И. Зудин, П. Шалашов

Повесть о днях и делах комсомольской ячейки

Когда прогудит гудок

Ночью и днем по медным артериям-проводам турбины посылают свою электрическую кровь. Напряжением в тысячи вольт идет ток по проволочным нервам города, давая пищу фонарям улиц и площадей, двигая трамваи, освещая квартиры, клубы, вращая и проектируя киноленты, оживляя станки и машины.

Оно всюду: в квартире городского центра и за заставой, в лаборатории профессора и комнатушке общежития рабфаковцев.

Артерии не безупречны. Как и в человеческом теле, они подвержены недомоганию. Порезы, ушибы — то небольшие царапины, а то и серьезные ранения, они испытывают нередко.

Звонок телефона:

— Алло, дежурный техник!

— У нас в доме нет света!

— Ваш адрес?

Дежурный монтер и помощник выезжают на место аварии. В ящике запасные предохранители, специальный крючок и резиновые перчатки. Тысячи вольт не шутка. Это не 110, что вы часто шутя пробуете через штепсель. 3000 и 6000 вольт, идущие по кабелям, всегда смертельны. А потому на ногах резиновые сапоги или галоши, зимой и летом.

Приехали.

Темно. Зажигают электрический фонарь. Осторожно снимают крючком предохранитель.

— Цел! В чем дело?

Пробуют тем же крючком провод высокого напряжения.

— Искра? Нет!

— Авария на кабеле.

— Где?

Идут рядом в дом. Свет есть.

— Значит в земле. В тройнике[1], наверно.

— Назад. На станцию…

…Вот, таковы будни у «артерий».

* * *

Старики собираются рано.

Это не только привычка. Ведь и ложатся они раньше, да и спят меньше. Пораньше придешь побеседуешь.

Ребята влетают в конторку с «маху». Вешают номер на доску и сразу же шутками и смехом покрывают тихий рокот беседы стариков.

К восьми часам все в сборе. В конторке идет шумный разговор. Больше всего о работе. Большинство видится только утром, а там получат наряды на работу и разбредутся в разные концы города.

Кто-то рассказывает об аварии на Васильевском острове, именуя его сокращенно и как-то дружески: «Васинским». Так вот — там пришлось переменить около сотни метров кабеля. Рассказ вызывает широкие «прения».

— Что-то больно часто стали аварии.

— Устарело все, сколько лет не меняли.

— Нет хорошего кабеля.

— Чего — кабеля, если и хлеба нет.

— И в деревне-то не лучше.

И пошло. До тех пор, пока не раздастся голос мастера Глазова:

— Получайте наряды! Батырин — на Остров!

— Есть такое дело.

— Макс. Сменишь трансформатор на Эртелевом!

И ремонтные рабочие, работающие постоянно в мастерской, которым всего и дела в конторе, что свой номер повесить, неохотно отрываются от беседы и медленно уходят в мастерские.

* * *

Наряд на работу получен.

На месте вчерашней аварии с утра работают землекопы, отрывая от замерзшей земли раненый кабель.

Монтеры приехали на маленьком грузовичке, что бегает по улицам с надписью сбоку — «Кабельная сеть — Электроток».

Снимают инструмент. Разжигают печку, подогревая на ней изоляционную массу.

Сирена дежурного автомобиля. Подъехал техник.

— Выключаю кабель через 10 минут! Приготовьтесь.

И машина пошла дальше.

Нужно торопиться. Нельзя оставлять долго без тока целый район. Ведь в это время стоят станки и машины.

Ток выключен.

Быстро снята крышка с тройника. И к печке, чтобы оттаяла «масса». Через полчаса готово. Надставлен через муфту кабель. Исправлен тройник. Залит массой. Включен ток.

Проверили на лампочке у ворот. Свет есть.

Зимой и летом, в мороз, жару, слякоть, в солнечный день и день дождливый — кабельщики за делом. Распространяя дым и запах гарпиуса, роют траншеи на линии.

Не только лечат, но и строят. Новые линии по окраинам и заставам, где еще нет мостовых. Раньше тротуаров, водопроводов. Нельзя под землей, так на столбах, несущих первый вестник культуры — лампочку.

Оплетают город металлическими нитями, под тротуарами, переплетаясь на перекрестках, вися на пролетах мостов, стелясь по дну Невы и каналов.

Таковы будни у артерий.

Старики

Вот идут по двору, в мастерские, двое рабочих. Это Иона и Рудокопов. Они ведут давнишний спор: кому же живется лучше — рабочему или крестьянину?

— Ты вот все домой несешь, — хрипловатым баском увещевает Иону Рудокопов, — а я еще семье помогаю, с получки всегда надо что-нибудь послать в деревню.

— А тебе не помогают? А ты оттуда ничего не получаешь? — петухом налетает на него Иона, — хорошо говорить, если у тебя вся семья в деревне, да еще здесь бабу завел, обшивает да стряпает. А вот у меня семь душ, мал-мала меньше. Мне-то каково?

— А ты не пей, — выкидывает последний козырь Рудокопов.

— Кто пьет? Пес твой пьет. Я разве пью? С чего я пью? — кричит задетый за живое Иона.

Всем своим видом он напоминает петуха, яростно нападающего на добродушную дворнягу.

Иона — старый рабочий. В свое время дед его имел огород и небольшой сад, где-то около Бобруйска. Огороды, торговлишка, экономия всегда и во всем, дали возможность деду «купить» правожительство в большом городе — Петербурге — предмете мечтаний. Город плохо встретил Юденевичей. Во втором поколении торговлишка пришла в упадок, чему не мало способствовали и «власть имущие» над бедным евреем, — околоточные Казанской части и пристав. И третье поколение в лице Ионы Абрамовича было принуждено отправиться двенадцати лет от роду в слесарную мастерскую в подвал одного из громадных домов Ивановской улицы.

Иона не любит рассказывать о своей юности, не любит вспоминать ее горькие дни. Был он и на казенном, генерала Обухова заводе, за Невской заставой, на «Промете», Верфи и «Парвиайнене». Походил и по частным Зильбермановским и Варгунинским мастерским — живопыркам.

Не один десяток раз переменил и местожительство.

Иона никогда не был в деревне. Природу он знает по Озеркам и Ржевке — пресловутым питерским предместьям, куда он с такими же подмастерьями еще в молодости ездил в денежные дни со штофом водки и закуской.

Не любит Иона когда упрекают его в пьянстве. Неприятно, тяжело Ионе. Запил он с тех пор, как в девятьсот девятом году выбросили его за участие в стачке с завода. Других приняли обратно, а его выбросили, как еврея.

Пьет Иона с тех пор непробудно.

Рудокопов — кровельщик, уроженец Тверской губернии. Рабочий, до сих пор не теряющий связи с деревней.

В революцию, в первые же дни наступающей голодовки, спровадил в деревню бабу свою с ребятишками. А сам на завод. И не плохо: в деревне хлеб, крупа, масло, в городе мануфактура, табак, соль.

Живет, не тужит. Издевается грубовато над Ионой. Но так, слегка. А если что, так и поможет. И защищает того от насмешек. А ребята любят подшутить над Ионой. То провод электрический прикрепят к заслонке печи, где тот берет угольки для своей трубки, да еще водой пол польют, чтобы «било» сильнее. То нагреют на горне инструмент, так что не возьмешь его в руки. То, уловив момент, когда Иона наклонится к верстаку или повернется к сверлу — «автоматке», воды нальют в любимую трубку. И ждут, когда начнет Иона ругаться, а сами гогочут кругом.

Молодежи в мастерской много. В трансформаторной — комсомольское царство. Комсомольцы кабельной сети — активные ребята. И хорошие производственники. Да и есть им у кого учиться. У таких мастеров, как Глазов не забалуешься. Он не ругает, не шлет в завком. У него другая система наказаний: на плохую работу, где не получишь специальности. «Не балуй, работай».

Ну и тянутся.

Бывает — прорвется. Что делать — молодость.

К примеру — выпивка. Как не выпить. Все пьют. Скрывать нечего. Пьют и партийные. Вон Петров или Александров (мало партийцев на кабельной) — «чешут» почем зря, пожалуй, и беспартийному много очков вперед дадут.

Работе это, конечно, мешает.

Нет хорошего партийного влияния. А оттого и прогулы бывают, кражи (свинец от очищенного кабеля всяк своей собственностью считает).

Да и кто будет слушать пьяницу? Хотя вот Петрова слушают. Про себя зовут сумасшедшим, а слушают. Знают, что за человек Петров, он на фронтах четыре года дрался. Петров слесарь с 1914 г., — солдат одного из бесконечных номерных сибирских-стрелковых, что устлали своими телами поля Восточной Пруссии и Галиции. В 1917 г. вступил в партию большевиков. Загорелся, увлекся и бессменно комиссарил и агитировал словом и наганом на всех фронтах. После Польского продотрядил, работал в Чека, а там попал в лазарет и даже в психиатрическую лечебницу. Измотался человек, заговаривается часто. Нервы балуют. Не может говорить спокойно. Чуть-что, так встанет в привычную, какую-то возбужденную позу, жестикулирует, если слов не хватает.

Горяч Петров и в работе немного суетлив. Сердится на всех, если не ладится дело. Любит спорить с Ионой. А тот грамотный старик. Беготня по заводам не прошла бесследно. Сведений нахватался всяких. Хоть и дразнят Иону (еврей ведь), а чуть что — за советом к нему да к Петрову.

Иону как-то Ира Нелецкая, секретарь завкома, после горячих споров «ходячей энциклопедией» назвала. Кличка приклеилась. Хотя ребятам у Ионы же пришлось спрашивать, что такое энциклопедия.

Год за годом идет. Жизнь все лучше и лучше, хоть и есть еще недовольные.

— Равноправия мало, — жалуется Журавлевский. В двадцать первом все равны были. Карточка литер А и «трудовая» в добавок, а теперь по разрядам. Кому 9-й, а кому и пятый.

Молодежь

Плохо приходится Мите Якимову, отсекру комсомольского коллектива. Трудно совмещать обязанности отсекра с работой на производстве. Заседания, собрания всякие, согласовать что-нибудь всегда надо в завкоме или партийном коллективе. Бегает полдня, а работа стоит. Косятся мастера. Также плохо приходится и Шальке — агитпропу.

Как совместить? Как сделать, чтобы и производству не вредить и комсомольская работа не стояла. А работы много: много еще беспартийных ребят, которых в союз надо вовлечь. С комсомольцами работы тоже много: пьянка идет по заводу, особенно среди линейных. Мастерские тоже не отстают. Неграмотны ребята и политически. Другой такую чушь начнет пороть, что уши вянут.

* * *

— Где они сейчас?

— В нашей столовке, товарищ Глазов. Сидят за столиком. И пива с дюжину.

— Вызовите ко мне сейчас же предзавкома.

* * *

— Вы знаете?

— Набезобразили ребята. Пойдем в столовую?

— Ну там нам нечего делать. Факт установлен.

Батырин и Герасимов — монтеры, получив утром наряд на работу, вместо линии отправились в столовку — «перехватить по парочке». За ней другая…

Наклюкались, не сдвинуться с места.

А вместо них на линии подручные землекопы.

Прогул? Хуже, — невыполнение наряда. Срыв производства.

В записной книжке Якимова в графе «на бюро» новая строчка: «О поведении комсомольца Герасимова», и в скобках «(надо искл.).»

* * *

Митя Якимов любит свое дело. Он работает в трансформаторном.

Мечтает пойти подучиться на электротехнических курсах. А потом… Потом на «Электросилу» на бывший «Сименс-Шукерт», за Московскую заставу.

Даже во сне видит часто Якимов: «Эклеражи», «Гелиосы», «Масляные», «Сименс-Шукерт» и другие трансформаторы толпятся вокруг него, ждут его рук.

А тут коллектив. Что делать?

Нет поддержки со стороны. Райком далеко. Инструктор придет раз в месяц, потолкует о кампаниях, членских взносах, о вовлечении в союз беспартийных. А начнешь о себе, — молчи, говорит, ты актив, ты должен.

Понимает отсекр, что должен. Да уж больно тяжело все это.

А ведь должен же быть выход. Но в чем? Бросить коллектив, комсомол — войти в производственную работу? Или согласиться на предложение дедки-предзавкома итти в завком на техническую работу, совмещая ее с секретарством в коллективе? Не хочется. Не покинет Митя цеха.

Что делать?

Актив в коллективе слаб, да и нет хорошей смены. Не выросли еще. Вот Шалька — агитпроп, только еще из армии, опериться еще не успел.

— В КСМ вступал, чтобы на фронт итти. Сегодня записали в союз, а через три дня уже был под Детским, на Юденича.

Костя Павлов — старый активист. Бывший секретарь, один из ребят, организовавших коллектив. Бывал во всяких переделках, не раз с маршрутными за топливом посылали. Так тот сидит на экономработе. Важное дело, надо ребят из «мальчиков» со двора, на производство переводить, квалифицированную смену готовить. А при сокращениях зубами драться за свою братву.

На кого же положиться? Федя Летун? У этого на уме только вечеринки. С балалайкой своей не расстается. Не видит из-за балалайки комсомольской работы.

Герасимова вино губит. Пропадает парень.

Остальные молоды. Взрослые — в армии… Надо подтянуть Герасимова. С чего пить-то ему? Скучно, говорит. Скучно, это — верно. Что по вечерам делать? Федьку заставим чаще бывать в коллективе — свою вечеринку, комсомольскую, организуем.

Долго сегодня в обед беседовали они с Шалькой агитпропом, тесно прижавшись друг к другу на скамье у печки, где греет свои паяльники Иона.

Сегодня собрание. Перевыборы. Нужно решать сейчас. Нельзя со своими сомнениями итти на собрание коллектива. Надо самим держаться крепко. А то ослабнет коллектив.

Выход должен быть найден. Нельзя бросать комсомол, это верно, но комсомольская работа не должна мешать работе на производстве, наоборот — она должна помогать ей.

— Нужно подумать, Шалька.

* * *

Собрания коллектива происходили обыкновенно в завкоме. Пробежишь через «машинное» на парадную лестницу, что ведет в контору, и в квартиру главноуправляющего, — оттуда по узенькому коридорчику и железной лестнице, восемь ступенек вверх. Три маленьких комнаты. Коллектив, канцелярия и «кабинет» фабкомовского дедки. Любили ребята это помещение. Ведь после шести часов это их царство. Никто не мешает, не гонит. Любили коротать время за беседой, за игрою. Придет Павлов с мандолиной, Якимов гитару прихватит. Споют хором. А куда и деваться иначе, если нет своего заводского клуба?

Собрание назначено на пять часов. Народ собирается туго. Хорошо тем, кто на чистой работе, а вот в кочегарке или машинном?! Надо помыться, переодеться.

В половине шестого коллектив в сборе. Относительно, конечно: нет Федьки Летуна, Тихонова, еще кое-кого. Любят «лынить» ребята. Расселись кто куда: на диван кожаный, стулья, столы, а кто и на лесенку, что ведет вниз.

Не много ребят: человек двадцать — двадцать пять. Открывает собрание Якимов. Вопросов два. — О перевыборах и о поведении комсомольца Герасимова.

— Есть дополнения?

— Есть. Как с переводом в мастерские? — спрашивает Паля Кудрин.

— У кого что болит, тот о том и говорит? — смеются ребята.

— О клубе поговорить надо — заявляет Ира Мелецкая.

— О прибавке…

— Как с сокращением?

— Ну, хватит. Обсудим все в текущих делах.

— Валяй.

— Начинай, не тяни…

Отчетный доклад. По раздельчикам. Организационный, экономический и политпросветработа. По существу — не доклад, а сплошная жалоба. Нет клуба. Не идет навстречу администрация. Завком плохо защищает интересы молодежи. Если б не свой парень, член ФЗМК, пропали бы. Нет актива. Недостаточен приток в союз беспартийных. За последние три месяца приняли всего двоих. В чем беда? Что делать?

Как совместить комсомол и работу на производстве?

— Как совместить активную работу и борьбу за квалификацию? — изливает докладчик свои жалобы, недоуменные вопросы.

Прения. Говорят один за другим. Перебивают друг друга. Пресс-папье в руках у Кости-экономиста стучит непрерывно.

— К порядку. По очереди.

Вот выступает кто-то новый, незнакомый большинству парень, в красноармейской шинели, до сих пор сидевший, забившись в уголок. Уже взрослый парень, с основательной щетиной усов и бороды.

— Откуда парень?

— Наверно, из райкома.

— Нет, из райкома, вон, около Мити сидит.

Костя Павлов шепчет что-то отсекру, тот передает Шальке-агитпропу.

Новый выступает дельно.

— Чего расхныкались? О чем плакать? Трудно работать? А позабыли, как в двадцать первом было? Труднее? Много труднее. А пережили. Значит, нужно и это пережить. Трудно совместить работу комсомола с получением квалификации? Врете… Не так уж трудно и страшно, как это кажется. А то получили, положили комсомольский билет в карман и думаете, что вы соль земли русской… Да, да… — повторял он, — соль земли русской. А выходит и нет. На нас комсомольский билет накладывает еще больше обязанностей, чем на любого некомсомольца, чем на беспартийного. Нужно пример показать. А то у нас много лодырей разводится. Я здесь на станции недавно. А вижу: вот Герасимов пьет, и мы знаем об этом. А посмотреть — как парень живет? Почему он пьет? Не наше дело, его, мол, личное. Не верно, не личное, а наше. Дело всего коллектива. Вот он пьет, а завтра на работу не выйдет: прогул! А там, глядишь — на заводе воровать начнет. А у кого воровать-то? У самого себя. Фабрики, заводы наши? Наши. Так и относись к ним по-хозяйски. А то — «нельзя совместить работу комсомола с производством»? А откуда пошел комсомол-то? Где он зародился? На заводе — на фабрике. Мы плоть от плоти — заводские. А раз так, значит нужно совместить работу. Нужно сделать так, чтоб одно другому не мешало. Смешно бы было, если бы у нас общественная работа шла в разрез с работой на производстве. По другим заводам производсовещания, конкурсы. А у нас что? Я вот без году неделю здесь, а вижу. Ничего нет. Нужно нам выступить зачинщиками. Организовать конкурс. Перекличку с нашими поставщиками, например, с кабельным заводом. Отчего аварии часты? Выяснить надо. Вот и совместим и комсомол и производство. Работать, не хныкать надо!

Кончил. Сел. Молчат ребята.

Вдруг из задних рядов от лесенки:

— А ты откуда взялся?

— Я ваш рабочий. Пока в охране.

«Свой», решили ребята.

* * *

— Не то плохо, что парень пьет, плохо, что вредит производству. Во время работы нельзя пить. Вообще, конечно, пить нельзя. Ну, уж если невтерпеж, тогда пошел, выпил… немного..

— Довольно, распинаться!

— Конечно все мы слабы. Силы воли, так сказать, нет. Вы, конечно… молодежь. Вам бы пить и не след. Нам уж старикам…

— Брось, дедка, и вам не следовало бы.

В итоге:

Слушали:

О поведении комсомольца Герасимова.

Информировал т. Якимов.

Постановили:

Считая установленным факт нарушения комсомольского устава со стороны члена ВЛКСМ т. Герасимова и учитывая, что он подрывал производство в то время, когда его нужно было восстанавливать, и учитывая, что это не первый раз и замечалось и раньше, из рядов Комсомола исключить

с правом вступления через 1 год (зачеркнуто), через девять мес. (зачеркнуто), через полгода.

Председатель:

Секретарь:

* * *

Сахалинского избрали отсекром. М. Якимова отпустили учиться на вечерний Рабфак.

Скука, скука

Федюшке Летуну много работы сегодня. Отдохнуть некогда. Вечером он ждет гостей. Своих ребят: строго отобранных. Собрав по два рубля с каждого, «закатывали» очередную вечеруху.

Народу должно быть много, а потому-то так много хлопот у организаторов.

Мать моет пол. Вешает чистые занавески на окна. Сестренка бегает по соседям, собирает «движимый инвентарь» — стаканы, блюдца, стопочки, графины, вилки и ножи. Братишка Федьки откупорывает банки с кильками и шпротами, нарезает хлеб, расставляя все это в порядке на столе.

Много хлопот.

Федюшка с Палькой заняты беготней по магазинам. Ведь вечер-то с «бутафорией», а это значит четвертная, бутылки, полубутылки. Нужна и закуска, Все это нужно успеть купить.

Бегают, стараются. И только к 9 часам вечера в изнеможении опускается Федя на диван. В руках у него балалайка:

Вот трамвай, девятый номер,

На площадке кто-то помер.

Не доехал до конца…

Лам-ца, дрица — гоп-ца-ца…

Все готово, ждут гостей.

* * *

Скучно живется ребятам. Негде показать себя. Негде развернуться молодежному веселью.

8 часов на работе у станка или в разъездах по городу. А после… Что делать после пяти часов? Чем заполнить вечер? Как сделать так, чтоб было весело?

Говорят — Комсомол. Не верно… Раз в неделю комсомольское собрание с тягучей как резина повесткой дня.

Раз в неделю по понедельникам комсомольская учеба.

А вот досуг, отдых — где они?!..

И стараются сами, как умеют, устраивать свой отдых.

— Федя, принимай, к тебе! — раздался голос матери.

— Сиди, сиди — сама дорогу к тебе в комнату знаю.

— Катюшка, здорово — присаживайся. Ты первая.

— Первая? — А разве я где-нибудь была последняя?

И верно, Катюшка Иванова или «толстая Кэт», как ее звали свои ребята, — всегда первая.

Первая в любой «бузе», что затевали ребята.

Первая придет к заболевшему товарищу, посидит, расскажет веселое.

Широкое лицо добродушно улыбается. Маленькие глазки, «пуговки», как она сама любит их называть, пристально смотрят на собеседника, и редко кто из ребят выдерживает взгляд этих «пуговок».

Любили ребята ее, да и девчата не отставали. Чуть что, беда, несчастье случилось, — живо к Катюшке — «Она все знает».

И верно — чего только она ни знает.

— Ну, так как, Федя, — погуляем сегодня? А?

— Видишь, — произнес тот, показывая на стол.

Долгий, дребезжащий звонок… Смех, гомон и шутки в прихожей, и в комнату вваливается группа ребят, руководимая «Шалькой», агитпропщиком.

Среднего роста, незаметный в общей массе, «невзрачненькая личность». Ну, а если весел?.. В настроении? О, тогда Шальку не узнаешь!

«Шалька» — прозвище. Зовут его на самом деле Андрей, а фамилия Скучный.

За любимую песню дали ему прозвище:

Возьмите шаль мою, пропейте,

Но только милую не бейте…

Шаль — а отсюда и Шалька.

Шалька большой оптимист, относящийся ко всему, что бы ни случилось, просто и легко. Сегодня на заводе, в кабельной сети. А завтра в райкоме. Так не все ли равно, где я и что я? Везде на работе, везде деньги платят. А если и не платят, так тоже пустяк. У товарища займу и как-нибудь пробьюсь…

Вот это философия. И только последнее время Шалька что-то задумываться стал. Серьезнее как будто. Трудно ему последние месяцы. Митя Якимов, секретарь, покою не дает. Сам мучается разрешением проблемы — комсомол и квалификация, да и его заставляет думать. По его, Шалькиному мнению, и разрешать то нечего — и комсомол и квалификация. Нужно уметь сочетать работу. Вот его установка. Сегодня Шальку ничто не мучает. Он на вечеринке. Вот почему он на улице еще затянул песню и с нею ввалился в квартиру.

Комната постепенно наполнялась ребятами. Пришел Костя Павлов с Зинушей Правдиной под руку, неразлучная пара… Последние два месяца не расстаются. Взлохмаченная голова Антона Смирнова протиснулась между ними и Антон по шутовски запел «Ку-ка-ре-ку-у-у»…

К десяти собрались… Оркестр: сам хозяин вечеринки на балалайке, Палька на гитаре, Костя на мандолине. На кухне шумит самовар.

— Ну, гостюшки дорогие, прошу.

Чинно расселись.

Антошка за виночерпия. Разливает в рюмки и стаканы содержимое бутылок.

Костя первый встал, подняв свою рюмку.

— За что пьем-то?

— Да за меня! — и хохот встретил предложение Шальки.

После первой рюмки краска бросилась в лицо девчатам, живее заблистели глаза ребят.

После третьей развязываются языки… Антон Смирнов рассказывает Дуське последний, самый новейший анекдот… Ее довольный раскатистый смех покрывает все, анекдот понравился.

Через два часа вылезли из-за стола. Ноги не слушаются, и перед глазами все вертится.

Палька Кудрин после героических усилий встать на ноги мешковато бухнулся на пол. Рука судорожно ухватилась за скатерть, и, если бы не помощь оказавшегося рядом Шальки, — «инвентарь» пострадал бы основательно.

Подбежали ребята. А Палька улыбался во нею свою веснушчатую физиономию.

— Врешь, удержу, сволота!

Оркестр настраивался, готовились к танцам. Вальс сменил тустеп, за ним полька. Веселье было в разгаре.

Зинушка Правдина, закатив глаза и подперев руками голову, мелодичным голосом затянула:

— Поднимая бокал,

Он свой тост напевал…

И все:

За милых женщин,

Прекрасных женщин,

Любивших нас хотя бы раз…

Настроение ребят падало. Песня, тягучая как леденец холодила…

А Надюшка Мышкина добавила еще, сменив эту песню на новую:

— Смейся, паяц, над разбитой любовью…

И невмоготу стало Федьке…

— Бросьте плакать-то! Довольно… К чорту?

А Шалька быстро.

Ах, шарабан мой

Американка,

А я девчонка да шарлатанка…

Подхватил оркестр. Эту песнь сменила другая:

Две гитары за стеной

Жалобно завыли.

С детства памятный мотив,

Милый — это ты-ли…

В три часа ночи снова сели за стол.

Пять раз прокуковала кукушка, ее голова выскакивала при каждом ударе старинных часов. И только тогда разошлись ребята.

Расходясь, говорили о следующей субботе, о том, что вечеринку устраивает Зинка Милютина, и о двух рублях, которые нужно внести за вечеринку.

Антошка пошел провожать Дуську. На углу Невы у Старорусской догнал их Петька Кудрин.

— Подожди, Антон!

— Чего тебе? — неохотно отозвался тот.

— Брось с Дуськой трепаться.

Антошка пристально взглянул на Кудрина.

— А тебе что, аль заело?

— Не заело, а брось, говорю.

— Пошел-ка ты, Петька…

— Хорошо же…

И громкий крик Антона нарушил тишину улицы, а Дуська, приподняв пальто, быстро пустилась на утек.

Враг показывает свои когти

Утаптывая снег, наполняя гамом улицы, поеживаясь от утреннего мороза, группами и в одиночку торопятся ребята к своим станкам, машинам.

Комнатушка кабельной сети, как и обычно, заполняется медленно.

В углу около электрической печки собрались в кружок комсомольцы.

— Ты был у Летуна на вечере.

— Был, а что.

— Говорят, драка была.

— Врут. Я ушел в пять, ничего не было. Свои ведь ребята все были.

— Свои-то свои, а вот Антона сегодня на работе нет.

— Да и верно.

— В больницу отправили…

— Почему?

Около ребят увеличивается толпа.

— Антона ранили.

— Брось…

— Ребята говорят.

Сначала шепотом, потом громче, в разных местах, начинают склонять имя Антона.

— А кто его?

— Не знаю…

— Он ведь с Дуськой пошел.

— Не Кудряш ли виноват?

— С чего ты взял?

— Он за Дуськой приударял… А на вечере Антон-то с ней того…

— А что, пожалуй, и верно…

— Бросьте трепаться, — возвысился голос подошедшего Летуна, — нельзя так, не зная точно, топить парня. Разузнать нужно сначала, а потом уже и обвинять… А то Петька… А может, и с Антошкой ничего не случилось.

А вот и Петька… Все повернули головы к двери. Слегка косясь на ребят и как-то необычно хмуро подошел к своему ящику Кудрин. Снял пальто, накинул на себя прозодежду. Ни с кем не здороваясь, направился прямо к себе в мастерскую…

— Петька, поди-ка сюда, — позвал его Летун.

— Зачем?

— Да подойди… Говорят, ты с Антоном подрался?

— Валитесь-ка вы все, знаете куда…

— А ты что лаешься-то?…

— Подрался, ну и подрался. Я ведь, а не вы.

— А зачем своего парня-то резать?

— А ты видал? Или ты меня за руку держал?

В комнату вошел Глазов.

— А ведь гудок-то, товарищи, был…

Медленно стали расходиться по своим местам. Долго еще не умолкали голоса.

* * *

Прозвенел, оставив дребежащий звук в воздухе, звонок. В столовку потопали ноги.

Кабельщики и посейчас не могут успокоиться:

— Антон-то на самом деле порезан. И кем — своим парнем, Петькой Кудриным. Так сказала тетка Антона, приходившая в завком с его бюллетенем.

В комнатушке коллектива комсомола за столом секретаря группа активистов — Шалька, Костя — «экономист», тут же и Федька Летун.

Сахалинский за столом внимательно слушает рассказ Летуна о вечеринке.

— Ну, так как же, ребята.

— Чего — «как же». Кудрина нужно вызвать, потолковать. Узнать в чем дело, а потом уже и выводы делать, — предложил Шалька.

— Но все-таки, почему он ударил его в бок?

— Да что ты все — почему, да почему. — Из-за Дуськи все это.

Вмешался Костя:

— Гнать нужно из комсомола… Невыдержанный он. Из-за девчонки — нож в бок. Не место ему среди нас.

— Да чем Кудрин то виноват? Больше, пожалуй, виноват Федька. Зачем он таких баб на вечер приглашает. А из-за них парень должен пропадать, — прожевав кусок булки произнес Петька Миронов. — Хотя и Антон также хорош: бабник-то он известный — ни одной девчонки, если попала ему на глаза, не пропустит.

— Брось-ка ты, Петя. Да и не нам это разбирать. На то следственные органы у нас существуют.

— А ты все-таки, Оська, поставь вопрос на бюро. Потолкуем, — бросил на прощанье Шалька.

Гудок снова звал на работу.

Иосиф остался один. Мысли вертелись вокруг злополучной вечеринки. Вот тебе и «досуг». Ведь это же практическое преломление проклятого вопроса об отдыхе молодежи…

Для Иосифа было ясно, что в этом деле, так же, как в деле с Герасимовым, меньше всего виноваты сами потерпевшие. Ни Кудрин, ни Смирнов, ни Дуська, а безделье. Не занятое ничем время — вот враг. Ведь если бы ребята могли организовать свой отдых лучше, без выпивки, то, пожалуй, и драки не было бы. Нужно что-то сделать.

Нужно ввести все это в систему… А как? А тут другая история. — Иону в приемный покой пронесли.

* * *

После обеда Иона, подойдя к своим тискам, вынул из кармана кисет, из другого трубку, не торопясь набил ее.

Подошел к горну, положив уголек, раскурил. А от мастера к нему Петька Миронов:

— Иона, Павел Дмитрич зовет…

— Чего ему нужно?

А сам, положив около тисков трубку, неторопливо вышел из мастерской.

Петька остался. Бросилась в глаза оставленная Ионой трубка.

— Вася, — подошел он к работающему на токарном Димитриеву, — дело есть.

— Чего?

Зашептались, смеются. Подошел Бугрин, посвятили и его в свою выдумку. Смеху прибавилось. И скоро все знали о шутке, выдуманной Петькой.

— Ловко…

— Смотрите, чтобы несчастья не было.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Пока еще с этого люди не умирали.

— А Петька Миронов возился около трубки Ионы…

Ребята смеялись, давая советы:

— Ты побольше всыпь-то.

— Не жалей казенного добра…

— Брось, Петька… Немного давай, а то, смотри, греха какого-нибудь не вышло бы…

А тот:

— Не учи, сам знаю. Но, — обращаясь ко всем — смотрите — не выдавать, ежели что…

Минут через двадцать вошел Иона и как всегда первым делом — за трубку. Сорок глаз следили за ним… Он спокойно взял ее, пальцем — чтобы потуже было — нажал на табак. Подошел к горну. Поковырялся там. Всунул уголек. Запыхтел. Глаза настороженно следят. А через минуту… вспыхнуло… и Иона, ухватившись за лицо, истошным голосом закричал.

— Что… наделали?.. Ой… больно… Глаза…

Мастерская ответила безмолвием. Тишина. И только Петька:

— Что мы наделали…

Подбежали к Ионе. Тот валялся на полу, стоная и крепко укрывши лицо руками.

Прибежали из соседней монтажной. Крики Ионы донеслись и туда…

— Что случилось?

Митя Якимов подбежал, нагнулся над Ионой, приподнял его и увидел окровавленную массу вместо хорошо знакомого лица Ионы…

— Что случилось?.. Кто сделал?!

И из угла виновато:

— Он трубку раскуривал…

— Ну, а дальше?

— Дальше… — и уже смелее раздался чей-то голос — взрыв, и он упал…

Голос Петьки придушенный, дрожащий:

— Не выдавай, ребятки…

Якимов сразу: — Кто кричал? Молчание.

— У-у, — протянул Якимов… Сволочи вы, а не люди…

Иону положили в принесенные носилки и отнесли в приемный покой…

Мастерская наполнилась рабочими со всех цехов. Молчали. Петька Миронов забился в угол и не то рыдал, не то лязгал как-то зубами. Каждый старался не глядеть в глаза другому.

А потом словно прорвало. Заговорили разом. А из гомона басистый голос:

— Ну, братцы, особенно из-за жида беспокоиться нечего. Было б из-за кого…

— Что же жид-то по-твоему не человек?

— Человек-то он человек. Да не такой как мы. Жид — одним словом.

— Бросьте, сволочи… — возвысился голос вернувшегося Мити. — Иона — еврей. Верно. Ну, а зачем так делать-то? Зачем увечить человека? Что он плохо кому-нибудь сделал? Или он как работник хуже хотя бы тебя вот, Журавлевский.

— Да ты меня не замай… — снова покрывая все, произнес голос басистый. — Я-то тут не при чем… Я просто так…

— Вот-то и плохо, что мы все просто так. И благодаря вот этому «просто-так», человек погибает.

— Ничего, жиды живучи. Выживет…

— Выживет, говоришь. А если нет. А если он останется слепым? А ведь у него шестеро ребятишек. На кого они?.. Кто поможет?

— Власть поможет… Она-то, ведь, ихняя.

— Брось, Журавлевский. Сам не знаешь, что говоришь. Чьи ты слова-то перепеваешь? И тебе ли? рабочему? их говорить? «Ихняя». Врешь. Твоя, наша власть. Мы с тобой вместе неделю тому назад поднимали руки за нашего депутата в Совет. Вот тебе и власть. А ты говоришь — «ихняя»…

— Правильно, Митя… — Верно говорит парень.

Якимов возбужденно:

— Ну, кто затеял-то?

А Журавлевский снова:

— Да твои комсомольцы… Вон Петька Миронов…

— Петька, ты.

— Да не думал я, Митя, что так выйдет-то… — И слезы у парня… — Я думал, что так… ничего… Предложил пороху подсыпать в трубку. Ребята одобрили. Вот они все тут. Я положил. А вышло вон что…

— Ладно. Иди в коллектив. С тобой особый разговор будет, а сейчас давайте-ка, ребята, по местам. Работа не ждет.

* * *

Вечером, после окончания работы, в проходной, в завкоме, в коллективе партии и комсомола, везде, в каждом уголке разговор о «шутке».

Иону отправили в больницу. Нелецкая каждый час звонит туда. Последние сведения: сильный ожог всего лица. Глаза не пострадали.

В коллективе комсомола — Якимов и Сахалинский. Ребята уже разошлись. Иосиф Сахалинский усиленно убеждает Митю:

— Нет, Митя, как хочешь, а разъяснительную работу по случаю с Ионой придется тебе взять на себя. Не могу я. Не поверят мне, скажут — сам еврей, так за своих заступается. Пожалуй, если я буду выступать, то и меня покроют.

— Эх, Оська, не ожидал я от тебя такой вещи. Не по-большевистски это. Ну и что ж, что еврей. Неужели поэтому и труса праздновать нужно. Нет, милый. Ты — еврей, так ты поди и расскажи о себе. Мне-то ты рассказывал. Ведь только твоя речь правдивая. Речь о самом себе сослужит нам большую службу. Ты сам помнишь о погроме. Помнишь о твоей сестренке, что штыком прикололи к стене. Ты сам с революции в комсомоле, и на фронтах, и сейчас работаешь на дворе. Расскажи о самом себе, Ося. И это будет верно. А так прятаться, бояться — неправильно будет. — Хуже. Вот, мол, боится. А ты не бойся и разъясняй! А за меня не беспокойся.

— Но по-моему мало разъяснительной работы. Нам, по-моему, сейчас нужно взяться за пересмотр нашей комсомольской работы. Систему надо пересмотреть. И начинать ее нужно не с обкома или райкома, а с цеха, с мастерской, звена.

— Случай с Ионой нам и нужно использовать для этого поворота. Повторяю тебе еще раз, Ося, что все, что мы имеем: вечеринки, пьянство, прогулы — все это только от того, что ребятам некуда деваться. Энергии много, а провод-то один. Переключить эту энергию надо на что-то разумное, полезное. И нужно это начать сейчас.

Разъясняй ребятам, рабочим о вреде антисемитизма, о том, что мешает нашей стройке, но вместе с тем и узнавай у ребят, у взрослого рабочего, что же нужно сделать. Я уверен, что они об этом скажут. Они укажут, а ты уж это введи в систему. Собери около себя ребят, я сейчас буду свободен, каникулы на рабфаке — тоже не откажусь. А мыслишки кое-какие в голове бродят. И смотришь, через некоторое время мы сумеем из нашего коллектива сделать изюминку — ни скуки ни ничего такого, что питает нездоровые настроения. И дело будет на ять. Так что, давай, не кручинься, не вешай головы, а подними ее повыше и начинай…

В этот день долго не мог успокоиться Иосиф. Придя домой, обедал нехотя, машинально смотрел в газету, а мысли были далеко от нее.

«Что делать? — вот мысль, которая сверлила, вызывая боль в голове. — Кто поможет? Был он в райкоме, говорил. Встретили ребята шуточками. А секретарь с заворготделом обещали приехать на первый пленум коллектива и разрядить обстановку. Ох, уж это разряжение. Только и знают — приедут, произнесут часовые речи: „Трудный момент переживаем, товарищи. Классовый враг наступает. Идет борьба за молодежь. За кадры…“ А где этот враг? Что он из себя представляет? Как с ним бороться, — не скажут.

Да вот — наш случай. Враг ли Миронов Петька? Ведь свой, рабочий парень. Нет, не враг. Но… как же тогда. Ведь враг должен быть.

Враг — антисемитские настроения, примиренческое отношение к ним. Вот — враг. А Петька — оружие.

Петьку надо наказать, чтобы другим неповадно было. Тем, не нашим. А своих не острасткой брать. Надо работу ставить. Прав Митька. Да плохо и районщики врага видят. Нахватались верхушек и кроют. А это ли нужно нам? Они видят, как молодежь растет, как она с каждым днем становится все требовательней, все менее удовлетворенной. А от неудовлетворенности все и происходит…»

С этой мыслью забылся Ося, и скоро тихий храп указывал на то, что проблема решена.

Готовим отпор

Бюро коллектива назначено на шесть, но ребята собрались гораздо раньше. Первым пришел Якимов, за ним — остальные.

— Что сегодня в порядке дня? — обратился Петька «Медник» к Сахалинскому.

— Разве не знаешь? — А о чем прошлый раз толковали? — План работы обсуждаем сегодня, ответил тот.

— Значит… попотеем, — заключил Шалька.

* * *

Лист бумаги, лежавший перед Сахалинским с надписью:

План работы

кол-ва ВЛКСМ Октябрь-Март м-цы.

оставался чистым, несмотря на 3-часовое обсуждение.

— Не так, ребята, — заговорил Шалька-агитпроп. — Чего мудрить? Пиши, Ося, по разделам: организационный, экономический, агитпропработа. Четверть часа и работы-то. Сколько союзных дней, сколько заседаний бюро…

— А содержание? — перебил его Якимов.

— А райком — то на что, — отпарировал Шалька.

— Чепуха, ребята, — вмешался экономработник. — Не о союзных днях толковать надо. У нас неурядица с квалификацией. С броней тоже. Эти вопросы поставить надо в план работы.

— Так я об этом и говорю. Это и есть экономработа, — особый раздел, — снова вмешался Шалька.

— Разрешите-ка мне слово, — вмешался до сих молчавший и с присвистом сосавший трубку — партприкрепленный.

— Нечего канитель разводить. Ведь вишь — два часа толкуют — знать, делать больше нечего, а дела — нуль… Я предлагаю: каждому члену бюро поручить сейчас проработать какую-нибудь часть плана и завтра к вечеру сдать ее Сахалинскому. А он уж пускай соединит, согласует с партколлективом и вынесет прямо на пленум коллектива.

— А по-моему, — заявил Петька «Медник», — лучше всего по кампаниям. — Октябрьская революция, — Ноябрь, Антирелигиозная — Декабрь, Ленинские дни — в Январе и т. д.

— Да у нас и старый план еще не выполнен до конца, добавить по разделам новые пункты, и шабаш…

— Нужно дать разъяснения цехячейкам, те составят план работы, а мы обобщим…

Спор разгорался. Стука карандашом по столу — чем успокаивал Сахалинский — не было слышно. Каждый старался перекричать другого, не слушая, что говорит сосед.

Табачный дым стлался по комнате.

Было шумно и душно…

Митя Якимов, так же как и все, усиленно дымил папироской, но внимательно слушал все противоречивые предложения, которые сыпали на ребят, как из рога изобилия. Не выдержал и, усмехнувшись, бросил:

— Ну, а жизнь?

Ребята не поняли, переглянулись и взглянули вопросительно на Митю.

— Что жизнь? — переспросил Шалька.

— А то, что происходит на заводе, найдет свое отражение в плане?

— А как же? Дадут цехячейки. Райком. Потом кампании.

— Нет, ребята. По-моему не с этого конца мы подходим. «Что райком?» «Что кампания?» Не разделы собрались мы заполнить сегодня. План работы это — наша жизнь.

— Верно, Митя, — поддакнул Сахалинский.

— Случай с Ионой, исключение Герасимова за пьянку, нож в бок Антону, пьяная вечеринка, выход из комсомола Катюшки и Кости. Вот что должно быть нашими разделами в плане. Ребята бесятся… а с чего? Оттого, что их время не организовано, не заполнено.

— Верно, верно, Митя… Никто работать не хочет. На нас все навалили, — встрепенулся Петюшка.

— А почему на нас? — продолжал Митя, — потому что мы считаем себя штатными активистами. Боимся привлекать новых ребят. Здесь вот «батька» предлагал нам всем взять по отдельному вопросу и проработать, а, Ося, мол, пускай объединит. Я предлагаю иное. Давайте, не откладывая дела в долгий ящик. Сегодня пятница?

— Ага.

— Так вот в понедельник. Соберем «мертвых душ». Потолкуем с ними. Потом соберем имеющих нагрузки — и с ними. И я уверен, что у нас будет самый настоящий жизненный план.

— Брось, Митя, утопией заниматься — нечего фантазировать. Мертвые души. — Да разве их соберешь. Это хорошо говорить только. Они на комсомольское-то собрание не являются, а ты… Брось, ничего из этого дела не выйдет.

— Нет Шалька… Митя верно говорит. Чего тут толочь воду в ступе. Голосуй, Оська.

— Голосовать — пустяки, а вот что райком на это скажет?

— Вот что, ребята, предложение Мити — дельное предложение, — заявил Сахалинский, до сих пор только поддакивающий, — здесь нужно помнить только следующие соображения. Только собирая «мертвые души», собирая ребят, имеющих нагрузки, нужно будет не итти у них на поводу, а проводить свою, нужную нам линию… Ведь вы знаете этих ребят… Они, конечно, будут предлагать в план работы то, что им ближе всего, а отсюда может получиться, что за мелкими делами, за «делячеством» мы прохлопаем большие политические дела.

Наши комсомольцы в большинстве политически неграмотны, молодые еще комсомольцы, и здесь нашему активу нужно серьезно подзадуматься, как мелкие дела, дела, вызванные инициативой ребят, вели бы к делам большим — делам политическим. Без политической четкости и правильной установки план не может быть жизненным. И об этом нельзя забывать…

… Вопрос о «собрании мертвых душ» был решен.

«Мертвые души»

На другой день утром, за полчаса до гудка, в проходной был вывешен плакат:

В понедельник в 5 час. вечера собрание

«МЕРТВЫХ ДУШ»

1) Почему ты не имеешь нагрузки?

2) Предлагали ли тебе нагрузку?

3) Зачем же ты в комсомоле?

На эти вопросы мы ждем ответа от вас

«Мертвые души» комсомольской работы.

Не опоздай.

К пяти часам помещение завкома медленно начало заполняться ребятами. Вот, уткнувшись в «Смену» сидит Леня Северов. В другом углу, на диване — Мишка Калачев с Андреем Спиридоновым — спорят. А вот влетел Костя Поливцев и — к «Регистрационному листку» приложился, тщательно выводя фамилию.

Все на лицо. «Мертвые души» на месте.

Из сотни комсомольцев, что насчитывает по спискам личного состава коллектив, только двадцать один имеют нагрузку, а семьдесят девять — «мертвые души». Против каждого из этих фамилий выведена игриво «ласточка» — клеймо комсомольской безработицы.

— Начинай… — недовольно ворчит Северов. — Ты что ли председательствуешь, Митя? Начинай, — уже громко кричит он.

— Что начинать-то? Сами начните… Ведь мы-то вас уже опросили.

— Почему мы не имеем нагрузок? Почему у нас семьдесят процентов безработных? — переспросил, поднимаясь, Поливцев. Слушайте… В прошлом он не был «мертвой душой». Это был парень, который не проходил мимо производкомиссий и совещаний, бегал по цеху, выискивая язвы и болячки, кумовство мастеров и требовал их устранения. И для него это было просто, так же вот просто, как он рассказывает сейчас:

— Кто же работать-то будет? Я ходил к «экономисту». Теребил бюро коллектива — мол, смотрите, неправильно переводят на квалифицированную работу. Говорил про лом, что валяется на дворе. А что толку-то? Требований моих никто не слышал, а слышали, так отмалчивались. Ну, думаю: чорт с ними. Пускай «мертвая душа»… Поливцев на этом замолчал, и уже больше не нужно было приглашать ребят высказываться.

Вот вскочил со стула Северов и быстро заговорил:

— Я в редколлегии работал. Вытаскиваем всех «за ушко да на солнышко», в общем грязи много… Мы стараемся чистить, да труды-то напрасно. Все по-старому делается. Ноль внимания… Писали мы о предзавкоме — пьяница он. На женщин падок. Снять предлагали. А он… он в ус не дует, да еще стращает, денег на газету не дам. А в коллектив придешь, там тебе тоже только пообещают и все. Чего же тут работать…

— Давайте и я скажу, — приподнялся Калачев. — Вот в комсомоле с 27 года, а работы не дают. Обещают. Мол, сборщиком в Мопре будешь…

— А меня к сборщику прикрепели, марки языком облизывать, что ли, — усмехнулась Варя Васильева.

К этому добавил Спиридонов:

— Уже сколько времени прошу работы. А мне: подожди, на следующем бюро разрешим. Сколько бюро прошло, и со счета сбился. Плюнул и больше не прошу…

Прорвалась плотина… Потекли без удержу слова тех, кого называли «мертвыми душами». «Мертвые души» оказались живыми людьми. Да, живые люди были перед активистами. Те люди, которые так нужны и мимо которых до сих пор проходили, не замечая.

Каждый из них набрасывался на работу. Каждый хватался: бегал в коллектив, требовал. А его хлопали по плечу: и «Ишь какой горячий. Раньше времени социализм построить хочешь»…

Прорвалось, потекло… И горькие, но в то же время нужные слова и мысли услышали наши активисты. Они толкуют о новых формах работы. На пленуме райкома обсуждают их. А на месте… На месте застойное болото, жизнь движется потихоньку, постепенно засасываются люди. Люди, нужные нам.

Вот Петька Шмуляев:

— Я сколько раз говорил: нужно отгородить щитом топку. А мне говорят: ладно, — молод еще, зелен. Не суйся не в свое дело. А чье же оно? Мое. И меня не слушают. Так к чему же тогда говорить, что фабрики и заводы наши. Нет, шалишь. Не наши. Я вот хозяин, а указать никому не могу. Облают. Так чего же я стараться буду?…

— Не знаем мы, чем кто живет. А отсюда и все остальное. Работал среди нас Антон и нет его. Зарезали. А почему? Хоть кто-нибудь поинтересовался? Ведь мы знаем, кто это сделал, а молчим. А когда Катюшка ушла к сектантам? А ведь хорошая была девчина. Я предложил организовать группу ребят, чтобы они следили, наблюдали за личной жизнью. А мне… мне Шалька заявил, что, мол, не наше дело соваться в личные дела и копаться в грязном белье. По-моему, это не верно. Нужно сунуться, если видишь, что у парня или девушки в жизни заскок получился. Помочь надо и белье переполоскать. А мы, мы — нет… Не умеем. Так зачем же тогда комсомол? Зачем я в него вступал, — и голос задрожал у Борьки Кукладзе, — гнать нас в три шеи надо. Уйду из комсомола — не останусь.

* * *

Устранять зазнавшееся начальство.

Уменьшить брак…

Свести на-нет прогулы…

Вмешиваться в личную жизнь…

Ох, как это хлопотно и суетливо. Как это беспокойно.

То ли дело — МОПР, ОДН, ОСОАВИАХИМ, подписка на газеты, сбор членского взноса, интернационального пятачка. Тихохонько собирают пятачки, вешают плакатики. Мирная тихая жизнь.

Кончилось собрание. Уйма материала, правда, горького для всех.

Так по частям, по деталям накоплялись пункты плана будущей работы.

В коллективе горячка. Группа активистов подготовляла план работы коллектива по-новому.

Сахалинский, Якимов, Медник, Северов сбились с ног. Даже осунулись. После восьми часов работы — три, четыре часа за спорами, диспутами.

Как составить план? Вот мысль, цель всех споров. А в результате по цехам, в конторе, в проходной, курилке, везде, на видном месте плакаты — широкие, писанные от руки, так, чтобы каждому можно было прочитать «План работы коллектива» и в нем четко, ясно, без всяких «углубить», «усилить» вклинивались пункты, взятые из самой жизни.

Здесь жизнь переплеталась с действительностью, с жизнью всей страны.

Моменты индустриализации — реконструктивного периода — сплелись с конкретными задачами электростанции:

«Организовать бригаду молодых монтеров».

«Создать группу по борьбе с разгильдяйством, браком и прогулами».

Тут же на этом исписанном листке:

«Бытовому ядру произвести обследование личной жизни комсомольцев, с постановкой доклада „Как я живу?“ — с содокладом обследователей на пленумах ячейки»…

Так создавали контроль и в личном быту. Кампании нашли себе место, но не отвлеченно, а конкретно:

«Либкнехт и наша связь с зарубежными товарищами».

«Организация и проверка работы кружка эсперанто…»

И так построили весь план.

Устроим клуб

После случая с Антоном, после пьяной вечерухи, в головах активистов забродила мысль: «нужен клуб».

Помещение найдено; развалины бывшего пивоваренного завода.

Есть стены. Не растащили еще потолок.

А раз так, значит можно, поработав, создать клуб.

К директору. В трест. Полетели письма, служебные записки.

Дайте 25 тысяч…

Там отмалчивались. Отнекивались.

— Планами и сметой не предусмотрено.

В союз. Культотдел за бока. Помогите.

Там то же. Подождите. Не до вас.

А время идет. Ребята гуляют. Одна жертва есть, может еще быть несколько.

Клуб — клубом, а что будет в клубе? Чем в первый же день заполнить? Нужно и содержание, нужен «внутренний багаж».

Федька Летун, вечером после работы, разыскивает тех, с кем вместе толковали о музыке.

— Останешься? — тихо говорит он, — сегодня сыгровка.

Одни с хохотом отдергивают от него руку, другие кричат едкие слова о прилипчатых людях. Он останавливает одного, другого, третьего и неутомимо, с тревогой в голосе, спрашивает:

— А ты останешься?

Смеялись над ним и в коллективе. Особенно старался Шалька.

— Ох ты, горе-музыкант! — а дальше всегда добавляли:

— А как дела со струнами? Ведь у культкомиссии денег-то нет.

Сахалинский тоже советовал ему, не веря в организацию кружка, поставить вопрос на завкоме.

— Ведь нам и струны нужны. Да как же и без руководителя? Ничего не выйдет…

А Федька снова хватал за рукава и снова тревожно спрашивал:

— А ты остаешься?

В среду в завкоме они собрались. Уборщица ворчала, ругала «полоумных» ребят, которые часов не замечают: «люди давно по квартирам, а они, малохольные, тренькают и визжат».

Федька постучал кулаком по спинке стула и хрипло крикнул:

— Тише… все готовы? Начинаем… Три, четыре…

Он строго и ободряюще махнул рукой и, сжавшись в комок, ждал потока первых звуков. Они пришли и надолго увлекли ребят.

* * *

Тихонов из кочегарки. Нискорослый, худощавый, в серой кепке.

Он любит радио. И вечером дома тихо, нежно, осторожно возится с четырехламповым приемником. Каждая новая «пойманная» станция, чистота звука доставляют ему громаднейшее удовольствие.

Он любит приглашать к себе ребят, особенно в четверг. В четверг широковещательная не работает и можно раньше «ловить» заграницу.

И вы бы посмотрели, с каким чувством, с какой гордостью толкует, объясняет он устройство приемника! Как он хорошо знает эфир. Знает то, о чем многие никогда и не слышали.

Но последнее время Тихонов стал как-то нервнее. О чем-то подолгу шушукается с ребятами… И однажды на бюро коллектива.

— Я, ребята, предлагаю установить у нас радиостанцию.

И посыпались термины, схемы, которыми Тихонов подтверждал возможность устройства радио на заводе.

— Таким образом мы сможем радиофицировать всю электростанцию. Также и наш будущий клуб. А в клубе уж вы как хотите, ребята, а комнату нам предоставьте. Штаб наш там будет. А потом… потом мы возьмемся за радиофицирование всех квартир рабочих нашей электростанции.

Каким энтузиазмом горел Тихонов. Это была его первая речь… Никогда он еще так и в такой обстановке не выступал. Сколько своеобразного пафоса было в каждом его слове.

А ему:

— Ходатайствовать перед завкомом и соответствующими организациями об отпуске средств на организацию радиостанции.

Так сухо, по протокольному звучали слова постановления бюро коллектива.

И так потихоньку, с мыслью «Даешь клуб» — комсомольцы группировались вокруг маленьких дел. Дела, которые организовали этих ребят. Дела, которые изживали комсомольскую безработицу.

* * *

У большого медного бака молодежь кабельной сети проводила свой обеденный перерыв.

Особенно шумно бывало здесь в эти часы — смех, шутки сыпались со всех сторон.

Ося говорит, что больше в коллективе не будет активистов — промямлил Бугрин собственно ни к кому не обращаясь.

— Как так?

— Больше нагрузок не будет?

— Путаешь, браток…

— Ничего не путаю, так и есть.

— А сборщики, уполномоченные?

— Ничего не будет.

— Вот это здорово, ребята… И молодой звучит смех, заполняя собою все.

А уж Сашка и обрадовался, что сборщиков не будет.

— Обрадуешься, если с вас, чертей, членских взнос, что с камня воду выжимать приходится.

— Э… дело прошлое, а без нагрузок куда как легче…

— Легче-то легче, а с работой-то как?

— Ося говорил, что лучше будет, — прожевывая булку, сказал, снова вмешиваясь в разговор Бугрин.

— Как лучше-то? Ведь никто работать не будет.

— Нет, лучше будет — протянул Бугрин.

— Да не тяни, говори, что Ося сказал?

— Ну, что волынишь? Говори…

— Да я, братцы, до конца-то и не дослышал. Покурить пошел…

— Дурак ты, братец…

На некоторое время ребята замолчали. Изредка один или другой передавали кружку Саньке, который сидел около бака. Тот умудрялся наливать ее одной рукой, держа большим пальцем кружку, а мизинцем открывать кран бака.

Все с нетерпением ждали этого момента, так как каждый раз Санька, успешно налив кружку, не удерживал ее и, закрывая кран, регулярно заливал свои колени и валенки.

— Ого-ого. Шпарь, Саша. Шпарь, чище будет.

— Не лей на штаны, глянец смоешь.

А тот неизменно отвечал:

— Ничего. Не беспокойся… В «Пассаже» чай куплено, а не на «барахолке». Выдержат и кипяток…

— Нет, а все-таки, ребята, путает что-то Тиша о нагрузках-то. Нельзя без них — снова вернулся к старому разговору один из ребят.

— Ясно. Вот хоть взносы. Ведь и сейчас задолженность есть, а тогда и подавно ни черта не соберешь.

— А что, Саша, ведь ты без любви взносы-то собираешь? А?

— Нет, ничего. Сперва действительно неохотно, а потом привык. Да и надо ведь…

— Митя, а, Митя, — заорал он, — иди-ка сюда, ведь ты на собрании актива-то был?

Вошедший в мастерскую Якимов остановился.

— А что?

— Да вот тут Бугрин болтал, болтал — активистов, мол, больше не будет, а что, как — не знает. Так вот, может быть, нам об этом расскажешь?

— А-а… Сейчас. Вот молоко поставлю.

* * *

— Дело вот как обстоит. И не о сборщиках речь идет. Сборщик это — необходимость…

— Ясно…

— Дело проще и серьезнее. Ведь, что у нас сейчас имеется: у одного пять нагрузок, а у другого — ни одной.

— Это-то верно, надо бы всем поровну…

— Не только поровну, но и по желанию. По доброй воле. Вот я. Как меня сняли с отсекра…

— Сам ушел…

— Ну, как ушел — на меня и валят. Я член бюро, работник завкома, в производсовещании, организатор легкой кавалерии, член бюро ОСО, прикрепленный к детдому и председатель шеф-комиссии. Со всем не справляюсь, кое-где заваливаю. Ну, а как меня разгрузить? Вот хотя от шефского дела?

— Передать другому.

— Передать? А на собрании помнишь? Все от шефкомиссии отбрыкивались.

— Тяжелый случай, — иронически протянул Санька.

— Да не мешай, трепло… Дело говорят.

— Ну так вот мы на активе и решили, что нагрузки, да их и нельзя назвать нагрузками, а работу будем давать тем, кто этим делом интересуется.

— Непонятно, Митя. Вот я интересуюсь радио, а что по радио делать в коллективе? Вот меня в Ликбез кинули. Хотя скажу по правде — не лежит душа.

— Непонятно? Нет, ты правильно понял. Ликбез другому передадим, а ты вместе с Тихоновым радио заворачивать будешь.

— А я бы, ребята, вместо Мопра в ОСО пошел. Стрелять уж я больно люблю.

— Давай с тобой меняться, — заявил Митя.

— Ну? С тобой? Мне не справиться? Ведь ты-то активист.

— В этом, ребята и беда, что активиста вы за другого человека считаете. Мол, опыт, знание. А опыт что — дело наживное.

По мастерской зазвенел звонок. У верстаков застучали молотки, забрякало железо.

* * *

Любители-организаторы. Метод конкретных заданий. Добровольческое движение. Инициативные группы. Ядра. Увязка личного с общественным. Новые слова и их сочетания склонялись и спрягались на все лады. По-разному, очень часто даже не считаясь с орфографией. Склонялись всюду — на заседаниях бюро, комиссиях, собраниях ячеек, на пленуме коллектива.

И вот на двери проходной, завкома, у входа в цеха навешаны по-новому как-то звучащие, объявления:

КАК КАЖДОМУ НАЙТИ РАБОТУ.

Этот вопрос мы обсуждаем в воскресенье, на

утреннике, с чаепитием в 11 1/2 час утра, в

помещении конторы Кабельной Сети.

Чем ты интересуешься?

Что ты хочешь делать?

Что нужно сделать коллективу?

Обдумай эти вопросы перед тем, как притти на собрание.

В стенгазете появился новый отдел:

«ЧТО Я ХОЧУ ДЕЛАТЬ».

Я хочу заниматься фотографией. Ребята говорят,

что это личное дело. Но ведь я хочу научиться

и снимать жизнь нашего коллектива, нашей станции.

Мы всегда приглашаем на торжества фотографа

и платим ему деньги. А тут это будет бесплатно.

Кроме того, я хочу заснять всю жизнь нашей комсомолии.

Кто еще хочет?

И вовсе не смешно, что я — девушка, буду

заниматься фотографией.

Аня Гладышева.

Организуется группа по сбору железного лома. Обращаться к Петрову (кочегарка). Завком обещает 10 % денег передать для организации коллективной дачи.

Петров.

Организуем сбор книг для деревни. Барахла не нужно. Надо больше учебников, сельскохозяйственных книг и беллетристики.

Сдавайте в завком т. Нелецкой.

ИНИЦИАТИВНАЯ ГРУППА.

Поездка в Москву 1 Мая на три дня

организуется для молодежи бытовым ядром.

Побываем в клубах, театрах, музеях и на квартирах

у московских ребят.

Плата 20 рублей с проездом, общежитием и питанием.

Запись у т. Калачева.

Бытовое ядро.

Кто-то приписал: «А в мавзолей пойдем? Тогда поеду…»

КТО ХОЧЕТ РАЗУМНО ПРОВЕСТИ ЛЕТО.

Инициативная группа по организации отдыха

молодежи на лето снимает дачу в Гатчине.

Запись и справки у Евгении Смирновой.

Инициативная группа.

* * *

— Нельзя, Медник, теперь по-старинке доклад делать. Готовиться надо как следует. Доклад, это — не фунт изюма.

— Я понимаю…

— В докладе надо «взять быка за рога». Речь строить на фактах.

— Я понимаю…

— Коротко, содержательно, интересно. Тезисы обсудим коллективно.

— Ясно…

— Теперь ведь не только отбарабанить. Но нужно знать и аудиторию. И меньше иностранщины. Не на маленькую группу активистов рассчитывать, а чтобы всем понятно было…

— Я понимаю.

— Интересные факты привести, примеры.

— Конечно…

— Ну, а с чего ты, к примеру, начнешь?

— Я?..

— Да, что ты положишь в основу своего доклада?

— ?!!!

— Что же ты молчишь?

— Спасибо, Ося, за советы, они мне еще пригодятся. Но на этот раз я думаю иначе. Расскажу ребятам просто и понятно о своей собственной работе в коллективе. Расскажу о своих нагрузках, об отношении моем к ним, о моей личной жизни. Как увязывал я ее с общественной работой. Мой доклад будет на тему: «Как я начал работать по-новому». И главное, по-моему, не в докладе, а в прениях. Вызвать ребят на разговоры, вот — моя задача. Вот как я думаю построить свой доклад и по этому поводу я говорил с Якимовым, — он одобряет.

— Ну, как знаешь. Тебе виднее.

Знаем ли мы что делать?

На винтовой лестнице, что вела в помещение завкома, около дверей четверо ребят, терпеливо перекидываясь словами, ждали руководителя политшколы.

— А ведь время-то того… четверть шестого…

— Только четверть? Это ничего… Опоздание министерское.

— Да ведь и ребят нет. Нас только четверо…

— Калачев с Поливцевым в ванне моются. Придут…

— Да собственно и делать-то нечего…

— Как нечего? Что ты, милый?

— Чего милый. Факт. Вначале сколько нас было? двадцать пять, а к концу… сейчас — вот четверо, да и то из нас один староста кружка. А почему так? Скучно… «В каком году был 3-й съезд партии?…» «А что сказал Мартов на этом съезде?» — Эх, «рыдание», одним словом, а не занятия…

— Ты насчет этих вопросов брось дразниться, браток. Нужно нам это знать. Нужно знать почему и когда произошел раскол в партии, когда появились большевики. Не в этом дело. Дело глубже. Ребята сами не идут. Что мол, нам там делать. Велика важность, если я не буду знать историю партии? Не с ней мне, мол, жить. Я лучше технические книжки почитаю, авось, квалификация поднимется, и карманные дела поправятся. Вот в чем гвоздь-то…

— А что, скажи, не верно? Факт… Ну, что мне? Буду я знать историю партии. Да и не только историю… а вообще эконом-политику. А толку? Ну разве при какой-нибудь проверке я окажусь политически грамотным. С этой точки зрения, я, пожалуй, получу пользу… А так в повседневной жизни, на кой мне это?

— Эх, браток, браток… Не понимаешь ты до сих пор, а ведь занятия посещаешь, — вмешался в разговор староста, — неужели по-твоему все, что мы знаем вот здесь в нашем кружке, нужно только для того, чтобы прикрыться при чистке… Плохой же ты тогда комсомолец…

— Ну, пошел, — отмахнулся от него и снова повернулся к первому, — нет все-таки, вот ты… Ты парень умный. Да не смейся, я это серьезно. Всегда споришь с руководом. Всегда расспрашиваешь. Ленина выписал. Для чего собственно все это нужно? Вон, посмотри на беспартийных, ничего-то они не знают. Ни школ, ни заседаний, ну ничевошеньки. Работают, деньгу зашибают и помалкивают в тряпочку. А мы чуть что — нельзя. Вы партийные, комсомольцы. А что мне — больше их нужно? Не больше. Факт. А вот ты беспокойся, вдруг выгонят из комсомола.

— А почему же ты так боишься?

— Да ишь ты, выкинут. Да, и все-таки свыкся с мыслью, что комсомолец… Билет у меня в кармане… обидно как-то…

— Ну, вот, видишь… Вот ты три года в комсомоле. Чувствуешь и очень часто подсознательно, что ты все-таки впереди вот этих беспартийных. Вот поэтому нам нужно знать больше их… Мы же должны будем руководить. А как же, руководить, если сам знаешь не больше чем они. А отсюда и все остальное. Ведь ты благодаря политучебе скорее поймешь, почему так делается, а не иначе. Если ты будешь знать хорошо политическую экономию, то тебе легче будет узнать, как и почему происходит ряд явлений, мимо которых ты очень часто проходишь, не замечая, или не умея их объяснить.

— Это все верно, — вмешался сидящий на перилах Бугрин, — а все-таки на занятиях школы этого не говорят. Вот мы уселись здесь на лестнице и толкуем, как будто бы и веселей чем в школе… Да и понятней как-то. А там… скучно… руковод рассядется, положит ногу на ногу и «чешет» почти все два часа, а мы зеваем да на столе рисуем… Вот в чем дело-то. Вот почему ребята нейдут.

— Да в этом ты, пожалуй, прав… Не умеет у нас руковод как следует подать материал.

Никто на школу достаточного внимания не обращает. Некогда…

Занялись новыми формами работы… Ядра… Группы, а такое дело, как поднятие политической грамотности у ребят — «прохлопали»…

Некогда нам… Мы серьезными делами занимаемся. А это? Разве политучеба не серьезное дело? Не верно. Без политической грамотности, без уяснения основ политграмоты нельзя браться ни за одно дело. Без этого нельзя двигаться вперед. Без этого вся работа будет деляческой бесперспективной, узко-практической, ограниченной, а от такого делячества до обывательщины — один шаг.

У нас больше все на мелочи напирают. Мелочи — не плохо… Без них нельзя делать дела крупные… Они нужны как соль к супу. В каждом, пусть самом маленьком деле, нужна целевая установка…

Не плохо заниматься фотографией, но когда эта фотография заслонит комсомол, ячейку, тогда грош цена этому любительству. Понимаешь?

Даешь производительность

Больше всех лозунгом любительства был увлечен Костя-экономист. Это по его предложению ячейка провела совещание по обсуждению промфинплана электростанции. На совещании присутствовал почти весь техперсонал. Председательствовал инженер Шнейдер.

— Большими задачами задаваться не будем, а директивы правительства о снижении себестоимости на 7 процентов выполним. Правда, нам это не легко достанется. Товарищ Шнейдер уже говорил, что при нашем устарелом оборудовании и старых допотопных приемах работать больше и мечтать нельзя. Ну так сделаем хотя бы то, что должны сделать.

— Больше сделаем, — перебил Якимова Павлов. — Должны больше сделать. Бригаду организуем, с прогулами и простоями бороться будем.

— Организовать бригаду не так просто — продолжал Митя Якимов. — Хорошую, конечно. А плохую незачем и организовывать.

— Дайте мне слово, — поднялся Петров. — Товарищи бригаду организовать надо. Надо показать как работать. Не умеют у нас. Не то, что не хотят, а вот не знают, с какого конца подойти. Даешь бригаду! Всем ей поможем. Пусть работает.

После совещания к Павлову подошел Якимов.

— Из кого бригаду-то набирать думаешь?

— Ясно, что из молодежи. Покажем старикам, как работать.

— Без стариков нельзя. Квалификация слаба у ребят.

— Брось, Митя. Вон на Треугольнике из одной молодежи нотовская мастерская.

— Смотри, Костя, не опростоволоситься бы.

— Волков бояться…

Вскоре была создана первая молодежная бригада.

Ребята все на подбор, лучшие производственники.

— Пойдет дело, — усмехался Костя, — с такими-то работать будем во, на большой палец!

Действительность превзошла все его ожидания.

К восьми утра, все бригадники аккуратно в сборе. Даже те, кто поспать горазд, вроде Бугрина.

Наряд получен и на работу.

Тяжело летом на «линии». С утра еще ничего. Солнышко пригревает легонько, ветерок прохладный. А вот к полудню становится жарко.

Пот ручьями течет с ребят. Жарко от солнца, от печки, от раскаленного тротуара. Нестерпимо жарко.

— Эх, в Неву бы сейчас! — вздыхает кто-то.

— Кваску холодненького неплохо.

— Пивца со льда…

Жарко. Так жарко, что даже говорить не хочется.

Прохожие с любопытством останавливаются около разрытых ям, долго, пристально смотрят на концы кабелей, на муфты. Ребятишки протискиваются к самому краю и, раскрыв рот, смотрят на быструю и четкую работу «бригадников».

Изредка кое-кто из прохожих, споткнувшись на кучу или булыжник, ворчит себе под нос:

— Нарыли тут. Всю мостовую испакостили.

Или:

— Опять Откомхоз чинить начал. Кажинный год на том же самом месте.

Хорошо идет работа у ребят. Ничего, что молодежь, а старикам нос утерли. Еще только два часа, а наряд почти выполнен. Семьдесят метров кабеля, три тройника и две муфты. А ведь всего двенадцать человек. Семь землекопов, три монтера и два помощника.

Подъехала машина. Мастер медленно обходит траншею, долго задерживается у муфт.

Ребята внимательно следят за ним, поглядывая из ям.

Ждут, похвалит.

Ничего не сказал Глазов. Только, когда в машину садился, кепку на голову туже натянул и на Бугрина, стоявшего рядом, строго взглянул.

— Не в духе видать?

— Да-а…

— Ну, давай, давай! Кончать надо.

* * *

Сбросив прозодежду и накинув пиджак, Бугрин отправился в коллектив.

Еще перед лестницей, что вела в завком, с удовольствием представлял себе, как влетит сейчас в комнату и скажет ребятам:

— Сегодня на два часа раньше норму сделали.

И в ответ, как всегда:

— Молодцы, ребята!

Вот и дверь. Вошел. Все обернулись к нему.

— А сегодня… — начал было Бугрин, но нет на лицах у ребят обычной улыбки. Сурово глядят глаза.

— Что сегодня? — раздался Шалькин насмешливый голос.

— …жарко, ребята, — только и нашелся что сказать Бугрин.

— Да-а, жа-ра…

— Случилось что, ребятки? — обратился он к присутствующим.

— Нет, ничего… о вас разговор шел.

— О бригаде?

— О ней.

— Ну…

— Да, так о работе говорили.

— В чем дело-то?

— Глазов заходил. Жаловался. Работаете, не как полагается.

— Ну, прости уж…

— И прощать нечего, — вмешался Сахалинский, — гоните вы, ребята, не работа, а гонка какая-то.

— Жмем, конечно, — согласился Бугрин.

— Качество?

— Качество? — переспросил Бугрин.

— Да. Гоните, а работа гроша ломаного не стоит. Где в субботу работали?

— В субботу? Где? На Стремянной тройник меняли. А что, разве что случилось?

— Спроси у Шальки, я вашей работы не знаю.

— Пустяки, — насмешливо протянул Шалька, стоит ли говорить. Массу не долили и дела всего! Поторопились малость, а вечером дождь! Вода набралась в тройник. Ну… и сами понимаете.

— Из-за дождя!?

— Да, да. Концы-то под шейки не подложены, тройник болтами собран скверно. Масса не долита. Брак! Понимаешь, брак. А три дома без света до понедельника. Это тебе не кот наплакал!

— За заработком гонитесь? — бросил кто-то.

— Монету зашибаете!

— Лишь бы с плеч долой, а там хоть трава не расти.

— Ребята, ей богу без умысла! — краснея, сказал Бугрин.

— Нам от этого не легче. Коллектив срамите. Все носились — бригада, бригада. Вот она бригада-то!..

* * *

— Я говорил, — норму прибавят, — так оно и вышло.

— Не в норме дело. Качество нужно дать. В нашем деле качество первое дело. Ведь аварий и так не обобраться. Тебе ведь не охота драное полотно носить. Небось начнешь обижаться, брак мол. Так и сам лучше работай.

— Ошибка вышла…

— Плохо дело, если так ошибаться будем.

Подошел Бугрин.

— Братва, как же так?

— Что?

— Осрамились. На всю станцию осрамились.

— Все спешка наша виновата! Даешь да даешь. Надавались вот…

* * *

Костя Павлов долго мерил длинными шагами свою комнату, от двери до печки и обратно.

«В чем же беда? Почему ребята так плохо работают? Вот и собрание не помогло. Сегодня опять Глазов заявил: с субботы больше не пущу бригаду. Накладно. И так дорого обходится, а тут еще брак. 2 аварии на протяжении месяца по 350 рублей за каждую. За заработком гонятся ребята. Рвачи. Эх, — усмехнулся — „себестоимость снизим“. А когда с ребятами о норме заговорили, — завопили. Уйдем из бригады. Даешь старые расценки. Прав был Митя, хоть 7 % бы снизить, где мечтать о большем. А ведь можно и больше, факт. Да не с рвачами. Вот Бугрин — этот свой. Подождать велел, мол, добьюсь, что поймут ребята, или… сам приду скажу, распускай бригаду. Но понимают ребята, в чем дело. Все со своей, с „карманной“ точки зрения подходят. Надо разъяснить. Ах, это „разъяснить“ надоело. Говоришь, говоришь. Ясно, что их этим трудно взять. Показать нужно самим. Поговорю с Митей и Шалькой. У нас в трансформаторской сейчас легче стало. Вот уж месяц, как по 30 процентов выгоняем. Увеличим сами себе норму. Вот стариков надо уговорить. Петров пойдет. Ему скажи только. „Товарищи, такой момент“, — усмехнулся Костя, вспомнив любимую позу Петрова, — а других тоже обломаем. Может, этим возьмем. Должны понять, ведь комсомольцы!»

В субботу перед выдачей нарядов в конторке за столом мастера расположился Парфен Сергеевич — артельщик.

Сегодня все говорили полушопотом. Торжественно прислушивались к бряканью костяшек, под проворными пальцами кассира.

— Сергеев!

— Здесь!

— Распишись. Пятьдесят восем семьдесят пять. Так. Заем шесть рублей, газеты рубль двадцать, кооперативный пай три рубля, за «Смычку» тридцать копеек. Сорок восемь двадцать пять.

— Максимов!

— Семьдесят четыре. Заем одиннадцать, газеты рубль шестьдесят. Шестьдесят один сорок.

— Следующий, Никитин!

— Тутотка.

— Ну, буржуй, расписывайся. Сто тринадцать. Займа нет. Стыдно, брат, стыдно. Газеты. Семьдесят копеек. Сто двенадцать, тридцать серебром.

— Митя, что у вас так мало? — спросил Бугрин, заглядывая через плечо в расчетную книжку. — Ведь прошлый месяц по сто шестьдесят выгоняли.

— На наш век хватит, — сурово ответил тот.

— Здорово вам снизили, — отозвался Смирнов. — Почти на тридцать процентов.

— Никто нам не снижал. Сами снизили.

— Как сами?

— Да так и снизили. Норму выше взяли.

Кабельная наполнилась гулом голосов. Голос кассира, обыкновенно звонко раздававшийся в конторке, был на этот раз едва слышен.

— Сами снизили?! Вот дела!

— Своею собственной рукой, можно сказать.

— Есть дураки…

— Нет не дураки, — раздался голос Петрова.

— Не дураки, повторил он, — а хапать не хотим. Надо снижать.

— А кто хапает-то?

— А вот те, кто по двести монет зашибает. Кто гонит. Рвачи наши.

— Ты поосторожней на поворотах.

— Чего осторожней? Ясно, рвачи. Как же иначе.

— Побольше сделать, побольше в карман положить.

— Не треплись, браток, если не знаешь!

* * *

Вечером в завком на заседание бюро коллектива пришел Бугрин.

— Ребята, распускай бригаду!

— Решил таки? — спросил Костя Павлов. Бугрин отвернулся, махнул рукой и так, не глядя на ребят, вышел из комнаты коллектива.

Бригада была распущена.

* * *

Больше всех над Костей измывался Шалька.

— Эх, вы горе-рационализаторы. Бригада, бригада. Себестоимость снизим.

— Ошиблись, Шалька. Ничего, выправим.

— Понадеялись на «любителей» своих. Они вам показали.

Костя не падал духом. В тот же вечер собрал ребят, старых производственников в завком побеседовать.

Долго совещались ребята. Решили в стенной газете отдел открыть: «В чем беда молодежной бригады».

* * *

Поздно вечером на квартиру к Косте пришел Максимов, молодой монтер кабельной сети (Макс — прозвали его не скупые на клички ребята). Макс всегда немного сторонился ячейки. Больше к старикам тянулся. Выпить, зайти в пивнушку «сорокушку» расколоть — первое дело. А производственником, был хорошим. Глуховат был Макс, стеснялся этого недостатка, а потому чаще других под зеленую вывеску заглядывал.

Пришел, уселся на стул венский и молчит.

— Чего, Макс?

— Пиши, я подожду, — кивнул тот головой на тетрадь, лежащую перед Костей.

— Да это терпит. Успею.

— Я по делу.

— Разве тебя без дела затащишь, — подумал про себя Павлов и вслух: — Ну, давай займемся, — повернулся к Максу и впервые внимательно взглянул на того.

Начал говорить Макс о своей девятилетней работе на кабельной сети, Костя смотрит на него, а в голове мысли: «Перевода просить пришел… или разряд хочет… Кончал бы скорей. Зинка обещала к одиннадцати притти…»

— Свинец крадут почем зря… инструмент тянут… каждый день для себя в мастерской по часу, а то и по два работают…

— А ты мастеру говорил?

— Я не доносить тебе пришел. Дело не в этом. Донос не поможет. Крадут открыто, потихоньку красть станут. Изменить все это надо.

— Что изменить?

— Все. И наряды изменить. Рационализация нужна. Нужно с другими электростанциями связаться, как у них дело.

— Мы хотим перекличку проводить.

— Я потому и пришел к тебе. Нужно нам всем поучиться. Вон на Бельгийской лучше нашего работают. Третьего дня я на Лештуковом муфту менял. Я, землекопов трое, помощники. А у них всего трое, и раньше нас справились.

— У нас муфты другие. У них все на зажимах. А у нас пайка. Вот и долго.

— Надо и нам на зажимы перейти.

— Надо все менять.

— Что же ты предлагаешь?

Вместо ответа Макс вытащил из бокового кармана груду записок, сплошь заполненных корявыми чертежами и колонками цифр.

От поражения к победе

Уже вторую неделю не видел Павлова коллектив. Даже собрание ячейки пропустил. Факт невиданный. Милютина удивилась даже, ведомость проверяя. Первое «НБ» против фамилии Павлова появилось.

Шалька в ответ глубокомысленно уперся пальцем в лоб.

— Логично. Вчера я его с Максом видел. Запил парень, видать, от «бригадных» потрясений.

Макс был задержан в проходной с пакетом. Раскрыли и рассмеялись.

— Барахло, — сказал комендант.

А в пакете, шейка от тройника лопнувшая, пробка чугунная, болты ржавые, ключ разводной весь сточенный.

— Пропусти, — сказал комендант милиционеру. — Ты что, в переплавку понес, что ли?

— Нет, груз себе на шею собираю, топиться скоро буду, — засмеялся Макс.

В комнатушке Макса, на столе, на полу, стульях, были разложены катушки от трансформаторов пережженные, болты, зажимы, предохранители, молотки разных размеров, зубила, ключи разводные. Даже тройники и муфты, несмотря на то, что в них по пуду веса.

Сеня Калачев сидел у стола и выводил витиеватым почерком на небольших кусочках картона, то, что ему диктовал Павлов.

«Ключ разводной „французский“.»

Вес — 2 кг 300 г

длина — 360 мм

диам. ручки — 68 мм

состояние — сбиты зубы, бьет по резьбе.

Недостатки: тяжел.

не подходит по величине.

велик диам. ручки.

Непригоден.

* * *

В обед возбуждение охватило всю станцию. Со всех цехов собрались рабочие в помещение бывшей столярной мастерской. На старых верстаках, прикрытых газетами, лежали экспонаты. Стены были завешаны снимками, рисунками, диаграммами, схемами.

«1-Я ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ВЫСТАВКА»

гордо красовалась надпись на стене.

Около верстаков стояли Павлов, Макс, Калачев и еще несколько ребят из группы постоянных участников производсовещания.

— Мой молоток! — закричал Степан Рудакопов. — А я ищу, где мой ручник!

— Ты прочти, что написано-то, — обратился к нему Петров.

«Молоток 3^1/2 фунта, с короткой, круглой рукояткой, сбитыми краями, к работе не пригоден!»

— Да я привык уж, 10 лет им работаю!

— Это и по молотку видно, — со смехом сказал Павлов.

Выставленные экспонаты вызывали смех у всех рабочих.

Многие так же, как и Степан узнавали пропавший за последнее время у них инструмент, и удивлялись, как могли они не замечать до сих пор полной непригодности его к работе.

— А мой кронциркуль здесь? Что вы в нем-то нашли.

— Посмотри внимательно сам.

— В самом деле? — изумленно таращил глаза слесарь, первый раз обращая внимание на неправильно сточенные плоскости.

— Врал он у тебя братец ровно на 0,2 милиметра.

— Во, чорт?

Развешанные на стенах диаграммы характеризовали то, что происходило при работе с негодными инструментами и деталями.

Много на выставке было экспонатов, показывающих брак и поломку материалов и инструментов, по вине, по халатности самих рабочих.

До самого звонка не отходили рабочие от выставки. Многие приходили поподробнее осмотреть после работы.

* * *

— Товарищ Глазов, разрешите нам с Коноваловым соединиться? — обратился Макс к мастеру, после получения наряда.

— Как так?

— Да мы с ним решили, что вперед мой наряд выполним, потом его. Дело быстрее пойдет.

— Но ведь у вас на Симбирской работа, а у него в Центральном районе. Вы на проезд сколько времени потеряете.

— Нет, мы уже подсчитали. А если лишнее проработаем, так за наш счет.

— Ну, давайте, — пожал тот плечами, — район не заводский, так все равно когда выключать.

Опыт работы Макса и старого монтера Коновалова удался отлично. Стоимость работы снизилась в первый же день. Прежде всего съэкономили на транспорте — пошла одна машина. Поехало вместо шести только четыре землекопа. И работу закончили на 1 час 20 минут раньше нормы.

В чем дело?

Да вот уж три недели, как Макс с Коноваловым и молодым техником Мендельсоном примеряли, прикидывали, как ускорить процесс работы.

— Землекопы роют на пункте 1-м. Так? Я отключаю кабель. Коновалов вскрывает муфту. Землекопы едут на трамвае на пункт 2-й. Коновалов кончил муфту. Я даю ток, еду на пункт второй. Землекопы зарывают на пункте первом, затем на втором.

— Подожди. У тебя все едут да едут. А, может, они три часа проездят.

— Пусть три. А сейчас что? Утром в девять часов яма готова и они до двух, а то и трех ждут, пока монтер кончит.

— За их счет много не съэкономишь.

— А мы…

И снова сыпались чертежи и расчеты.

* * *

Приказом по заводоуправлению в мастерской кабельной сети была организована ударная бригада, под руководством техника Мендельсона и монтеров Макса и Коновалова. В бригаде работало 6 землекопов, три помощника-комсомольца.

— Ну, вот, почин не пропал зря.

— Так и должно быть, тов. Шнейдер, — ответил Сахалинский, — ребята у нас упорные. Костя Павлов, можно сказать, ночей не спал, все с выставкой да бригадой носился.

* * *

На электростанции праздник. После долгих разговоров и горячих прений производсовещания с трестом, доставлена новая турбина в 35 тысяч киловат.

Легче работать с новой. Спорее труд, — да и заработок повышается. Вот почему сегодня праздник. И вот откуда приподнятое настроение у всех.

А через месяц разговоры:

— Что-то не то…

— Раньше со старой лучше было…

— Смотри-ка, сколько простоев…

— Да и верно… Почти каждый день по полчаса стоим.

— Что это такое? Чем это вызвано?..

Идут по заводу разговоры.

Спиридонов и группа ребят, низко наклонив головы, шопотом разговаривают в курилке. Недовольны.

Как всегда в понедельник, после работы в конторе кабельной сети собрались два десятка рабочих на заседание производсовещания.

И как всегда, втягивая в себя табачный дым и с удовольствием сплевывая в угол, прослушали очередной, два месяца тому назад намеченный, доклад. Задали вопросы докладчику, с таким же вниманием прослушали и содоклад, так же задали вопросы и начались прения.

Выступил мастер ремонтной мастерской, а за ним еще два рабочих. Вот и заключительное слово. А после — обсуждение предложений.

— Ну, с этим вопросом покончили. Переходим к разным. Есть ли у кого-либо заявления?

Встал до сих пор сидевший в углу Спиридонов.

— Разреши-ка, дядя Федя, мне несколько словечек.

А у самого бумага в руках дрожит.

— Давай, Спиридонов, давай. Давно мы голос молодежи не слыхали. Послушаем…

Тот начал. Начал с того, как прислали на станцию новую турбину. Как пошли разговоры в связи с простоями, вызываемыми перебоями в нити. Как ребята решили — «хоть треснуть», а узнать, в чем тут дело.

— Пошли мы к Шнейдеру, старшему инженеру: «Будьте добры, укажите, скажите нам, в чем дело? Почему новая турбина работает хуже старой? В чем и где тут собака зарыта?» Тот выслушал нас, похлопал меня по плечу и говорит:

— Молодец ребята. Я так же, как и вы никак понять не могу в чем дело? Турбину я сам с Дизеля принимал, сам и устанавливал, хорошо сделана. Хорошо и работала в первые две недели, а потом случилось что-то. Ход нормальный, а вдруг застрекочет, а там глядишь и совсем остановится. Мне нагоняй за нагоняем. В чем дело? Директор ругается: «Под суд отдам». Мне доверять перестали… А я… я и сам не пойму. И вот решил во что бы то ни стало узнать, почему так? Давайте вместе.

Утихли посторонние разговоры. Перестали курить… Никогда, никого еще так не слушали на производсовещании. Тихо, и только слышен взволнованный голос Спиридонова:

— Мы установили дежурство около турбины. Трое из нас перешли в разные смены. Так что ни одной минуты машина не оставалась без нашего наблюдения. И что же, товарищи, — голос возвысился, напряглись нервы у слушающих, — оказывается есть среди нас подлецы. Изменники… Сволочи… Иванов, Михайлов и Васильев, все из турбинной, время от времени сыпали песок в главные лопасти турбины. Вот почему были перебои. Вот почему были простои. Они так создавали себе прогулы, которые им оплачивало государство. И вот так восемь с половиной тысяч рублей, что за это время было уплачено рабочим за простои, не считая убытка от недостатка электроэнергии на других фабриках-заводах, мы имели, благодаря паразитам и любителям полодырничать.

Дальше ему говорить не дали. Гул голосов. Возмущение. Ругань.

— Сволочи!..

— Расстрелять подлецов!..

— Лодыри!..

Разыгрались страсти. Не слышно звонка председателя.

— Тихо же!.. Давайте как следует обсудим…

— Чего обсуждать?.. Арестовать их надо… А то еще больше навредят…

Голос Спиридонова:

— Они сегодня арестованы. Я предлагаю созвать завтра экстренное общее собрание рабочих и на нем еще раз обсудить это дело.

— Правильно.

— Нечего обсуждать. Убить их подлецов, мало.

И понятен был гнев этих двух десятков производственников. Ведь сколько ругани было за это время. Сколько разговоров. Нарекания на неумело поставленную работу по сборке турбин на наших советских заводах.

А подозрение на технический персонал уж не «шахтинским ли делом здесь пахнет?».

Вот почему был понятен этот гнев…

И вот почему особенно близко приняли рабочие это дело, дело раскрытое благодаря группе… «Легкой кавалерии», во главе с «мертвой душой» — комсомольцем Спиридоновым.

Заминка

Внутри коллектива назревала какая-то неудовлетворенность, несмотря на широкий размах инициативы и интересных начинаний. Эта неудовлетворенность прорвалось однажды тогда, когда Шалька и еще несколько человек бросили бюро обвинение в упор.

— Нет политической четкости в работе. Занимаемся одним культурничеством! Где же это видано, — две кампании прохлопали! Совершенно не разъясняли о ноябрьском Пленуме ЦК и VIII съезде профсоюзов.

На собраниях нет политических докладов. Дальше докладов «Как я начал работать по-новому» дело не идет!

Занялись фото, радио, музыкальным кружком, а за счет чего? Об оппозиции, уклонах, международном положении, пакте Келлога, восстании в Индии, делах в Афганистане забыли.

Не выдержал Шалька, в райком смотался… А, придя оттуда, заявил:

— Ha-днях придет инструктор.

Вечером Якимов и Сахалинский долго сидели над брошюрой ЦК «Ко всем членам ВЛКСМ, ко всей рабочей и крестьянской молодежи».

— Правильно наше дело, Ося. Пусть хоть сам Гусев приходит, и тот нам ничего не скажет. Верный у нас курс.

— Подожди, Митя… Все-таки что-то не то.

— Чего не то? Брось-ка, Ося… Вот мы организовали радио-кружок. Мелочь ведь это, но на ее основе мы целую группу ребят объединили!

— А для чего? Цель какая?

— Как — какая цель? Да ты, ума решился что ли? Были «мертвые души», а теперь нет.

— Так что ж по-твоему, уничтожить «мертвые души», новая система работы, это — самоцель комсомольской работы. Займемся мы этой самой новой формой, мелочами, а за ними можем прохлопать и большие политические дела. Ведь наше дело не только организовать этих самых «мертвых душ», а и влить во все эти начинания определенное содержание. И здесь, пожалуй, кое в чем прав Шалька. Пересмотреть надо нашу работу, а то что-то уж делячеством пахнет.

Не соглашался с этими доводами Якимов. Свыкся он с мыслью, что дела, которые делают сейчас комсомольцы, — эти дела наиболее нужные. Туго укладывались в его голове мысли, высказываемые Сахалинским. И только после прихода инструктора райкома, когда на собрании актива разгорелись горячие споры, только тогда понял он, что не прав. Понял и заявил:

— Верно ребята, не прав я был. Мелкого делячества много у нас. Надо и кружки и все конкретные начинания подчинить нашим политическим задачам. Мы коммунистическая, политическая организация. Мы должны знать не только, как это делать, но и что делать. Мы должны знать, куда мы ведем молодежь.

Письмо

Весна в этом году была дружная. Солнце пригревало спины и грудь пробегающих по тротуарам людей, растопляло снег, и, причудливо извиваясь, бежали ручейки. Наполнились сточные люки, впитывая в себя все новые и новые потоки воды.

Еще зимой на электростанции заговорили о создании фонда для молодежной дачи в Гатчине. Сейчас инициаторам этого дела много беготни.

Нужно собрать членские взносы, нанять дачу, договориться о питании. Заключить договор. Наметить первую партию отпускников.

Кто поедет первый?

Ведь первая партия должна показать пример остальным завоевать авторитет среди жителей.

Отсюда понятны особые хлопоты и разговоры ребят.

И 15 мая первая партия, под председательством Феди Летуна с вещами, чемоданами, с шутками, песнями заняли места в поезде, отходящем с Варшавского вокзала.

Гатчина встретила ребят листьями только-что распустившихся тополей.

Грудь высоко вздымалась, вбирая в себя свежий, так не похожий на ленинградский, воздух.

В приподнятом настроении ребята вошли внутрь дачи. Чисто вымытые полы… В ряд на веранде скамейки. Две комнаты с четырьмя окнами на улицу, с кроватями, манили, звали к себе: «Давайте, мол, отдохнем». И одна большая по середине, окрещенная ребятами в «гостиную», с большим столом и табуретками вокруг. Вот и вся обстановка, в которой ребята проведут свои очередные двухнедельные отпуска.

* * *

На другой день, встав спозаранку, ребята разбрелись по Гатчине. И тут же разбились по группам.

Федька Летун, с неизменной балалайкой, а с ним еще два парнишки скоро отделились и пошли на гору к парку.

Широкая, посыпанная песком дорога вилась между деревьями, теряясь где-то вдали.

Руки сами заходили по грифу:

С одесского кичмана

Бежали два уркана,

Бежали два уркана вдалеке…

И эхом отдалось протяжное «ке».

После часа хождения устали ноги. Бухнулись прямо на траву, и завязалась задушевная беседа.

— Эх, теперь бы рюмочку…

— Рюмочку мало. И мараться не стоит.

— А и верно, ребята. Сейчас бы бутылочку на троих, да девочек на придачу. Эх, и весело бы было…

— Да, не плохо. Ну, а если нет, так давайте лучше и не вспоминать, — предложил Летун, — да, кроме того, я всетаки отвечаю за вас всех. Мне Оська строго заказал не пить самому, да и вам воли не давать. А ежели что, так я имею права выгнать с дачи того, кто не будет подчиняться правилам нашего дачного распорядка.

— Брось, Федя… Сахалинский далеко. Нам его не видно…

— Не видно-то не видно, а все ж.

— Чего там, все ж. До города не далеко. Пускай вон Мишка сбегает. Принесет бутылочку, а мы подождем.

— Брось, ребята, нельзя. По запаху узнают.

— А он в аптеку зайдет. Облаток купит. Вот по запаху и не узнают.

* * *

— Ну ладно, шут с вами… Вали, Мишка…

Отпечатанный на машинке лист бумаги лежал перед Сахалинским.

Два раза он его успел прочитать и все-таки еще до сих пор не мог притти в себя. Написано было следующее:

г. Ленинград.

Коллектив ВЛКСМ Электростанции

Ответств. Секретарю.

Дорогой Товарищ!

Около недели тому назад, к нам в Гатчино приехала группа членов вашего коллектива. С первых же дней своего приезда они проявили себя с самой плохой стороны…

Дела, которые они творили, никак не похожи на дела, которые, по нашему мнению, должны делать комсомольцы.

На второй день по приезде, вечером в парке группа гуляющих жителей Гатчины была в буквальном смысле тероризированна тремя какими-то молодыми ребятами. Один из них в руках держал балалайку.

Эта группа ребят приставала с непристойностями к девушкам. А когда за них заступались, то эти три паренька полезли с кулаками и драка не состоялась только потому, что в это время на шум подошли еще какие-то трое парней и они уже увели и тех первых трех.

После того, на другой день пошли по Гатчине гулять слухи: «так себя ведут Ленинградские комсомольцы, что приехали отдыхать на коллективную дачу»…

Мы решили проверить и эти слухи оказались правильными. Я, пишущий это письмо, вечером собрал ваших комсомольцев и с ними беседовал на эту тему. Они мне дали честное слово, что больше этого не будет, объясняя все происшедшее простой случайностью — «Воздух подействовал». Мы решили этим удовольствоваться.

И напрасно… На четвертый день, ночью, в вашей даче произошло, что то из рук вон выходящее.

Все четырнадцать человек «отдыхающих» были буквально в «дымину» пьяными. Не были исключением и девушки. Громкие, на всю улицу песни. Ругань… Визг. Вот, что выносилось через открытые окна. Около окон собралась толпа жителей и среди них был слышен смех и издевательство.

— Вот мол, как отдыхают комсомольцы. Ишь, какой вертеп устроили…

И последнее определение было очень верное… Творилось что-то безобразное…

А на утро, идущие на поезд служащие и рабочие были свидетелями, как двое ваших ребят издевались (вы наверное догадываетесь о чем я хочу сказать) над девушкой, тоже вашей комсомолкой.

И снова пошли разговоры и сплетни по всему поселку.

Мы обсудили этот вопрос у себя на бюро райкома и нашим решением является это письмо в ваш коллектив.

Товарищи! Примите меры. Иначе мы так опозорим комсомольскую организацию, что нам никогда не будет возможным восстановить ее авторитет.

С ком. приветом.

По поручению Бюро Троцкого Райкома, Агитпроп (подпись).

Вот это письмо и заставило так сильно встревожиться Сахалинского.

«Почему же так? Ведь Летун последнее время исправился… Не пил. Посылая его председателем первой группы, мы думали, что он сумеет как следует организовать отдых ребят. А он… не оправдал наших надежд. Чем же это объяснить? Почему?..»

Это не давало возможности сосредоточиться на чем-нибудь, и Сахалинский с нетерпением ожидал окончания работы, когда освободятся ребята.

* * *

В субботу, сразу же после работы, Якимов и Сахалинский поехали в Гатчину.

* * *

Когда на дачу приехали ребята, там было чисто, уютно. Было все, что необходимо для разумного проведения отпуска.

Это было…

Взору же Сахалинского и Якимова представилась совершенно другая картина:

Грязь. Окурки валялись везде, даже на обеденном столе.

Не чувствовалось, что здесь, в этом помещении живет культурная молодежь.

Вот Федька Летун спит одетый, сандалиями упершись в конец койки. К сандалиям прилипла глина. Напротив него, в такой же позе, только без рубашки, лежит и что-то тихонько себе напевает под нос Андрюшка…

Такая же картина была и в женской спальне. Правда, там относительно было чище. Сказывалась женская привычка…

— Ну, ребята, рассказывайте, в чем дело?

«Дачники» переглянулись. И, чувствуя вину, потупили головы.

— О чем говорить? Был грех. Попутал. Так и говорить-то не о чем.

— Что же молчать будете? — снова переспросил Сахалинский.

— Может быть, ты, Летун, начнешь? А?

— Чего начинать-то. Кончать нужно… Вот хорошо, что вы приехали, а то мы сами бы завтра в город вернулись. Надоело все… Во как осточертело. Житья нет…

— Почему житья нет? Почему осточертело?..

— Да скучно уж очень, Ося… Прямо время девать не знаем куда.

— Значит пьянствовать нужно? Афинские ночи устраивать? — вмешался до сих пор молчавший Митя. — Сволота вы, ребята!.. Опозорили-то как! Эх, вы, комсомольцы?

— Брось, Митька, ругаться-то. Пожил бы здесь, наверно не то бы запел…

— Подумай только, целый день одни. А день-то длинный. Не знаешь, когда он и кончится… Ждешь, ждешь, да и выпьешь. Глядь, время быстрее пойдет. Вы вот отправили нас. Мне ты, Оська, нотацию читал. — «Смотри, Федька, не пей». А как? Что делать? — Ты мне сказал? Все мы носились: — ах, у нас коллективная дача! Ах, мы отдыхаем. А наделе… Спровадили нас. Приехали мы сюда и были предоставлены самим себе. Что хотите, то и делайте. Вот мы и делали…

— Так что ж вам няньку надо? Может, за каждым кровать прибрать? Ночные горшки каждому поставить? А потом их убирать? Так что ли, по-вашему, должно быть? — горячась, заговорил Якимов.

Наступило тягостное молчание.

И видно по ребятам, как тяжело было им всем вспоминать злополучную ночь. Мало силы воли. Не хватило сдержать себя. Выпили, а там закружило. Пошло. В каждом из них сидел враг, который только ждал удобной минуты, чтобы показать себя.

Вот Федька Летун был забулдыга. Первый зачинщик всех «веселий» молодежи. А потом нашел свое место в общей жизни коллектива. Кружок организовал. Не плохо работать стал. Знал свое место. Знал и другое — коллектив стоит за его спиной… Там он всегда найдет помощь. А уехал на дачу, остался в одиночестве, не чувствовал силы коллектива и пропал. Споткнулся… И если бы это было в городе где он у всех на глазах, там споткнувшемуся помогут, подадут руку — «не падай товарищ».

А здесь? Споткнулся, некому было поддержать, вот и упал Летун… Лежит сейчас перед всеми, силится подняться…

Ему подадут руку.

Группа Ани Гладышевой

Пролетело лето. Шесть партий рабочей молодежи с электростанции провели отпуск на своей собственной даче. И если «первый блин» вышел комом, то остальные партии уже умело провели свои две недели.

Каждая партия, перед отправлением вместе с предыдущей тщательно обсуждала, как заполнить свой отпуск, как организовать его.

Шашки, шахматы, коллективная читка газет. Обсуждение прочитанных книг. Организация «полпредов», в обязанность которых входило раз в три дня отчитаться по газетам о том, что делается в «его государстве». Экскурсии во дворец. Купание. Связь с окрестным крестьянством.

Вот, что заполнило время, что устанавливало взаимный незаметный контроль.

15 августа на дачу была послана последняя партия, под руководством Ани Гладышевой.

В числе 18 ребят «последышей», как окрестили их, поехал и Шалька.

Совсем другим парнем стал Шалька за последнее время. Не стало прежнего веселого балагура, ко всему относившегося легко и просто.

И часто веселое игривое прозвище «Шалька», сменяли ребята на собственное имя — Андрей Скучный.

Вот и сейчас в вагоне, ребята поют одну за другой веселые песни, — а Андрей молчит.

— Шалька, ты и впрямь, что-то за последнее время стал оправдывать свою фамилию.

— Чего молчишь, что воды в рот набрал?

Усмехается в ответ Шалька. Тянет из кармана макинтоша «Сафо» и курит одну за другой папиросу.

Вагон постукивает на стыках, звякает на стрелке, мимо проносятся верхушки берез, ольх, елок, крыши сторожек, шлагбаумы, столбы телеграфные.

Душно, несмотря на открытые окна. Только у сидящих рядом с окном дивчат ветерок нежно приподнимает пряди волос, да на платках голубых, красных, сиреневых складки-холмики нагоняет.

Солнце изжелто-красное уже вниз опускается, заставляя жмуриться и глаза отворачивать.

Песня ребят мешает сосредоточиться Шальке. Мелькают в голове мысли, как столбы телеграфные. С открытыми глазами думает, а глаза ничего не видят. Смотрит Шалька на шляпу впереди сидящей дамы да пристально так, что та уж дважды в зеркало, что в сумочке вделано, гляделась. А перед глазами Шальки не шляпа соломенная, а жизнь его за последние годы чудится.

Жизнь комсомольская.

Коллектив молодежи при Райпродкоме, где в 19-ом в союз вступал.

Абанский, Гусаров, — активисты-старики, что в союз его принимали.

Вагон телячий, что под Детское вез таких же, как он ребят, громыхавших винтовками на Юденича.

Старый солдат, комвзвод, объяснявший, как обращаться с винтовкой — «… трехлинейная, пехотная, образца 1893» — беззвучно шепчут Шалькины губы строки из стрелкового устава.

…Не любовь у нас

Только шуточки…

«Мешают», — недовольно думает он, перекидывая взгляд на ребят и опять вперив его в соломенную шляпу.

Райком ВЛКСМ, директивы, собрания секретарей бурные.

Мобилизация в деревне. Кружки по изучению юношеского движения, доклады о международном положении.

Что же сейчас? Что-то не так.

Не так.

Вот до чего дошло. Оппозицию возглавляет. Он, десять лет в комсомоле проведший.

Новые формы, новая система.

Ему, воспитанному в условиях командования… Раз сказано, знает — кончено… Когда все было основано на директиве сверху, а к мысли с низов относились недоверчиво (не оппозиция ли грехом?). Трудно, ой, как трудно, найти свое место.

А тут еще самокритика. Каждый твой шаг, каждое движение, чувствуешь, находится под контролем. И какой-нибудь комсомолец, только два дня, как получивший билет, «кроет» тебя. Тяжело это. Ведь мы — старики создавали организацию. Ну, промахнулся, что сделаешь. Можно и простить.

Раньше и с работой иначе было. Сколько времени сам сидел всего только членом бюро, прежде чем агитпропство дали. Растили актив потихонечку, выверяли постепенно. А теперь? Вон Анька. Девка не плохая. Факт. Далеко пойдет. А вот все-таки, так сразу из организатора фото-кружка в агитпропы. И член союза-то всего с 2-летним стажем. А есть ведь и старики. В роде его. Их обошли. Нет ступенчатости. Сахалинского через год секретарства в Райком в орготдел хотят взять. А раньше посидел бы он годика два на одном заводе, потом на другой бы перекинули. Собирай опыт, учись.

Вот их система (насупились брови у Шальки). Взяли, не проверив парня, и послали организатором первой группы отдыхающих. А результат и сказался. Его до сих пор возмущал случай с Федей Летуном.

Опозорил комсомол. Кимовский значок замарал. Опозорил всю революционную организацию, трудящейся молодежи.

Нужно исправить это безобразие. Нужно показать, как умеет отдыхать молодежь, как она умеет работать.

Выправим линию, авторитет восстановим… Наша группа не подкачает. Анька молодец, да и поможем ей.

Вагон постукивает на стыках. Солнце ниже садится. Прошел кондуктор, отбирая билеты. Скоро и Гатчина.

…Сквозь подметки просочи… сочилась

Да и упала на пясок…

Тянул Бугрин, с набитым по обыкновению леденцами ртом.

Колеса застукали по стенкам чаще. В окна замелькали фуражки, платки, ермолки, шляпки. Поезд подошел к перрону.

* * *

На третий день, с утра, сразу же после чая смылся Шалька от ребят.

— Куда, Андрей?

— Пройдусь, Аня. Пожалуй, не ждите к обеду.

— Остался бы, во дворец хотим сходить.

— Нет, пойду уж.

— Как знаешь!

Посмотрела ему в след, тряхнула стриженой по-мальчишески головой и пошла к ребятам в гостиную.

По дорожке, что извивалась причудливо между столетними в обхват деревьями, опустив голову, медленно шагал Шалька. Глаза близорукие щуря, оглядывался по сторонам. Листья опавшие желтые, сероватые под сандалиями шуршали. Еще медленнее пошел он, что-то бормоча себе под нос. Вот уже и забор «Заповедника». Тряхнул головой, распрямил плечи, разбежался… и смаху — хлюп… хлюп… забурчала вода в болотистом почве под сандальями, свернул к тропинке и зашагал быстро, быстро.

Вечером поздно улеглись ребята, всякие расписания нарушив. Тихонов виноват. Настроил свой радиоприемник, повесив антену на две огромные, сучковатые ольхи. Приемник всего в две лампы, а слышно отлично. Чуть не 20 станций, особенно на коротких волнах.

…Улеглись поздно, а спать не хотелось. В открытое окно светил полный месяц, и мерцали редкие, августовские звездочки.

На крыльце раздался шум. Через минуту в спальню вошел Шалька.

— Где болтался?

— Бродят тут по ночам!

— Где был, Андрей?

Шалька сел на край кровати и, наклонившись, стал снимать сандалии.

— После расскажу, ребята. Спать вам надо, да и я умаялся.

— Шамовка в ящике, на кухне.

— Не хочу, у крестьян ужинал.

— Далеко ходил?

— В село Василино, — верст семь, не больше.

— Семь верст киселя хлебал. Чай сандалии-то, того?

— Держатся. Ну, до завтра. Спать ребята.

* * *

За чаем задержались дольше обыкновенного. Уж на Что Бугрин любит поесть, но и тот позабыл о ситном и яйцах.

— Конечно, нам с мужиками не равняться. Косить и жать из нас только Сеня да Тихонов умеют. Ну а работа все равно найдется.

— Электричество провести бы, — вздохнул Тихонов.

— Махнул братец. А где динамо, двигатель, материал?

— Радио отдадим. Шут с ним. Мы и новый сделаем.

— Правильно, Тиша.

— Ну, а что в самом деле делать?

— Ты наобещал там наверно, работники мол — во.

— Ничего не обещал. Говорю, придем, поможете, коли не справимся. А предсельсовета схватился. Вот, говорит, дело?

— Понимаешь, есть две семьи, одни бабы, да ребята маленькие. Мужики на войне погибли.

— Бедняки, значит?

— Не кулакам же помогать, я к кулаку и не пойду, — заявила Гладышева.

— Пошли, ребята.

— Нет, я договорился на завтра. Если мы сейчас пойдем, пока то да се, пока дойдем, это уж больно по городскому времени выйдет. Завтра и начнем с утра. В четыре часа пойдем. К шести будем там.

* * *

Неделю прожили ребята в Василино. Уходить не хотели, настояла Анька.

— Не для работы я вас сюда привезла. До отъезда три дня осталось. Отдохнуть надо, а то вдруг, в весе убавитесь? Мне нагоняй будет.

— Анюточка-голубушка, ну еще денек, — упрашивали ребята.

— Анька — вырви глаз. Чорт с ним, что вес потеряем, зато делов-то.

— Делов — падежов не знаешь. Да и не чертыхайся. Нет довольно. Отдыхать так отдыхать.

Вся деревня, бабы, девки, ребята бегали смотреть, как работают «городские».

— Встанут и глазеют, — смеется Бугрин. А нет того, чтобы помочь.

— Им это, видать, в диковинку.

— Работаем мы ребята, араписто. Посмеяться, видно, хотят.

А когда вечером шли с полей в деревню, в избу-читальню на ночлег, их провожали приветливые взгляды мужиков. А деревенский балагур дед Семен стал по середине дороги, снял шапку и бросая ее в пыль кричал:

— Ай да помощнички, старых вдов защитнички… Ай да работнички… Земно вам кланяюсь… Дай вам бог невест хороших, а мне внучат пригожих.

И, сменяя шутовский тон на серьезный, говорил:

— Умаялись, чай. Заходи чайком побаловаться. Чайку-то нет. Тю-тю. Так малинки попьем. Лучше пропотеем.

— Глашка, куда запропастилась девка? Шурка-а, скажи Глашке пусть ставит ведерный.

Изба-читальня вечерами была набита битком… «городские» были веселый народ. Песни, шутки, да и газетку почитают. Тихонов учил двух молодых ребят, как обращаться с радиопередвижкой.

— Как накал упадет, лампы станут гореть темнее, значит, пиши нам. Вышлем новые батареи. Да не перепутай, когда ставить их будешь. Анод к накалу не приключи.

— Не перепутаем, поняли.

Провожали комсомольцев всем селом. Перед частоколом, что окружало село, процессию догнал предсельсовета.

— Стой, мужички, дело есть.

— Выкладай.

— А вот, слушайте.

Вытащил из кармана кучу бумаг, долго искал, а потом:

— Вот дурак-то, да я ее на столе оставил.

— Что, что оставил?

— Письменную благодарность. Вот дурак-то, дурак.

— Ладно, и так обойдемся. Прощайте товарищи, — сказала Аня. За ней стали пожимать всем руки и остальные ребята.

— Спасибо, вот уж спасибо. Вот уж пособили то, — причитала одна из вдов, которой помогли ребята.

Вторая молча утирала слезы краем передника.

Версты три провожала крестьянская молодежь комсомольцев, а когда распрощались, в сотый раз обещая писать, когда скрылись спины провожавших за поворотом дороги, Шалька строго взглянул на отпускников и сказал:

— Ну, ребята, нашу, кимовскую, — и первый затянул:

«Вперед заре навстречу,

Товарищи в борьбе…»

«Письменная» благодарность, за подписями с «приложением казенной печати», через неделю была прислана в коллектив.

«Прощайте, братишки»

— Товарищ Григорьев, а товарищ Григорьев, верно, что ребята наши во флот собираются? — обратился к секретарю цехячейки трансформаторной, партприкрепленный к коллективу комсомола слесарь Петров.

— Кто куда, Петров. Есть и во флот. Сахалинский в райком идет на оргработу, Якимов в Электротехнический институт.

— Мы тут, понимаешь, уж говорили об этом, наши хотят им проводы устроить, — заявил Петров.

— Проводы? А стоит ли? — с усмешкой произнес Григорьев — шпана ведь ребята.

— Ну, брось-ка. Вон Иона первый о проводах вопрос поднял, спроси его, — указывая на подходящего Иону сказал Петров.

— Твоя идея, Иона?

— Надо Александр Сергеевич, надо ребятам приятное сделать. Мы уж тут кое-что начали. Ты помоги нам. Чертежникам хотим адрес заказать. Ну, и на подарки соберем. Портсигаришко, часы, — что выйдет.

— Хороший ты человек, Иона. Дело прошлое, поднасолили они тебе здорово в свое время.

— Знаешь пословицу «Кто старое помянет…» Да и не те времена теперь. Ведь они совсем иначе ко мне относятся. Да и ко мне ли одному, — все подтвердить это могут.

— Как знаешь. Я помогу. Можно в обед собраться, обсудить. Только насчет подарков, это вы зря. Лучше, что другое сделать, а подарки они сами не похвалят.

* * *

Мюд в этом году пришелся в теплый и солнечный день.

Ровно в половину восьмого, как и обещала еще с вечера, тетка разбудила Антона.

— Вставай, ваши вон уже собираются.

— Как… хм… рано еще.

— Да вон пионеры пошли. Барабанят под окном.

— Это с Халтурники. Центральный район сегодня первый идет. А вставать верно надо. Рубашку выгладила?

— Вчера еще готова была. Вон на стуле. И от Петрова тебе подарок.

— Какой?

— Сам увидишь.

Антон быстро спустил ноги с кровати, и, приятно позевывая, стал одеваться.

— А чулок рваный.

— Не одевай. Дай сюда, подниму петлю.

— Только не черными нитками, как прошлый раз.

— Ладно, ладно. Иди мойся ужо.

Причесывая перед небольшим зеркальцем свои неподатливые волосы, Антон все думал о подарке Петрова, но виду перед теткой, что он заинтересован, подать не хотел.

— Ну вот, осталось только форменку, и… Антон удивленно смотрел на стул, с которого снял проглаженную теткой рубашку. Внизу на стуле лежал широкий кожаный ремень, с двойной портупеей, широкой пряжкой из толстой латуни, свистком в чехольчике и витым ремешком, что обыкновенно пристегивают к револьверу.

Иметь такой ремень — давно уже было заветным желанием Антона. Часто говорил он об этом Петрову, с завистью поглядывая, когда тот снаряжался в форму (свою, красноармейскую) для торжественных собраний на заводе.

И вот исполнилась его мечта.

— Это мне? Верно? — обернулся он к тетке.

— А мне что ли? Тебе, конечно. Утром еще принес. Пусть только говорит, снимет лишнее, им ведь по форме только одна, эта, как ее — перекидка — штоль, полагается. Да уберет. Может, еще и понадобится.

— А ну-ка поправь сзади.

— Тебе уж нетерпится, — усмехнулась тетка, оправляя ремень.

День был особенный. Может, кто другой и не нашел бы, чем он разнится от других, редких ленинградских солнечных дней, но для Антона сегодня все было особенно.

В чистой форменке, подпоясанный широким ремнем, с красным бантом, заботливо завязанным младшей сестренкой-пионеркой, на рукаве и новом кимовском значком в портупее Смирнов чувствовал себя необычайно торжественно.

По набережной гулко отдавались шаги редких прохожих. По середине улицы носилась свора собак, длинношерстых, неуклюжих дворняг. По Неве быстро шел катер, разрезая острым носом серую поверхность воды.

Все было празднично. Празднично светило солнце, празднично выглядел завод и десятый номер трамвая, быстро пролетевший мимо Ильинского дома, тоже имел торжественно-праздничный вид.

Новая Городская постепенно заполнялась народом.

Вот спешат в красных платочках халтуринки. За ними степенно движется группа ребят — с «Пробки». Их легко отличить по забинтованным пальцам. Калечат руки ребятам сверло и ленторезка.[2]

Вытягиваются колонки: «Спиртоводочный», «Пробка», «Макаронная», «Электростанция».

Чувствует Антон, что не у одного у него празднично-торжественное настроение. У всех искрятся глаза, улыбки на лице.

Вот и станция. Вот и проходная. Ребята уже почти все в сборе. Вот Борька, Панька, Миша, Давид, Федя, Аня, Леня. Все свои. Комсомольцы. А вот и взрослые. Старики. Не узнать их сегодня. Разве признаешь, вот в этом, что в двухбортном черном пиджаке, с белоснежным воротником, пышным галстуком, заколотым толстой с эмалью булавкой и мягкой шляпе — Журавлевского? Или вот в этом — толстого сукна тужурка и фуражка «московка» — Степана Рудокопова?

Все иные сегодня. Не такие, как всегда.

Комсомольский праздник, видно, стал праздником и взрослых.

Почти весь коллектив партии налицо. Да, что коллектив. Вот и техперсонал. Шнейдер, Глазов — инженер и мастер. Вот и толстяк Вакулов, заведывающий кочегаркой.

В проходной, куда забежал Антон, на доске объявлений была вывешена очередная «стенновка». Около нее не протолкнуться.

Передовая была посвящена международному юношескому дню. За ней следовала статья, целиком посвященная проводам ребят во флот, на рабфак, на райкомскую работу. Она была озаглавлена так:

«Прощайте, братишки,

Прощайте, Комса…»

Среди собравшихся суетливо бегал Санька — отсекр, и Аня Гладышева, агитпропколлектива.

— Ребята, не толпись в проходной, двигай на улицу, — орал Федька Летун. Оркестранты, займи места. Начинать пора.

Грянул оркестр. Тронулись…

Проспект 25-го октября неузнаваем… Тысячи лозунгов. Сотни плакатов… Вот они: — на разноцветных материях, расписанные: «Наша ударная группа снизила себестоимость продукции на 12 %».

Лозунги, плакаты, карнавальные группы заражали энтузиазмом, вливали новые силы в каждого.

* * *

Еще весной здесь был полуразвалившийся дом, а сейчас в первое воскресенье сентября месяца, ярко разукрашенное, с эмблемой союза металлистов и буквами из электролампочек, — бросается в глаза:

«Клуб имени т. Шувалова».

Давно, еще зимой была мысль: «Даешь клуб», — и вот сегодня в Мюд он открывался.

Открытие клуба и проводы ребят. Два праздника. Виновники торжества смущенно толпятся около эстрады, куда пригнала их Аня-агитпроп.

На сцене поднят занавес. — Стол покрытый красным сукном. — За ним, в торжественных позах Иона, Степан Рудокопов, Петров, Григорьев и секретарь партийного коллектива.

Тишина…

— Первое слово предоставляется Ионе.

— Не могу я говорить. Не умею… Мы сегодня с вами, с молодежью празднуем праздник… Вот вы первые заговорили о клубе… Мы в нем. Он есть. Мы сегодня отправляем наших лучших товарищей-комсомольцев кого куда, — во флот, в институт… И разрешите мне вам, молодежи, преподнести подарок… От имени рабочих электростанции, — вот вам, — он вынул из кармана ключ, — от отделанного нами помещения под общежитие комсомола…

Не дали договорить ему…

* * *

Провожают ребят. Провожают старых активистов. Они поработали, они положили немало сил на организацию коллектива… Они вырастили новый актив…

Санька — отсекр… А давно ли он был «мертвой душой» в комсомольской организации?

Аня Гладышева — агитпроп, а ведь начала с того, что хотела заняться фотографией?

Растут новые люди. Вот они перед вами живые строители.

* * *

Государственное издательство РСФСР

Москва — Ленинград

И. ЗУДИН, К. МАЛЬКОВСКИЙ, П. ШАЛАШОВ

МЕЛОЧИ ЖИЗНИ

Стр. 99. Ц. 30 к.

Культурная революция и мелочи жизни. Несколько слов о «шамовке». Избушка на курьих ножках. Крик моды или вопль фабзайченка. Люди в «воздушных майках». Как мы отдыхаем? А не мещанин ли ты, товарищ?

* * *

Е. ЮКОН

ОБЫВАТЕЛИ В КОМСОМОЛЕ

Стр. 122. Ц. 40 к.

Книжка посвящена вопросу о комобывательщине. В качестве новой и оригинальной формы обсуждение вопроса газетой «Сменой» была использована форма коллективной повести. Основные черты комобывательщины, выявленные в отдельных фельетонах, сложились в тип комобывателя — в Сашу Мерзлякова. В комсомольских районах это имя стало нарицательным.

Продажа во всех магазинах и киосках Госиздата

* * *

Государственное издательство РСФСР

Москва — Ленинград

И. ЗУДИН и П. ШАЛАШОВ

ОТ ЗАРИ ДО ЗАРИ

Стр. 120. Ц. 45 к.

Бытовые зарисовки: цех, клуб, рабочая улица, вечеринка, гуляние; плохие и хорошие стороны рабочего быта.

* * *

Государственное издательство РСФСР

Москва — Ленинград

В. ВАГИН

КОМСОМОЛЬСКАЯ ЯЧЕЙКА В БОРЬБЕ ЗА НОВЫЙ БЫТ

Стр. 85. Ц. 20 к.

Покупайте книги во всех магазинах и киосках Госиздата

* * *

Государственное издательство РСФСР

Москва — Ленинград

В. С. КЛАДОВИКОВ

КАК РАБОТАТЬ ПО НОВОМУ

Опыт Ленинградского Комсомола

С предисловием Ленинградского Обкома ВЛКСМ

Издание 2-е, исправленное и дополненное

Стр. 136. Ц. 50 к.

СОДЕРЖАНИЕ: 1. Оживление работы. 2. Правильность существующего построения союзного аппарата. 3. Новая система. 4. Перенесение центра тяжести работы в низовые ячейки. 5. Временные комиссии и совещания. 6. Инициативные группы и ядра. 7. Любители-организаторы. 8. План и метод конкретных заданий. 9. Конкретизация директив и проверка их выполнения. 10. Работа с активом. 11. Учет работы и перенесение опыта.

* * *

СОЮЗНЫЙ ДЕНЬ

Стр. 88. Ц. 20 к.

СОДЕРЖАНИЕ: I. Союзный день, как основная форма союзного воспитания. II. Какие вопросы ставить на союзный день. III. Как подготовить союзный день. День собрания. IV. Как сделать доклад. V. Как провести собрание. VI. Как вопросы союзного дня должны закрепляться в общей работе ячейки.

Покупайте во всех магазинах и киосках Госиздата

Примечания

1

Чугунная муфта с тремя отверстиями, служащими для ответвления от кабеля.

2

Название цехов Пробочной фабрики.

Content

И. Зудин, П. Шалашов
Повесть о днях и делах комсомольской ячейки

Когда прогудит гудок

Старики

Молодежь

Скука, скука

Враг показывает свои когти

Готовим отпор

«Мертвые души»

Устроим клуб

Знаем ли мы что делать?

Даешь производительность

От поражения к победе

Заминка

Письмо

Группа Ани Гладышевой

«Прощайте, братишки»

Примечания