверей, быстро нашел наш номер и открыл дверь. Скромно обставленная, но довольно чистая квартирка была меблирована и имела все, что нужно для длительного проживания не слишком обеспеченных людей, скорее всего, студентов или приезжих, проводящих дома короткие ночные часы. Андре церемонно завел меня внутрь и захлопнул дверь.

— Добро пожаловать, мадам Немуа, — улыбнулся он, разглядывая меня с интересом практика, планирующего очередной эксперимент.

А у вас весьма своеобразный вкус, мсье Немуа — усмехнулась я, медленно пройдясь по квартире. На обоих окнах этой студии не имелось никаких занавесок, и вид на сияющий разноцветными огнями город завораживал. Я поняла, почему Андре специально попросил номер на высоком этаже.

— У меня отличный вкус, — возразил он и схватил меня за руку. Я напряглась и повернулась к нему. — Ты обещала делать все, что я захочу, помнишь? — он смотрел с жадным ожиданием, и я кивнула. Андре тут же потянул мою блузу вверх, стащив ее с меня через голову. Я стояла, не шевелясь, лишь думая, что здесь и сейчас я принадлежу ему одному, и эта мысль наполняла меня восторгом. Я — его. Он будет делать со мной все, что пожелает. Он владеет мной, моим телом и моими мыслями. Здесь и сейчас он просит меня расстегнуть лифчик, и я снимаю его и отбрасываю в сторону, бесполезный кусок ткани.

Андре смотрит на мою обнажившуюся грудь, под его взглядом мои соски напрягаются и твердеют так, что становится немного больно. Я стараюсь дышать равномерно, но это получается с большим трудом и не каждый раз. Андре просит меня поднять руки и завести их за голову, снять резинку с волос, и я снова подчиняюсь. Волосы рассыпаются по плечам.

— Мне снять юбку? — спрашиваю я, и голос звучит так, будто он принадлежит не мне, а какой-то незнакомке.

— Ты хочешь ее снять?

— Да, хочу, — киваю я. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня, хотя мне и стыдно.

— Стыдно? — удивляется он.

— Ты же одет, — замечаю я, расстегивая юбку. Тонкая ткань летит вниз, к моим ногам, и я остаюсь в одних трусиках. Мне так нравится, что мы совсем никуда не спешим. Перед нами — вся ночь и миллионы огней, пожар ночного Парижа. Андре подходит ближе, проводит ладонью по лицу, по губам, просовывает кончики пальцев мне в рот, двигая ими так, что я невольно отзываюсь и начинаю посасывать их, еле сдерживая стоны, так неожиданно громко звучащие в этой тишине. Нам не нужна музыка, не нужна «атмосфера», ничего, что могло бы увеличить напряжение, которое и так почти непереносимо. Андре обходит меня, останавливается сзади, проводит пальцами по спине, по каждому позвонку, и слегка замедляется, достигая границы, очерченной бельем. Он продолжает вести руку, зацепляя трусики, увлекая их, стягивая вниз. Его пальцы движутся по ложбинке между ягодицами, они бесцеремонны и проникают глубоко внутрь.

— Не напрягайся, стой спокойно, — требует он. Я знаю, куда он хочет попасть, к чему он хочет прикоснуться, и я всерьез боюсь, что взорвусь от первого же прикосновения его пальцев к клитору. Андре останавливается в миллиметре от него, а затем резким движением срывает трусики, и они падают на пол. Я делаю два шага в сторону и остаюсь совершенно голой.

— Что теперь? — спрашиваю я, и голос мой дрожит. Андре ведет меня в ванную, где включает воду — приходится ждать, пока из крана не начнет течь горячая вода. Комната, покрытая простым белым кафелем, чем-то похожа на душевую в маминой больнице. Наконец, ванная заполняется теплым паром.

— Ну, запрыгивай! — Андре скидывает с себя рубашку, брюки, все — быстро, без стеснения. Я могла бы потратить всю ночь, просто любуясь его телом осторожно целуя его сильные плечи, длинные руки, проводя щекой по волосам на его груди. Это похоже на опьянение, то, что я чувствую, когда он рядом, у меня кружится голова, мне трудно удерживаться на ногах, и улыбка помимо воли появляется на моем лице. Пусть будет так, пусть это никогда не кончается. Он залезает в ванну и смотрит, как вода течет по моему запрокинутому лицу. Если сильно захотеть, можно вообразить, что это слезы. Андре прикасается пальцами к еще чувствительной ранке на скуле, и взгляд его темнеет. Он целует меня прямо туда, в эпицентр удара.

— Еще сутки назад я думала, что ты хочешь ударить меня, — прошептала я тихо.

— И ты собиралась позволить мне это, разве не странно? — спросил он в ответ. — О, я обязательно сделаю тебе больно, моя птица. Я уверен, тебе понравится. Это — совсем другое, это просто, чтоб завладеть тобой чуть больше, чем я могу, если просто трахну тебя. Ты понимаешь, о чем я? Когда ты делаешь что-то только потому, что этого хочу я.

— Я тоже хочу этого, разве не странно? — я почти повторила его вопрос. Губы Андре зашевелились, глаза вспыхнули, когда я прикоснулась к его члену, нежно и нерешительно, едва-едва. Он глубоко вдохнул и на секунду закрыл глаза. Затем потянулся и развернул ручку душа чуть в сторону, чтобы струи стекали по стене.

— Встань на колени, — сказал он, не сводя с меня глаз. — Встань и посмотри на меня.

Странная смесь чувств, объяснить которую я не берусь, как бы ни хотела. Я опустилась на колени, оказавшись прямо напротив его устремленного вверх члена, ошеломительно большого и угрожающе твердого.

— Посмотри на меня, — повторил Андре более строгим тоном. Я запрокинула лицо, глядя на него снизу вверх. — Вот так, хорошо. Моя покорная девочка, ты даже не представляешь, как же ты хороша. Ты раскраснелась.

— Разве это удивительно? Твой… твой прибор смотрит прямо на меня, — буркнула я притворно ворчливо. Андре подался вперед и прикоснулся членом к моему лицу, провел им по щеке, по губам. Я раскрыла рот, приветствуя его, приглашая его в себя, и Андре не заставил себя ждать. Его крепкий член заполнил мой рот, требуя от меня раскрываться все шире и шире. Я ухватилась руками за его бедра, отметив, что Андре продолжает пристально смотреть на меня, словно не желая пропускать ни малейшей моей эмоции. Я больше не могла ни говорить, ни думать. Мне хотелось довести Андре до такого же состояния, свести его с ума, заполучить хоть немного власти над ним, и я принялась двигаться, вбирая член ртом, обжимая его губами, играя с ним языком.

— Смотри на меня, — вновь потребовал Андре, его ладони вдруг легли мне на голову, и он тоже принялся двигаться, контролируя движения моей головы. — Да, вот так. Глубже. С самого первого дня я хотел взять тебя в рот. Какой сладкий ротик, о, моя конфетка. Да, моя птица. Все твое тело — сплошной парк развлечений. Да! Соси меня, птица.

Он не сводил с меня взгляда, стараясь проникнуть глубже и глубже и следя за тем, чтобы я не закрывала глаза, не давая мне ускользнуть или ослабить его напор. В какой-то момент мне показалось, что его темные глаза излучают настоящий огонь, неоновый свет. Лицо Андре сделалось напряженным, скулы свело от желания, он двигался яростно, заполняя мой рот целиком, почти не давая мне дышать. Я растворилась в этом акте, в этом танце, где не я задавала темп, где я была не музыкантом, а лишь инструментом, и на мне играли, используя на полную катушку.

— Смотри на меня, мой член у тебя во рту, ты в моих руках, на коленях передо мной, моя девочка, мой подарок, моя жертва, моя униженная принцесса. Смотри на меня и даже не думай, что я тебя отпущу, я не собираюсь тебя отпускать, а стану брать снова и снова, я собираюсь стать частью тебя, необходимым, как воздух, ты будешь нуждаться во мне, искать меня, отдаваться мне целиком, моя девочка, моя птица…

Он прекратил это точно так же неожиданно, как и начал, не желая, чтобы все закончилось слишком быстро, подхватив меня, помог мне подняться — мои ноги затекли, и я стояла с трудом. Не дав мне даже вздохнуть, Андре принялся целовать меня в губы, еще секунду назад ублажавшие его член. Поцелуй был глубоким, страстным, Андре с наслаждением прикасался к моим припухшим губам, прикусывал их, посасывал, ласкал языком.

— Ты же гибкая девочка, да? — спросил он, вытирая меня полотенцем. — Тебе нравится, когда ты беспомощна и беззащитна, правда?

— Только с тобой, — прошептала я устало, удивляясь тому, что это правда. Мне нравилось то, с какой страстью он лишает меня выбора и воли. Это нравилось мне, нравилось моему телу, которое пело и просило еще и еще. Наверное, если бы сейчас Андре захотел выпороть меня, я бы нисколько не сопротивлялась, но он захотел совершенно иного.

— Ложись на спину, птица, — скомандовал он, показывая на большую кровать, стоящую прямо напротив высокого, до самого пола, французского окна.

— Нас же могут увидеть, — испугалась я, но Андре расхохотался и сдвинул створку окна так, что комната тут же заполнилась уличным шумом.

— Могут, да, — заверил меня он. — Кто знает, может быть. Впрочем, все эти дома стоят довольно далеко.

— Я… мне страшно, — взмолилась я, стоя в углу комнаты, но Андре только помотал головой.

— Моя бедная приличная девочка, ну-ка быстро иди сюда, — он сдернул покрывало и сбросил на пол оба одеяла, оставив на кровати только простыню и несколько подушек. — Не заставляй меня, в самом деле, привязывать тебя.

— Может быть, это не такая уж и плохая идея, — фыркнула я, выходя из своего укромного угла на свет. Андре улыбался, любуясь мной.

— В другой раз, моя конфетка, на сегодня с тебя хватит и того, что ты будешь лежать тут и дрожать от мысли, что твою восхитительную задницу может видеть кто угодно, если у него достаточно сильный бинокль.

— Теперь-то я точно не смогу… — пискнула я, но Андре повалил меня на постель, забрался сверху, резко раздвинув мне ноги коленом.

— Не сможет она, — передразнил меня он, удерживая мои запястья. — Не волнуйся, ничего, кроме твоей чудесной промежности, видно не будет.

— Ты меня очень утешил, — воскликнула я, пытаясь вырваться. Андре держал меня крепко, и это не стоило ему особенных усилий.

— Если уж на то пошло, то видно будет только меня. Но, Даша, ты же в Париже, ты в столице любви. Мы любим открыто, и совсем не стесняемся этого. Ты привыкнешь, — пообещал он. — А сейчас, пожалуйста, вытянись удобнее и подними ноги.

— Что? — ахнула я. Андре покачал головой, поцеловал меня в губы, а затем отпустил запястья. Он опустился ниже, взяв меня за лодыжки, и заставив поднять ноги. Раздвинув их достаточно широко, он стал заводить их дальше и дальше, наконец опустив мои ступни почти рядом с подушкой, на которой я лежала. Ягодицы задрались, я оказалась в положении, чем-то напоминающем спортивную «березку». Действительно, теперь на первый план вышла моя промежность, раскрытая и выпяченная из-за позы, которую я приняла. Я чувствовала натяжение тканей, ощущение того, что сейчас самые интимные части моего тела находятся прямо перед Андре, как на ладони, сводило меня с ума. Клитор пульсировал, бился в надежде на прикосновение, влагалище было раскрыто.

— Положи ноги, как тебе удобно. Да, ты гибкая, птица. Какая же ты прекрасно гибкая! Как ты себя чувствуешь? Нигде не больно?

— Если не считать того, что я нахожусь в самой неестественной позе на свете, — пробормотала я, чувствуя себя беззащитной и уязвимой. Все, как он обещал. Вдруг его пальцы прикоснулись ко мне, и он провел нежный, дразнящий круг вокруг клитора.

— Для меня ты сейчас просто в идеальной позе, полная доступность, — шепнул он, склоняясь ниже. Тут я почувствовала поцелуй — тот же самый, что он дарил моим губам, теперь получили и мои нижние губы. Он посасывал их, ласкал, щекотал губами, дул, играя языком с напряженным, выступающим вперед клитором, и я забыла обо всем, о неудобстве моей позы, о том, что кто-то там, за пределами нашего мира, может видеть это сумасшествие. Мысли покинули меня, оставив место только сладкой пытке. Андре прикасался ко мне везде, проводя пальцами от самого начала ягодиц по ложбинке дальше, по попке, по сочащемуся влагалищу, по напряженному клитору. Когда он вонзился в меня, я почти забыла, кто я, где я и как меня зовут. Мадам Немуа, раскрытая, бесстыдная, впускающая в себя крепкий пульсирующий член до самого края, на полную глубину.

— Вот это я понимаю, — прошептал Андре, склоняясь надо мной. Влажные волосы налипли мне на лоб, я шептала, умоляла о чем-то, раскрывая рот в пустой надежде заполнить все пустоты, отдаться ему полнее, чем это было физически возможно. Андре помог мне лечь повыше, я закинула ноги ему на плечи и подалась вперед, страстно отвечая на его яростные удары. Только тогда, кончая на его члене, крича от наслаждения, наплевав на все приличия и отвергнув все границы, я наконец почувствовала себя по-настоящему живой.

— Не останавливайся, — попросила я, не сдерживая слез. — Пожалуйста, не останавливайся.

— Я никогда не остановлюсь, — серьезно пообещал он.

Позже, сидя в такси, я раздумывала, что скажу и как объясню все, что произошло, моей маме. Да разве можно объяснить такое? Да и надо ли, если я все равно не смогу этому противиться. Это просто выше моих сил, у Андре Робена есть какая-то необъяснимая власть надо мной, лишающая меня воли и желания сопротивляться, бросающая меня на колени перед ним, позволяющая ему все, что бы он ни задумал.

Но объясняться с мамой мне не пришлось. Когда я вернулась в номер, было раннее утро. Мама спала, уверенная в том, что я оставила ее на приеме в особняке Де Моро одну ради вечера с Сережей. Она была уверена в том, что мы с ним покинули этот дом вместе. Самое главное, что я понятия не имела, что произошло после того момента, как Сережа вышел из библиотеки, потирая едва не вывихнутую руку. Возвращаясь в отель в то утро, я думала, что Сережа улетел в Москву.

Я ужасно, ужасно ошибалась.

Конец третьей книги

Сноски

1

После они следили за ним,

Добро или Зло, что выберет он,

Оба играли с его огнем,

Пользуясь силой, пока не стало слишком поздно

Iron Maiden, Седьмой сын седьмого сына

2

Короткий разговор (англ.). Приветственный разговор, подчиняющийся определенным правилам и ограничениям.

Content

Алиса Клевер
«Журавль в небе»

Сноски