Чупрасов Владислав

Orchid Vita

1.

Все к тому и шло с самого начала. Мой конфликт с фон Дуцем вызревал долго и мучительно, чтобы в один прекрасный момент разразиться первостатейнейшим скандальцем, в котором я, можно сказать, даже не принимал участие. Меня не удосужились пригласить на педсовет «по делу». Общим решением было постановлено: мои воззрения негативно влияют на рабочий процесс, что автоматически исключает меня из списка людей, которые могут заниматься научной деятельностью. Ну, не больно-то и хотелось. Словом, мне в кабинет торжественно принесли бумагу на подпись — как я и ожидал, это бланк увольнения по собственному желанию.

Траурно-возвышенная процессия, посланная ректором Академии, начиналась победно ухмыляющимся фон Дуцем, и заканчивалась уборщицей, невзлюбившей меня за привычку складывать ноги на кафедру, когда этого никто не видит. Никто, конечно, не видит, но смачные следы дорожной пыли оттирать приходилось именно ей, а уж вывести причинно-следственную связь между следами, появляющимися после моих пар, и моим довольным лицом не было сложным даже для нее. Я с дьявольской улыбкой принял бумагу, прочитал ее, и еще шире растянул губы в улыбке. Победивший фон Дуц поспешил удалиться вместе со своими приспешниками, пока меня не разорвало от непонятного ему довольства. А я, в общем-то, и не был особенно доволен, просто знал, насколько сильно его раздражает все то, чего он не может понять. И сейчас, к примеру, он никак не мог понять, почему я не разозлился, не принялся топать ногами и рвать на кусочки бланк — и тогда, видимо, можно было бы меня уволить уже без собственного желания. Иногда мне казалось, что я понимаю планы своего начальства еще до того, как они появятся в лысых и седых головах. Это не было слишком уж полезно лично для меня, но позволяло выходить сухим из воды, оставляя позади себя барахтающихся проректоров. Да, наверное, за это тоже меня не любили. Я покрутил часами на толстой цепи, глянул на время, и снова убрал их в карман. До конца пары оставался час. Завтра меня на работу уже не ждали (если я, конечно, подпишу бумаги прямо сейчас), так что можно было начать собираться. А что у меня здесь? Книги, бумаги. Все отлично умещается в одну коробку. А все, что осталось, можно попросить кого-нибудь потом занести ко мне домой. Конечно, ситуация эта меня не радовала, но так как была совершенно ожидаема, не очень-то расстроила. Даже фон Дуц, сумевший выжить меня с моего места, как-то разом перестал раздражать. Я уйду, допустим. И пусть кому-то от этого станет легче. Я поднялся из-за стола, скинул последние скрепки в коробку, подхватил ее и вышел в коридор. Скоро должна была начаться последняя пара, и мне обязательно нужно было успеть. Нужная мне аудитория в левом крыле была самой крайней, поэтому я успел. Постучал деликатно в прикрытую дверь, распахнул ее и вошел.

Студенты, наслаждаясь законной переменой, не сразу меня заметили. Я постучал по столу в первом ряду, привлекая к себе внимание.

— Коллеги, — «коллеги» тут же испуганно заозирались и послезали со столов. — Я должен сообщить вам, что до конца семестра доцент фон Дуц не будет читать вам курс «Компаративистики во внутренней политике зарубежных стран», а поскольку замены ему нет, у вас образуется окно, поздравляю. Раздались бурные аплодисменты, и я усмехнулся.

— Кстати, вторая группа. Я увольняюсь, наши семинары отменяются, оценки, которые есть сейчас, сразу пойдут в диплом. Теперь я чувствовал, что меня ненавидят. Отличник по фамилии Фейн выглянул из-за моей коробки, которую я водрузил на стол, чтобы не держать на руках, и ошарашено округлил глаза.

— Но как же мой диплом у вас, сэр? Я перевел на него взгляд, будто бы пытаясь припомнить.

— Ваш диплом давно одобрен и ждет защиты. Мое отсутствие означает лишь, что вы не станете его переписывать в сто тринадцатый раз, Фейн. Всего доброго, коллеги. Я ухватился за свою коробку и вышел. Студенты бросились обсуждать новости, когда за мной еще не успела открыться дверь. А у меня осталось еще одно дело. Я вернулся на кафедру военной истории, сунулся в библиотеку, принялся снимать с полок книги и перебирать их. В книгах мы обычно прятали бумаги, нужные и не очень, и у каждого была своя полка. Моя совершенно опустела, а вот дуцева начинала пустеть только сейчас. Я повертел в руках дарственную на средство передвижения, подумал немного, можно ли из этого извлечь хоть какую-то пользу, не придумал, но свернул и спрятал в карман. После чего принялся возвращать книги на место. Это было до отвратительного мелочно, гадко, и совершенно не красило меня, как взрослого умного человека, что, впрочем, не мешало мне быть совершенно довольным собой. Теперь я сделал все, что собирался, так что позволил себе облокотиться на стол и развернуть бумагу с увольнением по собственному. Я извлек из кармана ручку в литом корпусе, открутил колпачок и поставил размашистую подпись. И, подумав немного, написал расшифровку. А ну как не поймут? В Канцелярии меня, судя по всему, ждали с нетерпением. Девушки, работающие там, оторвались от распития чая и кофе и замерли с не донесенным до ртов овсяным печеньем. У меня создалось такое впечатление, что я недели две назад скоропостижно скончался, а сейчас вдруг явился за справкой о том, что я здесь при жизни работал. Я торжественно возложил бумагу на полупустые кружки, многозначительно улыбнулся, подмигнул Симме с кафедры военного перевода, после чего гордо вышел. А вот так вот: пусть хоть на пену морскую изойдут с любопытства, а я и виду не подам, что что-то случилось. Хотя о нашем конфликте взглядов не знал, пожалуй, только ленивый да глухой. А я просто напросто имел свое мнение по историческому вопросу, который считался уже пять лет как закрытый. За это меня, собственно, и не любили. Зато обожали студенты и аспирантки. Хотя, конечно, вру: аспирантки обожали за другое, но я, естественно, держался в рамках приличий. Я сошел со ступеней главного входа, постоял немного, придерживая коленом коробку, чтобы размять пальцы, накоторым образовался алый след, после чего направился к воротам. Для этого мне нужно было пройти через внутренний дворик, где проходили практические занятия.

Половина окон Академии, образующей вокруг дворика букву «П», была открыта из-за весенней духоты. Я подумал, что жаль, конечно, всегда через два месяца начнутся выпускные экзамены, и я не смогу никому испортить будущее, но ничего не поделаешь: и без меня найдется, кто сможет попортить выпускникам кровь. Я верхними позвонками чувствовал, что ко мне прикованы взгляды из всех окон. Я приосанился, перехватил коробку поудобнее, и шагал по краю газона тяжелым шагом, смачно впечатывая скошенные каблуки сапог в рыхлую сухую землю. Если бы у меня был плащ, а не рубаха, он бы непременно очень пафосно развевался у меня за спиной, это бы произвело дополнительный эффект. Ну, что же, не случилось мне уволиться зимой, ничего не поделаешь. Проходя мимо заведующего кафедрой военных дел, как коршун, наблюдающим за марширующим по небольшому пятачку студентами, я поздоровался. Мы были знакомы и порой проводили вместе долгие зимние вечера. Завкафедры по имени Августа подмигнула мне, напомнила, что я всегда знаю, как ее найти, и попрощалась громким выкриком, к счастью, адресованным не мне:

— И-и-и р-р-р-раз! Сбились, черти! Тридцать кругов с начала!

2.

— Подумать только, награда с повышением, — явно пытаясь донести какую-то мысль, пробормотал Кшиштоф, осторожно продевая под погон витой кончик офицерского шарфа, протягивая его и завязывая у бедра.

Двуцветная лента легла на плечо, как влитая, а бахрома осталась болтаться внизу. — Портупею цепляем?

— Какую еще портупею, Шиш? Ты думаешь вообще? — раздраженно отозвался мужчина, чуть отставляя плечо, то, на котором шарф не лежал. — Ты парадную форму вообще когда-нибудь видел?

— Офицерскую — только раз, — отозвался Кшиштоф, цепляя на узел шарфа мощную серебряную бляху с изображением крылатого льва, гербом страны. Он отошел, заложив руки за спину, потом вернулся, чтобы смахнуть с левого плеча, не обремененного шарфом, невидимую пылинку.

— Ты с ума сошел?! — зашипел мужчина, кладя ладонь на свое плечо и чуть сжимая. Он зло прищурился, в то время как Кшиштоф изо всех сил пытался изобразить смущение и покорность судьбе. Это у него не очень выходило.

— Простите, капитан.

— Он у нас теперь майор, Кшиштоф, высшее начальство. С тылу не заходи — лягнет, — комната была проходная, поэтому ничего удивительного, что в одну дверь протиснулась высокая, немолодая уже женщина в женском мундире с прегенеральским пышным эполетом на одном плече. Седина уже тронула ее темные волосы, убранные в высокую прическу. Не удержавшись, майор улыбнулся. В последний раз он видел полковника (тогда еще поручика) Иду Бервиз (ныне — фон Лейн) с такой прической много лет назад, на ее свадьбе. Тогда ее выдавали за не подающего надежд майора фон Лейна, который, стоило ему найти вдохновение в жене, тут же пошел в гору. Теперь он — генерал, а тогдашний младший сержант сегодня празднует свой майорский эполет. Ида фон Лейн была прекрасна хотя бы тем, что как настоящая генеральская жена, ездила с ним по всем гарнизонам, облазила все штабы и была очень хорошим специалистов в области криптографии, одни из немногим: ее выпуск в Академии был последним — потом благополучно скончался последний стоящий преподаватель, самолично препарировавший пару шрифтов, и кафедру закрыли. Для старших офицеров она была чем-то вроде святого образа: некрасивая, но очень обаятельная, она появлялась в самые тяжелые для фронта времена, и даже если бой был проигран, всегда умудрялась ободрять понурых служак. Хотя, конечно, не обязана была этого делать.

— Я еще не майор ближайшие десять минут.

— Не скромничайте, майор Саарт, и катитесь уже в главный зал, вас там ждут, — Ида усмехнулась, похлопала его по здоровому плечу и вышла в ту дверь, из которой пришла. Значит, она просто пришла позвать его, и не собиралась куда-либо еще. Лестно. — Кшиштоф, пойди со мной! Она знала весь свой гарнизон по имени. Или по фамилии, кого уж как чаще зовут. Ординарец кивнул, подхватил на наруч птицу, все это время просидевшую на балке над столом, и вышел следом. Майор Джок Саарт остался один, немного нервно и неуклюже потеребил ленту шарфа, накинутую на плечо, прикоснулся к оставленному для эполета крючку, пригладил волосы, и толкнул иссохшую дверь, ведущую в главный зал. Там его уже ждали. То, что с первого взгляда могло показаться храмом, таковым не являлось. Это было здание местной администрации, размещенной в бывшем монастыре. Тот, в свою очередь, появился здесь благодаря усыпальнице Орла Востока, одного из духов-хранителей острова, в которых, конечно, верили не все, но факт оставался фактом: усыпальница была. В ней лежал саркофаг, а в нем — тело человека, которого крестьяне с восточного берега считали своим покровителем. А уж если им так удобно — пусть себе считают на здоровье. Сам Саарт в Хранителей верил постольку поскольку. Он знал эти легенды наизусть, потому что в детстве очень ими интересовался, запоем читая соответствующую литературу. Но любовь к реализму подсказывала: вряд ли в тот день, когда на остров придет беда, давно почившие герои прошлого поднимутся из своих гробниц и с мечом (луком, алебардой, топором) наперевес станут защищать свою родину. Зал для выступлений администрации и судебных процессов был длинный, как прямая кишка, и установленные у стен ряды скамеек создавали широкий проход. Шагая под внимательными взглядами сослуживцев, майор чувствовал себя невестой, которая спешит к алтарю. Он не спешил, просто переставлял ноги, держа руки по швам — едва зажившая рана в плече отдавалась пульсацией на каждый шаг, отчаянно садня из-за идиота-ординарца. Там, где должен был стоять алтарь и священник, была лишь кафедра, как в Академии, и перед ней стоял генерал с загадочно улыбающейся женой, и его ординарец, держащий закрытую красную коробку. Церемония награждения (а заодно и повышения в звании) началась. Слегка загудели, входя в раж, музыканты. Их на весь гарнизон было от силы человек пять, понадерганных из разных родов войск: два скрипача были от артиллерии, пианиста прислали с поклоном от связистов, был еще переводчик с флейтой, а вот тубу для медика так и не нашли, пришлось вручить ему саксофон. Стоило думать, что музыкальное сопровождение было то еще, но к счастью, особенно музыкальным слухом никто из высших офицерских чинов не страдал. Словом, церемония была нудной ровно настолько, насколько должна была быть: с заунывной классической музыкой, исполняемой на расстроенных инструментах, с постными и скучающими лицами (первые принадлежали завистникам, а вторые — младшим чинам и всем, кто хотел поскорее попасть назад), и каменным лицом генерала, как будто ему ровным счетом было все равно, кого награждать: стоящего перед ним Саарта или же каменную колонну, подпирающую потолок. Вполне возможно, что так оно и было. Торжественная речь специально обученного для этого человека затягивалась, кто-то начал откровенно зевать, когда полковник фон Лейн решила взять все в свои руки. Она осторожно толкнула локтем мужа, тот встрепенулся, кашлянул и заговорил, мигом заглушив тонкий голос чахоточного глашатая от администрации.

— Джок Саарт, в чине майора, награждается Звездой Востока на ленту за проявленный героизм, мужество и верность долгу и государству. Подойти. Пытаясь сделать так, чтобы уголки губ не уползли в скептичную гримасу, майор сделал шаг вперед, подставляя грудь под награду. Он никак не мог понять, как старшие офицеры вообще могут проявлять «героизм, мужество и верность государству». Все, кто старше капитана, не допускались в зону боевых действий, и им только и оставалось, что отрабатывать свою подпись единым взмахом кисти — большего им в штабе делать не доводилось, планы сражений, и те продумывали исключительно генералы. Впрочем, Саарт таким командиром становиться не собирался. Он опустился на одно колено, немного топорно, держа спину идеально прямой, дождался, пока на плечо плотно ляжет эполет с пышной бахромой и двумя золотыми звездами, после чего незамедлительно поднялся на ноги.

— Теперь разрешите моим людям и мне вернуться в часть? Генерал фон Лейн кивнул и махнул рукой. Тут же утих оркестр, толпа «зрителей» смешалась и потекла к выходу на волю, к солнцу, береговой охране и переправе. Паром собирался уже отходить, когда на него загрузилась толпа военных при полном параде: бряцали давно уже вышедшие из использования в бою сабли, кто-то держал даже инкрустированную поблескивающими камешками алебарду, сверкали эполеты и аксельбанты, и еще очень много разных слов, которых молодой паромщик не знал, и мог описать только как «такие штуки бессмысленные». Переправа заняла ровным счетом двадцать минут, и еще минут сорок они шли до гарнизона, беспокойно переговариваясь: перемирие перемирием, но было ли разумно оставлять на пограничье всего лишь два десятка солдат?

3.

Стоило мне выйти за ворота Академии, как настроение тут же упало до отметки «мне никак». Да по сути, все мои довольные ужимки были исключительно напускными, чтобы позлить бывших коллег. Я огляделся, перехватил коробку поудобнее и поспешил перейти через дорогу, чтобы очутиться на шумной главной пешеходной улице. Академия находилась практически в центре города — вот, в двух шагах от главной аллеи, по которой периодически прогуливались целыми семьями, особенно на городские праздники. Все рядом: и остановки трамваев, и единственный на весь город закуток кинотеатра, и главный рынок. Везде рукой подать, не то что мне теперь. Я живу в районе, из которого одинаково неудобно добираться что в центр, что на окраины. Но сейчас я собирался совсем не домой. Сегодня с утра я получил записку от дяди, которая теперь уютно устроилась во внутреннем кармане моего жилета. С дядюшкой мы практически не общались. Я — так точно, причем уже много лет. Когда мы были совсем мелкими, матушка возила нас к нему по праздникам, чтобы мы могли изъявить почтение и понадеяться на наследство. Потом родительница почила, а вместе с ней и добрая праздничная традиция. У дяди была отвратительная привычка, которая, сколько себя помню, повергала меня в ужас. Он копил. Всю свою жизнь он только и занимался тем, что работал и откладывал деньги. А сейчас, давно уже не работая, сидел на своем достатке, как дракон на золоте. Какая-то часть, конечно же, уходила на содержание дома и на жизнь. Но все остальное, на что можно было бы, скажем, купить картину подающего надежды художника-импрессиониста, как это было модно сейчас, или же отправиться в отпуск, он копил, копил, откладывая в известную одному ему коробочку (книгу?). Банкам он принципиально не доверял. Шагая вдоль дороги, я думал о библиотеке дяди, которой не было.

Книги прошлого века сейчас стало приобретать так же модно, как и картины художников, это было вроде бы как долгосрочным вкладом. Так вот, у дяди книг не было. А если я и видел когда-либо у него на столе книги, то можно было побиться об заклад — книги взяты из библиотеки. В общем, наши взгляды на накопление богатства никогда не сходились, поэтому ни я, ни братья к нему в гости не спешили. И вот теперь я получил записку. Хм, интересно — только ли я? Или же будет некое семейное собрание? Я протерся сквозь толпу восторженных студентов, то ли прогуливающих пары, то ли радующихся «окну», несколько раз кивком ответил на приветствие, и направился дальше, когда ко мне вдруг подошла и плотно уцепилась за локоть высокая девушка в черном платье. На волосах у нее была повязана красная лента. Я осторожно отнял руку, стараясь не уронить коробку. Красная лента у нас обозначала, что женщина ждет мужчину с войны. Или со службы, зависит от ситуации в стране. Руби же относилась к этому философски: ну ждет и ждет, кому какое дело, с кем это она идет под руку? Может, это ее брат? Я подумал примерно в том же русле: может, она отца ждет? Или брата? Никто же не знает. Я вздохнул и выставил локоть в сторону, позволив девушке за него уцепиться. Руби тут же подхватила пажом край юбки, приподняла его, и засеменила рядом своим мелким шажком. Мы некоторое время шли в молчании, пока девушка, наконец, не подала голос.

— Я слышала, ты к дяде? Что случилось?

— Все-то ты слышала, — я удивленно покачал головой: иногда это даже раздражало. Впрочем, мне с Руби не жить, пусть ее жених с этим мучается. Впрочем, всегда может оказаться, что несчастный почил на войне, а отдуваться придется мне.

— Ну, слышала, — кивнула она, пытаясь успевать за моим шагом и одновременно заглянуть мне в лицо. Милое личико всячески изображало дружескую заинтересованность. Ну, конечно, так я и поверил.

— Не знаю, просто попросил прийти, как только я освобожусь. Руби приуныла. Видимо, поняла, что либо я ничего на самом деле не знаю, либо знаю, но ничего рассказывать не собираюсь. Истина была где-то между. До дома дядюшки моим шагом было минут двадцать пути. Шагом Руби — все сорок, если бы она, конечно, не взяла извозчика. Из-за того, что ей приходилось спешить, а мне — чуть-чуть сдерживать шаг, вышло что-то среднее: не прошло и получаса, как мы оказались у постройки прошлого века, снаружи кажущейся только что отреставрированной или построенной. Но я-то знал, что на самом деле находится внутри.

— Давай зайдем, выпьем чаю, и я подожду тебя? — Руби кивнула на уютный летний дворик, на который вытащили легкие столы и укрыли их ажурными зонтами, совершенно не спасающими от солнца. Наверное, это всего лишь для эстетизма, который тоже вошел в моду. Хотя я вот не знаю, что может быть хорошего в том, чтобы сидеть со световыми пятнами на лице? Зато, конечно, ажурными. Красиво, ничего не скажешь.

— Пойдем, — я согласно кивнул. Заходить с залитой солнцем улицы в тускло освещенный пыльный дом дядюшки мне не хотелось ужасно. Мы сели за стол, Руби плеснула широкой юбкой, раскладывая ее по обе стороны от стула, и слегка шевельнула рукой — этого хватило, чтобы рядом мгновенно нарисовался официант, буквально пожирающий девушку взглядом. Она украдкой бросила на меня взгляд — ну, как, ревную? Я пожал плечами. Как будто я ни о чем не догадывался. Тут уж одним официантом больше, одним меньше — не принципиально.

— Салуп и травяной чай, пожалуйста. И пирожное, — Руби смешно наморщила аккуратный носик. Сластена, что с нее возьмешь. Официант перевел взгляд на меня. Я отрицательно качнул головой: выпью чаю и пойду. Все равно платить мне, какая, в конце концов, разница. Чай принесли практически сразу, плеснули в две чашки. Руби тут же отодвинула свою и стала дожидаться салупа, пока я задумчиво цедил чуть подслащенную и подкрашенную кипяченную воду. Ожидать от этого района ничего другого я не мог, а заказать что-либо иное в подобном заведении вообще было страшно. Для Руби принесли пышное пирожное, и она тут же расцвела, разрумянилась, и принялась ковыряться в сладости. Я с интересом наблюдал за ней, иногда вдыхая травяной запах, идущий от чашки. На ароматизатор они, конечно, не поскупились. Пить этот чай невозможно из-за едкого привкуса добавок, а вот нюхать — сколько угодно.

— Ты точно не знаешь, зачем дядя тебя позвал? — она бросила на меня короткий взгляд из-под челки. Ну, конечно, подумала, что я расслабился, подобрел, могу и ответить. Руби-Руби, мне давно не пятнадцать лет.

— Точно, — я кивнул. — У тебя усы.

— Усы? — лицо девушки удивленно вытянулось, но она быстро сообразила и потянулась за салфеткой. — О, понятно.

— Ладно, — я выложил на стол какую-то сумму с расчетом на то, что Руби может еще что-то заказать, и поднялся, со скрипом отодвинув стул, который ножками проехался по каменному узору тротуара. Руби кивнула, будто бы от ее разрешения что-то зависело. Ну, ей нравилось чувствовать, что я ее послушаю, если она вдруг решит мне что-то запретить. Смешная, милая девочка. Я коснулся ладонью ее руки, сжимающей двузубчатую вилку, погладил кружевную перчатку, после чего развернулся и направился к дому, который пугал меня одним своим многоглазым видом.

4.

Из глубин дипломатии майора Саарта вырвал ординарец, нарисовавшийся в дверном проеме вместе со своей птицей — без Аидушки, как он ласково звал хищницу, он нигде не появлялся, а Джок, в общем-то, не был против.

— Тут этот приехал, — глубокомысленно сообщил Кшиштоф, туманно кивая в сторону коридора, из которого только что явился.

— Кто?

— Ну, этот, я же предупреждал.

— Не помню, — отозвался, майор, закрывая папку с бумагами с надеждой выкроить еще десять минут после ужина, чтобы везде проставить свою подпись. Как он и ожидал, головная боль, связанная с бумажками, началась на следующий день после повышения. Хорошо хоть, с границы не отозвали.

— Корреспондент, — тщательно выговорил Кшиштоф, чуть подбрасывая Аиду. Та поднялась, лениво похлопала крыльями и снова села на кожаную перчатку. Птица была такая же неспешная и сосредоточенная, как и ее хозяин.

— Точно, — Саарт хлопнул себя по лбу раскрытой ладонью. — Как я мог забыть, что явится писака, который будет писать в модный журнал о том, как мы здесь живем. Напомни, Шиш, я сообщил в Столицу, что не собираюсь нести ответственность за парня, если его вдруг убьют? Кшиштоф кивнул.

— Было дело, я лично ваше письмо отправлял.

— Ну и ладно, — Джок потер ладони, мстительно глянул на неподписанные документы, сбежать от которых появился еще один повод, и поднялся из-за широкого дубового стола. — Пойдем, посмотрим на этого автора. Ординарец кивнул и спиной попятился в дверь, хотя уж кто-кто, а он не выказывал перед начальником никакого раболепия. Корреспондент, присланный из Академии (точнее, если верить его рекомендательному письму, парня сначала изловили где-то за рубежом, а потом уже вернули в альма-матер, откуда после выслали на границу) был совсем молод, улыбчив и бледен.

— Так-так, Киллрой, значит, — майор Саарт снова зарылся в бумаги: досье, рекомендательные письма, табель оценок (зачем?!). — В каком звании вы закончили Академию?

— Как и все, майор, младшим лейтенантом, — с улыбкой отозвался журналист. «Откуда бы мне знать?!» — хотел резко ответить Джок, но сдержался. В том, что кто-то заканчивает столичную Военную Академию лейтенантом, чтобы никогда больше не воевать, а кто-то, приехав в столицу, всего добивается сам, начиная с рядового — не вина парня.

То, что он оказался на постоянно напряженной восточной границе, впрочем, тоже. Самое неприятное, что если этот младший лейтенант вдруг лишится головы, руки, или еще какой-нибудь части тела, виноват окажется именно он, майор. Это добавляло лишних нервов в его и так неспокойную работу.

— Хорошо, младший лейтенант Киллрой. Поведайте мне, чем мы можем помочь вашей работе на нашем фронте, — Саарт выделил голосом «наш фронт», давая парню понять, что тому не то что бы не рады, но цацкаться с ним никто не будет. Киллрой тем временем расцвел, когда речь зашла о его работе.

Приосанился, причесал пятерней стоящую торчком рыжеватую челку и заговорил:

— Ничем, майор, мне решительно ничего не нужно. Разве что, хотелось бы получить разрешение обойти все расположение войск, и немного походить за вами. Возможно ли это? А, и еще. Раз в неделю мне нужно будет отсылать написанную статью.

— Письмо с марками, — Джок дал корреспонденту понять, что даже те крохи, что стоили марки, он не собирается выделять из ограниченного бюджета бастиона, — передадите Кшиштофу. Ординарец кивнул Киллрою.

— Все остальные вопросы вы можете задать лейтенанту Амадеу.

Кшиштоф, позови Максимилиана.

— Я здесь, — раздался грубый голос, и в дневном проеме нарисовалась мрачная фигура.

— Но, майор, мне нужно походить за вами, — попытался было возмутиться корреспондент, но был довольно жестко осажен.

— А лейтенант походит за вами. Особенно довольным не был никто: Джок уже предвидел дополнительную головную боль, Киллрой нахмурился недовольно, и что уж было говорить об Амадеу, который вовсе был недоволен всем и всегда. Корреспондент перевел взгляд на приставленного к нему лейтенанта и не смог скрыть замешательство: Максимилиан Амадеу был самым настоящим альгацем, что выражалось в резких чертах лица, прищуренных синих глазах и общей выдубленности вида. Весьма странно, учитывая то, что именно армию Альгаца они вот уже полтора года пытаются не допустить на остров. Кшиштоф, заметив это недоумение, подошел ближе, и шепнул:

— Лейтенант — ярый националист, не стоит разбиваем ему сердце, напоминая, кем были его родители. Киллрой закивал и поприветствовал лейтенанта, вздрогнув, когда над его плечом вдруг взлетела Аида. Орлица не шибко жаловала Амадеу, тот отвечал ей взаимностью и испепеляющим взглядом. Это была одна из причин, по которых Кшиштоф постоянно носил свою подругу с собой.

— Забавно… — пробормотал себе под нос корреспондент.

— Прошу прощения? — Джок оторвался от изучения медицинского листа, и лицо его показалось еще более озабоченным.

— А? — Киллрой вышел из задумчивого оцепенения и понял, что на него все смотрят. — А, нет-нет, все нормально. Просто обдумываю первую статью и сопровождающее письмо. Майор, как, по вашему, стоит назвать первую статью?

— Идите, Киллрой, не мешайтесь под ногами, — Саарт уже выходил за дверь, отодвинув задумавшегося Амадеу.

— «Идите, Киллрой, не мешайтесь под ногами», — задумчиво повторил корреспондент. — Что ж, а это хорошая мысль, не скрою. Так и назову! И журналист поспешил в коридор, волоча за собой дорогой кожаный чемодан, заметно потрепанный. Лейтенант еще раз взглянул на птицу, покачал головой и последовал за ним. Начало статьи наклевывалось само собой. Ну еще бы: единственный действующий военный форт на весь остров, в котором мирно существуют майор-гтигеаланец, лейтенант-альгац и рядовой-каргадец, судя по имени ординарца. Более чем интересно выходит. Киллрою не терпелось познакомиться с остальными.

5.

Один-единственный слуга, которому стоило бы скончаться от старости еще в день моего рождения, открыл тяжелую дверь и пригласил меня вовнутрь. Я неуверенно вошел, не горя желанием разом окунуться в затхлую темень главного коридора. Пришлось. Слуга поднял повыше горящий огарок, освещая мне путь — окон в коридоре отродясь не было, а если бы и были, то вряд ли бы сквозь них мог проникать солнечный свет. Вот и я думаю, окна же придуманы не для того, чтобы их хоть иногда мыть, совсем не для того. Так что дядюшкин дом приводится в более или менее приличное состояние только раз в полгода — во времена генеральной уборки, когда хозяина насильственно отправляли на горячие источники. Почему же дядюшка соглашался на подобную авантюру? Все просто: за это удовольствие платило государства. За счет государства я бы тоже куда-нибудь съездил. Поставив коробку со своими вещами на этажерку, я нашарил плохо освещенные перила лестницы, по которой мне предстояло подняться наверх, в святая святых. Из-под моей руки что-то юрко убежало, вырвав недовольный возглас. Слуга шел впереди, держа перед собой свечу — ему, возможно, и было хорошо видно путь, а так же мою спину, ну а вот мне — как-то не очень. Делая широкие шаги, чтобы не запинаться о ступеньки, и надеясь ни на что не наступить, я наконец преодолел это препятствие и вышел на чуть более светлое пространство. На втором этаже окна были почище, в этих пределах дядя перемещался каждый день, а звать слугу с первого этажа, чтобы тот принес свечу, ему не хотелось. К счастью, сегодня был солнечный день, так что я смог отпустить старика и пойти дальше самостоятельно. Постучал в дверь, не дожидаясь ответа, протиснулся вовнутрь. В кабинете дяди было до того светло, что после коридорного полумрака я зажмурился и не сразу мог заставить себя открыть глаза.

Отозвался только на скрипучий голос.

— Маркус.

— Ась? — уныло отозвался я, открывая сначала один глаз, потом другой. Из распахнутых настежь окон меня приятно обдувало свежим ветерком, и двигаться куда-то вглубь комнаты мне не хотелось.

— Подойди, садись. Дядюшка обладал стойкостью нрава, которая равнялась одинаково и сего жмотничеством, и с нелюбовью к людям. Именно поэтому на весь дом было трое слуг, которые вели себя тихо-тихо: повар, старый слуга и служанка. Ослушаться я не решился, подошел, сел на скрипучий стул, стоящий перед рабочим столом. Дядя смотрел на меня из-под седых бровей. Вообще, если серьезно, он нам не дядя вроде бы, а вообще какой-то дальний родственник, у которого своих детей как-то не завелось (конечно, это ж лишние траты!). И вообще, удивительно, что во время нашего обучения именно он проплачивал многие счета, все внеклассные поездки, и даже присылал немалые суммы на день рождения (в строжайшей тайне от матушки, естественно). Вот тебе и скупердяй, называется.

— Я слышал, что тебя выкинули с работы, — я попытался было возмутиться, но поймал суровый взгляд и затих, что-то недовольно бормоча себе под нос, — так что, думаю, мой разговор будет тебе интересен. Повисла пауза, в ходе которой дядя сверлил меня взглядом. Поняв, что от меня что-то требуется, я поспешно закивал. Разговор был продолжен.

— Смею надеяться, что за все годы, что я провел в вашей семье, я смог стать достойной ее частью. Выразительный взгляд — я снова закивал.

— Кхм, так вот. В связи с этим у меня вопрос лично к тебе — когда ты в последний раз видел своего брата?

— А… — я откровенно растерялся, — ну… вы, я думаю, знаете, что братьев у меня аж четверо. Кого вы имеете в виду? Дядя, навсегда разочарованный в моих умственных способностях, закатил глаза.

— Конечно же, я имею в виду Иво! И почему это, интересно, «конечно же»? Потому что Артур лет пять как почил, после чего я стал официально старшим, от Шона семья торжественно отказалась после того, как он ушел в море, а Эрнеста дядя никогда не видел, поскольку мать умерла почти сразу после его рождения? Хм, да, стоит признать, что в этом есть определенная логика.

— Последний раз мы с ним разговаривали в день его выпуска из Академии. С тех пор он несколько раз писал мне письма. Он был в Альгаце и Каргаде, слал открытки с заснеженными каргадскими видами, писал, что у него все хорошо, работает по специальности.

— Ну, хоть кто-то в семье работает по специальности, — пробормотал себе под нос дядюшка.

— Э! — возмущенно отозвался я. Ну, как всегда. Меня проигнорировали.

— Значит, вы последний раз общались два года назад, и ты даже не знаешь, что твой брат болен? И что, может быть, через полгода ты останешься в семье один? Я закатил глаза. Ну да. А Шон и Эрнест, как обычно, ни в счет.

Стоп. Что?

— Что? — я глупо уставился на дядюшку. Тот смотрел на меня в ответ, довольный произведенным эффектом.

— Теперь, когда твое внимание приковано ко мне, я продолжу. Нет, про Иво я не шутил. С десяток врачей подтвердили диагноз, так что, стоит думать, это только вопрос времени. Судя по хитрому прищуру, на деле все было не так плохо, как на словах.

— Я могу что-то сделать?

— Можешь, — мгновенно отозвался дядюшка. Вот же хитрый лис! — Я оставляю вам наследство. Только вам двоим. За полгода ты должен найти что-то, что поможет твоему брату. Вот адрес врача, который специализируется на болезнях данного класса, — я взял со стола бумажку, прищурился, читая, и убрал ее в карман. Немой вопрос отразился на моем лице. — Нет, если у тебя ничего не получится, наследство перейдет в благотворительный фонд. Либо вы вдвоем получаете всю сумму, либо никто ничего не получит. Это понятно? Я закивал. Лично против Иво я ничего не имел, мы практически росли вместе (насколько это возможно с поправкой на разницу в возрасте), и мне, наверное, в жизни бы не истратить все деньги, которые дядюшка успел скопить. Так почему бы не поделиться с братом?

— Чем раньше ты все сделаешь, тем лучше для тебя. Полгода, ясно?

Все, топай отсюда. Я поднялся на ноги, пододвинул стул к столу, и поспешно вышел, слетая по ступенькам. Полгода, да еще и какая-то неизвестная болезнь. Что я могу с этим сделать, и сколько денег мне предстоит на все это потратить? Уже переходя дорогу, я понял, что напрочь забыл про коробку, а переведя взгляд на летнее кафе, тоскливо подумал о Руби. Затем пожал плечами, спрятал руки в карманы и направился в сторону дома.

6.

«Идите, Киллрой, не мешайтесь под ногами», статья от марта, часть третья, история вторая.

Как и ожидалось, бравые вояки, день и ночь охраняющие рубежи нашей Родины, не лишены романтики и не чужды дозорным посиделкам у костра за полевой кружкой крепкого кофе. Правда, стоит отметить, что прогресс не стоит на месте, в дозоре давно уже не жгут костры, а поднимаются на башню форта, растапливают камин, и караулят по двое-трое, чтобы кто-то, в случае чего, мог разбудить задремавшего. Не стоит думать, что слуги нашей Родины не дремлют. Они дремлют — но только одним глазом, вторым неустанно оглядывая наши переправы. Да и кофе, стоит заметить честности ради, давно заменили на кофе + немножко бренди, чтобы согреться. Ваш покорный слуга имел честь убедиться в том, что дозорные ночи весьма холодны.

Дозорные зачастую балуют друг друга разными историями — из жизни, из книг или баек, но ради достоверности описания, они согласились снова поведать самые интересные истории из своего арсенала. Итак, четыре дозорные ночи.

Ночь первая, история К.

Это было в те далекие времена, когда Гтегеалан вел бесконечные войны со своими соседями: побеждал, наступал, проигрывал, отступал, и даже, поверженный, позволял врагам доходить до самого своего центра. На восточных границах, примерно там, где мы сейчас, во все времена была тиха заводь, возле которой жили в своих селеньях рыбаки. Враги часто наведывались к ним, чтобы отобрать рыбу и прочие припасы. Рыбаки и не думали сопротивляться — они не были воинами, а те, кто могли бы оказать сопротивление, давно ушли и вступили в армию, чтобы бороться с расползающейся по острову чумой. Немногие пережили это смутное время, а те, кто пережили, навсегда сохранили историю об одном юноше, спасшем весь Восток и погибшем во имя победы (напомню, что войну это Гтегеалан проиграл, но стоит обратить внимание на силу и убежденность фольклора! (прим. автора).

Казалось бы, юный рыбак не придумал ничего нового, но, кроме него, никто не решился на подобное. Юноша каждый день наблюдал, как переправляются через пролив, отделяющий остров от вражеского континента, солдаты, как он, бряцая оружием, уходят вглубь страны, как возвращаются с рабами, раненными и награбленным добром. И сердце его не выдержало. Он был совершенно один: отца и взрослых братьев забрала война, мать не выдержала горя и голода, а младшую сестру воспитывали соседи.

Среди ночи вышел рыбак к переправе, на которую только закончили погружать раненых, взял бутылку, наполненную мазхулатом (наш мазут (прим. автора), закупорил горлышко оторванным от своей рубахи куском ткани, поджег, и кинул прямо в паром.

Тот вспыхнул мгновенно, и пошел ко дну, погребя под собой сотни солдат.

Юношу нашли на следующий же день по следам мазута и казнили, но в ту ночь были заложены основы, предопределившие великое отступление врага. А над могилой храброго рыбака, над которой впоследствии был возведен храм, часто видят парящего Орла.

Ночь вторая, история А. Истории, в целом, мало чем отличаются друг от друга, но являют собой образец непогрешимой веры солдат в победу, что, безусловно, внушает оптимизм.

Некоторые дозорные, к слову, не отличались говорливостью, и сами князья не знают, сколько усилий мне стоило их разговорить.

Враги вошли в столицу, костры горели в самом сердце острова. На кострах сгорало последнее сопротивление, и только заводы и рынки работали, как и прежде, как вечные механизмы, поддерживающие жизнь города. Торговцы и трактирщики не боялись оккупантов, торговали и с ними, ведь торговля — всенародная шлюха, и деньги везде одинаковы.

Жил в те дни в столице один торговец, которому претили захватчики, который не мог позволить, чтобы его жен и дочерей (а были у него только дочери) за волосы тащили к главной площади, где бы порочили и сжигали на потеху и укор остальным. Он торговал питьями, подавая в глиняных чашках подслащенную воду за пару медяков. В мирное время отбоя не было от покупателей — мальчишек, пробегающих мимо, от степенных господ, прогуливающихся по улицам, от пышных торговок. Но сейчас улицы опустели, а он все так же ходил со своими бурдюками и кружками по городу, иногда подавая голос.

Враги шли ему навстречу гордой шеренгой, впечатывая в камень мостовой последние надежды гтегеаланцев своими сапогами. Торговец знал, куда они идут — солдаты пройдут сквозь город, как нож сквозь масло, соберут девок покрасивше, и сгонят их на главную площадь, где горят костры и расстелены плащи.

Торговец протянул им глиняные кружки, и те похватали питье, не заплатив ни паршивой монетки. Загоготали, грохнули кружки о мостовую и маршем направились дальше. Торговец и слова не проронил, опустился над черепками, глядя вослед оседающим на дорогу солдатами. Все погибли в единый миг, не подслащенной воды испив, а воды, смешенной со змеиным ядом.

Торговца нашли на следующий день, и вместе с женой увели на главную площадь, в числе первых казнив. Так он стал героем побежденного города, и много лет спустя его тело опустили в глиняный саркофаг, накрепко запечатанный, чтобы ни одна Змея не смогла из него выползти.

Ночь третья, история К. В силу того, что форт очень мал, и подкрепление только ожидается, в дозор ходят через день-два.

Не только молчаливыми подвигами богата история Гтегеалана. Когда-то давно, когда каждый город был крепостью, а каждая деревня едва насчитывала два десятка населения, на остров пришла беда. Беда, что была страшнее войны и голода, предательства и поражения. Чума.

С каждым днем все больше людей сгорали в горниле страшной болезни, таяли гарнизоны, исчезали города. Лишь в те города и деревни чума еще не добралась, где стояли оставшиеся со стародавних времен храмы, чьи купола были увенчаны золотыми полумесяцами. Лишь там люди еще работали, пахали, пожинали, и не знали ничего о беде, ведь между поселениями в те дни были лиги и лиги лесной дороги. Но крысы-предательницы были и там. Сизыми струйками влились они в мирную жизнь, убили все припасы, извратили воду, и город за городом начал гибнуть. Потускнело золото на полумесяцах, облупилось, и стало видно, что не золото это вовсе, а деревяшка, покрытая позолотой.

И пришел тогда к одному из храмов монах неизвестной веры, в бедных одеждах, но с гербом на плечах, с оскаленным волком между лопаток. Сел он на высокие ступени храма и взмолился своим богам и героям, прося их смилостивиться над народом Гтегеалана, оставить им жизнь и принять под свое крыло. Тут же взвыли волки во всех окрестных лесах, завторили его мольбе. И разверзлось небо, и застучали по сухой земле крупные капли очищающего дождя. Тут же вновь золотом засияли полумесяцы на куполах, и монах, выполнив свое предназначение, ушел, наказав своим друзьям-волкам что родить эти места, и выть погромче, если случится какая-то беда.

Так оно и было, а много лет спустя монах вернулся к храму, где и умер. Там его и похоронили, назвав навеки героем-заступником города, и раз в год Волки собираются у ступеней, трут грустные морды и жалостливыми голосами просят его вернуться.

Ночь четвертая, последняя, история, рассказанная А.

Не так уж редко дети рождаются в пограничных бастионах, настолько далеких, что туда уезжают вместе с женами, да там и остаются. Малышей, независимо от пола, растят настоящими воинами, ими они и становятся впоследствии. Но немногие заводят себе животных, которые, по глупости своей, быстро гибнут от стрел и пуль.

История же пойдет о том, кто рискнул завести себе младшего друга, и в риске своем не ошибся. Зачастую, подступая к крепостям, армии противника выжигали и рубили леса, чтобы им удобнее было пройти. Конечно, звери гибли, если не успевали сбежать в соседний лес. Часто малыши отбивались от своих родителей.

Маленького лисенка и мальчик, выросший в гарнизоне, среди военных. Он принес зверька в крепость, убедил родителей оставить его, растил и кормил, как родного брата. Война тем временем подбиралась все ближе.

Еще недавно ее отзвуки лишь гремели в собирающихся по ту сторону пролива войсках, и никто не знал, двинутся они против них, повернут к Каргаду, или вовсе отправятся на своих кораблях куда-то. Время шло, росли мальчик и его лисенок, росли и армии за границей из неподвижной воды. И вот они сдвинулись с места, переправились через пролив, и напали на остров. Первым делом они окружили пограничные форты, чтобы никто не смог подать горестную весть, и нападение на столицу было внезапным. Осадили и крепость, в которой жили мальчик с лисом, держали их измором неделю, другую, и всюду лежало безмолвие. Силы защитников крепости стремительно таяли. Им нужно было во что бы то ни стало сообщить в столицу о нападении, но все, кто пытался прорваться, неизменно складывал голову.

Везде в округе горели костры, и их едкий дым проникал во все щели старинной крепости, не давая защитникам возможности вздохнуть. Тогда из бастиона выскользнул лис, к спине которого было привязано послание. Рыжего зверя, схожего окрасом с начавшем желтеть лесом, никто не заметил. Крепость продержалась еще месяц, что дало в столице возможность подготовиться к нападению и отбросить врага за пролив. А на могилах защитников, на каждом надгробном камне был высечен небольшой, распушивший свой хвост, Лис. Как вы могли понять, эти истории повествуют нам ни о чем ином, как о легендарных Хранителях острова, храмы которым воздвигнуты по четырем сторонам света. Существует множество версий их жизни и смерти, но известно точно, что их тела хранятся в саркофагах в храмах. Существует поверие, будто, когда смертельная опасность ступит на нашу землю, четверо поднимутся из своих гробниц, дабы защищать свою страну с оружием в руках.[1]

Статья подготовлена и сдана в печать И. М. Киллрой.

7.

Гравиевая дорожка стрелой убегала к большому дому, в который и я, собственно, и направлялся, то и дело сверяясь с адресом на бумажке, которую мне дал дядя. Кажется, не ошибся. Хотя, кто знает, названия улиц у нас меняют раз в полгода. Добирался я сюда тоже не без приключений: на трех трамваях с пересадками, не додумавшись сразу взять извозчика. В одном меня пытались ограбить, во втором мы столкнулись с Руби, которой увязаться за мной помешал щеголеватого вида молодой человек, стоящий слишком близко, а в третьем было настолько уютно и тепло, что я задремал и проехал свою остановку.

Пришлось возвращаться. Но вот, я здесь, и дергаю за кисть тугого звонка. Как ее еще не оторвали, удивительно. Дверь мне открыла немолодая уже женщина в тяжелом платье с серо-синюю полоску — видимо, хозяйка дома. У нее оказался красивый, но высокий голос.

— Чем могу помочь?

— Мне нужен доктор… — я зашарил по карманам, снова забыв фамилию врача, но женщина меня выручила, взвинтив голос еще выше, хотя мне уже казалось, что это невозможно.

— Доктор Грейсон никого не принимает, — резко ответила она и начала закрывать дверь. Я возмутился и мгновенно просочился в коридор, вызвав порцию визгов и возмущенных взглядов. Хотя, судя по внимательным глазам, хозяйка была не так уж и против моего появления в коридоре своего дома.

— Я не болен, — поспешно пояснил я и протянул ей визитку дяди.

Наверное, его имя сделает больше, чем все мои долгие и мучительные объяснения о том, зачем я пришел.

— О… он ваш отец? — женщина повертела в руках визитку и снова подняла на меня заинтересованный взгляд. Я попятился.

— Дядя, — я взялся нашарил свой путь к отступлению. — Ну, раз доктор не принимает, я тогда зайду в другой раз.

— Может, чаю? — не растерялась хозяйка, видя, что я собираюсь сбежать. — Но, к сожалению, муж действительно не принимает. Его и дома-то нет.

— Нет дома? Какая жалость, — я постарался не выдать свою радость.

— А когда он вернется?

— Чаю? — с нажимом повторила хозяйка дома, и я понял, что попал.

Дамочка не собиралась мне ничего рассказывать просто так. «Наследство, наследство, брат», бормотал я себе под нос, проходя в главный зал, где уже суетились слуги, пытаясь разом принести чашки и включить все люстры под потолком. Меня усадили в глубокое кресло, в котором я буквально утонул. Чай был вкусный, терпкий, со странными добавками, которые я никак не мог разобрать.

— Виноград, — подсказала хозяйка, с аппетитом пряча за румяной щекой половинку домашнего печенья. — Нравится?

— Нравится, — согласился я, хотя чай, в принципе, не пью, не маленький, как-никак. — Так когда вернется ваш муж?

— О, — кажется, женщина совсем забыла о цели моего визита. — Ну, лет через пять, возможно, вернется. Если раньше не скончается, конечно.

— Простите? — кто их знает, может, это модный нынче дамский юмор такой?

— Моего мужа арестовали неделю назад. Из-за чего — не знаю, но, должно быть, причины, конечно, были достаточно вескими, чтобы ворваться сюда средь бела дня и перевернуть все с ног на голову. Теперь понятно, почему меня приняли с таким восторгом.

— Что же, спасибо, в таком случае, мне пора. Приятно было с вами пообщаться, чай очень вкусный, — я двинулся к выходу.

— Может, еще чаю? — хозяйка дома преградила мне путь, буквально нависнув надо мной. Она оказалась выше меня чуть ли не на голову. В общем, излишне гостеприимный дом я покинул только вечером, когда потихоньку начало темнеть, а мне еще предстояло пересечь большую половину города. Я решил пройтись пешком, и, кто бы мог подумать, именно на центральной аллее возле Академии меня поджидали неприятности. Вот уже десять лет никто даже не надеялся, что у нашего короля все в порядке с головой. К счастью, все политические решения принимал Совет, в то время как монарху с его свитой было дозволено заниматься всем, что он пожелает. В этот раз свита была без короля, она шумно пронеслась мимо меня, стуча копытами (коней, естественно, а не придворных) по мостовой, пересекая ход трезвонящих трамваем.

Конное шествие сделало круг и вернулось ко мне. Рядом со мной шел только что появившийся из дверей Академии аспирант, так что я подумал — может, к нему? Может, и к нему. Двое всадников спешились. Одного я знал, он был то ли королевским шутом, то ли глашатаем, а вот второй молодой мужчина, направившийся в мою сторону, был мне незнаком. Аспирант попятился, но сбегать не стал. Всадник с умным безусым лицом сдернул со своей головы цилиндр, поклонился мне и выдал:

— Главный оружейник Его Величества Лукас фон Траусен вызывает вас на дуэль. Представтесь. Я, ошарашенный подобным заявлением, буркнул свою фамилию.

— На чем изволите сражаться? Я быстро прикинул — а что я, спрашивается, могу? По-моему, ничего. Так что была — не была, может, это очередная шутка, о которой потом напишут в газетах?

— Пистолеты.

— Решено, — Лукас фон Траусен кивнул и снова взобрался на своего коня. — Завтра, здесь же, в семь вечера. До встречи. Гулко хлопнули поводья, и процессия умчалась к королевскому имению. Мы с аспирантом остались стоять между звенящими трамваями. Его тоже вызвали на дуэль.

— И что это было? — осторожно поинтересовался я. Аспирант вздохнул.

— В газете писали, что Теодор-Даан создал новый Орден и в честь этого отобрал компанию лучших дуэльянтов, которые должны вызывать на дуэль каждого, что встретится им на пути. Те, кто выживут по истечению недели, войдут в этот Орден. Парень был бледен. Я чувствовал себя в цирке.

— Ладно, спасибо. Пожалуй, пора было начинать читать газеты.

9.

Если бы меня на дуэль вызвал какой-нибудь обычный гражданин, я бы и вовсе, наверное, не пришел. Честь — это хорошо, благородство — это здорово, но эпоха заводил и дуэлянтов давно прошла, а любому здравомыслящему человеку (а я относил себя именно к таким) своя шкура была как-то дороже. Но сегодня ситуация была более чем печальное: не пойти на дуэль, санкционированную королем, с королевским же оружейником — это означало занести себя в число государственных преступников. Но помирать все же как-то не хотелось, особенно теперь, когда я узнал про свое наследство (оставалась еще робкая надежда, что дядя почит раньше, чем минет полгода). Примерно такие мрачные мысли одолевали меня, когда я спускался с подножки трамвая. Аспирант (не наш, из переводчиков, так что вспомнить его имя я никак не мог) был уже на месте. Я взглянул на часы — нет, все нормально, я пришел вовремя. Это наши благодетели слегка запаздывают. Оружие и жребий всегда предоставляла сторона вызывающего на дуэль, так что я был налегке. Доверять чужому оружию не хотелось совершенно, но у меня, конечно, не было выбора. Как не поверни — со всех сторон стоял вопрос сохранности моей собственной головы. И в обоих случаях она находилась под угрозой. Я в своей жизни стрелял раза два, поскольку, в отличие от братьев, смог увильнуть от кружка исторической реконструкции, который был очень моден во времена моего детства. Артур и Шон не избежали этой участи, а я как-то смог, о чем горько сейчас раскаивался. Прошло уже двадцать минут. Мы с бледным аспирантом стояли у пересечения трамвайных путей, то и дело переглядываясь. Полчаса — тактическая победа, это знал даже я. Но господа дуэлянты, игриво улыбаясь, появились ровно в тот момент, когда стрелка моих часов приблизилась к шести. Специально ведь такое вытворяют, козлы. Мы с Лукасом фон Траусен раскланялись и отошли чуть вглубь аллеи. С этого момента я потерял собрата по несчастью из вида, о чем не очень сильно переживал. Секунданты наши оба были с королевской стороны (конечно, я же никого с собой не привел), поэтому речи о том, чтобы вовремя одуматься и помириться, и не шло. Мне дали в руку тяжелый исторический револьвер, и все, что я смог сделать, это проверить, заряжен ли он.

Заряжен, но кто же станет так поверхностно жульничать? Наверняка проблема где-нибудь внутри, куда я не доберусь при всем желании.

— Можно проверить?

— В дерево, — с такой готовностью закивали секунданты, что у меня не осталось никаких сомнений. Я поднял руку, прицелился в тополь, один из тех, что склонились над аллеей. Выстрел. Листва даже не зашевелилась, пуля ушла неизвестно куда, но отдача, впившаяся мне в ладонь, была такой сильной, что я даже не сомневался: выстрел был. Я задумчиво прикусил губу. Еще выстрел. Осечка. Мне стало спокойнее. Еще один выстрел, и пуля впилась в кору тополя, соседнего от того, в который я целился. И — последний! — осечка. В барабане осталось две пули, а играть со мной в каргадскую рулетку никто бы не стал. Стало значительно спокойнее, хотя я видел, как занервничали секунданты. Только королевский оружейник сохранял спокойствие на молодом лице. Пришла очередь жребия. Большую монету, много больше, чем те, что были сейчас в ходу, подбросили в воздух. Она тяжело упала в свежую листву. Секундант, склонившийся над ней, что-то извиняющееся пробормотал и указал раскрытой ладонью. Это, впрочем, так же не вызвало у противоборствующей стороны волнения: они все только что видели, насколько я меткий. Мы разошлись на тридцать шагов, и я мысленно попрощался со своей недолгой жизнью, братьями и дядюшкиным наследством. Секундант махнул рукой, я медленно поднял револьвер, взвел курок, прищурился, бессмысленно целясь в сердце, и выстрелил. Отдача ушла в плечо — слишком уже старинным был этот револьвер, и пока я тер предплечье, пытаясь понять, что происходит, мой противник упал. Никак, целил в сердце, а попал в ногу — на большее я не надеялся. Но секунданты выглядели слишком взволнованными. Я подошел поближе и рассмотрел аккуратное пулевое отверстие в центре лба, от которого вниз по носу бежала струйка крови. Оружейник Его Высочества смотрел в небо стеклянными глазами. У меня замерло сердце, и недаром: тут же раздался свист. К нам спешил дежуривший на перекрестке констебль. Я аккуратно выронил револьвер. Меня тут же арестовали.

10.

Я никогда в своей жизни не думал о том, на что идут наши налоги.

Идут ли они на содержание тюрем? Если идут, таково оно, содержание в этих самых заведениях? Судя по тому, что я увидел, налоги до тюрем не доходили. Хотя, возможно, они не доходили только до того закутка, куда поместили меня. Мне было темно, душно, и это при том, что по пояснице нещадно сквозило, а в углу что-то настойчиво шевелилось. Были это крысы, либо же мой собрат по несчастью, я не знал. Да и узнавать, честно говоря, совсем не хотелось. Я присел на угол широкой лавки, на которой, видимо, предполагалось спать, глянул на свои руки, но рассмотрел только очертания ладоней. Уже успело стемнеть, и свет фонарей едва пробивался через маленькое зарешеченное окно.

Сложно жить при короле, подумал я. Это же сплошной произвол и отсутствие логики! Отказаться от дуэли — нельзя, поскольку приказ короля. Убить противника нельзя — он приближен к королю. Умереть — можно, ты, в общем-то, никто. Возмутительно выходит! Решив, что во всех моих бедах виновата исключительно монархия, я перешел к другой, не менее животрепещущей теме: я убил человека. На дуэли, конечно, а это вроде как не считается, ну, да я не о том. А о том прекрасном факте, что у нас за убийство карают. Тюремным заключением — в лучшем случае, в худшем (то есть, если подсуетится король) — смертной казнью. А я никогда не отличался особенным оптимизмом, чтобы поверить в то, что Теодор-Даан так легко откажется от данного обета и создания Ордена. И уж точно не простит мне смерти своего оружейника, с отцом которого в свои годы был очень дружен. Прочие несчастные, я так понимаю, были дальновиднее. Они предпочитали погибнуть от руки вызвавшего на дуэль, чем потом отдуваться за свою глупость и гордость. Аспирант, по крайней мере, так и поступил. Когда меня уводили, я видел, как его на руках уносят в другую сторону, туда же, куда понесли фон Траусен. Я негромко выругался. Вот понесла же нелегкая идти пешком именно в этот день! Когда я мог вызвать извозчика, или же посидеть с Руби в кафе, а после проводить ее… А! Что уж думать. В углу заворочались активнее, я прислонился к стене, пошарил по карманам, размышляя, из-за чего меня могли бы убить прямо сейчас, и, не обнаружив ничего нужного или полезного, вытянулся на лавке, закрыв глаза. Я думал, что не усну — куда там, мен я сморило практически сразу. Мне ничего не снилось, поэтому, наверное, я не удивился, когда отовсюду загремело:

— Война! Война! Война! Последние новости! Я кивнул — больше сам себе — и перевернулся на бок. Тут уж я точно проснулся бы, даже если бы не хотел — спина болела так, что хотелось выть и бегать по стенам. Бегать по стенам не казалось возможным, так что я выругался в полголоса и резко сел. По мозгам снова ударило:

— Война! Альгацкая армия вторглась на нашу территорию с четырех сторон! И почти тут же дверь в камеру распахнулась. Я никак не мог прийти в себя, так резко вырванный из сна, так что поднялся соответственно приказу высокого мужчины, заслонившего своими плечами весь дверной проем, вышел в коридор и прищурился от яркого искусственного света.

— Что, правда война? — наконец-то до меня дошел смысл воплей за тюремной стеной. Мне не ответили, пропихивая в маленькое светлое помещение со столом и двумя стульями. Я прошел, по-прежнему щурясь, сел на один из стульев. Напротив меня угнездился тот самый мужчина, занимавший дверное пространство. Встретив его на улице, я бы предположил, что передо мной военный, а никак не тюремный дознаватель. Хотя Хранитель их разберет, в каких они здесь чинах восседают.

— Мое имя Николас фон Наран, — представился тюремщик, явно ожидая, что я сейчас закиваю и преисполнюсь благоговения. Я пожал плечами. Мое имя он явно знал.

— Я — главный в этой тюрьме, — пояснил мужчина, и я почти даже воодушевился. И что ему отменяя нужно? — Я так понимаю, тебе моя фамилия ни о чем не говорит? Мое молчание было лучшим ответом.

— То есть, газет ты не читаешь? Да чтоб эти газеты! Что с ними всеми случилось?

— Хорошо, — фон Наран сложил кончики пальцев вместе и внимательно воззрился на меня. — Значит, ты не знаешь, что одним из первых, кого Лукас фон Траусен убил на дуэли, был мой сын? Я снова промолчал. Что-то мне подсказывает, что у меня появился шанс.

— Сегодня утром без объявления войны Альгац напал на нас, сейчас спешно формируются войска, которые будут переправлены на фронта. Из тюремных заключенных сформируют батальон под мое командование и перебросят на восточный фронт, который выдерживает натиск наибольшей группировки армий противника. Ты, в свою очередь, сейчас встанешь, выйдешь под моим присмотром, пройдешь через ворота, сядешь на первый поезд, и больше никогда не появишься в Столице. Попадешь ты на фронт или нет, это уже не моя забота. Такова моя благодарность. Ну, как? Я судорожно кивнул, но тут же покачал головой.

— Что? — удивился фон Наран. — Хочешь остаться здесь?

— Нет, — поспешно уверил его я. — Просто мне очень нужно встретиться с доктором Грейсоном. Мне сказали, что его арестовали. Начальник тюрьмы побарабанил пальцами по столу, поглядел на часы, кивнул.

— Десять минут.

— Не больше! — радостно отозвался я. Ведь где десять, там и двадцать. Камера, в которой содержали доктора Грейсона, ни в какое сравнение не шло с той, где довелось переночевать мне. В ней был свет, более или менее удобное ложе, а главное, стол, на котором в беспорядке были разбросаны бумаги. Как я понял, оглядев все это, доктор был не в своем уме. Что неудивительно с такой женушкой.

— Доктор, — я тронул за плечо всклокоченного седого старика, и принялся быстро объяснять суть проблемы, поняв, что он обратил на меня свое рассеянное внимание. Я уложился в пять минут и уже думал о том, что меня сейчас огорошат ворохом терминов и названий лекарств, но доктор удивил меня и тут. Он схватил грифель, лист бумаги, на котором уже было что-то нарисовано, добавил пару штрихов, и протянул мне. Я взял бумагу, глянул на рисунок, свернул его и сунул в карман. И вовремя. Доктор прокаркал:

— Уведите его, — и фон Наран тут же потянул меня за плечо. Через десять минут я под его суровым взглядом пересекал тюремный дворик, чтобы выйти за ворота. А на рисунке доктора был изображен пышный, едва распустившийся цветок.

11.

— Так, пиши, — майор Саарт потер покрасневшие от недосыпа глаза и снова взглянул на Кшиштофа. — Дорогая Руби. Записал? Прости, что давно не писал. С тех пор, как меня повысили до майора, никак не находилось свободного от бумажной волокиты часа, чтобы сесть и все обстоятельно рассказать. Ну?

— Ну, ну, — согласно покивал Кшиштоф, водя автоматической ручкой по серому листу бумаги. Ранение в плечо не позволяло толком заниматься эпистолярными изысками, но это было лишним поводом хоть как-то объяснить почерк, вдруг ставший насколько отвратительным и корявым.

— После моего ранения (да, ты о нем не знала, никто не знал, я просил не сообщать семье, ты же помнишь, моя матушка по прежнему думает, будто я играю в столице на саксофоне) меня повысили и удостоили награды. Я…

— Удо… Куда?

— Удостоили. Я этим очень горжусь и готов и впредь служить Гтегеалану. Впрочем, я и так служу. Майор поднял глаза к потолку, изучая его пристальным взглядом, будто бы надеясь найти там подсказку — как лучше писать письмо своей невесте, которую в жизни своей не любил и не знал толком?

— Написать, что у вас бессонница? — незамутненно-просто поинтересовался Кшиштоф, поднимая руку в перчатке, на которой лежала еда для Ады. Птица, не задумываясь, хищно спикировала на ладонь.

— Я тебе на голову стул опущу, — пообещал Джок, морщась.

— Зачем?

— Тебе ничего не будет, а мне полегчает. Пиши дальше. Кшиштоф кивнул и снова уткнулся в письмо.

— С тех пор, как я получил твое последнее письмо, случилось многое. Пожалуй, настолько многое, что я не смогу уместить все в одном послании. Мне очень хотелось бы вернуться и рассказать тебе все лично. Так, ладно, Шиш, продолжай в том же духе, писать ничего не значащую ерунду, а мне пора. Джок поднялся, отодвинув стул, после чего направился к двери. Уже в коридоре его настиг голос:

— Майор?

— Что?

— А что у нас случилось-то за это время? Закатив глаза, майор поспешно сбежал. Навстречу ему протиснулся Киллрой. Поздоровался, подумал, догнал и пошел рядом.

— Майор?

— Что? — устало поинтересовался Джок.

— Какой у вас распорядок дня?

— А где Амадеу? Корреспондент не ответил, помахав блокнотом, который держал в руках.

— Так что у вас сейчас по плану?

— Ничего, — пораженчески признал майор и вдруг вскинул голову. По всему форту зыбко и натужно раздался звон колокола.

— Что это? Обед? — непринужденно поинтересовался Киллрой, пытаясь поспеть за практически бегущим майором. Их в конце коридора перехватил лейтенант Амадеу.

— Что?!

— Нападение со стороны Альгаца, майор! — прокричал Максимилиан.

Он на ходу накидывал на плечо портупею. — Их слишком много!

— Хранители на оба ваших дома! — отозвался Джок, стремительно направляясь в оружейную.

12.

Вещи мне вернули, но денег при себе у меня было ровно столько, чтобы купить билет на поезд «хоть куда». Я подходил к зданию вокзала, держа в руке красочную картонку с моей фамилией и скромной надписью «Столица-Виндан (конечная)», когда меня кто-то ухватил за рукав. Я вздрогнул и приготовился было отбиваться, но это оказалась всего лишь Руби, опустившая на землю тяжеленный даже на вид чемодан.

— Я все знаю, — задыхаясь, выпалила она.

— Никак, из газет? Она гордо вздернула курносый носик.

— Какая разница? Я еду с тобой. Все равно сегодня начинается эвакуация, а остров слишком мал, чтобы куда-то спрятаться на нем.

— А как же? — я взглядом указал на алую ленту в ее волосах, которую Руби тут же принялась развязывать. Темные локоны упали на плечи.

— Если началась война, шанс, что он выживет, ничтожно мал. Он ведь на границе, а ее, говорят, смели. Я вздохнул. Вот как думал — избежал смерти, так сразу это. Главное, в случае возможной свадьбы, сразу же говорить, что у меня нет денег, по крайней мере, при себе.

— Поехали, — я взглянул на часы над входом в здание вокзала, отсчитал в уме время до отправления паровоза и подхватил чемодан, действительно оказавшийся нелегким. Руби подхватила юбку дорожного платья и засеменила за мной. После некоторых махинаций с билетом и проверяющими, мы оказались, наконец, в одном купе, ожидая, когда паровоз тронулся. Мы молчали почти все время, что состав пересекал столицу. В вагоне было почти пусто, все бежали под защиту столицы, а не от нее. Я сбегал от тюрьмы к морю, туда, где шла война, а от чего сбегала Руби, я не знал. Может, и правда любит, дурочка. Под тихий перестук колес и гудки паровоза я немного успокоился, поразмял шею, затекающую после неудобного сна, и вытащил из кармана жилета свернутый листок. Осторожно расправил и протянул Руби.

— Ты знаешь, что это за цветок? Она прищурилась, взяла у меня бумагу. Внимательно рассмотрела, повертела в руках, и задумчиво протянула:

— Ну, не зна-аю. Лилия? Ирис? Я был готов ее убить в этот момент! Девушка свернула листок, провела ногтем по сгибу (желание убить перешло на стадию пререализации) и заключила:

— Но я знаю, кто сможет тебе помочь, если это, конечно, важно. Важно ли это?! Я так разозлился, что тут же рассказал всю суть. В общих чертах, конечно. Руби задумчиво покусала нижнюю губу, помолчала немного, и решительно перевернула билет.

— Ты не знаешь, куда ехать, так? — дождалась моего кивка и продолжила, — значит, мы выйдем здесь, — она ткнула пальцем в станцию без названия, находящуюся в получасе езды от конечной.

— Что там? — устало поинтересовался я.

— Туда я бы поехала, если бы не увидела тебя. Моя тетка, от которой вся семья давно отказалась — травница, она часто звала меня погостить. Думаю, мы совместим приятное с полезным: погостим, раз уж тебе все равно, куда ехать, и узнаем, что это за цветок. И замолчала, ожидая похвалы. Я не купился.

— Хорошо, так и поступим, — и не смог удержаться от смеха, глядя на обиженное личико. — Ты молодец, молодец! Без тебя я бы и не знал, что делать. Мир был восстановлен и оставшиеся три часа езды мы разговаривали обо всякой ерунде: начиная от того, на что потратил наследство, когда кончится война, и заканчивая тем, а кончится ли она вообще. Мы едва успели сойти на станции без названия, как паровоз тут же тронулся, оставляя нас с чемоданом посреди заброшенного здания, у которого отсутствовали две стены, а посередине были проложены рельсы.

— Ну, куда теперь? Руби выглядела слишком смущенной, чтобы я мог чувствовать себя спокойной.

— Не помню, — пробормотала она, — я была здесь в последний раз, когда мне было семь. Я закатил глаза и первым делом потащил ее к выходу. Город (точнее, поселок) начинался в километре от здания вокзала, если его можно было так назвать: мраморная облицовка давно отсутствовала, барельефы на фасаде облупились и стерлись. А когда-то здесь, наверное, кипела жизнь.

— Вот, вот, вот этот дом! — обрадовалась Руби и тут же поспешно добавила, — наверное. Местные жители встречали нас настороженно, поглядывая из-за заборов, когда мы подошли к дому, в заборе которого даже не было калитки — она стояла, прислоненная к стене сарая. Руби постучала, и из-за двери высунулось добродушное круглое лицо в морщинах.

— Кто?

— Я…

— Рубиночек, малышка, ты? — лицо расплылось в улыбке, а дверь распахнулась шире, едва не сбив со ступеней меня. — Никак, с женихом? Нас пропустили в первую комнату, в которой встречали гостей. Я поставил чемодан, огляделся, пока Руби объясняла, зачем мы приехали.

Наврала, конечно. На всех горизонтальных поверхностях что-то цвело. Соцветия, бутоны, широкие зеленые листья, через все это приходилось пробираться, чтобы оказаться у стола, на котором, впрочем, тоже стояли горшки и кадки. Тетушка Руби была немолодой уже женщиной, с темными волосами, стянутыми в узел на затылке, очень улыбчивая и жизнерадостная.

Первое, что она сделала, это поставила перед нами чашки с чаем, и только после этого села напротив. Еда, как она сказала, уже разогревается.

— Ну? — поинтересовалась тетушка, внимательно и проницательно смотря то на племянницу, краснеющую под этим взглядом, то на меня. Я снова вынул из кармана, листок, развернул его и отдал. Тетя Руби изучала его всего пару секунд, после чего на удивление резко ответила:

— Такого цветка не существует.

13.

Мы прожили здесь уже больше недели. За это время я успел попрощаться с наследством, братом и мирной жизнью, но в город, с которым не было связи даже из столицы, новости приходили редко и плохо, и даже надвигающаяся война (о которой узнали только благодаря нам) не трогала сонного сельского оцепенения. Иногда мимо с гудением проносились паровозы, но они двигались с окраин в столицу и были под завязку набиты людьми. Из столицы движение прекратилось. Меня тревожила мысль о войне, но нигде ничего не грохотало, войска в город не врывались, так что я, не обремененный сведениями о наступлении, тоже быстро успокоился. А еще понял, что залогом моего спокойствия оказался травяной чай и большое количество растений.

Только и всего. Тетушка Руби забрала у меня листок и больше не отдала, заявив, что нет смысла искать то, чего не существует. Поспешно добавила, что то, чего никто никогда не видел, совершенно точно существовать не может, и тут же снова повеселела. А я больше этот вопрос не поднимал. Руби занималась чем-то своим, женским: примеров свои украшения на соседских девчонок, играла с ними, пледа косы, и не обременяла себя умственным напряжением. Ей казалось, что война прошла стороной, а если же не прошла, то разобраться с этой проблемой она предоставляла мне.

Я так и не понял, что горит в камине, и откуда такой приятный, немного пряный запах, но вызвался нарубить дров, хотя топор я держал в своей жизни столько же раз, сколько и револьвер: два. И оба раза это были музейные экспонаты — секира и чекан. Где-то на периферии сознания что-то загрохотало, но я даже не удивился, привыкнув за неделю к шуму паровозов. Всего они ходили раз в день, но сегодня почему-то раньше, еще даже не успело стемнеть. Я закинул топор на плечо и вышел во двор. По главной и единственной улице двигались люди. Молча и бесшумно, с серыми безжизненными лицами, волоча за собой кульки и детей. Следом так же молча следовали солдаты. Острые шипы на покатых касках сразу же выдали в них альгацких пехотинцев. И я не придумал ничего лучшего, чем метнуть топор, который держал в руке. Лезвие топора разрубило плечо солдату, который шел довольно далеко от того, в которого целил я, но все же, он упал. Идущий следом перешагнул через упавшего товарища и вскинул винтовку. Мне в грудь вонзилась яркаяи очень острая вспышка «дум-дума». Экспансивнаяпуля пробуривалась в грудную клетку, вырывая мясо, и я упал.

Кажется, я был еще жив — по крайней мере, от дыхания кровь еще пузырилась на губах — когда из дома за волосы выволокли Руби.

Меня высадили из вагона посреди поля, и паровоз тут же исчез. Я остался стоять на рельсах, под пологом из низко склоненных деревьев, образующих аллею. Все они цвели. Буйно, розово и кучеряво, облетая под порывами ветра, и мелкие лепестки кружили в воздухе, опускаясь мне на плечи и на голову. Я побрел вперед, пряча руки в карманы брюк, спотыкаясь о шпалы, топча стремительно сереющие лепестки, отряхиваясь и снова спотыкаясь. Я прошел аллею, следуя за стремительно пропадающим рельсовым ходом, вышел на свет, огляделся. Вокруг что-то цвело. Я протянул руку, разгребая наросшую зелень, зарылся в нее по локоть, потянул за себя бутон и, сделав неловкое движение, оборвал тонкие стебель. Цветок тут же раскрылся в моих руках. Тот самый цветок, который нарисовал мне доктор. Я прижал его к груди и зажмурился.

В груди Маркуса клокотала кровь. Ребра затрещали, выступая над раной, сломались и раскрылись. Из теплого еще дышащего нутра заструились побеги. Насущенно-алый бутон поднял крупную головку и, сочась кровью, раскрылся. В его сердцевине цвела весна.

14.

Высадка альгацкой армии с запада прошло успешно. Прокатившись по побережью, они прошли через голые руины храма Лису Запада, который разрушили много лет назад, во время последних войн. Оттуда давно вынесли все более или менее ценное. Ида фон Лейн перешла перрон и, приняв протянутую руку, взошла на подножку военного состава, перевозящего солдат на фронт.

Северные границы охраняли плохо, кое-как, там наступление застопорилось, но волной прошло дальше. Перестроенное пять лет назад здание храма Волка Севера было очищено от людей и ценностей. Каменный саркофаг перевернули и разбили. Осколки ухнули в пустоту. Джок Саарт сгреб в подсумок трассирующие патроны и снял со стены одну из винтовок. Подумав, повесил на плечо и вторую.

Южные рубежи плодородных земель приняли на себя основной удар. Альгацы грабили деревни, убивали людей, поджигали дома. Храм Змея Юга разграбили, гробницу Хранителя открыли, обнаружив там пустое змеиное гнездо. Максимилиан Амадеу перехватил корреспондента за плечо и резко толкнул в сторону. Линия огня из брандспойта очертила светлую полосу над его плечом.

Восточную границу враги перейти не смогли. Крепость выдержала натиск, и храм Орла Востока остался нетронут. Но даже там саркофаг был пустым, а по крышке тянулась длинная и глубокая трещина. Кшиштоф вскинул руку, и Аида приземлилась на его плечо. Он кивнул в сторону крепостного двора, и ружейная лента патронов стала исчезать вдвое быстрей.

Осада, длящаяся полтора месяца, мало на ком могла сказаться хорошо, поэтому, когда она закончилась, в это как-то не верилось. Киллрой сидел у стола, придерживая на плече расползающиеся бинты.

Он задумчиво смотрел перед собой, пытаясь сдержать рвущийся из груди мокрый кашель. Рядом сидел, опустив голову, майор. У него на плечах висел кое-где прожженный китель. Амадеу ходил из угла в угол, составляя рапорт за непосредственного начальника.

— Почту принесли! — в дверь вошел Кшиштоф, Ада, поджимая когтистую лапу, пыталась удержаться на его плече. В руках он нес большую коробку. — Иво Киллрой.

— А? — корреспондент поднял голову, вздрогнув. Он раскрыл посылку. От брата. Он узнал неровный почерк на каких-то бумагах, тетрадях, записках, неловко сваленных внутри. Поверх всего этого лежал, раскинув широкие лепестки, алый цветок поразительной красоты. Иво снова закашлялся, улыбаясь, и на цветок брызнули рубиновые капли крови.

Примечания

1

За основу взята датская легенда о Хольгере Данске.

Content

Чупрасов Владислав
Orchid Vita

Примечания