Мусаханов Валерий Яковлевич

Нежность

Валерий Мусаханов

Нежность

История, рассказанная у костра

— Да… Здесь-то что не пилить. Помню в Усть-Выме еще позатот срок, в сорок девятом, — вот, где умираловка была. Лес — одни жердины, хоть об колено ломай. Деловой древесины — ни грамма. Приемка — на бирже; учетчик-вольняшка так и глядит, как бы обжать. Там и вольные вальщики были, они ему за каждый куб приписки платили, а с нас нечего взять; пайку ему, что ли, поволокешь. Да и паек-то тех… Пилишь-пилишь целый месяц и еле на восемьсот граммов, а то бывало фраернешься. Бригада большая, один месяц полная пайка тебе, другой пролетишь. Вкалывают-то все как гады, а на всех не выходит.

Правда, блатных сначала немного было. Я приехал, а там работяги, что такое вор в законе даже понятия не имели. Весь лагпункт с одного этапа — солдаты, матросы, — все по сто девяносто третьей. Кто старшине нюх начистил за издевки, кто за самоволку. Словом, мужицкая командировка. Ну и наш этап пришел — одни работяги. Было с нами два или три вора, но они тихо держались: втроем там, где тысяча работяг, много не надерзишь. Тихая командировка, срок отбывать можно, хоть и пайка тощая. А я приехал из такого пекла, где тридцать работяг и триста воров. Там хоть и заработаешь, так не увидишь, — все отметут. Были фраера, которые посылки получали, так блатные у выдачи стоят и ждут. Фраеру только за получение расписаться оставалось. Ну, а я — вечный индеец, никакого подогрева ниоткуда. Была сестра, письма писала, а потом вышла замуж за лейтенанта, уехала куда-то из Питера и все. Видно, не хотела мужу показывать, что я за хозяином числюсь, да и правда, хвастать нечем. Один поймет, а другой попрекать станет. Так что я не в обиде.

Да, так вот, я в той воровской колонии замотылил, поддошел крепко, спина вся чирьями пошла, от ветра качался. Ну, думаю, труба! А тут как раз на этап дернули. Сами знаете, дело не сладкое этап, но я подумал, один хрен: здесь лапти отбросишь, так лучше нового счастья поискать.

А кирюха у меня был ростовский, Алик. Он чего-то забоялся этого этапа. Я ему говорил, что хуже не будет, но он настырный, уволок чернильницу у нарядилы и пустил химии в глаза. Переборщил, верно, потому что я уезжал через два дня, а он даже свету не видел ни одним глазом.

Вот после того колеса этот Усть-Вымский лагпункт сначала курортом показался. И зона хорошая, кругом газоны, маки красные, штакетник проолифенный и бараки теплые, рубленые. Я бога молил, чтобы на этап не кинули по новой. Здесь-то все с первой судимостью, а у меня хоть сроку всего ничего, а хвост пушистый. Ну, попал я в бригаду приличную, ишачу потихоньку, уже и холку наедать начал. Все-таки это не на гарантийке сидеть, и курево в зоне водилось. В общем, отогрел душу. Да все ненадолго. Не везло мне всегда. Только обжился, в полный рост заходил, и шумок случился. В одной бригаде бывшие солдаты вольного мастера леса подвесили. Что-то он там обжал их или еще чего, толком не знаю. Словом, их всю бригаду сразу перед вахтой, когда из лесу пригнали, положили на землю, и надзор давай по одному дергать, а они не пошли, поднялись на ура — солдаты же и фронтовики — и валом на ворота наперли, прорвались в зону. Конвой стрелял, но так, поверх голов. Все же люди не в побег идут, а в зону рвутся. Ну и закрутилось колесо. Солдатня — народ дружный, бараки забаррикадировали, нары на дубины растащили, — думали дивизион в зону пойдет. А начальство уже битое было, с военных времен все по северным лагерям. Ну, оно штурмовать не стало. День проходит, два, три, а в зоне — ни хлеба, ни воды. Что на кухне было, все подмели. Правда, анархии не было, там и офицеры сидели, так они порядок держали — всем поровну. Ну, а через неделю, когда все уже легли в лежку, пришел в зону прокурор и начальство наше лагерное. Смело, без охраны вошли. Ну собрались на пятачке — был там такой возле столовой. Прокурор и говорит, что про дела того мастера он знает, что верно, мутил он там воду, ну, а убийство есть убийство, от трупа никуда не денешься; нужно, чтобы те, у кого кровь на руках, вышли, а остальным ничего не будет. Есть сведения, прокурор говорит, что в этом участвовало три человека, вот и пусть выходят, товарищей пожалеют. А — нет, так еще неделю подождут и все равно по-ихнему будет. И не мне вам говорить, что в лагере нужно помнить свою фамилию.

Дело это зимой, в январе было. Стоим на пятачке, ветер сифонит. Дрова в зоне давно вышли, и в бараках колотун мертвячий. Все скукожились, молчат. Прокурор в кожаном пальто, мужик такой видный, достал пачку «беломора», закурил, и у всех нюхало по ветру: на всей зоне уже три дня на закрутку не найдешь. Ну прокурор посмотрел и дал кому-то пачку, кто поближе стоял, — нате мол, курите. Ну известно, фраер на даровщинку жаден, замельтешили они там с этой пачкой. А прокурор подождал, пока закурят, и спрашивает: «Ну так что, ждать будем еще неделю или сейчас все решим?»

Молчат все, головы аж до животов втянули. Тихо так, помню, снег сипит под ногами да колючка на зоне звенит. И тут Колька Егоров вышел. Он флотский был, литер, что ли, воевавший. Сроку — семера, кажется. Но мужик тот еще, худой, жилистый, самый шустрый вальщик на колонне. Вышел, подошел к начальству. Тихо, все дышать перестали. Колька и говорит: «Я один его вешал, давно зуб имел». А прокурор отвечает: «Неправда, вас трое было, а остальные моральную поддержку оказывали».

Тогда Серега, бригадир этой бригады, вышел. За ним — еще один солдат.

Ну, начальник ОЛПа приказал им:

— Идите на вахту. — А потом всем нам. — Сегодня питание получите полностью за весь день. И чтоб завтра на работу — все до единого. Кто останется — саботажник.

Разошлись фраера по баракам, тут вскорости дров подкинули в зону, кухня загудела. Замолотили пайку за весь день и осоловели, ведь несколько дней не евши. И все лежат, помалкивают. Фраер такая скотина, что если сыт, то совесть у него свербеть начинает. Все про тех троих думают, но молчат. Душили-то всей бригадой, а потом духарились, что не сдадимся, всем срока не намотают, будем московского прокурора требовать. Будто Москва им ордена за это выдаст. Ну, а потом за пайку продались, ведь ни одна собака Серегу и Кольку не остановила. Видишь, они «беломор» прокурорский курили. Да…

Ну, а утром все на развод пошкандыбали. Тяжко в делянке было, отощали за эти дни.

А потом закрутилось. Вдруг раз — этап: собрали сто пятьдесят рыл ночью и выгнали. И началось: отсюда старый контингент угоняют и в зону всякую отрицаловку кидают. Словом, ершат, чтобы пожиже развести. Когда в зоне грызня, начальству легче. И воров стали привозить. А те, известно, все кучкой, кучкой и пошли фраеров жать. Вор в законе чем для фраера страшен? Тем, что фраер один. Хоть работяг на командировке в десять раз больше, а воры заодно. А фраер, когда соседа рядом бьют на нарах, одеяло на голову натягивает. А вора тронь, они все сбегутся и полжизни отнимут.

Сейчас-то их повывели всех, а тогда они гуляли как хотели. Их бригадирами ставили, и они палками заставляли всех работать, потом обжимали. Начальству выгодно: план на двести процентов, работяги так согнуты, что никакого беспорядка не жди. А воры жрут в три горла. В иных бригадах они всю денежку до копейки отметали. Если бригада рыл сорок, то по пятерке выйдет на каждого — вот и две сотни. На кухне им отдельно готовили. Работягам в котел мяса или рыбы почти не попадало. А надзор будто не видел. Мусора сами в зону водку носили, все они у воров были на крюку. Кому шмотки хорошие вольные за бесценок отдадут — иные фраера из тюрем приезжали в таких шмотках, что ой-е-ей, тузы там всякие, растратчики, контрики, — а кому с общакового котла бадью каши для поросенка дают. Там все надзиратели — сверхсрочники-макаронники, с детьми, с бабами. Коров держали, по две свиньи. А чего не держать, когда все дармовое. Летом в воскресенье выгонят человек сорок под конвоем на реку, и они им сена накосят столько, что за зиму коровам не сожрать. А работяги рады стараться, лишь бы искупаться после покоса дали.

Да, так вот значит, разгулялись блатные по лагпункту — житья не стало. Никто из них не работает. Они лес не сажали и пилить его не будут. В общем, жизнь пошла, как в сказке. Воры гуляют от рубля и выше, а работяги гнутся.

Старший блатной у них Самовар по кликухе был. Харя стремная — посмотришь и на блевоту тянет. Он уже пожилой был, но такая стерва, самый лютый из этих змеев. Зимой в сортир не ходил. В бараке рыл сто жило, а у него параша специальная — кастрюля с кухни. Вот он при всех, гад, усядется, хоть тут работяги жрут — ему это до званки. А потом какого-нибудь фраера сгонит с нар, скажет: «Пойди вынеси, да снегом хорошенько протри, а то вылизывать заставлю».

Ух, мерзкий скот был, алчный, последнюю кроху у работяги из глотки выдерет. Гнилой весь — всю жизнь по лагерям, и сифилюга его, что ли, чекнула или еще какая зараза, бог-то не фраер, он паскуду метит — рожа вся перекошенная, зубов нет, говорит будто дерьмо жует, и с тела мясо кусками отваливается. А блатные вокруг него кучковались, потому что самая беспредельная тварюга был. У работяг бывало накипит зло, еще капля и сожрут всех блатных с потрохами, зубами загрызут. А тут этап какой-нибудь, человек сто, выдернут, через неделю других пригонят, и все тихо, блатные так и держат верх. Ну, так и было бы, наверное, долго: фраер скотина терпеливая. Его убивай, только не сразу, а медленно, и он будет терпеть. Но пришел этап один, небольшой — всего тридцать рыл. Ну, как всегда, встречать вся зона вываливает. Блатные смотрят, нельзя ли фраеров подграбить, которые свеженькие, и своих встретить; а работяга выйдет так, из любопытства. Надеется на землячка напасть, может, тот недавно с воли, порасскажет что, а бывает с других лагпунктов приходят и с куревом, и со жратвой — кому-то удастся подхарчиться.

Ну вот, к этому этапу и я вылез. Смотрю, входят в зону. Блатных-то сразу видно: все в вольных шмотках, в сапогах хороших. Это осенью было, еще лето только сломалось, и теплынь парная стояла по вечерам. Ну торчат все, смотрят. Сами знаете, глаз у лагерника, как рентген, насквозь видит. Человек только в зону вошел, его уже за всю масть прикупили. И блатные все видны — кто действительно блатовать будет, а кто завтра — на помойке хмырить. И фраера видно: кто — самостоятельный мужик-работяга, а кто — пристяжь воровская — шестерка, а кто — просто отказчик. Ну вот, в этом этапе человек десять блатных было, два или три педераста — эту тварь сразу видать, — остальные работяги. Только один непонятный — мужик не мужик, вор не вор, но глядит дерзко. В кучку к работягам не жмется и от блатных стоит отдельно. И что мне в глаза сразу кинулось, это шмотье его. Нет, ничего центрового: лагерная фуфаечка, хе-бе не первого срока, сапоги-кирзуха. Но все такое, по нему; брюки ушиты, карманы сделаны, фуфайка с хлястиком. Сам молодой, ну лет двадцать семь от силы. Вот вошли они в зону, стоят у вахты. Этот парнище — так, от всех особняком. Вынул трубочку из корешка — такая, как и здесь мастырят, — закурил. Фраера стоят с мешками своими. Фраер на этап все лохмотье волокет, что без отца с матерью нажил. Ну, блатные, известно, с чемоданами деревянными, да и те на фраеров навьючили. А этот гусь стоит, руки в карманы, покуривает.

Никто тогда не знал, что это за волчина, ни мы, ни блатные. Я-то сразу прикупил в нем дерзость, но дерзость эта была тихая. Блатные тоже, наверное, увидели, но как-то прохлопали. Да… Так вот, стоит он с трубочкой, рожа узкая загорелая, сразу видать — вальщик, а глаза зеленые, как пивная бутылка, и вроде они спокойные, но я-то сразу вижу такие зенки. Чуть горячее станет и такие очи белеют, как кипяток. И уж такого хлопца на понт не возьмешь, у него ни перед ножами, ни перед колунами отдачи не будет. Встречал я таких, предерзостные мужики, в них страху божьего нету. Хоть фраер, хоть вор — все жизнью дорожат. А такие волки, как этот, чему-то другому молятся, и своя жизнь для них не лучше чужой, они всегда на обмен готовы.

Да… Этого Костей звали, питерянин.

С блатными у него сразу напоперек пошло. Еще тогда, стоит этап у вахты, ну а Самовар первый подлетает и — к этому Костяше:

— Воры есть?

— Не знаю, — говорит, — я у них документы не проверял, — и лыбится.

Самовар аж затрясся весь от злости. Не привык он, чтобы фраера с ним так разговаривали. Тут, в зоне, все мимо проходят, глаз не подымают. Ну он и запыхтел, закудахтал:

— Ты что, — кричит, — змеина, вору ответить не можешь по-человечески?

— А чего ты меня спрашиваешь. Я тебе не оперуполномоченный, чтобы воров считать, — говорит этот Костя и все лыбится, да так, будто над Самоваром потешается.

Смотрю, тот посинел даже. Думаю, как двинет сейчас этому хлопцу, так трубку в пасть и вколотит. А тот стоит себе, дымит. Только глаза белеть начали. Ну, видно, понял Самовар, что нельзя этого хлопца трогать, пока сам один. Ведь вор-то вор, а сломает ему парень холку, потом толкуй, кто откуда. Они все, эти гады блатные, зайцы.

— Смотри, — говорит, — я тебе припомню. — И подошел к блатным, которые кучкой отдельно стояли. А Костя даже глазом не моргнул.

Ну, попал он в нашу бригаду. А Самовар в нашем бараке жил, так что они и тут встретились. Рядом со мной местечко было на нарах, я подвинулся, позвал его. Так как-то сразу засимпатизировал этому парню. И не я один. Что-то было в нем, что люди сразу его примечали.

У нас на всю зону, может, сто матрасов ватных было. Остальные, известно, сеном набивали. Осенью набьешь — зимой уже труха, пылит, горами сваляется, никак не выровнять. Ну, пошли этапники в каптерку, постели, обмундировку получать. Все мешки волокут, потом три дня ждали, пока сено из-за зоны привезут. А Костя приволок ватный матрасик и окопался рядом. Значит, и каптер ему засимпатизировал.

Сначала к новому человеку вся бригада присматривается, чтобы знать, какая ему цена. Народ-то у хозяина наглый, расспрашивать не смущаются, а к нему не подходили. В делянке сразу стало видно, что работяга он шустрый. Лучок что ложку держал. Как раз тогда лиственница все попадалась, а она, зараза, смолистая — на полотно налипнет, втроем не протащишь, нужно вынимать, керосином мыть. Это зимой дерево мерзлое, так ничего, а летом-осенью спасения нет от смолы. Да у нас еще инструментальщик был так, старательный старичок, а хитростей в деле не знал. Ну Костяша попилил первый день до обеда — ничего, подходяще пилил. У нас поздоровей его хлопцы были вальщики, а он от них не отставал. А в обед похлебали баландец, он мне и говорит:

— Таким лучком пилить не годится. Пойдем, сходим к инструментальщику, а то я новый — он пошлет меня подальше.

Пошли. У нас инструменталка тут же в делянке была — фургон зимой на волокуше притащили, — а дед — бесконвойник. Ну, заходим к нему, и Костя так с ним по-культурному: «Здравствуйте, отец», — все с червей, с червей к нему заходит. Ведь раньше у хозяина как: в чужое дело не суйся, хоть больше знаешь, а то подумают, что подкапываешься, на это место мылишься. Но как-то поговорили они со стариком. Старик-то латыш, куркуль; они народ честный, но, чтобы в их дело совались, не любят. А Костя ему что-то за Латвию сказал, про какого-то артиста либо профессора. Слово за слово, смотрю, старик растаял. А Костя его уже дед Янис зовет. И дед кисет достает, закурить дает и мне тоже. А с табачком в то время на командировке ох и туго было. Ну задымили, уже вроде свои люди, и тут Костя стал объяснять, что, как дед лучки точит и разводит, так только зимой пилить можно, а летом-осенью по-другому надо, и так складно говорит, что старик его слушает и кивает, поддакивает. Потом признался, что уже сам думал, как бы лучше заточить, пробовал и так и сяк, а только хуже получалось.

Костя и спрашивает:

— Есть полотно новое? Давайте покажу, — сел за тисочки, взял напильник.

Знаете, хлопцы, видал я руки разные, сам сколько лет карманничаю, да и артистов тех еще знал, но таких рук, как у него, не видал. Я цигарку дотянуть не успел, а он уже заточил и зуб развел на новом полотне. Ну натянули они лучок; Костя средник настроил, подогнал, вышли попробовать. Сначала Костя одну лесинку свалил, так сантиметров на сорок. Потом — старик, потом — я. Лучок идет будто по маслу. И смола почти не липнет, не успевает вытечь. Старик взял лучок и смотрит на полотно, смотрит. Потом говорит:

— Да, у меня так не выйдет, тут рука верная нужна.

А Костя смеется:

— Верная рука нужна, когда карты тасуешь. Получится, попробуйте, в случае чего, я помогу, подойдете.

В общем, научил старика. Через неделю вся бригада такими лучками пилила, и полегче стало и кубов больше. А Костя сам помалкивал, что он это научил инструментальщика, но разве от людей скроешь, там, что и в голове у тебя и то прочтут.

Закорешили мы с ним, стали жрать вместе. Только я-то понимал, что это он со мной так, потому что я к нему с душой, но делиться со мной избегал. Он вообще мало про себя говорил. Я догадывался, что мужик он не простой, грамотный, но, чем по свободе занимался, не поймешь. Ясно, что не наш брат бродяга, но кто-что не разберешь. Оно у хозяина и не важно. Там не спрашивают, кем был на воле. Там в корень смотрят, что ты за обезьяна? Бывали разные тузы, уж такие по воле воротилы, директора всякие, начальники, а здесь они хуже хмырей считались. У хозяина чинов не признают — какая натура, такая и цена тебе. И хоть ты кем был на воле, а если душонка дрянь, то все тебя презирать будут.

Да… А Костю сразу как-то зауважали, хоть и не выкобенивался он. Жил тихо. С делянки придем, поедим, и все — по нарам, а он книжки читал. Сядет к свету поближе и читает. У него шнырь в КВЧ на крюку был, в любое время ему книжки давал. В карты он не играл, но в шахматы ему на всей командировке попутчика не было, даже и близко не подходил никто. У нас там во все под интерес шпилят: и в домино, и в шашки, и в шахматы. Оно ведь проще, чем в карты. За них пятерик строгача отхватить можно, а в шахматы играешь, так надзор еще сам остановится, посмотрит. Знает, что под интерес играют, но молчит. Во-первых, они не запрещены по режиму, а потом из-за шахмат никогда шумка не бывало, а за карты эти и резались и носы друг другу откусывали. Да…

Так вот сначала и к Косте игроки приставали. Свежего человека всегда охота пощупать, да и занятнее с незнакомым играть. Ведь так-то игроки на колонне давно знают, кто чем дышит. Я, скажем, если знаю, что слаб против тебя, то и не сяду с тобой. Ну, Костя все отказывался, а они же настырные, пристают и пристают. Надоело ему. Он и сказал, чтобы садились все разом, каждый значит с доской, и он будет играть против всех. Если больше одной партии из пяти проиграет, то все с себя отдаст, а если нет, то больше они с ним под интерес играть не будут. Сели против него двенадцать человек играть, шахматисты на нашей колонне самые центровые, а Костя их за час обыграл. Они на нарах сидели на нижних, а он в проходе ходил и переставлял деревяшки. Народу в барак полкомандировки набилось; все молчали, ждали — игра долгая, переживательная будет. А она раз-два и кончилась. Все даже обиделись, будто их обыграл Костя. Потом игрочишек наших долго заводили, дескать, вам из дерьма надо шахматы слепить и долго в них учиться, прежде чем с таким игроком сесть. Ну вот с тех пор с ним никто под интерес играть не садился, а так он играл всегда, фору давал и обыгрывал. Ну это еще в первые дни, как он этапом пришел, было, и уж за это его сразу зауважали.

А потом он такой номер откинул, что даже и разговоров много не было. Обычно-то, что ни случилось на командировке, все долго обсуждают, уж год пройдет, а все языки точат. Жизнь-то тухлая, стремная, ну вот, вроде и развлечение какое-то. А тут, когда Костя это откинул, даже языками не мололи, так их оглоушило. Было то, месяц спустя, как он на колонну прибыл. Время как раз к получке подходило, а когда близко к получке, на зоне такая сосаловка. Курево почти вышло, сахарок тоже. Ну, все ждут не дождутся этой получки, хоть там больше червонца редко кому приходилось. Вальщики, бывало, и по четвертному получали, а сучкорубы, трелевщики — те больше червонца не видали. Я уж в то время за Костей сучки рубил и кряжевал. За ним только успевай шустрить. Умел лес пилить. Он до нашей колонны еще на двух побывал, уже года полтора сроку отволок, видно, там и научился. По воле-то он не этим занимался, хотя в тайге и по работе бывать приходилось. А сроку у него пятера была. Словом, до звонка еще сидеть и сидеть. Вообще-то, когда срок такой средний, то его труднее всего отбывать. Плывешь, плывешь, а берегов не видно, а все думаешь, что будет ведь конец когда-то. Это когда пятнадцать, или четвертак, то тут уж никто не думает. Крутятся просто в этом колесе и ладно; день прошел — к смерти ближе, а сроку-то не убывает, и про свободу человек не думает. И вообще-то, про нее думать вредно, много будешь думать — не доживешь. Ну конечно, на амнистию надеятся. Каждый месяц параши ходят, что вот-вот амнистия будет, всем скостят срок. Только те амнистии везут на быках, верно, а они рогом за тайгу зацепились.

Да, вот значит, выкинул он номер…

Это из-за дров вышло. Дело-то к зиме, скоро мухи белые залетают. Ну и все в зону сушняк волокут. Напилим, наколем помельче вязок пять на бригаду и тащим в барак. Запасаем значит, а то в мороз попробуй-ка растопить мерзлые да сырые дрова. Шнырь целый день возится с печью, а мы придем стылые и не согреться. Вот и таскаем на растопку сушняк из лесу. Здесь-то что, когда паровое, а в котельной любое долготье пылает, только золу выгребай. А там — барак на сто рыл, и одна печка посередине. Ну, правда, печки добрые были. Сидел на зоне печник вологодский, с руками мужик.

Ну вот значит, в тот день мы с Костяшей завалили сушину хорошую, распилили, раскололи — вязок десять вышло. Принесли к зоне. А у вахты закон такой: половину сушняка вахтеру оставь. Они тоже на зиму запасают. Ну, мы что, оставляем. Спасибо, хоть половину пропускают. Подошли, значит, к зоне. А вязанки никто не скидывает. Надо еще шмон пройти, а уж потом, когда вахтер в зону по счету запускать будет, вот тогда ему и скинуть дров. А то если сразу сложишь, он, змей, еще потребовать может. Ну прошли этот обыск, я связку скинул, а Костя дальше в зону несет. Так все и шли парой: один скинет у вахты, другой — в зону. Идем значит, а за воротами, уже в зоне, режим стоит; маленький такой плюгавый мужичок был у нас режим. Но так, не очень зверствовал, видал я и похуже. И все он любил по баракам шастать; придет, сядет у стола и вот болтает, что, дескать, раньше было не так, — и режим покруче, и зэки пошустрей. И все он из себя заблатненного строил, ни слова без матюгов не скажет, с работягами жаргоном хрюкает, — в общем, старший блатной, только с погонами. А я таких гадов больше других презираю. Они-то самые беспредельные садисты и бывают. Он тебя не просто в трюм посадит, если виноват, а с вывертом обязательно, с присказкой, в этом ему главная сладость. Он и в барак-то ходит, скотина, чтобы нахвататься побольше. А есть среди нашего же брата шакалы презренной масти — его хлебом не корми, только дай начальника в зад поцеловать. Вот он и будет такому заблатненному начальнику всю подноготину рассказывать — и как на воле жил, и как украл хвастать начнет, и как бабам мозги дурил. А тот слушает, вроде поддакивает, а сам на ус мотает. Потом засекнется такой балабол на чем-нибудь, режим все ему и припомнит: и суток побольше выпишет, и еще с дерьмом смешает.

Ну вот значит, стоит этот режим за воротами и смотрит, как мы идем. Увидел он Костю с дровами и кричит, чтобы тот сбросил. А Костя свое туго знает, идет, будто не слышит. Режим ему еще раз крикнул, а Костя не оборачивается. Тогда режим с жаргонами так к нему подваливает, с матюгами и бухтит: «Эй ты, педераст, тебе сказано, бросай дрова!»

Костя как повернется. Я смотрю, как его зенки белеют, и колотить меня начало со страху. Ну, думаю, хряпнет он сейчас этого режима вязанкой по балде, так мозги и брызнут. Я даже ближе подошел; не дай бог, думаю, но психа этого удержать надо, а то раскрутится тут еще на червонец сроку ни за что ни про что. Но Костя связку так медленно снял с плеча, опустил и говорит:

— Я что-то не помню, гражданин начальник, чтобы мы с вами на брудершафт пили, а вы меня тыкаете. И кроме того, за педераста вам придется извиниться. За нарушения режима вы можете сажать меня в изолятор, можете под суд отдать, если будет за что, но оскорблять мое человеческое достоинство никто права не имеет. И по отношению к заключенному такие вещи может допустить только полное ничтожество.

Ну фраера услышали что-то и стоят — уже толпа у ворот, а сзади после шмона все подваливают и подваливают. Режим позыркал вокруг, видно, душонка сжалась, уж больно много народу, а тут еще морда Костина, от нее одной родимчик хватит. Режим даже заикаться стал.

— Надзиратели! — кричит. — В-в-в изолятор его!

Выскочили с вахты, поволокли Костю.

Пришли мы в барак, и вот мужики пошли молоть: «И чего он добивается? Все равно, и правое и левое — ихнее, только приморят его в трюме, отнимут полжизни, да еще шурнут на этап, куда Макар овец не гонял… Он чокнутый просто… Или стукач, хочет глаза отвести, чтоб думали, что он с мусорами кусь-кусь…»

Ну за стукача я на них пасть раззявил. Есть такие шакалы, что распускают свое помело без предела. За такие слова шею ломать надо. Всю жизнь гады у хозяина и никак жить не научатся. Как нет человека, так они любую погань на него выплеснут. А в глаза, козлы, сахар изливать будут… Чуть до драки не дошло. Я уже доску с нар поволок, чтобы гадов этих укоротить. Но тут бригадники наши позатыкали им пасти. А мне обидно за Костю стало.

Вот ведь живет человек рядом, никому худого не сделал, никому жить не мешает, наоборот даже. Так есть такие скоты, что спокойно спать не будут, потому что чувствуют, что рядом — душа пошире. Им, шакалам, уже неймется, дай эту душу потоптать. А то как же, человек им зла не делал; они простить этого не могут. Они только тех любят, кого боятся. Вот блатного, который пройдет мимо и ногой отпихнет, он в зад лизать будет. Это для него — человек. А тот, кто куском хлеба с ним поделится, тот — чокнутый, хлеб его съесть можно, а потом и самого сожрать. И откуда только такие гады берутся? Я б их вешал, давил бы, как вошей. На них-то и все пропадлы блатные держались. Если бы на колонне десяток таких путных мужиков было, как Костя, то никаким ворам здесь не разгуляться. Тишь да гладь были бы, равенство и братство.

Да, сидит, значит, Костя в трюме. Старший надзор, когда вечернюю поверку делали, сказал, что выписали ему десять суток строгача за оскорбление администрации. Ну прошел день, приехали из лесу, вдруг шнырь, который по трюму дневалит, пришел в барак и говорит:

— Ваш-то Костя голодовку держит. Объявку прокурору написал, что будет держать, пока режим за педераста не извинится перед ним.

Шнырь ушел, а у нас опять забухтели: «Где ж это видано, чтоб за так голодовку держать, да и не извинится мусор ни в жизнь перед зэком».

Бывало, конечно, по лагерям, что голодали, да только, чтоб на этап пойти или в сангородок попасть, а такого, как Костя отломил, не бывало.

Прошло дня три или четыре. На зоне тихо. Режим гоголем ходит. Правда, с работягами не разговаривает. А я все думал, как бы исхитриться и Косте курева передать. Ведь в трюме сидишь когда, не так есть охота, как покурить. Но табачок в зоне в лаковых сапожках ходил — время-то перед получкой. Да и передать-то фигура.

А на пятый день, смотрим, докторша — начальница санчасти — в трюм со старшим надзором пошла. Ну и снова начались разговоры: «Видать, не смеется питерянин, по-честному голодовку держит… Ну да больше двух-трех дней еще не выдержит, за милу душу все смолотит, что подкинут».

И я тоже думал, не выдержит больше Костя. У меня кирюха был в другой срок, он шесть суток голодал, на седьмые сдался. Рассказывал, что мог бы еще продержаться, к голоду привыкнуть можно, только лежи тихо. А надзиратели что делают. Ну, пайку они каждый день приносят, это самой собой. От пайки и баланды легко удержаться, выкинул в кормушку и все. А вот на третий-четвертый день, когда еще к голоду не привык, не приспособился, тогда-то труднее всего. А они кормушку раскроют и поставят возле, за дверью, так, чтобы дотянуться и опрокинуть нельзя было, какое-нибудь жарево домашнее — сало там, мясо. А человек лежит, кишки у него «интернационал» играют. И вот пытают его так жратвой, чтоб, значит, он принял пищу. Так они до восьмого дня не отстают. А потом уж не пытают, потому что после уже нельзя есть жирного, поешь и хвост отбросишь. Инструкция, что ли, у них такая. Ну а на восьмой день, уже когда видят, что все — амба, тогда в рубашку завяжут и через кишку резиновую кормить начинают. Всунут ее с врачом до самого брюха, и молоко сгущеное лить будут, чтоб не помер.

Да, значит пошла докторша в трюм. А докторша, скажу вам, у нас на командировке была… такая, что посмотришь и помереть не жаль. И где только такие родятся? Ну все при ней: и лицом хороша, и фигурой, и ходит, будто летает. Сапожки у нее хромовые на каблучке. У нас на зоне сапожник был немой, мастер дай бог, он и по свободе сапожник был. Так вот он из новых офицерских сапог ей эти сапожки сшил. Ну для такой бабы не жаль. Бывало, прихватит, сведет поясницу так, что на толчок не взберешься. Зимой-то весь мокрый после валки к костру подсядешь, ну спереду тепло, а сзади прихватит. Нашего брата часто так дугой гнуло. Приползешь в санчасть; она, если там, посмотрит, пощупает и, вроде, сразу легче. А у нас такие страдатели были, что специально руку сожжет, только чтоб на докторшу поглядеть. И по зоне она смело ходила, без надзирателя.

Ну пошла она в трюм. Это закон такой, надо голодающего освидетельствовать, а то, может, он загнется раньше времени. Начальству, конечно, бояться нечего, а все же хлопоты: надо акты писать, почему помер. Это если доктор на командировке такой, что задним числом сто болезней напишет, тогда легче, тогда любого заактировать можно, но с нашей докторшей они опасались, наверно.

Еще прошел день. Сижу я вечером на нарах, рукавицы подшиваю. Ну, в бараке обыкновенно: кто лежит, кто читает, кто в домино, — тихий такой галдеж. Не люблю я, когда глотки драть завяжутся. Серые, темные, как ночь, а туда же — за политику хрюкать начинают. Трумэн, Черчилль, будто они с ними запросто одним лаптем щи хлебали. И такую дурноту городят, что лампочки мигать начинают. А тут было тихо. Сижу, подшиваю. И Федя Брованов заходит в барак. Он в другой бригаде был, вальщик. Его с неделю как комлем по плечу зацепило — сосенка свилеватая попалась и сыграла, — вот он и ходил, руку баюкал. Он мужик авторитетный на командировке был, по воле рыбак. Мы с ним вместе этапом пришли с пересыльной, так я знал, что он архангельский, а капитанил на селедке в Мурманске. Оттуда и попал по пьянке. Рыбаки гроши большие получают, ну и водку жрут дай бог. Он не старый был, но степенный такой, и опять же на мозоль ему не наступишь, а таких всегда уважают. Вот ходит Федя по бараку, зубоскалит с одним, с другим, а на меня все косяки давит — раз посмотрел, второй. Побазарил с кем-то, потом еще посмотрел. Ну я и думаю, чего ему — от меня? Федя — мужик битый, зря смотреть не станет. Я с ним так, чтобы очень, никогда не якшался. Ну пришли вместе этапом, а потом «здорово» и мимо. Он в одной бригаде, я в другой. Я — мужик тихий, живу себе карасиком, а Федя — щучина, его и блатные старались не обижать. Ну, значит, маячит мне Федя что-то. Я спрыгнул с нар, сапоги надел, фуфайку и вышел из барака, стою. Тут и Федя выходит.

— Ты, — спрашивает, — Костин кирюха?

— Ну.

— Пойдем, покрутимся на пятачке.

Погуляли мы с ним и рассказал он, что сегодня был в санчасти, выспросил у докторши про Костю. Слаб он очень, не подымается с нар уже. Нервный, оттого и отощал быстро. Вот Федя и говорит, чтобы я достал что-нибудь передать, не черняшки, конечно, — черняшку Косте уже нельзя. А сам Федя самосаду пошлет. Оказывается, старик шнырь в трюме ему земляк.

— Надо, — говорит Федя, — помочь хлопцу, чтобы додержался.

— Конечно, надо, — я говорю. — Зря он что ли пять суток-то стоял.

А Федя так тихо спрашивает:

— А ты скажи, он, в натуре, не чокнутый?

— Нет, — отвечаю, — не замечал.

— Может, не за оскорбление он? Может, на этап хочет или еще чего?

— Нет, — я ему говорю, — просто хлопец такой. Он никому не спустит, жизнь отдаст, но не спустит.

— Ну ладно, — говорит, — доставай чего-нибудь сладкого.

Побежал я к Сане-ларечнику. Эх, и скорпион был, помирать станешь — в долг не даст, но выпросил я у него конфет шоколадных; у нас в ларьке сахару никогда не водилось, дешевые подушечки тоже в редкость, а шоколадные — пожалуйста, ешь не хочу. Да кто их брал. За пол кило всю получку отдать надо. Ну, отнес Феде. Теперь, думаю, Костя не сдастся. А вечерком на другой день Федя мне конфеты обратно принес.

— Все-таки чокнутый твой кирюха, — говорит. — Не взял конфет. Сказал, что так выдержит. Курево взял.

Ну вот, так он и держался. Кормили его через трубку, конечно.

А режим все ходит по зоне, прохарями своими скрипит. На девятый день прокурор по надзору приехал. Смотрим, начальник ОЛПа с ним и КВЧ пошли в трюм. Потом, через полчаса, надзор за докторшей побежал, она тоже спустилась. Трюм у нас за запреткой был, полуземлянка, но ничего, сухая. А потом, смотрим, надзор вывалил и все начальство, только докторша в трюме осталась. Ну, подумали, труба Косте, концы отдает. Уже ползоны работяг у проволоки собралось. Кое-кто, конечно, сочувствовал, а остальные так, как в кино пришли. Фраер же — скотина кровожадная; кто-то муки будет принимать, а ему кино бесплатное. Ну, тут несколько надзирателей выскочили и давай народ разгонять. Не кучкуйтесь здесь, кричат, прокурору все с вахты видно. Ну, а из толпы орут, мол, гады, человека приморили. Есть любители за чужой спиной погорлопанить. Но тут старший надзор тихонько сказал передним, что жив Костя, ничего. Что прокурор режима кантует, чтобы тот извинился.

Разошлись по баракам, и вот трекот стоит. «Извинится — не извинится?» Кто говорит, что ни к чему все это. Кто бухтит, что он бы на месте режима никогда бы не извинился. Ну такие обезьяны известны, он, пока внизу, его дерьмо жрать заставить можно, еще спасибо будет говорить, а чуть подымется, станет, не дай бог, начальником, тогда попьет кровушки. Эти-то самые подлые и есть. Навидался я у хозяина всякой этой шушеры.

Гудели, гудели по баракам, потом кто-то прибегает и кричит:

— Понесли в больничку Костю — извинился режим!

Я с нар соскочил и — в санчасть. Не пустили к нему, конечно. Но там Альгис Карлович, лекпом-зэк, сказал, что подлечат и выпустят, а мне завтра можно прийти.

Недели две лежал Костя в больничке. Я все ходил к нему. Так сяду возле койки и сижу, а он дремлет. Лицо серое, еще уже стало, но глаза откроет, а они такие же дерзкие и ни грамма в них никакой отдачи нету. Я все хотел у него спросить, что ему охота из-за этого мусорилы себя было гробить. Душа бы из него вон. Ну обозвал, а ты его тоже облай, если натура не терпит. Ну дадут десятирик, так кому это страшно. Но я не спросил, понимал, что не надо. А вот Федя Брованов так сразу и спросил. Но Федя грамотный, он издалека зашел, по-культурному. Он заскочил проведать, и я как раз сидел. Ну заходит Федя — они же с Костей никто, до этого и не разговаривали — и сразу ему сто в гору выписывает.

— Здорово, — говорит, — народоволец.

А Костя зенки свои зеленые скосил и отвечает:

— Ошибаешься, не тот.

— Тот самый, кто еще.

— Я волю не воевал.

— А зачем тогда вся атанда? — лыбится Федя.

— Есть такая абстракция, забытая…

— Просвети, — заводит Федя.

Но Костя тоже не тютька, не заводится, а с язвотинкой отвечает:

— Не поможет.

— Что, только ты и понимаешь? Монополия?

— Монополия у начальника режима.

— Ладно, лежи. Еще наговоримся, если не кинут тебя на этап, — Федя усмехнулся, положил на тумбочку кулечек самосаду и отвалил.

Я-то не очень понял, о чем это они спорили, но вижу, хоть и смеется Федя, а Костяша-то его смутил. Он и отвалил сразу, потому что козырей нет. А я думаю, правду сказал Федя насчет этапа. Теперь на Костю начальство зубок заимело. Ну я и сказал ему, а он это без внимания, а про Федю спросил, что, мол, за рыбина? Сказал я, что самостоятельный мужик, морячина.

Да… Но не по-Фединому вышло. Костю на этап не отправили. Он еще из больнички не вышел, а нашего режима уже куда-то на другую командировку перевели и прислали нового, молодяка, видно, только из училища. А Костя еще в бараке полмесяца покантовался; уколы ему лекпом делал. Поддошел-то он крепко. А блатные приходили все на него поглядеть, что за дух такой? Так, вроде к Самовару в гости, а сами на наш угол озираются. Известно, не любят они, гады, когда на колонне очень уж авторитетный мужик заведется и дерзкий. Ведь если работяги кого зауважают, то он может поднять их против блатных. Бывало такое на командировках, что этой сволоте руки-ноги ломали и в запретку выкидывали.

Но Костя жил тихо. Он ни с кем не разговаривал почти. Снова стал в лес выходить. Федя Брованов только повадился к нам. Придет, сядет на нарах и вот заводит Костю. Я прислушивался, о чем они разговоры ведут, вроде спорят все время, но, вижу, симпатизируют друг другу.

Словом, живем потихоньку. Срок идет. Костя уже совсем направился, не хуже прежнего пилить стал. И тут опять он кашу заварил.

Это уже вторая получка подошла. Свою первую он в трюме проголодал, и ее отправили на лицевой. А эту он сам получил. Бугор ему ничего, подходяще вывел, но он и работал без дураков. Ну, значит, получили денежки. У ларька толпа. Блатным тоже хлопоты — нужно общак собрать. У нас на колонне дань эта не так большая была: трояк с червонца. В нашем бараке Самовар собирал. Кто сам ему волокет, чтобы уже лишний раз не разговаривать. Ведь все равно платить придется, от дани этой никуда не денешься.

А Самовар, паскуда, дотошный. У нарядчика ведомость на зарплату перепишет и вот стригет работяг. Другие блатные хоть не мелочились: получил работяга, скажем, одиннадцать рублей, все равно трешку берут. А Самовар, как бухгалтер, скотина, высчитывает до копейки. Ну все платят. А куда денешься? Не дашь, так они, твари, впятером прибегут, и рыло набьют и денежки отметут. Платили все в зоне. Только с нарядчика не брали, с ларечника, лекпома, еще там с кое-кого из придурни, ну и с бригадиров, конечно, — это закон такой.

Значит, получил я двенадцать хрустов и сразу отдал этому гаду три шестьдесят, чтобы потом харю его сифилисную не видеть, чтоб не обращался ко мне. А он ходит по бараку, хвостом шоркает, собирает. Кое-кто из работяг смудрить хочет, жмется, говорит, что только пятерку получил. Ну Самовар в свою ксиву заглянет, если соврал, то по роже даст и все равно получит дань сколько положено.

Я у Кости спрашиваю:

— Ты общак-то уплатил?

— Нет, — говорит, — а что?

— Да отдай сам, чтоб не разговаривать. Знаешь же, что они тебя не любят.

— Ладно, — говорит, — пусть попросят.

Ничего я ему не сказал. Думаю, тебе жить, не маленький, сам понимай, что к чему. Да и не такой он мужик был, чтобы слушать.

А Самовар все шустрит по бараку, только слышно, как он работяг лает, противно так, гундосо. Ну добрался до наших нар. Кто не платил, дают ему деньги. Руки у него трясутся, когда он мужичьи рубли в кису опускает. А Костя сидит с краю на нижних нарах — нога на ногу — и смотрит на все на это, и рожа у него злая. Я уж научился узнавать, когда он злой. Ну и бросилось мне в глаза, что он в сапогах. Только что, разувшись, сидел, ноги поджавши. Ну мне ни к чему это вроде. Смотрю так сверху, как он ногой качает, и тут Самовар подваливает и гундосит:

— Получку получил?

— Конечно, я же работал, — отвечает Костя и лыбится, но улыбка, скажу, у него нехорошая и зенки белеть начали.

— Сколько? — квохчет Самовар.

— Да мало, хотелось бы больше.

— Короче! Семь рублей давай.

— Сколько, сколько? — Костя так встал рядом и наклонился к Самовару, будто не разобрал его квохтанья.

— Семь, — гундосит Самовар.

— А что, я у тебя в долг брал? — спросил Костя. И так спросил, что у меня — букахи по горбу.

И Самовар перетрухал.

— Ты что, ты что? — лопочет. — Ворам общак платить не хочешь?

— Я его никогда не платил и платить не буду, — говорит Костя.

Самовар услыхал и сразу — на ход из барака. Не ожидал он этого даже от Кости. Ну, фраера все притихли. Позабивались в дыры свои под лохмотье. Знают, что сейчас блатные прибегут. Они этого так не оставят. А фраеру и на кровь посмотреть интересно и боязно, чтоб самому под горячку не перепало по шее. А я сижу на верхних нарах, ни рук ни ног не чувствую, и, ей-богу, даже лампочка черной показалась, а она полкиловаттка. И так нехорошо мне как-то, будто мыша мокрого проглотил. Ведь я-то битый, знаю, что сейчас будет. Полжизни отнимут у Кости эти гады. И думки такие невеселые. Ну я же обыкновенный фраерюга, у меня сроку полтора года осталось, я еще на воле погулять хочу. Ну что мне до этого дерзилы за дела? Чем я ему помогу? Ну завяжусь — и мне ребра поломают. А с другой-то стороны, ведь он мне — кирюха. На меня бы кто попер, хоть блатной, хоть голодный, так он не стал бы смотреть, как меня убивают. Ох, и тошнехонько мне стало. Был у меня ножичек в заначке, такой — хлеба отрезать. Достал я этот ножичек, в рукав спрятал и слез с нар, тоже обулся. Ничего не говорю Косте.

В бараке тишина. Фраера все притырились; по нарам только лохмотины горбятся. А кто вообще на улицу выскочил, подальше от кипежа. Костя сидит, тоже молчит, даже на меня не глядит. Я подошел к печке, посмотрел, есть ли поленья. Смотрю есть и добрые: в случае чего оборониться можно. И тут Костя мне говорит:

— Ты сходил бы, посмотрел, как там у ларька. Может, очередь поменьше стала, — а на меня не глядит.

— Ладно, — говорю, — потом схожу, еще время есть, — а у самого что-то отмякло в душе. Ну, думаю, ты меня по делу брать не хочешь, но я тоже не скотина, я друзей не бросаю. И такая дерзость вдруг заиграла. Хоть раз-то, думаю, разгуляться, а потом и помирать можно, хрен с ней, со свободой-то. Сколько я от этих гадов терпел, от воров, так неужто должником останусь.

И тут влетают в барак! Рыл шесть! И Самовар — первый и кричит:

— Вот эта сука общака платить не хочет! Убивайте его, воры!

Костя встал так спокойненько, к печке прислонился. А мне сбоку видать, какая у него улыбочка, и зенки белые узкие стали. Худой он, стропилистый. Ну, воры к нему подступают, говорят, что, значит, тебе воровская колонна не нравится, беспредела захотел?

Я полено взял, думаю, хоть подкину ему, а то он с пустыми руками, а кое-кто из этих гадов уже ножи вынимает. Но тут Костя наклонился, из-за голенищ два таких ножа вытянул… Ну по три рыла на такую пику наколоть можно. Прижал он ножи к бокам и так, с улыбочкой говорит:

— Конечно, вы здесь меня похороните, но учтите, двоих-то из вас я с собой прихвачу. Ну, так, может, не будем шуметь? Пусть двое, кто за воровскую вашу идею пожертвоваться хочет, выходит. Я им кишки выпущу, а потом уж со мной делайте, что хотите. Ну! Кто смелый?! — и пошел он на них с ножами. — Я, — кричит, — вас, гадов, в рот и в нос. Я плевал на ваше стремление к жизни и буду с вами биться, пока не зарежете. Или вы мне жить мешать не будете. Я вас не трогаю, вы — меня! Ну! — кричит. — Что ж вы не кидаетесь?

А воры от него пятятся, хоть их шесть рыл. Самовар был первым, а уже у самой двери пасется. Тишина, только половицы у Кости под сапогами скрипят. Приправы у него страшные, я таких ножей никогда не видал. И где только он их прятал? Да и как по этапу проволок? Ведь здесь не видал я, чтоб он делал.

Вот, значит, воры пятятся. Еще чуть и на ход дернут. Даже фраера на нарах повскакали и смотрят. Осмелели, значит. Ну, а этим-то гадам боязно: поди-разберись, так ли просто мужики смотрят или ждут, чтобы кинуться на них. Ведь каждый из блатных чувствует за собой зло, сколько он его работяге причинил.

Ну, тут Пашка Цыган — самый хитромудрый из них — начал замазывать. Видит, что дело такое, Костя, и в правду, сейчас кому-то из них кишки на шею намотает. Он и говорит:

— Что, воры, сделаем, может, мужику снисхождение. Он крепко стоял против мусоров, только голодовку отдержал. Можно ведь так подойти, что не брать с него общак. Правильно я говорю?

Они все, гады, молчат, но рады, что Цыган им отворот показывает. А Костя тоже молчит, но пиковины свои не убирает. А Цыган говорит:

— Ну пошли, пошли, воры. Простим мужику. Тем более, что он — хлопец добрый. Сами знаете, за хорошего мужика двух воров дурных на Колыме дают. А тебе, — это он Косте, — надо было подойти к ворам, объяснить все по-хорошему. Что ж, не поняли бы тебя? Все же знают, что голодал, и уважают.

Костя ничего не сказал, ножи сунул в голенища. А они вывалили из барака. Я хотел на нары залезть, полежать, а ноги не идут и не держат. Так и сел у стола.

Конечно, разговоров, стрекоту в зоне — хоть мешками отволакивай. Ожили фраера. Хоть и не сам надерзил, но душу греет, что кто-то этим гадам не уступил. Ну, конечно, болтают, что воры так не оставят. Все равно приберут где-нибудь втихую. Оно, признаться, и я так думал. Сами-то они, конечно, побоятся: никто из них жизнь отдавать не хочет. Но фраеров дурных натравят, будут плескать керосин все время, что Костя на колонне воду мутит, резню затевает. Могут общак увеличить на полтинник, — дескать, он не платит, а вы за него страдаете. А есть дурной фраер такой, который на керосин поддается, ему плескай потихоньку, плескай — он и запылает, и кинется. Только потом, когда уже поздно будет, поймет, что за чужое похмелье шею подставлял. А блатные всегда так делают. Подзудят фраеров друг на друга, те побьются, а потом еще больше в кабалу попадают. Всегда мерзостные эти гады стремятся мужиков поссорить, им тогда легче верх держать. А мужик дурень, не понимает, что все это против него делается. Ему подачку перед получкой кинут, он и растаял. И у нас, бывало, Самовар принесет горсть махры, на стол высыплет и крикнет, нате, мол, мужики, курите. Там каждому и на затяжку не хватит, но фраера так дешево и покупают. Или, бывало, баландец совсем уж жидкий повара сварят, ну тогда блатные пойдут на кухню, понабивают им рожи. Вот, мол, как мы за мужиков стоим; нас на колонне не будет, так мужика и вовсе обидят. И клюют фраера на эту мякину. Ох, и дурны, ведь знают, что за эту закрутку махры воры с них семь шкур сдерут, или, что баланда пустая, так мясо все эти гады сами сожрали. Вот так и гнут мужика. А все из-за дурости своей страдает.

Ну, гудит, значит, командировка. Все на Костю посматривают. А вечерком, к отбою ближе, нарисовывается Федя.

— Ребятишки, — говорит, — пошли в гости. С получки чайком угощаю.

Вышли мы втроем. Сначала по пятачку покрутились. Федя и начал свои подковырочки.

— Ну что, друг Костя, добился казачьих вольностей, значит?

— Каждый живет, как может, — Костя отвечает.

— А не как хочет?

— И как хочет, если может.

— А я вот хочу, но не могу. Понимаешь, трусоват я, крови во мне заячьей многовато. И свою драгоценную жизнь, одну-единственную, даже на две чужих обменивать не хочу. И другие тоже хотят жить вольно, но вот не могут, — смеется Федя, а рожа у него такая хитрая, скуластая. Попервости он простоватым кажется, но жох-мужик.

— Тем хуже для них, — Костя отвечает.

— Да, им-то худо, дальше некуда. Ну, а может так быть, что всем худо, а одному хорошо?

— Это зависит от ситуации, — Костя говорит. — И от того, кто этот один.

— Да, — говорит Федя, — теперь я понял, не народоволец ты.

— А я тебе что говорил? — смеется Костя.

— Ну, а этот-то один, при удачной ситуации, сам не пойдет дань собирать, как думаешь?

Ну тут Костя обозлился.

— Что ты, — говорит, — меня воспитываешь? Я сам могу душеспасительные беседы проводить; у меня высшее образование как-никак.

— Ладно, — говорит Федя, — не сердись. Пойдем лучше чай пить. Дело не в образовании.

Пришли мы в Федин барак, пьем кипяточек с конфетками, с хлебом. Федя мне про делянку новую рассказывает, какую их бригаде отвели. А Костя сидит, задумался. Федя про свое звено бухтит, что мужик к мужику, все работяги крепкие. А Костя вдруг спрашивает:

— Федя, а если я тебя сейчас бить начну, что будет?

Ну, у меня чуть зенки не выскочили: думаю, чего это он, может, и правда, чокнутый?

А Федя, залыбился так, будто Костя его целовать обещался.

— Что ж, — говорит, — попробуй. Я не обижусь.

— Спасибо за чаек, — Костя говорит, — заходи, в долгу не будем.

— Зайду, — Федя отвечает.

Встали мы и подались к себе. Я иду, глазами лупаю. Ничего я тогда не расчухал, а еще думал, что понимаю, чем щи хлебать.

А Костя мне говорит:

— Ты извини, что переживать тебя заставил сегодня. Я же говорил, чтоб ты в ларек шел. Мало ли чего могло случиться. Я тебя не хотел под колун подвести.

А мне обидно стало, что он меня ни за что считает, я и сказал:

— Конечно, твоей дерзости у меня нету, но товарищей я не бросаю, хоть они и дураки иногда бывают.

Костя так посмотрел на меня косяком и лыбится. Ничего не сказал.

Ну, живем, отбываем срок. Лес растет, мы его пилим. Задружили мы с Федей крепко. С работы придем, баланду приговорим, отогреемся малость, а потом — либо по пятачку крутимся вместе, либо к нему в барак, либо он к нам.

У Феди в бараке почти все блатные, которые на колонне, жили. Еще бы, самая богатая бригада. А они, стервы, как крысы на сало, — всегда, где посытнее, кучуются. Это наш барак Самовар один держал, но ему одному только-только хватало. У нас-то победней были работяги.

Вот живем, значит. Ну, не то чтобы очень кучеряво, но кипяточек без хлебушка не пьем. Мужики сильно Костю зауважали. Оно и понятно. Бывало, куда ни придем, в столовую ли, кино ли на зону привезут — везде почет. Мужики тесно сидят, а все равно раздвинутся, нам с Костей место дадут. И блатные с ним ласково держались, как будто ничего не было. А куда им деваться, раз допустили? Тогда-то у них душонки жим-жим сыграли, а теперь-то поздно воевать с Костей, что упустишь — не вернешь. Да и здорово Костю полюбили на колонне, даже мусора с ним как-то обходительно обращались. Они ведь все знают, что на колонне заварилось и кто чем дышит. Ну, это, конечно, младший надзор, кто к зэкам поближе, а начальство не тем занято. Ему план давай, чтоб в приказе по управлению ОЛП первым был, и чтобы на погоны звездочку следующую в срок навесили.

Ну вот, ходим в гости, живем. Костяша поразговорчивее с мужиками стал, то позубоскалит с кем-нибудь, то за жизнь побазарит, и вроде уже не блатные на колонне верх держат, а Костя с Федей. Федя-то давно в авторитете был. Но все идет, как было. Блатные шустрят, за получку жмут, с посылок тоже отметают. Так и зима прошла.

Весной нас на биржу выгнали, штабеля раскатывать к берегу поближе, чтобы талая вода баланы подхватила. Ну, известно, это не на повале: заработков никаких, только баланду-гарантийку и зарабатывали, а гнулись дай бог. Весна для вальщика самое трубовое время. В лесу-то мокреть целый месяц и больше. Ну и работяги злые, голодные. В зоне сосаловка началась — ни курить, ни жрать.

И тут начало до меня доходить что-то. Я ведь до этого не очень прислушивался, о чем это Федя и Костя с мужиками базарят. Думал, авторитетные хлопцы, так, работягам уважение оказывают. А тут разок слышу, мужик пожаловался, уши, дескать, опухли — курить нечего. А Костя ему говорит:

— Собрались бы человек пять мужиков, пошли к блатным, попросили бы в должок на курево, с получки отдадите. У них ведь деньги-то есть.

А мужик отвечает:

— Да, жди, так они и дали.

— Вы-то им дань платите и не в долг, — говорит Костя.

Мужик аж зубами заскрипел.

— Платим, — говорит, — а куда деваться?

— Может, пора и долги собирать? — лыбится Костя.

Вот тут-то до меня и дошло, куда они с Федей вертят.

Ох, и страшно мне стало. Ведь — это война. Слыхал я про такие перевороты. Кровищи не оберешься: блатные без боя власть не отдадут, а потом фраера на войну поднять — дело трудное. Бывали такие дерзилы, пробовали накачать фраера. Конечно, под блатными кому ж сладко. Мужики могут слушать, скрипеть зубами, а потом кто-нибудь из них сам же блатным и продаст, что такой-то воду мутит. Тут уж блатные ждать не будут. Это они общак простить могли. Им за пятерку какую-то под ножи лезть расчету нет, а когда до живота ихнего добираются, когда жить — не жить, тогда они все подымаются. Тем и сильна эта падаль. Да… Я как допер, чего затевают мои кореша, ночи две не спал, наверно. Думаю, хоть бы на этап кинули куда. Я бы в любом пекле согласился свои одиннадцать месяцев добить; и что у меня за фарт такой — всегда приключение на свою задницу нахожу.

И решил я потолковать, только не с Костей — с тем бесполезно, — а с Федей. Он же разумный мужик, должен понять, что гиблое это дело — фраеров мутить. Не тот фраер у нас на колонне, забитый, покорный; разве с такими перевороты делать.

Вот, значит, подкрался я как-то к Феде под настроение, как раз по пятачку крутились, а Костя пошел в санчасть уколы делать — у него весной такая цингища открылась, все зубы шатались. А все та голодовка, думаю, отдавалась. Значит, ходим мы с Федей по кругу, и я ему кидаю намек такой с дальним заходом.

— Что-то, говорю, притихли у нас блатные, Федя. Даже ласковые стали, не замечал?

— А чего им злыми быть. Мужики послушные, дань платят, надзор на крюку, педерастов в зоне хватает, — Федя отвечает.

И правда, думаю, чего им злыми быть. И про козлов Федя верно сказал. У нас их целая полуземлянка была, рыл пятнадцать. Так они и жили отдельно, твари эти. В их полуземлянку только блатные и заходили невест выбирать. Работяги их всегда презирали и в бараке жить не давали. А в столовой, не дай бог, чтобы кто-нибудь из них до общих мисок коснулся.

— Да, говорю, прав ты, Федя. Чего им злыми быть, если жизнь сытая и мужик приученый. Тогда они знают, что все на ять и ниоткуда не дует.

— Что ты вьешься, как комар над задницей? — Федя говорит. — Давай-ка без заходов.

Ну я и рубанул напрямую:

— Гиблое дело вы затеяли. Не пойдет мужик за вами.

Федя посмотрел на меня так, будто заплачет сейчас, и спросил:

— А ты за Костей пойдешь, если он завяжется? Ты же его товарищ.

— Я-то пойду, хоть кровь с зубов — мне же всего два лета осталось, но с товарищем до конца, — говорю.

— Вот видишь, значит, не посмотришь, что сроку мало. А почему ты думаешь, что остальные дешевле тебя. Один ты такой справедливый на всем свете?

— Нет, — говорю, — я не дороже других. Но то — мой кирюха. Он за меня, я за него.

— То-то и оно, что все вы — каждый за себя. Что ты, что твой кореш. Он за свое самолюбие любую кару не дрогнет принять, а на справедливость чихать.

— Эх, Федя, — говорю, — там, где справедливость была, там уже давно, сам знаешь, что выросло. А если Костя за свою гордость стоит только, то правильно делает. Неужели, за этих обезьян свою шею подставлять? Они будут блатных в гузно целовать, а ты да он — за них переживать. Нет, свинью теплое жрать не отучишь.

Ну разбежались мы. Пришел я в барак, забурился на нары и так, сверху, гляжу на мужиков наших. И думки меня рвут: что вы за люди, залезть бы вам в душу? Может, и не дешевки вы, и стоит за вас свой хобот подставлять и мне, и Косте, и Феде… Стал про каждого думать, и выходит, что любой — мужик ничего. А они снуют в проходе, кто у печи за столом сидит, кто — внизу на нарах.

Эх, думаю, каждый из вас хороший мужик. Почему же все вместе вы такая скотобаза бессловесная?

И тут аккурат Костя из санчасти пришел. Поклевали мы с ним, что от паечки осталось, и упали спать. Хотелось мне с ним поболтать, но смурной он был какой-то. Лег, укрылся, и глаза в потолок. Замечал я, что из санчасти он как не родной приходит который уж раз. Но не с ним одним такое бывало. Наша врачиха лучше любого кино доставала душу. Вот и не стал я с ним говорить. Еще мужики кругом укладывались, а разговор-то у меня не для чужих лопухов. Ну, погасили свет, кое-кто уже захрапел. Известно, кто не спит, — сразу рычать начинает: «Киньте в него сапогом, чтоб не храпел, зверина!» А только это дело бесполезное — все храпят, аж нары трясутся. Я вот не спал две ночи, так наслушался — будто трактора молотят. Словом, угомонились. Храпят. Портянки смердят. Крысы под полом пискают. Слышу, Костя мой вздыхает, ворочается.

Я ему шепчу:

— Ты чего?

— Да так, — отвечает.

Потом спрашивает:

— Ты давно здесь, не знаешь, откуда докторша наша взялась?

— Нет, — говорю, — я приехал, а она уже здесь была.

— Странно, не подходит она к этим местам.

— Кто ее знает, — отвечаю, — может, так. В душу-то не залезешь.

Правда, тогда мне ни к чему этот разговор был. Кто на врачиху из зэков не заглядывался! Только уж потом я понял кое-что. А тогда у меня разговор с Федей все не шел из ума. Ну, я взял и рассказал все. Так, шепотком, не дай бог, чтоб фраер услыхал какой. А Костя говорит:

— Вообще-то, гадов убивать всегда полезно. Но за кого-то там бодаться я не собираюсь. Есть, — говорит, — такая поговорка: каждый достоин той участи, которую имеет. Мне они на глотку не наступят, не пущу, а остальные — как им нравится.

— Ну и правильно, — говорю, — тут каждый за себя.

И отлегло у меня как-то с души. Нет, думаю, Федя, не тех ты хлопцев знал; Костю на эту мякину не купишь. И заснул я тут сразу, и хорошо так было, будто завтра мне на свободу выходить.

Ну вот, больше мы об этих делах не говорили с Костей. Скоро уже нас на повал вывели, и пошла-закрутилась житуха. С Федей мы по-прежнему якшались. А теперь в одном оцеплении с ихней бригадой в лесу были, так что не разлей вода. И тихо так жизнь катилась; уже лето комариков выслало.

И тут на зону этап прибыл небольшой. Все по первой судимости, по-тупости-по-глупости. Срока разные, но не очень — тяжеловесов не было. Пришел этим этапом один блатной, но тоже какой-то зачуханный, он и держался тихо. И еще один малолетка приехал, Шурик его звали. Такой смазливенький: серьги вдеть и — девка. Тоже приблатненный вроде. Но это для кого как. Я-то сразу прикупил, что он — домошняк, только из-под мамкиного крылышка. Может, и украл-то один раз в жизни, а туда же, стремится блатовать. Знаю я таких студентов прохладной жизни; они все воры, пока петух жареный в зад не клюнул. А льстит это молодякам-то таким. Я, дескать, жиган, джентельмен удачи. Только кому это лезет? У хозяина любой фраер за три версты видит, чем такие шурики дышат. Но дело прошлое, что смазливый пацан, так этого не отнимешь, розовенький весь такой, рожица как у куколки. Ну и Самовар его сразу под крылышко, так его по шерстке: «Шурик, Шурик. Ты, дескать, никому не спускай здесь, ты же — вор. А я тебя всегда поддержу…» Хитрая сука, гнилая, Самовар этот. Положил его рядом с собой, матрас ему ватный достал, рубашечку какую-то расписную подарил, сапоги кирзовые; у него там, под нарами, два чувала шмоток было — что у фраеров награбил, что выиграл, — играл-то он ничего. Да ведь всю дорогу в этой жизни вертится, еще бы в карты не уметь.

Ну, значит, ходит этот Шурик индюком по зоне, на фраеров так нагло посматривает. А фраера тихонько лыбятся, знают, к чему все это. Уж сколько таких шуриков через козлиную землянку прошло.

Ну минуло так день-два, смотрю, Шурик уже картишки тасовать учится, а Самовар ему поясняет, как колоду держать, как шестнадцать в шестнадцать запускать, счет объясняет в штосс. Ну, думаю, валяй-валяй, если воровской жизни захотелось. А Самовар все с ним так в обнимочку на нарах и то его за щечку ущипнет, то погладит. А этот желторотик не поймет, что это за примочки. Через неделю-то он уж совсем оперился, куда с добром, — такой жиган, блатяк, что слова ему фраер не скажи. В лесу он не работает, так ходит, сучки окучивает. Самовар-то бригадиру приказал, чтобы он покуда его не трогал, ну, а куда бугру деться. В общем, малина, не жизнь Шурику. А Костя, между прочим, смотрит на все на это и хмурится. Один раз он как-то Шурику, когда тот уж больно большой фикстулой по бараку прошелся, сказал:

— Что, Шурик, небось, у хозяина жизнь послаще, чем на воле? Там ведь украсть надо, чтобы при куражах быть. А здесь блатуй себе, сколько душе любезно. И ни тебе милиции, ни фраер в рожу не даст, если руку в своем кармане попутает. Так, Шурик?

А этот козленок дерзит Косте:

— Тебе-то что до меня? Может, жить учить будешь?

— А разве учиться вредно? — Костя спрашивает.

— Знаешь что, — говорит этот желторотик, — я тебе в глаз могу за твое учение дать. — И так это петухом стоит, плечо выставил.

Ну, думаю, козел, туда тебе и дорога, куда Самовар волокет.

А Костя сидит на краю нар, нога на ногу, и говорит:

— Вот, понимаешь, Шурик, самая большая ошибка человека в том, что он не думает, что будет потом. Я не про сиюминутное говорю. Вообще, думать надо. А мне, брат, в глаз дать… что ж, попытай счастья.

Ну, думаю, не дай бог, подымет этот козленок руку — Костя ему сразу хребет сломает. Хватит за ноги и — спиной об нары. Но хорошо, тут Самовар засек этот шумок. Он Шурика и оттащил.

— Ты, — говорит, — к старшим уважение имей, Шурик. Не надо, — говорит стервоза, — мужиков обижать, а то они любить тебя не будут.

— А что с ним, с фраером, толковать, — этот козел отвечает.

— А вор фраеру, как старший брат, должен быть, — Самовар учит, значит.

Костя мой как расхохочется, аж упал на нары. Самовар услышал, передернулся, перекосился и шамкает:

— А ты тоже, заводишь пацана. Нашел под пару.

— Да какие обиды могут быть между братьями? — отвечает Костя и все ржет жеребцом.

Самовар ничего не сказал. Он вообще с Костей остерегался при мужиках говорить. Костя-то отлает, недорого возьмет, а Самовару слабину перед мужиками показывать нельзя.

Так и пошло, Шурик этот уже в картишки стал поигрывать. Сначала шутейно. Ну выиграет у него Самовар массаж, и вот этот козлик целый вечер ему спину гладит. И привык он уже к Самовару. Тот его и по заду, как бабу, хлопнет, и поцелует. Словом, пацан уже не переломе. А тут вскорости получечка подошла, первая лесная после весны. Ну в бараках загудели мужики, кипяток с баранками пьют, с конфетами, папиросы пшеничные курят. И блатные тоже, общак собрали и повело — только карты шелестят. Шурика на стреме поставили у барака: с получки надзор часто по баракам шастал — знают, что в карты играют, и поймать охота. А уж как припозднилось, блатные ханжи заварили. Ох, и холера эта ханжа. Ту траву, что от астмы курят, они у лепилы-зэка в санчасти доставали. Если ее, как чифир, заварить, то два глотка хватишь и полдня дурной ходить будешь. Нет, не то, что косой, как от водки, а просто дурной делаешься. Ну может, есть там хмельного трохи, а так — зараза. Теперь то ее не видать у хозяина, а тогда в ходу была. Ну вот значит, после игры они наглотались этой ханжи и давай хлестаться: кто как на воле жил-воровал. И хлещутся друг перед другом, ниже тыщи никто разговору не ведет. Другого послушаешь, такой делец, как миллионер на свободе жил, а посмотреть на него и сразу видать, крах-крахом, и слаще моркови в жизни не пробовал.

Ну побухтели они так и расползлись. Отбой-то давно был, а в бараке еще свет не гасили, и мужики почти никто не спит. С получки всегда так.

Остались, значит, Самовар с Шуриком одни. Ну Самовар и давай кантовать его. Сыграем, дескать, Шурик, с тобой. Я тебе несколько рубликов проиграю, а ты мне — массаж или волосы. А это бывало на командировке: кто-нибудь проиграет волосы, ему парикмахер по балде машинкой проведет, и вот он ходит с проплешиной. Вокруг-то волос на палец, а посередине шкура голая, так и ходит до стрижки общей. Но это мужики больше играли для смеха. От скуки чего не сделаешь. Ну вот Самовар, значит, кантует Шурика. У нас на нарах слышно хорошо. А Шурик отнекивается, но так, не очень. Ему, желторотику, и поиграть охота, денег выиграть, и с плешиной по зоне светить не хочется. А Самовар — щучина коварная — по-всякому к нему крадется.

— Ну, говорит, не хочешь волосы, можно на щекотку сыграть, ты же ее не боишься. Да и обманешь ты меня сегодня, я совсем окосел от ханжи, а ты молодой, незаморенный, память богатая, вот и обдерешь меня. Это я уж так с тобой поиграть, за уважение, хочу. Подумаешь, проиграю тебе червонец. Для вора деньги — прах.

Тихо так в бараке, мужики все попадали, я тоже раздевшись лежу. А Костя сидел внизу. Он часто так сидел допоздна один. И ему слышно, как Самовар Шурика дурит. А Шурик клюет на эту мякину.

— Ладно, сыграем, — говорит, — дядя Коля. Только пойду подышу, душно.

— Ну валяй, — говорит Самовар.

Шурик и пошел. Мимо Кости прошел, печку миновал, и видно мне с нар, как его ведет в разные стороны от этой ханжи. А Костя все сидит внизу. Вскорости Шурик вернулся, потравил, верно, отдышался. Проходит мимо нас, и слышу, Костя его тормозит:

— Слушай, — говорит, — тебе сегодня не стоит в карты играть. Иди-ка ты ложись вон на мое место, а то знаешь, по такому обалдению чего не случается, — тихо, так говорит Костя, а мне с нар все слышно. Я и думаю, ну чего он этого козла учит, у него же на лбу написано дунькой быть. Ну, а Шурик этот уж к тому времени знал, как с Костей можно, а как нельзя разговаривать, — это на зоне быстро узнается. Так он уж с почтением ответил так:

— У меня же свое место есть.

— А ты лучше на мое ложись, а я где-нибудь пристроюсь. И в карты сегодня играть не надо. Понял?

— А что будет? Чего ты пугаешь?

— Да кто тебя пугает? — Костя говорит. — Я сам боюсь.

— Ну, а я не боюсь, — Шурик отвечает.

— Смотри, в третью полуземлянку попадешь, тогда уже поздно бояться станет.

А этот козлик обиделся и опять — хамить:

— Да отвали ты, — говорит, — в гробу я таких учителей видал, — и подался к Самовару в угол, чего-то стал ему бухтеть. А тот как подскочет к Косте, как заорет:

— Ты что! Ты мне пацана не порть! Добьешься, что тебе ребра повынут! — так он орал, гад, что все работяги попросыпались, но, конечно, виду не подают. А Костя негромко Самовару говорит:

— Ты не кричи, работяг будишь. Им завтра лес пилить. И чухай к себе на нары, а то надоест мне смотреть на твое мурло и я тебе, гадюке, как двину по соплям. Иди-иди, не искушай меня без нужды.

Ну Самовар и отвалил, по рылу-то получать неохота, а у Кости не заржавеет. Работяги как лежали, так и лежат, чисто покойники. Костя разделся, залег. А меня что-то начало трясти, ну прямо зуб на зуб не попадает. Я ведь давно псих. Все уже заснули, а я все лежу, зубами, как пес, клацаю. И слышно мне издали, как Самовар с Шуриком играют. Там все: «Руб по кушу… Дели, подрезай».

Голос Шурика все глуше от ханжи. А Самовар его подхваливает, старая паскуда. Шурик выигрывает, радуется, желторотик. Я засыпал, а он уже голой задницей на нарах светил — все у него Самовар выиграл. И слышу я сквозь сон их разговор.

— Что, еще играем? — Самовар спрашивает.

— Мне уже ставить нечего, — чуть не плачет Шурик. — Как же я завтра на развод пойду?

— А ты отыграйся, — скрипит Самовар, — поставь натуру. У тебя на тыщу рублей игры, у меня на двести.

— Что ты, дядя Коля, я же не педераст, — уже еле Шурик языком ворочает.

— Ты вор в законе, а вору рисковать положено. Рискнешь — отыграешься. А так завтра будешь, как последний хмырь, газетой обернувшись, лежать.

Ну, тут я заснул, или уши у меня по-фраерски отключились. Ведь фраер-то, чего не хочет слышать, никогда не услышит.

Да, так значит…

Ну, утром — подъем… Я проснулся и будто меня всю ночь палками дубасили. Фраера у рукомойника толпятся. Костя уже умывшись — он рано вставал. Тут и Шурик с нар соскочил. Рожа опухла, качает его еще от ханжи. И он сразу — к бачку, воду пить. Взял кружку, а Самовар как подлетит к нему в одних кальсонах и — в рыло.

— Я тебе, козел вонючий, вязы повыверну! Гоните его, работяги, из барака. Он педераст, — кричит. И снова — Шурику: — Чтобы ты, дешевка, общаковой посуды не касалась, поняла, помойка? Чтоб сегодня же в третью полуземлянку шел, не хрен с работягами в бараке жить.

Ну фраера сбились в кучу, молчат. Шурик стоит, дрожит, из носу — юшка. А потом заплакал. И тут мне Костя на глаза попался. Смотрю, лицо белое, губы прикусил, а глаз не видать — щелки одни. Ну я подлетел к нему, давай отвод устраивать — завтракать там, то да се. Удержал вроде. Но он целый день молчал в лесу, и вечером в бараке даже не жрал, когда с делянки приехали. А ночью растолкал меня и спрашивает:

— Ты мне, кирюха, поможешь? Мне все равно с Самоваром на одной земле не жить. Или я, или он.

Что ж я ему мог сказать? Согласился, конечно, и не спрашивал, чего он замыслил, хоть и муторно было.

А на другой день в лесу у нас с Федей разговор был. Обед только слопали, сидели покуривали. Костя и говорит:

— А я все же Самовару не спущу за Шурика.

— А что ты с ним сделаешь? — Федя спрашивает.

— То же, что и он с Шуриком.

— Сам? Тоже наклонности к этому делу объявились? — смеется Федя.

— Сам не сам, а сделаю. Найду любителя.

— Думаешь, от этого Шурику легче станет?

— Да хрен с ним, с Шуриком, — Костя говорит, — ему на роду написано козлом быть. Но есть тут такое, чего безнаказанным оставлять нельзя. Иначе мы все — не люди.

— Ишь ты, божьи функции беспокоят. Воздам вам за грехи ваши.

— Да ладно тебе кривляться. Ты лучше скажи, могу на тебя рассчитывать?

Федя призадумался, а потом спрашивает:

— Ты понимаешь, что это уже озверение?

— Нет, Федя, не то. Я себя уважать хочу.

Ну поговорили они так, и вижу, что напоперек у них получается. Федя нахмурился, глаза воротит, а Костя завелся, белый весь стал. Думаю, ну, сейчас он чего-нибудь лишнее скажет Феде, и будут в контрах жить. А это ведь самое поганое дело, когда два путных мужика на зоне в контрах. Для блатных это мед. Ну я и давай их отводить.

— Душа с него вон, — говорю, — с этого Самовара. Подпасем где-нибудь в углу и удавим.

Я-то уж, пока корешевал с Костей, раздухарился. Годиком-то раньше, не то бы сказать, во сне бы увидал — испугался. Вот сказал я это, а не в цвет. Вроде еще керосину подлил. Потому что Костя опять попер на Федю.

— Ну что, — говорит, — поможешь?

А Федя ему буровит:

— Это тебе для самоуважения нужно, а я себя и так уважаю. По-моему, лишить Самовара девственности не велик подвиг.

— А тебе великих подвигов охота? — злится Костя.

— Да нет. Просто целесообразности.

— Жаль, очень жаль, — Костя отвечает. — Знаешь, стареть я стал. От этого всего боюсь. Боюсь, что до конца срока не доживу.

Федя как начал гоготать:

— Чудак ты, — говорит, — Костя. Знаешь до званки, а ребенок. А может, ты специально прикидываешься? — спросил так зло и долго на Костю смотрел.

— Лучше быть ребенком, чем ничтожеством.

— Как же ты, такой совестливый честняга, по хулиганке сел? Прости, что здешний этикет нарушаю. Можешь не отвечать, но я бы хотел знать. Вот когда знаешь всех людей на пароходе, оно как-то спокойнее, надежнее, хотя и ничего не дает.

— Тем более, что пароход плывет не туда и не ты капитан, — смеется Костя.

— У пароходов есть такое свойство — приходить к земле. К обитаемой, потому что других уже нет. А вообще, можешь и не рассказывать, — Федя ему отвечает.

Ну, Костя замялся, видно, неохота ему всю тягомотину ворошить. Сами знаете, тошно вспоминать. Но все же рассказал. А получилось так, что без него его женили. Парень он был небитый тогда еще, работал в геологическом научном институте. Степень кандидатская была… Все по экспедициям — Север, тайга. Короче, наступил на хвост кому-то из начальства. Там тоже начальство своих подымало, не своих гнуло. А те-то, свои, дела не делали, деньги получали. И вот Костя и его кореша на собрании доказали, что один из тех — чернушник. Провалили его докторство. Начальство и поперло на них, а этому, своему, помогли. А Костя с корешами в Москву написал, в академию, чтоб разобрались. Ну и пошла война, житья этим хлопцам не стало на работе. Кто послабже, сосмыгнул. Они-то парни башковитые, работу себе находили. А Костя по настырности оставался, хотя ему другое место предлагали, еще лучше этого, а он все хотел правду доказать. И пришла телеграмма из Москвы, что вылетает комиссия и разберется. И сразу весь кипеж притих, начальство улыбаться стало, перестали Костю дергать. А он уж зарадовался, что свое докажет и корешей, которых съели, вернет. А не тут-то было. Дня за три до комиссии подходит к нему один мужик, который ни нашим ни вашим, и зовет пива попить, потому что он воблы достал. А пивной ларек у них рядом, в переулочке, был. Ну вот, выскочили Костя с этим фраером в обед. У ларька всего три или четыре рыла стояли. Стали пить, и вдруг кто-то Косте из этих ханыг как заедет в рожу. Ну он кружку поставил, хотел оборотку дать, а ему сзади — по кумполу. Свалили и канителили, пока памярки не отшибли. Очухался он уже в мелодии. Там, около ларька, юрист какой-то нарисовался, он акт составил, свидетелей вписал. И выходило так, что Костя один всех этих ханыг отметелил, потому что косой был в дугу. Ну Костя давай своего напарника требовать, который пиво его позвал пить. А тот прямо на очной ставке слово в слово акт этого юриста повторил. Плел на Костю, шакал, пятерик и улыбался в глаза. Словом, подделали парню козью морду. Ну, а когда комиссия прилетела из Москвы, то уж начальству было чем отбиваться. Дескать, одних уволили, а главный правдоискатель в капезе сидит, уголовник. И судили Костю, дали пятеру по семьдесят четвертой, и — не пыли дорога.

Да…

Рассказал это Костя, тут в аккурат и обед кончился, и пошли мы снова пилить. Он валит, я кряжую. А думки все о нем. Понял я тогда, откуда в нем дерзость эта. Мне б такую рожу подделали, я бы тоже озверел. И жаль мне его стало. Думаю, за что такой хлопец кару принимает. Ведь умный, полезный мужик — не то что мы, отрицаловка. И как-то тогда еще понял я сразу, что не жилец он на свете. С такой душой не прожить, либо его кто-то кончит, либо он сам себя. Но все же я от него не отступился. Не мог. А понимал, что только горя наживу. Но так уж — пищал, но лез.

И Самовара мы вместе согнули. Дело прошлое, срамное, конечно, учудили, но я не жалею, такую гадину только так и уничтожать, чтоб другие не зарождались. Да, стремное было дело, но веселое, ей-богу, потешили души.

Был у нас на зоне нацмен один, Тарзаном его дразнили. Ох, и здоровый. Сапоги у него — сорок девятый размер, и пайку ему двойную давали. Если первый раз его увидишь — коленки трясутся от страха, такая дурмашина. У хозяина он давно был. Там, у себя в горах, нечаянно зашиб кого-то, ну и сунули ему на всю катушку. Сначала он в малолетках отбывал, а потом его на общак кинули. Вот бог сделал такого, а ума не дал. Он с дурцой был, этот Тарзан, но тихий, молчаливый, да еще глуховатый; каких-то у него шариков в башке не хватало. Его из-за этого и в лес не посылали, боялись, что задавит лесиной. Ну и работал он дровоколом при кухне. Колун пудовый, я таким мог только два раза махнуть и садился. А ему кряжей из лесу куба четыре навезут, он их на попа поставит все и пойдет махать колуном, только стук стоит. И так целый день машет и не собьется ни разу, все так неторопливо, но без осечки, как машина; его за это еще и звали дурмашиной. Просто страшная дубина какая-то. Лесинки сантиметров на пятнадцать толщины об голову переламывал за две миски каши. Бывало ему мужики собирали, чтобы потешиться. Если на кухне ведро баланды оставалось, он его через бортик, как стакан воды, заглатывал.

Ну вот, этот Тарзан все лазал в третью полуземлянку. А что, попал к хозяину пацаном, бабы никогда не пробовал, да разве для него нашлась бы какая. Вот значит и стал он любителем этих дунек. Костя и решил его уговорить. Уж не знаю, как он его раскантовал. Тарзан этот тихий, но упрямый был. Но уговорил. По-моему, он ему на всю получку шоколадных конфет купил. Это уж в следующую получку после Шурика было.

Ну перед тем как это сделать, пошли к Феде еще раз. И опять разговор вышел промеж ними. Федя сразу сказал, что он на такое не подписывается, но если шум получится, то чтобы мы с Костей к нему в барак пробивались, тут мужики не выдадут блатным. А потом спрашивает у Кости:

— Ты вообще-то понимаешь, что не лучше Самовара?

— Нет, не понимаю. Мне главное, чтобы Самовар уже никогда не пыхтел, — Костя отвечает.

— Да, — Федя говорит, — если я тебе случайно на хвост соли насыплю, то ты и меня убивать будешь. Что, разве не так? Ты думал, как на свободу выйдешь? Ведь срок-то любой проходит, и твой тоже.

Тут Костя ослаб как-то.

— Не знаю, — говорит, — не думал. Я предпочитаю здесь чувствовать себя человеком, чем затаиться до лучших времен.

А Федя стал такой грустный, и говорит:

— Да пойми ты, Костяша, не в этом человек. Ты не за Шурика, а за свою гордость. А сам ты слабак. Волк, он всегда слабее человека, хоть и сожрать может. Слабак! Сходи в санчасть, там тебе укольчик глюкозы сделают, подсластят кровь. В тепле отогреешься, перед бабой покрасуешься. Вот, мол, смотри, какой я гордый и обиженный. Ты ведь любишь, когда жалеют. Ты только других ни во что не ставишь.

Костя как вскочит, хотел что-то сказать, но посмотрел на Федю, глаза спрятал и — ходом из барака.

Весь день он ни слова не сказал, похудел даже. А пришли с работы, спросил:

— Ну, не передумал?

Я и пошел с ним, хоть душа и не лежала.

Пришли мы в сушилку, где шмотки вальщиков сушили. Маленькая такая темная будка; печь под сеткой и крюки, на которые мотки вешают. А сушила был такой дед Славка. Я раньше и не видел его на зоне. Знал, что есть такой сушила. Он так и тырился в этой сушилке, и тихий был старик. А тут пришли, и он навстречу тигром, глаза яростные. «Ну где, говорит, эта паскуда?» Мне и ни к чему раньше-то было — старик на зоне за полчеловека идет, а у него вон какая ненависть старая.

Тут и Тарзан пришел, всю сушилку сразу занял. Лампочка тусклая — своих рук не видишь, а он ворочается, бугаина, сопит. Ей-богу, плечом печку заденет и порушит. Ох, и страшна машина, но рожа испуганная. Ну стал Костя его успокаивать: не пускай, дескать, пузыри, я за все отвечаю. Потом покурили вместе, Костя и говорит:

— Ну, гасите свет. А я пойду, старшего блатного стакан водочки приглашу выпить с фраерами, за уважение, — усмехнулся так криво и ушел.

Погасили мы лампу и сидим, молчим. И муторно мне стало, так бы и сосмыгнул подальше. Тихо, вся сушилка шмотьем потным воняет, дымом. Я еще подумал, как это дед живет здесь? Я бы дня не выдержал, задохся.

Ну, слышу, идут. Пластины скрипят на подходе.

Открылась дверь и входит Костя, а Самовар — позади, сгорбился. Костя у двери тормознулся, пропустил его и сразу — за глотку, пригнул, голову под мышку зажал. Этот змей и пикнуть не успел. Я к двери подвалил на всякий случай, а дед ножом ему штаны располосовал. Ну, а Тарзан свое дело туго знал. Самовар только задергался. Потом Костя его отпустил, а мы снова в темноте затырились. А Костя ему говорит:

— Что, шакал, похмелился? На, закуси. — И как двинет ему в нюх, так Самовара и вынесло из сушилки. Мне из темноты хорошо видать было, как он кувыркнулся, а портки разрезанные в ногах запутались.

Костя вышел из сушилки и подался. Самовар так и не встал, пополз на карачках. Ну, мы втихаря разбежались с Тарзаном. Я сразу — в барак к Феде, думал, Костя там. Прибегаю, а он сидит на нарах у Феди, зубоскалит с мужиками, как ничего и не бывало. А меня колотун колотит.

Мужиков в бараке много, день-то хмурый, на пятачок никого не волокет. И блатные все тут, сидят кучкой в своем краю. Ну мне еще хуже, чем в сушилке, стало.

И тут Самовар заваливается, рожа разбита, глаз не видит, щека в грязи, штаны двумя руками держит. И с порога он сразу завыл шакалом: «Воры, меня изнасиловали».

И сразу весь базар затих. А Костя в проход вышел, поглядел на Самовара и как засмеется. Все молчат, а он заливается. Потом сел на скамейку у печи и лицо закрыл. А Самовар заплакал.

— Воры, это он меня… Зазвал в сушилку похмелиться, — плачет Самовар, и натурально так плачет, стерва, как пацан.

Костя голову поднял и говорит:

— Вот я тебя и похмелил, долго помнить будешь.

Тут воры повскакали — и к печи. Костя схватил скамейку, как двинет — их сразу человека три упало. И тут Федя крикнул:

— Мужики! Бей их, гадов! Кончилась ихняя власть!

И пошло гулять. Кто с доской от нар, кто с поленом. Много зла у работяг накопилось. Видел я, как два старика изловили Цыгана за руки за ноги, как хряпнули об печку горбом, так он даже не охнул. Словом, побоище то еще вышло. Кто успел из этих гадов спастись, те в запретку выскочили, а остальных работяги волоком тащили до вахты и, как дрова, навалили штабелем. И ничего, никого не судили. Нечем крыть было. Все-таки начальство понимало, что к чему.

И стала наша командировка мужицкой. Никаких блатных — равенство и братство. Вот оттуда я и освободился, добил тот срок…

Да, дерзкий был мужик. Мы еще много лесу с ним повалили и много я от него поднахватался… А жизнь отдал за так. Слабинка душу доняла.

Уже после этого шумка с блатными полгода прошло, и засвистела по командировке параша, что какая-то комиссия работает, актирует будто тебецешников, калек всяких на волю выгоняет…

Да… Ну и не знаю, то ли врачиха ему какой бяки дала, то ли сам раздобыл и принял. Короче, стал он кровью харкать. Но держался хорошо, никто ничего не замечал, только я. Но я в это дело не лез — всякий своим умом живет. Сказал я ему раз, а он меня одернул, я и понял, что нечего ворошить. Раз он так захотел — уже не отговоришь. Ну вот, однажды ночью его и прихватило: ручьем кровь пошла, а кашель такой, что из горла куски вылетали. Вывел я его на воздух, он все хрипел:

— На волю. На волю.

Посадил у барака на завалину. Его от кашля всего дергает, кровь хлещет. Я — на вахту, поднял шум. Пока обратно бежал вместе с надзором, Костя уже кончился…

Да… Бездарно отдал жизнь человек.

Мы с Федей акт на него подписывали, нас старший надзор позвал. Я смотрю, у Феди глаза мокрые, да и сам-то… чего говорить… Так, значит, и пропал мужик. Только бумага. Знаете, как тогда писалось? «Труп погребен в сосновом гробу, в новом нательном белье, на левой ноге снабжен фанерной биркой с указанием фамилии, статьи и срока».

Мы в делянке с Федей крест ему поставили из березки. Может, так ему легче лежать будет. А кладбище на той командировке худое было, место низкое, весной заливало.

Да… Больше я не встречал в жизни таких мужиков. Дерзила, гордый. Около него люди распрямлялись. Но, дело прошлое, он все равно не жилец был. Нет. Сам дерзкий, жестокий, а душа нежная… Ну, да пухом ему земля.

Content

Мусаханов Валерий Яковлевич Нежность

Валерий Мусаханов Нежность История, рассказанная у костра