Хазин Александр Абрамович

Возвращение Онегина

Почему мы начали знакомство современного читателя с писателем и человеком Александром Хазиным не с «Возвращения Онегина»? Нам прежде всего хотелось удалить его творчество от тех оскорблений и ярлыков, которыми на протяжении многих лет сопровождалось обязательное «изучение» «сокращенной и обобщенной стенограммы докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде». «Некий Хазин» — сказал тогда о нем главный политрук страны, а сам писатель не раз потом с грустной улыбкой говорил: «Я — человек из постановления…»

Вот поэтому лучше, чтобы читатель узнал о его литературной работе по роману «И. О.», который выходит сейчас в ленинградском отделении издательства «Советский писатель», по любимой им небольшой поэме «Акулина» («рассказу», как ее называл автор), а о некоторых страницах его биографии — из очерка («Аврора» № 3 — 1988).

Сейчас настал (наверное, Вы правы!) черед и «Возвращения Онегина». Мы печатаем это произведение по авторскому экземпляру, сохранившемуся у сына писателя — Михаила Александровича Хазина. Оно было опубликовано с сокращениями в десятом номере журнала «Ленинград» за 1946 год тиражом всего лишь 25 тысяч экземпляров.

Особо обращаем внимание читателя: строфы, которые мы не сопровождаем цифрами в скобках, набранными жирным шрифтом, в журнале «Ленинград» не появились. Может быть, для того времени — правильно: редакция поберегла своего автора…

Напомню и о том обстоятельстве, что десятый номер «Ленинграда», учитывая тяжкую судьбу журнала, мало где сохранился. Мне дал его ленинградский инженер, любитель и ценитель литературы Игорь Михайлович Красников. Спасибо ему.

Эдуард Шевелев

P. S. А молодым читателям будет, должно быть, любопытно прочитать, что произносилось «т. Ждановым» насчет хазинского «Онегина»: «Непонятно, почему ленинградцы допускают, чтобы с публичной трибуны (? — Э. Ш.) шельмовали Ленинград, как это делает Хазин? Ведь смысл всей этой так называемой литературной «пародии» заключается не в пустом зубоскальстве по поводу приключений, случившихся с Онегиным, оказавшимся (как хорошо, когда никто не наблюдает за стилем — «случившихся», «оказавшимся» — можно выйти в писатели. — Э. Ш.) в современном Ленинграде. Смысл пасквиля, сочиненного Хазиным, заключается в том, что он (пасквиль? — Э. Ш.) пытается сравнивать наш современный Ленинград с Петербургом пушкинской поры и доказывать, что наш век хуже века Онегина. Приглядитесь хотя бы к некоторым строчкам этой «пародии». Все в нашем современном Ленинграде автору не нравится. Он злопыхательствует, возводит клевету на советских людей, на Ленинград. То ли дело век Онегина — золотой век, по мнению Хазина. Теперь не то, — появился жилотдел, карточки, пропуска. Девушки, те неземные эфирные создания, которыми раньше восхищался Онегин, стали теперь регулировщиками уличного движения, ремонтируют ленинградские дома и т. д. и т. п.» (ОГИЗ, Госполитиздат, 1946, с. 19–20).

А теперь подумаем, в чем разница между словами «клевета», «пасквиль», «зубоскальство» и словом «правда»? Видимо, в том, кто их произносит и что при сем подразумевает.

Убедиться в этом можно, прочитав сочинение Александра Хазина, опубликованное в № 10 журнала «Ленинград» за 1946 год.

Александр Хазин

Возвращение Онегина

Глава одиннадцатая

1.

Уходят дни, минуют сроки,

Друзья, но и сейчас опять

Бывает пушкинские строки

Приятно нам перечитать.

И вот, как будто из тумана,

К нам сходит со страниц

романа

Онегин — друг наш молодой.

Давай, читатель, мы с тобой

Пойдем туда, куда Евгений

Нас вдруг незримо поведет;

Прими, читатель, этот плод

Ума холодных наблюдений

И сердца горестных замет,

Как некогда сказал поэт.

2 (1).

Перед Онегиным, как прежде,

Из шума утренних забот

В суровой каменной одежде

Знакомый город предстает.

Идет Евгений пораженный,

А Ленинград неугомонный

Уже приветствует его,

Младого друга своего.

Вот сад, где юностью

мятежной

Бродил Онегин. Вот едва

Шумит державная Нева,

Бия волной в гранит

прибрежный,

И вновь сверкает без чехла

Адмиралтейская игла.

3.

Приятен нашему герою

Былой отечественный дым.

Блистая золотой главою,

Стоит Исакий перед ним.

Вот он — тот уголок

заветный,

Где снова вздыблен

Всадник Медный,

Где в окруженьи нянь и мам

Гуляют дети по утрам,

Где неба синего сиянье,

Где воздух радостен и чист,

И где восторженный турист

Назначит девушке свиданье —

И пишет на скале углем:

«Здесь были с Катей мы

вдвоем».

4 (2).

У друга нашего немало

Забот и неотложных дел,

Но, как положено, сначала

Идет Онегин в Жилотдел.

О, здесь моя бессильна лира,

Здесь музы требуют Шекспира,

И я там был, и я страдал,

И я там горя похлебал.

Вот он стоит с надеждой

зыбкой,

Наивный пушкинский чудак,

Его же вопрошают так

С весьма сочувственной

улыбкой:

— Где вызов ваш и где наряд?

Как вы попали в Ленинград?

5 (3).

Затем вопрос поставлен

твердо:

— Где проживали раньше вы?

Онегин отвечает гордо:

— Родился на берегах Невы.

— В каком прописаны вы

доме?

— Описан я в четвертом томе,

И, описав меня, поэт

Не дал мне справки…

— Справки нет?! —

Спросил уныло голос женский.

— Тогда помочь не можем вам,

Сегодня вы явились к нам,

А там придет товарищ

Ленский,

Приедет bell-Татиана,

Вас много там, а я одна.

6.

Пока знакомил я, читатель,

Тебя с Онегиным моим,

Устал немного мой приятель.

Мы вновь последуем за ним.

Вот, жаждой истины влекомый,

Наш любознательный знакомый

Идет, безмолвной, в Райсовет,

Чтоб получить на все ответ.

Но там сказали, что зампреда

Не принимает никого,

Что срочно вызвали его,

Что он в Горкоме до обеда,

Затем уходит в Исполком,

Затем куда-то там потом.

7.

О, вы, ответственные лица,

Куда вы мчитесь впопыхах

И почему вам не сидится

На ваших собственных местах?

С утра пришедший за ответом,

Стоит пред хладным кабинетом

Проситель бедный, но, увы,

Уже ушли куда-то вы.

И посетитель огорченный

Опять придёт к исходу дня,

Но вновь, спокойствие храня,

Сидит начальник —

кот ученый,

Забыв, что ждут его кругом;

Златая цепь на дубе том.

8.

Идет Онегин, наблюдая,

По древним улицам своим;

Вот незнакомка молодая

Вдруг промелькнула перед ним

И, как суровых дней

соратник,

На ней великолепный ватник

С оборкой нежною из лент —

Парижской моды конкурент.

На нем цветы и финтифлюшки,

Четыре складки впереди,

А на спине и на груди

Опять узоры, сборки, рюшки,

А в дополненье на весу

Несет красавица лису.

9 (4).

Кругом шумит, кипит работа,

А город выкрашен и нов.

И рвут поводья кони Клодта,

Как будто вспомнив дни боев.

Свернул Онегин на Литейный,

И вдруг восторг благоговейный

На миг остановил его.

Мой долг сказать вам отчего.

Он не Венеры Медицейской

Увидел вдруг прекрасный

взор,

Нет, на него глядя в упор,

Девица в форме милицейской

Стоит совсем невдалеке

С волшебной палочкой в руке.

10 (5).

И, регулируя движенье,

Глядит на пеших с высоты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

То ручкой вдруг о ручку

хлопнет,

То вдруг изящной ножкой

топнет,

То, сделав плавный оборот,

Как лебедь, мимо проплывет.

Вот с целым ворохом

бумажным

Бежит студент, едва дыша,

Вот по бульвару, не спеша,

Идет стекольщик с видом

важным,

Как будто он уже давно

В Европу застеклил окно.

11 (6).

Пока меня унес куда-то

Мой легкомысленный Пегас,

Онегин бродит. Бледноватый

Туманный день уже погас,

А у бедняги в Ленинграде

Нет ни его друзей, ни дяди,

Семейство Лариных, Трике

Еще в Ташкенте, вдалеке.

Из всех он здесь один

остался;

Уже вечерняя пора,

А, выйдя из дому с утра,

Наш бедный друг

проголодался.

Но что же делать, если он

Еще нигде не «прикреплен»?

12 (7).

В трамвай садится наш

Евгений.

О, бедный, милый человек!

Не знал таких передвижений

Его непросвещенный век.

Судьба Евгения хранила

Ему лишь ногу отдавило

И только раз, толкнув

в живот,

Ему сказали: «Идиот!»

Он, вспомнив древние порядки,

Решил дуэлью кончить спор,

Полез в карман…

Но кто-то спер

Уже давно его перчатки;

За неименьем таковых

Смолчал Евгений и притих.

13.

Он из трамвая вышел сразу

И только тихо про себя

Сказал излюбленную фразу:

«Когда же черт возьмет тебя».

И, полон разных треволнений,

Спешит голодный наш Евгений

Туда, где есть любой товар,

Короче — едет на базар.

А там… О милый старый

Гоголь,

Где мне таланта столько

взять:

Все это сразу описать

Для моего пера —

не много ль?

Благослави меня, Парнас,

Но я берусь за сей рассказ.

14.

Лишь небо станет розоватым,

Шумят молочные ряды

(Хотя не столько молока там,

Сколь самой будничной воды).

Там целый мир сыров

душистых,

Тушенки в банках золотистых

Там рыбы с дымной чешуей

Блестят балтической волной.

А утки чуть еще трепещут,

Купаясь в собственном жиру,

На зависть моему перу

Их золотые перья блещут,

А в глубине идет подряд

Кабаньих туш кровавый ряд.

15.

Шумит, гремит колхозный

рынок,

Душе приятна суета

И цен смертельный поединок,

И нравов наших простота.

Но вот, нарушив строй веселый,

Походкой медленной, тяжелой,

Душой подлец, одеждой франт,

Идет по рынку спекулянт.

Вот перед нами пантомима —

Украли чей-то чемодан,

А чуть подальше хулиган

Кого-то молча бьет… А мимо.

Явив спокойствия пример,

Проходит милиционер,

16.

Но, право, хватит отступлений,

Сюжет продолжить нам пора.

Итак, мы знаем, что Евгений

Сегодня с самого утра

Идет по улицам, скучая,

Знакомых старых не встречая,

Но вскоре, позабыв свой сплин,

Он входит в хлебный магазин,

Весьма упитанная дама

Ему насущный хлеб дает,

Но, как всегда, недодает

Примерно четверть килограмма.

И, честь торговую поправ,

Ее благославляет зав.

17.

Онегин дальше путь направил

И думал, выйдя за порог:

«Мой дядя самых честных

правил,

Он тут работать бы не смог»…

Как часто, с жадностью внимая

Красивым клятвам краснобая,

Мы знаем, что в душе он плут,

Что ждут его тюрьма иль суд,

Что он ворует, окаянный,

И ловко сам уходит в тень…

Нет, верю я — настанет день

Благославенный и желанный,

Когда в кругу своем родном

Мы лишь с улыбкой помянем

18.

Все тех, кто нам мешал

когда-то

Нечистой совестью своей,

Кто нас любил любовью

«блата»,

А может быть, еще нежней.

Читатель, я пишу ретиво

И ты, конечно, справедливо

Задашь и мне вопрос о том,

Как сам боролся я со злом.

Иль я, собрав и гнев и волю,

Об этом жаловался в суд,

Иль, приложив упорный труд,

Писал Советскому контролю,

Иль, как писатель, не зевал

И письма в прессу посылал.

19.

Я им пишу, — чего же боле,

Что я могу еще сказать,

А плуты многие на воле,

А блат встречается опять —

И я брожу, как мой Евгений,

В суетном мире учреждений,

Слагаю горькие стихи,

Простите мне мои грехи.

И я уйду от жизни бурной,

И мой погаснет острый взор,

Но ты придешь ли, прокурор,

Пролить слезу над ранней

урной?

Желанный друг, сердечный

друг,

Еще работа есть вокруг.

20.

Мы все учились понемногу,

Чему-нибудь и как-нибудь,

Искали честную дорогу,

Прямой, ведущий к цели путь,

Мы избегали низкой лести,

Мы знали все, что делом чести

И делом славы стал наш труд;

Но среди нас еще живут

Враги Закона и Указа…

…

У нас позорно до сих пор

В ходу излюбленная фраза:

— Ну, что ж поделаешь —

война…

Хоть и закончилась она.

21.

Спешит скорее мой Евгений

Увидеть старый милый дом,

Где он в тиши уединений

Когда-то жил,

О сколько в нем

Найдет наш друг

воспоминаний,

Надежд далеких, упований…

Онегин входит в кабинет

(Его уж описал поэт).

Наш друг, смущенный

переменой,

Здесь ничего не узнает.

Какой фантазии полет

В союзе с мыслью совершенной,

Какие ткани и шелка,

Какая роспись потолка!

22.

Полы, покрытые коврами,

Картины в старом серебре

И отраженный зеркалами

Хрусталь на желтом янтаре,

Диваны, кресла и серванты,

Изданий древних фолианты,

Фарфор саксонский, баккара —

Утеха царского двора.

Решил взволнованный Евгений:

«Живет здесь крупный феодал».

Приятель блудный наш не знал,

Кто был жильцом сиих

владений…

Владелец этих всех хором —

Товарищ Тюлькин, управдом.

23 (8).

Идет широкими шагами

Онегин дальше. Вот вдали

Легко вздымаясь над волнами,

Идут к причалу корабли.

И тридцать витязей

прекрасных

Чредой из вод выходят ясных

И с ними (новый вариант)

Выходит старший лейтенант.

Уже цветут деревья скверов,

Шум у Гостиного двора,

Спешит и мчится детвора

В Дворец советских пионеров

И, как взлетевший вверх Амур,

Висит под крышей штукатур.

24 (9).

Евгений слышит голос нежный,

Когда-то волновавший кровь,

Быть может, вдруг в душе

мятежной

Былая вспыхнула любовь.

Друзья, мне радостно

и больно,

Мое перо дрожит невольно,

Онегин видит в вышине

Свою Татьяну на окне.

С утра в домашней

спецодежде,

Она ведро и кисть берет

И красит стены, и поет:

«Пускай погибну я, но прежде

Я дом свой выкрасить должна,

Привычка свыше нам дана».

25 (10).

Свернув от Невского направо,

Идет Онегин дальше. Вдруг…

— Не Юрий ли Михайлыч?..[1]

Право,

Ах, Юрьев, старый милый друг!

Еще при мне ваш дерзкий

гений

Блистал в театре…

— Да, Евгений.

— Вы сохранились.

— Очень рад.

— Что есть в новинках?

— «Маскарад».

Тут наш Онегин рассмеялся:

— Так изменилось все кругом

В краю советском, молодом,

Но вот репертуар остался,

В театрах молодой страны

Преданья древней старины.

26 (11).

А с современниками горе,

Усвоив правило одно,

Театры все сидят у моря

И ждут Погодина[2] давно.

А если он их вдруг забудет,

Тогда в театрах

«Так и будет»[3],

Как было раньше на сто лет,

Когда Онегин ездил в свет,

Когда, оставив скуку балов

Иль разговоры милых дам,

В партер входил Онегин сам

Иль с кучкой модных театралов.

Смеялся Лидин[4], их сосед,

Когда на сцене был Янет[5].

27 (12).

Идет наш друг, глядит

на Невский…

Не здесь ли ночью у перил

Стоял когда-то Достоевский,

Не здесь ли Гоголь проходил.

Не здесь ли Бородин

печальной

Для берегов отчизны дальной

Музыку нежную слагал,

Спеша куда-нибудь на бал?

Здесь с Пушкиным встречался

Глинка

И мчался Лермонтов младой,

Лениво шел Крылов домой…

Но это все уже старинка —

Известно всем, что Михалков

Намного выше, чем Крылов.

28 (13).

Герой Советского Союза

Идет по Невскому, спешит —

И с одобреньем сам Кутузов

На ордена его глядит.

О, слава, слава Ленинграду!

Прошли мы грозную блокаду,

Сражаясь, веря, для того,

Чтоб быть достойными его.

…

…

…

…

…

…

29.

Всего, что видел мой Евгений,

Пересчитать мне недосуг,

Но в шуме уличных движений

И я с ним повстречался

вдруг,

И мне — скажу вам по

секрету — Поведал друг мой повесть

эту,

А я — таков уж мой удел —

Вам передать ее хотел.

Лишь одного хочу. Проведав,

Что кто-то вдруг меня убил,

Что хладный мрак меня

покрыл,

Вините в том пушкиноведов…

Прости меня, любезный свет,

И вы, друзья, и ты — Поэт.

Публикация Михаила Хазина и Игоря Красикова

1

Юрьев Юрий Михайлович (1872–1948) — народный артист СССР, актер Академического театра драмы имени А. С. Пушкина.

2

Погодин (Стукалов) Николай Федорович (1900–1962) — драматург.

3

Пьеса Константина Михайловича Симонова (1915–1979).

4

Лидин Владимир Германович (1894–1979) — писатель.

5

Янет Николай Яковлевич (1893–1978) — артист и режиссер Ленинградского театра музкомедии.

Content

Хазин Александр Абрамович Возвращение Онегина

Александр Хазин Возвращение Онегина