Рольф Лапперт

Пампа блюз[1]

Светлой памяти моих дедушки и бабушки Вальтера и Фриды Мец

1

Твой дом там, где кто-нибудь заметит твой уход.

Александр Хемон. «Проект „Лазарь“»

Ненавижу свою жизнь. Через три года мне будет двадцать, это ровно половина от сорока. Через восемь лет Карлу будет девяносто, соответственно, мне — двадцать пять, а я так и буду торчать тут. С ним. Мрачная перспектива, лучше и не думать. И так проблем полно.

Карл стоит передо мной в чем мать родила. Пена на его костлявых плечах похожа на снег. Карл немного дрожит, хотя в ванной комнате тепло. Зеркало запотело, под потолком клубится пар. Я вытираю Карлу спину, потому что он больше не может делать этого сам. Если перечислить все то, чего Карл больше не может делать сам, хватит не на одну книгу. Карл качается и вытягивает руки, чтобы опереться о стену. Через шестьдесят пять лет мне будет столько же, сколько ему сейчас.

— На вот, сам вытирай своего заморыша, — говорю я и отдаю ему полотенце.

— Заморыша, — повторяет Карл и хихикает.

Иногда он понимает всё, даже пошлые шуточки. В такие моменты его голова — как старое радио, запыленные внутренности которого вдруг оживают и снова начинают ловить волну. Но чаще его хватает лишь на простые фразы, в особенно плохие дни — на отдельные слова вроде «есть», «спать» или «пирог». Карлу становится все хуже. Когда его мозги совсем выйдут из строя, мы вообще больше не сможем общаться. Не знаю, буду ли я без этого скучать.

В пятнадцать я начал работать у Карла учеником-садовником. Мама считала, что это отличный вариант, хотя на самом деле таким способом ей удалось решить проблему — легко и просто избавиться от меня после смерти отца. Карл в то время уже не имел права брать учеников. Голова у него тогда еще работала вполне прилично, но все равно он был уже старым, с больными ногами и в саду возился только ради собственного удовольствия. Тем не менее маме как-то удалось договориться с чиновниками. Правда, мне кажется, что при том количестве подростков в нашем районе, бросивших школу и сидящих без работы, местных чиновников совершенно не волнует, чем я тут занимаюсь. Главное, чтобы я был накормлен, не болтался без дела и не принимал наркотиков.

Карл показал мне, как сажать цветочные луковицы, подрезать розовые кусты и высаживать рассаду. От него я узнал, как сделать хороший компост и избавиться от листовой тли. Теперь я могу отличить гвоздику-травянку от гвоздики серовато-голубой и умею работать тяпкой и граблями. Я многому научился тут, но до сих пор не знаю, как устроен большой мир и что чувствуешь, обнимая раздетую девушку.

Моя мать целый год возила меня в город в училище по четвергам, час туда и час обратно. Она певица. В то время она выступала с разными танцевальными группами на вечеринках, корпоративах и свадьбах. Хотя вообще-то она джазовая певица. Она поет в квартете и разъезжает с ним по всяким клубам и прочим питейным заведениям Европы. Клавишные, саксофон, бас, ударные и она. На фотографии для прессы мама в длинном черном платье и черных перчатках до локтя. Четверо ее музыкантов в смокингах и бабочках стоят и улыбаются в камеру. Под фотографией подпись курсивом: BETTY BLACK & THE EMERALD JAZZ BAND. Девичья фамилия моей матери Пасслак, Беттина Пасслак. Ей всегда казалось, что в такой фамилии слишком явно чувствуется провинциальный дух Нойруппина, а вот Нью-Йорком и не пахнет. Шиллинг, фамилию моего отца, она использовать не захотела. У нее в паспорте написано: Беттина Шиллинг-Пасслак, но в музыкальной среде ее знают только под псевдонимом. Она много где бывает, ездит по всей Европе, от Палермо до Хельсинки, от Аликанте до Варшавы. Но этого оказалось недостаточно, чтобы сделать карьеру. Не знаю почему. То ли ей не хватает честолюбия, то ли деловой хватки. Или просто хорошего менеджера. А может, у нее слишком обычный голос. Да еще и джаз. Кто сегодня такое слушает?

После ванны я помогаю Карлу одеться, а потом готовлю нам обед. Карл накрывает на стол. Госпожа Вернике, медсестра, которая навещает Карла раз в неделю, сказала, что обязательно нужно давать ему мелкие задания, чтобы занять ему голову. Одна из обязанностей Карла — три раза в день накрывать на стол. Госпожа Вернике говорит, что это как тренинг для повышения активности мозга, но Карлу это не помогает. Он вечно что-нибудь да забудет, то ложку, то чашку, то салфетки. Часто рядом с тарелкой оказывается по две вилки, а ножа вовсе нет, или он возьмет и принесет для воды кофейные чашки вместо стаканов. Иногда он стоит перед пустым столом и не может вспомнить, что он должен сделать. Тогда мне приходится доставать для него посуду и приборы и заново все показывать. Когда выдается особо плохой день и Карл пять минут кряду беспомощно вертит в руках ложку, я усаживаю его на его стул и разрешаю ему просто рвать бумагу. Этого он не разучится делать никогда.

Сегодня у Карла неплохой день. Ножи и вилки лежат не с той стороны, но зато он почти ничего не забыл, кроме подставок под стаканы и салфеток. На нем черные носки, свободные серые брюки и белая рубашка. Если бы он был чисто выбрит, то выглядел бы очень даже прилично. Я достаю салфетки из ящика, запихиваю одну Карлу за воротник и закатываю рукава его рубашки.

— Спасибо, — говорит Карл.

В среднем он благодарит меня около тысячи раз в день, за все подряд, за тапочки, которые я ему надеваю, масло, которое я намазываю для него на хлеб, и за протертые очки.

— Приятного аппетита, — говорю я.

— Спасибо, — говорит Карл.

В коробке из-под печенья у его ног на полу — целый ворох нарванных им клочков бумаги самых разнообразных оттенков синего цвета, размером с ноготь на большом пальце.

Если я не выспался с утра или к вечеру сильно устал и не могу слушать, как Карл ест, как он пыхтит и прихлебывает, жует и чавкает, я включаю радио рядом с мойкой. Но сейчас радио включать бесполезно, потому что в обеденное время там передают всякую фигню.

— Еженедельный обзор, — говорит Карл.

— Что?

Иногда Карл использует слова, которых я раньше от него не слышал. Когда он ошарашивает меня чем-нибудь эдаким, я невольно вспоминаю, как раньше, до того как его мозги превратились в труху, он рассказывал мне всякие истории.

— Это Сельма так говорит. Еженедельный обзор.

Карл может самостоятельно надеть шляпу, а через три секунды спросить меня, где она. Но иногда в его голове вдруг соединяются два проводка и вспыхивает воспоминание, которое годами хранилось в одном из пыльных уголков его памяти.

— Какой обзор в этой сраной дыре? Мы же не при английском дворе, — говорю я ему немного резко.

У меня тоже бывают плохие дни. Сегодня — один из них. Утром у Карла на волосах был клей, за завтраком он заляпал желтком только что выстиранные пижамные штаны, а когда пришло время принимать ванну, отказался наотрез и вел себя как маленький ребенок.

— Вкусно, — говорит Карл.

Ирония и цинизм на него не действуют. Только когда я кричу на него, он съеживается и ошарашенно смотрит на меня. В такие моменты мне становится страшно стыдно, я извиняюсь перед ним и чищу ему яблоко или мандарин.

— Ну, тогда я спокоен, — говорю я.

Бабушку я знаю только по фотографиям. Она ушла от Карла еще до моего рождения. Почему он именно сегодня вдруг вспомнил о ней, для меня загадка. Словосочетание «еженедельный обзор» Карл явно придумал не сам. На обед у нас сегодня вчерашний шницель, позавчерашняя капуста, рис, сваренный во вторник, и мраморный кекс с прошлой недели. Так что сегодняшний обед действительно можно считать «еженедельным обзором».

— Не забудь про таблетки, — говорю я и придвигаю ему блюдце с таблетками.

— Спасибо.

Карл по одной кладет капсулы на язык и запивает их все разом водой.

Время от времени, не слишком часто, я представляю себе тот день, когда Карл умрет. Иногда, совсем редко, мне хочется, чтобы я пришел утром, а он уже лежит мертвый в постели. Если бы бабушка не бросила его, ухаживать за ним пришлось бы ей. Тот, кто утверждает, что мы вольны распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению, ровным счетом ничего не понимает. И уж точно не знает, как это — целыми днями возиться с больным дряхлым дедом.

После обеда я выкатываю из сарая свой тук-тук. Года три назад я видел по телевизору репортаж об Индонезии, где по улицам разъезжают тысячи таких вот моторикш. Хорст, один из местных фермеров, отдал мне сломанный мопед. А я за это починил ему доильную машину. Я довольно хорошо разбираюсь в технике, кое-чему у Масловецки в гараже научился, что-то из книжек почерпнул. Три недели спустя я совершил пробную поездку на тук-туке. Украшать и разрисовывать его я начал уже потом и до сих пор еще клею на стены и крышу кабины все, что попадается под руку: монеты, осколки стекла, отполированные ветром и дождем, пластмассовые игрушки из упаковок мюсли, ненужные ключи, шахматные фигуры, домики улиток, колпаки от колес, белесый мышиный череп. Иногда Масловецки мне кое-что подбрасывает, или Хорст, или Вилли, или Отто. Например, красное стекло от задней фары уже не существующей машины, крышку от бутылки итальянского пива, запонку, жетон для собаки. Анна периодически дарит мне то украшенную дешевыми стразами брошку, то сломанную заколку для волос, блестящую на солнце. Каждую неделю добавляется что-то новое.

Я ставлю тук-тук в тенек и возвращаюсь в дом. Карл сидит в кухне на табуретке и рассматривает свои башмаки. Его руки лежат на коленях, все в морщинах и пятнах, покрытые синими венами. Я видел фотографии, где он еще молодой, такой здоровенный, крутой, с шапкой черных волос и ясными глазами, в которых нет ни тени сомнения или растерянности. Эти фотографии хранятся у него в шкафу в коробке, и мне с трудом верится, что на них тот же самый человек, который сейчас сидит передо мной и не может вспомнить, как завязывать шнурки.

Я стараюсь не думать об этом, хотя больше всего боюсь именно того, что когда-нибудь сам буду сидеть на этой проклятой табуретке и не смогу вспомнить ничего о своей жизни. Потому что ее у меня не было.

— Все очень просто, вот, смотри, — говорю я Карлу, опускаюсь на колени и завязываю шнурок на левом ботинке.

— Спасибо, — отвечает он.

— Второй давай сам.

Карл медлит, берет шнурок за концы, старательно их перекрещивает и останавливается, вспоминая, что же дальше.

— А теперь?

— Протянуть один под другим, — отвечаю я.

Как в замедленной съемке, Карл совершает несколько бессмысленных движений, кряхтя при этом так, будто делает тяжелую работу.

— Ладно, давай я.

Пока он не запутался окончательно, я отбираю у него шнурки и завязываю их сам.

— Спасибо, — говорит Карл.

Я надеваю Карлу на голову шлем, туго затягиваю ремень на подбородке и выношу ему коробку из-под печенья с клочками бумаги. И за это мой дед тоже меня благодарит.

В сарае стоит старый автобус марки «Фольксваген». На самом деле это наполовину проржавевший кузов под брезентовым навесом. Сиденья выставлены вдоль стены и прикрыты пустыми мешками из-под удобрений, кое-как защищающими их от пыли и земли, которую через щели наносит сюда ветер. Мотор лежит в деревянном ящике, словно в гробу. Раза два в месяц Масловецки притаскивает очередную запчасть, но иногда мне ничего не перепадает месяцами. При таком темпе я отремонтирую автобус не раньше чем к своему тридцатилетию.

Карлу к этому моменту будет уже девяносто пять. Когда он вот так стоит среди белого дня, в шлеме на голове, и беззаботно смотрит вдаль, как убеленный сединами космонавт, я легко могу представить себе, что он доживет и до ста.

Я помогаю Карлу сесть в кабину тук-тука и ставлю коробку из-под печенья ему в ноги.

— Куда мы едем? — спрашивает он.

Он уже раз двадцать сегодня спрашивал об этом.

— К Анне, — говорю я, и он улыбается, радуясь такой отличной новости.

Я сажусь на мопед и жму на педаль. Мотор заводится с первого раза. Не знаю, хорошая ли я сиделка, но механик из меня ничего.

2

Я останавливаюсь у магазина и выгружаю Карла. Сегодня с вылезанием из кабины у него совсем плохо, потому что он держит в руках коробку из-под печенья. Я забираю ее и поддерживаю Карла, чтобы он не упал. Однажды он у меня уже свалился, около года назад, когда я на минуту зазевался. Карл тогда вывихнул себе правую руку и целый месяц не мог самостоятельно чистить зубы. Для старика у него на удивление крепкие зубы. Было бы здорово, если бы его голова была в таком же отличном состоянии, как челюсти. Масловецки тогда продал мне электрическую зубную щетку, которая не один год простояла у него на полке в магазине. Он сделал мне скидку как для сотрудника, иначе такая штуковина была мне просто не по карману.

Карл боялся этого жужжащего прибора и отказывался открывать рот. Сначала я пытался уговорить его, но это не помогло. Кончилось тем, что я накричал на него, чтобы он прекратил вести себя как малый ребенок. Тогда он закрыл глаза и открыл рот. Вся процедура так напугала его, что он замер в оцепенении. Карл выглядел как сумасшедший, как эпилептик, у которого изо рта идет пена. На следующий день я снова чистил ему зубы электрической щеткой, и опять он вел себя так, как будто я собираюсь его убить. Так продолжалось недели две. А потом по телевизору показали рекламу, в которой женщина чистила зубы электрической щеткой, и с этого момента Карл признал ее. Когда щетка впервые зажужжала у него в руке, он немного испугался, но потом захихикал, с восторгом наблюдая, как зубная паста разлетается в разные стороны.

Продуктовый магазин в Вингродене одновременно является парикмахерской и почтой. В витрине стоит запылившаяся модель парка отдыха с палатками, железной дорогой, колесом обозрения и нарисованным озером, на котором лежат маленькие лодочки и мертвые насекомые. На стекле — полустертая надпись желтыми буквами: ПРОДУКТОВЫЙ МАГАЗИН МАСЛОВЕЦКИ, ПОЧТА. На двери приклеен написанный от руки плакат: СТРИЖКА ПО ТРЕБОВАНИЮ.

В магазине продаются консервы, суп в пакетиках, поздравительные открытки, свечи, гвозди, карандаши, лопаты и тысяча разных вещей, которые однажды могут понадобиться тому, кто живет здесь. На полках есть и бесполезные штуки: одноразовые фотоаппараты и надувные подушечки, которые люди берут с собой в самолет. У нас в деревне никто никуда не ездит.

Над дверью висит колокольчик, который тихо звенит, когда кто-нибудь заходит в магазин. Карл каждый раз поднимает на него глаза и удивленно улыбается, как будто никогда раньше не слышал его звона.

— Спасибо, — говорит он, и я никогда не знаю, это он меня благодарит за то, что я открыл ему дверь, или колокольчик за то, что он тренькает.

— Я сейчас! — кричит Анна из складского помещения, в которое можно попасть через дверь за стойкой.

Никто не знает, сколько Анне лет. Мне кажется, ей около тридцати пяти, но Масловецки утверждает, что больше. Для Альфонса и других фермеров она совсем молодая, потому что они считают всех, кто младше пятидесяти, детьми. Йо-Йо все равно, сколько Анне лет. Он утверждает, что любил бы ее, даже если бы ей было восемьдесят. Бред, конечно. Но, с другой стороны, Йо-Йо и не на такое способен.

Карл показывает на банку с нугой и переводит взгляд на меня. Он не может нормально накрыть на стол и не помнит, как его зовут, но твердо знает, что ему полагается нуга каждый раз, когда он идет стричься. Иногда я начинаю подозревать, что Карл только делает вид, будто с памятью у него все хуже и хуже. Но потом в какой-нибудь день я захожу к нему утром и обнаруживаю его голым и замерзшим, потому что он снял пижаму и не мог вспомнить, что его одежда лежит в шкафу. Или Карл сидит на веранде и тихонько плачет, потому что дверь открывается туго, а он думает, что это я не хочу впускать его в дом. Я знаю, он не притворяется. И чувствует себя страшно неловко, когда я в стотысячный раз показываю ему, где лежат его белье, носки, брюки и рубашки. Когда я обнаруживаю его на веранде, он светится от радости, как будто я простил ему все его прегрешения и постоянные выходки и снова готов ухаживать за ним.

В такие моменты я сам толком не понимаю, какие чувства вызывает у меня Карл. С одной стороны, он мой дедушка, почти единственный родственник. И я должен был бы любить его и радоваться, что он рядом. С другой стороны, это он виноват в том, что я застрял в этой дыре и стал поваром, шофером и сиделкой — в общем, мальчиком на побегушках. Я соврал бы, если бы сказал, что люблю Карла, но, видимо, он еще не успел достать меня настолько, чтобы я возненавидел его. Скорее, он вызывает у меня сочувствие. Сочувствие и остатки симпатии к дряхлому и беспомощному человеку, отцу моего отца.

В углу жужжит морозильная камера. Плакат предупреждает о бешенстве. На стене висит деревянная полка, разбитая на двадцать квадратов — маленьких почтовых ящиков: в деревне давным-давно не разносят почту. Над каждым квадратиком прибита табличка: КУРТ, ВИЛЛИ, ХОРСТ, ОТТО, АННА/ГЕОРГИЙ, ЙО-ЙО, КАРЛ/БЕН. Остальные тринадцать ящиков пустуют, над одним написано: ГЕРМАН, хотя он умер пять лет назад. Когда я был маленьким, почти у каждого ящика был хозяин. Восемнадцать ящиков, двадцать пять жителей. Отто тогда еще был женат, еще существовали карьер и его владелец вместе с семьей. Сейчас карьер превратился в озеро, на берегах которого лежат транспортерные ленты и развалившиеся деревянные времянки. Летом, когда жара и скука становятся невыносимыми, я ненадолго еду к озеру искупаться. На самом его дне лежит зубчатый ковш от экскаватора, похожий на пасть чудовища.

В детстве я проводил большую часть каникул у деда. Весной, летом и осенью. В те времена садовое хозяйство еще процветало и казалось мне, городскому карапузу, гигантской детской площадкой. Там были сарай, заставленный разными машинами и инструментом, закрытый досками колодец, нырнув в который можно было доплыть до Австралии, парник, превращавшийся то в рухнувший самолет, то в пещеру пиратов, то в крепостную темницу. А еще был дедушка, который, в зависимости от обстоятельств, становился вражеским солдатом, лесным монстром или шерифом из Ноттингема.

Сельма, моя бабушка, тогда уже бросила деда, и Генриетта, его сестра, с апреля по октябрь помогала ему в саду и по дому. В зимние месяцы она жила в доме у Курта, готовила и обстирывала его. Генриетта всегда баловала меня, как принца, пекла мне каждое утро блинчики и сшила из зеленого фетра шляпу Робин Гуда, а еще смастерила из пустых коробок из-под стирального порошка шлемы для полетов в космос. Она была большой и круглой, как дерево рядом с сараем, с верхушки которого я мог, вооружившись дедовским биноклем, увидеть даже Киргизию или Индийский океан. Она давно уже умерла от аппендицита, но мне до сих пор ее не хватает.

Анна выносит со склада какой-то товар и ставит его на стойку. Хотя она всегда выглядит уставшей и немного грустной, она все равно очень красивая. Несколько лет назад я был влюблен в нее, как только может быть влюблен мальчишка во взрослую женщину, но сейчас страсти улеглись. Я каждый раз немного нервничаю, когда вижу ее в рабочем голубом халате, но я больше не заикаюсь и не покрываюсь потом. Все это теперь делает за меня Йо-Йо, человек, живущий в своем мире, в кинофильме, где Анна — его жена, где нет ее настоящего мужа Георгия, сумасшедшего русского.

Иногда я спрашиваю себя, почему Анна не сбежит отсюда. Она единственная женщина в нашей жалкой дыре и заслуживает лучшей участи, чем работать в этом пыльном магазине и жить с этим несчастным Георгием, который вечно торчит дома, беспробудно пьет и то и дело умудряется поранить себя ножом. Масловецки говорит, что смысл брака заключается в том, чтобы держаться вместе, даже если возникают проблемы. Но сам он никогда не был женат. Что он в этом понимает?

— Привет.

Анна достает из банки нугу и дает Карлу.

— Спасибо.

Карл вертит лакомство в руках и благоговейно смотрит на него перед тем, как закрыть глаза, сложить губы трубочкой и осторожно откусить кусочек. Мне приходится отводить взгляд, потому что Карл в этот момент выглядит как полный придурок. Он похож на тронувшегося умом отшельника, которого раз в год навещает добрая фея из сказки, чтобы угостить его любимым лакомством, или на диковинного грызуна, нашедшего нечто особенно вкусное.

Анна задергивает занавеску, отделяющую парикмахерский уголок от остального магазина, и моет руки. Карл садится на стул. Только тогда я замечаю, что забыл снять с него шлем, и быстро исправляю оплошность.

— Как твоя нога, Карл? — спрашивает Анна, прилаживая к нему воротничок из белой бумаги.

— Да, — говорит на это Карл.

Мне кажется, когда он поглощен своей нугой, голова у него полностью отключается.

— Да ничего, — отвечаю я за него.

Анна хихикает. Она закутывает Карла в цветную накидку с каким-то невероятным рисунком и завязывает ее на спине. Она смотрит на меня, будто ждет чего-то.

— Нога. Ничего.

Она улыбается, делает нервное движение рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.

— Да, конечно. Нога в порядке. Да.

Я улыбаюсь в ответ, но Анна уже отвернулась, чтобы взять с полки расческу и ножницы. Я беру журнал, усаживаюсь на стул у окна и делаю вид, будто читаю. Анна рассказывает Карлу какую-то историю, наверное, из газеты, которая постоянно приходит в деревню с двухдневным опозданием. Она знает, что Карл плохо понимает ее, но все равно разговаривает с ним, спокойно, и почти нежно, и слишком тихо для его старческих ушей. Карл сидит неподвижно, как истукан. Он запихал себе в рот остатки нуги и время от времени издает низкие гудящие звуки.

У Германа Людерса, владельца карьера, была жена, Ильзе, и дочь. Грета была противной тощей девчонкой, младше меня на год, но поскольку, кроме нас двоих, во всей округе больше детей не было, на каникулах мы много времени проводили вместе. Рядом с карьером нам играть не разрешали, так что для игр оставался только сад Карла. Я показал Грете место, где можно установить связь с другой стороной мира, — мое дерево и обломки самолета, но она боялась испачкаться и считала, что как-то странно лезть в пустую дождевую бочку и, сидя внутри, воображать, что тебя варят в котле каннибалы. Больше всего ей нравилось быть стюардессой, которая выживает после крушения самолета в джунглях и ухаживает за раненым пилотом. Роль которого, разумеется, играл я. Грета бинтовала мне голову, руку или ногу и требовала, чтобы я стонал от боли, — тогда она могла меня утешать. Так делали в фильмах, которые она смотрела. Я не любил просто лежать, как раненый, и смотреть, как Грета закатывает мне рукав или штанину, мне не нравилось, когда она вытирала мне платком «пот» со лба. Тогда я еще не знал, что за все эти годы ни разу не поцелую девчонку, а то бы решился на поцелуй, может быть. Неважно, что у нее узкие потрескавшиеся губы и она противная.

Иногда Грета мне снится. Сон каждый раз повторяется: самолет, на котором мы летим, разбивается в джунглях, прямо как в наших играх. Я лежу на земле, а Грета вытирает мне лоб платком. Вдруг я вижу, как к ней сзади ползет змея. Я хочу предупредить Грету, но не могу произнести ни слова, и вот змея обвивается вокруг ее шеи. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу. Ее зрачки становятся все шире, открытый рот вдруг превращается в пещеру, темную шахту, в которую я падаю. Я чувствую, что лечу, и просыпаюсь перед самым ударом о землю.

В журнале и почитать нечего. Какие-то известные люди то женятся, то снова разводятся. Знаменитости постоянно что-то выкидывают: садятся пьяными за руль или выбрасывают телевизор из окна гостиничного номера. Иногда я читаю газету, примерно раза два в месяц. Чаще смысла нет. Все равно ничего нового не происходит. Нам в Вингродене не обязательно быть в курсе, потому что Земля и без нас вертится. И потом, существует телевидение. Если где-нибудь упадет метеорит или начнется война, уже через три минуты свежачок попадет в новости. У Карла есть телевизор, я хорошо помню, что он уже стоял в гостиной, когда мне было пять. Телевизор черный и огромный, и нужно садиться перед самым экраном, чтобы картинка не рябила. В грозу или метель, когда антенну засыпает снегом, ящик отказывается работать совсем, ни один из трех каналов толком не ловится. Боюсь, он скоро испустит дух и сделает это раньше, чем моя мать привезет нам новый телевизор, который она обещала мне почти два года назад.

Я слышу, что Георгий дома, только когда Анна кладет расческу и ножницы на полку под зеркалом. За столько лет я мог бы давно уже привыкнуть, но я все равно каждый раз пугаюсь его рева. Даже Карл, которому давно пора купить слуховой аппарат, смотрит на меня со своим особым выражением вселенского ужаса. Когда с треском перегорает лампочка, хлопают ставни на ветру или в поле перед домом ударяет молния, он всегда так смотрит. Будто ждет, что я все исправлю: заменю лампочку, закрою окно, отменю грозу.

— Прости, — говорит Анна и выходит на улицу, по которой, шатаясь, бредет Георгий и, размахивая руками, без остановки выкрикивает хорошо знакомые мне две фразы по-русски.

Анна знает русский и как-то перевела для меня эти фразы: «Бегите!» и «Прячьтесь!». Георгий воевал в Чечне и с тех пор тронулся умом. Никто в деревне не понимает, как Анна может жить с ним.

— Она скоро вернется, — говорю я Карлу и улыбаюсь, чтобы он отлип от окна.

Карл кивает и снова принимается за нугу, одновременно рассматривая себя в зеркале.

Анна и Георгий познакомились восемь лет назад в Гамбурге, где Анна работала медсестрой. Вообще-то училась она на парикмахера, но со временем ей надоело стричь людей, и она прошла курсы медсестер, сначала при домах престарелых, а потом — в больнице святой Марии. Георгий бежал из России через Латвию, по Балтийскому морю, и тоже оказался в Гамбурге. Какое-то время он работал в порту, конечно нелегально, там он в один прекрасный день сломал себе руку, и ему понадобилась медицинская помощь. Георгий не хотел в больницу, потому что не имел вида на жительство в Германии, но коллеги все равно отвезли его к врачу. Когда рука зажила, ему предстояло покинуть страну, и тогда Анна вышла за него замуж, чтобы он смог остаться. Она говорит, что в войну Георгий пережил ужасные вещи, потому и начал пить. Поначалу все было не так страшно, утверждает Анна, и жили они вполне счастливо. Но память — такая штука: некоторые люди со временем забывают все самое плохое, у других, наоборот, память обостряется.

Я подхожу к окну и смотрю на улицу. Анна пытается утихомирить Георгия, берет его за руку, говорит с ним. Сначала Георгий молча глядит на нее, потом отпихивает в сторону и ковыляет дальше. И вот он уже снова выкрикивает свои две фразы. Он настолько не в себе, что даже не замечает, что на улице, кроме него и Анны, больше никого нет. Анна следует за ним, хотя знает, что не может помочь Георгию, и вскоре они оба исчезают из вида.

Я оборачиваюсь. Карл все еще сосет кусочек нуги, который стал заметно меньше и уже не так выпирает за щекой. Ждать возвращения Анны бессмысленно, сегодня она не дострижет Карла и не побреет его. Мы уже ждали ее вот так однажды. Почти час просидели, прежде чем она вернулась, к тому же у нее так сильно дрожали руки, что она порезала Карла бритвой.

— Идем, Карл, нам пора, — говорю я, снимаю с него накидку и вешаю ее на крючок рядом с раковиной. Я выключаю свет над зеркалом и закрываю за нами дверь магазина. Запирать ее не обязательно. В наш городок никто чужой носа не кажет, даже воры.

3

Я ставлю тук-тук в тень от эвакуатора Масловецки и помогаю Карлу выбраться из кабины. Когда он оказывается на земле, я вручаю ему коробку из-под печенья. Он благодарит меня, мы пересекаем асфальтированную площадку перед заправкой. Карл продвигается вперед мелкими нетвердыми шажками и улыбается. Кажется, он не замечает, как убого все вокруг. Он обнимает свою коробку обеими руками и прижимает ее к груди. Улыбается он так, будто мы приближаемся к дорогому отелю какого-нибудь прекрасного города, а не к обветшавшей заправке на краю цивилизации.

Чем дольше я здесь нахожусь, тем сильнее эта картина нагоняет на меня тоску. Когда-то синяя, а сейчас уже поблекшая и едва заметная надпись «ГАРАЖ МАСЛОВЕЦКИ» на светлой штукатурке стены. Гирлянды разноцветных пластиковых флажков между плоской крышей и одиноко стоящим фонарем. Погнутые жестяные щиты, рекламирующие моторное масло и покрышки. Белый «Вольво Комби» 1997 года рядом с одной из бензоколонок. Здание мастерской, гараж и жилой фургон Йо-Йо, похожий на гигантского жука с серебристым панцирем. На стене у ворот — доска с картой, выгоревшей на солнце так, что ничего не разглядеть.

Если бы здесь была собака, она бы лежала рядом с одной из колонок и ждала клиентов. Но собак тут больше нет. Сократ сдох четыре года назад, и Масловецки не хочет заводить другого пса. Клиенты тоже перевелись. С тех пор как проложили новую трассу, сюда никто не заглядывает. Нужно основательно заблудиться, чтобы угодить в Вингроден.

Я придерживаю дверь, пропуская Карла вперед, и мы заходим в магазин — смесь закусочной, киоска и видеотеки. На стенах висят плакаты с рекламой моторных масел, напитков, сигарет и фильмов. Одна из полок забита пакетами с чипсами, шоколадками и журналами, на другой разложены щетки стеклоочистителя, скребки для льда и упаковки с ароматизатором. Когда срок годности съедобных продуктов истекает, они достаются нам: Йо-Йо, Карлу и мне. Хотя на сырные крекеры и желатиновых мишек я уже давно даже смотреть не могу, а Йо-Йо ест только то, что считает полезным, — все то, что здесь не продается. Зато Карл уплетает предложенное с таким аппетитом, как будто я вообще не кормлю его дома. После пиршества ему всегда становится плохо, он ноет, а мне даже лучше, потому что теперь не надо готовить ужин.

В углу на деревянной подставке выставлена модель ипподрома. Масловецки смастерил ее сам лет шесть назад, когда собирался построить настоящий ипподром на поле рядом с бывшей автобусной остановкой. Ему постоянно приходят в голову разные безумные идеи. И тогда он забывает обо всем, чертит планы и делает макеты из картона. Вот только воплотить в жизнь ничего не получается, потому что его странные партнеры вдруг бросают его или банки не хотят больше давать ему кредит. Или его осеняет новая гениальная идея, как еще можно вытащить Вингроден из безвестности.

На барной стойке рядом с автоматом с напитками стоят кассовый аппарат и подставка с открытками. Открытки существуют трех видов: Вингроден с высоты птичьего полета, фото местного бара и изображение дуба, растущего на поле у Вилли. Напечатать их решил Масловецки, он же придумал текст на обратной стороне: «Вингроден — идеальное место, чтобы оторваться от реальности». — «Трактир „Белая лошадь“ в Вингродене, где незнакомые люди становятся друзьями». — «Дуб Вингродена — врос в нашу землю 200 лет назад». Открытки изрядно пожелтели, и хотя стоят они всего тридцать центов за штуку, покупают их еще хуже, чем футболки с принтом «Я БЫЛ В ВИНГРОДЕНЕ И ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУСЬ ОБРАТНО!» по пять евро. Где-то тут выставлены несколько коробок с бокалами и пепельницами, на которых выгравировано: «Город стеклодувов Вингроден — живая традиция». Странно, что Масловецки не пришло в голову заказать бейсбольные кепки с надписью «Вингроден — мегаполис в сердце Европы».

За стойкой в потертом мягком кресле сидит Йо-Йо и в стотысячный раз смотрит «Когда Гарри встретил Салли», «Мосты округа Мэдисон», «Из Африки» или какую-нибудь другую из бесчисленных мелодрам в его коллекции. На нем наушники, и он так погружен в просмотр, что не видит нас с Карлом. Даже если вынести из магазина все, Йо-Йо не заметит. Можно выставить дверь и снять полки со стен — он будет так же спокойно восседать в кресле и шевелить губами, бормоча вслед за актерами диалоги, которые знает наизусть.

Я захожу за стойку и машу ему. Йо-Йо вздрагивает, выпрямляет спину и снимает наушники.

— Привет, — говорю я и улыбаюсь, хотя после встречи с Георгием улыбаться как-то не хочется.

— Здорово, Бен.

Йо-Йо пытается изобразить улыбку, но у него выходит еще хуже, чем у меня. Даже сейчас, когда он встал в полный рост, он на полголовы ниже меня. Официально Йо-Йо здесь работает, но на самом деле он целыми днями только и делает, что смотрит фильмы. Про любовь. Чем они грустнее, тем лучше. Хотя поводов для печали в его жизни хватает. Ведь он любит Анну, а она замужем за Георгием. Наверное, поэтому Йо-Йо и подсел на мелодрамы. Чтобы убедить себя, что история знает много примеров несчастной любви и что его случай не единственный. Радостнее он от этого не становится, но, я думаю, фильмы не дают ему совершить какую-нибудь по-настоящему большую глупость.

— «Доктор Живаго», — говорит Йо-Йо. Голос звучит устало. На экране застыла картинка: поезд с паровозом на фоне зимнего пейзажа.

Я киваю. Я не знаю, о чем фильм, но спрашивать Йо-Йо не хочу — эту ошибку я совершил лишь однажды и потом битый час выслушивал историю «Касабланки». На деревянном ящике рядом с креслом стоят кувшин и стакан. А еще лежит прибор, которым Йо-Йо ежедневно часами массирует кожу головы. Этот прибор — чуть больше куска мыла, резиновый, с щупальцами, кабелем и петлей, куда просовываешь ладонь, чтобы его держать. В кувшине — чудодейственный настой для ускорения роста волос. Они уже отросли до двух миллиметров. Когда будет четыре, Йо-Йо пойдет к Анне стричься. Кувшин почти пуст. Даже в коровнике жидкости более приятного цвета, чем этот отвар, но Йо-Йо клянется, что средство действует.

— Запчасти пришли? — спрашиваю я. Уже больше недели я жду стартер, генератор и клиновый ремень для трактора Отто.

— Сегодня утром. Лежат вон там.

Йо-Йо выуживает из картонной коробки за стойкой пачку чипсов и дает ее Карлу.

— На, держи, Карл. Срок годности истек только вчера.

Карл сияет и кладет пачку на коробку из-под печенья.

— Спасибо.

Йо-Йо кивает.

— Ну ладно.

— Давай, — говорю я, — увидимся.

Йо-Йо снова кивает. Или все еще кивает. Наконец он поудобнее усаживается в кресло, надевает наушники и нажимает на пульте кнопку «play».

Я открываю дверь в мастерскую и пропускаю Карла вперед. Помещение размером со спортивный зал. Посередине углубление — бокс, в который спускаются, чтобы подобраться к машине снизу. Есть подъемник, сварочная установка и машина, с помощью которой снимают покрышки с обода. Вдоль более длинной стены стоят станки, полки с запчастями и жестяные бочки, заполненные ломом. Весь пол — в пятнах от масла, запах которого стоит в мастерской. С потолка свисают четыре длинные неоновые лампы.

Я сажаю Карла на диван перед конторой, снимаю с него шлем и даю в руки журнал из стопки на столе. Карл говорит «спасибо» и принимается вырывать из него кусочки. В коробке у Карла уже сотни таких клочков бумаги, все сегодняшние и все синего цвета.

Контора Масловецки — это две стеклянные стены в одном из углов мастерской и дверь. Письменный стол, стул и комод — вот и вся обстановка. На столе стоят старая печатная машинка, компьютер и телефон, на комоде — несколько папок для бумаг и кофеварка. Самого Масловецки сейчас нет, но он оставил для меня запчасти на верстаке. Я отбираю нужные и принимаюсь за работу.

Всему, что я знаю о моторах, коробках передач, системах выхлопа и так далее, я научился у Петра, работавшего тут до прошлого года. Всякое там садоводство, гвоздики, розы и тому подобное я освоил, потому что мне велела мать. Зато чинить машины и тракторы начал сам, потому что мне понравилось. Это прикольно, да еще и маму раздражает.

Петр оказался гениальным автомехаником и учителем. Пока я официально обучался садоводству, он в выходные и на каникулах показывал мне, как разбирается и собирается мотор на модели «Фольксваген Жук», как выпрямить погнутую ось на грузовом «Мерседес Бенц ЛП-808» семьдесят четвертого года выпуска и на что следует обратить внимание, когда ставишь карбюратор на трактор марки «Дойц» типа «Д 5206» семьдесят девятого года выпуска.

К тому времени, когда Петру пришлось вернуться в Польшу, потому что его отец заболел, я стал вполне приличным механиком и довольно паршивым садовником. Правда, я думаю, что в следующем году мне все же удастся кое-как сдать экзамен по садоводству. Хотя я не собираюсь работать по профессии. Я хочу в Берлин, или в Гамбург, или хотя бы в Лейпциг или Росток, в большую автомастерскую, чинить машины. А еще хочу привести мой автобус «Фольксваген» в порядок и поехать на нем в Африку.

Я как раз возился с клиновым ремнем, когда в мастерскую зашел Масловецки. Тот, кто не знаком с Масловецки и видит его впервые, вероятно, решит, что он немного с приветом. Масловецки пятьдесят с хвостиком, рост — метр семьдесят пять. Он весит немного больше нормы, но это не бросается в глаза, потому что лишние килограммы равномерно распределены по телу. Когда он без шляпы, видно лысину. Остатки черных с проседью волос он завязал в пучок на затылке. Хотя большую часть дня Масловецки проводит в мастерской, он носит белые костюмы и сорочки. Сейчас лето, и на ногах у него светлые холщовые ботинки, зимой он ходит в ковбойских сапогах из крокодиловой кожи. Выглядит он как-то несерьезно, будто он легкомысленный и страшно отвратительный тип, эдакий итальянский мафиози.

Но внешность обманчива: Масловецки — милейший из представителей рода человеческого. Он дружелюбный, великодушный, всегда рад помочь и вовсе не высокомерен, как может показаться на первый взгляд. Единственное, что меня раздражает, — его упрямство. Если Масловецки что-то вбил себе в голову, его ничто не остановит. Он будет говорить об этом, даже если ты не захочешь слушать, потому что сразу поймешь, что это еще один утопический проект, очередная бредовая идея, которая никогда не осуществится.

Масловецки появился на свет в Вингродене. И стал последним ребенком, родившимся здесь. Его семья владела продуктовым магазином и домом, где они жили. В те времена в деревне еще были стеклодувная мастерская, начальная школа в Лоэнфельде и автобусное сообщение с миром. Дети рабочих с фабрики — целых двенадцать детей — учились в школе. Стекло из Вингродена славилось на весь мир, в число заказчиков входили Элизабет Тейлор и Лайза Минелли. Масловецки раньше профессионально играл в гольф и владел отелем во Флориде, на котором зарабатывал большие деньги. Когда его родители решили продать свой магазин и, как и большинство местных, уехать из деревни, он вернулся из Америки и взял дела в свои руки. Со временем он приобрел заправку, бар «Белая лошадь», дом Анны и участок земли. Может, он и сегодня богат, не знаю. Знаю только, что он сумасшедший, который решил любой ценой сделать из этой дыры процветающий район.

— Здорово, Бен! — приветствует меня Масловецки. Он подходит ко мне, снимает солнечные очки, улыбается во весь рот и хлопает меня по плечу. — Давно тут? Как жизнь, кипит?

Мы видимся почти каждый день, но Масловецки тщательно следует ритуалу, расспрашивая меня о жизни во всех подробностях, будто я долго болел и не показывался на глаза.

Я вытираю руки тряпкой.

— Да, — говорю. Я всегда так отвечаю, даже если дела не очень. Что периодически случается: например, когда я скучаю по отцу, злюсь на мать или раздражаюсь на Карла. Если сказать, что все в порядке, не нужно тратить время на пустую болтовню. Да и говорить я не очень-то люблю. Я считаю, что люди вообще слишком много болтают.

— Рад слышать, — отвечает Масловецки, болтовня — его любимое занятие, и снова хлопает меня по плечу. — Ты эти запчасти просил? Сам справишься?

Я киваю.

— Все в порядке, — говорю я.

— Прекрасно, — отвечает Масловецки. — Отлично.

Он поворачивается к Карлу.

— О, кого я вижу?! — восклицает он с деланым удивлением, будто Карл — его старинный приятель, внезапно вернувшийся домой из затянувшегося на семь лет кругосветного путешествия. — Правильно, Карл, нечего дома рассиживаться.

— Мало синего, — отвечает Карл серьезно и листает журнал. Масловецки смеется над этой фразой, как над шуткой, и убирает солнечные очки в нагрудный карман пиджака.

— Ну и жара сегодня, скажу я тебе, — произносит он и вытирает белым платком блестящий от пота лоб. — Вам не жарко, хотите пить?

Я не отвечаю, потому что Масловецки уже сам отправился в магазин за двумя бутылками пива и апельсиновым лимонадом. Он всегда так делает. Спрашивает, но никогда не дожидается ответа.

Через час Масловецки сидит на диване рядом с Карлом. Карл продолжает рвать бумагу, а Масловецки листает книгу. Я закручиваю последнюю гайку на крышке генератора и направляюсь к доске, на которой одиноко висит ключ от трактора Отто.

— Ты знаешь, что такое Dermatobia hominis? — кричит мне Масловецки.

— Нет, — бормочу я в ответ и снимаю ключ с крючка. Масловецки встает с дивана, держа в руках раскрытую книгу:

— Южноамериканский овод. Его личинки могут забраться человеку под кожу, так что снаружи только задница торчит. Чтобы дышать.

— Слушай, Масловецки, — отвечаю я раздраженно. — Что ты меня вечно грузишь всякой дрянью?

Я забираюсь на сиденье трактора и вставляю ключ в замок зажигания.

— Это не дрянь! Ты же в Африку собрался, верно? Верно! Значит, должен знать, к чему готовиться!

Я не отвечаю, жму сцепление, поворачиваю ключ и слегка давлю на газ. Зажигание работает, клиновый ремень держит, карбюратор как будто в порядке. Но машина не заводится. Я чуть-чуть вытягиваю рычаг воздушной заслонки и делаю вторую попытку. Почти получилось, однако в последний момент двигатель передумывает и, фыркнув, глохнет. На третий раз я выжимаю педаль газа до упора — есть контакт, громада подо мной оживает, качается и дрожит, из выхлопной трубы над головой вырывается облако черного дыма. Заработавшие цилиндры раскачивают всю конструкцию, сиденье вибрирует. Я несколько раз легко даю газ — трактор успокаивается и начинает гудеть равномерно. Меньше чем через минуту я выключаю двигатель и спускаюсь вниз.

— Rodnius prolixus! — кричит Масловецки. — Тебе это о чем-то говорит?

Я вешаю ключ обратно на доску.

— Хищнец, — Масловецки кладет книгу на стол и подходит ко мне — по бутылке пива в каждой руке. — Он упадет на тебя сверху и намертво присосется к коже. А когда нажрется, тут же срет прямо в рану. Максимум через двадцать лет ты умрешь от поражения сердца или мозга.

Он протягивает мне бутылку.

— Ну и что? — говорю я. — А здесь я со скуки сдохну. И даже не через двадцать лет.

Я беру пиво и выхожу на улицу.

Масловецки идет за мной.

— Да ладно тебе! — кричит он вслед. — Не так уж тут и плохо!

Я сажусь на один из двух складных стульев в тени рядом с домом и отпиваю глоток из бутылки. Вообще-то для пива еще рановато, но ведь я уже починил трактор, а больше дел на сегодня нет. И потом, мне жарко. Я пью пиво с пятнадцати лет. Только пиво, никакого шнапса. Петр каждый вечер выпивал две-три рюмки шнапса — сливянки и зубровки. Он говорил, это спасает его от тоски по дому. После первой рюмки он всегда веселел и становился разговорчив, после второй — притихал, а после третьей грустнел так, что начинал петь польские песни.

Масловецки садится рядом со мной.

— Скоро жизнь в деревне изменится, — говорит он, — очень скоро. Вот увидишь.

Я продолжаю пить пиво. С тех пор как я живу здесь, постоянно слышу от Масловецки, что скоро жизнь изменится. Но ничего не меняется. Одни тоска и одиночество. Вот только сама деревня с каждым годом выглядит немного иначе — еще более убого. На дорогах появляется больше колдобин, фасады домов крошатся, сады зарастают. Про жителей я вообще молчу.

— У меня есть план, — говорит Масловецки.

— Вот удивил!

— На сей раз кое-что стоящее, Бен. Про Вингроден узнают все. Весь мир.

— Отлично. У кого ты собираешься просить денег теперь? — спрашиваю я.

— Деньги не понадобятся, — отвечает Масловецки. Он сдвигает шляпу на затылок и хитро улыбается мне.

— Не понадобятся? — переспрашиваю я.

— Ну, надо совсем немного. Расходы по раскрутке проекта я беру на себя.

Я запрокидываю голову и опустошаю бутылку. Потом встаю. Не хочу оставлять Карла надолго одного.

— Даже не спросишь, что за проект? — говорит Масловецки и тоже встает.

— Слушай, твои проекты…

Я щурюсь на солнце, которое спускается все ближе к низким холмам на горизонте. Послеобеденная жара спадает, свет уже не такой яркий.

— Это как с моей Африкой. Пустая затея.

— Неправда! — кричит Масловецки. — Все получится!

Он легко ударяет меня в грудь.

— Получится, и у меня, и у тебя!

— Ладно. Сообщи мне, когда запустишь свой проект.

Я возвращаюсь в мастерскую. Карл сидит на диване и выискивает в журнале все синие и голубые места. Пакет чипсов рядом с ним уже пустой, бутылка лимонада — еще почти полная.

— Проект запущен, — говорит Масловецки и заходит вслед за мной в прохладу мастерской. — Прошлой ночью прошел первую стадию.

Я подхожу к Карлу.

— Все ок?

Карл смотрит на меня, улыбается и кивает.

— На вот, попей, — говорю я и протягиваю ему бутылку. Госпожа Вернике велела мне обязательно следить за тем, чтобы Карл пил достаточно жидкости. Старики легко ее теряют, это я усвоил хорошо, они высыхают изнутри. Особенно если до того слопают целую упаковку чипсов с паприкой.

— Спасибо, — говорит Карл и делает глоток, потом еще и еще один.

— А теперь еще столько же.

Карл послушно пьет, пока лимонада в бутылке не остается на самом донышке.

— Молодец, — хвалю я его, забираю у него бутылку и ставлю ее на стол.

— Вы сегодня придете в «Белую лошадь»? — спрашивает Масловецки. Он садится за письменный стол и что-то чиркает на листе бумаги.

— Пока не знаю.

— Если все получится, сегодня вечером проект перейдет во вторую стадию.

Масловецки ставит на лист печать и свою замысловатую подпись.

— Смотри не пропусти.

— Что еще за вторая стадия?

— Вечером все узнаешь.

Масловецки снова ухмыляется и теперь уж точно выглядит как бандит из тех детективов, которые мы с Карлом смотрели до того, как у него съехала крыша.

4

Белая лошадь из жести со временем стала грязно-серой. Она качается над тяжелой входной дверью посередине между двумя окнами первого этажа. Здание гостиницы «Белая лошадь» трехэтажное. Внизу пивная, этажом выше — четыре номера для гостей, наверху живет Масловецки. Гостиница — самая старая постройка в деревне, если не считать фабрику, которая развалилась еще до того, как я впервые приехал к деду на каникулы.

С левой стороны есть большая парковка. Раньше здесь стояли автобусы, привозившие туристов посмотреть на стеклодувную фабрику Вингродена. Справа была терраса со столиками для гостей, где они могли посидеть в хорошую погоду. Отсюда сверху хорошо просматривается вся улица внизу — магазин, заправка, мастерская и, немного дальше, дом Анны и Георгия. В ясные дни жилой фургон Йо-Йо блестит на солнце. Другой конец улицы ведет к выезду из деревни. В той стороне находятся руины фабрики и фермы Отто, Хорста и Вилли, но ни фабрику, ни фермы отсюда не видно. Дом Курта и его сарай еще можно разглядеть, очень далеко, там, где кончаются поля, которые в это время года превращаются в желтое море пшеницы.

Я ставлю тук-тук рядом с велосипедом Вилли и мопедами Хорста и Отто. «Вольво» Масловецки припаркован сзади у стены, рядом с боковым входом. Карл знает, что должен сидеть и ждать, пока я не заглушу мотор, чтобы уже потом подойти к нему. Только после этого Карл выбирается из кабины, медленно и осторожно, будто ступает в ледяную воду. Я снимаю с него шлем и веду к главному входу. Легкий ветерок качает жестяную лошадь над нашими головами. Карл останавливается и смотрит вверх. Он улыбается, а я спрашиваю себя, чему он так радуется: лошади, которая каждый раз приковывает его внимание, или встрече с посетителями пивной, музыке и большому стакану колы-лайт.

В помещении с барной стойкой, как обычно, собралось несколько человек. Уже пришли Отто, Вилли и Хорст со своим отцом Альфонсом. Масловецки, с сигарой в уголке рта, ополаскивает бокалы в баре. Мы обмениваемся со всеми ритуальными приветствиями, а потом садимся за наш любимый круглый стол. После пачки чипсов Карл не хотел есть, и я сварил нам на ужин только суп из пакетика. К супу были поданы еще хлеб и сыр, а на десерт — шоколадный пудинг. Сейчас Карл получит свою колу, а я — мое пиво. Масловецки принесет их сразу, потому что мы всегда пьем одно и то же.

У музыкального автомата на корточках сидит Вилли и возится с каким-то кабелем. Вилли и по вечерам ходит в рабочей одежде: грубые черные ботинки, серые брюки, голубая рубашка. Поношенный коричневый халат висит на спинке стула.

— Слушай, Вилли, брось ты это! — говорит ему Отто. — Он свое отслужил!

Вилли, кряхтя, отодвигает от стены автомат, проработавший уже пятьдесят лет, и скрывается за ним.

— Я его треньканье все равно уже больше слышать не могу! — добавляет Отто.

— Это не треньканье, — бурчит Вилли, — тут собраны лучшие образцы в истории музыки. Например, «Ной-Йорк, Ной-Йорк».

Большая часть песен в автомате — альбомы рок-групп шестидесятых и семидесятых. Пластинки Фрэнка Синатры и Гленна Миллера были куплены Масловецки только ради Вилли.

— Песня называется «Нью-Йорк»! — поправляет Хорст.

— Точно! — кричит Вилли. — Франк Синатра!

— Какой Франк?! Надо говорить «Фрэнк»!

Хорст — единственный из нас, кто закончил школу. В молодости он хотел изучать историю и политику в университете. А потом его мама умерла от рака, и он вернулся домой, чтобы помогать отцу. Они с Альфонсом хорошо ладят. Но я все же думаю, Хорст иногда жалеет о том, что не закончил университет, тогда бы он жил сейчас совсем другой жизнью, далеко отсюда.

Масловецки приносит колу для Карла и мое пиво.

— Пейте на здоровье.

В помещении Масловецки всегда снимает шляпу и солнечные очки. Если не обращать внимания на белый костюм, золотую цепочку и навороченные перстни, он выглядит даже почти нормально.

— А где Курт? — спрашиваю я. Курт владеет четвертым, последним из сохранившихся хозяйств в деревне. Обычно в это время он уже сидит на своем месте за столом рядом с приятелями.

— Наверняка скоро придет, — отвечает Масловецки и ставит перед Альфонсом миску с солеными орешками.

— Я видел его после обеда, он ехал на своем тракторе, — говорит Отто, как обычно, одетый в рабочий комбинезон и резиновые сапоги. Его темно-каштановые волосы стоят дыбом, несколько недель назад он отпустил бороду. Стекла его очков такие же толстые, как дно пивной бутылки, оправа в одном месте перемотана изолентой. Отто разводит индеек и сам выращивает кукурузу для их кормления. Но цены на индюшатину сильно упали, и ему сейчас приходится туго.

Из-за музыкального автомата вылезает Вилли. В руках у него какая-то штуковина, которую он задумчиво рассматривает.

— Слушай, Масловецки, если ты решил починить агрегат, понадобятся кое-какие детали, — говорит он.

— Оно того не стоит, — отвечает Масловецки, берет пустые бокалы и возвращается за стойку.

— Правильно! — соглашается Отто.

— Я лучше куплю новый! — объявляет Масловецки.

Отто давится пивом.

— Ты что, спятил?! Мы тут все скоро по миру пойдем, а ты собрался покупать новую шарманку?

— Конечно! Помирать — так с музыкой! Как на «Тайтенике»!

— На «Титанике»! — нервно поправляет Хорст.

— И потом, не все так плохо!

Масловецки приносит Отто и Хорсту еще по пиву и бутылку безалкогольного «Пильзенского» для Альфонса.

— Скоро все наладится! Немного терпения!

Вилли снова появляется из-за автомата.

— Эй, глядите! Монета в две марки!

Он держит руку над головой и сияет от радости.

— Она нынче ничего не стоит, — бурчит Отто. — Как и наши фермы.

— Неправда, — говорит Масловецки бодрым голосом. — Это хорошая земля.

Он наливает Альфонсу пива в бокал.

— У меня отличные индюшки. Только платить за них никто не хочет.

Отто делает большой глоток. Видимо, день у него не задался.

— Нужно учиться думать позитивно! — говорит Масловецки. — Надо каждый день…

Он замолкает, потому что открывается дверь и заходит Курт со своим псом по кличке Рюман.

— Смотрите, кто пришел!

С пустой бутылкой в руках Масловецки идет к стойке и наливает два пива.

Остальные вяло приветствуют Курта, который лишь поднимает руку в ответ и подсаживается за наш стол. Рюман, помесь аппенцеллера и ротвейлера, ложится на пол рядом с ним.

— Где тебя носило? — спрашивает Хорст. — Я уже собрался было идти искать тебя, думаю, вдруг ты свалился в навозную яму.

Курт не реагирует. У него на макушке сверкает лысина в обрамлении длинных волос. Эти волосы так отросли, что, если зачесать их наверх, можно прикрыть оголившийся череп. Когда Курт едет на велосипеде, волосы реют на ветру, как флаг, и это выглядит забавно.

— Пока к нам ехал, все слова забыл? — спрашивает Вилли. И они с Отто хихикают.

— Не выспался, — бормочет Курт. Вид у него и вправду невыспавшийся.

Масловецки приносит два пива — одно в бокале и одно в миске. Миску он ставит перед Рюманом, названным так в честь Хайнца Рюмана, любимого актера Курта. Пес сразу же начинает лакать, зато Курт уставился на бокал, как будто впервые в жизни видит пиво.

— Ты чего? — спрашивает Масловецки. — Все в порядке?

— Пора выпить! — кричит Отто и поднимает свой бокал.

Мы дружно беремся за бокалы, и Карл тоже, он радуется как ребенок, когда можно чокнуться со всей компанией.

Курт смотрит на Масловецки невидящим взглядом.

— Думаю, сегодня я выпью без, — произносит он тихо.

— Без чего? — уточняет Масловецки. — Без пены?

Отто и Вилли смеются.

— Без алкоголя, — шепчет Курт.

Все за столом делают большие глаза. Один Карл ничего не понял, и я незаметно чокаюсь с ним, чтобы он мог отпить глоток и отставить свой еще почти полный бокал.

Такое у нас впервые. Альфонс и Карл — единственные, кто не пьет алкоголь. Альфонсу нельзя, потому что у него диабет, а Карл принимает таблетки. Отто, Вилли, Хорсту и Курту требуется не меньше четырех-пяти бокалов пива за вечер. Нужно же как-то затуманивать себе мозги, чтобы существовать в этой дыре. На трезвую голову жизнь в Вингродене мало кто выдержит. Я знаю, о чем говорю. Пиво здесь — что-то вроде жидкой прививки против серых будней.

Отто приходит в себя первым. Он выставляет вперед пятерню и спрашивает Курта:

— Ты что, не в себе? Ну-ка, скажи, сколько пальцев на руке? Он и Вилли начинают гоготать. Хорст лишь улыбается и качает головой.

— Значит, безалкогольное, — ухмыляется Масловецки и возвращается за стойку. — Сейчас все будет.

— Давай серьезно, Курт. Что с тобой?

Кажется, Хорст тут единственный, кто не на шутку встревожился.

Курт смотрит на него стеклянным взглядом. Проходит вечность, прежде чем он открывает рот. И еле слышно выдыхает:

— Обещаете не смеяться, если я вам кое-что расскажу?

Отто, Вилли, Хорст и я переглядываемся и дружно киваем.

— Конечно, — говорит Отто.

— Честное слово, — говорит Вилли.

— Правда, — говорит Хорст.

Даже Альфонс, который все это время читал «Лоэнфельдер анцайгер» и только сейчас отложил очки и газету, с улыбкой говорит:

— Обещаю.

Все смотрят на меня.

— Да-да, — говорю я немного раздраженно, потому что могу себе представить, что такого архиважного нам сейчас сообщит Курт. Что завязал с алкоголем. Что хочет похудеть. Что сегодня он не планирует закончить вечер пьяным в канаве, как обычно.

Курт набирает в легкие побольше воздуха.

— Этой ночью я видел НЛО.

Отто и Вилли обмениваются взглядами и разражаются хохотом. Рюман поднимается с пола, несколько раз отрывисто лает и снова ложится. Довольные, Хорст и Альфонс еле сдерживают смех и качают головой.

Я вздыхаю, допиваю пиво и знаком прошу Масловецки принести еще. Альфонс надевает очки и продолжает читать. Вилли со стоном вытирает слезы с глаз, а потом берет бокал Курта и залпом выпивает его.

Курт надувает губы. Его лицо становится еще более красным, чем обычно.

— НЛО! — выдыхает Отто, после чего они с Вилли снова начинают гоготать.

Масловецки приносит бутылку безалкогольного пива и стакан и ставит перед Куртом.

— За счет заведения, — говорит он.

Курт будто не слышит его.

Масловецки берет со стойки еще три пива — для Отто, Вилли и Хорста.

— Я угощаю.

Вилли доволен и на радостях принимается хлопать в ладоши, Отто и Хорст поднимают бокалы за здоровье Масловецки.

— А мне? — спрашиваю я.

— Можно тебя на секундочку? Тут с краном что-то неладно. Масловецки направляется к стойке.

Я говорю Карлу, что сейчас вернусь, он улыбается и кивает. Его стакан все еще наполовину полон. Карл пьет так медленно, что невозможно на это смотреть.

За стойкой в полу открыт люк. Масловецки спускается по лестнице в подвал, и я лезу вслед за ним в мрачноватое прохладное помещение, пропахшее пивом и мазутом. В одном из углов стоит отопительный котел, в другом — бочка с пивом. К стальной емкости прикручен шланг, по которому напиток поступает наверх, в кран.

— Может, напора не хватает? — спрашиваю я.

— Да нет.

Масловецки отпирает дверь, ведущую к наклонному въезду, по которому несколько недель назад в подвал вкатили бочки.

— Хочу тебе кое-что показать, — говорит он и поднимается вверх по узкой лестнице, ведущей вдоль деревянного спуска на улицу.

5

Площадь жестяного сарая примерно пять на десять метров. Две неоновые лампы едва освещают его. Проходит некоторое время, прежде чем мои глаза привыкают к их рассеянному свету. Теперь я могу различить модель из папье-маше, которая представляет нашу деревню, стены увешаны какими-то набросками, планами, газетными вырезками и фотографиями. Один из углов отгорожен занавесом из старых, запятнанных простыней. На длинном дощатом столе лежат инструменты, разные брусочки, картон, проволока, рядом — плошки с краской и клеем и еще много всего. Я рассматриваю макет деревни. Вот заправка, вот тут — мастерская и даже фургон Йо-Йо. Я вижу магазин, «Белую лошадь», дом Анны, фермы и садовое хозяйство Карла.

Никакой площадки для гольфа. Или ипподрома. Никакого парка развлечений. Вообще ничего. Только пустынный Вингроден в миниатюре.

— И зачем ты меня позвал? — спрашиваю я.

Масловецки ухмыляется, затягивается сигарой и выпускает изо рта облако дыма.

— Умеешь хранить тайны?

Я пожимаю плечами.

— Смотря какие.

— Да или нет?

— Ладно. Да!

Масловецки подходит к занавеске и протягивает к ней руку. Он очень старается выглядеть серьезно и торжественно, будто сейчас откроет памятник собственного изготовления.

— Я рассчитываю на твое молчание.

— Да хорошо, Масловецки! Давай уже показывай, некогда мне тут с тобой рассусоливать!

Он отодвигает занавеску.

Я не верю своим глазам.

С потолка свисает… НЛО!

Я уставился на тарелку. Она метра три шириной и метр в высоту. В некоторых местах виден коричневый картон, в других на тусклом свете поблескивает серебряная фольга.

— Ну ни фига себе…

На этом слова иссякли.

Масловецки довольно улыбается. Он берет в руку что-то вроде пульта и нажимает одну из кнопок — в ответ круглые окошки в верхней части тарелки загораются желтым, а на плоской нижней части начинают мигать цветные лампочки.

— Ты только послушай!

Масловецки нажимает другую кнопку.

Из сердца летающего блюдца вырывается глухой протяжный звук, напоминающий пылесос или расстроенный орган.

— Как тебе? — спрашивает Масловецки, сияя.

— Уж не та ли это штука, которую видел Курт?

Улыбка Масловецки становится еще шире.

— Она самая!

— Ты построил ее, чтобы Курта надурить?

— Нет, конечно!

Масловецки выключает звук и подсветку НЛО, снимает со стены копию газетной вырезки и показывает мне.

Читаю заголовок: «РОЗУЭЛЛ — МЕСТО ПАЛОМНИЧЕСТВА ДЛЯ ТЕХ, КТО ВЕРИТ В НЛО».

Масловецки трясет газетой у меня перед носом.

— В конце сороковых там якобы упал космический корабль. Правительство и армия до сих пор держат информацию в секрете, однако ежегодно в городок приезжают тысячи людей. Тысячи!

— И что?

— Они скупают сувениры!

Масловецки лезет в какую-то коробку, достает оттуда явно сделанную им самим из картона, дерева и бумаги модель здания и ставит ее рядом с заправкой. На крыше дома крупными буквами написано: НЛО-РАМА.

— Есть где ночевать, и есть, и пить!

Масловецки заменяет старую «Белую лошадь» на новую красивую гостиницу.

— Прости, конечно, но я ничего не понимаю.

— Розуэлл был забытым богом городком в штате Нью-Мексико, прямо как Вингроден! Пока там не появилась тарелка! И вот фермер находит на своем поле обломки летающего аппарата, и в захолустном городке заваривается очень крутая каша!

— Какая еще каша?

— Ползут слухи, что обломки — часть летающей тарелки! Военные утверждают, что это фрагменты метеорологического зонда, но им мало кто верит! Люди хотят верить в НЛО, в инопланетный разум!

— Но ведь Курт просто увидел твою штуковину и не находил никаких обломков.

— Так даже лучше! — кричит Масловецки. Он подходит к модели и показывает на дом Курта. — Вчера НЛО видел Курт.

Он показывает на дом Вилли.

— Сегодня ночью НЛО увидит Вилли.

Он показывает на дом Отто.

— Послезавтра — Отто, а потом — Хорст.

— Но зачем?

— Чтобы они рассказали о нем журналистам!

— Каким журналистам?

— Тем, которые приедут сюда, чтобы сделать материал об НЛО!

Я сажусь на один из двух пластиковых стульев.

— С чего ты взял, что они сюда приедут? Чего ради? Чтобы взять интервью у кучки деревенских выпивох, которым спьяну померещилось, будто они видели НЛО?

Масловецки задергивает занавеску.

— Достаточно одного журналиста, который услышит нашу историю и напишет обо всем! Даже если он напишет, что вся деревня спятила, — пускай! Главное — пустить слух! Остальное — вопрос грамотного маркетинга.

— Но зачем такой размах? Не проще бесплатно поить всех пивом неделю, чтобы потом они рассказали, что якобы видели НЛО?

— Тут важно не просто рассказать! — театрально восклицает Масловецки. — Они должны поверить в это! Или ты думаешь, что Вилли — такой хороший актер? А Курт? Тот вообще краснеет, даже когда просто мухлюет во время игры в скат!

— И поэтому ты решил развести их всех.

— Почему сразу развести?

Масловецки делает вид, что я сильно обидел его.

— Они станут знаменитыми! И богатыми!

Он убирает один за другим знакомые домики с планшета, заменяя их на виллы. Под конец на месте полуразвалившейся халупы Карла появляется современный дом, и Масловецки поднимает на меня сияющий взгляд.

— Ты спятил, Масловецки.

— Ты так считаешь?

— Да. Из этого ничего не выйдет.

— Посмотрим.

Он идет к двери, приоткрывает ее и высовывается наружу. Потом выключает свет и выходит.

Я иду за ним. Масловецки закрывает дверь на два оборота и для верности навешивает еще и замок.

— С чего вдруг ты посвящаешь меня в свои планы? — спрашиваю я его по пути обратно в пивную. — Почему ты решил не делать меня участником твоего шоу про НЛО?

Масловецки первым спускается по лестнице в подвал.

— Тебя не одурачить, Бен.

Я втягиваю голову в плечи, чтобы не задеть паутину на потолке, и жду, пока Масловецки закроет дверь и включит свет. Из пивной слышна музыка. Альфонс играет на аккордеоне.

— А еще мне понадобится твоя помощь, — добавляет Масловецки.

— Что? Нет, забудь об этом!

— Тссс! — Масловецки прикладывает палец к губам.

Мы стоим под открытым люком. Наверху звучит грустная музыка. Этим песням Альфонс научился у Петра. В них поется о тоске по дому, о прошлом и несчастной любви.

— Мне очень нужна твоя помощь, Бен, — шепчет Масловецки. — Йо-Йо вчера ночью чуть с крыши не упал.

— С какой еще крыши?

— С крыши Курта. Когда пытался опустить тарелку пониже.

— Пониже?

— Так, чтобы она летала перед окнами спальни Курта. А потом поднялась в небо. Так вот, спускаясь, он чуть не упал.

— То есть тарелка не летает?

— Нет, конечно. Это же конструкция из реек и картона. Весит килограммов пять, не больше. Подвешивается на удочку.

— Вы с Йо-Йо точно спятили.

— Мы взяли морской спиннинг. На нем и акулу из воды можно вытащить.

— Я бы не хотел во всем этом участвовать, Масловецки. Прости.

Прежде чем Масловецки успевает что-то сказать, я лезу вверх по лестнице и возвращаюсь к Карлу и остальным. Карл радуется, увидев меня. Он так и не допил свою колу.

— Где вы застряли? — кричит Отто. — Давно пора выпить!

— Вентиль заклинило, — отвечаю я.

Через некоторое время Масловецки приносит каждому еще по бокалу пива. Мне кажется, он бросает на меня укоризненный взгляд, но мне все равно. Он ставит перед Карлом вторую колу, хотя знает, что я против. Из-за кофеина Карл не будет спать всю ночь.

— За НЛО! — кричит Масловецки и поднимает свой бокал.

Его тост вызывает оживление за столом. Только Курт пока не может смеяться. Карл тянет свой бокал, чтобы чокнуться со мной, и я решаю не портить всем настроение.

Масловецки кивает мне.

Я делаю вид, что ничего не заметил.

6

На следующее утро я просыпаюсь с больной головой. Слишком много пива. Слишком мало сна. На часах — почти девять. Солнечные лучи пробиваются сквозь задернутые занавески. Какое-то время я лежу на спине. Во рту пересохло. И слегка мутит. Больше никогда не буду пить.

Я слышу этот звук не сразу.

Бум.

Десять секунд все тихо.

Бум.

Так, только чуть быстрее, бьется сердце у какого-нибудь крупного зверя. Я прикладываю ладонь к стене.

Бум.

Я чувствую легкую вибрацию.

Через несколько минут я открываю глаза. И, наконец, встаю и отправляюсь в ванную. Умываю лицо и пью холодную воду из-под крана. Потом иду в комнату Карла, она прямо рядом с моей. Карл сидит на табуретке спиной ко мне. Он все еще в пижаме, которую я надел на него вчера. На коленях у него — открытая коробка из-под печенья с нарванной бумагой. Карл достает клочок за клочком, мажет их клеем, прижимает к стене и один раз бьет сверху кулаком для закрепления эффекта.

Бум.

Две стены уже заклеены сверху донизу, одна — зелеными бумажками, другая — желтыми. Зеленый — это джунгли, желтый — солнце. Теперь на очереди небо. Или море. Я точно не знаю. Я подхожу ближе и становлюсь рядом с Карлом, чтобы он не перепугался. Он так сосредоточен на работе, что даже не сразу видит меня. Заметив, улыбается мне.

— Доброе утро, Карл, — говорю я.

— Доброе, Бен.

Карл узнал меня и вспомнил мое имя. Кажется, выдался неплохой денек.

— Есть хочешь?

Карл задумывается. Его пальцы перепачканы в клее. К его босой левой ноге прилип клочок бумаги.

— Не знаю, — отвечает он наконец.

Наверно, если бы я не напоминал ему о еде по три раза на дню, он бы умер с голоду. Или от жажды. Будто кто-то перерезал соединительный проводок между мозгом и желудком. Он бы так и клеил свои бумажки на стены, пока не упал бы с табуретки без сил.

— Пойду приготовлю нам завтрак, — говорю я и открываю окно, чтобы впустить в комнату свежий воздух. — А потом будем мыться. Сегодня придет госпожа Вернике.

Карл демонстрирует мне выражение лица, означающее бурное негодование. Не знаю, помнит ли он, что купался только вчера. Но что он с удовольствием отказался бы от визитов госпожи Вернике, я знаю наверняка. Думаю, он чувствует себя неловко, когда госпожа Вернике измеряет ему пульс, заглядывает в горло и уши и надавливает пальцами на все части тела, чтобы выяснить, болит ли у него что-нибудь. Ужаснее всего он ведет себя, когда она пытается взять у него кровь. Каждый раз это превращается в целую эпопею.

— Я приду за тобой, когда завтрак будет на столе.

— Хорошо, — отвечает Карл, макает кисточку в банку, намазывает клей на бумажку и прижимает ее к стене.

Бум.

Я отправляюсь на кухню, чтобы вскипятить воду, залить обезжиренным молоком овсяные хлопья Карла и накрыть на стол. По радио играет одна из моих любимых песен — «Mister Johnes» группы «Counting Crows», я делаю громче, хотя у меня болит голова. Пока я чищу и натираю яблоко, в памяти всплывают НЛО и план Масловецки.

Нет, он точно спятил.

Я перемешиваю натертое яблоко с овсяными хлопьями и сыплю сверху чайную ложку коричневого сахара. Потом завариваю Карлу чай, а себе варю кофе и выставляю все необходимое на стол: хлеб, масло, варенье, мед, апельсиновый сок.

Когда я прихожу за Карлом, его уже нет в комнате. Такое часто бывает. Хорошо, что я знаю, где его искать.

Солнце светит ярко, но настоящая жара пока не наступила. Вдалеке, на линии, которая разделяет небо и поля, висят белоснежные облака. Дует легкий ветерок.

Если бы у меня была другая жизнь, в ней бы я точно радовался такому чудесному утру.

Карл стоит на лужайке за домом, босиком и все еще в пижаме. Он вытянул руки в стороны, в ладонях у него корм для птиц. Которых нигде не видно.

Я зову Карла.

Он стоит спиной ко мне и не слышит. Я собираюсь подойти к нему, но потом передумываю, возвращаюсь на кухню, беру свой кофе и сажусь на веранду. Пока я ходил, Карл не сдвинулся с места. Я решаю дать ему постоять еще минут пятнадцать. Хотя ему вредно находиться на солнце без шляпы. Мой дед — крепкий орешек, хотя так по виду сразу и не скажешь. Прошлой зимой он проснулся среди ночи, потому что пошел снег. В тапочках и пижаме он вышел на улицу и отправился в сарай за соломой, чтобы укрыть ею розовые кусты. Если бы я случайно не увидел горящий в сарае свет, то, наверное, так и не узнал бы об этой его ночной операции. Естественно, я сразу затащил Карла в дом и посадил в ванну. Тапки у него насквозь промокли, и ноги были совсем ледяными. Я уже думал, что на следующий день он У меня сляжет и больше не встанет, но Карл проснулся здоровым и бодрым, как обычно. Хотя провел на улице не меньше получаса.

Я допиваю последний глоток кофе и иду к нему.

Госпожа Вернике опоздала на двадцать минут. В наших краях у нее пять пациентов, Карл — третий в очереди. Она ездит на красном «Мини Купере» с черным верхом, старая модель, эдакая коробчонка на колесах. Сама госпожа Вернике небольшая, примерно метр шестьдесят, и довольно толстая. Она очень коротко стрижет свои светлые волосы, и я никогда не видел на ее лице косметики. Может, медсестрам запрещено краситься, не знаю. У госпожи Вернике пышная грудь, иногда, когда госпожа Вернике склоняется над Карлом, я представляю себе, что она голая, правда всего на несколько секунд. Потом в ужасе возвращаюсь обратно в реальность и, борясь со стыдом, напряженно пытаюсь думать о чем-нибудь другом. Например, о бедняге Георгии, или страдающем от неразделенной любви Йо-Йо, или о Масловецки с его сумасшедшими идеями.

Госпожа Вернике всегда осматривает Карла в гостиной. Я выкупал его, побрил, натер одеколоном и одел в чистую пижаму. Сейчас он лежит на диване, а она прослушивает и ощупывает его, проверяет глаза, язык, горло и уши, изучает вены на ногах и желтые ногти. Одновременно она разговаривает со мной. Спрашивает, не случалось ли чего необычного, не возникало ли с ним каких-то новых проблем, стало ли хуже с памятью, жаловался ли он на боли, нормально ли ест, и как ходит в туалет, и так далее.

Я сижу в кресле и отвечаю на ее вопросы, которые она мне задает каждую неделю. Когда список заканчивается, она спрашивает про меня. Ее интересует, как у меня дела с учебой, продвигается ли ремонт автобуса, как там Масловецки, что слышно о моей матери. Я не слишком люблю говорить, особенно о матери, но она, видимо, этого даже не замечает, или ей все равно. Госпожа Вернике — приветливый и отзывчивый человек и уж точно хорошая медсестра. Но мне она почему-то напоминает полицейского. Может, из-за формы: темно-синие брюки с отглаженными стрелками, белая футболка и светло-синяя жилетка. А еще из-за хрипловатого голоса, прически и напористости, которую она проявляет на работе.

Вообще, госпожа Вернике больше похожа на мужчину. Если бы не пышная грудь и мягкие черты лица, она выглядела бы точно как завхоз из моей старой школы.

— Беньямин?

Тут я понимаю, что все это время задумчиво смотрел на грудь госпожи Вернике, и внутренне съеживаюсь.

— Да?

— Я тебя спрашиваю — ты знаешь, где сейчас твоя мать?

Госпожа Вернике что-то пишет на листе бумаги и вырывает его из блокнота.

— В Лионе, — отвечаю я. — Или в Мадриде.

Голова горит, я чувствую, как лицо становится пунцовым.

— Либо во Франции, либо в Испании.

Она убирает блокнот и ручку в кожаную сумку и строго смотрит на меня.

— Ты даже не знаешь, в какой она стране?

— Надо посмотреть в расписании гастролей.

Ненавижу, когда госпожа Вернике расспрашивает меня о матери.

Госпожа Вернике вздыхает. Потом вынимает три упаковки таблеток из сумочки и кладет их на стол:

— Это для твоего деда. Как принимать, ты знаешь.

Карл по-прежнему лежит на диване, вытянувшись в струнку. С момента, как пришла госпожа Вернике, он сказал одно-единственное слово. Он ответил: «Хорошо», когда она спросила его, как дела.

— Ясно, — говорю я и встаю. Я вспотел.

Госпожа Вернике захлопывает сумочку.

— Можете одеваться, господин Шиллинг, — сообщает она громко Карлу. И делает это каждый раз, хотя точно знает, что Карл не может одеться сам.

— Спасибо, — отвечает Карл и садится на диване.

Госпожа Вернике крепко жмет мне руку. Я вдыхаю запах табака, который идет от нее.

— Смотри за ним как следует, слышишь?

— Да, — говорю я. Едва не вырвалось: «Так точно!»

Мы идем к двери, выходим на солнце и шагаем через палисадник. Стало жарко. Голова по-прежнему горит.

— Кстати, твой дед совершенно здоров.

— Гм.

Я снова ловлю себя на мысли, что не почувствовал бы никакой разницы, скажи она мне, что Карл очень болен и скоро умрет. Я ненавижу себя за это, мне хочется измениться.

— Здоров физически. Ты делаешь с ним упражнения?

— Для головы? Да.

Я понимаю, что снова краснею, потому что наврал ей. Ее упражнения надо выполнять каждый день, я же делаю их максимум два раза в неделю.

— Ладно. И не забывай, что он должен много пить.

— Да.

Госпожа Вернике бросает сумочку через окно на переднее сиденье. Пепельница у нее в машине наполовину выдвинута и забита окурками.

— Тогда до следующего раза, — говорит она на прощанье, с кряхтеньем втискивается в машину, закуривает сигарету, заводит мотор и уезжает.

Надо бы посмотреть головки цилиндров ее «Купера», и выхлопная труба как-то подозрительно бухтит. Недаром Петр всегда говорил, что английские машины — барахло, все, кроме «Бентли» и «Роллс-Ройса».

Я жду, пока рассеется облако пыли, и возвращаюсь в дом.

Карл по-прежнему сидит на диване. Мне становится так стыдно перед ним за мои черные мысли, что я сажусь рядом и беру его за руку.

— Холодные руки, — говорит Карл.

Я отпускаю его руку.

— Женщина.

— A-а… У госпожи Вернике холодные руки?

Карл кивает:

— У Сельмы нет.

Моя бабушка ушла от деда больше двадцати лет назад. Она снова вышла замуж и уже давно живет в Новой Зеландии. Иногда она присылает нам письмо или открытку. Когда я читаю Карлу, что она пишет, я никогда не знаю, понимает он меня или нет. А тут он вдруг вспомнил, что у нее теплые руки. Человеческий мозг — удивительная машина. Я представляю себе, что там внутри — гигантский ящик, набитый ненужным хламом, пожелтевшими фотографиями и дневниками, воспоминаниями и чувствами.

— Хочешь, сыграем в «Мемори»?

Карл смотрит на меня и пожимает плечами.

Госпожа Вернике дала мне три набора карточек для игры, чтобы я тренировал Карлу память. В первом наборе — цветы, во втором — животные, а в третьем — разноцветные орнаменты. Разумеется, Карлу больше всего нравятся цветы. Желтые тюльпаны, красные розы, синие фиалки. Двадцать пять разных цветов, по паре каждого.

— Давай сыграем. Интересно же.

Я достаю карточки и вывожу Карла на веранду.

7

После обеда мы с Карлом едем в деревню. Мне просто необходимо на несколько часов вырваться из дома. Еще я хочу выяснить, забрал ли Отто свой трактор и нормально ли тот заводится. Я собираюсь поговорить с Масловецки. Мне совсем не нравится его идея с НЛО. Так с друзьями не поступают, даже если ты уверен в том, что действуешь ради общего блага. Не говоря уже о том, что и сама затея — полная фигня.

На улице стало по-настоящему жарко. Даже ветер во время езды кажется слишком теплым. На небе не видно ни облачка. Монотонность синевы прерывают два самолета, прочертившие над нами огромный размытый крест.

На парковке перед мастерской стоят велосипеды Курта и Вилли. Судя по всему, прошлой ночью Масловецки разыграл свой спектакль с НЛО над домом Вилли.

Внутри мастерской относительно прохладно. Трактор блестит в лучах света, проникающего в помещение сквозь окошко на крыше. Модель «Ханомаг Бриллиант 600», год выпуска — 1962, четыре цилиндра, пятьдесят лошадиных сил. Похоже, Отто не торопится забирать его. Я сажаю Карла на диван и ставлю перед ним на столик открытый термос с холодным лимонадом.

— Не забывай пить, слышишь?

— Да, — говорит Карл. Рядом с ним лежит стопка журналов, на коленках у него — пустая коробка из-под печенья. На какое-то время я нашел ему занятие.

Я захожу в контору, хотя Масловецки, Курт и Вилли и без меня там еле помещаются. В углу дребезжит переносной кондиционер, наполняющий помещение прохладным воздухом. Масловецки сидит в своем кресле и с кем-то беседует по телефону. Он машет мне рукой. Хотя он улыбается, по нему видно, что он напряжен. Курт и Вилли сидят за столом. Перед каждым из них — лист бумаги, на котором они что-то рисуют. Оба на секунду поднимают голову, чтобы пробормотать мне: «Привет». Только сейчас я понимаю, что они что-то чертят и красят маркерами.

Масловецки вдруг оживляется. Он вскакивает и рукой закрывает свободное ухо.

— Что? — кричит он громко. — Да, Масловецки! Вингроден, все верно! — Что? — Ах, да, я уже вчера один раз… Что? — Да, это… — Да, могу себе представить, но у меня тут сразу двое… — Нет, оба абсолютно здоровы! Могу вас… — Кому? — Но, может быть, вы приедете сюда и сами с ними… — Понимаю. Хорошо. Есть и другие газеты! С настоящими журналистами, которые… — Сами идите туда же!

Масловецки швыряет телефонную трубку.

Курт и Вилли отрываются от своего занятия и вопросительно смотрят на него.

— Говорил с местным редактором, из «Норд-Ост курьер». Знаете, что сказал этот идиот?

Курт и Вилли синхронно качают головой.

— Что мне надо звонить в Министерство авиации! Масловецки смеется.

Курт и Вилли лишь недоуменно переглядываются.

— Министерство авиации! Придурок!

Масловецки закрывает глаза и делает глубокий вдох, потом обращает на меня сияющий взгляд:

— Привет, Бен! Рад тебя видеть!

— Здорово, — отвечаю я. Теперь понятно, что рисуют Курт и Вилли. НЛО.

— Представляешь, сегодня ночью Вилли тоже видел ту летающую штуковину!

— Да ну?

— Фантастика, да? Вилли, расскажи Бену, как все было. Кажется, Вилли чувствует себя неловко. Еще вчера он смеялся над Куртом, а сегодня уже и сам начал сомневаться, все ли в порядке с его собственной головой.

— Ну-у, я лежал в кровати, — бормочет он тихо, — и вдруг слышу странный шум. Открываю глаза, а там свет и вообще.

Масловецки берет у Вилли рисунок и с серьезным видом начинает рассматривать его.

— А это что?

— Марсианин, — отвечает Вилли.

— Так ты и марсианина видел?

— Нет, — говорит Вилли смущенно. — Но я подумал, так живее будет.

Масловецки вздыхает.

— Нужно нарисовать то, что ты видел, Вилли.

— Просто я подумал…

Вилли берет чистый лист из пачки и начинает заново.

— Наверное, под градусом был, когда тарелку-то увидел? — спрашиваю я его.

Масловецки смеется, как будто услышал отличную шутку.

— Никаких градусов, все уже успело рассосаться, правда, Вилли?

Он хлопает Вилли по плечу и бросает на меня строгий взгляд.

Вилли вымученно смеется.

— Может, и успело. Потому что видел я ее вполне отчетливо.

— Ну вот и нарисуй, что видел. А я пока с Беном пообщаюсь. Масловецки выталкивает меня из конторы и закрывает за нами дверь.

— Привет, Карл! — кричит он. — Все путем?

Он кивает Карлу и подходит к трактору.

— Не забывай пить, Карл!

Карл улыбается мне и кивает.

— Ты не кивай, а пей! — командую я.

Карл обеими руками берется за термос и делает глоток.

— Отлично! Можешь рвать журналы дальше!

Карл отставляет термос и снова начинает медленно листать журналы.

Я иду за Масловецки, который укрылся за трактором и, кажется, весь ушел в созерцание его зеленого лакированного покрытия.

— Красивый трактор, да?

Я пожимаю плечами. Я никогда не думал о том, нравятся ли мне тракторы, машины и мопеды, которые я чиню. Я воспринимаю их как нечто цельное, состоящее из металла, искусственных материалов, стекла и проводов. Я люблю поршни и цилиндры, коленчатый вал и шатун, тормозные накладки и подвеску колес. В них я разбираюсь. А вот форма кузова меня не волнует. Я не схожу с ума по конкретным машинам. В моей комнате не висят плакаты «Феррари» или «Порше».

Машина должна ездить, и точка. Если она сломалась, я чиню ее. Все остальное не имеет значения. Если только речь не о моем тук-туке. Он для меня особенный, потому что я сделал его сам.

Масловецки проводит рукой по жестяным бокам трактора:

— Умельцы делали, не то что сейчас, верно?

— Наверное.

— Я помню тот день, когда Отто купил его, — говорит Масловецки, стараясь не смотреть мне в глаза. — Почти двадцать лет назад. Трактор уже тогда был старым. А теперь — вообще музейный экспонат.

— Весь Вингроден тоже музей. Только без туристов. Масловецки смотрит на меня.

— Дай мне довести это дело до конца, Бен. Пожалуйста.

Я молчу, уставившись на белые парусиновые туфли Масловецки. Из конторы сюда доносится жужжание кондиционера. Время от времени гофрированное железо потрескивает на жаре.

— Не хочешь помогать мне — не надо. Я не обижусь. Но я был бы очень благодарен тебе, если бы ты не мешал проекту.

— Я считаю, что нельзя так поступать. Подло — использовать людей для своих целей.

— Своих целей?! — взрывается Масловецки. Но сразу понижает голос и переходит почти на шепот. — А для кого я это делаю? Для всего Вингродена!

— Чушь! — говорю я. Хотя Масловецки прижимает палец к губам, я не стараюсь говорить тише. — Предположим, что кто-то из журналюг, которым ты позвонишь, действительно сюда приедет и побеседует с Куртом и Вилли. Знаешь, что он тогда напишет? Что все мы тут спятили. Деревенские психи, пропивающие последние мозги, увидели зеленых человечков в летающих блюдцах!

— Он не станет такое писать, если увидит НЛО своими глазами! — шипит мне Масловецки.

— Своими глазами?! И как ты собираешься это сделать?! Думаешь, он купится на твою картонку?!

— Не на картонку, — Масловецки смотрит на меня многообещающим взглядом.

— А на что?

— Пока не могу сказать. Мне еще нужно позвонить кое-куда. Заходи сегодня в семь.

Он кладет мне руку на плечо и проникновенно произносит:

— Прошу тебя.

Я стараюсь не смотреть на него и закатываю глаза. В голове роятся противоречивые мысли. С одной стороны, нужно сказать Курту и Вилли, что они не сумасшедшие, с другой — я не хочу портить отношения с Масловецки. Он же мой друг. И мой босс.

— Договорились? — Масловецки убирает руку с моего плеча.

— Ладно, — отвечаю я еле слышно.

8

В саду работы немного. Цветы я перестал выращивать еще в прошлом году. Эту нехитрую науку я уже давно освоил и считаю, что вполне могу теперь ее благополучно задвинуть. А социальным работникам, похоже, все до лампочки. Когда мама подавала заявку, чтобы выхлопотать мне место ученика, к нам приезжал какой-то чиновник, чтобы осмотреть производство. Разумеется, мы подготовились к его визиту. Масловецки собрал на плацу всю армию: Йо-Йо, Вилли, Отто, Хорста и Курта. Даже Анна помогала. У Карла тогда еще было все в порядке с головой, правда, он уже не мог брать учеников по возрасту, но чиновников данное обстоятельство не смутило. Не смутило их и то, что через год мама попросила освободить меня от посещения школы. С тех пор я занимаюсь дома самостоятельно. Прошлой осенью мне пришлось ехать в город сдавать промежуточный экзамен. Я получил «отлично» и думаю, что теперь меня оставят в покое до выпускных.

Впрочем, с садом мне все равно приходится возиться. Нужно поливать розовые кусты, вырывать сорняки между плитками дорожек. У дома, с южной стороны, я посадил помидоры, которые тоже требуют регулярной поливки.

Время от времени приходится спиливать сучья на старых деревьях, косить траву на маленьком газоне перед домом, чинить или красить деревянный забор, чистить водосток, вставлять картонки на место разбившихся стекол теплицы.

Вообще-то каждую свободную минуту я должен проводить в мастерской, чтобы успеть довести до ума автобус «Фольксваген» ко дню моего совершеннолетия и уехать на нем в Африку. С мотором и электрикой еще предстоит немало повозиться, да и нужные запчасти достать довольно сложно. И стоят они дорого. Один только распределительный вал стоит больше ста евро. Зарплата ученика садовника небольшая, и хотя мама иногда дает мне немного денег, я могу заказывать детали не чаще чем раз в две недели.

Ближе к вечеру мы с Карлом устраиваемся на веранде. Он продолжает рвать бумагу, а я делаю наброски — прикидываю, как должен выглядеть мой автобус. Я пока не могу выбрать между лакировкой под зебру или леопарда, еще я должен решить, хочу ли я делать два спальных места или только одно, потому что тогда остается пространство для кухонного уголка. Не решил я пока и как быть с крышей. Металлическая решетка, на которой можно закрепить палатку, — практичный вариант, особенно в саванне, где по ночам рыскают в поисках добычи дикие звери. Есть свои плюсы и у панорамного окна, и у раздвижной крыши.

Понятно, что заниматься деталями пока рановато. Но ведь надо же как-то убивать время. Все те книги, которые оставил мне мой отец, я перечитал раза по два, не меньше. В библиотеке в Лоэнфельде я уже брал все, что у них есть про Африку. Я так много знаю про Черный континент, что легко мог бы участвовать в какой-нибудь телевикторине.

Я знаю, что диаметр кратера Нгоронгоро — девятнадцать километров, что большая часть пожаров в дельте Окаванго приходится на конец апреля — начало мая, что «серенгети» на языке масаи означает «бесконечные равнины». Я знаю, как выглядят черный и белый носороги, что черная мамба может достигать в длину четырех метров, где можно раздобыть чистую питьевую воду. Кроме того, я умею разжигать костер из двух бревен, ставить палатку в темноте и по наручным часам определять, где находится север. Мои знания я почерпнул из путеводителей, документальных фильмов и дневников отца. Практические вещи я тренировал до тех пор, пока не довел каждое движение до автоматизма.

Иногда я ночую в палатке на улице и представляю себе, что я в Танзании или Ботсване. И мне снятся огромные стада антилоп гну, скачущие по саванне, стаи фламинго над озером Танганьика и заснеженная вершина Килиманджаро. Моя мама привезла мне как-то с гастролей диск со звуками природы, там есть журчание ручья, щебетание птиц и крики обезьян. Больше всего мне нравится, как рычит лев, трубит слон и воет гиена. Когда я слушаю их, со мной происходит нечто удивительное. Меня охватывает чувство бесконечного счастья и одновременно чувство бесконечной тоски. И тогда мое сердце становится тяжелым, как разбухшая губка, которая больше не может впитать ни капли. Я лежу в палатке и не знаю, что делать со всеми этими чувствами, которым так тесно в груди, что мне становится больно.

Моего отца звали Пауль Шиллинг. Он умер, когда мне было девять. Достаточно просто закрыть глаза, и я вижу его как живого. Он высокий и худощавый, но сильный и ничего не боится. Над правым глазом у него идет шрам, сантиметров пять, который остается белым, даже когда кожа загорает на солнце. Он умеет смеяться минимум десятью разными способами, каждый из которых так заразителен, что кажется, будто это какой-то безвредный вирус. У отца светло-каштановые волосы и зеленые глаза, точно как у меня.

Когда он был молодым, он изучал биологию и этнологию в университете. Он играл на гитаре в группе под названием «Типутип» — в честь африканской птицы из семейства сенегальских шпорцевых кукушек. В двадцать четыре года он пришел работать в Гамбургский зоопарк, а через год уехал в Ботсвану, чтобы помочь развернуть там проект по защите черных носорогов. Вдали от цивилизации отец отрастил бороду и не брился до самого возвращения в Европу. В Африке он не снимал с головы шляпу, прямо как Индиана Джонс. Когда отец покидал лагерь, он всегда брал с собой винтовку, но никогда не стрелял в зверей. Случалось, он палил в воздух, когда лев или слон подходили слишком близко. Он ненавидел шум. Ему не нравились большие города, машины и супермаркеты. Костер, дождевые тучи над саванной и свет звезд по ночам — вот что он любил.

Музыку он тоже любил, особенно блюз. У него были пластинки Мадди Уотерса, Джона Ли Хукера, Би Би Кинга, Вана Моррисона, Райа Кудера, Эрика Клэптона и типов с сумасшедшими именами вроде Слепой Джо Таггарт, Калека Клэренс Лофтон или Миссисипи Джон Херт. Отец не расставался с гитарой. Думаю, он знал не так много аккордов, но это его мало волновало. Как и людей, слушавших его. Потому что у него был отличный голос, глубокий, сильный и одновременно чуть хрипловатый — самое то для печального блюза.

С мамой он познакомился на концерте в Гамбурге. Она тогда пела на бэк-вокале в одной блюзовой группе из Берлина вместе с еще двумя девушками. После выступления мама заказала в баре пиво, и он заговорил с ней. Они несколько раз встречались, а потом мама поехала с группой дальше, и следующие несколько недель они только созванивались. Моя мама посылала отцу открытки из Мангейма, Эссена и Мюнхена и рисовала вместо точек маленькие сердечки. Когда группа выступала в Киле, отец отправился туда на поезде. Наверное, там чувства разгорелись серьезно, потому что через девять месяцев родился я. Маме было двадцать три, отцу — на восемь лет больше. Не знаю, планировалось ли мое появление, но в итоге родители расписались и поселились в Гамбурге, потому что отец тогда еще работал в зоопарке. Мы жили в маленькой квартирке, без машины, телевизора и посудомойки, но я думаю, это не мешало родителям быть счастливыми. Лишь в четыре года я понял, что мама жалуется отцу на то, что у нас вечно нет денег. В пять лет меня трижды в неделю сдавали в детский сад, чтобы мама могла подрабатывать продавщицей в магазине одежды. Отец, который к тому моменту успел защитить диссертацию, постоянно летал на несколько недель в Африку и помогал природоохранным проектам. Из поездок он привозил мне маски, барабаны, луки и птичьи перья. Он показывал мне фотографии жирафов, которых они поймали и переселили, фото проволочных петель, найденных ими прямо в заповедниках, и местных жителей, которые угощали белокожих гостей свежим козьим молоком. Он часами рассказывал мне о пеших переходах, африканских закатах и бессонных ночах, о деревьях, увешанных гнездами птиц семейства ткачиковых, о высохших руслах ручьев, превращающихся после дождя в бурные реки, о мартышках, которые воровали из лагеря поварешки и шерстяные одеяла. Каждый раз я слушал отца как завороженный и уже мечтал, как поеду в Африку. До того как я пошел в школу и научился читать сам, мама почти каждый вечер читала мне вслух всякие истории, но они казались детскими сказками по сравнению с приключениями отца, величайшего героя во всей вселенной.

В семь лет я заметил, что в отношениях родителей что-то изменилось. Они гораздо реже говорили друг с другом, чем раньше, и намного чаще ссорились. У отца появилась привычка задерживаться вечерами в своем маленьком офисе в зоопарке, а мама стала дважды в неделю репетировать с какой-то группой. В отсутствие родителей мне разрешалось заходить к Виландам, которые жили в нашем доме. Их сын Пир учился со мной в одном классе, и хотя он носил очки и боялся моего хомячка Эдди, мы отлично ладили. Пока папа планировал следующую поездку в Африку, а мама строила карьеру певицы, мы с Пиром сидели в его комнате и делали домашние задания или играли в «Монополию» и «Морской бой». Иногда мы с родителями ездили на выходные на море. Там они тоже почти не разговаривали друг с другом, как дома, но хотя бы не ссорились.

Как-то вечером отец пришел домой с работы и объявил, что Зоологическое общество отправляет его на год в Танзанию. Он стал рассказывать нам про задачи проекта, но я видел, что мама совсем не слушает его. Вскоре она встала и просто вышла из кухни. Мы с папой остались вдвоем, есть почему-то расхотелось.

Это было в марте 2004-го. В мае мне исполнилось девять, а в июле отец улетел в Африку. Мы с мамой провожали его в аэропорт. Он обещал звонить при каждой возможности и писать нам письма. В сотый раз повторил, что уже на Рождество ждет нас к себе и пришлет нам билеты. Кажется, мама не верила ему. Они обнялись, потом папа поднял меня вверх и так крепко прижал к себе, что я чуть не задохнулся. Объявили регистрацию, и он пошел на паспортный контроль. Там он еще раз обернулся и помахал нам, прежде чем скрыться из вида.

Группа под названием «Sweet В. and the Swing Beats» дала свои первые концерты в Гамбурге и окрестностях. Они играли песни Эллы Фицджеральд, Билли Холидей, Этты Джеймс и других певиц, которых мать называла легендами джаза и чуть ли не боготворила. Группу приняли хорошо, и совсем скоро мама стала выступать по два-три раза в неделю. В такие вечера меня отправляли ужинать к Виландам и иногда даже оставляли ночевать в комнате Пира на надувном матраце. Я считал, что в свои девять вполне мог бы оставаться один в нашей квартире, но мама смотрела на это иначе. Когда Виланды уезжали, мама просила женщину из соседнего дома присмотреть за мной за деньги. Днем госпожа Голльхарт работала в забегаловке, у нее не было ни мужа, ни домашних животных. Она была толстой и пахла горелым маслом, но мне она нравилась, потому что любила меня. Иногда она приносила мне порцию картошки фри и котлету на ужин, после которого мы играли в «дурака».

При мне мама никогда не говорила об отце плохо. Когда он звонил, она спокойно разговаривала с ним, а потом передавала трубку мне. Она давала мне почитать его письма и разрешала вклеивать фотографии, которые он присылал, в мой альбом. И только когда она закрывала дверь в гостиную, чтобы позвонить подругам или сестре, я иногда слышал, что она очень злилась на папу. Я понимал не все, о чем она говорила, и не решался спросить ее. Я и сегодня не знаю, за что она обижалась на него тогда. Может, за то, что он не взял нас с собой в Африку. А может, за то, что так надолго уехал. Или она просто больше не любила его, как раньше, когда они познакомились. Когда я еще не родился и все было гораздо проще.

В ночь на одиннадцатое октября 2005 года машина, на которой группа возвращалась в Гамбург после концерта, съехала с дороги и врезалась в дерево. Ударник, сидевший за рулем, получил тяжелые травмы. Моя мама спала на переднем сиденье и, помимо порезов на руках, заработала себе перелом черепа и разрыв селезенки. Клавишник и басист отделались синяками. Остальные музыканты: саксофонистка, трубач и гитарист — ехали в другой машине и первыми пришли на помощь пострадавшим. Все случилось в четыре утра, в восемь я уже стоял у кровати матери в палате. Ее прооперировали, и она еще не пришла в сознание, но я все равно держал ее за руку и повторял, что все будет хорошо. Когда из Дортмунда приехала ее сестра Юлия, мама очнулась. Увидев меня, она сначала улыбнулась, а потом сразу расплакалась, и вслед за ней разревелись мы с Юлией. Ударник лежал в реанимации, подозреваю, что мама плакала от жалости к нему. А мы с Юлией испытали облегчение, потому что мама серьезно не пострадала. Чуть позже она заснула на час. Ближе к полудню из Нюрнберга приехали мамины родители и привезли с собой кучу фруктов, сладостей и журналов. Для меня они купили комиксы про «Счастливчика Люка», но у меня не было настроения их читать. Когда пришли Карл и его сестра Генриетта, мне пришлось принести еще стульев из коридора, чтобы все могли сесть. Уже после обеда в палату протиснулся главврач и сообщил нам, что через неделю мама поправится и сможет вернуться домой. Я сидел на кровати и снова взял маму за руку, а она улыбнулась мне и сказала, чтобы я не волновался. Генриетта приобняла меня, а Карл потрепал по волосам. И я понял, что все и правда будет хорошо.

Мой отец погиб три часа спустя. Одномоторный «Пайпер РА-28 Чероки» должен был доставить его из Мусомы в Дар-эс-Салам, откуда летали самолеты в Германию. Папа знал, что операция прошла хорошо и что маме уже намного лучше, но все равно хотел быть рядом. Почему самолет упал, до сих пор толком не ясно. В официальном отчете говорилось, что руль высоты был поврежден. Возможно, на самолет налетела крупная птица, ибис или цапля. Очевидцы рассказали, что слышали, как мотор стал барахлить, а потом и совсем заглох. Но моторы не глохнут просто так. Они могут работать вечно, если правильно с ними обращаться. Может, папа погиб, потому что кто-то не заменил сломанный бензонасос, не прочистил воздушный фильтр, не проверил масляный манометр. Не исключено, что именно поэтому я и стал механиком. Должен же кто-то заботиться о том, чтобы мотор работал. Ведь от этого может зависеть жизнь человека.

Я откладываю блокнот. Солнце сместилось. Теперь оно точно напротив нас, на высоте трех ладоней над незасеянным полем. Карл все еще рвет бумагу. Он не помнит, что у него был сын по имени Пауль, который погиб в Африке восемь лет назад. Иногда я даже завидую ему, потому что он может забыть.

9

В семь в «Белой лошади» еще никого нет. Наша компания обычно собирается не раньше восьми — половины девятого. Масловецки хочет поехать со мной куда-то на машине. Пока нас не будет, Йо-Йо посидит с Карлом. Вся эта конспирация Масловецки постепенно начинает действовать мне на нервы, но я все же сажусь в его «Вольво».

Едем мы недолго. Поле, где мы останавливаемся, я знаю хорошо. Здесь он когда-то хотел построить площадку для гольфа. И парк развлечений. Из земли до сих пор повсюду торчат деревянные колышки, а к одному из старых корявых деревьев прислонена стремянка. Мы выходим из машины и идем по узкой тропинке, проложенной между двумя полями. Масловецки одет в один из своих белых льняных костюмов и белую шляпу со светло-коричневой лентой, и я удивляюсь, почему он не снимет хотя бы пиджак. На улице еще довольно тепло, и свет на небе почти дневной. Я узнаю дерево, на котором процарапано сердечко с буквами «Й» и «А». Йозеф и Анна. Йо-Йо признается Анне в любви практически на каждом шагу.

Деревянный сарай, у которого мы останавливаемся, наполовину развалился. Трава здесь по пояс, заросли ежевики достают до самой крыши. На дверях — навесной замок, но чтобы попасть внутрь, достаточно оторвать несколько прогнивших досок стены. Внутри темно, окна завешены мешковиной. Сквозь дырки в крыше виднеются кусочки неба. Пахнет землей и смолой.

Масловецки включает фонарик, свисающий с потолка. Только теперь я замечаю брезентовую накидку. Масловецки отдергивает ее, и я вижу нечто, похожее на модель НЛО из картона. Только в десять раз крупнее. И не из картона. Я протягиваю руку и трогаю корпус, поблескивающий в тусклом свете.

— Листовой алюминий. Тридцатка. Каркас из перфорированных алюминиевых стержней.

Масловецки снимает шляпу и обмахивается ей, как веером. На его лице — выражение триумфа.

Я обхожу вокруг тарелки. Ее диаметр — около пяти метров, а может, и все шесть. Кончиком пальца я аккуратно трогаю один из круглых желтых иллюминаторов: пластик вместо бумаги.

Масловецки достает из кармана пиджака пульт и нажимает на кнопку, после чего внутренности тарелки начинают светиться желтым светом. Он нажимает другую кнопку, и на животе тарелки начинают мигать синие лампочки.

— Галоген, — говорит он. — Дальность света — несколько километров.

— Когда ты ее построил?

— Ты же знаешь, я мало сплю.

Масловецки выключает лампочки.

— Ну и что ты собираешься с этой штукой делать?

Масловецки смеется.

— Что-что! — радостно восклицает он. — Летать пущу, вот что!

— Она может летать?

Масловецки достает из кармана сложенный лист бумаги и разворачивает его.

— Вот здесь — нижняя часть тарелки. Видишь?

Он показывает место на чертеже и стучит по корпусу модели.

— Она алюминиевая и не может летать. Вот без этой фиговины.

Я разглядываю чертеж. Над НЛО нависает серебристый полукруг.

— Нейлоновая сетка, — поясняет Масловецки. — Наполненная гелием. Выглядит как верхняя часть тарелки, но на самом деле помогает ей подняться в воздух.

— Как воздушный шар?

Масловецки кивает.

— Точно. Вся конструкция висит на леске и управляется одним человеком. Это как воздушного змея пускать, только чуть сложнее.

— А откуда у тебя гелий?

Масловецки сдергивает другую брезентовую накидку и ласково поглаживает одну из обнаружившихся под ней металлических канистр, которых у него тут штук двадцать.

— Ты реально спятил, Масловецки.

— Есть только одна проблемка.

Масловецки скидывает стопку мешков со стоящего рядом деревянного ящика, откидывает крышку и достает нечто похожее на гигантскую рыболовную катушку.

— Вот что меня беспокоит.

Он передает катушку мне.

Я беру ее в руки и рассматриваю. Хотя две трети катушки заполнены прозрачным шнуром, она почти ничего не весит. Самые большие ее части — два диска с отверстиями из легкого металла или пластика. Они диаметром с грампластинку наподобие тех, что сохранились у Карла в шкафу, и соединены друг с другом четырьмя опорами. С одной стороны находится рукоятка с ручкой, размером с мою ладонь. Я вращаю рукоятку, сначала медленно, потом чуть быстрее.

— В чем проблема? — спрашиваю я.

Масловецки что-то достает из ящика.

— Сейчас я тебе покажу.

Он идет к двери и выходит на улицу.

Я иду за ним. Дневной свет продолжает убывать. Небо чистое и тускло-голубое. Только у самого горизонта висит полоса рыхлых персиковых облаков.

— Вот, надевай, — говорит Масловецки и протягивает мне комплект из нейлоновых ремней, похожий на походное снаряжение, которое я видел в одном фильме про альпинистов.

— Пластина должна быть спереди.

Он помогает мне экипироваться, потом четырьмя карабинами закрепляет катушку на металлической пластине и тянет за шнур.

— Ты Йо-Йо, а я НЛО.

Он отходит от меня.

— Я поднимаюсь на высоту пятидесяти метров. При полной иллюминации. Через три минуты Йо-Йо выпускает гелий из купола. Там есть специальный дистанционно управляемый кран.

Масловецки останавливается метрах в двадцати от меня.

— Я медленно опускаюсь, а Йо-Йо начинает крутить ручку.

Он делает мне знак и не спеша идет в мою сторону.

Я вращаю ручку.

— Йо-Йо следует за мной. Он должен следить, чтобы шнур не провисал. И посадить меня на землю, прежде чем гелий в куполе улетучится.

Масловецки замедляет шаг, и шнур натягивается.

Думаю, что-то похожее чувствует рыбак, когда клюет крупная рыба. Десять-двенадцать оборотов, и катушку заклинивает. Я пытаюсь вращать ручку, но она не идет.

— И так каждый раз, пока тестировали, — сообщает Масловецки.

— Твоя работа?

Масловецки кивает.

— Просто я не механик.

Я ослабляю крепеж и снимаю снаряжение.

— Я не хочу в этом участвовать. Или ты забыл?

— Да ладно тебе, Бен! Ты же не можешь меня вот так вот бросить…

Масловецки поднимает снаряжение и уносит его обратно в сарай.

Я иду по тропинке в сторону того места, где мы оставили машину. Через несколько минут Масловецки догоняет меня. Какое-то время мы молча шагаем рядом.

— Знаешь, почему Отто, Хорст, Курт и Вилли еще не бросили свои хозяйства? — прерывает молчание Масловецки. — Почему они до сих пор здесь и никуда не уехали?

— Без понятия, — отвечаю я. — Потому что им некуда ехать?

— Потому что я даю им деньги.

Я молчу. Мы дошли до машины. Я кладу руку на теплый металл кузова.

— Уже много лет подряд они берут у меня кредиты. Беспроцентные. Которые не надо отдавать. Вот почему они все еще здесь.

— Ты можешь позволить себе такое?

Я открываю дверцу переднего сиденья, чтобы впустить внутрь прохладного воздуха.

— Нет, конечно! Мои запасы на исходе! Я почти банкрот! Масловецки играет связкой ключей. Тихое бренчание сливается с пением сверчков, которые начинают просыпаться ближе к вечеру.

— И что теперь?

— НЛО — наш последний шанс.

— Наш?

— Если не сработает, через несколько месяцев Вингроден перестанет существовать. Конец всему.

— И заправка тоже? — спрашиваю я. — А мастерская?

Масловецки кивает.

— Магазин, пивная, всё.

Я засовываю руки в карманы и прислоняюсь к капоту.

— Почему именно НЛО? А не площадка для гольфа? Или парк развлечений? Почему не ипподром?

— Потому что нет дураков, готовых инвестировать сюда деньги. Здесь пустыня, Бен. Твоя Африка шагнула в своем развитии гораздо дальше, чем наш район.

Масловецки пальцем пишет на грязном капоте: «ВИНГРОДЕН».

— На самом деле этого места вообще не существует. Но оно есть. Знаешь почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что есть мы, Бен. Знаю, ты хочешь свалить отсюда, когда тебе будет восемнадцать. А вот мне здесь нравится.

Я отхожу от машины на несколько шагов, набираю камушков с дороги и швыряю их в дерево. Пять камней, одно попадание. Раньше получалось лучше.

— Может, я спятил, но я люблю эту дыру и моих друзей, — говорит Масловецки так тихо, что я едва слышу его.

— И поэтому ты пудришь им мозги.

— Я же тебе объяснял! — кричит Масловецки. — Они должны рассказывать убедительно, когда сюда приедут журналисты!

— Журналисты? — я еле сдерживаю улыбку. — И много их сюда приедет?

— Еще раз: хватит и одного.

Масловецки достает из кармана мобильный и копается в нем.

— Это я завтра отправлю в разные газеты.

Я подхожу к нему и вижу смазанную фотографию тарелки — плоский овал с разноцветными огнями, якобы парящий в ночном небе.

— А если они позвонят, что ты им скажешь? Кто сделал фотографию?

— Я сделал!

— Сегодня ночью очередь Отто?

— А что? Чем больше людей ее увидят, тем лучше! Курт. Вилли. Отто. Хорст. Альфонс. Анна. Ну и я сам, конечно.

Я раза два тыкаю носком ботинка в правое переднее колесо. Не мешало бы его подкачать.

— Йо-Йо тоже скажет, что видел ее. Он неплохой актер. Масловецки снимает шляпу, вытирает платком голову и нахлобучивает шляпу обратно.

— Я починю твою катушку, — говорю я. — Но больше помощи не жди. Я не стану заявлять, что видел твое чертово НЛО.

Масловецки улыбается.

— Хорошо, — говорит он. И бросает мне ключ. — Ты поведешь. Он открывает дверцу и садится на переднее сиденье.

Я сажусь за руль, со всей силы выжимаю педаль сцепления, завожу мотор, потихоньку отпускаю сцепление и трогаюсь.

Передача скрипит при включении, руль дрожит в руках. Дорога неровная, нас несет по ней, как корабль по бурному морю. Масловецки снимает шляпу и высовывает голову из окна. Это он научил меня водить, когда мне было четырнадцать. Мы тренировались на парковке перед мастерской и на проселочных дорогах, хотя по дорогам вокруг Вингродена мало кто ездит и на моей памяти полиция сюда еще ни разу не заглядывала. Я оказался способным учеником. Уже через два часа я объезжал бензиновые канистры и парковался задом, как будто всю свою жизнь только этим и занимался. В моих венах процент бензина явно выше, чем процент цветочных удобрений.

Когда начинается асфальт, я останавливаюсь, перехожу на холостой ход и тяну ручной тормоз на себя. Дальше мне запрещено вести машину.

— Езжай уж до конца, — говорит Масловецки.

— Думаешь? До «Лошади» еще полкилометра, не меньше.

Масловецки кивает.

— Жми на газ.

Я сдерживаю ухмылку, набираю в легкие побольше воздуха и трогаюсь.

Кроме Хорста и Альфонса, все уже собрались и ворчат, потому что им до сих пор не подали пиво. Чтобы их успокоить, Масловецки сразу же встает к стойке, а я работаю официантом. Через некоторое время каждый получает свое, и теперь все довольны, даже Рюман. Я сажусь между Карлом и Йо-Йо и смотрю на рисунки, которые лежат на столе. Тарелка Вилли похожа на оригинал, а вот произведение Курта скорее напоминает усыпанную желтыми и синими камешками брошь.

— Спорим, вам обоим просто приснился один и тот же сон, — говорит Отто, которому уже довольно долго приходится выслушивать излияния Курта и Вилли по поводу летающих блюдец и внеземного разума. — Либо вы просто были пьяны.

— Вовсе нет, — отвечает Вилли раздраженно. — Я был бодр и трезв, как сейчас. А тарелку видел так же ясно, как вижу Масловецки за барной стойкой.

— И я! — добавляет Курт. — Вы бы слышали лай Рюмана! Так разошелся, что чуть не лопнул!

Рюман, опустошивший свою миску с пивом, поднимает голову, и Курт гладит его.

— Вы оба спятили, — констатирует Отто. — Если бы зеленые человечки существовали, разве они прилетели бы в нашу дыру?

Масловецки приносит нашему столику еще пива.

— Почему дыру? Тебе что, не нравится здесь?

— Вы же понимаете, о чем я. Если бы я был с другой планеты, я полетел бы посмотреть какой-нибудь крупный город. Берлин. Или Париж. Где жизнь бьет ключом.

— Возможно, они решили осваивать землю постепенно, — говорит Масловецки, подсаживаясь к нам. — Для начала хотят осмотреться в более спокойном месте. Вы слышали про Розуэлл? Крошечный городок в Америке.

Вилли мотает головой.

— Впервые слышу, — говорит Курт.

— Там тоже видели НЛО. Там, а не в Нью-Йорке или Чикаго. Думаю, инопланетяне просто осторожничают. Что скажешь, Йо-Йо?

— Возможно, — соглашается Йо-Йо. — Есть такой фильм, называется «Близкие контакты третьей степени». Там космический корабль тоже приземляется в безлюдной местности.

— Вот видите! — кричит Масловецки. — Они не хотят быть на виду!

— А чего им тут надо? — спрашивает Вилли.

— Может, на разведку прилетели, чтобы потом на нас напасть, — говорит Курт.

— Да ну! — кричит Масловецки. — Они просто решили прогуляться по Вселенной и заехали на Землю! С абсолютно мирными целями!

— Цели у них бывают разные, — говорит Курт. — Я вот один фильм видел, так там на землю прилетел гигантский корабль и все уничтожил. Бац — и целый город лежит в руинах.

— Чушь, — говорит Масловецки. — Они там, в Голливуде, снимают такое, только чтобы дать кучке американских супергероев возможность спасти мир. Верно, Йо-Йо?

Йо-Йо кивает.

— Верно. Америкосы против внеземного разума. Вот потому я и не смотрю научную фантастику.

— Предпочитаешь любовные драмы? — ухмыляется Отто. Йо-Йо краснеет и смущенно смотрит в свой бокал. Его волосы отросли уже почти на три миллиметра. Скоро он снова будет сидеть в парикмахерском кресле перед Анной.

Какое-то время все молчат и потягивают пиво. Карл помаленьку прикладывается к коле.

— А ты что обо всем этом думаешь, Бен? — вдруг спрашивает Отто.

Все смотрят на меня, даже Карл.

— О чем обо всем? — переспрашиваю я.

— О марсианах и тому подобном!

— Без понятия, — отвечаю я с выражением максимального равнодушия.

— Ты веришь, что НЛО существуют? — спрашивает Курт.

— Поверю, когда увижу.

— Что? Значит, ты и в Бога не веришь? — Вилли смотрит на меня так, будто я только что признался на исповеди в том, что люблю есть человеческое мясо.

К счастью, открывается дверь, и заходят Хорст с Альфонсом. Альфонс принес коричневый картонный чемодан, а значит, сейчас мы будем играть в «Бинго».

Никогда я еще так не радовался этому чемодану. Когда Вилли заводит беседу о Боге, вере и церкви, я всегда выхожу из себя. Не то чтобы я против религии, но я считаю, не нужно все так раздувать. Кто-то верит, кто-то нет. Пусть каждый сам решает, вот мое мнение. Но Вилли со мной не согласен. Однажды я видел, как он читал Анне лекцию на тему «жизнь после смерти». И как пытался уговорить Йо-Йо поехать с ним в Кельн на ежегодный протестантский сбор. Когда однажды я сказал при нем, что уже много лет не хожу в церковь, он пришел в ужас и на следующий день притащил мне Библию и стопку религиозных журналов.

В игре я помогаю Карлу. Он слышит, какие числа выкрикивает Хорст, но иногда забывает закрашивать их на своих карточках. У Масловецки, как всегда, припасены какие-то призы для победителя каждого тура. Отто получает бутылку шампанского, Альфонс — коробку конфет, Карл — солнечные очки со стеклоочистителями.

После четвертого круга, в котором в очередной раз победил Отто, я решаю сделать перерыв. Пока остальные продолжают играть, я выхожу на улицу подышать. Там уже почти стемнело, на небе светят две-три звезды. Персиковый шлейф над горизонтом сузился до тонкой светлой линии. В тишине есть что-то нереальное. Если бы не сверчки, у меня было бы полное ощущение, будто я единственное живое существо на планете.

Я делаю несколько шагов и сажусь на поребрик, отделяющий парковку от дороги. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу карту, висящую у меня в комнате. Весь путь из Вингродена до Тарифы, откуда ходит паром в Танжер, я выделил толстым красным маркером.

В пивной хлопают в ладоши и радостно кричат. Видимо, пятый раунд подошел к концу. Через некоторое время появляется Масловецки с двумя бутылками пива, он садится рядом со мной. Сначала мы просто сидим, молча пьем пиво и разглядываем небо.

— Ты веришь, что там, наверху, есть жизнь? — прерывает молчание Масловецки.

— Я не верю даже в то, что жизнь есть здесь, внизу, — отвечаю я.

Масловецки вздыхает и снова замолкает. Где-то вдалеке, так далеко, что даже не разберешь, это наяву или только пригрезилось, слышится мерное гудение мотора грузовика или мотоцикла. Под единственным на всю округу работающим фонарем роится мошкара. Иногда мимо пролетает летучая мышь.

— Я должен рассказать тебе, чем все закончится.

— После того как НЛО сядет на землю?

— Ага. Йо-Йо посадит тарелку возле старой фабрики. Там он ее спрячет. Там же стоит тачка с химикатами в бочках. Он выкатит тачку на лужайку рядом с фабрикой, ну, ты знаешь, такой заросший пятачок, где мы раньше отмечали праздники. Потом он разольет содержимое по круглой площадке, на которой предварительно скосит траву, и подожжет.

— Подожжет? Зачем?

— Когда немного погорит, минут десять, на земле останется выжженный круг диаметром метров в шесть-семь.

Масловецки смотрит на меня.

— Похожий… на…?

Я продолжаю думать. Наконец, меня осеняет:

— На место посадки?

— Бинго! — кричит Масловецки и хлопает меня по коленке. — НЛО больше никогда тут не появится! Но место приземления тарелки — оно останется! И его можно будет показывать людям! Так старая фабрика со временем превратится в отель!

— А что за химикаты?

— Спецсостав, собственного изготовления. Бензин. Метиловый спирт. Ацетон. Спирт. Немного серы, щепотка магния, немного натрия. Все, что удалось раздобыть.

— А что, одного бензина мало?

— Они сделают пробы, Бен. Эксперты отправят образцы почвы в лабораторию на анализ. Чем круче смесь, тем больше они там удивятся.

Мне нужно время, чтобы переварить очередную порцию бреда Масловецки. В небе пролетает самолет. Я представляю, каково ему там, среди звезд, и что чувствуешь, направляясь в неведомые края.

— Ну? Что скажешь?

Я отпиваю глоток пива, прежде чем ответить.

— Ничего нового: ты рехнулся.

— Значит, ты не веришь в мой план?

— Угадал.

Масловецки с шумом выдыхает и встает.

— Так и знал. Разве нашему дорогому Бену Шиллингу может хоть что-то понравиться в этом отстойном Вингродене?

— Масловецки, — говорю я, пытаясь сохранять спокойствие, — давай представим, что сюда действительно забредет какой-нибудь журналюга. Он увидит НЛО и сделает фотку. А газета ее напечатает. Газету прочитают люди. Как думаешь, что тогда произойдет?

— Кто-нибудь из них возьмет да и приедет сюда.

— Ага, парочка каких-нибудь психов.

— Но эти психи все общаются друг с другом! — орет Масловецки, дико размахивая руками. — Если всего десять человек поверят в нашу тарелку, через неделю их уже будет сто! А потом тысяча! Я уже говорил тебе, Бен: есть люди, которые верят в НЛО, потому что хотят верить! Это как религия!

— Ладно. Пускай сюда приедет тысяча идиотов, — соглашаюсь я.

Я стараюсь сохранить деловой тон, хотя разговоры о тарелках мне порядком надоели. Я бы лучше посидел сейчас в своей комнате и почитал книжку, чем слушать его бредни. Но ведь кто-то же должен объяснить Масловецки, что он сошел с ума и как раз собирается совершить очень большую глупость.

— А что, если один из них окажется не полным идиотом? — продолжаю я. — Какой-нибудь ученый, например! Или поднимется такой шум, что сюда нагрянут военные!

— Ну и что? — Масловецки разводит руками и проливает при этом пиво. — Вот и прекрасно! В Розуэлле военные утверждали, будто НЛО нет! Но людям нельзя запретить верить!

Хорст и Альфонс выходят из пивной. Я слышу голоса Отто, Курта и Вилли, которые уже явно перегрелись от разговоров о марсианах и конце света. Альфонс несет чемодан и передвигается так же медленно, как мой дед.

— Спокойной ночи, ребята! — кричит Хорст и машет нам рукой.

Мы машем в ответ. Они направляются к машине, красному «Опелю Кадет» семьдесят второго года выпуска, садятся в него и уезжают. Надо будет при случае сказать Хорсту, что левое заднее колесо немного болтается.

— Пойду-ка я, а то они, чего доброго, начнут разливать себе пиво сами, — говорит Масловецки. Он смотрит на меня, будто ждет, что я еще что-нибудь скажу, но я уже наговорился на сегодня. Я киваю, и он уходит.

Через час за столиком остаются только Масловецки, Отто и мы с Карлом. Масловецки показывает нам каталоги с музыкальными автоматами и спрашивает, какая модель нам больше нравится. Всем нравится разное, и тогда Масловецки и Отто начинают спорить о том, нужен ли в баре вообще автомат или нет. Я не вмешиваюсь и просто пью пиво. Карл рвет бумагу. На нем очки, которые он выиграл в «Бинго». В желтой оправе, с розово-красными стеклами и стеклоочистителями. Вид идиотский, дальше некуда.

Наконец дискуссия по поводу музыкальных автоматов окончена, Отто с Масловецки возвращаются к теме НЛО. Отто считает, что Курт и Вилли все придумали, спросонья или по пьяни. Масловецки изображает святую невинность. Мне надоела эта трепотня, и я говорю Карлу, чтобы он допивал скорее. Я забираю у него с колен журналы и закрываю коробку из-под печенья крышкой. Карл благодарит меня и быстро высасывает остатки колы через трубочку. Отто утверждает, что у него не бывает галлюцинаций, даже когда он выпьет. Меня так и подмывает сказать ему, что сегодня ночью его очередь, что Йо-Йо заберется на крышу его дома и с помощью удочки опустит тарелку на уровень окна его спальни, но я решаю промолчать и допиваю свое пиво.

Когда я собираюсь встать из-за стола, входит Анна.

Все поворачиваются к ней, кроме Карла, который еще возится с колой. Анна останавливается. Когда дверь у нее за спиной захлопывается, она вздрагивает. Она выглядит замученной, глаза заплаканы.

— Анна. Что случилось? — Масловецки встает и подходит к ней.

Анна молчит. Потом мотает головой.

— Ничего, — говорит она, — я только хотела…

Она замолкает, словно забыла, зачем пришла. Масловецки берет ее под руку и ведет к столику. Отто и я киваем ей. И сразу же отводим глаза. Не потому, что она такая красивая, а потому что она выглядит ужасно грустно в своем летнем платье в цветочек.

— Привет, — говорит Анна. — Привет, Карл.

Ее лицо озаряет улыбка, которая сразу же исчезает. Только сейчас мне приходит в голову снять с Карла очки. Я складываю их и засовываю к себе в карман.

— Садись, — говорит Масловецки и придвигает Анне стул. — Хочешь чего-нибудь выпить?

— Нет, — отвечает Анна быстро. — Я зашла спросить, есть ли у тебя лед. В кубиках.

Она торопливо убирает со лба выбившуюся прядь волос.

— Есть, конечно.

Масловецки уходит за стойку и открывает холодильник, чтобы достать из морозилки контейнер со льдом.

Вообще мне нравится, когда люди просто молчат. Но такое молчание, как сейчас, невыносимо. Я лихорадочно соображаю, что бы такое сказать. Все, что приходит на ум, банально и сделает ситуацию еще более неловкой.

Масловецки включает горячую воду, и мы слышим, как кубики льда падают в раковину.

Потом снова воцаряется мертвая тишина.

— Ну как дела? Все в порядке? — спрашивает Отто вдруг радостным голосом.

К вопросу о неловких ситуациях.

Мне хочется провалиться сквозь землю, и я закрываю глаза. Когда я открываю их, я все еще сижу на своем месте. К счастью, Масловецки вовремя успевает принести Анне целую миску со льдом, избавляя ее от необходимости отвечать.

— Столько хватит?

Анна кивает.

— Он упал. Ударился головой… Здесь все распухло.

Она показывает на свой висок.

— Давай мы тебе поможем? — говорит Масловецки. — Отнесем его в кровать?

— Он не хочет. Он все еще лежит на полу. Там он и будет спать. На полу.

Анна берет у Масловецки миску и обеими руками прижимает ее к животу.

— Спасибо.

— Я могу вызвать врача, — предлагает Масловецки.

Анна мотает головой, поворачивается и идет к двери.

Только сейчас я вижу, что она босая.

— Спасибо, — благодарит она еще раз, открывает дверь и уходит.

Масловецки не двигается с места и все вытирает руки о штаны, хотя его руки уже давно сухие. Кран подтекает, я слышу, как в мойку падает капля за каплей.

— Все хорошо, — произношу я с закрытыми глазами и роняю голову на стол.

Отто бормочет что-то невнятное.

Масловецки приносит со стойки три стопки шнапса и ставит их перед нами. Следующие несколько минут мы тупо сидим, уставившись на них. Карл высасывает через трубочку последние капли колы из стакана, издавая при этом свистящие звуки. Я снимаю крышку с коробки из-под печенья и кладу журналы Карлу на колени.

А потом выпиваю первый шнапс в моей жизни.

Отвратительный вкус.

10

На часах самое начало девятого, когда звонит телефон. Нам редко звонят, особенно с утра пораньше. Поэтому я, еще как следует не проснувшись, плетусь в гостиную. Вдруг что-то важное. Я снимаю трубку.

— Шиллинг.

— Бен? Это я!

Громкий голос мамы больно отдается в голове.

— Привет, мам.

Я ложусь на диван и отодвигаю трубку на безопасное расстояние от уха.

— Прости, что целую неделю не звонила!

— Ничего, — отвечаю я, решив промолчать о том, что она пропала на девять дней.

— Как у вас дела? Я тебя разбудила?

— Нет-нет. У нас все нормально. Где ты?

— В Копенгагене! Это в Дании!

— Знаю. У тебя все хорошо?

— Просто отлично. Мы едем в большой тур!

— Когда ты вернешься?

— Поэтому я и звоню, Бен.

Тишина. Слышно только, что связь не прервалась.

— Да?

Я уже догадываюсь, что ничего хорошего меня не ждет.

— Очень выгодное предложение, Бен. Дания и Швеция. Двенадцать концертов.

Я молчу.

— Бен?

— Да.

— Знаю, что мы так не договаривались.

Я слышу щелчок: мама закуривает сигарету.

— Я хотела приехать к вам в середине месяца, правда. Но нельзя упускать такой шанс.

Слышно, как она затягивается и выпускает дым. Явно очень нервничает, совесть мучает.

— Ты меня понимаешь, Бен?

— Да.

— Не обижаешься на меня?

— Нет, — отвечаю я, потому что бесполезно тут что-то обсуждать. Конечно, я обижаюсь. Я дико злюсь на свою мать. Но не говорю ей об этом. А зачем?

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мама втягивает дым в легкие, а потом выдыхает его, звучит похоже на вздох облегчения.

— Что бы я без тебя делала? — говорит она. — Я привезу тебе свитер. И тапки из оленьего меха.

— Здорово.

— Как дела у Карла? Госпожа Вернике заходила?

— Да. Она говорит, он доживет до ста двадцати.

Мама смеется.

— Значит, у вас все в порядке? И мне не надо волноваться?

— Нет, — вру я ей, — у нас все отлично.

Я слышу мужской голос на заднем фоне.

— Бен? — кричит мама. — Мне надо идти, остальные меня уже ждут! Я люблю тебя!

— И я тебя.

— Передавай всем привет!

— Хорошо.

— До скорого!

— Да. Пока.

Мама кладет трубку. Несколько минут я неотрывно смотрю в потолок, потом закрываю глаза. Гудок в трубке звучит прямо как гудок корабля в открытом море. Чтобы снова не заснуть, я поднимаюсь с дивана и иду в комнату Карла. Перед дверью я замираю и жду. Пока не услышу очередное.

Бум.

Десять секунд все тихо.

Бум.

Я решаю дать Карлу поработать и пока приготовить завтрак. На кухне я включаю радио на всю катушку, звучит песня «Chasing Cars» группы «Snow Patrol», я громко подпеваю, хотя настроение поганое. Доконали меня мамины выкрутасы. Когда пять недель назад она уезжала с группой во Францию, она говорила, что вернется в начале июля. Потом позвонила и сообщила, что тур продлится до середины июля. А теперь непонятно, появится ли она здесь вообще до конца летних каникул.

Все, чего я хочу, — денька два побыть одному, без Карла. Я собирался съездить в город, сходить в кино и на концерт, впервые в жизни. «Green Day» приезжают в Германию, одна из моих любимых групп. Я мог бы познакомиться на концерте с девушкой, а потом мы посидели бы вместе в баре. Может, она даже поцеловала бы меня на прощанье на вокзале, а может, и не было бы никакого прощания.

Пока я представляю себе, что чувствуешь, когда целуешь девушку в губы, не Грету Людерс, а другую, стакан, который я держал в руках, выскальзывает и падает на пол. Я чертыхаюсь и сметаю осколки в совок. Перед тем как заварить чай, я сажусь на веранду и жду, пока злость немного уляжется. Сегодня на небе молочная дымка, она заволокла солнце. Ветра нет, и жара стоит удушающая. Знаю, что ненавидеть собственную мать — неправильно, но сейчас мне трудно избавиться от этого чувства. Она в очередной раз показала, что думает только о себе и своей карьере. Будь ее воля, она оставила бы меня тут пропадать с Карлом. Интересно, как бы она себя вела, если бы Карл был ее отцом, а не свекром. Ее родители уже умерли. Дед — четыре года назад от инфаркта, бабушка — прошлым летом от рака легких, хотя она никогда не курила. Как вспомню эти похороны… Оба раза мама плакала целую неделю. Я думал, теперь она станет реже уезжать или вообще бросит петь и будет жить со мной и Карлом. Но я ошибся. Казалось, она, наоборот, еще больше погрузилась в работу, чтобы забыть о своем горе. В одном из писем, которое она прислала мне из Бельгии, она просила меня понять ее. Потерять родителей — самое страшное, что может случиться с человеком.

Конечно, я уже не раз задавался вопросом, а стала бы она горевать, если бы умер я. Но ведь я еще молодой. И могу вечно сидеть тут с Карлом, пока мать разъезжает по миру, периодически отправляя мне открытки.

После завтрака я устраиваюсь рядом с Карлом и делаю чертежи катушки для Масловецки. Потом составляю список необходимых деталей. Я решил, что тут потребуется две рукоятки, по одной с каждой стороны катушки. Итак, две рукоятки, увеличенное расстояние между дисками и более прочный материал должны помочь решить проблему. Через полчаса я откладываю рисунки в сторону и начинаю листать книгу, которую читал пока только два раза. Она называется «Экспедиция в Африку», записки о путешествии из Алжира на Мадагаскар в 1924 году. Я рассматриваю фотографии, Карл тем временем наклеивает бумажки на стену. Треть поверхности он уже обработал. Скоро ему понадобится стул, который я для него смастерил. Когда Карл обклеивал первую стену, он все время залезал на стремянку, чтобы достать до верха. Но это было слишком опасно. Стул, который я соорудил Для него, похож на судейскую вышку, какие бывают в бассейнах или на теннисных кортах, только пониже, всего метр шестьдесят. Но мне все равно приходится всякий раз помогать Карлу забираться на него и спускаться. Я даже пристегиваю его ремнями, чтобы он не вывалился, если наклонится вперед или вбок. В ручку стула вмонтирован гудок, смесь газового патрона и пластмассового рожка, вроде тех, в которые дудят футбольные болельщики на стадионе. Если Карлу нужно в туалет или он хочет, чтобы я передвинул стул, он нажимает на кнопку, и звучит горн, почти как сирена океанского лайнера во время тумана. Сначала мы пытались использовать свисток, но звук получался слишком тихий, потому что у Карла уже не хватает сил, чтобы как следует дунуть. Тогда я и увидел по телевизору фанатские дудки на футбольном матче и попросил Масловецки раздобыть мне такой рожок.

Зачем Карл заклеивает стены своей комнаты, я не знаю. Он просто однажды начал делать это, и все. Сначала я разозлился, потому что он снял все картины и перепачкался в клее. Но скоро я понял, что он может заниматься наклеиванием часами, а я пока могу делать, что хочу. А еще мне кажется, что Карл счастлив, когда приклеивает клочки бумаги к стене. По крайней мере, он так погружен в работу, что, кажется, ничего вокруг не замечает.

Около одиннадцати раздается звонок в дверь, я открываю и вижу перед собой Йо-Йо. Он одет, как всегда, в свои странные полосатые брюки и разноцветную рубашку с короткими рукавами. Лицо красное, и он весь взмок, хотя ехал на «Вольво» Масловецки. Машина стоит на дороге рядом со старым, больше никому не нужным почтовым ящиком, дверца распахнута, из салона доносится музыка.

— Что у вас с телефоном? — спрашивает Йо-Йо, задыхаясь так, будто бежал всю дорогу от центра до нас.

— Ничего. А что?

— Масловецки уже целых полчаса не может тебе дозвониться!

Я обдумываю услышанное. Потом иду в гостиную и вижу, что забыл повесить трубку.

— Едем к нему, срочно.

— Зачем? — спрашиваю я. У Масловецки есть привычка вызывать меня к себе на заправку или в «Белую лошадь» просто для того, чтобы сообщить, что в Уганде разразилась эпидемия или что в Конго началась гражданская война. Иногда он просто хочет выпить со мной пива и поболтать.

— Есть работа для тебя.

Я кладу трубку на аппарат.

— И он послал тебя за мной?

— Дело срочное.

— Что за дело?

— Масловецки велел не говорить.

— С вами не соскучишься.

Я надеваю ботинки, которые стоят у дивана, и иду за Карлом.

11

Масловецки ждет возле бензоколонок. Когда он видит нас, он срывает с головы шляпу и энергично машет ею. Он так взволнован, что чуть под колеса не бросается, и Йо-Йо приходится резко тормозить, чтобы не сбить его. Как только мы останавливаемся, Масловецки рывком открывает дверцу и начинает что-то тараторить. Я слушаю вполуха и даю ему выговориться, пока мы идем в мастерскую.

Трактор Отто исчез, зато над ремонтной ямой стоит чья-то машина. Самое странное транспортное средство, какое я когда-либо видел в мастерской и на дороге.

Йо-Йо помогает Карлу выйти из машины, сажает его на диван, открывает коробку из-под печенья и выдает стопку журналов.

— Спасибо, — говорит Карл.

— Я принесу нам чего-нибудь попить.

Йо-Йо направляется к двери, ведущей в магазин.

— Мне и Бену пива! — кричит Масловецки ему вслед.

— Мне не надо! — кричу я, но дверь за Йо-Йо уже захлопнулась.

— Вот, смотри.

Масловецки гладит капот радиатора.

Я обхожу вокруг машины. Эту модель я видел только в книгах. «Пежо 404», выпущена между 1970 и 1975 годами. Четырехтактный двигатель на четыре цилиндра, 1600 кубиков и около шестидесяти пяти лошадиных сил. Корпус светло-голубого цвета, хотя его почти не видно из-за нарисованных повсюду цветов, бабочек, сердечек и смайликов, знаков мира, надписей «Вон отсюда, нацисты!» и «Атомная энергия — нет, спасибо!», наклеек с эмблемами «Гринписа» и «Международной амнистии». На крышке багажника красным цветом размашисто выведено: ЛУИЗЕ.

— Чья она?

— Я же тебе только что рассказал! — кричит Масловецки. — Репортерши!

Я стучу по крылу машины. Кроме вмятины на бампере и ржавчины в нескольких местах, больше ничего не нахожу.

— Какая еще репортерша?

— Ты меня вообще слушал? Девица утверждает, что ее машина якобы сломалась в дороге.

— Значит, так и есть.

Масловецки захохотал.

— Да нет же! Это все спектакль!

— Не понимаю.

— Чтобы мы с тобой думали, будто у нее в пути произошла поломка! И пока ты чинишь машину, она спокойно сможет тут осмотреться! Пообщаться с людьми! Инкогнито!

Я бросаю взгляд в салон машины. На переднем сиденье лежат пустая бутылка из-под воды и карта, на заднем — газеты, дождевик, два смотанных нейлоновых троса и подушка, на которой вышито «LOVE».

— Где она сама?

— В баре. Пить попросила.

— И ты оставил ее сидеть там одну?

— Нет, разумеется.

Масловецки открывает багажник.

— С ней Вилли.

Он расстегивает молнию дорожной сумки.

— Что ты делаешь? Спятил?

Масловецки запускает в сумку обе руки и выуживает оттуда футболку и бюстгальтер.

— Масловецки! Черт!

— Да что такое? Я ищу доказательства!

Масловецки достает из сумки фотоаппарат.

— Вот, видишь! — кричит он. — Я так и знал!

— Камеры сегодня есть у всех. Хватит.

— Без паники.

Масловецки кладет камеру на место и сует мне в лицо два объектива.

— А такое тоже у каждого есть? Дорогое профессиональное оборудование!

— Слушай, прекрати, пожалуйста!

Я отбираю у Масловецки объективы, прячу их в сумку, застегиваю молнию и закрываю крышку багажника.

— Это еще ничего не значит.

— Тогда посмотри, что с мотором!

Масловецки тащит меня за собой к капоту машины.

— Спорим, она тут что-то специально повредила!

— Сначала проверим, работает ли он вообще, — говорю я и сажусь за руль. Приборная доска вся обклеена стикерами. На зеркале заднего вида висят резиновый скелет, перо сороки и нечто похожее на смеющегося плюшевого сурка с табличкой в лапах. На табличке написано: «Тироль — рай для скалолаза».

— Чего тут проверять! — кричит мне Масловецки.

Я не обращаю на него внимания и поворачиваю ключ зажигания. Ничего не происходит. Пробую еще раз и вылезаю из машины.

— Я же говорю! Нам пришлось ее на буксире тащить!

Я отодвигаю Масловецки в сторону, открываю капот и фиксирую его в открытом положении. Блок двигателя на удивленье чистый. Хотя тачка на двадцать лет старше меня. Вот что значит хороший уход и регулярное техобслуживание. Я наклоняюсь и вижу, что кабель батареи отсоединен.

— Гм…

— Ну что?

Масловецки вертится вокруг меня, как пятилетний ребенок, которому хочется дотянуться до забора, чтобы посмотреть, как там, с другой стороны, играют в футбол. Я беру свечной ключ и вывинчиваю одну свечу зажигания, затем другую. На обеих увеличен зазор между электродами. Неудивительно, что они не работают.

— Странно… — бормочу я и, прищурившись, рассматриваю свечу. При этом я делаю вид, будто не замечаю, что Масловецки сейчас лопнет от нетерпения.

— Да что странно? Давай говори уже!

— Думаю, ты прав.

Масловецки испускает победный крик и со всего размаху хлопает меня по плечу.

— Что я тебе говорил? — кричит он и на радостях пускается в пляс. — Мой план сработал!

— Ну ладно. А теперь успокойся, слышишь?

Я вытираю руки тряпкой и смотрю на Карла, который с тревогой уставился на нас.

— Все в порядке, Карл! — кричу я ему. — У Масловецки шарики за ролики зашли, у него бывает!

Масловецки сейчас невозможно испортить настроение.

— Девица клюнула, Бен! Поверила! Настолько поверила, что приехала сюда с секретным заданием! Тайно!

— Тебе виднее.

Йо-Йо приносит мне и Масловецки по бутылке пива, а Карлу — апельсиновый лимонад. У него с собой портативный DVD-плеер с наушниками, он садится на диван рядом с Карлом и включает себе фильм. Они оба хорошо смотрятся вместе. Киноманьяк и журналопотрошитель. Карл отпивает лимонад через трубочку, Йо-Йо присасывается к пластиковой бутылке, такие бывают у велогонщиков. Внутри — наверняка его волшебный эликсир для роста волос.

Масловецки чокается со мной.

— За переход во вторую фазу!

Он сияет и залпом опустошает полбутылки.

Я делаю один глоток.

— За сколько такое можно починить? — спрашивает Масловецки.

— За час.

— Давай за два дня.

— Два дня? Ты шутишь?

— Скажи ей… Ну, не знаю… Что тебе надо заказать запчасти! Такие хитрые запчасти, которые трудно раздобыть. Машина ведь старая!

— Но внутри она как новая!

— Бог ты мой, ну просто наври ей, будто там что-то полетело!

Не дав мне ничего возразить, Масловецки выходит на улицу.

Я еще раз заглядываю под капот. Здесь поработал человек, не очень хорошо разбирающийся в технике. Эта журналистка, или кто она там, держит автомехаников за идиотов. Или ей наплевать на то, что все ее манипуляции видны невооруженным глазом. Я ставлю пиво на верстак и ищу на полках каталог запчастей для старушки-француженки. В прошлом году я решил, что пора навести порядок в книгах, тетрадях и папках, но по лени так и не собрался.

Теперь жалею, что не сделал уборку. Первой мне попадается в руки стопка скрепленных бумаг. В ней чертежи и заметки Петра — такой своеобразный каталог карбюраторов и приводов стеклоочистителя в рисунках, напоминающих абстрактную живопись. Почерк у Петра старомодный, кудрявый, и в каждой строчке — сплошные орфографические ошибки. Пракладочное кальцо. Падвеска колес. Абъем двигателя. Я скучаю по Петру.

— Бен?

Я поворачиваюсь на голос.

В открытой двери металлических ворот появляется голова Масловецки.

— Куда ты пропал?

— Я подбираю запчасти!

— Это подождет. Идем со мной!

Масловецки нетерпеливо машет мне.

Я смотрю, как там Карл. Он и Йо-Йо сидят на диване, каждый погружен в свой мир. Я машу им, но они меня не замечают. Вот бы они так и просидели рядком до конца дней.

— Бен!

Я беру пиво и выхожу на улицу к Масловецки, который снова не может стоять спокойно.

— Что там у тебя такое срочное?

— Ты что, не хочешь с ней познакомиться?

— С кем?

Масловецки так торопится, что я едва успеваю за ним. Мы садимся в раскаленный, как духовка, «Вольво».

— С кем-кем? С девицей!

— Если она такая же странная, как ее машина, лучше не стоит.

— Чем тебе не нравится ее машина? Ты свою вообще под зебру раскрасить собирался, забыл?

Масловецки заводит мотор и трогается с места. На улице, как всегда, никого. Из трещин и дыр на асфальте растет трава, разметка давно стерлась. На встречной полосе лежит дохлая лиса, плоская, как газета.

— Как она выглядит?

— Недурно, Бен. Весьма недурно.

Масловецки улыбается во весь рот, так что даже видно золотую коронку на заднем зубе.

— Сколько ей лет?

— Трудно сказать.

— Попробую угадать. Ей лет пятьдесят, одета как хиппи, деревянные бусы, цветастый платок на голове и ортопедическая обувь. Похоже?

Масловецки тормозит у «Белой лошади» и выходит из машины.

— Откуда ты знаешь? Ты что, уже успел с ней познакомиться?

Я остаюсь сидеть, хотя по спине уже пот течет. Даже пиво в бутылке нагрелось. На приборной доске — одна-единственная наклейка. «ПОЖАЛУЙСТА, ПОГОВОРИТЕ С ВОДИТЕЛЕМ!» — гласит черная надпись на желтом фоне.

— Я пошутил, Бен.

Масловецки открывает мне дверцу.

— Ну давай уже!

Я вылезаю и иду за Масловецки.

— Эй! Сразу предупреждаю, — говорю я, прежде чем войти в пивную, — я не стану рассказывать ей, что тоже видел НЛО!

— Никто тебя и не просит.

— Ну и замечательно.

В баре — приятная прохлада и уютный полумрак. Пахнет мастикой, и пивом, и сигарным дымом. Вилли стоит возле нашего столика, задрав голову так, чтобы удерживать в воздухе стул, который он умудрился водрузить одной ножкой себе на подбородок. Этот номер он показывает каждому, кого судьба забрасывает в Вингроден. Мне он впервые продемонстрировал его, когда мне было семь лет. Какая-то женщина, которую я вижу только со спины, хлопает в ладоши от восторга. Она примерно с меня ростом, у нее короткие каштановые волосы, одета она в белую футболку и зеленые штаны, все в накладных карманах.

— Прошу прощения, что я так долго, — говорит ей Масловецки.

Вилли прерывает шоу и садится на место. Он выглядит несколько смущенным. Если бы мы не пришли, он бы точно показал еще свой трюк с пивными крышками.

— Браво! — кричит ему женщина. Она хлопает еще сильнее и свистит. После чего поворачивается к нам с Масловецки.

Я судорожно сглатываю.

До пятидесяти ей еще очень далеко, не говоря уже о том, что она ни капли не похожа на одну из тех помешанных на экологии теток, которые обычно ездят на таких машинах, как у нее. По виду ей плюс-минус лет двадцать пять. На футболке большими черными буквами написано «EL CAPITAN». У нее карие глаза, на верхней губе — болячка. Ее лицо светится, как у маленькой девочки, которая впервые попала в цирк.

— Пришлось вызвать нашего механика.

Масловецки показывает на меня.

— Бен Шиллинг. Он приведет вашу машину в порядок.

Кажется, я бормочу какое-то приветствие, а может, и нет.

Женщина, которая скорее выглядит как девочка, улыбается.

— Замечательно, — говорит она. У нее звонкий голос, чуть ниже, чем я ожидал.

— Правда, есть одна проблемка, — продолжает Масловецки, поворачиваясь ко мне. — Сейчас Бен вам все объяснит.

— Что?

— Рассказывай.

Мне нужно несколько секунд, чтобы вспомнить, о какой проблеме говорит Масловецки.

— Ах, да… Проблема. Да. Дело… в том… запчасть. Ее… ее не так просто найти.

Масловецки бросает на меня обеспокоенный взгляд.

— Может понадобиться несколько дней, — говорит он, понимая, что от меня больше ничего не дождешься. — Два или даже три.

Девушка смотрит на нас, но по ее глазам ничего невозможно прочитать. Если она действительно покопалась в двигателе, то сейчас наверняка пытается понять, то ли мы раскусили ее мухлеж, то ли мы просто никудышные механики.

— Два дня… — повторяет она после паузы.

— Минимум, — добавляет Масловецки. — Ведь деталь еще нужно найти, заказать, доставить. Ну и потом, конечно, заменить старую на новую.

— М-да, кажется, ничего не поделаешь.

Женщина пожимает плечами.

— Нет, к сожалению, — Масловецки пытается придать своему голосу оттенок сожаления.

Я чувствую себя статистом в спектакле.

— Можно попросить вас потом выкатить Луизе куда-нибудь в сторонку?

— Кого? — спрашивает Масловецки.

Женщина смеется.

— Мою машину. Мне подарила ее моя бабушка. Которую зовут Луизе.

— Понимаю, — говорит Масловецки. — Вот только зачем?

— Я в ней сплю.

— Ни в коем случае! — кричит Масловецки. — У нас ведь тут отель! И, разумеется, вам будет предоставлен номер!

— Боюсь, я не могу себе такое позволить.

— Конечно, можете! Я предложу вам самые выгодные условия!

Он поворачивается ко мне.

— Бен, привези, пожалуйста, багаж нашей гостьи!

Он бросает мне ключи от своей машины.

— Да я и сама могу, — говорит женщина, которая еще не знает Масловецки и потому, кажется, абсолютно обескуражена его чрезмерным гостеприимством.

— Наш Бен с радостью возьмет это на себя! — заявляет Масловецки, обращая ко мне сияющий взгляд. — Правда?

Я киваю и ковыляю прочь со сцены, как актер, забывший текст. Снаружи меня ослепляет свет. Легкая дымка растворилась в воздухе. Перед тем как тронуться с места, я опускаю все стекла. Мимо с грохотом проносится грузовик, и я жду, пока поднятая им пыль снова уляжется. Хотя дорога займет меньше минуты, я вставляю одну из кассет Масловецки в плеер и делаю громче. Эта песня есть и в музыкальном автомате. Номер — Ц 5. «Going Up the Country» группы «Canned Heat». Я знаю текст наизусть и подпеваю.

Через пять минут я уже тащу вверх по лестнице на второй этаж дорожную сумку, рюкзак и маленький металлический чемоданчик. За Карла можно не волноваться. С ним Йо-Йо, который позаботится о том, чтобы он много пил. Я слышу голос Масловецки и иду к номеру три в конце коридора. Дверь открыта.

— Бен! Вот и ты! — Масловецки жестом приглашает меня войти. — Мы тоже только что пришли. Я никак не мог найти ключ.

Я ставлю вещи на пол, застеленный потертым синим ковром. Я впервые в этом номере. Комната три на четыре метра, с одним окном. Из мебели тут кровать, шкаф, стол, стул и кресло. Воздух затхлый, хотя окно открыто.

— Тебе не надо было приносить все, — говорит женщина. Она ставит сумку на кровать с покрывалом в цветочек.

— Я не знал, что вам может понадобиться, — отвечаю я. Масловецки собирает дохлых мух с подоконника.

— Ее зовут Лена, — говорит он, отдергивает выцветшую тюлевую занавеску и выбрасывает мух за окно.

Лена улыбается и протягивает мне руку.

— Привет, Бен.

Я киваю и даю ей пожать мою руку. Рукопожатие у Лены сильнее рукопожатия всех знакомых мне мужчин. Я хотел бы рассмотреть ее лицо, чтобы выяснить, нравится оно мне или нет. Но не могу. Во-первых, потому что так не делается, во-вторых, она может решить, что я уставился на болячку у нее на губе.

Масловецки открывает дверцы огромного шкафа. Внутри висят разномастные плечики — деревянные, пластмассовые и проволочные. Я бы не удивился, если бы на нас из темноты вылетели летучие мыши.

Лена наклоняется и поднимает с пола резиновый мячик. Она сжимает его в руке, и он издает писк.

— Раньше у меня была собака, — говорит Масловецки, — Сократ.

— Как греческий философ?

— И как бразильский футболист. Он умер четыре года назад.

— Кто, футболист?

— Нет, пес.

Масловецки берет мячик, который Лена протягивает ему.

— Такие по всему дому валяются.

Несколько секунд он смотрит на красную изжеванную игрушку, а потом кладет ее в карман брюк. Масловецки любил свою собаку. Когда Сократ сдох, Масловецки целый месяц ходил с красными опухшими глазами и разбитым сердцем.

— Сочувствую, — говорит Лена.

— Да он уже старый был, — говорит Масловецки и машет рукой, будто отгоняя воспоминания. — Сейчас он где-то на собачьих небесах.

Некоторое время мы молчим, словно стоим над могилой Сократа. Могила действительно существует, меньше чем в двадцати метрах отсюда, на лужайке за домом. Каштан отбрасывает тень на каменную плиту, к которой прикреплена латунная табличка. Надпись гласит: «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ СОКРАТ. ДРУГ ИГР С МЯЧОМ. ДРУГ ФИЛОСОФИИ. ПРОСТО ДРУГ». Под надписью выбиты даты рождения и смерти пса. Сократ дожил до пятнадцати лет.

— Душ и туалет на этаже, — прерывает тишину Масловецки. — Если вам что-нибудь понадобится, просто скажите, ладно?

— Хорошо.

— Вы можете поужинать с нами сегодня, если хотите. Я что-нибудь приготовлю. Бен тоже придет. Может, около семи?

Я смотрю на Масловецки.

— У меня не получится. Мы с Карлом ужинаем в полшестого.

— Так возьми его с собой.

Иногда у меня возникает желание схватить Масловецки за лацканы пиджака и хорошенько встряхнуть, чтобы вернуть к реальности.

— Мы всегда ужинаем в полшестого. Мы зайдем попозже, на пиво.

— Карл явно не будет возражать, если вы разок поужинаете в семь. В меню сегодня жареная курица с рисом и овощами.

Я стараюсь оставаться спокойным и улыбаться.

— Звучит заманчиво, — говорю я, — но не получится. Мы придем часам к восьми.

— Кто такой Карл? — спрашивает Лена.

— Дедушка Бена, — отвечает Масловецки, прежде чем я успеваю открыть рот. — Вам обязательно надо познакомиться.

— Да, конечно, — бормочу я, отходя к двери. — До встречи.

Я иду по коридору, спускаюсь по лестнице в пивную, где за нашим столом сидят Вилли и Отто.

— Отто тоже видел НЛО! — кричит мне Вилли.

— Поздравляю, — говорю я и, не останавливаясь, иду к выходу.

Пока я бегу к заправке, я думаю о Лене. Она не слишком-то похожа на журналистку. Если она и работает в какой-нибудь газете, то явно в захолустной, вроде «Крембергер боте» или «Лоэнфельдер анцайгер». А может, она пока только волонтер и ей дают самые дурацкие задания. Например, открытие очистной установки. Отчетное собрание членов общества владельцев мелких домашних животных. Приземление НЛО в деревне, где живут одни психи. Наверное, шеф ей сказал: «Смотайся-ка в этот Вингроден, потом напишешь что-нибудь веселенькое». Когда она пообщается с Вилли, Карлом и Отто и поймет, что у нас тут все, включая собак, непроходимые пьяницы, ей не составит особого труда справиться с заданием.

Ей точно не больше двадцати пяти. По росту и телосложению можно дать и восемнадцать. В моем классе в профтехучилище учились две девочки, Шантал и Ноэми, которые были гораздо более развитыми, чем все остальные. Наглые, развязные, они одним своим видом сводили нас, мальчишек, с ума, когда слонялись по школьному двору. Я пытаюсь вспомнить, какая у Лены грудь, но вижу только надпись на майке «EL CAPITAN». Волосы у нее коротковаты. Но зато мне нравится нос, маленький, но не пошлый. А глаза у нее — просто обалдеть.

Только когда я уже вижу перед собой флагштоки и флажки заправки, я вспоминаю, что тук-тук остался дома в сарае. Придется Йо-Йо везти нас обратно на эвакуаторе.

12

У меня не так много шмоток. Все, что лежит в моем шкафу, старое и давно вышло из моды, если вообще когда-нибудь имело к ней отношение. Кое-что я купил, пока ходил в училище. Время от времени мама привозила мне одежду, чаще всего — футболку с логотипом какого-нибудь музыкального клуба, группы или города. Если изучить мою коллекцию футболок, можно решить, что я не сижу на одном месте. Париж. Лондон. Барселона. Рига. Лиссабон.

Выбор падает на джинсы, такие старые, застиранные и дырявые, что они снова смотрятся круто, черную футболку с принтом «QUASIMODO» и рубашку некогда темно-зеленого цвета. Обуви у меня и того меньше: шлепки-кроксы, которые купила мне мама и которые я беру, только когда еду купаться на карьер, черные кожаные ботинки, которые я надевал в прошлом году на похороны бабушки, старые грязные кроссовки и еще одни кроссовки, чуть менее старые и чуть менее грязные. Вариант похоронных ботинок вообще не рассматривается, поэтому остаются только более-менее приличные кроссовки.

После ужина я сажаю Карла вместе с его коробкой и журналами перед телевизором. По одному из трех каналов идет сериал. Я делаю звук погромче, чтобы Карлу не было одиноко, и отправляюсь в душ. После душа я бреюсь, хотя брить пока особо нечего. Но лучше чистое лицо, чем этот пух, говорю я себе. Поскольку у меня нет лосьона после бритья, я беру пузырек Карла. Называется «Арктический холод», голубого цвета. Кожа после него адски горит, особенно в тех местах, где я задел бритвой прыщи. К счастью, я уже успел так загореть, что красные точки вообще не заметны. Год назад у меня были жуткие прыщи, и Масловецки любил позлить меня по этому поводу. Например, он говорил, что каждый раз, когда онанируешь, у тебя вскакивает прыщ. Иногда Масловецки — порядочная зараза.

Вместо джинсов я все-таки надеваю брюки песочного цвета, которые я попросил подарить мне на пятнадцатилетие, потому что у отца были точно такие же. В комнате моей матери, куда я обычно не захожу, я встаю перед зеркалом и рассматриваю себя. Брюки явно коротки, на два пальца выше, чем нужно. Я расту. Хотя бы в этом отношении у меня все нормально.

На меня вдруг наваливается усталость, и я сажусь на кровать. Стеганое одеяло кажется жестким и искусственным. В вечернем свете, который пробивается сквозь задернутые занавески, я вижу очертания комода, шкаф, мягкое кресло и круглый стол, на котором стоят музыкальный центр и стопка дисков. Вместо двух фотографий в рамке, на одной из которых — мои родители в день свадьбы, а на другой — мой отец рядом с молодым жирафом, на стене видны лишь два размытых серых прямоугольника.

Из гостиной доносятся голоса актеров сериала, и я на мгновение представляю себе, что дом полон людей. Сельма здесь, и моя мама тоже. Карл рассказывает какую-нибудь историю, и мой отец смеется своим заразительным смехом.

Вернувшись в свою комнату, я снимаю брюки и кладу их обратно в шкаф. Вероятно, рваные джинсы понравятся Лене больше. Я вспоминаю о списке деталей для катушки Масловецки, беру листок со стола, сворачиваю и кладу 3 в карман.

Когда мы с Карлом в начале девятого заходим в «Белую лошадь», там уже в самом разгаре дискуссия. Как я и думал, на тему НЛО, которое Отто видел прошлой ночью. Все в сборе, им приходится сдвинуться, чтобы дать нам с Карлом место за общим столом. Масловецки в отличном настроении, он прерывает обсуждение, чтобы представить Лене Карла. Делает он это так, чтобы у Лены сложилось полное впечатление, будто Карл не одряхлевший старик, а преисполненный, внутреннего спокойствия и мудрости гуру, знакомство с которым — огромная честь. Все дружно выпивают за здоровье Карла. Рюман, заразившийся всеобщим весельем, несколько раз лает, и Курт наливает ему немного пива в миску. Лена, которая пьет красное вино, тоже поднимает бокал за Карла, Вилли треплет его по плечу, а Курт трижды желает ему долголетия. Несмотря на дурную голову, даже Карл чувствует, что сегодня он в центре внимания.

— Ваше здоровье, — вдруг произносит он, чем удивляет не только меня.

Поскольку я не хочу выглядеть в глазах Лены душным занудой, я тоже поднимаю бокал и улыбаюсь.

Как только все отпили по глотку, Отто снова начинает рассказывать про встречу с космическим кораблем. Он клянется, что был трезв, и утверждает, что его индейки потом кудахтали всю ночь и отказывались есть на следующее утро.

— Это все лучи от тарелки, — объясняет он. — Видимо, отбивают аппетит. Мне и самому за завтраком кусок не лез в горло.

Вилли крестится.

— Ночью, когда эта штуковина приземлилась у меня перед домом, Рюман ни разу глаз не сомкнул, — говорит Курт, почесывая пса за ухом.

— Животные чувствуют, когда что-то не так, — говорит Альфонс. — У меня вот однажды Рози, телка моя криворогая, мычала все утро без остановки, а после обеда такая гроза началась! Хотя по радио ни о чем таком не предупреждали. Градины были размером с клецки.

— Ладно заливать, — встревает Хорст. — Они были размером с вишневую косточку.

— Нет, больше! С перепелиное яйцо! — упрямо повторяет Альфонс.

Лена слушает их внимательно и с явным удовольствием. С тех пор как я пришел, она еще не задала ни одного вопроса. Если она действительно журналистка, то чертовски умело скрывает это.

На некоторое время все умолкают. Отто зажигает еще одну сигару. Альфонс втягивает в себя понюшку табаку и платком смахивает оставшиеся крошки с руки и носа. Курт предлагает собравшимся свои карамельки, но берут только Карл и Лена. Масловецки уходит к стойке и приносит всем еще по пиву.

— Я тоже видел НЛО, — говорит он в тишине.

Сперва Курт, Вилли и Отто не могут вымолвить ни слова, но потом они начинают говорить все хором. Если бы не было Лены, я бы вышел подышать и выпил бы мое пиво на свежем воздухе. Карл теребит меня за рукав, чтобы я открыл для него коробку из-под печенья, и начинает листать журналы в поисках синих фрагментов. Лена смотрит на него, потом улыбается мне, а я улыбаюсь ей в ответ.

— Во сколько это случилось? — спрашивает Отто, когда до него, Курта и Вилли наконец доходит, что надо говорить по одному.

— Где-то в час, полвторого, — отвечает Масловецки.

— На час позже, чем у меня! — кричит Отто.

— Я успел его сфотографировать, — Масловецки протягивает Отто свой мобильный.

— Точно! Я такую же фиговину видел! — Отто некоторое время разглядывает экран и передает телефон дальше.

— А какого она была размера? — спрашивает Лена, когда телефон оказывается у нее. Ее волосы лежат по-другому, чем днем, как-то пышнее. Явно душ приняла. Черную футболку с надписью «EL CAPITAN» она сменила на желтую без надписей. На правой руке у нее часы, которые смотрятся слишком массивными.

— Без данных о расстоянии и скорости трудно сказать, — отвечает Масловецки.

— Я видел только цветные огоньки, и тарелка сразу улетела, — говорит Курт. Он достает из нагрудного кармана своей спецовки лист бумаги, разворачивает его и разглаживает. Это рисунок НЛО, который он сделал в конторе Масловецки.

— Все произошло слишком быстро, — продолжает он.

Лена рассматривает изображение, и я вижу, что она едва сдерживает улыбку.

— Мой рисунок лучше, — говорит Вилли и кладет свое произведение на стол. От тарелки расходятся желтые лучи, как от солнца. Рисунок сделан в стиле религиозных картинок, которые развешаны у Вилли по всему дому и даже в сарае.

— Вы верите в НЛО, фройляйн Лена? — спрашивает Курт. — В маленьких зеленых человечков?

— Можете звать меня просто Лена, — говорит Лена и улыбается Курту, отчего он краснеет как рак. — В маленьких зеленых человечков я не верю. Зато верю в то, что где-то там, наверху, есть другие разумные существа.

— Тогда почему они не выходят с нами на контакт? — спрашивает Хорст.

— Именно потому, что они разумные.

После такого ответа на лицах присутствующих появляется задумчивое выражение.

— Они нас уничтожат, — внезапно произносит Отто. Спокойным, но низким голосом, звучащим будто из могилы. Он принимается тушить только что начатую сигару и тычет ею в пепельницу до тех пор, пока сигара не рассыпается в крошки.

Все удивленно смотрят на него.

— С чего ты взял? — спрашивает Масловецки.

— У меня предчувствие.

Отто делает большой глоток пива, хотя ему уже пора переходить на воду.

Курт смеется, а Вилли не знает, смеяться ему или плакать.

— Слушай, Отто, я же говорил вам, что они наверняка прилетали сюда просто так, ради интереса, посмотреть, что тут да как, — Масловецки старается придать своему голосу беззаботный тон. — Если бы они хотели нам что-то сделать, то давно бы уже сделали!

— Я тоже думаю, что они мирные, — считает Курт, но убежденности в его словах не слышно.

— А может, они вообще посланцы Господа, — говорит Вилли, — и явились сюда, чтобы наставить нас, людей, на путь истинный.

В эту минуту на улице раздается сирена. Все за столом вздрагивают. Масловецки и Курт резко вскакивают, Курт опрокидывает стул. Рюман начинает лаять как сумасшедший и несется к дверям. Вой сирен становится все громче. Прямо как тогда, на летних каникулах, когда неизвестный поджег развалины стеклодувной фабрики и сюда приехали пожарные из Лоэнфельде и Кремберга.

Рюман, Курт и я первыми оказываемся на парковке. Две патрульные машины и скорая проносятся мимо нас и останавливаются перед заправкой. Вой сирен постепенно сходит на нет, как музыка из старого радиоприемника, если выдернуть шнур из розетки. Из машин выскакивают трое полицейских. Один из них начинает молотить кулаком в ворота мастерской. С такого расстояния звуки напоминают раскаты грома.

Тем временем остальные уже успели высыпать на улицу и наблюдают за происходящим, разинув рты.

— В чем дело, черт побери… — бормочет Масловецки.

Двое полицейских садятся обратно в машину и тут же срываются с места. На дороге они разворачиваются, на всех парах несутся в нашу сторону и резко тормозят перед домом Анны. Меньше чем через секунду полицейские уже оказываются на улице и бегут к дому через сад. Кажется, они прямо на бегу достают пистолеты из кобуры. В дверях дома появляется человек, но я не вижу, кто именно. Потом все исчезают внутри.

Скорая медленно подъезжает от заправки к дому и встает на обочине. Двое санитаров выходят из машины, открывают сзади дверь и берут носилки.

Третий полицейский отходит от фургона Йо-Йо и в растерянности останавливается на площадке перед ним. Наконец он садится в свою машину и какое-то время просто сидит внутри. Когда он заводит мотор, сирена коротко взвывает. Потом он, видимо, замечает нас и едет в нашу сторону.

Мы молча стоим на месте и ждем. Даже Рюман не лает. Я чувствую, что случилось что-то ужасное, и, с одной стороны, хочу поскорее узнать, что именно, а с другой, совсем не хочу этого знать. Хочу вернуться обратно в пивную, выпить пива, послушать болтовню моих нетрезвых собутыльников и поразмышлять о том, почему же здесь никогда ничего не изменится, ни в плохую сторону, ни в хорошую, а еще о том, что мы так и проживем тут, как в странной сказке, до скончания веков.

Но события развиваются иначе.

Машина тормозит в метре от нас. Полицейскому стоит немало труда вылезти из нее, потому что он очень высокий, метр девяносто, не меньше. Он поправляет фуражку и снимает солнечные очки. Прямо как в кино.

— Здрасьте, — говорит он. — Кто-нибудь из вас знаком с Йозефом Керном?

— Да, — отвечает Масловецки.

Остальные кивают, все, кроме Лены, конечно. Рюман обнюхивает ботинки полицейского.

— А что случилось? — спрашивает Масловецки. Он делает шаг вперед, чтобы показать, что он тут главный.

— Пока точно не знаем, — отвечает полицейский. И бросает быстрый взгляд через плечо на дом Анны. Потом снова смотрит на нас, и его левый глаз дергается.

— Нам позвонил господин Керн и сообщил об убийстве.

13

Через час мы все снова сидим в «Белой лошади». Тем временем в деревню приехали два комиссара и техники-криминалисты для обследования места происшествия. Перед домом Анны по-прежнему стоят четыре машины, хотя скорая уже давно уехала. Никто не хочет нам ничего объяснять. Но мы и сами все понимаем.

Георгий мертв. Как он умер, мы не знаем. Полиция увезла Анну и Йо-Йо. Мы видели их, когда они проезжали мимо, без мигалки и сирены. В первой машине на заднем сиденье сидел Йо-Йо, во второй — Анна.

Нас разбили на три группы по три человека. Масловецки, Карл и я в одной группе. Последние десять минут мы отвечаем на вопросы комиссара, полного мужчины, который потеет и курит уже третью сигарету. То есть на вопросы отвечаем я и Масловецки. Карл, конечно, не понимает, из-за чего такой шум, хотя по нему видно, что он совсем растерян. Чтобы успокоить его, я сказал ему, что все в порядке. Сейчас он сидит, крепко держа свою коробку, и пьет колу маленькими глотками.

— Как она… — комиссар смотрит в свои записи, — как Анна Булатова вела себя в последнее время? Была ли она в отчаянии? Может, злилась?

— Отчаянья было не больше, чем обычно, — отвечает Масловецки. — Вчера среди ночи она пришла сюда и попросила льда, потому что Георгий упал. Такой измученной и не в себе я ее давно не видел. Она ведь вчера заходила, да, Бен?

— Что? А, да, вчера.

— А жертва, Георгий Булатов? Вел ли он себя странно в последние дни?

— В последние дни? — горько усмехается Масловецки. — Георгий всегда был странным! Сколько я его знаю!

— Что вы имеете в виду?

— Он же воевал! В Чечне! Потому и свихнулся! Пил как сапожник! Хотел утопить воспоминания в спиртном! Но тут никакого шнапса не хватит!

— На его руках мы обнаружили много резаных ран. Вы что-нибудь знаете об этом?

— Это он сам себя покалечил. В наказание. За то, что сделал на войне.

Комиссар усердно записывает.

— Так этот Йозеф…

— Йо-Йо! — кричит Масловецки. — Что он вам сказал?

— Здесь я задаю вопросы, — произносит комиссар спокойно. На вид ему около шестидесяти, и он наверняка давно в полиции. Когда он опускает голову, можно видеть лысину размером с блюдце.

— Они когда-нибудь ссорились?

— Йо-Йо с Георгием? В смысле? Георгий все время дома си дел! А Йо-Йо вообще ссориться не умеет.

Комиссар смотрит на меня.

— Йо-Йо целыми днями смотрел кино, — говорю я. — Они с Георгием почти не виделись.

— А в каких он отношениях с…

Комиссар листает свой блокнот.

— С Анной Булатовой?

— Он любит ее, — говорит Масловецки. — Вот.

Он показывает на сердечко с буквами «А» и «Й», вырезанное на столешнице.

— Такое вы найдете на каждой деревяшке в радиусе пяти километров!

— Он пьет отвратительное пойло и часами массирует голову только для того, чтобы волосы росли быстрее, — говорю я. — Чтобы можно было снова идти к Анне стричься.

Комиссар исписал целых полстраницы.

— Погодите, — вдруг произносит Масловецки, — вы же не думаете, что Йо-Йо мог…

— Ну, он сам утверждает, что зарезал Георгия.

Комиссар ставит восклицательный знак после цепочки каракуль, расшифровать которые мог, наверное, только он сам.

— Что? — кричит Масловецки и вскакивает, опрокидывая стул. — Не верьте ему! Он спятил!

Все смотрят на нас.

— Не может быть, — говорю я после того, как Масловецки садится на место. — Йо-Йо — убийца…

Я едва не рассмеялся. Но только едва.

Масловецки фыркает, как лошадь.

— Да он и мухи не обидит!

Он вытирает платком вспотевший лоб, после чего комкает платок в кулаке, будто собирается его выжимать.

Я качаю головой.

— Йо-Йо не мог, — говорю я так тихо, что меня почти не слышно среди гула голосов.

— Я знаю, — говорит комиссар, захлопывая свой блокнот.

Масловецки и я неотрывно смотрим на него.

— Он утверждает, что несколько раз ударил ножом. Но на теле всего одна рана. Кроме того, труп лежал на кухне с утра.

— Тогда зачем вы задержали его?

— Пока он под подозрением, — говорит комиссар.

— А что Анна? — спрашиваю я.

— Она главная подозреваемая.

— Чушь! — кричит Масловецки и решительно взмахивает рукой, будто отгоняя осу. Но потом понимает, с кем говорит.

— Все возможно, господин комиссар, — говорит он, несколько успокоившись. — Но это абсолютно исключено. Анна все эти годы любила и заботилась о Георгии. Другая бы на ее месте давно ушла. А она осталась. И боролась до конца.

— Кто знает, — говорит комиссар. — Вдруг она просто устала, Потеряла надежду и захотела избавиться от него.

— Нет, — настаивает Масловецки, — уверен, что нет.

— Посмотрим.

Комиссар допивает свою воду и с тихим кряхтением встает с места. Мокрая рубашка натягивается у него на животе, из-под пиджака на секунду выглядывает кобура с пистолетом. Комиссар что-то шепчет полицейскому в форме, сидящему за одним столом с Куртом, Вилли и Леной. Потом беседует с коллегой в штатском, который опрашивал Отто, Хорста и Альфонса, и что-то пишет в блокноте.

Полицейские уходят, и мы пересаживаемся обратно за наш стол и пьем пиво. Лена тоже теперь пьет пиво, даже Рюману налили полную миску. Еще минуту назад Курт, Вилли, Отто, Хорст и Альфонс что-то рассказывали наперебой, комментировали и делились своими соображениями. Теперь они выдохлись и сидят с застывшим взглядом, будто до них только сейчас дошло, что случилось. Масловецки, Лена и я дали им выговориться, а сами молчали. Думаю, именно так себя чувствуешь в шоковом состоянии. Ты просто сидишь, уставившись в одну точку. Тысячи мыслей крутятся в голове, но ни одну невозможно ухватить. Когда умер мой отец, я был маленьким и ничего не знал о шоке, и травме, и чувстве скорби. Обо всех тех понятиях, которые упоминали психологи, когда я должен был рассказывать им о своих ощущениях.

Я не хотел туда идти и говорить о папе. В первые недели после его смерти я думал, что произошло какое-то недоразумение, путаница, что все это — злая шутка. Я твердо знал, что однажды отец появится на пороге как ни в чем не бывало. Мама как-то сказала, что теперь мы совсем одни, и я кивнул. Но на самом деле я подыграл ей, потому что не верил. Даже на поминках я отказывался признать, что отец ушел навсегда. Ведь мы даже гроба не видели, потому что останки якобы захоронили в Африке. Меня и сегодня иногда посещает мысль, что он еще жив. Что, хотя его самолет разбился, он не погиб. Что в катастрофе он потерял память и с тех пор бродит по бесконечной саванне, даже не подозревая, что я жду его здесь.

— Бен?

Кто-то кладет мне руку на плечо.

Я возвращаюсь в реальность и вижу Масловецки, который сидит рядом со мной. Восемь пар глаз уставились на меня. Даже Карл всматривается в мое лицо с тревогой.

— Все в порядке?

— Конечно.

Я выпрямляюсь и выдавливаю из себя улыбку, которая выглядит не слишком убедительно.

— А что?

— Ты как-то отключился.

Масловецки хлопает меня по спине, будто я подавился за обедом.

— Пойду-ка я подышу, — говорю я, встаю и выхожу на улицу.

Я сажусь на поребрик и смотрю в небо. Хотя сквозь тонкий слой облаков блестит серп луны, ночь кажется зловеще темной.

Я спрашиваю себя, могла ли Анна убить Георгия. Может, она так устала и отчаялась, что воткнула ему нож в живот. А может, она хотела спасти его. Спасти от чувства вины и кошмаров, от невозможности забыть.

Из пивной выходит Масловецки и останавливается в нескольких шагах от меня.

— Может, мне уйти? — спрашивает он. Он держит руки за спиной. Наверняка пива принес.

— Необязательно, — отвечаю я.

Масловецки устраивается рядом, ставит бутылки между нами. Какое-то время мы наблюдаем за мотыльками, слетевшимися на свет фонаря.

— Что ты теперь будешь делать? — спрашиваю я, беру одну из бутылок и делаю глоток.

— Ты про НЛО?

Масловецки смотрит на часы.

— М-да, часа через два оно должно было прилететь к Хорсту и Альфонсу. Но, ясное дело, теперь не прилетит.

— Думаешь, они посадят Йо-Йо?

— Ночь он проведет у них. Утром его снова допросят. И отпустят.

Масловецки отпивает пива.

— По крайней мере, так сказал мне комиссар.

— А что Анна?

Масловецки глубоко вздыхает.

— Анна, — говорит он тихо и качает головой. — Не знаю.

Мимо фонаря проносится летучая мышь и исчезает в темноте.

Масловецки достает из нагрудного кармана пиджака визитку и показывает мне.

— Вот, комиссар дал. Велел завтра позвонить. Сказал, что я смогу забрать Йо-Йо после обеда.

Он кладет визитку обратно в карман.

— Он же захочет остаться с Анной.

— Кто ему позволит.

Я пожимаю плечами.

— Тут ему будет лучше. И потом, он мне нужен.

— Ты решил довести дело с НЛО до конца?

— Конечно. Завтра ночью очередь Лены.

— Она сразу заметит, что тарелка из картона и болтается на удочке. Она не тупая.

— Она увидит не картонку, Бен.

Масловецки демонстрирует свой оскал.

— Ты запустишь другую? Большую?

Масловецки кивает. Его лицо становится серьезным, а тон голоса — торжественным.

— Завтра мы покажем грандиозное шоу!

Мне нужно время переварить новость.

— А если они не выпустят Йо-Йо завтра? Даже не рассчитывай, что я его заменю!

— Не бойся, выпустят. Тебе не придется никого заменять.

— Хорошо, — говорю я.

Масловецки выпрямляется и шумно выдыхает. Он вдруг кажется мне очень старым, хотя, может быть, все дело в плохом освещении.

— Последний вопрос. Ты говорил, что НЛО будет в воздухе около трех минут. Как ты сделаешь так, что именно в это время Лена будет смотреть на небо?

— Она будет сидеть на крыше мастерской.

— Что она там забыла?

— Придет на поминки Георгия.

— Поминки? На крыше мастерской?

— Именно! Все приглашены! — Масловецки делает широкий жест. — Все приглашены. Я скажу речь, и мы выпьем в память о нем по рюмке водки. Не будет только Йо-Йо, но тут всем понятно почему. А когда стемнеет по-настоящему, где-то в десять — половине одиннадцатого, он поднимет тарелку в воздух.

— Он завтра вечером только выйдет из тюрьмы. Он будет не в состоянии.

— Я знаю, Бен. Я бы тоже перенес представление, поверь мне. Но сейчас здесь Лена. Она единственная журналистка, которая сюда приехала, и явно ненадолго. Завтра — наш единственный шанс.

Я тереблю этикетку на бутылке, чтобы только не смотреть на Масловецки. Против поминок Георгия я ничего не имею. Но мне противно, что Масловецки затеял все это, только чтобы показать Лене НЛО. Еще я думаю об Анне и Йо-Йо, которые лежат сейчас на жестких нарах в ужасной камере и не могут уснуть от горя.

— Понимаю, что момент неудачный, — говорит Масловецки и снова садится рядом со мной. — Я не обижусь, если ты решишь, что я мерзавец. Но знай, Йо-Йо — мой должник. Вот уже больше десяти лет я плачу ему за то, что он сидит в магазине и смотрит фильмы. Больше десяти лет я не беру с него ни цента за фургон, за свет и за воду. Больше десяти лет, Бен. Пришло время ему сделать что-нибудь для меня.

— Делай как знаешь.

Масловецки вздыхает и чешет голову. Я, кусочек за кусочком, отковыриваю этикетку от бутылки. Стрекотание сверчков вдруг делается невыносимо громким.

— А как там, кстати, катушка?

— Черт возьми, — бормочу я, — катушка.

— Ничего страшного, — машет рукой Масловецки. — Кто же знал, что она понадобится уже завтра.

Я вспоминаю про список и достаю из кармана сложенный лист бумаги.

— Вот. Я тут сегодня кое-что набросал.

Я показываю список Масловецки.

Он пробегает его глазами.

— Спасибо. Но боюсь, нам придется воспользоваться старой.

— Так ее же заклинивает.

— Что-нибудь придумаем.

Масловецки со вздохом встает.

— Мне пора назад. Сегодня ребятам нужно пиво.

Я киваю.

— Вы с Карлом ведь придете завтра?

— Да.

Я убираю список в карман.

— Около девяти? Договорились?

— Договорились.

— Спасибо.

Масловецки делает несколько шагов, останавливается и поворачивается ко мне.

— Симпатичная малышка, да?

— Чего ты скалишься? Лена тебе в дочери годится! Масловецки смеется, проходит через парковку и исчезает в пивной.

Я ложусь на спину и смотрю в небо. Облака исчезли, надо мной горят сотни звезд. Кажется, вон там слева, созвездие Жирафа, или Camelopardalis. Я ищу Северную Корону, Corona Borealis, но не уверен, там ли она, где я предполагаю. Только насчет Ursa Major нет никаких сомнений. Большая Медведица — первое созвездие, которое показал мне отец. Мне тогда было шесть, и мы уехали на север к морю с палатками. Вечерами меня не загоняли спать, потому что от возбуждения я все равно не мог заснуть. Мы лежали на песке и смотрели в небо, в то самое небо, которое я вижу сейчас.

— Ты в порядке?

Я резко сажусь, проливая пиво на рубашку.

— Прости, что помешала.

Лена останавливается метрах в двух от меня, там же, где только что стоял Масловецки. Будто я опасен или болен чем-нибудь заразным.

— Нет-нет, все нормально. Ты не помешала.

— Я бы уже пошла спать. День получился длинный.

— Да.

Я размышляю, что бы такое добавить, но ничего не приходит в голову. На школьном дворе на перемене или после уроков я вечно не мог решиться заговорить с девчонками, которые мне нравились. В училище была только одна девчонка, у которой не было парня и которую я рассматривал как вариант. Анке Фрайлинг. Но Анке тоже была слишком застенчивой, так что никто из нас так и не рискнул сделать первый шаг.

— Тогда — спокойной ночи.

Лена улыбается, поднимает руку на прощанье, разворачивается и идет назад в пивную.

— Спокойной ночи! — кричу я. Но Лена уже скрылась за дверью. Почти сразу же зажигается свет на лестнице, а потом — в ее комнате. Окно в номере открыто, но занавески задернуты. Сквозь светлую ткань виден ее силуэт. Она один раз проходит по комнате, а потом исчезает из поля видимости.

Лена сбивает меня с толку. Вечером в пивной, когда мы все сидели за столом, она не проронила ни слова. И не дала мне шанса посмотреть на нее, потому что я мог сделать это, только если бы она что-нибудь сказала. Для журналистки она не слишком любопытна, хотя слушает внимательно. Только раз, когда она гладила Рюмана, я смог понаблюдать за ней, пока она не повернула голову в мою сторону, так что мне пришлось быстро отвести глаза. Наши взгляды встретились даже меньше чем на полсекунды, но мне хватило. Подозреваю, что я покраснел как мак. По крайней мере, лицо моментально запылало, как если бы я только что открыл духовку, чтобы достать из нее пирог. Поскольку в горле у меня сразу пересохло, я залпом осушил мой почти полный бокал пива. После чего уставился в столешницу и страшно обрадовался, когда Масловецки начал рассказывать свою очередную байку.

И все же я успел запомнить лицо Лены. Ее карие глаза со светлыми бликами зрачков. Веснушки и легкий загар. Линию губ, ярко-красных, как малина за теплицей. Изящные уши. Крошечные ямочки на щеках, когда она улыбается.

В окне она больше не появляется. Наверное, ушла в ванную и чистит зубы. Или уже лежит в кровати с книжкой. Интересно, сможет ли она уснуть после всех этих событий. Сам я вряд ли смогу. Но Лена совсем не знала Георгия, и с чего ей переживать о том, что Анна и Йо-Йо в тюрьме. Вероятно, как раз сейчас она звонит главному редактору и спрашивает, не написать ли ей вместо НЛО об убийстве.

Я выливаю теплое пиво в кусты, встаю и тру глаза. Время явно перевалило за полночь, и Карлу давно пора отправляться на боковую. Я бросаю последний взгляд на окно. Видимо, Лена еще не спит. Или она так устала, что не выключила лампу и уснула со светом.

Тут я замечаю луч света в одном из окон квартиры Масловецки. Сперва я решаю, что ошибся, но он вспыхивает снова. Я подхожу на несколько шагов, чтобы лучше разглядеть. Опять загорается свет. И теперь я точно знаю, откуда он идет.

Это луч карманного фонарика.

14

Я крадусь на цыпочках по темной прихожей в направлении двери Масловецки. К счастью, пол кафельный, и меня не может выдать скрип половицы. Когда две минуты назад я вошел в дом через боковой вход, из пивной раздавались голоса. Отто ругался с Вилли, а потом мне показалось, что Масловецки что-то крикнул им, после чего оба замолчали. На первом этаже валяются выпавшие балясины перил, я вооружаюсь одной из них. На всякий случай.

Хотя в доме темно, я вижу, что дверь приоткрыта. Я останавливаюсь, чтобы снять кроссовки, и захожу в квартиру в носках. Внутри я снова останавливаюсь и прислушиваюсь. Ничего. Тусклого света луны и луча от уличного фонаря маловато, чтобы осветить комнату. Я осторожно делаю несколько шагов в полутьму. У Масловецки огромная квартира. В ней пять комнат, она занимает весь этаж. Я нечасто бывал здесь, но помню планировку. Сейчас я в гостиной. Слева от меня — комната для гостей, рядом — спальня с прилегающей к ней ванной комнатой, прямо — кухня и кабинет.

Вдруг я слышу шум, как будто что-то легкое падает на пол. Звук идет из спальни или из ванной. Я медленно продвигаюсь вперед и стараюсь не дышать. Хотя я понимаю, кто здесь, я крепче сжимаю балясину в руке. Кажется, я вижу проблеск света под дверью ванной и опускаюсь на колени. Рассеянный желтоватый свет проникает в щелку снизу. Я ползу дальше на четвереньках, в последний раз прислушиваюсь у двери и легонько толкаю ее. В воздухе чувствуется запах лосьона после бритья Масловецки.

Света нет.

Когда я собираюсь встать на ноги и нащупать выключатель, я получаю сильный удар дверью по голове. Меня пронзает тупая боль. Я падаю назад и, оглушенный, остаюсь лежать на полу. В ушах стоит шум, я слышу, как где-то вдалеке кто-то выбегает из комнаты и дверь за ним захлопывается. Впервые я вижу звезды, не смотря на небо. Я закрываю глаза. Рука по-прежнему сжимает деревяшку. Я отпускаю ее. Тихо матерясь, сажусь, держась за голову руками, будто она сейчас разлетится на тысячи осколков.

Наконец я поднимаюсь на ноги, ковыляю в ванную, набираю в ладони холодную воду и умываю лицо. Голова гудит, как улей. Несколько минут я стою, наклонившись над раковиной, и жду, пока стихнет боль. Потом выхожу из квартиры, надеваю кроссовки и спускаюсь вниз к комнате номер три. В замочную скважину видно, что за дверью до сих пор горит свет. Я стучу, жду, стучу еще раз, немного громче. Тишина.

— Эй? — зову я. — Лена?

Голова болит даже от собственного голоса.

— Лена? Это я, Бен! Открой! Я знаю, что ты там!

Я стучу в дверь кулаком, но скоро сдаюсь и спускаюсь вниз, в пивную.

Кроме Хорста и Альфонса, все так и сидят за нашим столом. Карл улыбается, когда видит меня, и снова принимается за свои журналы. Отто, Курт и Вилли уже так надрались, что бормочут что-то бессвязное. Рюман уснул на боку, мордой поближе к пустой миске.

Масловецки стоит за стойкой и убирает стаканы на полку.

— Я было подумал, что ты уснул прямо на улице.

Я беру бутылку пива из холодильника, открываю и выпиваю половину. Прикладываю холодное стекло ко лбу.

— В твою квартиру кто-то забрался, — говорю я тихо, хотя троица за столом уже явно плохо понимает, что происходит вокруг.

Масловецки смеется. Потом до него доходит, что я никогда не шучу, и он смотрит на меня в недоумении.

— Что? — спрашивает он.

— Идем со мной! — я вливаю в себя вторую половину бутылки и направляюсь к двери.

— Я сейчас вернусь, парни! — кричит Масловецки в направлении стола. — Краник опять заклинило!

Он идет за мной.

Я стою в коридоре и жду, когда Масловецки закроет дверь в пивную. Он щелкает выключателем, и я зажмуриваюсь, потому что от света больно глазам.

— Она была в твоей квартире.

— Кто?

— Лена!

— Когда?

— Только что!

— Ты уверен? Ты ее видел?

— Она заехала мне дверью по башке!

Я двумя руками убираю волосы назад, чтобы Масловецки увидел синяк или шишку на лбу.

— Небольшое покраснение.

— Неужели? — я едва сдерживаюсь, чтобы не наорать на Масловецки. — Да моя голова сейчас просто взорвется к чертям!

— И что ты теперь будешь делать?

— Я? Она вломилась в твою квартиру!

— Я не запираю дверь.

— И ничего не имеешь против, если люди будут заходить и брать твои вещи?

— Если это была наша красотка, вряд ли она что-то украла. Просто хотела осмотреться. На языке журналистов — разведать обстановку.

Я смотрю на него с выпученными глазами и спрашиваю себя, уж не спятил ли он окончательно.

— Что, по-твоему, я должен сделать? — спрашивает он. И театрально разводит руками. — Если я задам ей прямой вопрос, она будет все отрицать. А доказательств у нас нет. Ну, а если это не она, значит, она обидится и завтра же уедет.

— А кто тогда, если не она?

Масловецки только молчит в ответ. Я разворачиваюсь и поднимаюсь вверх по лестнице. При каждом шаге отдает в голову.

— Эй, подожди! — кричит Масловецки.

Я его не слушаю, преодолеваю последние несколько ступенек и бегу по коридору. У комнаты Лены я останавливаюсь и барабаню в дверь кулаком.

— Что ты делаешь?

Масловецки хватает меня за плечи и оттаскивает назад.

— Не надо!

Только я собираюсь достойно ответить ему, как дверь в ванную открывается и в коридоре появляется Лена. На ногах у нее резиновые тапочки, она одета в красные спортивные штаны «Адидас» и белую футболку с надписью «PEAK PERFORMANCE». На шее у нее — полотенце, волосы мокрые. Она удивленно смотрит на нас, а потом улыбается.

— Вы ко мне?

Я не могу сказать ни слова.

Масловецки наконец отпускает меня и откашливается.

— Мы зашли проверить, все ли в порядке.

— Все прекрасно, — отвечает Лена, закрывает дверь ванной и подходит к нам. — Я как раз приняла душ по полной программе. Просто замечательно.

Она пахнет яблоком и ванилью и смотрит на нас сияющим взглядом.

— Так вы были в душе, да?

Вопрос явно позабавил Лену.

— Да, — отвечает она.

Только сейчас я замечаю, что болячка над ее верхней губой куда-то исчезла. Если бы я не был так зол, то сейчас наверняка представил бы себе, как целую розоватый след, едва заметный на ее чуть загорелой коже.

— Значит, с горячей водой не было проблем? — спрашивает Масловецки. — Просто у нас иногда с ней перебои.

— Сегодня не было, — говорит Лена, вытирая волосы полотенцем. — Я мылась не меньше чем полчаса.

— Полчаса, — повторяет за ней Масловецки и тычет меня локтем в бок.

— Надеюсь, для вас вода еще осталась.

Лена достает из кармана ключ от номера.

Масловецки оттаскивает меня в сторону, чтобы пропустить Лену к двери.

— Не беспокойтесь. Бойлер у нас очень большой.

Лена поворачивает ключ в двери.

— Ну, тогда до завтра.

Она одаривает нас последней фальшивой улыбкой, заходит в номер и закрывает дверь. Словно чтобы показать нам, что сегодня она хочет побыть одна, Лена с шумом запирает Дверь.

Верхний свет автоматически выключается.

Масловецки обеими руками толкает меня вперед по темному коридору.

— Видишь? Это не она! — говорит он, когда мы отходим на достаточное расстояние от комнаты.

— Конечно, она! — кричу я.

Масловецки с такой силой напирает на меня, что я спотыкаюсь.

— Тише ты! — шипит он.

Мы поднимаемся по лестнице на последний этаж.

— Да не была она в душе! Она просто волосы намочила! На такое хватит полминуты!

— Давай сначала выясним, пропало ли что-нибудь. Масловецки заходит в свою квартиру и включает свет. Масловецки круглый год носит светлую одежду, а вот что касается мебели, тут у него совсем другие предпочтения. Доминанта его гостиной — большой диван и два кресла из черной кожи. Между окнами стоит старый шкаф из темного дерева, у стены напротив — перекликающийся с ним по цвету комод. На дубовом полу постелены два персидских ковра в темно-красных тонах. Даже картины на стенах мрачные. На одной изображен темный лес, на другой — ночной пейзаж.

Масловецки открывает ящики комода и маленького приставного столика. Потом он заглядывает в шкаф и в деревянный ящик рядом с диваном.

— Все на месте, — констатирует он. В кабинете он включает настольную лампу, проверяет ящики шкафа с документами и окидывает взглядом книжные полки.

— Тут тоже все в порядке.

Он идет в ванную и едва не запинается о деревяшку, которую я бросил на коврике. Он наклоняется и поднимает ее.

— Это я прихватил с собой, — говорю я.

— Понимаю.

— Я же не знал, что меня ждет.

Я отбираю у него деревяшку.

— Ясно, — говорит Масловецки, включает свет в ванной, быстро осматривает ее и направляется в спальню.

— Тут тоже все на месте! — кричит он через секунду.

Я бессильно опускаюсь в одно из мягких кожаных кресел.

— Ты уверен? Деньги, ценности, все?

Масловецки берет с подоконника расписную вазу, вертит ее в руках и ставит на место.

— Я же говорю: Лена не воровка, она журналистка!

— Что она забыла здесь наверху?

— Откуда мне знать.

Масловецки садится на диван, откидывается на спинку и вытягивает ноги.

— Наверное, она хочет понять, кто мы такие.

— У тебя тут есть чертежи тарелки или что-нибудь подобное?

Масловецки мотает головой.

— Конечно нет.

Напольные часы бьют половину первого, и я вздрагиваю. Бедняга Карл до сих пор сидит с тремя пьяными в стельку болтунами внизу в пивной и явно давно хочет в туалет.

Или улегся на пол к Рюману, чтобы поспать. Я выбираюсь из кресла и иду к двери.

— Отдыхай, — бормочу я и включаю свет в прихожей.

— Эй, думаешь, я тут останусь?

Масловецки выходит вслед за мной, и мы вдвоем спускаемся вниз.

После того как одетый в шлем Карл оказывается в кабине, я завожу мотор мопеда и жду, пока он немного разогреется. Потом я делаю круг по парковке и смотрю на окно Лены. Света нет.

Я выезжаю на улицу, жму на газ и надеюсь, что ветер по дороге охладит мою голову.

Peak Performance.

Если мои знания английского меня не подводят, это означает что-то вроде «выдающегося достижения» или «крутого шоу». Что-что, а шоу Лене сегодня удалось.

15

Следующее утро тоже начинается с головной боли. Но на сей раз дело не в пиве, а в двери. В ванной я подхожу к зеркалу и готовлюсь к самому худшему. Однако никаких следов не обнаруживаю. Лоб не синий и не зеленый, шишка за ночь тоже не выросла. Я почти разочарован.

Умытый и одетый, я заглядываю в комнату Карла, который еще лежит в кровати. Я оставляю его спать и иду на кухню, чтобы приготовить завтрак. Пока чайник вскипает, я ищу на радиоприемнике местный канал, регулярно передающий новости, но, кажется, наше убийство никого не волнует. Интересно, где сейчас Георгий. Из детективов я знаю, что трупы увозят в морг и что тело жертвы всегда вскрывают, чтобы установить точную причину смерти. Нож, которым его закололи, вероятно, лежит в пластиковом пакете, весь в крови и отпечатках пальцев. Я представляю себе, что было бы, если бы убийца надел перчатки. Тогда полиция, возможно, никогда бы не узнала, кто убил Георгия, и Анне с Йо-Йо пришлось бы надолго остаться в тюрьме. Пока один из них не признается. Может, они убили Георгия вдвоем и хотели сбежать, в Бразилию или в Папуа — Новую Гвинею. Но потом, когда Георгий уже лежал в луже крови на полу кухни и действительно был мертв, они почувствовали себя настолько ужасно, что Йо-Йо вызвал полицию.

Чтобы от таких мыслей голова не разболелась еще сильнее, я бужу Карла, помогаю ему умыться и одеться, и мы садимся завтракать. Я намазываю ему бутерброд и подливаю ему в чай немного холодной воды, чтобы он не обжегся. Он благодарит меня и начинает есть, медленно, как черепаха. Я вдруг замечаю желтые резиновые перчатки над раковиной, хлебный нож и красное смородиновое желе, и у меня пропадает аппетит.

После завтрака я остаюсь в комнате Карла, чтобы составить ему компанию. На коленях у меня телефонная книга и блокнот. Пока Карл обклеивает стены, я выписываю номера телефонов местных газет. Окно открыто, в комнату задувает теплый ветерок. На улице все тихо, только иногда слышно стрекотание кузнечика на лугу или жужжание пролетающего мимо насекомого. У меня получается список из четырех номеров, я приношу из кухни беспроводной телефон и звоню в редакцию «Крембергер боте». Женщина в приемной не знает никого по имени Лена и соединяет меня с кем-то из редакторов. Он тоже не может мне помочь и говорит, что одну из внештатных сотрудниц, возможно, зовут Лена, но практически все они студентки и приходят и уходят, когда им вздумается. Я благодарю его и звоню в «Лоэнфельдер анцайгер», где строгий женский голос уверяет меня, что в редакции нет никого с именем Лена, как среди штатных, так и внештатных сотрудников. В «Норд-Ост курьер», самой крупной из трех газет, меня соединяют с менеджером по персоналу, который сообщает мне, что в настоящий момент никого с таким именем в их документах не числится.

Остается еще «Штрееритцер амтсблатт», но вся его редакция — пожилой мужчина по фамилии то ли Дромер, то ли Понерт, то ли Бомерс и его жена. Раньше их газетку доставляли в каждый дом в округе, но те времена давно прошли, по крайней мере для Вингродена. Когда я был маленьким, мне доводилось держать в руках «Штрееритцер амтсблатт», потому что я разводил из нее костер или делал шляпу или кораблик. Мужчина, который так шепелявит в трубку, что я понимаю только половину, утверждает, что он и его жена вот уже десять лет подряд выпускают газету вдвоем и никогда не слышали ни о какой Йене. Я поправляю его: девушку зовут Лена, но он уже повесил трубку.

Пока я больше получаса названивал в разные газеты, я почти убедился в том, что Лена не журналистка. Она, конечно, может оказаться внештатной сотрудницей «Крембергер боте» или какой-нибудь другой крупной газеты, в чем я, однако, сильно сомневаюсь. То, что она ни с того ни с сего появилась в Вингродене и разыгрывает спектакль с поломкой машины, вряд ли связано с НЛО. Может, она вообще из налоговой инспекции и хочет прижучить Масловецки.

А может, она преступница в бегах и прячется у нас от своих преследователей. Возможно, она писательница, у которой творческий кризис… Нет, вряд ли бы она приехала за новыми историями в такую дыру. Но ведь что-то же она здесь забыла. В потайном отделе ее чемодана может быть спрятан план, средневековая карта с указанием местонахождения клада. Она разведала, где лежат тысячи золотых слитков, бесследно исчезнувших во время Второй мировой войны. Она хочет забрать из тайника то, что ее отец спрятал тут двадцать лет назад после ограбления банка.

Бред. У меня слишком буйное воображение. Лена сбежала из дома, у нее закончились деньги, и теперь она водит за нос Масловецки, чтобы какое-то время пожить в «Белой лошади». Скоро она исчезнет, не заплатив, и оставит нам на память свою груду металлолома, которую называет «Луизе».

Но что она искала в квартире Масловецки?

У меня кружится голова, и я решаю остановиться. Если я хочу узнать тайну Лены, мне придется спросить ее саму. Чтобы отвлечься, я тащу отбивающегося от меня Карла на веранду и играю с ним несколько партий в «Мемори». Мы пьем холодный чай, оставшийся с завтрака. По радио завывает музыка, правда, так тихо, что Карл заглушает ее своим сопением.

После третьей партии в «Мемори» звонит телефон. Масловецки сообщает мне, что связался с комиссаром и едет в город, чтобы забрать Йо-Йо. Я спрашиваю его о Лене, он говорит, что она взяла у него велосипед. Он еще раз просит меня прийти на поминки вечером, и я еще раз ему обещаю. Я желаю ему счастливого пути и кладу трубку.

Когда я выхожу на веранду, Карла уже нет за столом — теперь он стоит посреди поля. Я иду за его шляпой и направляюсь к нему. Он расставил руки в стороны, как полицейский, который регулировал движение на перекрестке и вдруг застыл неподвижно. Или как сумасшедший старик, разыгрывающий Иисуса. Корм для птиц он взял из стеклянной банки на одной из полок на веранде. Карл стоит с закрытыми глазами, но я знаю, что он слышит меня.

— Даю тебе полчаса, — говорю я, надевая на него шляпу.

— Спасибо, — благодарит Карл.

Я сажусь в мое плетеное кресло и читаю книгу про Африку. Осилив две страницы, откладываю ее в сторону, потому что голова все еще болит. Я отпиваю глоток чая, откидываюсь на спинку кресла, кладу ноги на стол и закрываю глаза. С закрытыми глазами лучше, хотя темнота напоминает мне прошлую ночь, ванную комнату и дверь, которой мне дали по башке. Я стараюсь не думать о Лене, но та часть моего мозга, которая хочет думать о ней, побеждает. Если сосредоточиться, я вижу ее. А если поднапрячься, то даже чувствую запах яблок и ванили, окружавший ее вчера сладким облаком.

— Эй?

Я щурюсь на свет и жалею, что не надел солнечные очки. Папа никогда не носил солнечных очков, даже в Африке. Ему хватало широких полей на шляпе, которые закрывали глаза от солнца. Ему наверняка было важно видеть цвета степи и саванны, цвет шкуры животных и неба четко и без искажений, а не через тонированные стекла очков. Или он хотел, чтобы люди и животные, которых он встречал, могли посмотреть ему в глаза. Я не спрашивал его.

— Кто-нибудь дома?

Я узнаю голос. Он звучит с другой стороны дома. Карл либо не слышит, либо не обращает на него внимания. По крайней мере, с места он не сдвинулся ни на миллиметр. Свет такой яркий, что очертания Карла растворяются в нем, словно в молочной дымке.

— Ах, вот ты где!

Лена катит велосипед Масловецки по газону и останавливается напротив веранды. Она снимает солнечные очки — по виду модные и дорогие, с узкими голубоватыми стеклами и оправой из матового серебристого металла.

— Привет!

— Привет, — отвечаю я, не вставая и стараясь не показать, что никак не ожидал ее появления здесь.

— Как дела?

Лена кладет велосипед не землю и убирает прядь волос с мокрого от пота лба.

— Да ничего, — говорю я, — голова болит.

— Да?

— Да.

Лена почесывает ногу. Она одета в кроссовки, бриджи цвета хаки и футболку с видом Вингродена, явно подарок Масловецки.

— Жарковато сегодня, да?

Я молчу. Беседы о погоде — самое бессмысленное, что можно придумать. Масловецки и компания могут часами говорить о том, почему изменился ветер, упала температура, а закат не красный, а фиолетовый. Когда они заводят такие речи за нашим столом в пивной, я сразу отключаюсь.

— Дашь мне что-нибудь попить?

Я не спешу вставать и делаю вид, что задумался, потом встаю и иду на кухню за стаканом.

Когда я возвращаюсь, Лена сидит в плетеном кресле Карла и протирает краем футболки стекла очков. Я наливаю в стакан холодный чай, и она залпом выпивает его.

— Спасибо.

Я киваю и сажусь в свое кресло.

— Что это он делает? — показывает Лена на Карла.

— Кормит птиц.

— Но я не вижу никаких птиц.

— Раньше их тут было полно. Карл воевал с ними.

— С птицами?

— Они едят семена. В том числе цветочные.

— И что?

— Карл даже отравил несколько. Потому моя бабушка и ушла от него. Хотя, конечно, не только из-за птиц.

Лена явно о чем-то размышляет. Уверен, что история Карла отлично дополняет ее образ местных психов.

— Он так каждый день стоит?

— Если идет дождь или снег, я не выпускаю его на улицу.

— У меня от одного взгляда на него уже руки затекают. Зачем он это делает?

— Понятия не имею. Наверное, надеется, что когда-нибудь птицы вернутся и помирятся с ним.

— Ты видел, как он их отравил?

— Нет. Мне тогда было три года.

— И с тех пор тут не пролетало ни одной птицы?

Я мотаю головой.

— Вообще ни одной? Как проклятье. Проклятье отравленных птиц.

Я отпиваю глоток чая. Проклятье. До такого я пока не додумался. Хотя все очевидно. На всей нашей дыре лежит проклятье.

— Я бы тут все в белый цвет покрасила.

Я не понимаю, о чем Лена говорит.

— И повесила бы тут цветы. Папоротники. В таких кашпо. Это она явно про веранду. Я оглядываюсь назад. Карл построил веранду почти сразу, как они с Сельмой купили дом. Тогда они, наверное, еще любили друг друга, потому что через год родился мой отец. Он играл здесь, когда был маленьким. Есть фотография, где он сидит на деревянной лестнице и держит в одной руке бутылку лимонада, а в другой — сачок для бабочек. С той поры веранда сильно обветшала. Древесина покрылась пятнами и трещинами, перила качаются, а самая нижняя ступенька прогнила.

— Покажешь мне ваш сад?

Лена встает и смотрит на меня так, будто это не вопрос, а приказ.

— Здесь особо нечего смотреть, — говорю я и остаюсь сидеть в кресле.

— Мне так не кажется.

Удивительно, как ей удается делать вид, будто ничего не случилось. Похоже, ей наплевать на то, что у меня до сих пор раскалывается голова, потому что она заехала по ней дверью. Не может же она всерьез думать, что я не знаю, кто вчера забрался в квартиру Масловецки? Или она и правда не знает, что сбила с ног дверью именно меня? Там ведь темно было, да и быстро все случилось. Я размышляю, не спросить ли ее прямо.

— Так ты идешь?

Лена уже на газоне, который давно пора косить. Она улыбается мне.

Я решаю обсудить мой вопрос позднее и иду к ней. От ее волос пахнет яблоком. Хайке Борман, одна девочка из училища, тоже пользовалась таким шампунем. Она была красивой, высокомерной и глупой, но зато из хорошей семьи. Я помню ее, потому что она как-то сказала мне, что я симпатичный парень, но ничего собой не представляю. Аромат ванили, смешивающийся с теплым воздухом, наверное, идет от духов Лены или лосьона для тела. Скорее, второй вариант, потому что Лена не из тех, кто пользуется Духами.

— Мы можем просто оставить его здесь?

— Кого? A-а, Карла? Конечно. Мы же через пять минут вернемся. Понятия не имею, что ей показывать. Кроме заросших сорняками грядок, теплицы и сарая здесь ничего нет. Я иду по протоптанной узкой тропинке через луг, а потом — по мощеной дорожке, которая так заросла травой, что почти не видна. У теплицы я останавливаюсь.

— Что там растет? — спрашивает Лена.

— Ничего.

— А можно зайти?

Я начинаю задаваться вопросом, что Лена задумала. Она нагрянула сюда и ведет себя так, словно ночью ничего не случилось, а теперь еще и тащит меня в полуразвалившуюся теплицу, где сейчас явно градусов сорок и пахнет далеко не яблоками и ванилью. Ей что-то нужно от меня? Абсурдная мысль. Лене двадцать или чуть больше, и ее вряд ли может заинтересовать юнец вроде меня. Наверное, ей просто скучно. А садовое хозяйство для нее — место для игры, где тебя ждут всякие приключения, как и для меня когда-то в детстве. Может, так, а может, где-то здесь припрятаны золотые слитки, трофеи последней войны.

— Бен?

Я понимаю, что стою, держась за ручку двери, и гляжу в полумрак теплицы. Я поворачиваюсь и наверняка выгляжу глупо, потому что Лена смеется.

— Ты что, увидел внутри привидение? — спрашивает она и смотрит мимо меня, через покрашенные белым стекла теплицы.

— Привидений не бывает.

— Знаю. Я пошутила.

— А… да, — говорю я и улыбаюсь, потому что Лена тоже улыбается. — Дверь заклинило.

Дверь и правда не открывается, потому что плитки дорожки перед входом заросли толстым слоем мха и завалены пожухлой листвой. Я расчищаю проход ногой, и мне удается открыть дверь.

Когда я попадаю в теплицу, жара накрывает меня влажной пеленой. Внутри пахнет плесенью, а воздух такой спертый, что хоть топор вешай. Через стекла, выкрашенные белым, снаружи сюда пробивается слабый свет. На полу валяются черепки глиняных горшков, пустые пластиковые мешки, в которых когда-то хранились грунт и удобрения, садовый шланг и ржавый инструмент. Я отодвигаю с дороги деревянный ящик, чтобы пройти дальше.

— Почему тут больше ничего не выращивают?

— Карл теперь не может, а я не хочу.

— Ребята в пивной сказали, что ты садовник.

— Они еще не то расскажут, если подольше там посидят.

— Я хотела бы разводить кактусы. Или розы. Редкие сорта.

— Я пошел учиться только потому, что так решила моя мать. На самом деле я собираюсь работать автомехаником.

Лена берет в руки пустой домик улитки, стирает с него налипшую землю и рассматривает.

— А ты не думал о том, чтобы продать все это?

— А ты знаешь кого-то, кто готов заплатить за такое деньги? И вообще, пока Карл жив, сад не продается.

— Понимаю. Старое дерево и так далее.

— Чего?

— Ну, говорят же, что старое дерево не пересаживают.

— Если бы я выиграл в лотерею, я бы сразу пересадил Карла в дом престарелых.

— Ты шутишь, да?

— Я похож на шутника?

Лена рассматривает меня.

— Нет.

Она засовывает улитку в карман и наклоняется над раковиной, стенки которой покрыты слоем зеленых водорослей.

— Если бы у меня был дедушка, я бы с радостью о нем заботилась.

— Хочешь, подарю тебе моего?

— Не смешно, — говорит Лена, одаривая меня каким-то грустным и одновременно злым взглядом.

— Согласен. Не смешно.

Мне вдруг становится слишком жарко и нечем дышать. Я выхожу из теплицы, возвращаюсь на веранду, выпиваю стакан чая и увожу Карла с поля. Я снимаю с него шляпу и наливаю ему попить. Потом приношу из его комнаты коробку из-под печенья и журналы.

Когда я ставлю открытую коробку на стол и даю Карлу в руки журналы, на пороге появляется Лена.

— Добрый день, господин Шиллинг.

Она останавливается напротив веранды и облокачивается на перила.

— Ну как, птицы сегодня прилетали?

Сначала Карл делает такое лицо, словно он не понял вопрос, а потом, к моему огромному удивлению, открывает рот и произносит:

— Нет. Пока нет.

Обычно Карл разговаривает только с теми, кого видел минимум раз двести. Госпожа Вернике ходит к нам уже полгода и должна радоваться, если услышит от него за прием хотя бы одно целое предложение.

— Не волнуйтесь, — говорит Лена, — они еще прилетят.

— Да, — говорит Карл и снова погружается в потрошение журналов.

— Ты чинишь только машины и тракторы или велосипеды тоже? — спрашивает меня Лена, одной рукой показывая на велосипед Масловецки.

— Я не люблю велосипеды, — говорит Карл, прежде чем я успеваю что-то ответить.

Я смотрю на него и не верю своим ушам. После его реплики о «еженедельном обзоре» и сообщения о том, что у Сельмы теплые руки, это самая осмысленная фраза, сказанная им за последние несколько недель. Но еще удивительнее то, что Карл действительно не любит велосипеды. Так говорил мне отец. Когда мне исполнилось пять, он подарил мне на день рождения красный детский велосипед «Кобра». Прежде чем мне разрешили сделать на нем круг по заднему Двору, папа рассказал мне, что у него в детстве не было велосипеда, потому что его отец, то есть Карл, потерял довольно крупную сумму, вложив деньги в акции разорившейся велосипедной фабрики.

Мне снова кажется, что Карл только делает вид, будто у него ссохлись мозги. Что он просто старикан, от которого ушла жена и который замкнулся в себе из упрямства, как угрюмый рак-отшельник. И что время от времени он выдает себя, когда произносит полные предложения, связный текст, в котором есть смысл. Но я понимаю, что это бред. И что он приходит мне в голову только потому, что я слишком сильно хочу, чтобы Карл оказался нормальным. Чтобы он мог сам себя обслуживать и мне не надо было бы возиться с ним с утра до вечера.

— Эй, Бен! Как слышно? Прием-прием, — улыбается мне Лена, и ее лоб морщится от улыбки.

Я пялюсь на ямочки у нее на щеках.

— А?

— Так ты разбираешься в велосипедах?

— А что?

— С ним что-то не в порядке.

Лена подходит к велосипеду Масловецки, лежащему на траве.

Я поднимаю велосипед, переворачиваю его колесами вверх и кручу педали. Цепь и зубчатый венец полностью проржавели, а рычаг переключения передач погнулся, переднее колесо — тоже, кроме того, на нем не хватает нескольких спиц.

— Груда ржавого металла, — констатирую я.

— Сможешь починить?

— Ржавчину сниму, рычаг разогну. А вот переднее колесо нужно менять в мастерской.

— Черт. А я покататься хотела.

— Покататься? Здесь, у нас?

— Масловецки рассказал мне про какое-то озеро на карьере.

— Правда?

Я возвращаюсь в тень, на веранду. Может, это прозвучит глупо, но я считаю озеро моей собственностью. Когда я был маленьким, я купался только там, и лишь я один знаю про ковш экскаватора, лежащий на дне и похожий на череп динозавра. Однажды я брал туда Грету Людерс, чтобы научить ее плавать и похвастаться перед ней тем, как мастерски я прыгаю в воду вниз головой и ныряю, но она испугалась воды, и когда ее родители узнали, что я водил ее на карьер, ей запретили встречаться со мной.

— Ты не знаешь, там можно купаться? — спрашивает Лена. Я пожимаю плечами.

— Не знаю.

— М-да, пешком далековато будет.

Лена садится на вторую ступеньку крыльца, куда падает тень, и вертит в руках очки.

— Мы можем поехать на тук-туке, — говорю я и спрашиваю себя, зачем я предлагаю Лене это. Я же все еще зол на нее. С другой стороны, сегодня дико жарко, да и развлечений в Вингродене не так уж много, чтобы упустить представившуюся возможность.

Лена вскакивает с места.

— Правда? — кричит она и хлопает в ладоши. — Мы все втроем поедем на озеро?

Я совсем позабыл о Карле, потому что был занят тем, что пытался представить себе Лену в бикини. Разумеется, Карл с нами. Карл, вечная обуза. Взрослый ребенок, которого ни на минуту нельзя оставить одного.

— Ну да, — отвечаю я. — Через десять минут выезжаем.

16

До карьера нужно ехать сначала три километра по шоссе, а потом еще пятьсот метров по щебеночной дороге. Вокруг озера растет несколько хилых кустов и высохших деревьев, земля тут повсюду покрыта колючей желтой травой, торчащей между камнями. Фрагменты деревянного сарая и проржавевшие части транспортера — единственное, что напоминает о гравийном карьере. Широкая дорога, предназначенная для грузовиков, ведет вниз ко дну котловины, которая наполнилась водой. Карьер размером в четыре футбольных поля, а озеро — в половину поля. Посередине, в самом глубоком его месте, вода темно-синяя, почти черная, а по краям — глиняно-коричневая, точно в цвет камней. Дно круто уходит вниз где-то в метре от берега. Весной здесь полно головастиков, и для меня каждый раз загадка, как сюда попадают лягушки, чтобы отложить икринки, когда вокруг озера ничего нет — ровная высохшая земля. Последняя фура вывезла отсюда гравий семь лет назад. Тогда кто-то повесил здесь табличку «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН! ОПАСНО!», но потом она упала на землю и сгнила. Летом я приезжаю сюда минимум дважды в неделю, чтобы охладиться, и еще ни разу не видел на берегах моего личного бассейна ни души.

Сегодня впервые со мной здесь кто-то еще, кроме Карла. Странное чувство. Но приятное. Когда Лена смеется, смех эхом отражается от стен карьера, и я чувствую в животе теплое приятное покалывание. Стоило мне упомянуть про ковш, как она захотела нырнуть со мной, а глубина там четыре метра. Она плавает как рыба и может продержаться под водой без воздуха дольше, чем я.

Сейчас она лежит на пляжном полотенце и обсыхает на солнце. У нее темно-зеленый купальник, закрытый почти до самой шеи, он сидит на ней плотно и делает грудь плоской. Из фильмов и книг я знаю, что соски на груди становятся твердыми, если женщина замерзла или возбуждена, но воздух и вода в карьере теплые, и возбужденной Лена не выглядит. Да и с чего бы? Что привлекательного в костлявом старикашке и нервном неопытном юнце? Почти ничего.

Нужно реально смотреть на вещи: у меня, может, и есть кое-какие мышцы, я довольно загорелый, не слишком глуп и, если верить Хайке Борман, даже симпатичен, но мне всего шестнадцать с половиной. А Лене минимум двадцать. Четыре года — это куча времени. Между нами пропасть размером с Гранд-Каньон. Я вижу Лену на другой его стороне и могу махнуть ей рукой, но дотянуться до нее не могу. Даже если забыть про разницу в возрасте, у меня нет ни малейших шансов. У нее наверняка есть парень, какой-нибудь крутой спортсмен, на фоне которого я кажусь гномом, страдающим булимией. Готов поспорить, что он скалолаз-экстремал, потому она и возит на заднем сиденье своего «Пежо» тросы. Вероятно, Лена как раз ехала к нему: они собираются вместе в горы, залезут вдвоем в крошечную палатку и без остановки будут заниматься сексом. Я уже ненавижу этого здоровяка.

Лена переворачивается на живот. Мне жарко, я хочу купаться, но жду, пока Лена перевернется обратно. Тогда она сможет увидеть, как я прыгну в воду со скалы и сделаю сальто назад. Каждый раз, когда я сюда приезжаю, я отрабатываю новые прыжки, которые нашел в старой книжке с черно-белыми фотографиями. Прошлым летом мне пришла в голову мысль построить трамплин, три метра высотой, но я быстро понял, что это будет непросто, и передумал. О чем сейчас жалею, потому что Лену явно впечатлило бы сальто с винтом.

Я закрываю глаза и представляю, что нас с Леной выбросило на берег на далеком острове. На ней бикини из переплетенных водорослей, а я сделал себе набедренную повязку из пальмовых листьев. Каждый день мы ныряем за рыбой в кристально чистой воде лагуны, а вечерами жарим улов. Ночью мы спим в уютной пещере. Вдруг я слышу отрыжку Карла, и мои мечты лопаются, как пузырьки газа в его лимонаде. Я сажусь на полотенце и наблюдаю за тем, как дед, зажав бутылку между ног, усиленно пытается завинтить крышку. Одно то, что он сам вспомнил про питье, — маленькая сенсация. Может, его мозг и правда начал восстанавливаться. В медицине постоянно случаются подобные чудеса. Недавно я читал про мужчину, который вдруг встал на ноги после более чем десяти лет, проведенных в инвалидном кресле. Взял и встал. Какие-то там нервные окончания необъяснимым образом срослись друг с другом. Потому что в его судьбе не было записано, что он должен провести остаток жизни в инвалидной коляске. Как сказал бы Вилли, Бог захотел иначе.

Я не особо интересуюсь религией и не знаю, существует ли на самом деле старик с белой бородой, который сидит на небе и решает, кому еще можно пожить тут, внизу, а кому пора умирать. Но если Бог есть и он понимает, что такое справедливость, он мог бы устроить так, чтобы мозг Карла снова заработал и я стал бы жить своей жизнью.

Карл сидит на складном стуле, который я поставил для него в тени под большим пляжным зонтиком. Он наклонился вперед, кряхтит и сопит, но крышка все никак не насаживается на горлышко бутылки. Чем дольше я смотрю на него, тем больше сомневаюсь, что с клетками его мозга может произойти чудо. Я встаю и подхожу к нему, пока он не уронил свою коробку с бумажками с колен.

— Дай сюда, я сделаю, — говорю я, отбираю у него бутылку и крышку и завинчиваю ее.

— Спасибо, — говорит Карл. На ногах у него сандалии, он одет в шорты и рубашку с короткими рукавами. Он непременно хотел нацепить очки, которые выиграл в «Бинго», и хотя в них он похож на сбежавшего из психушки пациента, я разрешил ему.

— Хочешь помочить свои грабли? — говорю я ему.

Карл смотрит на меня так, будто я предлагаю ему полететь на луну. Он не слишком любит воду, но не боится ее. Думаю, он просто не понял меня. Еще полгода назад он бы сообразил, что я имею в виду.

— Помочить ноги в озере, — говорю я.

— О, — отвечает Карл, — нет-нет. Спасибо.

Он крепко прижимает коробку из-под печенья к груди обеими руками и улыбается.

Я знаю, что делать. Я беру пластиковый таз, который с некоторых пор вожу с собой на наши прогулки, иду к берегу и наполняю его водой. Сейчас очень жарко, поэтому я кидаю в таз несколько кубиков льда из сумки-холодильника, снимаю с Карла обувь и ставлю его ноги в таз.

— Неплохо, да?

Карл кивает.

— Да. Спасибо.

Я кладу бутылку лимонада в холодильник, достаю два пива и направляюсь к Лене, которая до сих пор лежит на животе. Она спустила бретельки купальника с плеч, чтобы кожа загорала равномерно. Волосы у нее на затылке еще мокрые. На шее, там, где начинается спина, есть родинка, размером чуть меньше конфеты «M&M’s».

— Хочешь выпить? — спрашиваю я.

Лена поворачивает ко мне голову, снимает очки и смотрит сначала на меня, а потом на бутылки.

— Пиво?

— Холодное, — отвечаю я.

— Вы здесь вообще ничего другого не пьете?

Я сажусь на землю рядом с ней. Камни теплые.

— Карл пьет лимонный лимонад. Если хочешь, на тебя тоже есть.

Лена смотрит в небо. Может, она раньше была скаутом, знает все о движении солнца и умеет определять по нему время. Или всему этому Лену научил ее потрясающий парень, тот скалолаз. Показал ей, как строить домик из снега и забираться в один спальник вдвоем. Хотя я бы с удовольствием сам обучил ее всем премудростям, например, разводить костер из веток, читать следы животных, находить на небе созвездия.

— Сколько времени? — спрашивает Лена.

Вот как можно ошибаться. Ее парень на деле оказался пустышкой. Считает себя альпинистом, а сам понятия не имеет о простейших вещах, которые нужны для жизни на природе. Я смотрю на небо и проверяю положение солнца.

— Половина четвертого, — говорю я, — плюс-минус десять минут.

Лена морщит лоб, опускает голову и смотрит на меня поверх очков.

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет. Меня отец научил. В детстве.

— Чем он занимается?

— Он был биологом.

— Был? А сейчас?

— Он умер. Восемь лет назад.

— Извини.

Какое-то время мы оба молчим. Я никогда не говорю об отце. Раньше мама все время пыталась обсудить со мной его смерть, мои чувства и тому подобный бред. Но у нее не получилось, и сейчас не получится. Он мертв, и болтовня о нем не вернет его.

— Я бы лучше выпила лимонада, — говорит Лена, даже не подозревая, как я рад, что она сменила тему. Она садится на полотенце и натягивает лямочки купальника на плечи. Капелька пота медленно стекает вниз по ее шее и исчезает в узком желобке между грудями.

Пока Лена не застукала меня за тем, что я пялюсь на нее, я встаю и приношу вторую бутылку лимонада из холодильника и бумажный стаканчик. Потом нахожу плоский ребристый камень, чтобы открыть им пиво, и делаю глоток.

— А сколько тебе лет? — спрашивает Лена, наполнив лимонадом стакан и выпив все залпом. Она снимает очки, будто хочет рассмотреть меня получше.

— Семнадцать, — говорю я.

— Масловецки сказал, тебе недавно шестнадцать стукнуло.

— Через пять месяцев мне будет семнадцать, — говорю я и твердо решаю всыпать Масловецки за такое. Интересно, что он ей еще обо мне рассказал.

— Не рановато ли для пива, а?

— Ты про возраст или про время?

— Про все. Я дождалась восемнадцати.

— Но ты же не здесь выросла.

— Нет, я выросла в городе. Но мама следила за мной, как надзирательница в тюрьме.

Лена еле заметно улыбается и ногтем отковыривает от бутылки кусок этикетки. Ногти у нее короткие, без лака, колец на руках нет.

— Я себя тут тоже как в тюрьме чувствую, с той лишь разницей, что моей матери все равно, чем я тут занимаюсь.

Я выпиваю полбутылки пива. Если Лене это не нравится — ее проблемы.

— А где она?

— Путешествует. Она певица.

— Серьезно? Оперная?

— Джазовая.

— Круто. Я ее знаю?

Я пожимаю плечами.

— Скорее, нет. У нее есть два диска, но они плохо продаются.

— Как ее зовут?

— Она поет в группе.

— Да скажи же, наконец.

— «Betty Black and the Emerald Jazz Band».

Лена смотрит мимо меня, высоко поднимает брови и закусывает губу. Потом медленно качает головой.

— Нет, никогда не слышала.

— Неудивительно.

— Я люблю джаз.

Я молчу. Лене вовсе не обязательно знать, что я ненавижу джаз. Вдруг ее парень любит джаз. Или даже играет на каком-нибудь модном инструменте, саксофоне или трубе, например. Я замечаю, что все это время складываю пирамидку из камней, прекращаю ее складывать и опрокидываю в себя оставшееся пиво.

— А тебе? — спрашиваю я через какое-то время.

— Что мне?

— Сколько тебе лет?

— У женщин такое не спрашивают.

— Прости.

Лена смеется.

— Шутка. Девятнадцать.

— Без подстав? Я хотел сказать — правда?

— А что? Я выгляжу на сорок?

— Нет-нет, не в этом дело.

— Расслабься. Ты не силен по части шуток, да?

Я пожимаю плечами.

— Просто жизнь тут не слишком веселая.

— А по мне — ничего. Деревня. Садовое хозяйство. Даже озеро. И приятная компания, разумеется.

Лена улыбается мне, наливает себе лимонада в стакан и завинчивает крышку бутылки. Бутылка опрокидывается, я хочу поймать ее и хватаю Лену за запястье. Две или три секунды я держу ее руку.

Целая вечность.

В какой-то момент я отпускаю руку. Я плохо понимаю, что со мной происходит потом. Я наклоняюсь вперед и хочу поцеловать Лену, но она отодвигается от меня и говорит что-то вроде «ой». Полный идиот, я еще и глаза умудряюсь закрыть. Когда я их открываю, я вижу лицо Лены, на котором читается удивление и, что гораздо хуже, веселье.

Время останавливается. Ситуация настолько глупая, что мне даже становится нехорошо. Я вдруг чувствую, что голова горит, возвращаются боли, о которых я уже успел забыть.

Лена насмешливо улыбается, потом встает.

— Пойдем купаться. Тебе сейчас нужно охладиться.

Она кладет очки на полотенце и идет к озеру.

Я весь горю. Пот стекает со лба в глаза. Больше всего мне хочется провалиться сквозь землю. Голова болит так, будто Лена каждую новую секунду бьет по ней дверью.

— Вставай, идем! — кричит Лена. Ее голос доносится до меня словно откуда-то издалека. С другой стороны Гранд-Каньона.

Я встаю, подхожу к Карлу, отбираю у него журналы и коробку из-под печенья, закрываю ее, выливаю воду из тазика. Надеваю кроссовки, обуваю Карла в сандалии, складываю пляжный зонтик и беру его под мышку. Я вешаю себе на плечо сумку с моей одеждой, в одной руке у меня холодильник, в другой — Карл, которого я тяну вверх по дороге.

Карл спрашивает, куда мы идем, но я не реагирую.

Лена что-то кричит, но я ничего не понимаю.

Будто кто-то бьет мне по голове молотком. От яркого дневного света нестерпимо режет глаза. Я снимаю с Карла его идиотские очки и надеваю их на себя. Дорога крутая, из-под ног летят камни. Карл все время спотыкается, мне приходится тащить его за собой, как одряхлевшего от старости осла.

Тук-тук припаркован под единственным в радиусе сотни метров деревом. Я загружаю в кабину холодильник, зонтик, сумку, таз и Карла, сажусь на мопед и завожу мотор. Пока я трогаюсь, я вижу Лену в зеркале заднего вида. Она прыгает на одной ноге, потому что успела надеть только один ботинок, а другой держит в руке. Она останавливается и размахивает в воздухе обеими руками.

Я жму на газ.

И вот уже в зеркале виден только столб пыли.

17

Дома я загоняю Карла в душ. После чего сажаю его на табуретку в его комнате и даю обклеивать стену. Он абсолютно растерян и молчит, но сейчас мне все равно. Я выпиваю пиво на кухне, потом еще одно на веранде. От пота жжет глаза, и я закрываю их, но сразу открываю, потому что перед глазами стоит недавняя сцена с Леной. Я пинаю ногой перила, которые настолько прогнили, что одна из деревяшек надламывается. После второго пинка стойка складывается пополам, перила опрокидываются и падают на газон. Я швыряю им вслед пустую бутылку, и хотя вместе с ней я запускаю в воздух всю свою ярость, она не разбивается. И гребаное небо все такое же безоблачное, а эти чертовы пчелы жужжат так, будто ничего не случилось, будто сегодня я не выставил себя полным идиотом, законченным дебилом, абсолютным лузером. Я изрыгаю проклятья в осточертевшую мне пустоту, сметаю рукой со стола карточки «Мемори» и возвращаюсь на кухню. Третья бутылка отвратительна на вкус. Но я все равно выпиваю ее. Я больше не могу находиться в доме и бегу к сараю, где стоит тук-тук. Я отвожу его подальше, чтобы Карл не услышал, как я завожу мотор. И уезжаю.

Жара не спадает. Над дорогой висит слой мерцающего воздуха. Мне кажется, что я еду в бесконечном туннеле из света. Голова — как шар, который вот-вот взорвется. Хотя я выпил немало пива, во рту пересохло, а встречный ветер не холодит кожу, каждый сантиметр ее по-прежнему горит.

Внезапно мне становится так плохо, что приходится остановиться и лечь на землю. Перед глазами все мелькает, телефонные столбы извиваются, провода вздымаются, как волны на море. Я закрываю глаза. Надо хоть немного отдохнуть, тогда через пять минут мне станет лучше, и я поеду дальше. Всего пять минут.

Я лежу в лодке и качаюсь на волнах. Вокруг тишина, даже плеска воды не слышно. Ветер стих. Не жужжат мухи. Чайки не кричат. Через некоторое время откуда-то снизу раздается шепот. Оказывается, рыбы могут разговаривать. Слова поднимаются вверх, как пузырьки воздуха, и разрываются в моей голове.

— Идиот.

— Придурок.

— Тупица.

Надо мной плывет лицо Лены, и я вытягиваю губы, чтобы поцеловать ее, но вижу перед собой вовсе не Лену, а Вилли. И Отто. И еще Курта. Я хочу наорать на них, чтобы они убирались отсюда, но рот не издает ни звука, а когда я пробую подняться, понимаю, что не могу. Даже пальцем пошевелить не могу.

Что-то ударяется в мою ногу. Я открываю глаза. Все слишком светлое. Я снова закрываю глаза.

— Эй! Просыпайся!

Еще один удар по ноге.

Я приоткрываю глаза. Свет прямо как ленточная пила, вгрызающаяся мне в череп.

— Все в порядке?

Я узнаю голос.

— Где Карл?

Надо подумать.

— Дома, — отвечаю я, как только начинаю смутно вспоминать случившееся.

Кто-то берет меня под руки, и вот я уже лежу на твердом полу крошечной темной комнатки. Я слышу рев мотора, комнатка трясется, и я снова засыпаю.

Я просыпаюсь и боюсь открыть глаза. Но все-таки открываю, заранее приготовившись к боли. Которой, однако, не чувствую. В голове легкость, только язык присох к небу. Сердце бьется так медленно, что кажется, вот-вот остановится.

Бум.

Десять секунд тишины.

Бум.

Со светлого потолка свисает белый шар, кажется, я его помню. Я поворачиваю голову и вижу сверкающее море зелени, словно я лечу над лесом. Над джунглями. Я поворачиваю голову в другую сторону. Карл сидит на своей табуретке, достает из коробки синий клочок бумаги, кисточкой наносит на него клей, прижимает к стене и прихлопывает ладонью.

Бум.

Хотя меня все еще мутит и покачивает, я сажусь. У меня мокрые волосы, и я босиком. Я пытаюсь вспомнить, как я оказался в кровати Карла, но не могу. На полу стоят мои кроссовки, рядом лежат носки. В миске, до краев наполненной водой, плавают несколько наполовину растаявших кубиков льда и тряпка. Я подхожу к Карлу и осторожно кладу ему руку на плечо. Он поворачивается ко мне, неторопливо, как в замедленной съемке. Я улыбаюсь ему.

— Бен, — говорит он и улыбается в ответ. На штанах его пижамы, белой футболке и домашнем халате почти нет следов клея, значит, я одевал его совсем недавно. Два, может, три часа назад.

Что случилось за это время? Я лихорадочно соображаю, но ничего не приходит в голову. Провал. Обрыв пленки. Черная дыра.

— Ага, кое-кто воскрес из мертвых?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Лена подходит к комоду и ставит на него поднос с двумя чашками. Потом она вырастает передо мной с одной из них в руках. Я стою неподвижно, как истукан, и смотрю на свои босые ноги.

— На, выпей, — говорит Лена.

Я обеими руками беру у нее чашку, но не отваживаюсь поднять глаза. Лена так и стоит передо мной, поэтому мне приходится сделать маленький глоток. Какая-то горячая черная гадость.

— Кофе с лимонным соком, проверенное домашнее средство.

— От чего? — спрашиваю я так тихо, что даже сам себя почти не слышу. Голос звучит так, словно я проглотил наждачную бумагу.

— Слишком много солнца. Слишком много пива, — отвечает Лена. — Не исключено, что еще и вправляет мозги незрелым юнцам.

Я сажусь на кровать. Незрелость. Это слово — как пароль, открывающий доступ к полетевшему жесткому диску моего мозга. Потихоньку воспоминания возвращаются. Картинка за картинкой, сцена за сценой, они складываются в нерезкий засвеченный фильм.

Вот черт.

Лена подходит к Карлу, который, как обычно, погружен в свою работу.

— Хотите горячего шоколада, господин Шиллинг?

Она ставит чашку на стол, почти целиком заваленный кисточками в банках из-под варенья, журналами, грязными тарелками, стаканами и мятыми фантиками от конфет.

Карл смотрит на Лену немного растерянно, но потом радостно улыбается и откладывает банку с клеем и кисточку в сторону. Хотя чашка заполнена не до краев, он берет ее осторожно и дует внутрь.

— Я добавила немного холодного молока, чтобы не было слишком горячо, — поясняет Лена.

— Спасибо, — говорит Карл и делает глоток. Теперь он улыбается еще шире. Карл обожает горячий шоколад, даже летом, и я понимаю, что слишком редко варил его деду.

Лена садится рядом со мной, что-то достает из кармана и кладет мне на коленку. Таблетка.

— Аспирин, — говорит Лена. — Половинку я тебе уже дала.

— Сколько я проспал?

Я отпиваю глоток отвратительной кофейной настойки, потому что в горле страшно пересохло.

Лена смотрит на часы.

— Почти два часа.

Я запиваю таблетку содержимым чашки.

— Как твоя голова?

— Лучше, — говорю я, — уже хорошо.

— Думаю, у тебя легкий солнечный удар.

Я пожимаю плечами, уставившись на ноги.

— В такую жару тебе лучше пить воду вместо пива.

Я киваю.

Мы смотрим на Карла, который выпивает шоколад и снова возвращается к своей стене. Ему уже приходится вытягивать руку, чтобы достать до пустых участков над головой. Скоро нужно будет принести ему высокий стул из сарая.

— Прости меня, — говорю я через некоторое время.

— Все нормально. Я уже почти не сержусь на тебя.

Я делаю еще один глоток кисло-горького варева и думаю о чудодейственном средстве Йо-Йо, которое ни разу не пробовал. Забрал ли Масловецки Йо-Йо из тюрьмы? Как там Анна? Кто теперь будет стоять за прилавком в магазине и подстригать Вилли, Хорста, Курта и всех остальных?

— Покажешь мне твою комнату?

Я возвращаюсь в реальность и смотрю на Лену.

— А?

— Твою комнату. Можно на нее посмотреть?

— Зачем?

Лена смеется.

— Потому что мне интересно, как ты живешь.

Я едва сдерживаю новый вопрос, встаю и веду Лену к двери в мою комнату. По пути я ставлю недопитую чашку на комод в коридоре.

У меня в комнате жарко, потому что я забыл задернуть занавески. Кровать, точнее — матрац на полу, не убрана. На письменном столе лежат книги, ручки, записки и тому подобный хлам. Воздух спертый, и я открываю окно.

— Ого.

Лена стоит у стены, доверху завешанной книжными полками.

— Ты все это прочел?

— Ну да, — говорю я.

— И это?

Она берет одну из книг и показывает мне. «Реки Африки».

— Да.

Лена ставит книгу на место, просматривает названия других и вынимает еще одну.

— И эту тоже?

Я смотрю на книгу. «Браззавиль-бич», роман Уильяма Бойда.

— Да.

Лена запихивает книгу обратно и берет со стола словарь «Дуден», том по немецкой орфографии.

— Вот эту явно не читал?

— Читал, но не всю. Она нужна мне для учебы.

Лена проходит вдоль полок, периодически берет в руки какую-нибудь книгу, быстро листает ее, ставит на место и достает следующую.

Я наблюдаю за ней и удивляюсь, как она умудрилась обыскать квартиру Масловецки, а в мою комнату даже не заглянула, хотя я проспал целых два часа. Правда, может быть, она только делает вид, что не заходила ко мне.

— Многовато книг для садовника.

— Я автомеханик.

— Тем более. У тебя больше книг, чем у моего дяди Георга, а он был учителем.

— Чем-то же надо занять время.

— А мне лень читать. Ужасно, да?

Я пожимаю плечами.

— Мне больше нравится смотреть фильмы.

— До ближайшего кинотеатра отсюда два часа на машине.

— Я смотрю DVD. А ты нет?

Я мотаю головой.

— Я много времени провожу на природе. Занимаюсь скалолазанием.

Лена садится на стул рядом со столом и листает словарь.

— Что ты забыла в наших краях? Здесь же нет никаких гор.

— Я ехала мимо.

— А куда?

— В Тироль.

— Откуда ты приехала?

— Сейчас? — задумалась Лена. — С острова Рюген. Смотрела на меловые скалы.

— Ты конкретно сбилась с пути.

Лена откладывает словарь и берет в руку модель моего автобуса, припаркованного между точилкой и блюдцем со скрепками.

— Я не люблю ездить по прямой, — говорит она через некоторое время. И ставит модель обратно на стол.

Мне так и хочется спросить ее, не любит ли она, случайно, вламываться в чужие дома, например в квартиру Масловецки, но я сдерживаюсь. Если я спрошу, она опять на меня обидится, будет все отрицать и уйдет. А я не хочу, чтобы она уходила.

— Йо-Йо тоже собирает DVD-диски, — говорю я, потому что больше ничего не приходит в голову.

— Бедняга. Интересно, он до сих пор в тюрьме?

— Уже ненадолго. Масловецки заберет его сегодня после обеда и привезет обратно. А вечером будут поминки. Георгия. В девять на заправке.

— Поминки?

— Ну да. Нужно помянуть человека. Так решил Масловецки.

— Гм.

Лена отклоняется на спинку стула и вытягивает ноги.

— А кто придет?

— Да все.

— Карл тоже?

— Конечно. Куда же без него.

Лена улыбается. Она подходит к карте Африки и рассматривает ее.

— Что означают красные флажки? — спрашивает она.

— Там работал мой отец, — отвечаю я.

— А черный флажок?

— Там он разбился на самолете.

— Ах… Вот я дура. Прости, что спросила.

Лена вертит глобус на комоде.

— Да ничего, — говорю я.

— Масловецки говорит, ты собрался в Африку. На автобусе.

— Ну да, когда-нибудь. Может быть.

— Не живи мечтами, а воплощай их в жизнь. Слышал такое? — Да.

— Отличный девиз, я считаю.

Лена берет с нижней полки книжку «Моби Дик».

— Ты ее читал? От корки до корки?

— Конечно.

Лена открывает книгу и погружается в чтение.

Я хочу сесть на кровать, но мне приходит в голову, что это будет выглядеть странно, и я остаюсь стоять на месте.

— Так много… слов, — бормочет Лена.

Я смеюсь.

— Ну да, целая куча.

Лена захлопывает книгу, поднимается со стула, подходит ближе и встает передо мной.

— Ты любитель слов, верно?

Я киваю. Голова снова становится горячей.

— Мне немецкий никогда не давался, — говорит Лена. — Если я пишу СМС, то делаю не меньше десяти ошибок. И никогда не помню, где надо ставить запятые.

— Немецкий очень легкий, — говорю я. — Нужно только захотеть. Нужно заниматься им. Язык — удивительная вещь.

Вот черт, я говорю совсем как старик Ломан, наш учитель немецкого.

Вдруг наступает тишина, такая, что я слышу, как дед пришлепывает бумажки к стене.

— Например, надпись у тебя на футболке, в ней ошибка, — поясняю я. Вообще-то я не собирался ничего пояснять, но тишина показалась мне неприятной. А еще я не хочу, чтобы Лена подумала, что я пялюсь на ее грудь.

— Что?

— Неточное предложение, — говорю я. — Тут написано «Я был в Вингродене и обязательно вернусь обратно». Это нелогично.

— Да?

— Да. Представь себе, что ты возвращаешься обратно… Кстати, где ты живешь?

Лена размышляет.

— В последнее время — в Берлине, — сообщает она.

— Хорошо. Ты едешь назад в Берлин и говоришь, то есть пишешь на футболке: «Я была в Вингродене и вернусь обратно». Что означает — я была в Вингродене и вернусь обратно в Берлин! Понимаешь?

Лена смотрит на меня без всякого выражения.

— По правилам надо сказать: «Я была в Вингродене и вернусь сюда снова». Потому что ты живешь в Берлине.

— Не вижу разницы.

— Еще лучше было бы написать «Я была в Вингродене и когда-нибудь снова вернусь сюда, потому что здесь так здорово». Хотя кто станет такое писать. Тем более здесь совсем не здорово.

— Гм…

Лена морщит лоб.

— Я уже объяснял Масловецки, но он не понимает.

— Я тоже.

— Можно вообще написать: «Я люблю Вингроден и обязательно вернусь сюда». Так правильно. Хотя тоже смешно, потому что никто, кроме Масловецки, не любит нашу дыру.

Знаешь, какое словосочетание получается из букв в названии?

Лена мотает головой.

— «Вроде нигде». Ужасно, да?

— А по мне — даже романтично.

Я смеюсь, как смеются над плохой шуткой.

— Что здесь романтичного?

Лена делает шаг ко мне, притягивает к себе мою голову и целует меня в губы. Ее язык касается моих губ. Ненадолго. На несколько секунд. Целая вечность. Которой мало. Но у меня все равно перехватывает дыхание, и сердце отдается где-то в горле.

— Увидимся вечером.

Лена проводит пальцем по моей щеке, разворачивается и уходит.

18

Уже в половине девятого мы с Карлом поднимаемся по наружной железной лестнице на крышу мастерской. Вилли, Отто и Курт пришли еще раньше и установили наверху длинный стол, лавки и гриль, от которого в небо идет кольцами дым. На улице до сих пор жарко и светло, но здесь дует легкий ветерок. Участок пола, на котором мы стоим, застелен досками, а под ними — листы жести. Деревянный забор ограждает площадку размером около тридцати квадратных метров от остального пространства, покрытого рубероидом и гравием. Забор — высотой по пояс, он поставлен для того, чтобы никто не подошел слишком близко к краю и не упал. Облокачиваться на перила лучше не стоит, потому что дерево гнилое, прямо как на веранде у Карла.

Крыша — единственное место в деревне с панорамным обзором, и хотя смотреть вокруг почти не на что, я все равно люблю сюда приходить. Прошлым летом мы с Масловецки частенько засиживались тут до полночи, пили пиво и гоняли мячи для гольфа, а Карл восседал на своем складном стуле и пополнял запасы синеньких бумажек. Тем же самым он занят и сейчас, с той лишь разницей, что сегодня на нем хороший костюм и он чисто выбрит. Я тоже при параде, но если бы я знал заранее, что Курт и Отто придут в рабочей одежде, не стал бы так выряжаться.

— Вы вообще знаете, по какому поводу мы сегодня собрались? — спрашиваю я этих троих.

— Прощальная вечеринка для Георгия! — выкрикивает Отто, занятый тем, чтобы повесить цветные бумажные фонарики на шнур, натянутый между пляжным зонтиком и пустым, давно не использующимся баком для воды. Фонарики он заказал у одного торговца, который продает военную форму, ордена, монеты и тому подобный хлам бывшей ГДР. Они желтые, с серпом и молотом. Отто развешивает их на все праздники, даже на Рождество; сегодня вечером, пожалуй, впервые изображенные на них мотивы имеют хоть какое-то отношение к происходящему.

— Верно, друзья! — кричит Курт. — Выпьем за здоровье нашего сумасшедшего русского!

Он осушает свой бумажный стакан и подбрасывает еще древесного угля в гриль, рядом с которым пристроился спящий Рюман.

Вилли, одетый по торжественному случаю в длинные серые брюки и черную рубашку, смотрит на меня и качает головой:

— Знаю, о чем ты сейчас думаешь, Бен. Эти двое невыносимы. Но мы-то с тобой понимаем, зачем мы тут собрались.

Он улыбается мне и продолжает расставлять свечи, сухие цветы и гипсовые фигурки ангелов по столу, на котором уже появились стопочка пластиковых тарелок для каждого, стаканчики, две миски с макаронным и картофельным салатом, корзинки с нарезанным хлебом, несколько бутылок красного вина и бумажные салфетки.

— Куда подевался Масловецки? — спрашиваю я собравшихся.

Из их болтовни вполголоса я понимаю, что Масловецки не выходил ни с кем из троих на связь. Я сажусь рядом с Карлом на складной стул и тянусь за одной из бутылок, которые лежат в жестяной ванночке со льдом. Но передумываю и наливаю себе стакан яблочного сока, который пьет Карл.

— Знаете, о чем я подумал? — спрашивает Отто после того, как он повесил последний фонарик и взял себе пива.

— Нет, — говорит Курт. — Но ты нам явно сейчас расскажешь.

— Я подумал… а не могли наши марсиане… взять и прикончить Георгия?

Боже, сегодня снова придется выслушивать этот бред!

— И зачем они это сделали? — спрашивает Курт, садится на лавку и начинает сворачивать бумажные салфетки пополам. — У них же нет мотива.

— Верно, какой тут может быть мотив, — говорит Вилли.

— Мотив есть всегда, — возражает Отто, — даже когда его нет, он все равно есть. Просто ты его не видишь.

— Ты хочешь сказать, мы его не видим? — спрашивает Курт.

— Именно, — говорит Отто, — для нас он неочевиден.

— Может, Георгий раньше был тайным агентом и имел дело с внеземными цивилизациями, — добавляет Отто.

— Или космонавтом, — говорит Курт.

— В любом случае как-то странно, что после убийства Георгия тарелка больше не появлялась, — говорит Вилли.

— Они выполнили задание, я так думаю, — говорит Отто. — Они шпионили за нами, напали и испарились.

— Господи, — бормочет Вилли.

И все трое погружаются в молчаливые раздумья.

Я отклоняюсь на спинку стула и закрываю глаза. Весь этот бред сильно напоминает мне одну из тех театральных постановок, которые Карл раньше смотрел по телевизору. Сегодня вечером я увижу ее живьем. Группа дилетантов из Вингродена сыграет скетч «Марсиане и загадочное убийство». Может, зря я не выпил пива.

К счастью, по лестнице наверх уже поднимаются Хорст и Альфонс с корзиной для белья, до краев загруженной колбасками, дюжина которых сразу же оказывается на гриле. Хорст рассказывает, как Альфонс вчера порезал себе палец, когда разделывал мясо, и разговор переходит с инопланетян-убийц на инфекции, гангрену и ампутацию.

Ровно в девять приходит Лена. Она одета в песочного цвета платье до пола, подпоясанное широким черным матерчатым ремнем, на шее у нее — деревянные бусы. Похоже, она накрасилась и что-то сделала с волосами, потому что выглядит она сногсшибательно. Стоило Лене появиться, Вилли, Отто и Курт сразу же перестали вести себя как болтливый деревенский сброд и вошли в образ болтливых Казанов. Они наперебой предлагают ей стул, бутылку пива, бокал вина и соленые палочки. Они обращают ее внимание на колбаски, на то, как декорирована крыша, и на закат. Все трое шутят и хихикают, словно мы собрались здесь не для того, чтобы помянуть Георгия, а чтобы выбрать самого резвого самца сезона. Даже Вилли, который совсем недавно делал вид, что морально превосходит Курта и Отто, в присутствии Лены мутировал в льстивого шута. Только Хорст и Альфонс ведут себя сдержанно, ну, и Карл, конечно. Он, к моему удивлению, отложил свою коробку и журналы и полностью сосредоточился на всем происходящем вокруг него. Лицо у него довольное, и я почти завидую тому, что его голова фильтрует внешние сигналы и избавляет его от необходимости понимать все сказанное этими идиотами.

Через полчаса суматоха, вызванная приходом Лены, начинает утихать. Все сидят за столом и едят колбаски с салатом и хлебом из пластиковых тарелок и пьют пиво, вино или яблочный сок из бумажных стаканчиков. Последние проблески света еще видны над горизонтом: светлая полоса, чуть выше — розовая, а потом синяя. Фонарики похожи на светящиеся планеты, нанизанные на ось, вокруг них вьются мотыльки, иногда крошечные искорки вылетают в небо и гаснут. В воздухе пахнет костром и подгоревшим жиром. Сейчас, когда все заняты только тем, чтобы набить себе брюхо, и лишь изредка обмениваются, причавкивая, довольными репликами, атмосфера становится почти торжественной.

— А где же Масловецки и Йо-Йо? — спрашивает Лена через некоторое время.

— И правда! — выкрикивает Отто. — Куда они подевались?

— Может, возникли проблемы в участке, — считает Вилли.

— Давайте позвоним ему и спросим.

Предложение Лены вызывает всеобщее смущение.

— У нас нет телефонов, — поясняю я.

— У Масловецки есть, — говорит Курт. — А у нас нет.

— У меня тоже есть, — сообщает Вилли. — Вот только батарейка села.

— Аккумулятор, — поправляет Хорст.

— В мастерской есть телефон, — говорит Вилли.

— Но контора заперта, — добавляет Отто.

— Я знаю, где лежит ключ, — сообщаю я.

— Есть другой вариант.

Лена достает из переднего кармана платья мобильный-раскладушку и открывает его.

— Кто-нибудь знает номер Масловецки?

Снова всеобщее смущение и молчание. Мы здесь очень редко звоним куда-то. Друг другу вообще не звоним, потому что почти каждый вечер видимся в «Белой лошади». На Рождество все звонят своим родственниками, из которых редко кто выбирался сюда на праздники. Единственные, кто время от времени звонит мне, — это мама, госпожа Вернике и врач Карла.

— Секундочку! — вдруг вскрикивает Курт, достает из заднего кармана своего комбинезона потертый кошелек, ищет по всем отделениям и в итоге радостно предъявляет нам бумажку. — Вот номер!

Он передает записку Вилли, а тот дальше — Отто. Они так осторожно берут ее в руки, будто речь идет о ценном историческом документе.

Лена набирает номер и подносит телефон к уху. Отто, Курт, Вилли, Хорст и Альфонс смотрят на нее во все глаза. Как дети в ожидании фокуса.

— Да? Алло? — Да, это я, Лена! — Спасибо, хорошо. Мы тут все сидим на крыше мастерской, и не хватает только вас и Йо-Йо! — Что? — Где?

Лена обращается к нам.

— Они недалеко от Штрерица.

Все кричат наперебой, пытаясь сообщить Лене, что Штрериц находится примерно в двадцати пяти километрах отсюда в направлении Кремберга.

— Через пятнадцать минут? Да, отлично! Что? Бен? Да, он здесь. Минуточку. До встречи.

Лена протягивает мне телефон.

— Он хочет поговорить с тобой.

Я беру у нее трубку и подношу ее к уху.

— Да?

— Бен? Это ты?

— Да.

— Послушай, сейчас ты должен делать вид, что мы с тобой просто разговариваем, ладно?

— Да.

Я встаю из-за стола и поворачиваюсь к остальным спиной.

— Я совсем рядом, в сарае на поле. Йо-Йо со мной. Мы достали тарелку! Бен? Ты меня слышишь?

— Да.

— Говори нормально, а не только «да»! Иначе они что-нибудь заподозрят!

Я поворачиваюсь к сидящим за столом. Они перестали есть и пить и ждут новостей от Масловецки. Даже Карл смотрит на меня своим особым взглядом, выражающим бурное негодование, словно от нашего разговора зависит его жизнь.

— Просто отлично! — говорю я и выдавливаю из себя улыбку. Остальные улыбаются мне в ответ, и Карл тоже.

— Сейчас мы запустим тарелку! Через десять минут я буду у вас! Проследи, чтобы малышка не напилась! Она должна быть трезвой, когда увидит НЛО!

— Ясно. И будьте осторожны.

— Что ты несешь, Бен? — шипит Масловецки мне в ухо.

— Я говорю, не зевай за рулем!

Я отключаюсь и возвращаю телефон Лене.

— Ну как? Они выпустили Йо-Йо из тюрьмы? — спрашивает Курт.

— Да, — отвечаю я, — все в порядке.

Все радуются и выпивают по такому случаю. Хотя Карл ничего не понял, на его лице читается облегчение, и он подставляет свой стакан каждому, кто хочет с ним чокнуться.

Между тем солнце село, и небо стало темно-синим. Зажглись несколько звезд. Я забираю у Карла пустую тарелку и пластиковые приборы, вытаскиваю из-за воротника его рубашки салфетку и бросаю все это в мусорное ведро.

Лена подходит ко мне. В одной руке у нее стакан с красным вином, в другой — кусочек хлеба.

— Как твоя голова?

— Спасибо, хорошо.

— Милое местечко.

— М-м.

— Георгий был твоим другом?

— Я бы так не сказал. Вообще-то я почти не знал его.

— Думаешь, его убила Анна?

— Чушь. Он сам себя убил. Георгий был болен. Депрессия. Ты бы видела порезы у него на руках.

Лена отпивает глоток вина и смотрит в поле. Если бы было не так темно и у нее было орлиное зрение, она бы заметила Масловецки и Йо-Йо, которые как раз сейчас наполняют тарелку гелием. Но сегодня новолуние, с востока к нам тянет все новые облака, и вокруг так темно, что даже сарай в поле не разглядеть.

— Эй, Бен! Идите сюда!

Отто машет нам и явно хочет, чтобы мы вернулись за стол.

— Сфотографируемся! — кричит Курт и приглаживает ладонью остатки волос на голове.

Мы с Леной встаем между Хорстом и Куртом за скамейкой, на которой сидят Альфонс и Карл. За нашей спиной покачиваются на ветру фонарики.

— Может, подождем Масловецки и Йо-Йо? — спрашивает Вилли и кладет Курту руку на плечо.

— Да ладно, — говорит Отто и подносит дешевую камеру к лицу. — Я сперва просто попробую.

Он делает шаг назад и садится на корточки.

— А теперь все дружно сказали «фе-е-е-ерма»!

Хотя я чувствую себя идиотом, я послушно повторяю «ферма» в общем хоре.

— Фе-е-е-ерма!

На слоге «фе-е-е» Отто жмет на кнопку и встает в полный рост.

— Вспышки не было! Вы видели вспышку? Вроде она не сработала?

— Не сработала, — подтверждает Курт.

— Вспышки не было, — говорит Вилли. Он смотрит на нас с Леной. — Вы видели вспышку?

Я мотаю головой. Даже крот с завязанными глазами увидел бы, что вспышка не сработала.

— Нет, — говорит Лена.

— Вторая попытка, — говорит Отто и садится на корточки. — На счет «три». Раз, два, три!

— Фе-е-е-ерма!

Снова никакой вспышки.

— Чертова мыльница, ты посмотри! — кричит Отто, трясет камеру и бьет по корпусу рукой.

— Потому их и называют одноразовыми, — поясняет Курт и достает еще одно холодное пиво.

Хорст садится рядом с отцом, Вилли театрально вздыхает, а я сажаю Карла обратно на его складной стул.

Лена подходит к Отто, который как сумасшедший жмет на кнопку.

— Можно я посмотрю?

Она берет у Отто камеру и рассматривает ее.

— Ого. Да это музейный экспонат.

— Она еще с моей свадьбы. В 95-м.

Лена улыбается.

— Отжила свое.

Отто кивает и забирает у Лены камеру. Он вертит в руках маленький пластиковый аппарат и шумно выдыхает.

— Хильтруд живет в Золингене. У нее там другой. Дизайнер по интерьерам.

С улицы доносится протяжный гудок, сразу же раздается визг тормозов, и громко хлопает дверца.

— Это Масловецки и Йо-Йо! — кричит Курт.

Лена даже не догадывается, как ей повезло. Если Отто начинает рассказывать о разводе, можно либо смириться с судьбой, либо притвориться мертвым. Правда, я пережил это всего лишь раз, но одного раза хватило. Теперь я знаю все о его браке, его бывшей жене и подлых махинациях адвокатов при разводе. Еще я знаю, чем занимается дизайнер по интерьерам, хотя никогда не интересовался такими вещами.

И вот Масловецки появляется на крыше, весь мокрый от пота и запыхавшийся, но в отличном настроении.

— Всем привет! — кричит он, ставит деревянный ящик на стол и вытирает платком лоб. Он хлопает Отто и Виллик по плечу, делает вид, что собирается шутки ради ткнуть Хорста в живот, одним махом опрокидывает в себя пиво, которое подает ему Курт, и только заметив Лену, начинает вести себя как взрослый мужчина. Он снимает шляпу и берет ее руку.

— Лена, как чудесно, что сегодня вечером вы оказали нам честь и пришли сюда.

Лена выглядит немного удивленной и смущенной, но дает пожать себе руку.

— Ну что вы, — говорит она.

Масловецки демонстрирует легкий поклон, подбрасывает шляпу в воздух и кричит:

— Почему я не слышу музыки?

— Но где Йо-Йо? — спрашивает Вилли.

Масловецки издает глубокий вздох. Готов поспорить, он отрепетировал в машине то, что сейчас скажет.

— Я вынужден сообщить вам, друзья, что Йо-Йо не сможет прийти, — бормочет он так тихо, что Хорсту приходится повторить его слова своему отцу.

Новость вызывает разочарованные ахи и охи и целое море вопросов. Я тоже делаю вид, что огорчен. Только Карл сидит на своем стуле и продолжает улыбаться, потому что минуту назад Масловецки ущипнул его за щеку.

— Все случившееся очень расстроило его, — объясняет Масловецки. — Он до сих пор не может прийти в себя и просто не в состоянии провести сегодняшний вечер вместе с нами. Надеюсь, вы понимаете.

Все бормочут что-то одобрительное.

— Где он сейчас? — спрашивает Хорст.

Масловецки, конечно, ждал такого вопроса.

— В отеле в Штрерице.

— В Штрерице есть отель? — удивляется Курт.

— Ну, скорее, маленькая гостиница. Но там Йо-Йо сможет отдохнуть спокойно.

Масловецки смотрит на часы.

— Ну а мы с вами посвятим остаток вечера нашему дорогому другу Георгию Булатову, царствие ему небесное.

— Аминь, — бормочет Вилли и крестится.

«Аминь» стал своего рода сигнальным выстрелом. Компания сразу оживилась. И вот уже Хорст помогает Альфонсу достать из чехла аккордеон и кладет ему подушку под попу. Отто меняет догоревшие свечи в фонариках на новые, а Курт отправляет на гриль следующую партию колбасок. Порыв ветра кружит над столом салфетки и уносит несколько штук с собой. Они танцуют в воздухе, как белые летучие мыши, а потом исчезают в темноте.

Когда Альфонс растягивает гармонь, инструмент издает протяжный жалобный звук — многоголосый вздох, радостный и грустный одновременно, как щебетание птицы в клетке. Тогда Альфонс закрывает глаза и начинает играть. Первая песня привезена им из России, где он солдатом попал в плен в шестнадцать лет. Очень печальная песня, и если бы с нами был Петр, он бы точно зарыдал.

Масловецки открывает ящик, в котором обнаруживаются бутылка и дюжина стопок с золотой каемочкой.

— Самая хорошая водка, какую только удалось раздобыть, — поясняет он и ставит бутылку на стол. — Как раз то, что надо, чтобы выпить за Георгия.

Он отвинчивает крышку и наполняет восемь стопок.

Чтобы Карл не чувствовал себя обделенным, я наливаю для него в стопку яблочного сока. Когда песня заканчивается, все разбирают свои стопки и выжидательно смотрят на Масловецки. Это первая за долгое время смерть в деревне, и каждый из нас, даже Лена, считает, что сейчас Масловецки должен сказать речь. От порывов ветра шуршит мусор в ведре и качаются фонарики. Такое впечатление, будто мы стоим на палубе корабля и ждем, когда будет говорить капитан.

Масловецки незаметно смотрит на часы, откашливается и набирает побольше воздуха в легкие.

— Дорогие друзья, — начинает он, — повод, который собрал нас здесь, отнюдь не радостный. Но мы не будем грустить. Мы просто вспомним Георгия.

Он делает паузу и смотрит на собравшихся.

— Для каждого из нас Георгий был разным, — продолжает Масловецки. — Те, кто познакомился с ним, когда он только приехал сюда, больше десяти лет назад, помнят того худощавого молодого человека, приветливого и отзывчивого, но и очень робкого и молчаливого. Все знали, что Георгий воевал в Чечне, но я думаю, что никто из нас даже представить себе не мог, какие ужасы он там пережил. Анна самоотверженно заботилась о Георгии, но даже ее любовь и забота не смогли помочь ему избавиться от призраков прошлого. Ее преданность не спасла его и от пьянства. Как не могла уберечь от попыток свести счеты с жизнью во искупление грехов, совершенных на войне. На войне, на которую родина…

— Господи! — вдруг кричит Отто, показывая куда-то рукой. — Там!

Мы все смотрим туда, куда он показывает.

А там — оно.

Разноцветные огоньки НЛО мерцают, пока тарелка медленно поднимается в воздух. Я никогда не одобрял план Масловецки, но сейчас, когда НЛО плывет по небу, как светящийся корабль по ночному морю, я не могу не наслаждаться красотой зрелища.

Остальные тоже под впечатлением. Как в трансе, Отто и Курт опрокидывают в себя по стопке водки. Даже Рюман, налопавшийся колбасок до отвала и налакавшийся пива, неотрывно смотрит вдаль, тихонько скуля. Карл встает со стула и следит за тарелкой, открыв рот.

— Куда они летят? — спрашивает Курт.

— Думаю, они улетают, — отвечает Хорст.

— Жаль, — говорит Вилли и поднимает руку, готовый помахать вслед тарелке.

Я выпиваю мою водку и как можно незаметней вынимаю из кармана подаренный мне отцом на десятилетие маленький бинокль, чтобы лучше все рассмотреть. Стоит мне только навести резкость, как я вижу крошечную фигурку, висящую в двадцати-тридцати метрах под взлетающей все выше тарелкой. Очевидно, это Йо-Йо, и у него большие проблемы. Вообще-то он должен был вести тарелку с земли на тросе, но сейчас он молотит по воздуху руками и ногами, как каскадер, которого уносит в небо воздушный шар. Если бы он не был так далеко, мы бы явно услышали, как он орет во всю глотку.

— Они улетают от нас, — шепчет Вилли и опрокидывает свою стопку.

— Еще посмотрим, — говорит Отто.

— Кому сказать, не поверят, — бормочет Лена.

— А вы сфотографируйте! — кричит Масловецки, который еще пять секунд назад завороженно смотрел на свое собственное произведение, а теперь вспомнил, что оно должно попасть на первые полосы газет.

— Я не взяла фотоаппарат, — говорит Лена, не сводя глаз с НЛО, которое увеличивает скорость пропорционально набору высоты.

— Как? — кричит Масловецки. — Почему?

Лена поворачивается к нему.

— Я же не рассчитывала сегодня ночью увидеть НЛО!

— Мы уже несколько дней только о нем и говорим!

Голос Масловецки почти срывается, он даже проливает свою водку, потому что явно забыл о том, что держит в руках стопку.

— Как вы можете не носить с собой оборудование?

Лена уставилась на Масловецки. Думаю, она размышляет о том, в своем ли он уме. И откуда он знает про оборудование для фотосъемки. Она залпом выпивает водку, бросает стопку на пол и бежит вниз по лестнице.

— Вы куда? — кричит Масловецки ей вслед.

— Куда-куда! — отвечает Лена, перепрыгивает через последние ступеньки и мчится в направлении «Белой лошади».

— Как она могла забыть свою чертову камеру? — рявкает Масловецки так громко, что все, включая Карла, удивленно смотрят на него, а Рюман рычит. — Она же журналистка, черт побери!

— А мне она сказала, что она психотерапевт, — говорит Вилли.

— И училась на медсестру, — добавляет Курт.

— Это просто прикрытие, идиоты! Она здесь из-за НЛО!

Масловецки машет руками в направлении своего светящегося в небе творения, которое улетает все дальше и дальше.

Я украдкой подношу бинокль к глазам. Йо-Йо почти не видно. На такой высоте должен дуть сильный ветер, и если НЛО будет продолжать подниматься, то скоро исчезнет в облаках, и Йо-Йо вместе с ним.

— Масловецки! На вот, посмотри!

Я протягиваю ему бинокль, и он вырывает его у меня из рук.

— Вот черт… — произносит он слабым голосом. — Черт бы тебя побрал…

— Что такое?

Отто подходит к ограждению, будто отсюда он сможет лучше видеть тарелку.

— Они возвращаются?

Он протирает стекла очков о куртку и надевает очки.

— Можно мне тоже посмотреть в бинокль?

— Нет, нельзя! — рычит на него Масловецки.

— Катушку опять заело? — шепчу я Масловецки. Масловецки на секунду застывает в неподвижности. Потом начинает нарезать круги по крыше, подлетает к лестнице, с грохотом сбегает вниз по ступенькам и несется к машине.

Я подхожу к краю крыши и наклоняюсь через ограждение, чтобы видеть, что происходит внизу.

— Что ты задумал? — ору я вслед Масловецки. Но он уже на полной скорости мчится по дороге.

— Он спятил? — спрашивает Хорст обеспокоенно, не сводя глаз с фар, пока они не исчезают вдали.

— Спятил? — повторяю я. — Разве он когда-нибудь был нормальным?

Отто, Курт, Вилли, Альфонс и Карл так и стоят, не шелохнувшись, вытянув шеи и уставившись в небо, хотя тарелка давно растворилась в облаках. Хорошо, что есть ограждение, иначе эти пятеро давно бы свалились с крыши, как лунатики.

Я беру Карла за руку и подвожу его к стулу. Он садится, но продолжает смотреть вперед широко открытыми от удивления глазами.

— Фейерверк, — говорит он.

— Красиво было, да?

Хотя ночной воздух теплый и сухой, я укрываю ему ноги шерстяным пледом. Карл так растерян, что даже забывает сказать свое «спасибо».

— Хорст! Вилли! Присмотрите за Карлом!

— Куда ты собрался? — спрашивает Хорст.

— За Масловецки!

— Зачем? — спрашивает Вилли.

— Вы присмотрите за ним, да?

— Конечно, — отвечает Хорст.

— Ну да, — говорит Вилли.

Я бегу вниз по лестнице, открываю дверь мастерской и включаю свет. Вообще я люблю мигание неоновых ламп, когда они зажигаются, но сейчас они напоминают мне огни этой чертовой тарелки. Я поднимаю капот «Пежо», фиксирую его и начинаю устранять последствия Лениных манипуляций. Потом ищу в бардачке, за солнцезащитным козырьком и в кармане дверцы запасной ключ, но не нахожу. Только я собираюсь залезть под сиденье и высвободить нужные кабели, чтобы замкнуть их, в мастерской появляется Лена. Она переоделась в серые спортивные штаны и красную футболку с капюшоном. На плече у нее черная сумка, в которой явно лежит камера.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает она.

— Где ключи?

— В номере. А что? Что ты задумал?

— Мне надо догнать Масловецки!

— Зачем?

— Надо, и все!

— Может, лучше взять вон ту машину.

Лена показывает на эвакуатор, стоящий на парковке.

— Нет, она выдает максимум сорок километров в час, и уже через десять минут вскипает охлаждающая жидкость! Принеси ключи, пожалуйста!

— Тарелка давно улетела. И потом, Луизе тяжело больна, разве не так?

— Я подлечил ее.

— Ты хочешь сказать — прооперировал. Когда?

— Только что.

Лена подходит ближе.

— Подвезли донорский орган?

Я киваю.

— И ты его пересадил?

— Да!

Лена встает рядом со мной и рассматривает пространство под капотом.

— И где же рана?

Я показываю на генератор.

— Там.

— Но он же старый.

Я стараюсь сдерживаться, но все-таки срываюсь.

— Да, старый! — рявкаю я на Лену. — Запчасти не понадобились! Нужно было просто закрепить кабели и выпрямить свечи зажигания! Да ты сама все знаешь! А сейчас принеси, пожалуйста, эти чертовы ключи!

Лена смотрит на меня во все глаза.

— Ты это о чем? — спрашивает она, после того как к ней возвращается дар речи. — Что еще я знаю сама?

— Да ладно тебе!

Я убираю подпорку и опускаю капот.

— Ты разыграла сцену с поломкой. А мы сделали вид, что купились!

— Что ты такое говоришь?

Я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы не взорваться.

— Ты что, нас за идиотов держишь? — спрашиваю я, стараясь сохранять максимальное спокойствие. — Ты правда думаешь, что мы с Масловецки не знаем, зачем ты сюда приехала?

Лицо Лены вдруг становится белым. Она открывает рот, но не может сказать ни звука.

— И что это ты вломилась в квартиру Масловецки? И заехала мне дверью по голове?

— Я не специально, — бормочет Лена и опускает голову.

У меня вырывается смех, хотя смеяться хочется меньше всего. Ссора с Леной мне совсем не нужна. Я подхожу к станку и вытираю руки тряпкой. А потом поворачиваюсь к ней.

— Но ты не единственная, кто врет, — говорю я, стараясь придать своему голосу примирительный тон. — Вся эта история с НЛО — просто шоу. Производства Масловецки. И если бы чертову ручку не заклинило, тарелка бы еще над нами покружилась. Ты бы принесла фотоаппарат, сделала бы фотографии и написала бы статью. А через несколько дней мир узнал бы о Вингродене.

Лена смотрит на меня и морщит лоб.

— Статью?

— Для начала. Потом сюда бы хлынули журналисты. Согласно плану Масловецки.

— Журналисты? Вы думаете, я… журналистка?

— Или внештатная сотрудница, я не знаю.

— Я не работаю в газете.

— Неужели? А зачем ты тогда приехала в нашу дыру?

— Точно не из-за тарелки.

— А зачем тогда?

— Я не могу тебе сказать.

Больше всего мне сейчас хочется взять Лену в оборот и задавать ей вопросы до тех пор, пока она мне все не расскажет, но внезапно я чувствую смертельную усталость. И лучше всего было бы забрать Карла и поехать домой, лечь в кровать и долго-долго спать. Если бы у меня перед глазами не стояло, как Йо-Йо, хватаясь за трос, исчезает в темноте, я бы именно так и сделал. Вместо этого я выхожу на улицу и иду к тук-туку. Ветер стал слабее, сегодня ночью уже не будет дождя.

— Бен!

Я слышу голос Лены, но не оборачиваюсь. Вся эта болтовня еще больше злит меня. Я жму на педали, завожу мотор и уезжаю. Возможно, Йо-Йо сейчас где-нибудь над открытым морем или над территорией Польши. Даже если я никак не могу ему помочь, я все равно должен что-то делать.

И потом, я не могу бросить Масловецки одного.

19

Когда я возвращаюсь обратно, на часах уже половина третьего ночи. Я ставлю тук-тук перед открытыми воротами мастерской и поднимаюсь по лестнице на крышу. Свечи в фонариках больше не горят. Рюман свернулся калачиком под грилем, от которого еще идет тепло, и дергает ушами во сне. Курт растянулся на лавке, Вилли — на шерстяном пледе прямо на прибранном столе.

Когда я понимаю, что Карла нет на стуле, сердце почти перестает биться.

Я трясу Вилли за плечо и бью ногой по лавке.

— Где Карл? — ору я.

Оба подскакивают, как от укуса тарантула. Курт падает с лавки и пялится на меня широко открытыми глазами. Вилли, кряхтя, садится на столе. Рюман только ненадолго поднимает голову, бросает на меня сонный взгляд и опять засыпает.

— Где Карл? — реву я снова.

Вилли морщится, будто я включил свет, и трет глаза.

— Дома, — говорит он осипшим голосом.

— Дома? Что это значит?

— Лена сказала, что ему будет лучше ночевать в своей кровати, — отвечает Курт. Прядь волос свисает ему на лицо, и он убирает ее назад рукой. — Хорст отвез их на тракторе к вам домой.

Я сажусь на стул. Ноги вдруг становятся ватными, мне хочется пить, и я устал как собака.

— Он наверняка давно уже спит, — говорит Вилли.

Курт отпивает из почти пустой бутылки водки, наливает в стакан яблочный сок и протягивает мне.

— Ну ты меня и напугал, — говорит он.

— Вы меня тоже, ребята, — отвечаю я. — Я думал, вы уснули, а Карл пропал.

Я залпом выпиваю весь сок.

— Хочешь еще? — спрашивает Курт.

Я мотаю головой.

— Отто сидит дома у телефона, — сообщает Вилли. — Он каждые десять минут звонит Масловецки на мобильный и приедет сюда, как только дозвонится.

Курт опускается на стул.

— Пока результата нет.

— Я доехал до Зельгхайма, — рассказываю я, — никаких следов Масловецки.

— А тарелка? — спрашивает Вилли. — Ты ее больше не видел?

Я тяжело вздыхаю. Такое чувство, что меня оставляют последние силы. Я запрокидываю голову назад, на несколько секунд закрываю глаза и снова открываю. Облаков стало меньше, они висят неподвижно. Через два с половиной часа взойдет солнце.

Я набираю полные легкие воздуха и смотрю на Вилли и Курта.

— НЛО… — говорю я. — Его на самом деле нет.

Курт и Вилли ждут продолжения, но я не знаю, что сказать.

— Но мы же его видели, — говорит Курт наконец.

Вилли кивает.

— Весьма отчетливо.

Я наклоняюсь вперед и еще раз глубоко вдыхаю и выдыхаю.

— Вы видели ненастоящее НЛО, — говорю я, собравшись с духом. — И сегодня, и несколько дней назад. Это были модели. Масловецки построил их, чтобы… он хотел, чтобы вы думали, будто видели настоящую тарелку.

Курт и Вилли молча смотрят на меня.

— Он хотел, чтобы вы… чтобы ваш рассказ звучал убедительно, когда вас будут расспрашивать журналисты.

Я делаю паузу и откидываюсь на спинку стула. С тайной покончено. Не могу сказать, что теперь я чувствую себя хорошо, но все-таки лучше, не так хреново, как недавно.

— Вы же знаете Масловецки, — продолжаю я. — Он всегда хотел помочь Вингродену. И вам.

Вилли первым приходит в себя.

— Так значит, все это… представление?

Я киваю.

— Масловецки сам построил НЛО? — спрашивает Курт. — Да.

— И ты знал про его план? — спрашивает Вилли.

— Да, — отвечаю я и понимаю, что краснею. — И Йо-Йо тоже.

Курт не верит и качает головой.

— Ну и ну, — говорит он тихо и треплет морду Рюмана, усевшегося рядом с ним.

— Да, ребята, а мы-то с вами купились.

Вилли смотрит мимо меня в пустоту и немного кривит рот, будто ему не хватает сил, чтобы нормально улыбнуться.

— Понимаю, с вами обошлись нехорошо, — говорю я. — Но это еще не самое худшее. Сегодня чертова тарелка утащила за собой Йо-Йо.

— Что? — кричит Курт так громко, что Рюман вздрагивает.

— Господи помилуй, — бормочет Вилли.

И я рассказываю им всю историю от начала до конца.

Почти в половине четвертого я приезжаю домой. Я ставлю тук-тук перед сараем и захожу в дом, стараясь не шуметь. Сначала заглядываю в комнату Карла. Маленькая настольная лампа на комоде горит. Карл лежит в постели и спит. Я так устал, что еле держусь на ногах. Я уже собираюсь закрыть дверь, но тут замечаю Лену, которая пристроилась на коврике у кровати и тоже спит. Я осторожно подхожу поближе и задерживаю дыхание, чтобы не разбудить ее. Она сняла кроссовки, штаны и футболку с капюшоном, и теперь на ней только белая майка и трусики. Некоторое время я неподвижно стою перед ней и рассматриваю ее. Наконец я выхожу из комнаты и иду к себе.

Усилием воли я снимаю ботинки, носки, штаны, футболку и рубашку и валюсь на постель. Об этом моменте я мечтал всю ночь, пока колесил по дорогам.

И вот я лежу в кровати и не могу уснуть.

Хотя страшно устал. Тело налилось свинцом, в ушах стоит рев мотора моего мопеда. Тишина вокруг кажется какой-то устрашающей.

Из головы не выходит разговор с Куртом и Вилли. Оба никак этого не показали, но их явно не обрадовало, что их друг так надул их. Я попросил их рассказать обо всем Отто, Хорсту и Альфонсу и позвонить мне, когда они найдут Масловецки или он сам выйдет на связь, в любое время дня или ночи. Дверь в комнату я закрыл неплотно, чтобы услышать, если в гостиной зазвонит телефон.

Я ругаю себя за то, что рассказал им про НЛО. Возможно, Масловецки уже нашел Йо-Йо, и они спрятали тарелку или запихали ее в машину и возвращаются домой. Если бы я промолчал, все бы сейчас были уверены в ее существовании на сто процентов. Даже Лена ни о чем не догадывалась.

Пока я не сказал ей правду.

Масловецки мне голову оторвет.

Я встаю, иду в ванную комнату и умываю лицо холодной водой. Может, и правда стоило придержать язык и подождать. Конечно, план посадить тарелку рядом со старой фабрикой, полить место посадки химикатами и поджечь не удался. Однако вплоть до сегодняшнего дня шестеро взрослых и большей частью трезвых людей верили в существование тарелки. И тут я, как последний идиот, украл у них эту мечту, просто потому, что устал от вранья.

Мне никак не заснуть, поэтому я снова иду в ванную и чищу зубы. Потом набираю в ванну холодной воды и ставлю в нее ноги. Я где-то читал, что холодная ванна для ног помогает уснуть.

Пора перестать упрекать себя. Вся эта история с НЛО, прессой и туристами с самого начала была обречена на провал. И если Масловецки еще не совсем рехнулся, он не может со мной не согласиться. Он, конечно, абсолютный ребенок, аферист и фантазер, но не дурак. Понимает, когда игра проиграна и пора думать о том, как сократить ущерб.

Я вытираю ноги и возвращаюсь в кровать.

Мысль о том, что Лена всего в нескольких метрах от меня, тоже явно не способствует засыпанию. Я спрашиваю себя, что, если она действительно не журналистка? И зачем она тогда приехала в Вингроден, если не ради тарелки? Если она сбилась с пути, то почему решила разыграть сцену с поломкой?

Наконец глаза закрываются сами. Я больше не хочу думать. Нужно уметь отключать мозг, как мотор. Повернул ключ — и все. Иногда в качестве ключа выступает пиво. Если выпить достаточно, мозг сам уходит на покой.

До холодильника с пивом всего десять шагов. Но я словно потяжелел тонн на сто и не могу пошевелить ногами. За окном становится все светлее, а в моей голове — наоборот.

Я утопаю в моем матраце, как мертвый мамонт в болоте, и вдруг слышу голос.

— Бен?

Это Лена. Значит, я уже сплю.

Она ложится рядом, совсем близко. Ее рука дотрагивается до моего лба, проходится по волосам.

Я не сплю.

— Что с Масловецки и Йо-Йо? — шепчет Лена.

— Не знаю, — отвечаю я тихо. Голос звучит, словно откуда-то очень издалека. — Я их не нашел.

Лена вздыхает, ее дыхание долетает до моего лица. Потом она целует меня в шею, в щеку, в подбородок, в губы.

Я не хочу тонуть в болоте.

Не хочу быть мертвым мамонтом.

Не сейчас.

20

Комната залита светом. Он проникает сквозь занавески и мои сомкнутые веки. Я знаю, пора открыть глаза и встать, но я не могу пошевелить даже мизинцем. Мне тепло, хотя во сне я загнал одеяло куда-то в ноги. Я слышу сверчков, из открытого окна доносится их стрекотание. Во рту пересохло. Я бы сейчас отдал рулевое колесо моего автобуса за стакан воды.

Медленно, очень медленно я вспоминаю события прошедшей ночи. В памяти всплывают размытые картинки. Йо-Йо, извивающийся на тросе, как рыба на крючке. Масловецки, бросившийся в погоню за тарелкой, хотя она давно скрылась из вида и затерялась в облаках. Дорога в свете фар моего мопеда. Лица Курта и Вилли, когда я им все рассказал.

Лена, которая лежит у кровати Карла и спит.

Лена!

Я так резко сажусь на постели, что голова кружится. Глаза — как узкие щелочки. Я скатываюсь с матраца, ковыляю в ванную и подставляю голову под холодную воду.

Этот тип в зеркале кажется мне знакомым.

На кухне я завариваю себе растворимый кофе и стоя выпиваю его. Потом иду в комнату Карла и открываю дверь. Карл, в пижаме и халате, сидит на табуретке. Волосы у него расчесаны, на ногах — тапочки. Только пальцы в клее, и к штанам пижамы прилипло несколько синих бумажек. Ему каждый раз приходится далеко тянуться, чтобы наклеить бумажку на стену. Я подхожу к нему и смотрю на него, пока он меня не заметит.

— Доброе утро, Карл.

— Доброе, Бен.

Карл смотрит на меня сияющим взглядом и снова возвращается к работе.

— А где Лена?

Карл поворачивается ко мне и смотрит так, будто не понял меня.

— Лена. Она ночевала здесь. Она ушла?

— Не знаю, — говорит Карл наконец.

— Это она тебя причесала?

Я показываю на его волосы.

Карл закатывает глаза и на секунду задумывается.

— Да.

Я разглядываю стену, две трети которой уже заклеено синими бумажками.

— Будет красиво.

— Небо, — говорит Карл.

— А я думал, море.

— Все вместе.

Карл бережно смазывает следующую бумажку клеем, кряхтя, выпрямляется, приклеивает ее на свободное место, хлопает по ней ладонью и снова садится.

— Сейчас я принесу тебе высокий стул, — говорю я. — Но сначала завтрак. Ты голодный?

Карл беспомощно смотрит на меня.

— Голодный?

Карл мотает головой.

— Спасибо, — отвечает он и вылавливает из коробки очередную бумажку.

Меня осеняет.

— Так ты уже позавтракал? — спрашиваю я его. — Лена тебя накормила?

Карл думает две секунды, а потом на его лице появляется выражение радости.

— Блинчики.

Я остолбенел. Снова он говорит что-то, чего я не слышал от него уже целую вечность. Блины в этом доме в последний раз пекли, когда здесь еще жила Генриетта. Она делала их из гречневой муки, кефира и яиц и подавала с клубничным компотом или домашним яблочным муссом. Хотя это было очень давно, я хорошо помню вкус ее блинов и их аромат.

— Блинчики, — повторяет Карл. Значит, у него сегодня хороший день. То, что мы столько времени проводим с Масловецки и компанией, явно идет ему на пользу. А от общения с Леной он просто расцветает.

Я кладу ему руку на плечо.

— Сейчас я приму душ и оденусь, а потом принесу тебе стул, идет?

Карл смотрит на меня, улыбается и кивает. И снова возвращается к своей монотонной работе, словно для него в мире ничего не существует, кроме синей стены.

Я иду в ванную и встаю под душ. После этого я надеваю чистую одежду, съедаю на кухне кусок хлеба с маслом и выпиваю вторую чашку кофе. Теперь я уже достаточно бодр, чтобы пойти и выяснить, действительно ли Лена вчера была в моей постели, или она мне только приснилась. А еще — заснул ли я, когда она меня поцеловала. На матраце я нахожу два волоса, которые однозначно принадлежат не мне, а значит, это волосы Лены. На подушке, на которой Лена спала прошлой ночью и которую утром положила обратно на диван, я обнаруживаю еще один волос, такой же, как два других.

Лена была в моей постели, сомнений не осталось.

И я, полный идиот, уснул, и ничего не произошло. А если и произошло, то я не могу ничего вспомнить.

Я достаю из письменного стола конверт, кладу в него Ленины волосы и засовываю конверт в карман. Ровно в тот момент, когда я собираюсь выйти из дома, чтобы принести из сарая высокий стул для Карла, звонит телефон. Я сажусь на диван и снимаю трубку.

— Да?

— Бен! Это я! Алло? Бен?

— Привет, мам.

— Куда ты подевался? Я вчера минимум раз десять тебе звонила!

— Я уезжал. На озеро.

— На озеро? С Карлом?

— Да. У нас очень жарко. Нас не было весь день.

— И всю ночь! Я звонила в девять, в десять, а потом еще раз в двенадцать!

Похоже, мама волнуется.

— У нас была вечеринка. В пивной.

— Что еще за вечеринка?

— Да так. День рождения Альфонса.

Ничего получше мне за секунду в голову не пришло.

— Альфонс. Напомни мне, кто это?

— Отец Хорста.

— Ах, ну да. И сколько ему исполнилось?

— Восемьдесят, — отвечаю я. Похоже на правду.

— Я так нервничала, Бен! Когда я вернусь, мы купим тебе мобильный!

— Здорово.

Щелкает зажигалка, и моя мама затягивается, будто целую вечность не курила.

— Как у вас дела?

— Хорошо. А у тебя?

— Да ты и сам знаешь. Раз в три дня — новый город, другой отель.

— Трудно, наверное.

— Ты скучаешь по мне? Я по тебе очень, Бен.

— Ну да.

— Вчера я купила тебе свитер. Тебе понравится.

— Спасибо.

— Какие еще новости?

— Да никаких, — говорю я. Лучше не стоит рассказывать ей про Георгия, НЛО и все остальное.

— Отсутствие новостей — уже хорошая новость, так ведь говорят.

— Верно.

Несколько секунд мы оба молчим.

— Бен?

— Да?

— Послушай, я тут… Мы вчера играли в том отеле, в Орхусе, и менеджер, ему так понравилось наше выступление, что он… спросил, не хотим ли мы поиграть в других отелях. Это такой крупный… сетевой отель. Бен?

— Я тебя слушаю.

— У них восемь отелей. Пять в Швеции и три в Финляндии. Знаю, я обещала, что скоро вернусь, но… Ты не обидишься на меня, если я еще немного задержусь?

— Нет. Все в порядке.

— Правда?

— Да.

— Ты просто чудо, Бен! Я уже говорила, что купила тебе свитер?

— Да, говорила. Спасибо, мам.

— Ну, тогда ладно. Я очень рада, что у вас там все в порядке. Скоро снова позвоню. Наверное, уже из Стокгольма.

— Ладно. До скорого.

— Привет Карлу.

— Хорошо.

Я кладу трубку. Занавески в гостиной летом задернуты целый день, чтобы солнце не нагревало помещение. В детстве я любил полумрак, потому что свет в комнате не менялся и казалось, что время остановилось. Сейчас у меня такое чувство, будто я забился в темную каморку и вот-вот задохнусь от пыльного воздуха.

Я беру на кухне таблетки и стакан воды и несу все это в комнату Карла. Карл сидит на полу и листает один из журналов. У него явно закончились бумажки.

— Вот, твои конфеты.

— Спасибо.

Карл одну за другой берет три разноцветные таблетки из моей руки, кладет их на язык и запивает водой.

— Я выйду ненадолго. На две минуты, — говорю я.

Карл кивает и продолжает листать журналы в поисках синего.

Я выхожу из комнаты, а потом — из дома. Небо покрыто слоем молочно-белых облаков, за которыми прячется солнце. Штиль, ни ветерка. Очень тепло, точно не меньше двадцати пяти градусов. Если в ближайшее время не будет дождя, мне придется поливать газон. Я глубоко дышу при ходьбе, но вдруг начинаю задыхаться, словно пробежал марафон.

Но я все равно продолжаю идти и накачивать легкие воздухом, пока тяжесть в груди не проходит.

Еще издалека я замечаю на руле тук-тука ярко-желтый пакет.

Сверху, там, где ручки, прищепкой приколота записка с надписью «Бен». В пакете я обнаруживаю сложенный лист бумаги, открытку и розу.

На открытке изображена местность в горах. Прямо поперек синего неба крупными красными буквами напечатано: «ИДЕАЛЬНЫЙ ОТПУСК — МЕРАНО». На обороте только название отеля и адрес. Роза сорта «Amber Queen» сорвана с одного из кустов рядом с теплицей. Я сажусь в тени сарая с листом в руках и разворачиваю его.

Письмо от Лены.

Я запрокидываю голову назад и делаю глубокий вдох и выдох. И начинаю читать.

Дорогой Бен,

когда ты читаешь это письмо, меня уже тут нет. Прости, что не сказала тебе «до свидания», просто ты спал, и я не хотела тебя будить. Я много передумала о нас и хочу чтобы ты знал что мне хорошо рядом с тобой.

Я сейчас еду в Мерано лазать. И явно уже по тебе скучаю.

Пожалуйста приезжай ко мне Бен. Я знаю, ты должен заботиться о Карле, но ты не можешь всю жизнь посвятить ему. Подумай о СВОЕМ счастье, и о СВОЕЙ жизни!!! Ты закиснешь в этой дыре если так и будешь торчать там! Ты ведь все равно не собираешься становиться садовником, верно? Уверена, ты найдешь вариант для вас с Карлом. Моя бабушка Луизе живет в доме престарелых, и чувствует себя там отлично.

Что тебе еще нет восемнадцати не страшно. Здесь тебя никто не найдет. Мы будем жить в маленькой хижине в горах, нам не нужно будет много денег. Летом я буду работать официанткой а зимой горничной в каком-нибудь из местных отелей. Так что не волнуйся.

Открытка покажет тебе путь ко мне. Я жду тебя.

С любовью Лена.

PS: Пожалуйста не обращай внимания на ошибки в запятых!

Я перечитываю письмо во второй раз и в третий. Я уже по тебе скучаю. Приезжай ко мне. Я жду тебя. С любовью. Моя голова просто горит от таких слов. Во всем теле щекотно и покалывает. Прямо как после прыжка в холодное озеро на карьере ранним июньским утром. Под водой мне не хватает воздуха, но когда я, задыхаясь, всплываю на поверхность, я чувствую жизнь во всей ее полноте. Я ложусь на солнце, и тепло постепенно проникает в меня. Мой живот как доменная печь, а сердце бьется как сумасшедшее.

Пожалуйста. Приезжай. Ко. Мне.

Я так и сижу, прислонившись спиной к стене сарая, и смотрю на письмо. Мысли дико скачут. Ни одну из них не удается удержать.

Я встаю и иду на веранду. Перила так и лежат на газоне. Я останавливаюсь напротив окна Карла и некоторое время наблюдаю за ним. Он так погружен в работу, что не замечает меня. Думаю, тот, кто видит его впервые, явно решит, что Карл — сумасшедший.

Карл, мой дедушка, отец моего отца. Карл, чей мир — размером с этот дом, а иногда всего лишь с его комнату или крошечную коробку из-под печенья у него на коленях. Карл, из головы которого каждый день исчезает десяток слов, но появляется одно новое. Карл, кровь которого текла в венах моего отца и течет в моих. Карл, для которого я измельчал еду и выковыривал клей из-под ногтей в плохие дни. Для которого я готовлю, и стираю, и убираю, для которого я рядом, каждую секунду. Карл, которого я редко люблю, иногда ненавижу и чаще всего просто терплю, точно так же, как терплю мою пустую жизнь здесь.

Я иду в сарай и стягиваю ткань с жестяной коробки, из которой когда-нибудь должен был выйти автобус, на котором я собирался уехать в Африку. Пыльная ржавая конструкция настолько не похожа на автобус марки «Фольксваген» из детской мечты, что мне становится смешно. Мосты, диски, колпак колес, амортизаторы, тормозные колодки, выхлопная труба, кабели и гибкие трубы вдруг кажутся мне деталями гигантского пазла, который мне не сложить и за всю жизнь. Я плюхаюсь на одно из сидений, стоящих рядком вдоль стены сарая, и еще раз читаю письмо.

Тут все написано. Осталось только сделать.

21

Через пять с лишним часов мы добрались до Кремберга. В пути я постоянно думал о Масловецки и Йо-Йо и несколько раз был почти готов повернуть обратно. Но сразу же вспоминал и повторял, как молитву, строчки Лениного письма, которые помогли мне выкинуть из головы всю эту дурацкую историю с НЛО.

Когда в голове мелькала мысль, что сегодня я собираюсь избавиться от Карла, я принимался горланить песни или просто кричать во все горло. Люди, попадавшиеся нам на пути, наверное, думали, что я совсем спятил.

Возможно, они правы.

Дом престарелых находится на краю города в квартале со старыми домами и большим парком. Посыпанная гравием дорожка ведет от ворот к трем корпусам, два из которых стоят в тени роскошных лип. В здании посредине, современной постройке из стали и стекла, располагается приемное отделение. Времени чуть больше двух, и все люди куда-то испарились. На одной из деревянных скамеек в саду сидит пожилая женщина и курит. Мужчина забрасывает белые мешки с бельем в кузов грузовика, припаркованного у дальних корпусов. Двое пенсионеров медленно идут по дорожке, опираясь на палки. Другие постояльцы явно разбрелись по своим комнатам. Может, у них тихий час, или они играют в канасту, или бридж, или во что там еще играют пенсионеры.

За огромной стойкой в вестибюле сидит женщина в желтой блузке и разговаривает по телефону. В бинокль я вижу разноцветные бусы на ее шее и даже почти могу прочитать ее имя на табличке на груди.

Я спрыгиваю с ограды и возвращаюсь к Карлу, который ждет меня в кабине тук-тука. Всегда, когда нарушается его привычный распорядок дня, он становится молчаливым и каким-то застывшим, как кролик перед удавом.

— Идем прогуляемся, — говорю я и протягиваю ему руку.

Карл не двигается с места и крепко держит обеими руками маленький чемоданчик, который лежит у него на коленях. На улице тепло, и я снял с деда пиджак и ослабил галстук. К шее Карла приклеился кусочек туалетной бумаги, там, где я порезал его утром во время бритья. Я убираю бумагу. В пути каждые десять километров останавливался, чтобы дать Карлу попить. На остановках я перечитывал письмо Лены, чтобы в приступе раскаянья не повернуть обратно.

— Идем, немного подвигаться тебе не помешает.

Левой рукой я снимаю чемодан из черной искусственной кожи с колен Карла, а правой беру его за руку.

Сгорбившись, Карл разворачивается к выходу и дает мне высадить его. Когда он стоит на земле, я достаю с сиденья его пиджак. От Карла пахнет лосьоном для бритья, которым я его натер, а в петлицу на его воротнике я вставил белую гвоздику. Мы идем по дорожке к садику, где между ухоженными цветочными клумбами, постриженным газоном и подрезанной живой изгородью стоит несколько деревянных скамеек. Карл то и дело останавливается и прислушивается к пению птиц, которые спрятались от глаз в кронах деревьев. При этом он делает такое лицо, что непонятно, то ли он удивлен, то ли боится.

Я сажаю Карла на лавочку рядом с фонтаном и вешаю его пиджак на спинку, а потом достаю из чемодана коробку и журналы.

— Я забыл твою бутылку с водой, — говорю я, закрываю чемодан и кладу его рядом с Карлом на выкрашенную в зеленый скамейку. — Сейчас ее принесу. А ты жди здесь. Понял?

Карл кивает.

— Если кто-нибудь спросит, кто ты, назови свое имя, понял?

Карл кивает.

— Как твое имя?

Карл смотрит на меня так, будто я спросил его, сколько будет, если разделить три тысячи пятьсот семьдесят два на одиннадцать.

— Карл Шиллинг. Тебя зовут Карл Шиллинг.

Карл смотрит на меня, но не кивает.

— Повтори разок: Карл Шиллинг.

Карл и не думает открывать рот.

— Ну и ладно, — говорю я, застегиваю верхнюю пуговицу на его рубашке и потуже затягиваю узел на галстуке. Некоторое время я стою перед ним и рассматриваю его — целиком, от начищенных до блеска ботинок до расчесанных волос.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Тогда я пошел за бутылкой.

Карл смотрит на меня, но во взгляде его ничего не читается: ни обида, ни печаль, ни упрек, ни даже его обычная растерянность. Я разворачиваюсь и шагаю обратно по дорожке к воротам и дальше на парковку для посетителей, где стоит тук-тук. Я достаю из кабины большой коричневый чемодан Карла, несу его к воротам и ставлю рядом с одной из каменных колонн. Потом отъезжаю к автобусной остановке неподалеку, где видел телефонную будку, и набираю номер дома престарелых. Раздается два гудка, и трубку снимает женщина.

— Дом престарелых «Линденхоф», Фризе слушает.

— У вас в саду сидит мужчина, — говорю я. — Его имя Карл Шиллинг. Он ваш новый постоялец.

— Что, простите? Кто это говорит?

— Неважно. Все его лекарства и документы, а также одежду вы найдете в чемодане возле входных ворот. Пожалуйста, позаботьтесь о нем как следует. Спасибо.

— Секундочку! Но вы не можете вот так…

Я кладу трубку. Остальное госпожа Фризе прочтет в письме, которое я оставил в чемодане.

В половине четвертого я сижу в автобусе, который едет на юг. У меня с собой шесть бутылок пива в упаковке, два бутерброда с сыром и две шоколадки. Моя дорожная сумка доверху набита шмотками, умывальными принадлежностями и теми вещами, которые я не захотел оставлять дома. В их числе одно из писем моего отца, которое он прислал мне из Африки, когда мне было девять и я болел свинкой, иллюстрированное издание «Африканские заповедники», карманный вариант «Приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна», перочинный ножик и диск с песнями мамы.

За окнами открываются красивые виды, мы проезжаем через деревеньки, о которых я никогда не слышал. Реллингсдорф. Биркенвайде. Лессен. Харунг. Сплошь молочные фермы, на несколько дворов, с парочкой унылых домиков. Автобус останавливается каждые пять минут, часто просто на перекрестках или у покосившихся от ветра деревянных остановок. Иногда кто-нибудь выходит и отправляется дальше пешком, хотя поблизости не видно никакого жилья.

Через каких-то сорок минут мы прибываем на конечную остановку в дыру под названием Бурвах. Согласно расписанию, через полчаса отсюда отправится автобус в Вендрат, где есть вокзал. Чтобы убить время, я захожу в единственную забегаловку в местечке и заказываю себе кофе. Рядом с гардеробом висит пожелтевшая карта района, по которой я смотрю, куда меня занесло. Вообще-то я должен был благословлять каждый метр, отдаляющий меня от Вингродена, но ком, застрявший в горле, мешает мне сделать это.

Надо было в шесть десять сесть на поезд в Кремберге, думаю я. Но мне не хотелось там рассиживаться и так долго ждать. Только не в Кремберге. Часы на стене показывают двадцать минут шестого. Карл наверняка уже давно сидит в своей комнате и пьет горячий шоколад. В письме я написал, что он любит горячий шоколад и обожает вырывать кусочки бумаги из журналов. А еще указал, когда ему надо давать лекарство. И номер телефона его врача и госпожи Вернике.

Я уверен, что Карл в надежных руках.

Официантка приносит мне кофе и спрашивает, не хочу ли я почитать газету. Я говорю: «Нет, спасибо», и она добавляет, что там все равно не пишут ничего хорошего. Я улыбаюсь и помешиваю кофе ложкой. Официантка понимает, что я не в настроении разговаривать, и уходит обратно за стойку, откуда и появилась.

Я отпиваю глоток кофе, но ком в горле не исчезает.

Дорога в Вендрат занимает около часа. Городок почти такой же по размеру, как Кремберг, может, чуть крупнее. На вокзале я спрашиваю, как мне лучше доехать до Мерано. Мужчина в окошке не сразу вспоминает, где это, но потом все же отвечает на мой вопрос. Оказывается, добраться туда не так-то просто. Следующий поезд отправляется только через полтора часа, поэтому я сажусь на лавочку перед зданием вокзала. Хотя я не голоден, я достаю бутерброд, но первый же кусок не лезет мне в горло. Перед скамейкой бродят несколько голубей, и я скармливаю им хлеб, раскрошив его. Какой-то мужчина с таксой на поводке выходит из здания вокзала и говорит, что кормить голубей запрещено. Я не слушаю его.

Тем временем я уже практически выучил письмо Лены наизусть и запомнил изображение на открытке во всех подробностях. Зеленые холмы. Темные деревянные дома. Леса. Горные вершины, частично покрытые снегом. Пять стальных опор лыжного подъемника или фуникулера. Восемь крошечных коров на лугу.

Молодой парень, немногим старше меня, подходит ко мне и просит мелочь. На нем резиновые тапки, дырявые джинсы и футболка с надписью «BUDWEISER». Волосы всклокоченные, над одной из бровей приклеен пластырь. Я даю ему евро, он благодарит и направляется к женщине на соседней скамейке, чтобы поклянчить денег и у нее. В моем кошельке и левом ботинке сейчас всего четыреста евро и немного мелочи — деньги на расходы в июне и июле, которые дала мне мама. Перед тем как ехать с Карлом в Кремберг, я заглянул в мастерскую. Хотел взять из тайника Масловецки несколько купюр, но почувствовал себя вором и передумал. И так хватит. Билет обойдется где-то в сто евро. Возможно, я найду там работу в какой-нибудь автомастерской, в конце концов, везде есть люди, которые работают нелегально. Через полтора года мне будет восемнадцать, и тогда все станет проще.

На улице, где иногда останавливаются машины, подвозящие людей на вокзал, появляется трактор с прицепом. Трактор красного цвета марки «Гюльндер Г-60», вероятно шестьдесят восьмого года выпуска. Почти такой же был когда-то у Хорста, пока он не купил себе подержанный «Джон Дир». Шофер, мужчина лет пятидесяти в сером комбинезоне и резиновых сапогах, выходит из кабины и идет к прицепу, в котором между прессованной соломой и мешками сидит старик. Он одет в коричневый костюм и шляпу и не выпускает из рук чемодан, даже когда водитель помогает ему спуститься на землю. После этого они перекидываются парой слов, жмут друг другу руки, и старик с чемоданом идет через площадь к вокзалу, а водитель уезжает.

Вскоре трактор скрывается из вида, и звук его мотора сливается с шумом города.

У Карла все отлично. Я закрываю глаза и вижу, как он сидит в своей комнате и рвет журналы. Наверное, он даже не заметил, что он не дома. Какая-нибудь милая старушка каждый день будет играть с ним в «Мемори». В саду живут птицы, он может их кормить.

— Мелочи не будет?

Я поднимаю голову и вижу того попрошайку.

— A-а, у тебя я уже просил.

Он пялится на меня.

— Все в норме?

Я киваю. Только сейчас я замечаю, что по моим щекам текут слезы.

— Сигаретку?

— У меня нет, — говорю я, вытирая лицо рукавом.

— Я и сам предложить могу. На.

Он держит передо мной открытую пачку.

Чтобы отделаться от него, я протягиваю руку за сигаретой, но рука так сильно дрожит, что взять ничего не получается.

Попрошайка сам дает мне сигарету, и я засовываю ее в рот. Я слышу щелчок зажигалки и затягиваюсь. Сразу возникает чувство, будто мои легкие сейчас взорвутся. Меня трясет от кашля и нечем дышать. Парень смеется и что-то говорит, но я не понимаю ни слова. Голуби взлетают и поднимаются над моей головой в синее небо. Я роняю сигарету на землю, встаю, беру сумку и бегу на вокзал. В окошке я спрашиваю, когда следующий поезд домой. Мужчина смотрит на меня как на сумасшедшего.

— В Кремберг, — добавляю я и достаю из кошелька деньги. Мужчина что-то бормочет и выдает мне билет.

22

Когда я прибываю в Кремберг, солнце уже садится. Поезд, на котором я проехал последнюю часть пути, шел практически пустой. В моем вагоне сидели пожилая пара и женщина с маленьким мальчиком, который только учился завязывать шнурки. Всю дорогу я думал о Карле, и мне было стыдно. Я выпил все пиво, хотя оно давно уже стало теплым. Перед Фернхаймом, где надо было пересаживаться, меня от него вырвало в туалете.

Мне не сразу удается найти улицу, ведущую в промышленный район. В какой-то момент я узнаю бетонную коробку коврового склада и деревянные бараки строительной компании. Вдруг зажигаются фонари, и я вижу остановку, с которой я стартовал. Тук-тук все еще стоит на маленьком пустыре, где я его оставил. На кустах, которые худо-бедно прикрывают его, висят полиэтиленовые пакеты и обрывки газет. С одной стороны пустыря возвышается стена закрывшейся автомойки, огражденная проволочным забором. На соседних участках свалены в кучу старые автомобили и лежат груды металлолома.

Земля усеяна осколками стекла и ржавыми гвоздями, поэтому мне приходится катить тук-тук до дороги. Двух странных типов я замечаю, только когда они вырастают прямо передо мной.

— Что это у нас тут? — восклицает один, щелчком выбрасывает окурок и засовывает руки в карманы своих белых спортивных штанов. В свете фонарей видно, что он моего возраста и приблизительно с меня ростом, вот только плечи у него пошире. Он похож на человека, который в свободное время любит наведаться в фитнес-клуб. Чтобы его мускулы производили впечатление, он носит черную майку, которая сидит на нем в облипку и потому кажется нарисованной.

— Посмотри на этот хлам, — говорит второй, худощавый уродливый парень в прыщах. Он трогает крышу кабины тук-тука и хихикает, как девчонка.

— Что это? — спрашивает бодибилдер, обходя вокруг тук-тука.

— Тук-тук, — отвечаю я. Хотя меня и вырвало, я все равно еще немного пьян и не знаю, хорошо это или плохо в данной ситуации.

Худой опять хихикает, отрывает с крыши тук-тука мышиный череп и рассматривает его, будто никогда ничего подобного не видел.

— Ты откуда взялся? — спрашивает качок.

— Из Штрерица, — отвечаю я, повинуясь внутреннему голосу.

— Не знаю такого. А ты?

Тощий мотает головой.

— Впервые слышу.

Он открывает молнию на моей сумке и копается в содержимом.

— Это у черта на куличках, — говорю я и вижу, что тонкий изучает письмо моего отца, трясет книгу и проверяет коробочку из-под диска, будто там везде спрятаны деньги.

— И там все вот на таком ездят?

Качок со скучающим видом жмет на газ, берется за тормоз и крутит оба зеркала.

— Нет, только я один.

— Знаешь, что парковаться тут денег стоит?

Качок садится на сиденье мопеда и запихивает себе жвачку в рот.

Я мотаю головой.

Мимо проезжает машина, ревущий красный «Рено Р-5», хозяйка которого, дамочка в возрасте, явно забыла, что у ее авто есть не только первая скорость.

— Теперь знаешь, — говорит худой, когда машина скрывается из вида. Он обнаруживает бинокль, играется с ним и вешает себе на шею.

— В Штрерице, наверно, и бесплатно можно постоять, а у нас нет, — поясняет качок.

— Сколько? — спрашиваю я.

Качок скалится на меня.

— А сколько есть?

В левом ботинке у меня лежит триста евро, в кармане штанов — около сорока. Сорок эти идиоты все равно у меня отберут, так что лучше самому отдать. Я вынимаю из кармана три бумажки и немного монет и показываю качку.

— На кассе мой коллега.

Худощавый выбрасывает мышиный череп, забирает у меня деньги и пересчитывает.

— Тридцать восемь евро семьдесят пять центов.

— Это все?

Я киваю.

— Да.

Качок делает худому знак посмотреть во всех четырех карманах. Три из них пусты, в четвертом лежит конверт с волосами Лены. Худой открывает его, заглядывает внутрь, комкает и выбрасывает через плечо на землю.

Качок улыбается мне почти дружелюбно, будто мы старые приятели и немного поболтали, после чего встает и отчаливает. Худой не забывает обматерить меня и спешит за качком.

Я жду, пока оба уйдут, потом закрываю сумку и ставлю ее под сиденье. Вообще-то мне следовало бы пойти в полицию, но сейчас это не лучшая идея. Возможно, меня уже ищут. Мальчишка, сбагривший собственного деда, как надоевшую собаку. Я безуспешно пытаюсь найти на земле конверт, достаю ключи из тайника на кабине, выправляю зеркала, завожу мотор и трогаюсь.

Ворота дома престарелых закрыты. На одной из колонн есть переговорное устройство, но я не решаюсь позвонить и сказать, что я Бен Шиллинг, который решил забрать своего деда, по ошибке оставленного здесь днем. Я иду вдоль стены и перелезаю ее в месте, куда не достает свет фонарей. Сейчас уже четверть одиннадцатого, и почти нигде не горит свет. Пожилые люди, как известно, рано ложатся спать.

Кто-то сидит за стойкой в вестибюле, но без бинокля мне не разглядеть, та же это женщина, что была в обед, или другая. Сад почти не освещается. К счастью, здесь, кажется, нет никаких охранников, камер наблюдения или сигнализации. Я прохожу мимо фонтана, который на ночь выключают, и той скамейки, где оставил Карла.

Я прячусь за липу недалеко от трех главных корпусов и смотрю на окна наверху. Некоторые из них приоткрыты. В двух или трех комнатах сквозь закрытые занавески светится голубым телевизор, слышны тихая музыка и голоса. Надеюсь, Карл еще не спит. Надеюсь, что у него все хорошо и он сидит в кресле и наполняет свою коробку новыми бумажками. Надеюсь, я найду его. Единственный вход в здание — через стеклянную дверь, которая наверняка открывается только ключом или магнитной картой. В соседнем флигеле то же самое. Видимо, ночью на территорию дома престарелых можно зайти только через коробку из стекла и стали. То есть — придется миновать даму за стойкой.

Я засовываю рубашку в брюки, пальцами расчесываю волосы и направляюсь к главному входу. Я собираюсь постучать по стеклу, но тут автоматическая дверь, к моему великому удивлению, открывается. Женщина, сидящая за длинной стойкой из светлого дерева и гранита, поднимает голову, надевает очки и смотрит на меня с таким выражением лица, что я сразу вспоминаю бурное негодование на лице Карла.

— Добрый вечер, — здороваюсь я, стараясь говорить радостным и приветливым тоном, и останавливаюсь в двух шагах от стойки, чтобы не напугать даму. За ее спиной на невысоком комоде во всю длину стены стоят папки с делами, принтер, кофеварка и телевизор, по которому с выключенным звуком идут новости.

— Как вы сюда вошли?

Женщине около сорока лет, у нее короткие темные волосы и явное пристрастие к серьгам гигантского размера. К ее белой блузе с рюшами приколота табличка, но я не могу разобрать имя с такого расстояния.

— Я тоже удивлен, что стеклянная дверь вот так открылась. Я делаю шаг вперед, продолжая улыбаться.

Женщина ни на секунду не сводит с меня глаз.

— Я имела в виду ворота. Их же закрывают на ночь.

Ее сережки — два больших диска в желто-голубую полоску размером с блюдце. Нужно немало мужества, чтобы повесить себе такое на уши.

— A-а, вы об этом…

Я вплотную подхожу к стойке и вижу, что одна рука женщины лежит на ножницах, а вторая — на трубке телефона. Теперь я могу прочитать фамилию: Герке.

— Так вот, госпожа Герке, я пришел, чтобы забрать кое-кого. Моего дедушку.

Я кладу руки на гранитную столешницу, чтобы показать госпоже Герке, что у меня нет оружия.

— Произошло недоразумение. Сегодня после обеда…

— Как вас зовут? — перебивает меня госпожа Герке. Ее голос звучит строго, но, по крайней мере, она уже убедилась, что я не вор или кто-нибудь похуже.

— Шиллинг. Бен Шиллинг. Беньямин. Моего дедушку зовут Карл. Карл Шиллинг.

Госпожа Герке убирает руки с ножниц и телефона и достает из ящика записку.

— Вы говорите, Шиллинг?

— Да.

— Вы тот самый молодой человек, который сегодня… подбросил нам своего деда?

Я киваю.

— И письмо написали тоже вы?

Госпожа Герке подносит к моему лицу копию моего письма.

— Да. Послушайте, все это…

— Да как вам не стыдно! — кричит госпожа Герке. — Моя коллега, работавшая в дневную смену, уже хотела звонить в полицию!

— Мне очень жаль. Я хотел бы…

— Что? Чего вы хотите? Чего, Шиллинг?

— Забрать его, — робко отвечаю я.

— Вашего деда? Так его уже забрали.

— Что? Но это невозможно! — кричу я. — Кто его забрал? Когда?

— Сегодня вечером. Его племянница. Некая…

Госпожа Герке читает по бумажке.

— Лена Крамер.

Я уставился на нее. У меня вдруг обмякли ноги, и захотелось сесть. А еще лучше — лечь. Потом мой взгляд упал на телевизор, и я почувствовал, как у меня отваливается челюсть.

Я вижу на экране большую, окруженную стеной, освещенную множеством прожекторов площадку, в центре которой лежат НЛО и сдувшаяся оболочка шара. Я бросаюсь к телевизору за стойкой, но мои ноги не слушаются, и я врезаюсь прямо в госпожу Герке. Она испускает крик и обхватывает руками голову, словно я собираюсь ударить ее.

— Простите! — кричу я, спотыкаюсь и растягиваюсь на полу. С пола я протягиваю руку и делаю телевизор громче.

— …Мужчина построил летательный аппарат, чтобы пробраться на территорию женской тюрьмы. Согласно заявлениям полиции, задержанный планировал освободить одну из заключенных.

— Черт, — бормочу я.

— Свидетели сообщают, что летательный аппарат потерял управление и упал во дворе тюрьмы. Идет ли речь об аварии, случайном совпадении или сумасшедшей бандитской выходке, пока неясно. Сейчас понятно только одно: этот необычный способ проникновения на территорию тюрьмы войдет в историю борьбы с преступностью в Германии.

— Вот черт.

Я поднимаюсь на ноги и, качаясь, бреду к двери. Госпожа Герке стоит в остолбенении. Стеклянная дверь с легким шорохом открывается, и я выхожу на улицу. В воздухе веет прохладой, и я жадно вдыхаю ее. Я постепенно снова начинаю чувствовать ноги. Стена вдруг оказывается безумно высокой, но мне все же удается перебраться на другую сторону.

К счастью, я припарковал тук-тук совсем рядом.

Вингроден кажется мне таким безлюдным, как никогда раньше, и дело не только в том, что на часах половина четвертого утра. Фонарь перед «Белой лошадью» окончательно испустил дух, и теперь здание выглядит мрачно и неуютно, будто сюда уже много лет никто не заходил. На заборе перед домом Анны до сих пор висит кусок оградительной ленты, развешанной полицией. Увидев пожелтевший газон, засохшие цветы и закрытые ставни, можно подумать, что несчастье случилось давно. Я замечаю желтые фонарики на крыше мастерской и вдруг слышу в голове польскую песню, от которой Петр всегда грустнел.

Почти перед самым садом мотор глохнет, и я, борясь с усталостью и ругаясь, достаю из кабины запасную канистру и наполняю бак, чтобы преодолеть оставшиеся несколько метров. Я уже издали вижу «Пежо» Лены. Хотя меня до сих пор еще немного мутит, я бы сейчас с удовольствием выпил бутылку пива. Я загоняю тук-тук в сарай, где ненадолго сажусь, чтобы набраться смелости и войти в темный дом.

Когда я захожу в дом, мне становится совсем худо, дрожащими руками я открываю дверь в комнату Карла. Карл спит в своей постели, Лена — рядом с ним, на полу. Какое-то время я смотрю на них. Из коридора в комнату падает свет, и я почти хочу, чтобы Лена проснулась и можно было с ней поговорить. Не терпится задать ей несколько вопросов. Например, о том, как она нашла Карла. И в каком он был состоянии, когда она забирала его домой. Возможно, он решил, что это было всего лишь небольшое путешествие, и давно забыл о нем. И вообще я хотел бы знать, почему она до сих пор здесь и зачем тогда писала письмо, если и не собиралась уезжать. А еще мне интересно, что произошло той ночью, когда она легла ко мне в кровать.

Но она не просыпается, и Карл тоже. А я устал как собака. Я закрываю дверь, иду в мою комнату, раздеваюсь и ложусь в постель. На подушке я обнаруживаю записку, на которой Лениной рукой написаны три слова: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ!»

Кто-то трогает меня за плечо и легонько трясет. Пробуждение напоминает медленное всплытие на поверхность со дна глубокого теплого озера. Мой мозг — как лавка старьевщика в заброшенной деревне с табличкой «ЗАКРЫТО» на двери. Мне как раз снилось, будто я бегаю по огромному дому в поисках Карла, но все комнаты пусты.

— Бен?

Я не хочу открывать глаза. Но и бегать по дому из сна тоже не хочу.

— Бен. Просыпайся.

Рука трясет меня сильнее. Я узнаю голос. Лена. Лена, которая написала мне письмо. Пожалуйста, приезжай ко мне. Память возвращается. Карл на скамейке. Женщина с гигантскими сережками. НЛО по телевизору.

Боже мой.

Я натягиваю одеяло на голову.

— А ну-ка. Вставай.

Одним движением с меня срывают одеяло, еще одним — распахивают занавески. Я тону в лучах света. Я глотаю воздух, приоткрываю глаза и вижу Лену, сидящую рядом со мной на стуле, как медсестра у постели больного.

— Наконец-то. Идем.

Лена берет меня за руку.

Я не хочу вставать. Я еще не вполне проснулся, чтобы общаться с Леной, извиняться перед Карлом или узнать, как Йо-Йо оказался на территории женской тюрьмы и где сейчас Масловецки.

— Идем.

Лена встает со стула и тянет меня за собой.

Я топаю за ней, как дрессированный медведь в цирке. Легкий ветерок гуляет по дому, видимо, все окна и двери открыты. На кухне пахнет тостами и кофе. Рука у Лены теплая, и мне кажется, что по руке в меня перетекает ее энергия.

Когда я оказываюсь на веранде, я уже достаточно бодр, чтобы заметить, что перила больше не лежат на газоне. Что их починили, ну, или, по крайней мере, они снова стоят на своем месте. Не отпуская моей руки, Лена показывает на поле.

Я щурюсь от света и не верю своим глазам.

Карл с разведенными в стороны руками стоит на солнце. На нем его соломенная шляпа, широкие серые штаны, рубашка в болотно-зеленую и черную клетку и солнечные очки, которые он выиграл в «Бинго». С такого расстояния он похож на пугало. Но сегодня Карл никого не пугает. Скорее наоборот. Три маленькие птички прыгают по его рукам и клюют зерна из его повернутых кверху ладоней.

Свободной рукой я тру глаза. Даже без бинокля я вижу, что Карл сияет ярче солнца.

— Они прилетели десять минут назад, — шепчет Лена. Она кладет мне голову на плечо, и ее рука сильнее сжимает мою.

Мне требуется какое-то время, чтобы удостовериться в том, что происходящее не сон. Они действительно вернулись, почти через двадцать лет. Больше всего мне хочется подбежать к Карлу, обнять его и попросить прощения за то, что я сделал, сказать, что теперь проклятье снято и все будет хорошо. Но тогда птицы улетят, а я этого не хочу.

В гостиной звонит телефон.

— Наверное, Масловецки, — говорю я тихо.

— Иди, — говорит Лена, выпуская мою руку.

По пути в гостиную я хватаю с кухонного стола упаковку апельсинового сока и отпиваю глоток, прежде чем снять трубку.

— Шиллинг.

— Бен, это Хорст!

— Какие новости?

— Плохие. Йо-Йо опять в тюрьме, а Масловецки попал в больницу.

Через пятнадцать минут мы уже мчимся в Лениной машине в «Белую лошадь». Карл сидит на заднем сиденье и все еще сияет, как счастливейший из смертных. В погоне за Йо-Йо и тарелкой Масловецки попал в аварию, и вчера днем его прооперировали. Хорст говорит, что сломаны обе ноги и множество ушибов. На повороте машина съехала с дороги, упала в канаву, и ее только на следующее утро обнаружил какой-то мотоциклист. Операция прошла без осложнений, так что сейчас Масловецки уже в норме. Хотя в какой — непонятно.

Курт и Отто должны были привезти Масловецки в больницу все необходимое, но от волнения забыли половину. Пока Лена и Карл ждут в машине, я достаю из тайника ключ от бокового входа и прохожу в квартиру Масловецки, чтобы взять электробритву, очки для чтения, тапочки, банный халат и свежее белье. Когда я спускаюсь вниз, перед входом в «Лошадь» стоит грузовик с надписью «LUPERTZ AUTOMATEN» и Лена разговаривает с пузатым водителем, лысым парнем в бейсболке.

— Он привез музыкальный автомат! — кричит мне Лена издалека.

— Очень вовремя, — бормочу я и кладу пакет с вещами на заднее сиденье рядом с Карлом, который безмятежно листает журнал.

— Нужно, чтобы кто-нибудь расписался, — говорит водитель. — Покупка уже оплачена.

— Оплачена?

Водитель кивает.

— Если денежка на счете, «Люперц» долго не прождете!

Он, наверное, уже в стотысячный раз смеется над этими словами и подает мне папку с зажимом и ручку.

Я подписываю накладную, оставляю себе копию и кладу ее в карман, чтобы передать Масловецки. Может, его повеселит, что привезли музыкальный автомат. У меня нет ключа от передней двери, поэтому водителю остается только вкатить его на тележке внутрь через боковую дверь.

— Надо распаковать, подключить и проверить, — говорит он, когда автомат занимает место рядом со старым.

— Это обязательно? — спрашиваю я. — Мы очень торопимся.

— Мне нужно ваше подтверждение, что доставленный товар не имеет повреждений и работает нормально, — сообщает водитель. — Займет не более десяти минут.

— Ну, если иначе никак, — говорю я, начиная распаковывать новый автомат, пока водитель открывает старый и достает из него пластинки.

— А этот почему сломался? — спрашивает он, складывая пластинки с частотой вращения сорок пять оборотов в минуту стопочкой, как блины.

— Без понятия, — отвечаю я. — Я автомеханик.

В прошлом году, когда наша модель «Рок-Ола 1496 Эм-пресс» шестьдесят второго года выпуска начала частенько выходить из строя, Масловецки попросил меня глянуть на моторчик и электрику, но уже через пять минут я оставил попытки отремонтировать автомат. Без руководства по эксплуатации и запчастей нет смысла.

— Этот, хотя и отпахал несколько лет, был на капремонте и сейчас как новенький, — поясняет водитель. — Роскошный экземпляр, согласитесь?

— Он просто красавец, — говорит Лена, они с Карлом только что вошли и рассматривают новый автомат — «Вурлицер 3900 Американа», у которого вся механика скрыта за экраном для отображения названия композиции, так что теперь больше нельзя увидеть, как захват кладет пластинку на вращающийся диск и на нее опускается ручка с иглой.

— Через пять минут можем стартовать, — говорю я Лене, срывая с автомата последние куски защитной пленки.

— Без проблем.

Лена подводит Карла к столу и открывает его коробку.

Водитель снимает со стопки верхнюю пластинку, кладет ее в один из фиксаторов и включает автомат в сеть, после чего его внутренности оживают и начинают жужжать и светиться. Я сразу вспоминаю НЛО и то, как меня впечатлил его вид. Но потом у меня перед глазам всплывают образы Йо-Йо в камере и Масловецки на больничной койке, и восторг быстро улетучивается.

Водитель бросает монетку в отверстие и нажимает две кнопки. Через несколько секунд из автомата звучит «When a Man Loves a Woman» Перси Следжа.

— Отличная музыка! — смеется водитель и берет остальные сто девятнадцать пластинок, чтобы загрузить их в автомат.

Я помогаю ему и, когда мы заканчиваем работу, приношу из холодильника бутылку колы и вручаю ее ему вместе с десятью евро, которые он принимает только после бурного протеста. Мы вместе выходим на улицу, и я смотрю, как он садится в машину и уезжает. Только он скрывается из вида, подъезжает красная «Ауди», сворачивает на парковку и останавливается рядом со мной. Какой-то тип лет сорока в рубашке и пиджаке опускает стекло, снимает покрытые отражающим слоем солнечные очки и вынимает сигарету изо рта.

— Это Вингроден? — спрашивает он.

Я киваю.

— Вы знаете Йозефа Керна?

— А кому он понадобился?

— Мне.

— А вы кто?

Тип кривит губы, якобы изображая улыбку.

— Вольтер. Газета «Крембергер боте».

Он протягивает мне визитку.

— Его здесь нет, — говорю я.

— Знаю. Но может, вы знаете, где он живет.

— Что вы хотите делать в пустом доме?

— Осмотреться.

Прежде чем я успеваю ответить, к нам подъезжает белый микроавтобус и останавливается рядом с «Ауди». На раздвижной двери автобуса, из которого выходят худая блондинка и длинноволосый мужчина в джинсах и футболке, виднеется красно-черная надпись «TV NORDSICHT».

— Привет! — кричит мне блондинка, изображая сияющую улыбку. — Я Лиза Тешке, репортер. Вы местный?

Между тем ее коллега уже достал из багажного отделения камеру и пристраивает ее на плече.

— Нет, — отвечаю я и иду в направлении бокового входа.

Водитель «Ауди» выходит из машины и рассматривает «Пежо» Лены.

— У вас найдется для нас минутка? — кричит мне вдогонку женщина.

Я захожу в пивную, запираю за собой дверь и задергиваю занавески. В тусклом свете музыкальный автомат отсвечивает голубым и желтым. Песня доиграла. Кто-то стучит в дверь.

— Мы всего лишь хотим задать несколько вопросов! — кричит женщина.

— Кто это? — спрашивает Лена.

— Твоя коллега.

— Коллега?

— Журналистка.

— Я же говорила тебе, что я не журналистка.

— Но ты мне пока не сказала, кто ты. И что ты здесь делаешь.

Я приоткрываю занавеску и выглядываю наружу. Тип на «Ауди» как раз фотографирует «Белую лошадь». Снова раздается стук в дверь, потом под нее просовывают визитку. Я поднимаю карточку и выбрасываю ее вместе с первой в помойное ведро за стойкой. Я бы сейчас с удовольствием открыл пива, но вместе этого наливаю стакан яблочного сока для Карла.

— Бен, пожалуйста, подойди сюда.

Лена подсела за стол к Карлу и серьезно смотрит на меня. Не знаю почему, но я побаиваюсь услышать то, что она собирается мне сказать. И все же сажусь напротив нее на стул и ставлю перед Карлом сок.

— Ты хочешь знать, почему я здесь? — спрашивает Лена.

Я киваю, рассматривая значки и буквы, вырезанные за все эти годы посетителями на столешнице.

— Ну… Не понимаю, с чего вы взяли, что я журналистка. Это не так. Я ищу моего отца.

Я смотрю на Лену.

— Твоего отца? Здесь?

Лена пожимает плечами и делает такое лицо, будто и сама понимает, что в ее слова трудно поверить.

— Погоди-ка… Так вот зачем ты вломилась в квартиру Масловецки? Значит, он твой…?

Я открываю рот, но не могу произнести ни звука.

— Я не знаю, — говорит Лена. — Пока не знаю. Я нашла несколько его волосинок в ванной и отдам их на экспертизу.

Я разражаюсь смехом.

— Волосинки? Для анализа ДНК?

Лена кивает с серьезным видом.

— Почему же ты не спросила его напрямую?

— Бесполезно. Большинство потенциальных кандидатов о своем счастье даже и не догадываются. И вообще, я сначала хочу поближе узнать человека, а уж потом решу, стоит быть его дочерью или нет.

— А что, есть много кандидатур?

— Трое. Моя мама… никогда не скучала в одиночестве.

Лена делает глубокий вдох и царапает руку, пока на ней не появляются покраснения.

— Она довольно много пила и часто заводила романы на одну ночь. И явно время от времени пренебрегала последствиями.

— Твоя мама встречалась с Масловецки?

— Не то чтобы встречалась. А если и встречалась, то недолго. Но этого хватило.

Я встаю и делаю несколько шагов. Масловецки — отец Лены. К такому надо привыкнуть, v — А почему ты просто не спросила у мамы?

— Она умерла в феврале, — отвечает Лена так тихо, что я снова сажусь к ней за стол. — Лейкемия. Очень редкая форма. Врач даже статью про ее ненормальную кровь написал. Для научного журнала.

Какое-то время я молчу.

— А раньше? — спрашиваю я потом. — Я имею в виду, до всего…?

— Когда я была маленькой, я несколько раз спрашивала ее об отце, но она отвечала, что не знает. И я перестала задавать вопросы.

— А когда ты повзрослела?

— В восемнадцать я ушла из дома. Мама никогда не жила на одном месте дольше года. Постоянно меняла работу, квартиры. И я не выдержала. Уехала в Берлин и посылала ей открытки ко дню рождения, Дню матери и на Рождество и иногда звонила. Она не сказала мне, что больна. Я узнала, когда она уже три недели находилась в больнице. Она так ослабла, что не могла говорить. Я сидела у ее кровати до самой ее смерти. Ровно двадцать три дня.

Я не знаю, что сказать или сделать. Лена смотрит на меня. Ее губы стали узкими, словно она старается выдавить из себя улыбку. Мы одновременно протягиваем руки и хватаемся друг за друга. В этот момент происходит нечто невероятное и очень важное. Карл перестает рвать бумагу и кладет свои ладони поверх наших. Одну ладонь — на мою руку, другую — на Ленину. И мы еще долго так сидим и крепко держимся друг за друга. Снаружи ездят автомобили, время от времени какие-нибудь журналисты стучатся в дверь.

Мы не обращаем на них внимания.

Даже когда звонит телефон, мы не двигаемся с места. Хотя Карл вздрагивает, он не убирает руки.

— Наверное, это Хорст, — говорит Лена после пятого звонка. — Или Вилли.

Я медлю, но потом встаю, иду к стойке и снимаю трубку телефона, висящего на стене.

— Да?

— «Норд-Ост курьер», Граф говорит, — сообщает мужской голос. — С кем я разговариваю?

Я жму на вилку, пока в трубке не раздается длинный гудок, оставляю трубку висеть на шнуре и возвращаюсь за стол. Карл отпивает сока и снова принимается за журналы. Лена смотрит на меня, улыбается, и я улыбаюсь ей в ответ. Музыкальный автомат тихонько светится.

— А как ты вышла на Масловецки? — спрашиваю я. — И на остальных кандидатов.

— Отняла от дня рождения девять месяцев. Ну, и письма с фотографиями, конечно. Когда родители Масловецки уехали отсюда, они поселились в Люнебурге. Где тогда жила мама. Она работала там секретаршей в страховой компании. Масловецки приехал навестить родителей. И моя мама врезалась на велосипеде в его машину. По своей вине. Она не пострадала, зато Масловецки пригласил ее на ужин.

— Откуда ты все это знаешь?

— Последним маминым пристанищем стал Киль. После ее смерти я разбирала вещи в ее квартире и нашла письма и фотографии. И ее дневники.

— Почему твоя мама не общалась с твоим отцом? По поводу алиментов и тому подобного.

— Может, она и сама не знала, кто именно мой отец. Или больше не хотела иметь с ним дела.

— Есть фотографии, где они с Масловецки вместе?

Лена смеется.

— Да. Играют в гольф. Он стоит позади нее и ставит ей удар. Но я думаю, на самом деле он просто ее обнимает.

Я смотрю на Лену. Она все еще смеется. Но потом становится серьезной.

— Что? — спрашивает она и морщит лоб.

— Ничего.

— Ты смотришь, его ли у меня глаза? И нос?

— Нет… Да. Может быть.

Мысль о том, что Лена может оказаться дочерью Масловецки, кажется мне абсурдной. Я опускаю глаза и упираюсь взглядом в столешницу. Кто-то вырезал на дереве слово ВЕЧНОСТЬ.

— У тебя остались еще вопросы?

— Когда ты точно будешь знать, он или нет?

— Я отправила волосы в лабораторию. Через две-три недели придет ответ.

— А два остальных кандидата?

— Первый точно не он. К счастью. Он банкир и жуткий урод. Масловецки по очереди второй.

— Пятьдесят на пятьдесят, — бормочу я.

Лена кивает.

Я провожу кончиком пальца по извилистой канавке, которая напоминает русло реки и ведет от края столешницы к ее середине, впадая в большое озеро-пятно, оставшееся после пожара. А потом собираю все свое мужество и смотрю Лене в глаза, совсем не такие, как у Масловецки.

— Почему ты написала мне это письмо?

— Я уже решила, что ты никогда больше о нем не спросишь. Письмо было проверкой, Бен.

— Проверкой? Чего?

— Проверкой на зрелость, — отвечает Лена. — Знаю, что поступила подло. Но тебе всего шестнадцать…

— Через пять месяцев будет семнадцать, — перебиваю я.

Лена улыбается.

— Ладно, тебе почти семнадцать. Я просто хотела посмотреть, как ты отреагируешь. Сможешь ли ты все бросить: учебу, твою жизнь здесь. Сможешь ли избавиться от Карла и оставить его в беде. Или нет… Или ты взрослый.

— Ну и как — я провалился?

— Почему? Нет. Ты молодец. Ты вернулся. Или нет?

— Но я сдал Карла.

— Всего на день. Но потом передумал. Хотя в Мерано тебя ждала я.

— Ничего ты не ждала.

— Но ты же не знал.

Некоторое время мы молчим. Карл нашел в журнале страницу, на которой изображен большой кусок неба.

— Как ты узнала, где Карл? — спрашиваю я Лену.

Лена встает.

— Ну, здесь поблизости не так-то много домов престарелых.

Она идет к музыкальному автомату, бросает в него монетку и нажимает две кнопки. Механизм жужжит, и звучат первые такты песни «Songbird» группы «Fleetwood Mac». Масловецки утверждает, что играл с их менеджером в гольф, когда еще был профессионалом, но никто не знает, правда это или нет.

Лена делает мне знак подойти. Я встаю и иду к ней.

— Я должна тебе кое-что сказать.

Лена берет мою руку.

— Мне не девятнадцать. А двадцать. И четыре месяца.

Потом она целует меня.

И мы танцуем.

Год спустя

Я все еще здесь. В Вингродене, у черта на куличках. Моя мать так и мотается с гастролями по Европе, а я сижу с дедом. Но кое-что все же изменилось. Например, я перестал ненавидеть свою жизнь. Не буду утверждать, что я абсолютно счастлив, мне кажется, таких людей вообще мало. Мне сейчас семнадцать лет и семь месяцев. То есть я на три года и девять месяцев младше Лены. Через пять месяцев мне исполнится восемнадцать, и я стану взрослым по закону. Я с большим трудом сдал выпускной экзамен и теперь могу называться садовником. Самое смешное, что я работаю по специальности. Развожу розы. То есть мы разводим розы — Карл и я. Но обо всем по порядку.

Как только закончилась песня «Songbird» группы «Fleetwood Мае», Лена, Карл и я отправились в Кремберг в больницу к Масловецки. Репортер, женщина и оператор с телевиденья куда-то испарились, зато по главной дороге мимо нас проехала машина с крупной надписью «RADIO OSTWELLE» на борту. Масловецки действительно сломал при аварии обе ноги, но все остальное у него было цело. В его палате стоял телевизор, постоянно работавший без звука, потому что Масловецки караулил репортаж об НЛО и Йо-Йо. Он был сильно огорчен из-за случившегося и чувствовал угрызения совести, но стоило нам рассказать ему о журналисте и телевизионщиках, он сразу оживился, несмотря на действие обезболивающего, и начал строить новые планы.

Масловецки скоро поправился и вернулся к привычной жизни. Правда, после аварии он ходит с палочкой, но я думаю, что это он для создания романтического образа. Его «Вольво» серьезно пострадал, даже я не смог ничего сделать. Поэтому теперь Масловецки ездит на «Мерседесе 250 CЕ» шестьдесят шестого года выпуска, который я для него отремонтировал. Корпус автомобиля покрыт темно-синим лаком и усеян серебряными звездами. Передние дверцы и крышку багажника украшают изображения НЛО, а на капоте золотыми буквами выведено: «ВИНГРОДЕН СВЯЗЫВАЕТ НАВСЕГДА». Та же надпись повторяется на всех окрестных дорожных указателях. Кроме того, существуют футболки, чашки, открытки, наклейки в машину и брелоки для ключей с такой же надписью, и все это — затея Масловецки, первая из всех его затей, которая сработала.

А началось все с Анны и Йо-Йо. После смерти Георгия и приземления Йо-Йо во дворе тюрьмы они оба некоторое время провели под следствием. Вскоре эксперты подтвердили, что Георгий страдал психическим расстройством и, с большой степенью вероятности, сам нанес себе смертельные ножевые ранения. Окончательные доказательства были найдены в ящике в сарае в саду. Там наряду с фотографиями, открытками, рисунками, птичьими перьями, старыми картами и книгами на русском языке хранилась целая стопка прощальных писем. В них неразборчивым почерком, по-русски Георгий писал, что он просит прощения за все, что совершил на войне, и что он больше не хочет жить, хотя и любит Анну. Анну освободили из тюрьмы, она вернулась в Вингроден, снова открыла магазин и продолжает подстригать жителей деревни.

Йо-Йо выпустили через неделю. Масловецки удалось убедить адвоката, что его приземление в тюрьме не являлось попыткой освобождения заключенной, а стало следствием технической неисправности и невероятного совпадения.

Но Йо-Йо все равно стал героем. В каждом интервью после освобождения он рассказывал, как сильно любит Анну. СМИ использовали его историю и превратили ее в сказку, полную переживаний, тоски и романтики. Чтобы увеличить тиражи и повысить рейтинг, они преподносят приземление во дворе женской тюрьмы не как случайность, а как знак судьбы. И утверждают, что направление полета определяли не ветер и погода, а стремление Йо-Йо оказаться рядом с возлюбленной. Значительный процент читателей и зрителей был готов поверить в такую абсолютно безумную и невероятную, трогательную до слез версию. Из Анны и Йо-Йо сделали идеальную пару быстрее, чем они успели стать парой сами. Когда они поняли, что больше не выдержат всей этой шумихи, они приняли приглашение одной строительной компании, отправившей их в свадебное путешествие и поселившей их в номер для новобрачных в своем отеле на Тенерифе.

Масловецки не хотел, чтобы Анна и Йо-Йо уезжали из Вингродена, потому что имел на них виды. Но помешать им упаковать чемоданы и исчезнуть на неопределенное время он не смог. Когда они улетели, одна из газет написала, что пара тайно расписалась здесь, в Вингродене. Хотя это было не так, статья натолкнула Масловецки на мысль об организации свадьбы. Он взял кредит и отремонтировал все номера в «Белой лошади». Мы всей компанией, включая меня, помогали ему, клали новый паркет и кафель, установили джакузи, музыкальные центры и превратили все потолки в светящееся звездами ночное небо. Теперь в гостинице пять номеров для новобрачных, а в пивной создан музей, где выставлены планы и макет НЛО, а также вывешены в рамочках газетные вырезки про Анну и Йо-Йо. Ну и, разумеется, в музее подают еду и напитки. Курт и Хорст работают официантами, Вилли отвечает за номера, Альфонс играет по желанию гостей на аккордеоне, когда музыкальный автомат молчит. Отто стоит за стойкой. Его жена послала своего дизайнера из Золингена и вернулась к мужу. Хильтруд работает в «Лошади» поварихой и следит за тем, чтобы Отто не забывал бриться и расчесываться и хорошо питался. Она рассказала мне по секрету, что хочет еще раз выйти замуж за Отто. Но пока это тайна. На его день рождения она испечет торт и спрячет в куске именинника кольцо, а потом протянет ему свою руку. Жду не дождусь, когда увижу лицо Отто.

С тех пор как в Вингродене стало можно регистрировать браки, под навесом фургончика Йо-Йо расписались сто четырнадцать пар. К нам приезжает много влюбленных и уже женатых людей, которые хотят повторить друг другу снова свои обещания. У нас справляли свадьбы пары из Австрии, Швейцарии, Голландии, Италии и Швеции. Одна пара даже приехала сюда из Японии, ребята расписались, провели ночь в «Лошади» и улетели в Рим. Оказывается, они прочитали про нас в японской газете.

Масловецки держится в тени. Он заботится о том, чтобы поток брачующихся, вдохновленных историей Анны и Йо-Йо, не иссяк. Он подкидывает СМИ новости, реальные и выдуманные истории о самой известной паре Германии, печатает проспекты, снимает рекламные ролики и выкладывает их в Интернет, придумывает новые виды сувениров и развлечений, добивается в суде возвращения оригинала летающей тарелки в Вингроден и планирует снова открыть стеклодувную фабрику и новый отель рядом с ней. Одна из последних идей — снести дом Анны и воздвигнуть на его месте памятник Георгию и жертвам войн. Анна все равно ни разу не заходила в дом после смерти Георгия, и каждый раз, когда я проезжаю мимо их дома, мне становится не по себе.

Иногда я беспокоюсь за Масловецки, потому что он может надорваться от своих проектов. Но потом я вижу его в конторе, полного энергии и жажды действий, делающего десять дел одновременно, и сразу успокаиваюсь, понимая, что сейчас у него все просто отлично. Он мечтал спасти нашу дыру от исчезновения и превратить ВРОДЕ НИГДЕ в Вингроден. И у него получилось. Понятия не имею, сколько еще продлится эта история со свадьбами и надолго ли наш городок задержится на картах страны. Но я знаю наверняка, что нельзя отказываться от своей мечты.

Я дострою мой автобус и поеду в Африку. Я увижу места, где работал мой отец и где он погиб. Возможно, перед поездкой я смогу поработать где-нибудь в автомастерской. Может, приехав в Африку, я задержусь там и посмотрю континент. Конкретных планов у меня пока нет. Есть только один: отправиться туда.

Сейчас я занимаюсь садоводством. Мы с Карлом разводим розы и поставляем их для свадебных церемоний. Дела идут хорошо. Мы предлагаем четыре цвета на выбор: красный, розовый, желтый и белый. Идея выращивать в Вингродене розы, разумеется, принадлежит Масловецки. Поначалу она мне совсем не понравилась, но потом мы посадили первый сорт, и он стал хитом продаж. Не могу сказать, что подрезать розы мне теперь больше нравится, чем менять прокладки головки цилиндра, но работа не самая плохая. Чтобы работать по всем правилам, парни, Карл и я привели сад в порядок. Масловецки и моя мама дали нам денег в долг на срочные работы. Теплица сейчас как новенькая, и мне даже удалось отремонтировать и выкрасить в белый цвет веранду.

Карлу работа на свежем воздухе идет на пользу. Из него теперь, конечно, не самый большой помощник, и в какие-то дни он просто сидит рядом и наблюдает за мной. Такие дни я еще год назад называл плохими, но сегодня я иначе смотрю на вещи. Мне нравится проводить время с дедом, и я думаю, ему со мной тоже. С тех пор как вернулись птицы, Карл как-то изменился. Ничего особенного, такого, что могли бы заметить люди, мало знакомые с ним. Но я вижу, что он стал более открытым, по крайней мере, он больше не кажется мне таким нелюдимым, как в прошлом году. Стены в его комнате обклеены до самого верха, и ему необходимо было новое занятие. Я надеялся, что он вытащит на свет божий свою коллекцию марок или вспомнит о том, что когда-то плел корзины и вырезал из дерева фигурки. Но Карл, разумеется, выбрал то, где он может хорошенько обляпаться. Он рисует. Прошлой осенью он обнаружил в комоде коробку с акварельными красками, принадлежавшую Сельме. И теперь в хорошую погоду он сидит в саду под пляжным зонтиком или на веранде, а если день выдался холодный или дождливый — за кухонным столом и рисует все, что видит, например, облака, или чашку, или собственные тапочки. Карл не слишком хорошо чертит и рисует, но он очень старается изобразить вещи максимально точно. С каждой картиной размером с почтовую открытку Карл возится основательно, будто хочет как следует вникнуть, что такое чашка или тапочки.

Когда Карл рисует, он что-то невнятно мурлычет себе под нос, а иногда даже тихонько поет, вспоминая какие-то песни, которые я никогда в жизни не слышал. Его любимая песня — «Колодец у ворот», он знает наизусть три куплета. Так что с Карлом не соскучишься.

Лена вот уже десять месяцев, одну неделю и четыре дня как в Англии. Она нашла своего отца. После того как волосы Масловецки прошли тест в лаборатории и выяснилось, что его кандидатура отпадает, Лена возобновила поиски. Прошлой зимой, перед самым Рождеством, она его нашла. Ему пятьдесят четыре, он женат на англичанке, у него есть еще одна двенадцатилетняя дочь, и работает он в правовом отделе «Би-би-си» в Лондоне. Чтобы заполучить его волосы, Лена подкралась к нему сзади на автобусной остановке, отрезала пучок и убежала. Мы созваниваемся два-три раза в неделю, и она рассказывает мне про Хольгера, Миранду и Люси — троих посторонних для меня людей, вдруг ставших ее семьей. Иногда ее просто распирает от счастья, а иногда она кажется мне задумчивой и рассеянной, но я думаю, в ее ситуации это нормально. Она пока не знает, сколько пробудет в Лондоне, но это тоже не проблема.

У меня есть время.

Я умею ждать.

Я хочу поблагодарить:

Феликса Шлаттера, владельца отеля «Ведина» в Гамбурге, где в номере «Вилбур рум» я шесть недель подряд писал эту книгу. Феликс, tu es ип vrai ami! Ты настоящий друг!

Доктора Герду и Ангелу Шэфэр, в имении которых в Ландсдорфе (Мекленбург — Передняя Померания) я как стипендиат программы «Sinecure Aufenthaltsstipendium» провел апрель, май и июнь и посвятил апрель написанию последних ста двадцати страниц настоящей книги. Спасибо за покой, вдохновение и овец, которые ежедневно напоминали мне об Ирландии!

Дорис Цандер, которая уже давно прочитала эту историю. Надеюсь, она тебе понравится и в такой форме!

Зорана Дрвенкара за телефонные разговоры, электронные письма, книги, DVD и бог знает что еще, что курсировало между нами, пока я писал эту книгу. Cheers, mate! Спасибо, друг!

Сьюзан Джордж за то, что прочитала и похвалила. Да и просто так.

Как всегда, моих родителей. За все. Я люблю вас!

Примечания

1

Pampa (нем.) — захолустье, глухомань, дыра.

Content

Рольф Лапперт
Пампа блюз

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Год спустя

Я хочу поблагодарить:

Примечания