Ричард Адамс

Шардик

Моей бывшей подопечной АЛИСЕ ПИНТО с любовью посвящается

От автора

Вот, я посылаю Ангела Моего…

Но кто выдержит день Его пришествия

И кто устоит, когда Он явится?

Ибо Он — как огонь расплавляющий.

Книга пророка Малахии, глава 3

Суеверие и случай суть проявления Божьей воли.

К. Г. Юнг

После успеха «Обитателей холмов» передо мной открылось широкое поле для литературного творчества. По правде говоря, для своей следующей книги я мог выбрать абсолютно любую тему. Как-то сама собой пришла идея изобразить персонаж, подобный герою античной трагедии, который приносит обществу великое благо, но расплачивается за свои достижения жестокими личными страданиями. Я стал продумывать трагический событийный фон для моей истории, масштабный и бурный. Постепенно в воображении возникла картина огромного леса, охваченного губительным пожаром, и панического бегства лесных обитателей. Я понял, что это станет отправной точкой моей истории, и однажды ночью, когда я лежал без сна, мысленно представляя животных, убегающих от ужасного, неистового огня, мне вдруг явился образ гигантского медведя, объятого пламенем, который прыгает в реку, поскольку больше спасения искать негде.

Но как он потом выбрался из реки? Не мог же он долго оставаться в воде, еле живой. Внутренним взором я увидел, как зверь выкарабкивается на остров ниже по течению и бессильно падает в какой-то лощине, откуда у него уже не хватает сил выбраться. И вот медведь лежит там, страшно израненный, при последнем издыхании, пока его случайно не обнаруживает охотник Кельдерек.

Кельдерек человек необычный, единственный в своем роде. Хотя и будучи членом большого племени, он вырос в одиночестве и всячески сторонится участия в племенной жизни. Он ведет замкнутое существование, зарабатывает на хлеб одиноким охотничьим промыслом и достаточно искушен в своем ремесле, чтобы всегда возвращаться из леса с добычей — убитыми животными, чьи туши и шкуры можно продать.

Здесь мои мысли потекли по другому руслу. Мне представилось общество, в котором такой охотник жил. В далеком прошлом некая религия сложилась вокруг образа жуткого гигантского медведя, внушающего одновременно страх и благоговение, и среди всего прочего религия эта говорила, что божественный медведь однажды умрет, но в неопределенном будущем непременно возродится. Детей сызмала учили молиться о Благой ночи, когда медведь вернется на землю.

В ходе одной из своих одиноких вылазок в чащу Кельдерек случайно натыкается на медведя, реального медведя, который, весь в ранах и ожогах, лежит в ложбине на острове, куда его пригнал лесной пожар. Зверь совсем плох, явно при смерти, и внезапно Кельдерек, исполнившись благоговейного страха и трепета, ясно понимает, что перед ним, не иначе, новое воплощение божественного медведя, Шардика. Он делает все возможное, чтобы спасти зверю жизнь, и преуспевает в своих стараниях. Медведь начинает выздоравливать, и Кельдерек неотступно следует за ним на безопасном расстоянии, когда Шардик медленно бредет через остров.

Затем воображение подсказало мне, что на острове обитает группа или племя людей, страшащихся появления медведя. У дальней оконечности острова находится поперечная отмель, своего рода брод, по которому можно перебраться на Большую землю с другой стороны реки. Медведь переходит через реку, и Кельдерек тоже, за ним следом. Такое вот начало истории я придумал, а потом остановился и дал волю своей фантазии.

В «Шардике» исследуются феномены религиозного подъема и самой веры. Затронутые в романе темы сегодня так же насущны, как и всегда: власть, политика, коррупция и природа религиозного поклонения. Сюжетные идеи не являлись сами собой, легко и просто: мне приходилось усердно их выискивать. Источниками служили мои сны, мое воображение и огромное количество литературы, взахлеб прочитанной. На написание романа у меня ушло почти три года — тогда я еще состоял на государственной службе и часто писал после рабочего дня и ужина, порой засиживаясь до полуночи.

«Шардика» нужно было извлечь из себя, вырыть, выкопать часть за частью, но только тяжелым трудом и творческими муками. Бывало, я целыми неделями не писал ни строчки, занятый неотложными служебными делами. Вдобавок ко всему к нашей семье тогда присоединился ребенок, находившийся под опекой суда: проблемная тринадцатилетняя девочка, которой пришлось уделять столько же внимания, как и нашим собственным детям.

Труднее всего писалось о муках Кельдерека в его одиноких блужданиях и о страшном одиночестве, одолевавшем моего героя до встречи с Мелатисой. Ибо грубая мужская сила легко поддается описанию — вот почему мы видим столько насилия в современной литературе. Однако, дабы читатель не подумал, будто я сильно напрягал воображение, измышляя зверства работорговца Геншеда, сразу скажу, что о подобных проявлениях жестокости я знаю не только понаслышке, но и по собственному опыту. Еще сложнее писать о моментах нравственного выбора. Ведь Кельдерек долго не понимал, какие ценности следует отстаивать и к чему надо стремиться. В «Шардике» изложены мои моральные принципы, и выразить их на бумаге было ох как непросто. Но наконец настал момент, когда история завершилась и нуждалась теперь лишь в редакторской обработке. Именно тогда я принял решение посвятить свою жизнь литературе и уволился с государственной службы.

В этом издании книги история о Шардике рассказывается во второй раз. Могу только сказать, что я не счел необходимым вносить какие-либо изменения в первоначальный текст, и надеюсь, многие читатели теперь откроют для себя Шардика. Для меня он навсегда останется великим антропоморфным героем Ортельги.

Роман как жанр имеет определенные особенности. Во-первых, в любом романе должна рассказываться история с началом, серединой и концом. Во-вторых, в нем обязательно должен быть положительный герой или героиня, а также главный злодей, впрочем зло может воплощаться и не в человеке, а в некой отвратительной ситуации, которую необходимо исправить. «Шардик» отвечает всем этим требованиям. Я считаю «Шардика» самым удачным своим произведением, потому что, согласно приведенному выше определению, это лучший из написанных мной романов.

Ричард Адамс 2 июня 2014 г.

ЧАСТЬ I. Ортельга

1. Огонь

Даже в сухую жару последних дней лета большой лес никогда не безмолвствовал. По земле — мягкой голой почве, хворосту и валежнику, пепельно-черным гнилым листьям — текли непрерывные потоки звуков. Как неумолчно гудит пламя костра, потрескивая свилеватыми поленьями и постреливая угольками, так при мерклом свете дня на лесной подстилке не стихали шумы и шорохи, легкие вздохи ветра, быстрое шуршание грызунов, змей, ящериц, а нет-нет да и слышалась мягкая поступь какого-то животного покрупнее. Выше, в сумеречной зелени ползучих растений и древесных ветвей, находилось иное царство, населенное мартышками и ленивцами, хищными пауками и бесчисленными птицами — существами, всю свою жизнь проводящими высоко над землей. Здесь звуки были громче и резче: щебет, внезапные квохтанья и пронзительные крики, гулкие дробные перестуки, колокольчатые трели и шелест потревоженной листвы. Еще выше, в самых верхних ярусах, где солнце озаряло поверхность леса, подобную сплошной пелене зеленых облаков, шумливый полумрак сменялся безмолвным сиянием, в котором огромные бабочки порхали среди тонких веток в полном одиночестве и ничей глаз не восхищался великолепием радужных крыльев, ничье ухо не улавливало мельчайших шорохов, ими производимых.

Обитатели лесной подстилки — словно уродливые слепые рыбы океанских глубин — населяли, того сами не ведая, низший ярус мира, простиравшегося вверх от ровного сумрака без теней к однородному ослепительному свету. Ползающие или бегающие своими укромными путями, они редко удалялись за пределы своего жизненного пространства и почти никогда не видели солнце или луну. Заросли колючего кустарника, лабиринт подземных ходов среди древесных корней, усыпанный валунами и камнями склон — вот, собственно, и все, что знали насельники подобных мест о земле, на которой они жили и умирали. Рожденные там, они какое-то время продолжали существование, досконально познавая каждый вершок своей территории. Время от времени кто-то из них выходил за ее границы — в погоне за добычей, в поисках корма или, реже, под воздействием некой неведомой силы извне привычного мира.

Воздух между деревьями почти не двигался. От жары он загустел так, что крылатые насекомые оцепенело сидели на листьях, под которыми таились богомолы и пауки, слишком сонные, чтобы собраться с силами и накинуться на жертву. Вдоль подножия красноватого скального выхода пробежал дикобраз, треща иглами и взрывая когтями землю. Он разворошил крохотное укрытие из веточек, и какое-то тощее круглоухое существо, лупоглазое и тонконогое, метнулось прочь по камням. Не обратив на него внимания, дикобраз уже приготовился сожрать жуков, снующих среди разметанных веток, но внезапно остановился, вскинул голову и прислушался. Пока он стоял неподвижно, похожий на мангуста бурый зверек стремительно прошмыгнул через кусты и исчез в норе. Немного поодаль сердито загомонили птицы.

В следующий миг дикобраз тоже ринулся прочь. Он почувствовал не только страх других животных, находящихся поблизости, но и нечто более существенное: сотрясение, вибрацию лесной подстилки. Где-то неподалеку по лесу шел кто-то невообразимо тяжелый, и земля гудела как барабан под грузными шагами. Вибрация почвы все усиливалась, и вскоре даже человеческое ухо сумело бы различить звуки медленного, неуклюжего движения в сумраке. По устланному сухой листвой склону скатился камень, громко затрещал подлесок, а чуть погодя на откосе за красной скалой задрожала сплошная масса ветвей и лиан. Одно молодое деревце вдруг нагнулось вперед, с резким хрустом сломалось, повалилось на землю и еще несколько секунд мелко подпрыгивало на упругих ветках, как будто не только звук падения, но и само движение породило эхо, постепенно затухающее в пустынном полумраке.

В образовавшейся бреши, едва видной средь спутанных ползучих стеблей, густой листвы и сломанных цветов, появился наводящий ужас зверь, чудовищный даже по меркам такого дикого дремучего леса. Громадный, просто исполинских размеров: в два с половиной человеческих роста, когда поднялся на дыбы. Серповидные когти на косматых лапах — с палец толщиной, и на них болтались клочья папоротниковых листьев и ошметки коры. Разверзлась дымящаяся пасть, обнажив частокол острых белых зубов. Мохнатая морда вытянулась вперед, принюхиваясь, а налитые кровью глаза подслеповато всмотрелись в незнакомую местность внизу. Несколько долгих мгновений зверь стоял на задних лапах, тяжело дыша и утробно порыкивая, а потом неуклюже опустился на все четыре, вломился в подлесок, скрежеща по камням длинными изогнутыми когтями — они не втягивались, — и, круша кусты, двинулся вниз по склону к красной скале. Это был медведь — медведь, каких земля не видела вот уже добрую тысячу лет: сильнее носорога и весом с десяток здоровенных мужиков. Достигнув прогалины у скалы, он остановился, тревожно повертел головой, потом снова встал на дыбы и издал низкий, отрывистый рык. Медведь был испуган.

Этот могучий сокрушитель деревьев — и вдруг испуган? Чего он может бояться? Дикобраз, забившийся в неглубокую нору под скалой, с недоумением ощутил страх огромного зверя. Что заставило его пуститься в путь по незнакомому краю, через глухой лес, чужой для него? Со стороны, откуда пришел медведь, потянуло странным запахом — едким мускусным запахом страха.

Стайка желтых гиббонов, перехватывая ветки длинными руками и широко раскачиваясь, с воем и воплями пронеслась по деревьям. Потом из подлеска выскочили две виверры, пробежали рядом с медведем, даже не взглянув на него, и исчезли так же быстро, как появились. Дохнул странный, ненатуральный ветер, шевельнув густую листву наверху откоса, и из нее с разноголосым встревоженным гомоном выпорхнули птицы — попугаи, бородатки, разноцветные зяблики, лазурные и зеленые танагры-медососы, галки и лесные зимородки. Мимо проковылял армадил, явно раненный; промчался пекари, стремительно проскользила длинная изумрудная змея. Дикобраз выбрался из норы, почти у самых медвежьих лап, и пустился наутек. Но медведь продолжал стоять на дыбах, возвышаясь над плоской скалой, и неуверенно принюхиваться. Потом усилившийся ветер принес звук, источник которого, казалось, тянулся через весь лес, от края до края. Звук, похожий на шум сухого водопада или дыхание великана. Звук, порождающий запах страха.

Постепенно он усилился до рева, и количество животных, убегающих от него, стало бессчетным. Многие совсем уже выбились из сил, но все равно тащились вперед, с раззявленной оскаленной пастью и остекленелыми, ничего не видящими глазами. Тех, кто падал, затаптывали насмерть. Из подлеска поплыли тонкие струйки зеленого дыма, а чуть погодя там и сям на сизоватых листьях размером с человеческую ладонь запрыгали блики яркого света, какой никогда прежде не пронизывал лесную полумглу. Воздух раскалялся все сильнее, и вскоре ни одного живого существа — ни ящерки, ни мошки — не осталось на прогалине у скалы. А потом наконец появился гость, еще более ужасный, чем гигантский медведь. Длинный язык пламени выстрелил из-за завесы лиан, исчез, снова выстрелил и быстро замелькал туда-сюда, точно змеиное жало. Ярко заполыхали сухие зубчатые листья на кусте зельтазла, отбрасывая зловещее зарево на пелену дыма, что теперь заволакивал прогалину как туман. Мгновением позже огненный клинок рассек снизу доверху стену листвы на откосе, и тотчас же огонь побежал по стволу молодого дерева, поваленного медведем. В считаные секунды этот уголок леса — со всеми чертами и свойствами, делавшими его единственным и неповторимым для обоняния, осязания и зрения, — был навсегда уничтожен. Громадное мертвое дерево, последние полгода опиравшееся на другое, поменьше, рухнуло, охваченное пламенем, на красную скалу, расчертив ее черными полосами на манер тигровой шкуры. В свой черед загорелась и поляна, как горел на протяжении многих лиг большой лес, чтобы принести огонь в такую даль. А когда она перестала гореть, фронт пожара уже находился от нее в миле по ветру и продолжал двигаться дальше.

2. Река

Исполинский медведь неуверенно брел через лес, часто останавливаясь, чтобы обследовать свирепым взглядом незнакомое окружение, и переходя на грузную шаркающую рысцу всякий раз, когда его опять настигал мерзкий запах горящих лиан и гул приближающегося огня. Страх и растерянность порождали в нем угрюмую злость. Со вчерашнего вечера он безостановочно шел, гонимый опасностью, но все никак не мог от нее скрыться. Еще никогда прежде ему не приходилось обращаться в бегство, и вот уже много лет ни одно живое существо не осмеливалось противостоять ему. А сейчас, с чувством сердитого стыда, он брел и брел вперед, спотыкаясь о невидимые во мраке древесные корни, томимый жаждой и готовый при первой же благоприятной возможности повернуться и вступить в схватку с этим грозно сверкающим врагом, не ведающим страха и удержу. Один раз, на дальнем краю болотца, медведь решительно остановился, введенный в заблуждение минутной заминкой в наступательном движении противника, и только чудом спасся от огня, вдруг стремительно выбежавшего с обеих сторон и едва не взявшего его в кольцо. Один раз, в приступе безумия, он и впрямь бросился вспять и яростно бил пламя, пока на опаленных подушках лап не вздулись полоски ожогов. Даже тогда он отступил не сразу, но какое-то время лишь слегка пятился и кидался из стороны в сторону, выбирая удобный момент для нападения. Потом все же развернулся и устремился прочь, мощными ударами когтей полосуя стволы деревьев и с корнем вырывая кусты.

Теперь он дышал тяжело и шагал все медленнее, вывалив язык и щурясь от дыма, все гуще наползающего сзади. Зацепившись обожженной лапой об острый камень, огромный зверь упал и грузно перекатился на бок, а когда встал — принялся слепо бродить взад-вперед параллельно стене наступающего огня, задыхаясь в едком дыму. Вконец изнуренный, он потерял ориентацию и уже даже не видел, с какой стороны подступает пламя. Рядом с ним вспыхнул сухой клубок квиановых корней, и огненный язык лизнул переднюю лапу. В следующий миг воздух вокруг сотрясся от страшного рева, словно бы знаменующего готовность врага к смертельной схватке. Но еще страшнее и громче прозвучал бешеный рев самого медведя, наконец решившего принять бой. Мотая головой и нанося чудовищные удары по брызжущему искрами пламени, он встал на дыбы во весь свой гигантский рост и топтался взад-вперед, утрамбовывая мягкую почву, которая, казалось, даже стала проседать под непомерной тяжестью громадного тела. Длинный язык огня с треском взбежал по косматой шкуре, и мгновение спустя пламя полностью объяло зверя, продолжавшего мотать головой и раскачиваться в жутком, гротескном ритме. Охваченный болью и яростью, медведь шатко подошел к краю крутого обрыва и, качнувшись вперед, на краткий миг увидел внизу другого медведя, мерцающего, гримасничающего и протягивающего к нему огненные лапы. Потом он кинулся вперед и исчез, а секунду спустя раздался тяжелый всплеск и глухое бултыхание глубокой воды.

Подступая к обрыву, пламя слабело, опадало и угасало, и вскоре лишь отдельные участки густого кустарника продолжали гореть или тлеть там и сям. Огонь, выжегший на своем пути многие лиги сухого леса, остановился наконец на северном берегу реки Тельтеарны.

Молотя всеми четырьмя лапами в тщетных поисках опоры, медведь всплыл на поверхность и не увидел ни проблеска ослепительного света. Он находился в сумрачной тени — тени крутого обрыва и дугообразных лиственных ветвей, которые свисали с него, образуя подобие длинного тоннеля вдоль кромки реки. Медведь грузно ворочался и елозил по откосу передними лапами, пытаясь выбраться из воды, но откос поднимался слишком круто, и рыхлая земля осыпалась под когтями, вдобавок бурное течение неуклонно сносило его все дальше вдоль берега. Потом в лиственном пологе над ним замерцали, запрыгали оранжевые язычки огня, добравшегося наконец до последних ветвей. В воду с шипением посыпались искры, горящие листья, тлеющие хлопья пепла. Устрашенный нападением этого жуткого дождя, медведь оттолкнулся от берега и неуклюже поплыл прочь из-под пылающих деревьев.

Солнце уже садилось и сейчас светило прямо вдоль русла, окрашивая в багровый цвет клубы дыма, медленно ползущие над ним. Обугленные стволы деревьев, тяжелые, как тараны, во множестве плыли по реке, рассекая скопления мелкого плавника, комковатого пепла и спутанных лиан, постоянно сталкиваясь с глухим стуком и треском, погружаясь и выныривая, замедляя и ускоряя движение. Медведь выгреб в этот дымный хаос и поплыл наискось по течению, изо всех сил работая лапами, с трудом удерживая голову над водой, захлебываясь и шумно отфыркиваясь. В бок ему врезалось толстенное бревно — лошади такой страшный удар раздробил бы ребра. Зверь повернулся и забросил на него передние лапы — то ли вцепился в отчаянии, то ли ударил в ярости. Бревно ушло под воду, потом перевернулось, и медведя накрыло все еще дымящейся ветвью, которая медленно опустилась на него, точно рука с растопыренными пальцами. Задние лапы в чем-то запутались, и, пока он бешено брыкался, пытаясь освободиться, речной поток подхватил бревно и унес прочь. Огромный зверь задыхался, глотая воду, пепельную пену и крутящиеся листья. Мимо проплывали мертвые животные — полосатый макати с оскаленными зубами и закрытыми глазами, терриан брюхом вверх, муравьед с длинным хвостом, мотающимся туда-сюда в струях течения. Медведь пускался вплавь со смутным намерением добраться до противоположного берега — темной полосы деревьев, едва видной над водой вдали. Но сейчас бурлящий стремительный поток унес это намерение прочь, как уносил все остальное, и медведь опять, как недавно в лесу, превратился в смертельно испуганное животное, движимое единственно инстинктом выживания.

Он слабел с каждой минутой. Усталость, голод, жгучая боль ожогов, тяжесть намокшей косматой шкуры, частые удары проплывающих бревен подтачивали его силы, как непогода истачивает скалы. Сгущалась вечерняя мгла, и дымные клубы постепенно рассеивались над пустынными лигами мутной реки. Поначалу могучая спина медведя поднималась высоко над водой, и он постоянно смотрел по сторонам, не переставая загребать передними лапами. Теперь же виднелась одна только голова, резко запрокинутая, чтобы нос оставался над поверхностью. Зверь едва шевелился, влекомый течением, и уже почти ничего не видел и не осознавал. Не видел он и темной полоски суши, смутно замаячившей в сумраке впереди. Течение разделилось на два потока, помощнее и послабее, расходящиеся в разные стороны. Задние лапы медведя коснулись дна, но он даже не попытался встать. Вода так и несла его, точно покинутый командой корабль, пока на пути не выросла столбообразная скала, которую он обхватил лапами, нелепо и неуклюже, как насекомое обхватывает прутик.

Медведь долго стоял там в темноте, сам подобный скале, но наконец медленно разжал хватку, соскользнул на все четыре лапы, с шумным плеском пересек отмель и добрел до леса, где рухнул без чувств среди сухих волокнистых корней квиановых деревьев.

3. Охотник

Вытянутый остров длиной около восьми лиг разделял реку на два рукава; верхняя его оконечность рассекала срединное течение Тельтеарны, а нижняя лежала близко к невыжженному берегу, до которого не удалось добраться медведю. Здесь, у нижней, восточной оконечности, поток бурливо перекатывался через длинную и узкую поперечную отмель, изрытую коварными глубокими ямами, — остатки насыпной дороги, построенной давно сгинувшими людьми в незапамятные времена. Остров опоясывали широкие полосы тростника, и в бурю ветер и волны не налетали на каменистые берега всей мощью, а незаметно ослабевали в сотрясающихся густых зарослях. На восточной оконечности, чуть поодаль от берега, над лесом поднималась скалистая гряда, тянувшаяся до середины острова, точно спинной хребет.

У подножия этой гряды, среди усыпанных зелеными цветами квианов, спал мертвым сном громадный медведь. В прибрежных тростниковых зарослях и на нижних склонах горы было не счесть животных, принесенных сюда рекой. Многие умерли, обгорев в огне или захлебнувшись в воде, но многие, особенно водоплавающие — выдры, лягушки, змеи, — выжили и уже приходили в себя и начинали искать пищу. Тысячи птиц, прилетевших на остров с горящего берега, с возбужденным гомоном сновали в кронах ночных деревьев, выбитые из привычного ритма. Несмотря на смертельную усталость и голод, ни одно животное не смыкало глаз, боясь оказаться чьей-нибудь добычей. Здесь, в незнакомой местности, никто не знал, где искать безопасное укрытие, и подобно тому, как холодная земля порождает туман, общее ощущение потерянности порождало тревожную, напряженную атмосферу — резкие испуганные крики, шорохи беспорядочной возни, внезапные птичьи вспорхи, — совершенно нехарактерную для ночной жизни леса, тихой и осторожной. Один только медведь, недвижный, как скала в море, продолжал спать, ничего не слыша, ничего не чуя, даже не чувствуя боли там, где огонь выжег огромные проплешины на мехе и обуглил кожу.

На рассвете подул легкий ветер, принося из-за реки запах тлеющего лесного пожарища, простершегося на много лиг. Над скалистой грядой поднялось солнце, но лес под западным ее склоном оставался в тени. Здесь и укрывались спасшиеся от пожара животные, растерянные и смятенные, не осмеливаясь выйти на яркий свет, теперь заливающий открытые берега и сверкающий на воде.

Из-за ослепительного солнечного света и всепроникающего запаха обугленных деревьев животные не заметили приближения человека, который шел через отмель по колено в воде, пригибая голову ниже пушистых метелок тростника. Он был в холщовых штанах и кожаном жакете, сшитом грубыми стежками на плечах и по бокам. На ногах — уродливое подобие башмаков: кожаные мешки, туго перевязанные на щиколотках. На груди у него висело ожерелье из острых изогнутых клыков, на поясе болтался длинный нож и колчан со стрелами. Оснащенный лук он нацепил на шею, чтоб не намочить. В руке человек держал палку, к ней за лапы были привязаны три мертвые птицы — журавль и два фазана.

Достигнув западного мыса острова, он остановился, осторожно поднял голову и пристально всмотрелся поверх зарослей в лес. Потом медленно двинулся к берегу, раздвигая перед собой тростник с шорохом, похожим на свист серпа в высокой траве. Пара уток взлетела перед ним, но он не обратил на них внимания: стреляя в птицу на лету, недолго и стрелу потерять. Добравшись до суши, он затаился на корточках в высоких кустах болиголова.

Там он просидел два часа, неподвижно и настороженно; солнце тем временем поднялось выше и уже ползло над склоном горы. Дважды человек выстрелил, и обе стрелы попали в цель — одна в гуся, другая в кетлана, маленького лесного оленя. В обоих случаях он из укрытия не вышел, а оставил добычу лежать, где упала. Повсюду вокруг ощущалось тревожное возбуждение, и ветер приносил запах гари, поэтому человек почел за лучшее сидеть тихо и ждать, когда еще какое-нибудь из растерянных и испуганных животных, покинувших обжитые места, случайно приблизится на расстояние выстрела. И вот он неподвижно сидел на корточках, весь зрение и слух, как эскимос над прорубью, и шевелился лишь изредка, отгоняя мошкару.

Завидев леопарда, человек не шелохнулся, только быстро закусил губу и крепче сжал лук. Леопард шел среди деревьев прямо на него, медленно ступая и озираясь по сторонам. Было видно, что он не просто встревожен, но также голоден и готов к нападению, — опасный зверь, с таким одинокому охотнику лучше не встречаться. Он подошел ближе, остановился и несколько мгновений пристально смотрел прямо перед собой, потом повернулся и на мягких лапах направился к месту, где лежал кетлан с торчащей из шеи оперенной стрелой. Когда леопард вытянул голову вперед, принюхиваясь к запаху крови, человек бесшумно выбрался из укрытия и двинулся по широкой дуге вокруг него, останавливаясь за каждым деревом и проверяя, не переместился ли зверь. Он отворачивал голову на каждом тихом выдохе и переставлял ноги осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки или россыпи камешков.

Охотник уже находился примерно в половине полета стрелы от леопарда, когда вдруг из ближних кустов трусцой выбежал кабан, наткнулся на него и с визгом метнулся обратно в тенистые заросли. Леопард встрепенулся, повел пристальным взглядом и чуть погодя тронулся в сторону, откуда раздался шум.

Охотник быстро зашагал прочь, подавляя паническое желание пуститься бегом. Оглянувшись, он увидел, что леопард перешел на легкую рысцу, и только тогда швырнул на землю палку с птицами и побежал со всей мочи, направляясь к скалистой гряде в надежде уйти от ужасного преследователя в густом подлеске на нижних склонах. У подножия скалы, где начинались заросли квиана, мужчина повернулся и вскинул лук. Он хорошо понимал, каково иметь дело с раненым леопардом, но сейчас решил, что последний отчаянный шанс спастись — это попытаться ускользать от погони среди кустов и ползучих растений достаточно долго, чтобы успеть всадить в зверя несколько стрел и таким образом либо обездвижить его, либо обратить в бегство. Он прицелился и отпустил тетиву, но руки у него дрожали от страха, и стрела лишь вспорола шкуру на боку леопарда, несколько мгновений болталась там, а потом выпала. Леопард оскалил клыки, с рычанием кинулся вперед, а охотник понесся вверх по склону, не разбирая пути. Под ногой у него крутанулся шаткий камень, и он кубарем скатился обратно. Резкая боль обожгла левое плечо, проткнутое острым суком, а потом от страшного удара у него перешибло дыхание. Он со всего маху врезался в какую-то громадную косматую груду и лежал пластом на земле, судорожно хватая ртом воздух, ничего не соображая от ужаса. Лук мужчина потерял при падении, а когда он с трудом поднялся на четвереньки — увидел, что вся левая рука у него в крови.

На крутом откосе, с которого он скатился, появился леопард. Охотник замер и задержал дыхание, стараясь не издавать ни звука, но из спертых легких вырвался шумный выдох, и зверь по-птичьи быстро повернул к нему голову. Прижав уши, хлеща хвостом, дикая кошка припала к земле перед прыжком. Мужчина ясно увидел изогнутые верхние клыки и на несколько долгих мгновений завис над смертью, как над головокружительной пропастью, на дне которой его жизнь разобьется вдребезги.

Внезапно он почувствовал сильный толчок, а секундой позже обнаружил, что лежит навзничь, уставившись вверх. Над ним, подобно могучему кипарису, стоял на задних лапах зверь — так близко, что явственно слышался запах косматой шкуры. Зверь столь громадный, что оглушенный охотник не сразу понял, что это вообще такое. Подобно тому как солдат, вынесенный без чувств с поля боя, ошеломленно озирается вокруг, когда приходит в сознание, и, заметив сначала кучу мусора, потом двух женщин с вязанками хвороста, потом растопленный очаг, догадывается наконец, что находится в деревне, — так же и охотник увидел сначала когтистую лапу больше своей головы, потом высоченную мохнатую стену в проплешинах глубоких, до мяса, ожогов, потом огромное клиновидное рыло, четко очерченное на фоне неба, и только тогда сообразил, что это, не иначе, какое-то животное. Леопард оставался на прежнем месте, но теперь испуганно съежился, неотрывно глядя снизу вверх на жуткое существо, наверняка буравившее его свирепым взглядом. В следующую минуту исполинский зверь одним ударом передней лапы смахнул леопарда с откоса, и тот, кувыркаясь в воздухе, отлетел далеко в сторону и с треском рухнул в квиановые заросли. С хриплым ревом, поднявшим тучу птиц, косматое чудовище повернулось, чтобы напасть снова. Опускаясь на все четыре лапы, оно задело левым боком о дерево и отпрянуло прочь, рыча и скалясь от боли. Потом услышало, как леопард продирается сквозь подлесок, двинулось на шум и в два счета скрылось из виду.

Охотник медленно поднялся на ноги, держась за раненое плечо. От страха, сколь угодно сильного, порой опоминаешься мгновенно, как пробуждаешься от глубокого сна. Мужчина отыскал свой лук и вскарабкался на откос. Он точно знал, что ему ничего не пригрезилось, но ум его недоверчиво кружил вокруг несомненного факта, будто челн в водовороте. Он видел медведя. Но что это за медведь такой? Откуда здесь взялся? Находился ли уже на острове, когда он пришел сюда по отмели утром, или явился как ответ на его молитву? А может, он сам — когда в полубеспамятстве стоял на четвереньках под откосом — проделал отчаянное иллюзорное путешествие в потусторонний мир, чтобы вызвать оттуда ужасного зверя? Так или иначе, в одном сомневаться не приходилось: откуда бы он ни появился, этот громадный медведь, одним ударом подкинувший в воздух взрослого леопарда, теперь он принадлежит этому миру, облеченный плотью и кровью. И уже не сгинет с лица земли, как не сгинет вон тот воробышек на ветке.

Охотник медленно похромал обратно к реке. Убитый гусь исчез вместе со стрелой, но кетлан никуда не делся. Мужчина выдернул стрелу, сунул под мышку здоровой руки и направился к тростниковым зарослям. Здесь-то его и настиг запоздалый шок. Тихо всхлипывая и дрожа всем телом, он бессильно опустился на землю и долго лежал ничком у самой воды, забыв о всякой осторожности. И постепенно — как разгорается костер, понемногу становясь все ярче и жарче, — к нему пришло понимание, что именно — кого именно — он видел недавно.

Как путешественник в какой-нибудь далекой дикой местности случайно подбирает горсть камней, рассеянно рассматривает, а потом, со все возрастающим волнением, сначала предполагает, затем все тверже укрепляется в догадке и наконец исполняется уверенности, что это алмазы; или как капитан в далеких водах огибает незнакомый мыс, всецело сосредоточенный на управлении кораблем, и лишь спустя добрый час мало-помалу осознает, что он — он, и никто иной! — вышел в неисследованный, легендарный океан, доселе известный лишь по сказкам и слухам, — так же сейчас к этому охотнику постепенно пришло ошеломляющее понимание, очевидцем чего он стал сегодня. Тогда он разом успокоился, поднялся с земли и стал расхаживать взад-вперед среди деревьев на берегу. Спустя время он остановился, повернулся лицом прямо к солнцу и, воздев к небу здоровую руку, долго молился — бессловесной молитвой благоговейного молчания. А потом, все еще потрясенный, взвалил на плечо кетлана и стал пробираться через тростник. Вернувшись по отмелям к плоту, утром оставленному в зарослях поодаль от берега, он вытащил его на открытую воду и поплыл вниз по реке.

4. Верховный барон

День начинал клониться к вечеру, когда охотник — его звали Кельдерек — увидел впереди ориентир, который уже давно высматривал: огромное зоановое дерево, росшее неподалеку от западной оконечности острова. Длинные ветви с серебристыми с изнанки листьями, по форме похожими на папоротниковые, низко нависали над водой, образуя подобие водной беседки у берега. Тростник перед ней был вырублен, чтобы изнутри открывался хороший обзор пролива. Кельдерек не без труда направил плот к суше, взглянул на зоан и поднял весло, словно приветствуя старого друга. Ответа не последовало, но Кельдерек и не ожидал его. Подогнав плот к крепкому столбу, врытому в дно, он взялся за привязанный к нему канат и, перехватывая его руками, стал подтягиваться к берегу.

Через несколько секунд плот проскользил сквозь завесу висячих ветвей зоана. Внутри природной беседки находился короткий дощатый причал, и на нем сидел мужчина, смотревший сквозь листву на реку. Другой мужчина чинил сети позади него. У причала стояло четыре-пять плотов. Дозорный скользнул глазами по единственному кетлану да нескольким рыбинам, лежащим у ног Кельдерека, и остановил взгляд на самом охотнике, еле живом от усталости и перепачканном в крови.

— Так-так, Кельдерек Играй-с-Детьми. Сегодня твоя добыча невелика и меньше, чем обычно. Куда ты ранен?

— В плечо, шендрон. Рука болит и не сгибается.

— У тебя ошалелый вид. Ты чем-то встревожен?

Охотник не ответил.

— Я спросил: ты встревожен?

Он помотал головой.

— Откуда рана?

Кельдерек поколебался, потом снова помотал головой и промолчал.

— По-твоему, я спрашиваю праздного интереса ради, дурень? Я должен знать все — сам знаешь. Тебя ранил человек или зверь?

— Я упал и сам поранился.

Шендрон ждал.

— За мной гнался леопард.

— Ты сейчас что, сказки детишкам рассказываешь на берегу? — раздраженно взорвался шендрон. — Я должен все время спрашивать: «Ой, а что было дальше»? Живо рассказывай, что произошло! Или тебя отправить к верховному барону, чтобы ты с ним объяснялся?

Кельдерек сидел с опущенной головой на краю дощатого причала и болтал палкой в темно-зеленой воде. После долгой паузы шендрон произнес:

— Кельдерек, я знаю, что ты слывешь недоумком со своими «кот-поймай-рыбку» и прочей чушью. Дурак ты на самом деле или прикидываешься, мне непонятно. Но так или иначе, ты прекрасно знаешь: каждый охотник по возвращении должен рассказать обо всем, что видел и слышал. Таков приказ Бель-ка-Тразета. Леопарда пригнал на Ортельгу пожар? Ты встретил чужаков? Что творится на западной оконечности острова? Вот что мне нужно знать.

Кельдерек задрожал, но рта не раскрыл.

— Да ладно тебе, — впервые подал голос мужчина, чинивший сети, — ты же знаешь, он у нас дурачок, Кельдерек Зензуата — Кельдерек Играй-с-Детьми. Пошел на охоту, поранился, вернулся с ничтожной добычей. Может, оно и ладно? Кому охота тащиться с малым к верховному барону?

Шендрон — мужчина постарше — нахмурился:

— Я здесь не для того, чтоб со мной шутки шутить. На острове может быть полно всякого дикого зверья. Да и людей тоже — почему нет? А этот твой дурачок запросто может нас обманывать. С кем он разговаривал сегодня? Не заплатили ли ему, чтоб держал язык за зубами?

— Если бы он хотел нас обмануть — явился бы с подготовленным рассказом. Будь уверен, он…

Охотник вскочил на ноги и напряженно переводил взгляд с одного на другого:

— Я никого не обманываю. Но не могу сказать, что я видел сегодня.

Шендрон с товарищем переглянулись. В вечерней тиши от легкого дуновения ветра заплескалась вода под причалом, и откуда-то издалека донесся еле слышный крик: «Яста! Дрова!»

— Что значит «не могу»? — рассердился шендрон. — Ты осложняешь жизнь мне, но сильнее, гораздо сильнее, осложняешь жизнь себе.

— Я не могу сказать, что видел сегодня, — с отчаянием повторил охотник.

Шендрон пожал плечами:

— Ну что ж, Тафро, поскольку эта глупость явно неизлечима, придется тебе отвести парня в синдрад. Но ты и впрямь полный дурак, Кельдерек. Гнев верховного барона подобен буре, и далеко не всем удается выйти из нее живыми.

— Знаю. Но я должен исполнить божью волю.

Кельдерек примирительно положил руку на плечо шендрону, но тот раздраженно стряхнул ее и молча вернулся к наблюдению за рекой. Тафро, теперь хмурясь, знаком велел охотнику следовать за ним и стал подниматься вверх по откосу.

Город, расположенный на узкой восточной оконечности острова, со стороны суши был защищен сложной системой укреплений, природных и рукотворных, тянувшейся от одного берега до другого. К западу от огромного зоана, на дальнем краю города, подступ по берегу и опушке леса перекрывали четыре ряда длинных острых кольев. В глубине острова непролазная чаща образовывала препятствия, не требующие дополнительного укрепления, хотя даже здесь ползучие растения были подрезаны и сплетены человеческими руками в почти непроходимые заградительные завесы, следующие один за другим. Более разреженные участки были засажены колючими кустарниками — тразадой и ужасной анкотлией с крючковатыми шипами, чей яд жжет и палит огнем, пока ты не сдираешь с себя ногтями кожу с клочьями мяса. Крутые склоны человек подкопал, чтобы сделать еще круче, а в устье одного болота поставил запруду, и там образовалось мелкое озеро (в это время года усыхающее) — в него выпустили молодых аллигаторов, отловленных на Большой земле, которые быстро выросли и превратились в кровожадных чудищ. По внешнему краю оборонительной линии тянулся так называемый мертвый пояс шириной около ста шагов, куда не заходил никто, кроме людей, которым предписывалось следить за ним. Здесь на каждом шагу подстерегали веревочные растяжки, привязанные к подпоркам под громадными бревнами; замаскированные ямы с кольями, а в одном случае еще и со змеями; спрятанные в траве железные острия; а две-три открытые, безобидные с виду тропы вели к надежно огороженным прогалинам, на которые можно было обрушить град стрел и прочих снарядов с помостов, сооруженных на деревьях вокруг. «Мертвый пояс» перегораживали грубые частоколы, чтобы затруднять наступающему врагу фланговое движение и вынуждать его выходить в места, где ждет засада. Все элементы оборонительной линии настолько сливались с лесом, что люди пришлые, даже замечая там и сям следы человеческой деятельности, не могли составить ни малейшего представления о ее ширине и протяженности. Эта замечательная система укреплений, придуманная и за несколько лет созданная верховным бароном Бель-ка-Тразетом, еще ни разу не проверялась на прочность. Однако — как и предвидел Бель-ка-Тразет — самим фактом своего существования она внушала ортельгийцам чувство уверенности и безопасности, что, пожалуй, было не менее важно, чем сами укрепления. Оборонительная линия не только защищала город, но и сильно затрудняла возможность покинуть его без позволения верховного барона.

Повернувшись спиной к «мертвому поясу», Кельдерек и Тафро зашагали к городу по узкой тропе между конопляными полями. Там и сям женщины несли воду с реки или унавоживали уже сжатые поля. Однако работниц в этот час было мало: близилось время ужина. Над деревьями впереди поднимались в вечернее небо струйки дыма, и вместе с ними, из какой-то окраинной хижины, взмывал вверх чистый девичий голос, поющий песню:

Сегодня ночью он придет ко мне.

Я красные цветы воткнула в косы

И запалила лампу на окне,

Горит она, горит.

Сенандрил на кора, сенандрил на ро.

В голосе слышалась неприкрытая нежность и удовлетворение. Кельдерек взглянул на Тафро, мотнул головой в сторону, откуда доносилась песня, и широко улыбнулся.

— Ты что, совсем не боишься? — сердито спросил Тафро.

Лицо Кельдерека вновь приняло серьезное, озабоченное выражение.

— Предстать перед верховным бароном и сказать, что ты наотрез отказался сообщить шендрону то, что знаешь? Да ты совсем спятил, верно! Зачем дурость-то творить?

— Просто тут дело не такое, чтоб скрывать или обманывать. Ведь бог… — Он осекся.

Тафро не ответил, лишь протянул руку, требуя отдать оружие — нож и лук. Кельдерек молча подчинился.

Они подошли к первым хижинам, из которых плыли запахи стряпни, дыма и помоев. Мужчины уже возвращались с дневной работы, и женщины стояли в дверях, клича детей или болтая с соседками. Хотя иные из них с любопытством взглядывали на Кельдерека, неохотно плетущегося за посыльным шендрона, никто с ним не заговорил, никто не окликнул и не спросил, куда они направляются. Внезапно к Кельдереку подбежал мальчонка лет семи-восьми и схватил за руку. Охотник остановился.

— Ты сегодня придешь играть, Кельдерек? — спросил ребенок.

Кельдерек заколебался:

— Ну… не знаю. Нет, Сарин, сегодня вряд ли приду.

— Почему? — разочарованно протянул мальчонка. — Ты поранил плечо — поэтому, да?

— Мне нужно пойти и рассказать кое-что верховному барону, — просто ответил Кельдерек.

Подошедший к ним мальчик постарше расхохотался:

— А я должен до рассвета встретиться с правителем Беклы — вопрос жизни и смерти. Не дурачься, Кельдерек. Разве ты не хочешь поиграть сегодня?

— Пойдем уже, а? — раздраженно буркнул Тафро, переступая с ноги на ногу в пыли.

— Нет, я правду говорю, — заверил Кельдерек, не обращая на него внимания. — Я иду к верховному барону. Но скоро вернусь: либо сегодня вечером, либо… ну, завтра, наверное.

Он повернулся и зашагал по дороге, но мальчики трусцой побежали рядом.

— А мы сегодня играли, — доложил младший. — В «кот-поймай-рыбку». Я два раза поймал.

— Молодец! — улыбнулся охотник.

— А ну, брысь отсюда! Пошли вон! — рявкнул Тафро, притворно замахиваясь. И добавил, обращаясь к Кельдереку, когда ребятишки прыснули прочь: — Ах ты, дурень великовозрастный! В твои-то годы — и играть с детьми малыми.

— Благой вам ночи! — крикнул Кельдерек вслед мальчикам. — Благой ночи, о какой вы молитесь…

Они помахали ему и скрылись среди дымных хижин. Какой-то встречный заговорил с Кельдереком, но тот не ответил — прошел мимо, рассеянно глядя себе под ноги.

Миновав длинные ряды канатных мастерских, двое мужчин подошли наконец к скоплению хижин побольше, выстроенных неровным полукругом неподалеку от восточного мыса и разрушенной насыпной дороги. Между ними росли деревья, и плеск реки смешивался со вздохами вечернего ветра и шелестом листвы, принося ощущение бодрящей свежести после знойного сухого дня. Здесь трудились не только женщины. Несколько мужчин — судя по внешнему виду и роду работы, одновременно слуги и мастера — выстругивали стрелы, затачивали колья, чинили луки, копья и топоры. Могучий кузнец, закончивший на сегодня, выбирался из кузницы, устроенной в открытой неглубокой яме, а два его помощника тушили огонь в горниле и складывали на место инструменты.

Кельдерек остановился и повернулся к Тафро:

— Криво выструганная стрела может попасть в невинного человека. Тебе незачем болтать про меня с мастерами.

— Да какая тебе разница?

— Не хочу, чтоб они знали, что у меня есть секрет.

Тафро коротко кивнул и подошел к мужчине, мывшему точильное колесо, с которого при вращении разлетались по спирали водяные струйки.

— Посыльный шендрона. Где Бель-ка-Тразет?

— Он-то? Ужинает. — Мужчина ткнул большим пальцем в сторону самой большой хижины.

— Мне нужно поговорить с ним.

— Если дело может подождать, тебе лучше подождать. Ты попроси Нумиса, когда он выйдет, рыжий такой парень. Он тебя позовет, когда Бель-ка-Тразет освободится.

Неандертальцы, бородатые ассирийцы, мудрые греки, горластые викинги, татары, ацтеки, самураи, рыцари, антропофаги и даже люди с головой, растущей ниже плеч, — объединяет их по меньшей мере одно: всем приводилось смиренно ждать, когда их изволит принять какая-нибудь важная шишка. Нумис, жующий кусок сала, оборвал Тафро на полуслове и указал пальцем на лавку у стены. Там они с Кельдереком и уселись. Солнце опускалось все ниже, ниже — и вот уже коснулось горизонта. Назойливо жужжали мухи. Почти все мастера разошлись. Тафро клевал носом. Стало совсем тихо: только журчание реки да приглушенное бормотание голосов в большой хижине. Наконец вышел Нумис и потряс Тафро за плечо. Двое мужчин встали и проследовали за слугой через дверь, на которой была нарисована эмблема Бель-ка-Тразета: золотая змея.

Хижина делилась на две неравные части. В глубине находилась спальня Бель-ка-Тразета и прочие жилые помещения. А большая часть хижины — так называемый синдрад — служила одновременно совещательным залом и трапезной для баронов. Все бароны собирались здесь редко — только когда созывался полный совет. Они постоянно предпринимали охотничьи и торговые экспедиции на Большую землю, поскольку на острове не было железа и вообще никаких металлов, кроме тех, что привозили из Гельтских гор, выменивая на шкуры, перья, полудрагоценные камни и всякие ремесленные изделия вроде стрел или канатов… да собственно, на любые предметы, имеющие меновую ценность. Помимо баронов и их личных слуг, никто из охотников и торговцев не мог покинуть деревню без разрешения. По возвращении из путешествий бароны, как и простой люд, были обязаны докладывать все свои новости. Находясь на острове, ужинали они обычно в синдраде с Бель-ка-Тразетом.

Пять или шесть лиц повернулись к вошедшим. Ужин уже закончился, на полу вокруг стола валялись кости, огрызки и корки. Один мальчишка-прислужник собирал отбросы в корзину, другой брызгал водой на песчаный пол. Четыре барона все еще сидели со своими винными рогами на лавках, опираясь локтями на стол. Но двое стояли около двери, поближе к меркнущему дневному свету, и приглушенно переговаривались, склонив голову над счетной доской с каменными шариками и покрытым письменами куском коры. Похоже, то была какая-то опись: когда Кельдерек проходил мимо, один из них сказал: «Нет, двадцать пять канатов, не больше», а другой передвинул указательным пальцем шарик на счетах и уточнил: «Значит, двадцать пять точно есть?»

Кельдерек и Тафро остановились перед очень высоким молодым человеком с серебряным браслетом на левой руке повыше локтя. Когда они вошли, он сидел на столе спиной к двери, но сейчас повернулся к ним, с винным рогом в руке, чуть покачиваясь и упираясь ногами в лавку. Слабо улыбаясь, он смерил взглядом Кельдерека, но ничего не сказал. Кельдерек в замешательстве потупил глаза. Молодой барон продолжал молчать, и охотник, чтобы не потерять присутствия духа, попытался сосредоточить все внимание на огромном столе, который он знал по рассказам, но видел впервые. Старинный этот стол был украшен резьбой, выполненной с мастерством, каким не владел ни один плотник или столяр из ныне живущих на Ортельге. Все восемь ножек имели форму пирамиды, крутые грани которой поднимались к вершине ступеньками. Из двух углов столешницы, видных Кельдереку, выступали резные медвежьи головы с вытянутым вперед рылом и разинутой оскаленной пастью. Прямо как живые. Охотник невольно содрогнулся и быстро вскинул глаза.

— Н-ну и какую еще работу ты пришел задать н-нам? — весело спросил молодой барон слегка заплетающимся языком. — Н-небось, х-хочешь, чтоб н-насыпную дорогу восстановили?

— Нет, мой повелитель, — негромко промолвил Нумис. — Он отказался сообщить свои новости шендрону.

— Во как? — Молодой барон опорожнил рог и знаком велел мальчику налить еще. — З-значит, у н-него есть башка на плечах. Разговаривать с шендронами без толку. Тупые м-малые. Все шендроны болваны, правда? — обратился он к Кельдереку.

— Поверьте, мой повелитель, — ответил Кельдерек, — я не имею ничего против шендрона, но… просто такое дело…

— Ты ум-мешь читать? — перебил молодой барон.

— Читать? Нет, мой повелитель.

— И я не ум-мею. А пос-сотри на старого Фассел-Хасту. Что он там читает? Как знать. С ним н-нужно держать ухо востро: возьмет да и з-заколдует тебя.

Барон с куском коры в руке повернулся и хмуро зыркнул на весельчака, словно желая сказать, что он, по крайней мере, не болтает глупости во хмелю.

— А уж кто писать ум-меет… — Молодой барон соскользнул со стола на лавку, дрогнувшую под ним. — Про н-них я все скажу одним словом…

— Та-Коминион, — раздался скрипучий, резкий голос из глубины хижины, — я хочу поговорить с ними. Зельда, приведи их сюда.

Другой барон поднялся с лавки напротив и властно поманил Кельдерека с Тафро. Они проследовали за ним из синдрада в дальнюю комнату, где сидел в одиночестве верховный барон. Оба в знак почтения и покорности склонили голову, поднесли ко лбу сложенные ладони и выжидательно замерли с опущенными глазами.

Кельдерек, никогда прежде не представавший перед Бель-ка-Тразетом, заранее постарался подготовиться к этому моменту. От одного взгляда на верховного барона мороз подирал по коже, ибо лицо его (если слово «лицо» здесь вообще применимо) было страшно обезображено и выглядело так, будто когда-то расплавилось и застыло. Лоб пересечен уродливым белым рубцом; левый глаз, вылезший из глазницы на щеку, наполовину скрыт под длинным мясистым бугром, тянущимся от переносицы до самой шеи. Челюсть перекошена вправо, и рот вечно приоткрыт в кривой гримасе; на подбородке — синевато-багровый шрам, по форме напоминающий молот. Чудовищная эта маска хранила выражение сардоническое, проницательное, гордое и отчужденное — выражение, изобличающее в верховном бароне человека несокрушимого, которого не убьет ни предательство, ни осада, ни знойная пустыня, ни потоп.

Бель-ка-Тразет сидел на круглом табурете, похожем на барабан, и пристально смотрел на охотника. Несмотря на жару, он был в толстом меховом плаще, скрепленном на шее медной цепью, и видом своим вызывал в воображении образ черного шатра с установленной на верхушке отрубленной вражьей головой. Несколько долгих мгновений в комнате висела тишина — тишина напряженная, как натянутая тетива. Потом Бель-ка-Тразет произнес:

— Как твое имя?

Голос у него тоже был искаженный: резкий, низкий, со странным скрежетом, подобным скрежету острого камня, ударяющего об лед.

— Кельдерек, мой повелитель.

— Зачем ты здесь?

— Меня прислал шендрон, что несет дозор у зоана.

— Это мне известно. Почему он тебя прислал?

— Я не захотел рассказать ему, что со мной приключилось сегодня.

— Почему твой шендрон отнимает у меня время? — грозно осведомился Бель-ка-Тразет у Тафро. — Неужто он не мог развязать язык этому малому? Ты хочешь сказать, что вы вдвоем не сумели ничего из него вытянуть?

— Он… охотник, мой повелитель, — заикаясь, забормотал Тафро. — Он сказал нам… то есть отказался говорить. Шендрон спросил про… про рану. А он ответил… мол, за ним гнался леопард, но больше не добавил ни слова. А когда мы на него насели, он заявил, что не может ничего рассказать, и все тут.

Последовала пауза.

— Он отказался говорить, мой повелитель, — упорствовал Тафро. — Мы ему сказали…

— Помолчи!

Бель-ка-Тразет нахмурился, прижал два пальца к уродливому бугру под глазом и надолго задумался. Наконец он поднял взгляд:

— Похоже, лжец из тебя никудышный, Кельдерек. Зачем сочинять про леопарда? Почему бы не сказать, что ты свалился с дерева?

— Я сказал правду, мой повелитель. Там действительно был леопард.

— А рана твоя… — Бель-ка-Тразет схватил Кельдерека за левое запястье и легонько подергал, всем своим видом показывая, что может дернуть гораздо сильнее, если пожелает. — Рана пустяковая. Верно, ее нанес тебе человек, огорченный скверной новостью, которую ты сообщил? Верно, ты ему сказал: «Шендроны смотрят в оба, застигнуть врасплох не получится» — и он разозлился?

— Нет, мой повелитель.

— Ладно, посмотрим. Значит, за тобой гнался леопард, и ты упал. Что было потом?

Кельдерек молчал.

— Он полудурок, что ли? — спросил Бель-ка-Тразет, поворачиваясь к Зельде.

— Я его почти не знаю, мой повелитель. Но вроде бы он слывет дурачком. Над ним все смеются… он играет с детьми…

— Что-что?

— Играет с детьми, мой повелитель. На берегу.

— Что еще?

— А вообще он держится особняком, как многие охотники. Живет один, зла никому не чинит, насколько мне известно. Его отец обладал правом охотника на свободное перемещение, каковое право Кельдереку было позволено унаследовать. Если прикажете, мы пошлем кого-нибудь разузнать больше.

— Так и сделай, — кивнул Бель-ка-Тразет, потом взглянул на Тафро. — А ты ступай прочь.

Тафро быстро приложил ладонь ко лбу и исчез, как свечное пламя, задутое ветром. Зельда последовал за ним, стараясь не ронять достоинства.

— Итак, Кельдерек, — медленно проговорил кривой рот, — ты человек честный, как ты утверждаешь, и мы с тобой остались наедине. Теперь ничто не мешает тебе рассказать, что с тобой произошло сегодня.

На лбу у Кельдерека выступила испарина, он беззвучно пошевелил дрожащими губами.

— Почему ты сказал шендрону несколько слов, а дальше говорить отказался? — спросил верховный барон. — Что за глупость такая? Обманывать нужно с умом. Если ты хотел что-то скрыть — почему не придумал правдоподобную историю, которая удовлетворила бы шендрона?

— Потому что… на самом деле… — Охотник поколебался. — Потому что я боялся и сейчас боюсь. — Он немного помолчал, а потом вдруг выпалил: — Разве можно лгать богу?

Бель-ка-Тразет смотрел на него, как ящерица на мошку.

— Зельда! — внезапно крикнул он.

Барон тотчас вырос в дверном проеме.

— Отведи парня в синдрад, дай ему перевязь для руки и накорми. Через полчаса приведи обратно. И тогда, Кельдерек, клянусь этим ножом… — Бель-ка-Тразет вонзил свой кинжал в золотую змею, изображенную на крышке сундука, стоявшего рядом, — ты расскажешь мне все, что знаешь.

О непредсказуемости верховного барона ходили легенды. Подталкиваемый в спину Зельдой, Кельдерек побрел обратно в синдрад и там уселся сгорбившись на лавке. Мальчики-прислужники принесли еду и кожаную перевязь.

Когда он вновь предстал перед Бель-ка-Тразетом, за окнами уже сгустилась темнота. В синдраде было тихо: все бароны, кроме двоих, разошлись по домам. Зельда сидел у горящего очага, внимательно разглядывая стрелы, принесенные оперяльщиком. Фассел-Хаста, низко наклонясь над столом, медленно писал тонкой кисточкой на коре при свете коптящей глиняной лампы. Горящая лампа стояла и на сундуке Бель-ка-Тразета. В темной глубине комнаты кружили, мерцая и поблескивая, два светлячка. В дверном проеме опустили занавес из деревянных бусин, и они тихонько постукивали при дуновениях вечернего ветерка.

Обезображенное лицо Бель-ка-Тразета казалось порождением игры света и тени: уродливые черты жутче дьявольской маски в каком-нибудь спектакле, мясистый бугор спускается от межбровья к шее подобием чудовищного, свернутого набок носа, черные тени под челюстью ритмично пульсируют, точно жабье горло. А ведь им и впрямь придется сейчас разыгрывать спектакль, подумал Кельдерек, ибо все происходящее не имеет ничего общего с привычной для него жизнью. Простой человек, довольствующийся лишь хлебом насущным и не стремящийся ни к богатству, ни к власти, был таинственным образом избран и превращен в орудие противодействия воле Бель-ка-Тразета.

— Ну что ж, Кельдерек, — начал верховный барон. Имя он произнес с легким нажимом, в котором угадывалось презрение. — Пока ты набивал брюхо, я разузнал все, что только можно разузнать про малого вроде тебя. То есть все, кроме того, что ты сейчас расскажешь мне, Кельдерек Зензуата. Ты знаешь, что у тебя такое прозвище?

— Да, мой повелитель.

— Кельдерек Играй-с-Детьми. Одинокий молодой человек, обходящий стороной таверны и проявляющий противоестественное безразличие к женскому полу — слывущий, однако, искусным охотником, который часто приносит дичь и разные диковины купцам, торгующим в Гельте и Бекле.

— Коли вам все известно, мой повелитель…

— Поэтому ему позволяется уходить из деревни одному, ни у кого не спрашиваясь. Иногда он уходит на несколько дней, так?

— При необходимости, мой повелитель, если зверь…

— Почему ты играешь с детьми? Молодой холостой парень… что за чушь?

Кельдерек ненадолго задумался.

— Дети часто нуждаются в друзьях. Иные дети, с которыми я играю, очень несчастливы. Иных бросили родители…

Он осекся, смешавшись под пристальным взглядом уродливого глаза, устремленным на него поверх мясистого бугра. А минуту спустя неуверенно пробормотал:

— Огни божьи…

— Что? Что ты сказал?

— Огни божьи, мой повелитель. Дети… их глаза и уши все еще открыты… Они говорят правду…

— И ты тоже скажешь правду, Кельдерек, прежде чем распрощаешься с жизнью. Недалекий малый, возможно придурковатый, не охочий до выпивки и девок, играющий с детьми и постоянно болтающий о боге, — никто ведь нипочем не заподозрит такого человека в измене и соглядатайстве, в том, что он передает сведения и ведет переговоры с врагами во время своих одиноких охотничьих вылазок…

— Мой повелитель…

— Но вот в один прекрасный день он возвращается раненый и с почти пустыми руками из мест, где предположительно полно дичи. И в таком душевном смятении, что даже не в состоянии придумать правдоподобную историю…

— Мой повелитель! — Охотник повалился на колени.

— Ты его рассердил, да, Кельдерек? Этого разбойника из Дильгая или гнусного работорговца из Терекенальта, прирабатывающего переносчиком секретных сведений во время своих гнусных путешествий? Его раздосадовало твое сообщение? Или тебя не устроила плата?

— Нет, мой повелитель, нет!

— Встань!

Деревянные бусины дробно щелкнули в порыве ветра, от которого распласталось пламя лампы и тени метнулись по стене, точно вспугнутые рыбы в глубоком пруду. Верховный барон помолчал, восстанавливая самообладание с видом человека, исполненного решимости так или иначе преодолеть препятствие, внушающее ему омерзение. Потом заговорил более спокойным тоном:

— По моему суждению, Кельдерек, ты вполне похож на честного малого, хотя и выглядишь дурак дураком со своей болтовней про детей и бога. У тебя есть хотя бы один друг, готовый явиться сюда и засвидетельствовать твою честность?

— Мой повелитель…

— Похоже, нет у тебя такого друга, иначе ты бы уже давно о нем вспомнил. Но давай допустим, что ты не лжешь и что сегодня произошло некое событие, о котором ты и не умолчал полностью, и не рассказал ничего толком. Если бы ты пошел на обман и вообще ни словом не обмолвился о случившемся, тебя не препроводили бы ко мне и ты сейчас не стоял бы здесь. Значит, ты, вне всякого сомнения, ясно понимаешь, что рано или поздно правда все равно откроется. А следовательно, утаивать произошедшее бессмысленно и глупо.

— Да, мой повелитель, правда всенепременно откроется, — без малейших колебаний ответил Кельдерек.

Бель-ка-Тразет вытащил из ножен кинжал и принялся раскалять острие на огне лампы со скучающим видом человека, ждущего, когда подадут ужин или появится приглашенный товарищ.

— Мой повелитель, — внезапно сказал Кельдерек, — вот если бы человек вернулся с охоты и заявил шендрону или своим друзьям: «Я нашел звезду, упавшую с неба на землю», кто бы ему поверил?

Бель-ка-Тразет не ответил, но продолжал поворачивать острие кинжала над огнем.

— Но если человек и впрямь нашел звезду, мой повелитель, что тогда? Как ему быть? Кому принести находку?

— Ты допрашиваешь меня, Кельдерек, да еще загадками? Я на дух не переношу фантазеров с их пустым словоблудством, так что не зли меня.

Верховный барон стиснул кулак, но потом, решив все-таки проявить терпение, медленно разжал пальцы и еще несколько долгих мгновений смотрел на Кельдерека неподвижным скептическим взглядом.

— Ну? — наконец промолвил он.

— Я боюсь вас, мой повелитель. Боюсь вашей силы и вашего гнева. Но звезда, мною найденная, она от бога, и это тоже пугает меня. Пугает даже больше, чем вы. Я знаю, кто должен узнать про нее… — Охотник говорил сдавленным, прерывистым голосом. — Я расскажу о ней… только тугинде!

Бель-ка-Тразет молниеносным движением схватил его за горло и рывком опустил на колени. Кельдерек резко откинул голову назад, прочь от раскаленного клинка, поднесенного вплотную к лицу.

— Одно движение — и готово! Клянусь Медведем, тебе не придется выбирать себе занятие, когда я выколю твой прицельный глаз! Ты закончишь в Зерае, дружок!

Кельдерек судорожно вцепился в черный плащ, который нависал над ним, заставляя откидываться все дальше назад, опираться на раненую руку. Глаза он зажмурил от жара раскаленного кинжала, и казалось, вот-вот лишится чувств, придушенный железными пальцами верховного барона. Но когда наконец Кельдерек пошевелил дрожащими губами — Бель-ка-Тразет низко нагнулся к нему, чтоб разобрать слова, — он прошептал:

— Я должен исполнить божью волю. Это дело огромной важности — даже важнее вашего раскаленного ножа.

В дверном проеме сухо перестукнули деревянные бусины. Не отпуская Кельдерека, Бель-ка-Тразет оглянулся через плечо. Из темноты за пределами освещенного лампой круга раздался голос Зельды:

— Мой повелитель, прибыли посыльные от тугинды. Она желает срочно с вами увидеться. Требует вас на Квизо сегодня же ночью.

Бель-ка-Тразет шумно выдохнул и выпрямился, отшвырнув прочь Кельдерека — тот растянулся во весь рост и неподвижно замер. Кинжал выскользнул из руки верховного барона и воткнулся в пол, проколов валявшуюся там засаленную ветошку, которая тотчас начала тлеть, распространяя мерзкую вонь. Белька-Тразет быстро наклонился, поднял нож и затоптал мерцающий огонек. Потом спокойно сказал:

— На Квизо? Сегодня же ночью? С чего бы вдруг? Храни нас бог! Ты уверен, что правильно все понял?

— Да, мой повелитель. Изволите сами поговорить с посланницами?

— Да… впрочем, нет. Она не стала бы призывать меня без крайней… Вели Анкрею и Фарону приготовить челн. И распорядись взять на борт этого человека.

— Этого человека, мой повелитель?

— Взять на борт.

С этими словами верховный барон вышел из комнаты — снова рассыпчато перестукнули деревянные бусины, — стремительно прошагал через синдрад и скрылся за дверью хижины. Спеша к жилищу слуг, Зельда разглядел в свете четвертной луны темный конус длинного мехового плаща, нетерпеливо расхаживающий взад-вперед по берегу.

5. Ночное путешествие на Квизо

Кельдерек стоял на коленях в носу челна, то напряженно вглядываясь в темноту впереди, то зажмуриваясь и опуская голову в очередном приступе страха. За спиной у него молча сидел могучий Анкрей, слуга и телохранитель Бель-ка-Тразета. Челн легко скользил по течению вдоль южного берега Тельтеарны, но время от времени Анкрей опускал весло, чтобы замедлить ход или изменить направление, и Кельдерек каждый раз испуганно вздрагивал: а вдруг громкий плеск воды привлечет внимание врагов, затаившихся во мраке? Бель-ка-Тразет сидел в узкой корме, обхватив руками колени, и не произносил ни слова с самого момента, как скомандовал трогаться.

Не раз, когда весла разом опускались, бурление вскипающей под ними воды вспугивало какое-нибудь животное поблизости, и Кельдерек резко поворачивал голову на внезапное хлопанье крыльев, всплеск от нырка или треск подлеска на берегу. Закусив губу и вцепившись в борта челна, он напоминал себе, что это обычные птицы и звери и нет средь них ни одной твари, какую он не узнал бы при свете дня. Но, опасливо прислушиваясь к разнообразным звукам, производимым встревоженными животными, охотник каждую секунду с замиранием сердца ожидал, что вот-вот раздастся другой шум, не в пример страшнее, и взору вновь явится гигантский зверь, для которого лиги дикого леса и широкая река — не препятствия. Когда же Кельдерек усилием воли прогонял мысли о нем, он всякий раз оказывался лицом к лицу с иным страхом — извечным страхом перед островом, куда они направлялись. Зачем барона призвали на Квизо и как это связано с событием, о котором он, Кельдерек, отказался рассказывать?

Они долго плыли под нависающими над водой деревьями, но наконец слуги увидели какой-то знакомый ориентир. Левое весло снова опустилось в воду, и челн замедлил бег, разворачиваясь к середине реки. Выше по течению еле брезжили вдали тусклые огоньки Ортельги, а справа от них, далеко и высоко в темноте, появился еще один огонек: мерцающая красная точка, то пропадающая, то вновь вспыхивающая. Слуги налегли на весла изо всех сил, направляя челн поперек реки: поодаль от берега течение заметно усилилось и лодку сносило. Кельдерек чувствовал, как нарастает тревога в спутниках позади, теперь гребущих быстро и вразнобой. Челн врезался носом в невидимое бревно, проплывающее во мраке, и Бель-ка-Тразет отрывисто рыкнул при встряске, как человек, раздраженный до крайности.

— Мой повелитель… — начал Анкрей.

— Помолчи! — отрезал Бель-ка-Тразет.

Словно дети в темной комнате, словно путники, проходящие ночью через кладбище, четверо мужчин в челне населяли темноту страхами, порожденными собственным воображением. Они приближались к острову Квизо, владениям тугинды и возглавляемого ею культа, — месту, где мужчины теряли свои имена (по слухам, во всяком случае), оружие не действовало и любая физическая мощь иссякала в противостоянии непостижимой потусторонней силе. Всеми овладело чувство одиночества и беззащитности, усиливавшееся с каждой минутой. Кельдереку представлялось, будто он лежит на черной воде, беспомощный, как прозрачная мошка гилон, эфемерные мириады которых каждую весну роятся над рекой; инертный, как поваленное дерево в лесу, как бревно на лесном складе. А вокруг них в темноте толпились незримые зловещие дровосеки, безжалостные разрушители, вооруженные топором и огнем. И вот уже бревно горело, рассыпаясь искрами и хлопьями золы, уплывая прочь из знакомого мира, где есть день и ночь, голод, труд и отдых. Красный огонь становился все ближе, поднимался все выше, и Кельдерек повалился вперед, с размаху ударившись лбом о нос челна.

Боли он не почувствовал, но словно бы оглох и больше не слышал плеска воды. Лишенный ощущений, воли и личности, он понял, что перестал существовать как целое, распался на части. Он стал никем, но все же сохранял сознание. Будто подчиняясь чьему-то приказу, Кельдерек закрыл глаза. В следующий миг слуги прекратили грести и опустили голову на грудь, а челн медленно повлекло течением к невидимому острову.

В распавшемся сознании Кельдерека понемногу стало оживать все, что он знал и слышал о тугинде, начиная с самого детства. Дважды в год она приплывала на Ортельгу. Ранним утром сквозь речной туман доносились удары далекого гонга, и жители острова собирались и безмолвно ждали на берегу. Мужчины простирались ниц и оставались недвижимы, пока тугинду со свитой встречали и отводили к новой хижине, построенной к ее прибытию. Исполнялись ритуальные танцы, проводилась церемония цветов, но на самом деле тугинда посещала Ортельгу только с двумя целями: во-первых, провести совещание с баронами; во-вторых, поговорить о тайнах женской природы на секретном собрании ортельгийских женщин и выбрать из них двух-трех для пожизненного служения на острове Квизо. Темным вечером, когда тугинда отбывала при свете факелов, хижину сжигали дотла и пепел развеивали над рекой.

Лицо она всегда скрывала под головной накидкой, но на совещание с баронами являлась в медвежьей маске. Никто не знал, как она выглядит и кем была раньше. Девушки, которых она забирала на свой остров, никогда не возвращались. По слухам, там они получали новые имена, — во всяком случае, старые никогда больше не произносились на Ортельге. Умерла ли тугинда, отреклась ли от власти, кто ей наследовал, как выбрали преемницу, да и вообще, не разные ли каждый раз женщины посещают Ортельгу — этого никто не ведал. Однажды, еще мальчиком, Кельдерек принялся расспрашивать про нее отца — с нетерпеливым любопытством, какое часто возбуждают в детях вещи, к которым старшие относятся очень серьезно, а потому предпочитают не обсуждать. Вместо ответа отец смочил хлебный мякиш, слепил из него грубую мужскую фигурку и поставил на край очага.

— Держись подальше от женских тайн, дружок, — сказал он, — и в глубине души всегда опасайся женщин, ибо они могут уничтожить тебя. Смотри… видишь? — Хлебная фигурка засохла, побурела, почернела и обуглилась до золы. — Ты все понял?

Кельдерек, притихший при виде отцовской серьезности, кивнул и ничего больше не сказал. Но он хорошо запомнил наставление.

Что вселилось в него сегодня в комнате за синдрадом? Что заставило пойти против воли верховного барона? Как посмел он вымолвить дерзкие слова и почему Бель-ка-Тразет не убил его на месте? Одно Кельдерек знал точно: поскольку он видел медведя, он уже не властен над собой. Поначалу он думал, что им движет божья сила, но сейчас оказался во власти хаоса. Сознание и тело расползлись по швам, как ветхая одежда, а остатками своего существа охотник покорился сверхъестественной силе, исходящей от таинственного острова, окутанного ночной мглой.

Голова Кельдерека по-прежнему покоилась на носу челна, и одна рука вяло болталась в воде. Весло выпало из рук Анкрея и уплыло по течению, когда челн врезался в отмель недалеко от берега и все четверо мужчин от толчка дернулись вперед и вновь неподвижно застыли, погруженные в транс, опутанные чарами, в полном оцепенении ума и воли. Вот уже зашла четвертная луна, и наступила глубокая темнота, освещаемая лишь красным огнем, пылавшим высоко над деревьями в глубине острова, а они всё оставались там — прибитый к берегу мусор, обломки кораблекрушения, грязная пена прибоя.

Шло время, течение которого отмечалось лишь медленным перемещением звезд на небе. Мелкие суетливые волны плескали о борта челна, и раз или два ночной ветер с нарастающим шелестом раскачивал ветви ближайших деревьев, но ни один из четверых мужчин, похожих в темноте на огромных нахохлившихся птиц, даже не шелохнулся.

Наконец неподалеку показался мерно колеблющийся зеленоватый огонек, который спускался к воде. Когда он достиг галечного берега, послышался хруст шагов и приглушенные голоса. К челну приближались две женщины в длинных плащах, несущие между собой на шесте круглый плоский фонарь размером с точильный круг, под колпаком из оплетенных тростником железных прутьев, сквозным, но достаточно плотным, чтобы защищать горящие под ним свечи.

Женщины подошли к кромке воды и остановились, прислушиваясь. Чуть погодя они уловили шлепанье воды о борта челна — звук, различимый лишь чутким слухом, знающим наизусть все модуляции ветра и волн на этом берегу. Тогда женщины опустили фонарь на землю, одна из них вытащила из кольца шест и, шумно плеща им в мелкой воде, пронзительно выкрикнула:

— Очнитесь!

Голос достиг слуха Кельдерека, резкий, как крик камышницы. Открыв глаза, он увидел пляшущие зеленые блики на возмущенной воде у самого берега. Он больше не боялся. Подобно тому как слабейший из двух псов, прижавшись к стене и замерев в униженной позе, точно знает, что теперь соперник не нападет на него, — так же и Кельдерек, полностью покорившись таинственной силе острова, утратил страх перед ним.

Он услышал, как позади заворочался верховный барон. Бель-ка-Тразет что-то неразборчиво проворчал, плеснул в лицо пригоршню воды, но с места не сдвинулся. Кельдерек коротко глянул через плечо: барон ошеломленно таращился на тускло мерцающую беспорядочную зыбь у берега.

— Сюда! — громко приказал женский голос.

Бель-ка-Тразет медленно вылез из челна в воду, едва достигавшую коленей, и побрел по направлению к свету. Кельдерек последовал за ним, неуклюже ступая по скользкому заиленному дну. Добравшись до берега, он остановился перед высокой женщиной в плаще с широким капюшоном, скрывавшим лицо. Она стояла совершенно неподвижно, и охотник тоже застыл на месте, не смея нарушить молчание. Он услышал, как позади него вышли на берег слуги, однако высокая женщина не обратила на них ни малейшего внимания, но продолжала пристально смотреть на Кельдерека, словно силясь проникнуть взором в самое нутро его души. Наконец — спустя, казалось, целую вечность — она слегка кивнула, после чего повернулась и продела шест в железное кольцо фонаря. Затем женщины подняли фонарь и направились прочь, уверенно ступая по рассыпчатой гальке. Никто из мужчин не пошелохнулся, пока женщины не отошли шагов на десять. Потом высокая, не оборачиваясь, властно промолвила: «За нами!» — и Кельдерек послушно двинулся следом, держась от них на почтительном расстоянии, как слуга.

Вскоре они стали подниматься по крутому склону к лесу. Кельдереку приходилось цепляться за кусты и траву, но женщины шагали легко и скоро: высокая шла сзади, держа свой конец шеста над головой, чтобы фонарь висел ровно. Все выше поднимались они, все более пологим становился склон, и наконец земля под ногами выровнялась — Кельдерек решил, что теперь уже, наверное, до вершины острова рукой подать. Деревья здесь росли густо, и он больше не видел света впереди. Ощупью пробираясь среди папоротников и наносов сухой листвы, охотник услышал шум водопада, становившийся все громче и громче с каждой минутой, а потом деревья расступились, и он оказался на скалистом выступе над ущельем. На другой стороне, посредине выложенной каменными плитами площадки, рдели угли костра. Этот самый костер, понял Кельдерек, они и видели с реки: зажженный для них путеводный огонь. За ним поднималась в темноту отвесная скальная стена — хорошо различимая, потому что по краям мощеной террасы стояло пять треножников с бронзовыми чашами, над которыми плясали языки прозрачного пламени, желтые, зеленые и голубые. Дыма почти не было, и в воздухе разливался сладкий, смолистый аромат.

Еще большее волнение и трепет, чем пустая терраса с горящими светильниками, вызывало прямоугольное отверстие в скале за ней. Над ним нависал резной фронтон, подпертый двумя колоннами, и Кельдереку почудилось, будто черный проем пристально смотрит на него, как смотрело затененное капюшоном лицо высокой женщины на берегу. Он беспокойно отвел глаза, но все равно — как арестант в переполненном суде — кожей чувствовал, что за ним внимательно наблюдают. Однако, переведя взгляд обратно, он опять увидел лишь пустую террасу, озаренную огнем треножников, и черное отверстие в скальной стене.

Кельдерек приблизился к краю обрыва и заглянул в ущелье. В мерцающей темноте справа он разглядел водопад, низвергающийся не отвесно, а крутым каскадом и исчезающий в глубокой расселине. Рядом с водопадом, в облаках водяной пыли, мокро блестело перекинутое через расселину бревнышко — не толще мужского бедра и грубо стесанное сверху. По нему сейчас шли две женщины, ступая легко и уверенно, как по твердой земле. Бревнышко прогибалось и пружинило под их тяжестью, фонарь раскачивался на шесте, но они двигались с медлительной грацией деревенских девушек, идущих вечером от колодца с полными кувшинами.

Кельдерек осторожно спустился с крутого склона к этому ненадежному мосту и опасливо двинулся по нему, неуклюже переставляя ноги. Бурный водопад обдавал его холодными мелкими брызгами; рев невидимой воды внизу разносился в воздухе дрожащим эхом. Через несколько шагов Кельдерек опустился на колени и пополз по колеблющемуся бревнышку, опираясь на здоровую руку. Он не смел поднять глаза и глянуть перед собой, но неподвижно смотрел на свои судорожно растопыренные пальцы и, кроме них, не видел практически ничего — только текстуру древесины, свиль за свилью, медленно пересекающие поле зрения. Дважды охотник останавливался и напряженно замирал на ходящем ходуном бревнышке, впиваясь ногтями в кору сбоку и тяжело дыша.

Перебравшись через расселину, Кельдерек еще долго полз ощупью на четвереньках; только когда в пальцах у него хрустнули мясистые листья ползучей локаталанги и в ноздри ударил острый аромат, он наконец пришел в себя и осознал, что больше не болтается на шатком бревнышке над глубокой расселиной. Женщины уже подходили к середине мощеной террасы, по-прежнему следуя одна за другой. Приблизившись к россыпи тлеющих углей, подернутых пушистой золой, они не замедлили шага, а пошли прямо по ней, подобрав плащи, как если бы переходили вброд реку. Когда шедшая позади женщина приподняла подол, Кельдерек мельком увидел босые ступни. Искры и пепел взметнулись в воздух тонкой пылью, точно мякина из-под ног мельника. В круге угасающего костра за женщинами остался мерцающий тускло-красный след.

Кельдерек со стоном повалился на землю, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

В таком вот жалком виде явился он к Верхнему храму Квизо, священного острова Ступеней, откуда должна изойти великая весть, которую тщетно ждали многие поколения: приполз на карачках, раненый, мокрый до нитки, на грани истерики, исполненный странной решимости отказаться от последних крупиц воли, оставленных ему островом. Когда Бель-ка-Тразет и слуги в свою очередь шатко проковыляли по прыгающему под ногами бревну и приблизились к террасе, Кельдерек лежал там ничком, заходясь резким, визгливым смехом, более жутким, чем смех глухонемого.

6. Жрица

Когда Кельдерек успокоился и словно бы заснул, в черном отверстии в скале забрезжил свет. Он становился все ярче и ярче, и вскоре на террасу вышли две молодые женщины с факелами. То были крепко сбитые деревенские девушки, с простыми, грубоватыми лицами, босоногие и в длинных прямых платьях из сурового полотна, но ни одна жена барона не могла похвастаться и половиной украшений, что были на них надеты. В ушах побрякивали длинные подвески из нанизанных на нити кусочков кости, покрытых резьбой. Тройные ожерелья из бусин, выточенных из пенапы и зильтата, мерцали розовым и желтым блеском в свете огней. Пальцы были унизаны деревянными кольцами со сквозным плетеным орнаментом, окрашенными в малиновый цвет. У обеих талию перехватывал широкий пояс из бронзовых пластин, с пряжкой в виде медвежьей головы, а на левом бедре болтались пустые кинжальные ножны из зеленой кожи, спирально завитые наподобие раковины, — символ пожизненного девства.

За плечами у девушек висели ивовые корзины, наполненные катышками застывшей древесной смолы и кусочками черного топлива, твердыми и мелкими, как каменная крошка. Они останавливались у каждого треножника, зачерпывали друг у друга из корзин пригоршни сыпучего топлива и кидали в чашу, отзывавшуюся тихим протяжным звоном с нежными обертонами. Занятые своим делом, девушки обращали на мужчин не больше внимания, чем на каких-нибудь цепных зверей.

Они уже заканчивали и террасу заливал яркий свет, когда из темноты пещеры медленно выступила третья женщина — в ниспадающем складками одеянии из белой ткани, тоньше и мягче любой из тех, что ткались на Ортельге; с распущенными за спиной черными волосами. На ней не было никаких украшений, кроме золотого кольчатого воротника больше пяди шириной, который полностью закрывал плечи. При виде нее девушки сбросили со спины корзины и встали рядом у погасшего костра.

Бель-ка-Тразет поднял глаза на молодую женщину, но не произнес ни слова, когда она ответила таким бесстрастным, отстраненным взглядом, словно все мужчины для нее были на одно лицо и ничем друг от друга не отличались. Спустя несколько мгновений она мотнула головой через плечо, и одна из девушек тотчас отошла от костра и повела обоих слуг прочь, куда-то в темноту под деревьями у моста. В следующую минуту охотник пошевелился и с трудом поднялся на ноги. Оборванный и грязный, он стоял перед прекрасной жрицей с видом человека не столько растерявшегося в новой обстановке, сколько вообще не понимающего, где он находится и как выглядит.

Как и высокая женщина на берегу, жрица пристально смотрела на Кельдерека, будто взвешивая на мысленных весах. Наконец она серьезно кивнула, узнавая и признавая, затем опять повернулась к верховному барону и промолвила:

— Да, это он. Кто он?

— Человек, которого я привез к вам, сайет, — коротко ответил Бель-ка-Тразет, словно желая напомнить жрице, что он тоже важная особа.

Жрица нахмурилась. Потом подошла к верховному барону и, изобразив на лице детское удивление и любопытство, вытащила у него из ножен меч и принялась разглядывать. Барон даже не попытался ей помешать.

— Что это? — спросила она.

— Мой меч, сайет, — ответил Бель-ка-Тразет с легким раздражением.

— А, ваш… — жрица на миг замялась, как если бы слово было для нее новым, — меч. Прелестная вещица этот ваш… меч. Так… так… так… — Она три или четыре раза с нажимом провела лезвием по своей руке. На коже не осталось ни пореза, ни вообще хоть какого-то следа. — Шельдра, — обратилась она к оставшейся девушке, — верховный барон привез нам… меч.

Девушка приблизилась, взяла меч обеими руками и, держа горизонтально, подняла на уровень глаз, словно восхищаясь остротой клинка.

— А, теперь поняла! — весело воскликнула жрица.

Прижав лезвие плашмя к горлу и знаком велев девушке держать меч покрепче, она поджала ноги и повисла, опираясь подбородком на режущую кромку. Потом снова стала ногами на землю и опять повернулась к Бель-ка-Тразету.

— Ой, а это что такое? — Она выхватила у него из-за пояса кинжал.

На сей раз верховный барон промолчал. Недоуменно вскинув брови, жрица вонзила клинок себе в левый локоть, пару раз повернула и выдернула — без пятнышка крови.

— Ну-ну… игрушки. — Покачав головой, она отдала кинжал девушке и холодно воззрилась на Бель-ка-Тразета. — Как ваше имя?

Барон открыл было рот, но мгновение спустя перекошенные губы сомкнулись, и он продолжал неподвижно смотреть на нее, словно не услышав вопроса.

— Как твое имя? — таким же тоном спросила жрица Кельдерека.

Точно во сне, охотник внезапно почувствовал, что существует одновременно в двух реальностях. Когда человеку снится, будто он делает что-то сверхъестественное — скажем, летает, — он даже во сне понимает, что такого быть не может; однако полностью принимает и проживает иллюзию, а потому воспринимает как реальные все сопряженные с нею впечатления. Так и Кельдерек сейчас услышал и понял слова жрицы, но одновременно осознал, что они не имеют ни малейшего смысла. С таким же успехом женщина могла спросить: «Как звучит луна?» Более того, Кельдерек знал, что она это знает и вполне удовольствуется молчанием вместо ответа.

— Ступайте за мной! — после паузы велела жрица и резко повернулась кругом.

Двое мужчин — угрюмый изуродованный барон и растерянный молодой охотник — проследовали за ней через каменную террасу, освещенную голубым огнем треножников, и вошли в черный проем в скале.

7. Ступени

Темноту здесь рассеивал лишь отраженный свет огней, горевших на террасе, но этого Кельдереку хватило, чтобы разглядеть: они находятся в прямоугольном помещении, вырубленном в сплошной скале. Пол под ногами был каменный, дрожащие тени скользили по гладкой стене. На ней Кельдерек мельком увидел рисунок, изображающий какого-то гигантского зверя на дыбах. Еще через несколько шагов темнота вокруг них сгустилась до черноты.

Ощупью двигаясь за жрицей, охотник нашарил боковой край проема в стене и, опасаясь удариться головой, поискал рукой верхний край, но не нашел. Расщелина, даром что высокая, оказалась узкой — ровно в ширину мужских плеч, — и Кельдерек, чтобы не потревожить раненую руку, пролез в нее правым боком вперед. Он не видел ничего — только таинственные, бледно окрашенные облачка и дымчатые пелены, что всегда плавают в темноте перед глазами, подобные испарениям собственной нашей незрячести и сродни туманам, поднимающимся над болотом.

Пол под ногами круто уходил вниз. Спотыкаясь и оступаясь, Кельдерек ощупью пробирался вдоль стены, плавно изгибавшейся вправо. Наконец он различил впереди звездное небо, на фоне которого вырисовывался силуэт жрицы. Подойдя к ней, охотник огляделся по сторонам.

Судя по звездам, времени было немного за полночь. Он стоял на просторной пустой площадке на большой высоте — на широком каменном уступе, плоском как стол, но с такой шероховатой поверхностью, что ступни ощущали все рельефные неровности. Уступ, имевший форму правильной дуги в четверть круга, тянулся влево на расстояние брошенного камня и заканчивался среди деревьев и ползучих кустов плюща. Прямо под ним находился точно такой же уступ, а под ним — еще целая череда уступов, похожих на ступени для великанов или богов. Гигантская лестница уходила вниз очень круто: упадешь — не поздоровится. Тускло блестящие концентрические террасы спускались к самому подножию горы, и нижние Кельдерек уже не мог разглядеть в слабом свете звезд. Далеко внизу едва различалось мерцание черной воды, как в глубине колодца, и Кельдерек предположил, что там замкнутая бухта. С обеих сторон от террас поднимались могучие деревья — сквозистый лес, не заглушенный лианами. Ночной ветер повеял сильнее, и шелест листвы стал громче и резче: в нем чудилось настойчивое «здесссь!.. здесссь!.. здесссь!», за которым следовало постепенно замирающее «ищщщи… ищщщи… ищщщи…». К шепоту деревьев примешивался еще какой-то звук, тоже протяжный и текучий, но не меняющий высоты, пониже тоном и слегка журчащий. Прислушавшись, Кельдерек распознал шум струящейся и капающей воды — он разносился повсюду вокруг, как и шелест листвы. Но где же источник звука? Юноша осмотрелся кругом.

Они со жрицей стояли на правом конце самого верхнего уступа. Поодаль, слева от них, из недр горы на террасу изливался ручей — вероятно, тот самый, что бежал в расселине, через которую недавно перебирался Кельдерек. Из-за незаметного уклона каменных плит он растекался далеко в разные стороны, превращаясь в тонкую пленку воды, и спадал нитями, стекал каплями, сбегал струйками с одного уступа на другой, расползаясь все шире, струясь по ним, как дождь по скатам крыш. Вот почему террасы тускло блестели в звездном свете, вот почему повсюду вокруг слабо сверкали мельчайшие текучие звуки — мириады звуков, как на вересковой пустоши в ветреную погоду или на вечернем лугу, полном сверчков.

Изумленный и потрясенный, Кельдерек понял, что огромные ступени на склоне горы созданы человеческими руками. Он задрожал, но не от страха, а от благоговейного трепета. Вернее, он вдруг исполнился дикой, безудержной радости, подобной радости зажигательного танца или буйного празднества, и словно бы воспарил над смертельной усталостью и болью в раненом плече.

— Ты никогда прежде не видел Ступени? — спросила у него жрица. — Мы должны спуститься по ним — сумеешь?

Будто по приказу, Кельдерек тотчас же двинулся вниз по мокрым каменным уступам, шагая уверенно, как по ровной земле. Барон резко окликнул его, и он остановился возле одинокого ползучего куста, улыбаясь двоим наверху, как товарищам по какой-то занимательной детской игре. Когда жрица и барон стали осторожно спускаться за ним следом, охотник услышал разговор между ними.

— Он без царя в голове — убогий умом, мне сказали. Не ровен час, упадет или даже нарочно бросится вниз, — промолвил Бель-ка-Тразет.

— Нет, здесь ему ничего не грозит, барон, — возразила женщина. — И раз вы привезли его сюда, вы наверняка знаете почему.

— Понятия не имею, — последовал короткий ответ.

— Не надо его удерживать, — сказала жрица. — Говорят, здесь, на Ступенях, ноги должны слушаться сердца.

При этих словах Кельдерек повернулся и ловко запрыгал с уступа на уступ. Опасный спуск казался забавой, приятно будоражащей кровь, как ныряние в глубокую воду. Смутное пятно бухты внизу разрасталось, обретая отчетливость очертаний, и теперь уже ясно различался трепетный огонек костра на берегу. Дуги террас постепенно укорачивались, и последние ступени были лишь немногим шире проезжей лесной дороги. Спустившись к подножию горы, Кельдерек огляделся по сторонам в ночной мгле. Тут и впрямь как на дне колодца, подумал он, разве только воздух теплый да камень под ногами теперь сухой. Он напряг слух, но никаких шагов выше на склоне не услышал и немного погодя пошел в ту сторону, где горел костер и тихо плескала вода.

Берег здесь был необычный — выложенный такими же каменными плитами, как террасы на склоне, и обустроенный наподобие сада. На незамощенных участках росли декоративные кустарники, фруктовые деревья и цветы. Кельдерек подошел к зеленой беседке из тендриона и почуял запах зрелых плодов, скрытых в листве. Он сорвал один, снял с него тонкую кожуру и съел на ходу.

Перебравшись через низкую ограду, охотник оказался на краю ручья не больше шести-семи шагов в ширину. В почти недвижной воде у самых его ног густо цвели кувшинки и стрелолисты, но срединный поток катился плавно и быстро, — по всей вероятности, здесь снова собирался в русло ручей, стекавший по Ступеням. Кельдерек перешел через узкий пешеходный мостик и увидел круглую площадку, выложенную темными и светлыми плитами в шахматном порядке. В самом центре лежал плоский валун, на котором был вырезан символ, похожий на звезду.

Усталость и страх вновь навалились на охотника. Берег и костер неосознанно представлялись ему концом ночного путешествия. Чем именно оно закончится, Кельдерек не знал, но ведь где горит костер, там всегда рассчитываешь найти людей — и все остальное. Он поступил глупо и непочтительно, поддавшись побуждению сбежать со склона горы первым. Жрица не говорила ему идти сюда; возможно, она направлялась совсем в другое место. И вот теперь он стоит в пустынном саду, залитом звездным светом, наедине со своей болью в плече. Кельдерек подумал, не воротиться ли обратно, но почти сразу отказался от этого намерения. Наверное, они все-таки сейчас подойдут. Дохромав до камня, охотник уселся на него, подпер рукой голову и закрыл глаза.

Скоро он погрузился в беспокойную, слегка лихорадочную дремоту, и в уме у него стали проплывать события сегодняшнего длинного дня, все перепутанные и искаженные. Кельдереку привиделось, будто он опять сидит съежившись в челне и прислушивается к плеску воды во мраке. Только высадился он не на берег острова, а на причал к шендрону и снова отказался рассказывать, что видел. Шендрон рассвирепел, рывком швырнул его на колени и угрожал выколоть глаз раскаленным кинжалом, а потом складки длинного мехового плаща задрожали, пошли рябью и превратились в косматую шкуру громадного зверя, темного и волнообразно колышущегося, как кипарис на легком ветру.

— Клянусь Медведем! — прошипел барон. — У тебя не осталось выбора!

— Я буду говорить только с тугиндой! — выкрикнул вслух охотник и тотчас же вскочил на ноги, с открытыми глазами.

Перед ним стояла женщина лет сорока пяти, с грубоватыми чертами лица, одетая как служанка или крестьянка — в домотканое платье с рукавом по локоть. В руке она держала деревянный половник. Ее обыденный, домашний вид приободрил Кельдерека. По крайней мере, на этом волшебном острове готовят пищу, и занимается стряпней простая деревенская баба. Может, она даже покормит его.

— Крендо, — произнесла женщина разговорное ортельгийское приветствие. (Я тебя вижу.)

— Крендо, — откликнулся охотник.

— Ты спустился по Ступеням?

— Да.

— Один?

— Жрица и верховный барон идут следом… надеюсь. — Спохватившись, Кельдерек поднес ко лбу ладонь. — Прошу прощения. Я устал, и у меня болит плечо.

— Сядь! — велела женщина, и он подчинился.

— Зачем ты здесь, на Квизо?

— Этого я не могу сказать. У меня сообщение… сообщение для тугинды. Я буду говорить только с ней.

— Ты сам? А не твой верховный барон?

— Да. Я должен самолично рассказать тугинде чрезвычайно важную новость. — Потом, во избежание дальнейших расспросов, Кельдерек полюбопытствовал: — Что за камень такой?

— Он очень древний — упал с неба. Хочешь поесть? И я позабочусь о твоем плече.

— Благодарю, вы очень добры. Но тугинда… мое сообщение…

— Все успеется. Пойдем со мной.

Она взяла Кельдерека за руку, а в следующий миг на мосту показались жрица и Бель-ка-Тразет. При виде немолодой женщины верховный барон остановился, почтительно наклонил голову и приложил ладонь ко лбу.

8. Тугинда

Охотник молча проследовал за женщиной через круглую площадку и мимо железной жаровни, где уже угасало пламя. Поддерживать костер явно никто не собирался, и Кельдерек заключил, что он тоже служил путеводным огнем и теперь выполнил свое назначение. Нагнавший их барон не промолвил ни слова, но снова поднес ладонь ко лбу. Рука у него слегка дрожала, и дышал он часто и неровно, хотя и старался сдерживать дыхание, — видимо, спуск по крутым скользким ступеням утомил Бель-ка-Тразета сильнее, чем ему хотелось показать.

Миновав жаровню, они поднялись по ступенькам и остановились перед дверью каменного дома, снабженной не обычной ручкой, а висячим железным кольцом в виде двух борющихся медведей. Кельдерек, никогда прежде не видевший подобного устройства, с изумлением наблюдал, как диковинное кольцо поворачивается и тяжелая дверь плавно отворяется внутрь, не задевая пола.

Навстречу им вышла служанка, одетая так же, как молодые женщины, что подпитывали огонь в треножниках на вершине горы. Она несла на деревянном подносе четыре зажженные лампы, которые раздала вошедшим. Кельдерек, хоть и взял лампу, все равно почти ничего вокруг не видел, поскольку боялся замедлить шаг или покрутить головой по сторонам. В воздухе потянуло запахом стряпни, и он снова осознал, что страшно голоден.

Минуту спустя они вошли в освещенное очажным огнем помещение с каменным полом, обставленное как кухня: грубо сколоченный длинный стол и лавки. В стенном очаге, оснащенном зольником и дымовой трубой с колпаком, пыхтели три или четыре котелка — за ними присматривала вторая служанка. Тихо перекинувшись несколькими словами, девушки принялись хлопотать у стола и очага, искоса поглядывая на барона со своего рода зачарованным отвращением.

Охотник холодел от ужаса при мысли о своем святотатстве. Камень, на котором он недавно сидел, вне сомнения, священный. А как иначе? Ведь он упал с неба! Ну а женщина — эта простая, невзрачная женщина с половником — явно не кто иная, как…

Услышав позади шаги, Кельдерек испуганно повернулся и бухнулся на колени, дрожа всем телом:

— Сайет… я не знал…

— Не бойся, — успокоила тугинда. — Поди ляг на стол: я посмотрю твое плечо. Мелатиса, принеси теплой воды. А вы, барон, сделайте милость, посветите мне.

Когда оба ее распоряжения были выполнены, тугинда расшнуровала кожаный жакет Кельдерека и стала смывать водой запекшуюся кровь с глубокой дыры в плече. Осторожно и неторопливо она промыла рану, нанесла на нее жгучую мазь с горьким запахом и наконец перевязала плечо чистой тканью. Уродливое лицо барона смотрело из-за лампы с таким выражением, что Кельдерек предпочел закрыть глаза.

— Ну вот, а теперь давайте утолим голод и жажду, — наконец сказала тугинда, помогая охотнику слезть со стола. — Вы можете идти, голубушки. Да-да, — с легким раздражением добавила она, обращаясь к девушке, которая сняла с котелка крышку и замешкалась у очага. — Я сама в состоянии разложить тушеное мясо по мискам, хочешь верь, хочешь не верь.

Служанки убежали прочь, а тугинда помешала половником во всех котелках и наполнила четыре миски. Кельдерек отошел в сторонку и ел стоя; хозяйка дома не пригласила его присоединиться к ним. Сама же она сидела на лавке у очага и ела медленно, с расстановкой, словно стараясь закончить не раньше и не позже своих сотрапезников. Миски были деревянные, но вот вино Мелатиса налила в бронзовые шестигранные кубки с плоским дном, которые, в отличие от питьевых рогов, стояли на столе без всяких подпорок и из них не проливалось ни капли. Охотнику было непривычно прикасаться губами к холодному металлу.

Когда мужчины покончили с едой, Мелатиса принесла воды для омовения рук, унесла посуду и подбросила топлива в очаг. Барон сидел лицом к тугинде, привалясь спиной к столу, а Кельдерек по-прежнему стоял в тени поодаль.

— Я посылала за вами, барон, — начала тугинда. — Просила прибыть ко мне сегодня же ночью.

— Вы подвергли меня унижению, сайет, — прорычал барон. — Зачем на нас напустили магический страх? Зачем заставили оцепенело сидеть во мраке? Почему…

— Разве с вами не было чужака? — перебила она таким тоном, что Бель-ка-Тразет мигом прикусил язык, хотя и продолжал буравить ее взглядом. — По-вашему, почему вам не удалось добраться до причала? И разве вы не были вооружены?

— Я очень спешил. Про оружие совсем из головы вылетело. В любом случае откуда вы могли знать, сайет?

— Не важно. Так или иначе, ваше, как вы выражаетесь, унижение уже закончилось. Не будем ссориться. Мои посланницы — о них позаботились должным образом?

— Добраться до Ортельги против течения нелегко. Девушки совсем выбились из сил. Я велел уложить их спать.

Тугинда кивнула.

— Мое приглашение стало для вас неожиданностью, полагаю, и в ответ вы поступили равно неожиданно, привезя ко мне раненого мужчину, которого я застала сидящим в одиночестве на Теретском камне.

— Он охотник, сайет. Недалекий умом парень по прозванию… — Он осекся и нахмурился.

— Я знаю, кто он такой, — сказала тугинда. — На Ортельге его кличут Кельдерек Играй-с-Детьми. Но здесь у него нет имени, пока я не выбрала какое-нибудь.

Бель-ка-Тразет продолжил:

— Его привели ко мне сегодня вечером, так как по возвращении с охоты он отказался рассказать шендрону, что видел. Сперва я расспрашивал терпеливо, но ничего от него не добился. А когда начал допытываться настойчивее, он ответил, как малый ребенок. «Я нашел звезду, — говорит. — Кто ж поверит, что я нашел звезду?» А потом заявил: «Я буду говорить только с тугиндой!» Тогда я стал угрожать раскаленным кинжалом, но он сказал лишь: «Я должен исполнить божью волю». А в следующую минуту мне передали вашу просьбу, сайет, ну я и подумал: «Раз парень заявил, что станет говорить только с тугиндой — слыханное ли дело? — давай-ка поймаем его на слове и вправду отвезем на Квизо, где он примет смерть, которую сам на себя навлек». А потом неразумный малый берет и садится на Теретский камень, спаси нас бог! И мы застаем его наедине с вами, лицом к лицу! Нет, ему нельзя возвращаться на Ортельгу! Он должен умереть!

— Это мне решать, а пока он останется на Квизо. Вы многое видите, барон, и охраняете ортельгийцев, как орлица своих птенцов. Вы увидели этого охотника и исполнились гнева и подозрений, потому что он осмелился выказать вам неповиновение. Но разве на днях вы не видели еще кое-чего из своего орлиного гнезда на Ортельге?

Бель-ка-Тразет был явно возмущен допросом, но ответил все же довольно учтиво:

— Лесной пожар, сайет. Большой лесной пожар.

— Огонь истребил лес за Тельтеарной на многие лиги. Вчера весь день на Квизо дождем сыпался пепел. За ночь на берег вынесло течением множество животных — иных из них никогда прежде здесь не видели. Макати, ручной, как кот, приходит к Мелатисе просить еды. Она его кормит, идет за ним к воде и видит зеленую змею, обвившуюся кольцами вокруг Теретского камня. Чье пришествие они предвозвещают? На рассвете ручей в верхнем ущелье повернул в сторону и потек по Ступеням, но у подножия горы вернулся в свое русло, не причинив никакого ущерба. Зачем? Для кого были омыты Ступени, барон? Для вас? Для меня? Или для кого-то еще? Что означают эти таинственные знамения, что предрекают?

Барон облизнул рваную губу, потеребил мех своего плаща, но ничего не ответил. Тугинда повернула лицо к огню и погрузилась в молчание. С минуту она сидела, сложив руки на коленях, недвижная, как дерево при полном безветрии. Потом наконец снова заговорила:

— И вот я размышляю, молюсь и призываю на помощь все скудные знания, обретенные мной за долгие годы, потому что смысл этих явлений я понимаю не лучше, чем Мелатиса, или Ранзея, или любая другая из моих девушек. В конце концов я послала за вами. Мне кажется, вы можете сообщить мне что-то важное, дать ключ к разгадке тайны… Однако в каком виде надлежит мне встречать божьего посланника, если он явится? Не в блеске власти, нет, но в обличье смиренной служанки. Ибо кто я такая перед ним? Поэтому на случай его пришествия я оделась как бедная невежественная женщина, какой и видит меня бог. Я пребываю во тьме неведения, но, по крайней мере, умею стряпать. А управившись со стряпней, я выхожу к Теретскому камню — молиться и ждать.

Она вновь умолкла.

— Может статься, верховный барон знает больше, чем рассказывает нам, — прошептала Мелатиса.

— Я ничего не знаю, сайет.

— Но мне даже в голову не приходило, — продолжила тугинда, — что прибывший с вами незнакомец… — Она не закончила фразы и устремила взгляд на Кельдерека, одиноко стоявшего поодаль от очага. — Так, значит, охотник, даже под угрозой раскаленного кинжала ты настаивал, что твоя новость предназначена единственно для моих ушей?

— Да, это правда, сайет, — подтвердил Кельдерек. — Верно и то, что говорит про меня верховный барон: я человек низкого звания, добывающий пропитание охотничьим ремеслом. Но я точно знал и сейчас знаю без тени сомнения, что вы должны первой услышать новость.

— Так расскажи мне то, что ты не счел возможным рассказать шендрону и верховному барону.

И вот Кельдерек поведал сначала об утренней охотничьей вылазке, о великом множестве испуганных и растерянных животных, спасшихся от пожара. Затем про леопарда и свою глупую попытку скрыться от него в глубине острова. Рассказывая о неудачном выстреле, паническом бегстве и падении с откоса, он задрожал всем телом и схватился за стол, чтоб удержать равновесие. В одной лампе выгорело все масло, но жрица даже не шелохнулась, и фитиль еще долго тлел и дымился.

— А потом, сайет, — продолжал охотник, — потом я смотрю, а он стоит надо мной на дыбах, медведь — громадный медведь, каких свет не видывал: ростом с дом, шкура что косматый водопад, рыло клином — полнеба заслоняет. Лапы у него что твои молоты, и леопард перед ним навроде куска железа на наковальне. Даже нет, не железа! Вот ей-ей, когда медведь ударил, леопард отлетел в сторону, как щепка из-под топора. Кувыркался в воздухе, чисто подстреленная птица, и в кусты рухнул. Это он меня спас, медведь. Один раз ударил лапой — и ушел. — Охотник медленно приблизился к очагу. — Мне не привиделось, сайет, не померещилось со страху. Медведь самый настоящий, из плоти и крови. На боку у него ожоги — и видать, болят сильно. Медведь на Ортельге, сайет, — медведь в два с половиной человеческих роста! — Кельдерек немного поколебался и чуть слышно добавил: — Если бы бог был медведем…

Тугинда затаила дыхание. Барон резко встал, чуть не опрокинув лавку, и схватился за пустые кинжальные ножны.

— Говори прямо, — спокойным, обыденным тоном сказала тугинда. — К чему ты клонишь? Что за медведя ты видел, по-твоему?

Охотник почувствовал себя так, словно наконец скинул с плеч тяжелую ношу, которую тащил много лиг в темноте и одиночестве к месту назначения. Одновременно он с новой силой испытал все то же недоверчивое изумление, что владело им сегодня утром на безлюдном западном берегу Ортельги. Да неужто же здесь — то самое место, сейчас — то самое время, а он — тот самый человек? Выходит, что так. Иначе быть не может. Он встретил напряженный, пристальный взгляд тугинды и ответил:

— Сайет, это владыка Шардик.

На несколько долгих секунд наступила мертвая тишина. Потом жрица осторожно заговорила:

— Ты понимаешь, что ошибиться — ввести в заблуждение себя и других — значит совершить чудовищное кощунство? Встретить в лесу медведя может каждый. Если ты видел просто медведя, о играющий с детьми охотник, ради всего святого, так и скажи сейчас — и возвращайся с миром домой, целый и невредимый.

— Я человек темный, сайет. Не мне выносить суждение, а вам. Но сам я совершенно уверен, что спасший меня медведь — не кто иной, как владыка Шардик.

— В таком случае, — промолвила тугинда, — я знаю, что нам делать, независимо от того, прав ты или нет.

Жрица стояла с закрытыми глазами, простерев кверху руки, и беззвучно молилась. Барон медленно прошагал до дальней стены, повернулся и зашагал обратно, хмуро глядя в пол. Когда он поравнялся с тугиндой, та дотронулась до его запястья, и он остановился, вперясь в нее одним полузакрытым и одним вытаращенным глазом. Тугинда улыбнулась с таким безмятежным видом, словно не ждала от будущего ничего, кроме спокойствия и безопасности.

— Я расскажу вам одну историю, — сказала она. — Жил да был на свете мудрый и хитрый барон, обязавшийся защищать Ортельгу и ортельгийцев от всякой угрозы: установщик коварных ловушек, копатель ям-западней. Он распознавал врагов еще прежде, чем они сами осознавали свои намерения, и подозревал в злом умысле даже ящериц на каменных стенах. Чтобы не стать жертвой обмана, он не доверял ни единой живой душе — и правильно делал. Правитель, как и купец, должен быть хитрее хитрого и подвергать сомнению более половины того, что слышит, — иначе он все потеряет… Но вот перед ним встает задача потруднее. «Это владыка Шардик», — утверждает охотник, и правитель, привыкший ничего не принимать на веру, отвечает: «Вздор». Однако все мы знаем, что однажды владыка Шардик вернется. Предположим, это действительно произошло сегодня и правитель ошибается. Возможно ли представить ошибку страшнее? Такую ошибку не искупить и долгими годами упорного труда.

Бель-ка-Тразет хранил молчание.

— Вдруг охотник прав, а мы ошибаемся? Тогда наше бездействие окажется величайшим святотатством. Поэтому нам остается только одно: мы должны выяснить наверное, истинна ли новость, сообщенная нам. И если мы лишимся жизни, значит такова божья воля. В конце концов, на свете много других баронов, а тугинда бессмертна.

— Вы говорите так спокойно, сайет, будто рассуждаете об урожае тендриона или предстоящих дождях, — сказал барон. — Но помилуйте, возможно ли поверить…

— Долгие годы, барон, вы жили в трудах: сегодня укрепляя «мертвый пояс», завтра собирая налоги. А я… я тоже жила в трудах: пророчествуя о Шардике и отправляя ритуалы Ступеней. Много раз я воображала, как мне сообщают о пришествии владыки Шардика, и обдумывала, что делать в таком случае. Вот почему я говорю вам сейчас: «Возможно, охотник прав» — и сохраняю полное спокойствие.

Барон потряс головой и пожал плечами, явно не желая вступать в спор.

— Хорошо, и что же нам делать?

— Лечь спать, — неожиданно ответила тугинда. — Девушки вас проводят.

— А завтра?

— Завтра мы поднимемся вверх по реке.

Она открыла дверь и один раз ударила в бронзовый гонг. Потом подошла к Кельдереку и положила руку ему на плечо:

— Благой ночи — и давай надеяться, что это будет поистине Благая ночь, о какой молятся дети.

9. Рассказ тугинды

Узкий пролив между замкнутой бухтой и Тельтеарной изгибался так круто, что челн еле-еле впишется в поворот. Скалистые утесы по сторонам пролива, заходящие один за другой, загораживали природную гавань подобием стены.

Вытянутая бухта с мощеными берегами заканчивалась среди разноцветных кувшинок в устье ручья около Теретского камня. Стоя рядом с Мелатисой в ожидании, когда служанки нагрузят челны, Кельдерек смотрел поверх пешеходного мостика на Ступени — очертаниями лестница походила на гигантский наконечник стрелы, лежащий острием вниз на лесистом склоне горы. Ручей по ней больше не стекал: верно, за ночь вернулся в свое обычное русло. Высоко наверху охотник различал фигуры девушек, которые склонялись над своими корзинами и мотыгами, выпалывая сорняки между камнями.

Когда погрузка только началась, солнечные лучи еще не достигли северного берега острова, но сейчас солнце взошло над Ступенями, и пронизанная светом вода залива из свинцово-серой и словно бы недвижной сделалась прозрачно-зеленой и текучей. На мощеной земле лежали резкие тени от каменных домиков, стоявших там и сям по берегам бухты — в окружении деревьев или на открытых цветочных лужайках.

Видать, построены они давным-давно, подумал Кельдерек. На Ортельге ни одного такого нет. Да и все здесь, понятное дело, создано руками людей, живших в далеком прошлом. Что же за люди то были — великие строители, соорудившие Ступени?

Моргнув, он отвернулся от солнца и стал наблюдать за серьезными, молчаливыми девушками, нагружавшими челны. На Ортельге женщины чесали бы языками да перекидывались шутками-прибаутками, чтоб работа шла веселее. А эти двигаются неторопливо, размеренно и лишь при необходимости обмениваются одним-двумя словами. Не иначе, молчание предписано здешним обычаем и законом, решил Кельдерек. Ох, поскорее бы убраться с этого сумрачного чародейного острова, полного тайн и загадок, смущающих ум! Но потом он вспомнил, куда они собираются, и у него опять свело живот от страха.

Седая старуха, руководившая служанками, отошла от челнов и приблизилась к Мелатисе.

— Погрузка закончена, сайет, — доложила она. — Не желаете проверить, все ли на месте?

— Нет, я тебе доверяю, Фула, — рассеянно ответила жрица.

Старуха положила ладонь ей на руку:

— Мы не знаем, куда вы направляетесь, голубушка, и надолго ли. Может, скажете мне? Помните, как я утешала вас в детстве, когда вам снились страшные сны про работорговцев и войну?

— Я прекрасно знаю, куда мы направляемся, — ответила Мелатиса, — но понятия не имею, когда вернусь.

— Значит, путь предстоит долгий? — не унималась старуха.

— Долгий или короткий, — с нервным смешком сказала Мелатиса, — могу заверить тебя в одном: если кого из нас и поджидает смерть, уж я-то всяко постараюсь выжить.

Наклонившись, она сорвала красный цветок, на секунду поднесла его к ноздрям собеседницы, а потом бросила в воду.

Старуха со сдержанным раздражением повела рукой, как позволительно доверенным слугам, имеющим право выказывать свои чувства.

— Так, значит, вам грозит опасность, дитя мое? — прошептала она. — Почему вы говорите о смерти?

Мелатиса немного помолчала, кусая губу, потом расстегнула свой широкий золотой нашейник и отдала его старухе.

— Он мне все равно не понадобится. А в случае опасности без него мне будет легче бежать. Больше ни о чем не спрашивай, Фула. Нам пора трогаться в путь. Где слуги барона?

— Барон сказал, что его слуги должны вернуться на Ортельгу. Они уже сели в свой челн и отплыли.

— Тогда пойди и скажи барону, что мы готовы. До свидания, Фула. Поминай нас в своих молитвах.

Мелатиса прошла по каменным плитам, шагнула в ближайший из четырех челнов и знаком велела охотнику занять место позади нее. Две девушки, сидевшие в корме, разом погрузили весла в воду, и челн отплыл от берега. Они пересекли бухту и начали медленно продвигаться по узкому проливу между скалистыми утесами.

Челн задел носом свисающие со скалы ветви багроволистой тразады, и Кельдерек, хорошо знавший, как язвят и жалят острые шипы, быстро наклонил голову и прикрыл лицо здоровой рукой. Жесткие листья прошуршали по борту челна, потом повеяло свежим ветром, и охотник открыл глаза. Они выплыли из протоки и покачивались на слабых струях течения в небольшом заливе у северного берега острова. Зеленая тень лесистой горы лежала наискось на поверхности реки, а за ней вода сияла голубизной, блестела на солнце, зыбилась рябью и крохотными пенными гребешками. Вдали виднелась черная полоса выжженного левого берега. Кельдерек оглянулся через плечо, но уже не различил в зеленой путанице ветвей проход, через который они выплыли. Потом из-за лиственной завесы показался нос второго челна. Мелатиса, проследив за взглядом охотника, холодно улыбнулась:

— Это единственное на острове место, где челн может пристать к берегу. Повсюду кругом либо отвесные скалы, либо широкие отмели вроде той, где вы вчера высадились.

— А тугинда? — спросил Кельдерек. — Разве она не едет с нами?

Жрица, наблюдая за последними двумя челнами, выплывающими в залив, ничего не ответила. Однако немного погодя промолвила:

— Ты знаешь легенду об Инанне?

— Конечно, сайет. Она сошла в подземный мир просить воскрешения умершего, и у каждых ворот, через которые она проходила, у нее забирали один за другим предметы одежды, украшения и все прочее, что при ней было.

— В стародавние времена обычай предписывал тугинде, отправляющейся на поиски владыки Шардика, покидать остров совершенно нагой и с пустыми руками. — Немного помолчав, Мелатиса добавила: — Тугинда не хочет, чтобы на Квизо знали о ее отъезде. Ко времени, когда станет известно, что она покинула остров…

— Но ведь здесь единственная пристань, — перебил Кельдерек.

Жрица обратилась к девушкам на веслах:

— Нита! Нилита! Плывем вдоль берега до каменоломен.

С запада залив ограничивался высоким лесистым мысом, и вода под ним стояла спокойно, но, как только они обогнули мыс, девушкам пришлось налечь на весла, поскольку дул крепкий встречный ветер и течение с северной стороны острова было сильным. Челны медленно поднимались вверх по реке, качаясь и подпрыгивая на мелких волнах. Наконец Кельдерек увидел, что далеко впереди крутые зеленые склоны острова сменяются отвесными серыми скалами, в которых вырублены несколько прямоугольных отверстий, похожих на громадные окна. Под самым нижним из них охотник заметил некое подобие подоконника — плоский скальный выступ, поднимавшийся над водой на три или четыре человеческих роста. Когда они подошли ближе, Кельдерек разглядел в недрах скалы глубокую выработку, на дне которой там и сям валялись каменные глыбы и вытесанные плиты. Но место это казалось пустынным и заброшенным.

Мелатиса повернула к нему голову:

— Здесь добывали камень для строительства Ступеней.

— Кто добывал, сайет? И когда?

Жрица задумчиво уставилась на волны, шлепающие о подножие скалы, и опять ничего не ответила. В следующий миг Кельдерек вздрогнул так сильно, что челн накренился и одна из девушек резко ударила по воде веслом плашмя, чтобы его выровнять. На плоском скальном выступе над ними стояла голая женщина с распущенными по плечам волосами. Она шагнула вперед, переступила ногами на самом краю обрыва, выбирая опору получше, и без колебаний прыгнула в глубокую воду.

Когда она вынырнула, охотник узнал в ней не кого иного, как тугинду. Женщина неторопливо поплыла к третьему челну, уже направлявшемуся прямо к ней. Лодка барона круто повернула в сторону. Смущенный охотник сначала зажмурил глаза, а потом для пущей верности закрыл лицо ладонями.

— Крендо, Мелатиса! — крикнула тугинда, и Кельдерек услышал, как она рассмеялась, забираясь в челн. — Я думала, что не взяла с собой ничего, кроме легкого сердца, но сейчас вспомнила: у меня ведь есть еще кое-что — два имени, которые надлежит вернуть нашим гостям. Бель-ка-Тразет, вы меня слышите или уже удалились за пределы не только видимости, но и слышимости?

— Вы застигли нас врасплох, сайет, — раздраженно откликнулся барон. — А разве я не должен уважать вас как женщину?

— Ширина Тельтеарны — вот это уважение так уважение. Ваши слуги с вами?

— Нет, сайет, я отправил своих людей обратно на Ортельгу.

— Храни их бог. И Мелатису, чьи красивые руки поцарапала тразада. Охотник — робкий, застенчивый охотник, — как твое имя?

— Кельдерек, сайет. Кельдерек Зензуата.

— Ну вот, теперь мы точно знаем, что покинули Квизо. Вне сомнения, девушкам понравится наше неожиданное путешествие. Кто тут с нами? Шельдра, Нита, Нилита…

Тугинда принялась шутливо болтать со служанками, которые, судя по бойким репликам, пребывали в полной уверенности, что у нее прекрасное настроение.

Немного погодя они нагнали первый челн и пошли с ним борт о борт. Тугинда тронула Кельдерека за руку:

— Как твое плечо?

— Лучше, сайет. Боль почти прошла.

— Хорошо, потому что нам понадобится твоя помощь.

Хотя тугинда держала свой отъезд в секрете, кто-то еще на острове явно знал, куда она направляется, и положил к ней в челн необходимые для такого путешествия вещи. Сейчас она была в охотничьей тунике из двух кожаных полотнищ, сшитых внахлест, и в сандалиях с кожаными поножами. Мокрые волосы, заплетенные в косу, она уложила короной и перехватила тонкой серебряной цепочкой. Как и у служанок, на поясе у нее висел кинжал.

— Мы обойдем Ортельгу стороной, Мелатиса, — сказала тугинда. — Иначе шендроны нас увидят, и уже через час весь город будет гудеть слухами.

— Но как же тогда, сайет? Нам ведь нужно высадиться на западной оконечности острова.

— Безусловно. Мы проплывем вдоль северного берега реки за Ортельгу, а потом вернемся к ней.

Путешествие, продленное таким образом, затянулось до самого вечера. При движении поперек течения их сильно сносило, особенно когда они замедляли ход, пропуская тяжелые коряги и целые деревья, все еще проплывающие там и сям. Ко времени, когда челны достигли дальнего берега Тельтеарны, окутанного запахом гари и пепла, служанки уже изрядно устали. Растительности, чтоб давала хорошую тень, там не осталось, и девушкам пришлось отдыхать либо прямо в лодках, либо в воде — все они плавали, как выдры. Одна только Мелатиса, молчаливая и задумчивая, осталась сидеть на месте, не обращая внимания на жару. Они подкрепились орехами сельты, козьим сыром и бледно-розовыми тендрионами, а потом несколько долгих часов медленно двигались вверх по реке вдоль мертвого берега. Путь давался тяжело: на всех плесах приходилось пробираться через скопления плавника — обгорелых деревьев, сучьев и спутанных веток, подтопленных или частично торчащих над поверхностью. В воздухе летала тонкая черная пыль; на борта челнов налипала пепельная пена, подергивавшая стоячую воду.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда тугинда наконец велела повернуть налево и снова идти поперек потока. Кельдерек, знавший непредсказуемость и коварство переменчивых течений Тельтеарны, пришел к заключению, что тугинда опытный и искусный лоцман. Во всяком случае сейчас она все рассчитала правильно, ибо река подхватила суденышки и — без дальнейших усилий со стороны изнуренных служанок — принесла их прямо к столбообразной скале у западной оконечности Ортельги.

Они вброд добрались до берега, волоча лодки через тростниковые заросли, и разбили стоянку на сухой земле среди мягких волокнистых корней квианов. Когда на реке погасли последние блики заката и костер разгорелся так, что очертания стволов задрожали в нагретом воздухе, Кельдерек опять, как и вчера, явственно почувствовал странное беспокойство и волнение леса.

— Сайет, — наконец решился он, — и вы, мой повелитель… если мне позволено будет дать совет… Нам лучше не отходить от костра ночью, а коли у кого возникнет такая надобность, пускай идет на берег, но ни в коем случае не в лес. Здесь полно зверей, растерянных и разъяренных от страха, которые и сами чужаки в этой местности.

Бель-ка-Тразет молча кивнул. Браня себя за излишнее многословие, Кельдерек подкатил к костру бревно и принялся очищать от грязи, чтоб тугинда на него села. По другую сторону от костра Шельдра раздавала распоряжения служанкам и обустраивала ночлег. За весь день она не сказала Кельдереку ни слова, и молодой человек, не зная толком своих обязанностей, уже собирался предложить свою помощь, когда тугинда окликнула его и попросила нести дозор в первую ночную стражу.

Но охотник оставался на посту добрую половину ночи. Спать ему совсем не хотелось. Да и какие из них дозорные, спрашивал он себя, из этих молчаливых, замкнутых девушек, привыкших к уединенной тишине острова Квизо? Однако в глубине души Кельдерек прекрасно понимал, что он просто пытается — и безуспешно — обмануть себя: на служанок вполне можно было положиться и бодрствовал он вовсе не из-за них. На самом деле он никак не мог избавиться — весь день не мог — от страха смерти и от ужаса перед Шардиком.

Сидя там в темноте, он вновь исполнился самых дурных предчувствий, когда подумал сперва о верховном бароне, потом о Мелатисе. Они оба боялись, вне всякого сомнения; боялись умереть, понятное дело, но также — и здесь они от него отличались — боялись потерять то, что каждый из них успел приобрести в жизни. Именно поэтому оба они втайне от тугинды и всех прочих надеялись, что охотник ошибается и поиски ничем не увенчаются: ведь оба полагали, что ничего не выгадают в случае, если он окажется прав.

Кельдереку подумалось, что верховный барон просто не в состоянии понять вещи, для него самого совершенно очевидные, и от этой мысли у него тревожно сжалось сердце и чувство одиночества усилилось. На память пришел старый скаредный купец, пару лет назад живший по соседству. Всю жизнь ожесточенно торгуясь из-за каждой мелочи, человек этот сумел сколотить приличное состояние. И вот однажды ночью кичливый молодой наемник, бурно праздновавший свое возвращение на Ортельгу из похода под знаменами Беклы и возжелавший продолжить кутеж до утра, предложил купцу три огромных изумруда в обмен на кувшин вина. Старик, заподозрив мошенничество, отказался от сделки и впоследствии громко похвалялся своей смекалкой и проницательностью: мол, он таких пройдох насквозь видит.

Бель-ка-Тразет, подумал Кельдерек, потратил долгие годы на то, чтобы превратить Ортельгу в неприступную крепость, и теперь рассчитывает пожать плоды своих трудов — спокойно состариться в безопасности, обеспеченной частоколами, ямами-западнями, природным крепостным рвом в виде реки и шендронами, несущими дозор на берегу. В его мире нет места необычному и неведомому. Из всех ортельгийцев он последний, у кого может затрепетать и воспылать восторгом сердце при известии о том, что возвратился Шардик по прозванию Сила Божья. Что же до Мелатисы, она и так вполне довольна своей участью жрицы и своим чародейным искусством. Может статься, она надеется сама стать тугиндой однажды. Сейчас она подчиняется тугинде потому лишь, что иначе нельзя. Но в душе не разделяет ни ее страстной надежды, ни глубокого чувства ответственности. Пожалуй, нет ничего удивительного, что она боится. Смышленая молодая женщина, достигшая влиятельного положения и заслужившая высокое доверие. Когда ты столького добился, умирать особенно страшно. Кельдерек вспомнил, как прошлой ночью, на освещенной огнями террасе, Мелатиса показала свою сверхъестественную силу, мгновенно распознав, кто из прибывших ортельгийцев хранит в сердце неизреченную тайну. Вспомнил — и ощутил прилив горького разочарования: ведь невероятную весть, им принесенную, Мелатиса предпочла бы не знать вовсе.

«Они оба люди высокого звания, — думал Кельдерек, медленно шагая через квиановую рощу и прислушиваясь к неумолчному кваканью лягушек у воды. — Но все же я, безродный охотник, ясно вижу, как они цепляются — пытаются цепляться — за то, что боятся потерять теперь. А у меня таких мыслей нет, поскольку мне терять нечего. К тому же я видел владыку Шардика, а они — нет. Но даже если нам удастся найти его и остаться в живых, они все равно наверняка станут убеждать всех, что он никакой не Шардик».

Резкий крик какого-то животного, донесшийся из леса, заставил охотника вспомнить о своих обязанностях, и он повернул обратно, пересек прогалину и осторожно прошел между спящими девушками.

Тугинда стояла у костра. Она знаком подозвала Кельдерека и улыбнулась такой же искренней, проницательной улыбкой, какой улыбалась при первой их встрече у Теретского камня, когда он еще не знал, кто она на самом деле.

— Твоя стража давно закончилась, Кельдерек, разве нет?

— Мне все равно не спится, сайет, — так почему бы не посторожить?

— Плечо ноет?

— Нет… сердце, сайет. — Он улыбнулся. — Мне немного не по себе. Оно и понятно.

— Хорошо, что ты не спишь, Кельдерек Играй-с-Детьми. Нам с тобой нужно поговорить наедине. — Тугинда отошла от спящих людей подальше в темноту, повернулась к последовавшему за ней охотнику и прислонилась спиной к стволу квиана. — Я сказала Мелатисе и барону, что нам следует действовать так, как если бы твое сообщение соответствовало действительности. Но тебе, Кельдерек, я скажу вот что: когда бы я не умела распознать правду, изливающуюся из человеческого сердца в слова, я бы не была тугиндой острова Квизо. Я нимало не сомневаюсь, что ты и в самом деле видел владыку Шардика. — Кельдерек не нашелся что ответить, и после паузы она продолжила: — Из несметных тысяч людей, ждавших его пришествия, избраны мы с тобой — ты и я.

— Да. Но вы так спокойны, сайет, а я… я помираю от страха, как самый обычный трус. Конечно, я полон трепета и священного ужаса, но больше всего я боюсь, что медведь разорвет меня на куски. Они звери очень опасные. А вы разве не боитесь?

Вместо ответа тугинда спросила:

— Что ты знаешь о владыке Шардике?

Немного подумав, Кельдерек сказал:

— Ну, он от бога… бог пребывает в нем… он божья сила… он ушел и должен вернуться. Нет, сайет, человеку всегда кажется, что он все знает, пока его не попросят рассказать словами. Как все дети, я сызмалу молился о Благой ночи, когда вернется Шардик.

— Однако порой мы получаем больше, чем ожидаем. Молятся-то многие. Но многие ли задумывались, что будет, если наши молитвы исполнятся?

— Чем бы все ни обернулось, сайет, я нисколько не жалею, что он вернулся. Несмотря на весь свой страх, я не хотел бы прожить жизнь, так и не увидев пришествия божественного медведя.

— И я тоже — несмотря на весь свой страх. Да, я тоже боюсь, но я, по крайней мере, благодарю бога за то, что никогда не забывала о наипервейшем долге тугинды: в суровой обыденности будней денно и нощно быть готовой к возвращению Шардика. Часто выходила я ночью одна на Ступени и думала: «Будь сегодня та самая ночь — ночь возвращения Шардика, — что я стала бы делать?» Я точно знала, что мне будет страшно, но сейчас я боюсь… — она улыбнулась, — меньше, чем ожидала. Теперь тебе надобно знать о Шардике больше, потому что мы с тобой избранные сосуды, ты и я. — Тугинда медленно покивала, не сводя с Кельдерека пристального взгляда. — А что это означает, мы узнаем с божьей помощью в определенный богом срок.

Кельдерек хранил молчание. Тугинда скрестила руки на груди, снова прислонилась к дереву и продолжила:

— Речь ведь идет не просто о людях, падающих ниц, а о вещах гораздо, гораздо более важных.

Охотник по-прежнему молчал.

— Ты слышал про Беклу, великий город?

— Конечно, сайет.

— А бывал там?

— Я? Нет, что вы, сайет! Кто ж позволит человеку вроде меня отправиться в Беклу? Но торговцы часто покупали у меня шкуры и перья для продажи на тамошнем рынке. До Беклы три или четыре дня пути, насколько мне известно.

— А ты знаешь, что в давние времена — в незапамятном прошлом — в Бекле правили ортельгийцы?

— Мы были правителями Беклы?

— Да, правителями Бекланской империи, что простиралась на север до берегов Тельтеарны, на запад — до Палтеша и на юг — до Саркида и Икет-Йельдашея. Мы были великим народом — воины, купцы, но прежде всего строители и мастера. Мы, ныне ютящиеся в тростниковых хижинах на речном острове и добывающие скудное пропитание плугом и мотыгой на жалком клочке каменистой земли… Именно мы построили Беклу — и она по сей день подобна танцующему каменному саду. Дворец Баронов красотой превосходит озеро лилий, над которым кружат стрекозы. В те далекие времена на улицу Строителей со всех уголков империи стекались толпы посыльных от знатных господ, предлагавших целые состояния мастерам, согласным работать у них в поместьях. И мастера, соизволявшие принять приглашение, любой путь преодолевали быстро, поскольку из Беклы во все концы страны пролегали широкие безопасные дороги… Тогда Шардик пребывал с нами, как сейчас пребывает тугинда. Он не умер — просто переселился из одной телесной оболочки в другую.

— Шардик правил в Бекле?

— Нет, не в Бекле. Шардик принимал поклонение и даровал благословение в уединенном священном месте на границе империи, куда его просители и почитатели совершали смиренное паломничество. Как ты думаешь, где оно находилось?

— Не знаю, сайет.

— На острове Квизо, где по сей день сохранились скудные обрывки Шардиковой силы, подобные тряпичным лоскутам, запутавшимся в живой изгороди, продуваемой ветром. Именно бекланские мастера превратили весь остров в храм Шардика. Они же построили насыпную дорогу на ваш остров, ныне разрушенную. По ней паломников, собравшихся на берегу Тельтеарны между Двусторонними Камнями, отводили сначала на Ортельгу, а уже оттуда они совершали ночное путешествие на Квизо, как вы прошлой ночью. Наши мастера тоже потрудились: выровняли и замостили террасу, где вас встречала Мелатиса, и перекинули через ущелье так называемый Мост Просителей — узкий-преузкий железный мост, по которому нужно было пройти всякому, кто не хотел покинуть остров ни с чем. Но мост этот давным-давно обрушился — задолго до нашего с тобой рождения. За террасой, как тебе известно, находится Верхний храм, вырубленный в скале. Как он выглядит внутри, ты не видел из-за темноты. Это очень высокое помещение размером двадцать на двадцать шагов — оно на протяжении тридцати лет вырубалось, вытесывалось, выскабливалось в сплошной скале. И помимо всего прочего, наши мастера воздвигли…

— Ступени!

— Ступени — величайшее сооружение в мире. Четыре поколения каменотесов и строителей трудились над Ступенями более сотни лет. Первые из них так и не дожили до окончания работ. Наши же мастера вымостили берега бухты и построили жилища для жриц и прислужниц.

— А Шардик, сайет? У него было свое жилище?

— Нет. Он свободно разгуливал по всему острову — иногда ночевал в лесу, иногда на Ступенях. Но жрицы приглядывали за ним, кормили и обихаживали. Так они совершали таинство служения.

— Неужто он никого не убивал?

— Иногда убивал — жрицу во время Песнопения, коли такова была божья воля, или безрассудного просителя, который подошел слишком близко либо чем-нибудь рассердил его. Кроме того, Шардик зрил правду в людских сердцах и сразу распознавал своих скрытых врагов. Убивал он всегда по своей воле, без всякого подстрекательства с нашей стороны. Наше тайное искусство именно и заключалось в умении ухаживать за ним так, чтобы он не совершал убийств. Тугинда и жрицы гуляли и спали рядом с Шардиком — в этом состояло чудо, привлекавшее на Квизо толпы паломников; чудо, принесшее Бекле удачу и могущество.

— А его спаривали?

— Иногда спаривали, но необходимости в этом не было. Появление нового Шардика всегда зависело от знаков и знамений, от божьей воли, а не человеческого умысла. Да, время от времени тугинда понимала, что ей с девушками надо покинуть Квизо и найти в горах или лесу медведицу для Шардика. Но обычно он просто доживал до своей видимой смерти, а они находили и приводили на священный остров возрожденного Шардика.

— Но как?

— Древние жрицы знали способы, которые знаем и мы — вернее, надеемся, что знаем, ведь они уже очень давно не применялись: дурманные зелья и разные тайные приемы, позволяющие усмирить Шардика, хотя и ненадолго. Но ни одно из средств не было верным. Божью силу, воплощенную в земном теле, не погоняешь туда-сюда, как покорную корову, иначе разве внушала бы сила эта восторг и благоговейный трепет? Когда имеешь дело с Шардиком, всегда остается неизвестность, опасность и угроза смерти — вот единственное, в чем можно не сомневаться. Владыка Шардик требует от нас все, что у нас есть, а у тех, кто не желает отдать по доброй воле, может и силой отобрать.

Тугинда умолкла и устремила отсутствующий взгляд в темноту, словно вспоминая былое могущество и величие Шардика, обитателя Ступеней. Наконец Кельдерек нарушил молчание:

— Но… те славные времена закончились, сайет?

— Увы, да. Подробности произошедшего мне неведомы. Свершилось святотатство столь гнусное, что о нем избегали говорить и даже думать. Знаю лишь, что тогдашняя тугинда предала Шардика, предала свой народ и себя саму. Там был один человек — нет, он недостоин зваться человеком, ибо только отверженный богом дерзнул бы пойти на такое! — один странствующий работорговец. И она… с ним… ах!..

Тугинда задохнулась и несколько мгновений молчала, крепко прижимаясь к стволу квиана, дрожа от ужаса и отвращения. Немного успокоившись, она продолжила:

— Он… он убил Шардика и вместе с ним многих священнослужительниц. А остальных взял в рабство, и женщина, прежде звавшаяся тугиндой, уплыла с ним вниз по Тельтеарне. В Зерай они сбежали или в какие другие края — я не знаю, да это и не важно. Бог видел все, что они сотворили, но у него дней много, и с мщением он порой не торопится… Потом враги Бекланской империи восстали и напали на нас, но у нас не осталось отваги и мужества сражаться с ними. Они захватили столицу. Верховный барон погиб от руки неприятеля, а немногие уцелевшие подданные бежали через равнину и Гельтские горы к берегам Тельтеарны в надежде спасти хотя бы свою жизнь, укрывшись на островах. Они переправились на Ортельгу и разрушили за собой насыпную дорогу. Враги оставили их там копаться в земле да рыскать по лесу, поскольку уже завладели Беклой и всей империей и не считали нужным тратить время на штурм последней твердыни, последнего прибежища отчаявшихся людей. Захватчики отдали нам и Квизо, потому что остров — даже оскверненный и опустошенный — вселял в них страх. Но они поставили одно условие: Шардик никогда впредь не должен вернуться — и долгое время, пока не отпала необходимость, пристально следили, чтобы такого не произошло.

С течением лет мы превратились в невежественный, бедный народ. Многие ортельгийские ремесленники в поисках лучшей жизни подались в края побогаче, а оставшиеся утратили мастерство за неимением добротных инструментов и состоятельных заказчиков. Теперь мы совершаем осторожные вылазки на Большую землю и обмениваем единственные наши товары — канаты да шкуры — на все, что удается выторговать. А бароны роют ямы и расставляют по берегу шендронов, чтобы выжить на клочке леса, никому и даром не нужном. И все же тугинда на своем пустом острове трудится изо дня в день — поверь мне, Кельдерек, у нее тоже есть работа, и очень тяжелая. Ее работа — ждать. Каждое мгновение быть готовой к возвращению Шардика. Ибо все знаки, приметы и знамения, известные тугинде и ее жрицам, снова и снова предсказывали со всей ясностью: однажды Шардик вернется.

Кельдерек с минуту молчал, глядя на озаренные луной тростниковые заросли, потом спросил:

— А сосуды, сайет? Вы сказали, что мы сосуды.

— Много лет назад меня научили, что бог благословит всех людей, открыв великую истину через Шардика и два избранных сосуда, мужчину и женщину. Но сосуды эти он сначала разобьет вдребезги, а потом воссоздаст для своей цели.

— Как это понимать?

— Не знаю. Но в одном можешь быть уверен, Кельдерек Зензуата. Если тебе и впрямь предстал владыка Шардик, значит есть веская причина, почему именно ты, и никто другой, избран, чтобы найти его и служить ему, — да-да, пускай сам ты ведать не ведаешь, что это за причина такая.

— Но ведь я не воин, сайет, а…

— Нам никогда не предрекалось, что с возвращением Шардика ортельгийцы непременно вернут былое могущество и господство. Недаром поговорка гласит: «Бог не повторяется».

— Тогда, сайет, что мы будем делать, если найдем Шардика?

— Просто исполнять волю божью, — ответила тугинда. — Если наши глаза и уши будут отверсты, он подскажет нам, как поступить. Посему приготовься, Кельдерек, и внемли велению свыше с сердцем смиренным и чистым: от этого может зависеть осуществление божьего замысла. Он не скажет нам ничего, коли мы не будем слушать. Если мы с тобой правы, скоро наша жизнь перестанет принадлежать нам.

Тугинда медленно двинулась обратно к костру, и Кельдерек зашагал с ней рядом. Внезапно она схватила охотника за руку:

— Ты умеешь выслеживать медведя?

— Это очень опасно, сайет, поверьте…

— Нам остается лишь положиться на веру. Твоя задача — найти медведя. Что же до меня, я долгие годы постигала тайные искусства тугинды, но ни я сама, ни какая-либо другая женщина из ныне живущих никогда не применяла свои умения в присутствии владыки Шардика. Да исполнится божья воля.

Тугинда говорила шепотом, поскольку они уже обошли костер и стояли возле спящих женщин.

— А сейчас тебе надо хорошенько выспаться, Кельдерек. Завтра нам предстоит трудный день.

— Как скажете, сайет. Наверное, лучше разбудить сразу двух девушек? В одиночестве скорее поддаешься страху.

Тугинда посмотрела на ровно дышащих во сне служанок, чье спокойствие казалось нездешним, мимолетным и зыбким, как спокойствие чутких рыб, недвижно зависших в толще воды.

— Пусть бедняжки спят, — промолвила она. — Я сама посторожу.

10. Шардик найден

Когда солнце поднялось выше и сместилось к югу от скалистой гряды, блеск воды в тростниковых зарослях, слабо отражавшийся на стволах прибрежных деревьев, просочился вверх сквозь листву, чтобы наконец встретиться с прямыми солнечными лучами, пронизывающими кроны, и раствориться в них. Бледный зеленый свет, дважды отраженный, исходил от изнанки листьев, испещряя размытыми бликами голую землю между стволами, намечая чуть видные тени под каждой хворостинкой и веточкой, тускло поблескивая на макушках мелких окатышей. Из-за пляшущих отсветов воды чудилось, будто листья шевелит легкий ветер, но на самом деле в воздухе не было ни дуновения, деревья не шелохнутся под знойным солнцем, и все вокруг словно застыло — кроме реки, несущей свои воды мимо острова.

Кельдерек стоял неподалеку от берега, прислушиваясь к звукам леса. С момента приключения, произошедшего с ним два дня назад, — и даже с момента их высадки накануне вечером — волнение в лесу заметно стихло и тревожная сумятица улеглась. Реже раздавались испуганные крики, реже взметывали всполошенные птицы, реже проносились по деревьям мартышки. Несомненно, многие из животных-беженцев уже стали добычей хищников. Большинство выживших, скорее всего, двинулись в глубину острова, на восток, в поисках пищи и безопасности. Некоторые, похоже, пустились вплавь через пролив, к южному берегу Тельтеарны: там и сям охотник видел отпечатки лап у самой воды и узкие дорожки, проложенные в тростниковых зарослях. «А что, если он тоже покинул остров? — мелькнуло у него в голове. — Что, если его здесь нет?.. Тогда мы останемся целы и невредимы, — подумал Кельдерек. — И моя жизнь, как река после ливня, вернется в прежнее русло, по которому текла до позавчерашнего дня. — Он покосился на тугинду, стоявшую поодаль среди деревьев, рядом с Бель-ка-Тразетом. — Но мне никогда уже не стать тем человеком, что совсем недавно убегал от леопарда. Всего два дня прошло, а я будто два года прожил. Даже если бы я точно знал, что Шардик убьет меня, — а он наверняка убьет, — я бы все равно не стал молиться о том, чтобы его здесь не оказалось».

Чем дольше Кельдерек размышлял, однако, тем больше склонялся к мысли, что медведь где-то поблизости. Он вспомнил, какой неуклюжей усталой поступью зверь шел через кусты и как весь дернулся от боли, когда задел боком за дерево. Несмотря на чудовищные размеры и грозный вид, он почему-то вызывал жалость. Если медведя действительно мучает боль, приближаться к нему не просто опасно, а смертельно опасно. Пока что лучше оставить всякие мысли о Шардике — силе божьей и заняться трудным делом, которого вполне довольно для нынешнего дня: поисками Шардика-медведя.

Вернувшись к тугинде и барону, охотник истолковал им знаки леса и предложил для начала отыскать место, где он видел медведя два дня назад. Он показал, где выходил на берег из тростниковых зарослей, где пытался незаметно проскользнуть мимо леопарда и куда направился, спасаясь от него. Они медленно пробирались через кусты вглубь острова, Мелатиса и Шельдра следовали за ними.

С той минуты, как они покинули стоянку, Мелатиса и пары слов не сказала. Оглянувшись, Кельдерек увидел ее напряженное лицо, очень бледное, несмотря на жару, и дрожащую руку, поднятую, чтобы стереть со лба испарину. Сердце у него сжалось от жалости. Ну подобает ли молодой красивой женщине таскаться по лесу в поисках раненого медведя? Надо было оставить Мелатису на стоянке, а с собой взять вторую служанку, такую же суровую и бесстрастную, как Шельдра, чей вид наводит на предположение, что она не обратит внимания на медведя, даже если тот наступит ей на ногу.

У подножия горы Кельдерек повернул и повел спутников через густой подлесок к месту, где ранил леопарда. Там он подобрал свою стрелу и наложил на тетиву лука, взятого на стоянке. Слегка натянув тетиву, охотник недовольно нахмурился: негодный лук, не сравнить со своим. Лук принадлежал одной из девушек — слишком легкий и гибкий, толку от него никакого. Интересно, куда угрюмый болван Тафро дел его лук? «Если мы когда-нибудь вернемся на Ортельгу, — подумал Кельдерек, — я попрошу барона, чтоб приказал вернуть мне оружие».

Они осторожно продвигались вперед.

— Вот здесь я упал, сайет, — прошептал охотник. — Видите отпечатки кошачьих лап?

— А медведь? — спросила тугинда, тоже шепотом.

— Он стоял вон там, сайет. — Кельдерек указал вниз. — Но ему даже не пришлось тянуться, чтобы достать до леопарда. Он ударил его сбоку — вот так.

Измерив взглядом высоту крутого откоса, тугинда резко втянула в себя воздух и посмотрела сначала на Бель-ка-Тразета, потом опять на охотника.

— Ты ничего не путаешь?

— Большая кошка, припавшая к земле, глядела на медведя снизу вверх, сайет. Я ее и сейчас вижу как воочию — пятнистую морду и белую шерсть под подбородком.

Тугинда с минуту молчала, словно пытаясь представить гигантского зверя с оскаленной рычащей пастью и вздыбленной шерстью, который, вскинувшись на задние лапы, ростом превысил высоту откоса. Наконец она повернулась к Бель-ка-Тразету:

— Возможно ли такое?

— По-моему, нет, сайет, — пожал плечами барон.

— Ладно, давайте сойдем вниз, — сказала тугинда.

Кельдерек предложил ей руку, но она знаком велела ему помочь Мелатисе. Молодая жрица дышала часто, прерывисто и ступала неуверенно, тяжело опираясь на подставленную руку. Когда они спустились с откоса, она бессильно привалилась спиной к дереву, закрыв глаза и кусая губы. Кельдерек собрался было заговорить с ней, но тут тугинда положила ладонь ему на плечо:

— После того как медведь ушел отсюда, ты больше его не видел?

— Нет, сайет. Он направился вон туда, через кусты. — Охотник приблизился к дереву, за которое медведь задел обожженным боком. — И обратно не возвращался. — Он немного помолчал, а потом спросил, стараясь говорить спокойным тоном: — Мне пойти по следу?

— Мы должны найти медведя, Кельдерек. Для чего еще мы сюда приплыли?

— Тогда, сайет, лучше мне одному пойти. Медведь может быть близко, и красться нужно тихо-тихо.

— Я с тобой, — сказал Бель-ка-Тразет.

Он расстегнул цепь на шее и скинул наземь свой меховой плащ. Левое плечо у него, как и лицо, было изуродовано: горбатое и шишковатое, словно торчащий из земли древесный корень. «Он носит плащ, чтобы это скрыть», — подумал Кельдерек.

Уже через несколько шагов охотник заметил отпечатки леопардовых лап, частично затоптанные медведем. Леопард, судя по всему, был сильно ранен, но пытался убежать, а медведь гнался за ним. Скоро они наткнулись на труп большой кошки, наполовину съеденный грызунами и насекомыми. Никаких свидетельств борьбы вокруг не наблюдалось, а медвежий след вел через густой кустарник в редкостойный лес с усыпанной камнями землей. Здесь впервые стало видно на десяток-другой шагов вперед между деревьями. Двое мужчин остановились на границе подлеска, прислушиваясь и всматриваясь, но ничто вокруг не шевелилось, и тишину нарушал лишь стрекот длиннохвостых попугаев.

— Ничего страшного, если женщины сюда придут, — шепнул Бель-ка-Тразет на ухо Кельдереку и мгновение спустя бесшумно скользнул обратно в кусты.

Оставшись один, Кельдерек попытался сообразить, в какую сторону направился медведь, но так и не сумел, поскольку никаких следов на каменистой лесной почве не было видно. Барон все не возвращался, и охотник гадал, уж не случилось ли чего с Мелатисой — не занемогла ли от страха, не лишилась ли чувств. Наконец, устав ждать, он отсчитал сто шагов вправо и медленно двинулся по широкой дуге, высматривая на земле хоть какие-нибудь следы — отпечатки лап, царапины от когтей, клочки шерсти.

Преодолев уже половину намеченного пути, но так ничего и не обнаружив, Кельдерек наткнулся на очередную полосу подлеска, не особо широкую: сквозь нее проглядывало открытое пространство. Подчиняясь безотчетному порыву, он бесшумно пробрался через кусты и очутился наверху травянистого косогора, с двух сторон окаймленного лесом. Склон отлого спускался к северному берегу острова и Тельтеарне. Неподалеку Кельдерек заметил глубокую продолговатую впадину — ложбину шириной в бросок камня, окруженную кустарником и бурьяном. Откуда-то с той стороны доносилось слабое журчание воды. Неплохо бы напиться перед возвращением, решил охотник. Скорее всего, поиски медвежьих следов окажутся делом трудным и долгим.

Он двинулся на шум воды и уже через несколько шагов увидел, что за впадиной по склону стекает ручеек. Яма находилась чуть в стороне от пути, но из чистого любопытства Кельдерек повернул и заглянул в нее — а в следующий миг упал на четвереньки и спрятался за густыми зарослями бурьяна.

Он ощущал частое биение пульса под коленом — казалось, будто чей-то палец дергает сухожилие, — и сердце у него колотилось так сильно, что стук отдавался в ушах грохотом. С минуту охотник напряженно ждал, но из ямы не доносилось ни звука. Потом он осторожно поднял голову и снова посмотрел вниз.

Хотя весь лес вокруг был высушен жарой, в ложбине сочно зеленела растительность. Рядом с боковым откосом рос дуб, чьи нижние ветви находились вровень с краем ямы и простирались по земле возле него. В тени дуба, окруженного короткой травой, блестело крохотное мелкое озерцо — бессточное, с неподвижной зеркальной гладью, в которой отразились две утки, пролетевшие под облаком в форме щита, описавшие круг в небесной синеве и скрывшиеся из виду. Противоположный откос впадины покрывали спутанные ползучие заросли трепсиса — разновидности дикой тыквы, с жесткими листьями и трубчатыми алыми цветами.

Среди стелющихся кустов трепсиса лежал на боку медведь — с бессильно вытянутой к воде головой, закрытыми глазами и вываленным из пасти языком. При виде зверя, его громадных плеч и гигантского туловища, охотника вновь охватило головокружительное чувство нереальности, какое он испытал два дня назад; однако на сей раз вместе с ним пришло ощущение избранности, причастности к великой тайне, лежащей за пределами обыденной жизни. Таких медведей просто не бывает — однако вот он, перед ним. Нет, он не ошибался: это не мог быть никто иной, кроме Шардика — Силы Божьей.

Теперь ни малейших сомнений не оставалось, и он, Кельдерек, все сделал правильно. Исполненный мучительного облегчения, страха и трепета, охотник исторг из сердца молитву: «О Шардик, о мой владыка, прими мою жизнь! Я, Кельдерек Зензуата, навеки предаюсь тебе, владыка Шардик!»

Когда первое потрясение ослабело, охотник понял, что не ошибался также и в предположении, что медведь болен или ранен: он явно находился в глубоком забытьи, не имеющем ничего общего со сном здорового животного. И было еще что-то странное — что-то противоестественное и тревожное. Но что именно? Да, зверь лежит на открытом месте, но странно не только это. Потом до Кельдерека дошло: плети трепсиса растут очень быстро — с рассвета до заката вытягиваются на высоту дверного проема. На тело медведя там и сям наползали вьющиеся стебли, с листьями и алыми цветами. Так сколько же времени Шардик неподвижно пролежал здесь, подле озерца? День? Два? Охотник вгляделся пристальнее, и страх его сменился жалостью. На мохнатом боку виднелись голые проплешины — темные, почти черные. Но ведь даже засохшая кровь не бывает такой темной, верно? Кельдерек немного спустился по откосу и присмотрелся. Да, кровь действительно есть, но раны кажутся темными потому, что они покрыты — сплошь облеплены — сонными мухами. Охотник вскрикнул от ужаса и отвращения. Шардик — убийца леопардов, Шардик — обитатель Ступеней, владыка Шардик, вернувшийся к своему народу через бессчетные годы, — и заживо разлагается, пожираемый мухами, в заросшей сорняком яме!

«Он умрет, — подумал Кельдерек. — Не дотянет и до завтра, если только мы не отведем от него смерть. Что касается меня, я без колебаний спущусь вниз, чтобы помочь Шардику, невзирая ни на какую опасность».

Он повернулся и бегом бросился обратно: с треском проломился через кустарник и помчался по лесу к месту, где расстался с бароном. Внезапно охотник зацепился за что-то ногой и плашмя растянулся на земле — от удара у него помутилось в голове и перешибло дыхание. Он перекатился на спину, судорожно хватая ртом воздух, и сквозь застилающий зрение туман различил над собой лицо Бель-ка-Тразета, подобное уродливо оплывшей свече с гневно горящим глазом вместо пламени.

— В чем дело? — прорычал перекошенный рот. — Какого дьявола ты носишься по лесу, производя больше шума, чем коза в рыночном загоне?

— Я запнулся… мой повелитель… — сдавленно проговорил Кельдерек.

— Да это я подножку тебе поставил, трусливый дурень! За тобой что, медведь гонится? И ты ведешь его прямо к нам? Где он, говори живо!

Кельдерек кое-как поднялся с земли. При падении он рассек скулу и больно ушиб колено, но, по счастью, раненая рука не пострадала.

— Я не от медведя бежал, мой повелитель. Я нашел его — нашел владыку Шардика, но он вот-вот заснет смертным сном. Где тугинда?

— Я здесь, — раздался голос позади него. — Далеко ли идти, Кельдерек?

— Нет, он совсем близко, сайет… еле живой от увечий, насколько я могу судить. Он лежит без движения уже больше суток. И непременно умрет…

— Не умрет, — отрезала тугинда. — Если это действительно владыка Шардик — не умрет. Веди нас к нему, скорее!

Подойдя к краю ложбины, Кельдерек молча указал рукой и стал пристально наблюдать за своими четырьмя спутниками. Бель-ка-Тразет невольно вздрогнул и отвел глаза, словно устрашенный представшим взору зрелищем, — во всяком случае, так казалось. Если он и впрямь испугался, то быстро совладал с собой и присел на корточки за зарослями бурьяна, уставившись на исполинского зверя напряженным, настороженным взглядом, каким смотрит вперед лодочник, гребущий через бурную реку.

Мелатиса, едва глянув вниз, закрыла глаза и прижала ладони к бескровным щекам. Потом повернулась кругом и упала на колени, точно пораженная в самое сердце ужасным известием.

Шельдра и тугинда остановились на краю впадины, не обнаруживая страха и не пытаясь укрыться. Девушка с совершенно бесстрастным лицом стояла позади и чуть слева от своей госпожи, твердо упираясь в землю широко расставленными ногами, свободно опустив руки. Ничего похожего на позу испуганного человека. Несколько мгновений она неподвижно смотрела вниз, а потом, словно вспомнив о своих обязанностях, вскинула голову и выжидательно уставилась на тугинду.

Тугинда сцепила руки на животе и не шевелилась, лишь плечи слегка поднимались и опускались в такт дыханию. Вся ее фигура производила странное впечатление невесомости: казалось, она вот-вот воспарит на землей и плавно слетит в ложбину. Голова у нее была чуть наклонена набок, по-птичьи настороженно; однако, несмотря на видимое напряжение, тугинда казалась не более испуганной, чем стоявшая рядом служанка.

Бель-ка-Тразет поднялся с корточек; тугинда повернулась и серьезно, внимательно посмотрела на него. Кельдереку снова вспомнилось, как позапрошлой ночью Мелатиса молча вглядывалась в лица мужчин, с трудом достигших Верхнего храма, и как сам он стал в своем роде избранным и посвященным. Вне сомнения, тугинда тоже обладала даром прозревать людские сердца, не задавая вопросов.

Чуть погодя она отвернулась от Бель-ка-Тразета и спокойно промолвила:

— Шельдра, ты видишь, что это владыка Шардик?

— Да, это владыка Шардик, сайет, — ответила девушка ровным тоном, каким произносят литургические ответы.

— Следуй со мной вниз, — велела тугинда.

Две женщины уже спустились с откоса на несколько шагов, когда Кельдерек спохватился и тронулся за ними следом. Бель-ка-Тразет схватил его за руку:

— Не будь дураком, Кельдерек! Медведь их убьет. А даже если нет, тебе не обязательно лезть в это бессмысленное дело.

Кельдерек изумленно взглянул на барона. Потом, без тени презрения к этому седому покалеченному воину, но с новым, незнакомым ощущением неподвластности его воле, он сказал:

— Господин, владыка Шардик при смерти.

Быстро наклонив голову и дотронувшись ладонью до лба, охотник повернулся и стал спускаться вниз по крутому откосу.

Тугинда со спутницей уже достигли дна ложбины и проворно шагали вперед с той же спокойной решительностью, с какой позапрошлой ночью две жрицы с фонарем прошли по тлеющим углям костра. Кельдерек, посчитавший за лучшее не бежать, чтоб не разбудить шумом медведя, нагнал женщин, только когда они остановились у ближнего края озерца. Трава под ногами была сырая, — видимо, почва здесь увлажнялась и озерцо наполнялось водой из того же подземного источника, что питал ручей на открытом склоне за ложбиной.

С другой стороны озерцо — глубиной по колено и чуть шире, чем способен преодолеть прыжком мужчина, — окаймляли алые трубчатые цветы, полускрытые под ворохами лапчатых ворсистых листьев. В воздухе стояло жужжание мух и разносился тошнотворный запах гнили и разложения. Медведь не пошелохнулся, и они слышали его затрудненное дыхание — тяжелые булькающие хрипы. Нос у него был сухой, шерсть — встопорщенная и тусклая. Под одним приоткрытым веком виднелся налитой кровью белок. Вблизи размеры зверя казались поистине чудовищными. Могучее плечо поднималось над Кельдереком подобием стены, резко очерченной на фоне неба. Пока он стоял в растерянности, медведь, не открывая глаз, на миг приподнял голову и опять бессильно уронил на землю. Так и человек в тяжкой болезни сначала ворочается и мечется в поисках облегчения, но потом, поняв, что от этого становится только хуже, затихает и лежит недвижно.

Не думая об опасности, Кельдерек с плеском вошел в озерцо, торопливо сдернул повязку со своего раненого плеча, намочил ее в воде и принялся увлажнять запекшиеся губы и язык медведя. Громадные челюсти конвульсивно задвигались. Увидев, что зверь пытается жевать ткань, охотник снова хорошенько намочил повязку и выжал из нее воду в приоткрытую пасть.

Тугинда склонялась над боком медведя с зеленым листом папоротника в руке, обследуя одну из ран, уже очищенную от мух. Покончив с этим делом, она принялась внимательно осматривать все туловище, раздвигая мех пальцами или черенком папоротникового листа. Судя по всему, она вытаскивала из шерсти мушиные яйца и опарышей, но в лице ее не проскальзывало ни тени отвращения — оно хранило точно такое же заботливое, сосредоточенное выражение, с каким женщина недавно перевязывала плечо Кельдереку.

Наконец тугинда выпрямилась и знаком подозвала охотника, стоявшего по колено в озерце. Кельдерек стал взбираться по крутому откосу; полые стебли трепсиса с тихим треском лопались у него под ногами. Ища, за что бы уцепиться, он случайно схватился за кривые когти передней лапы, каждый длиной с его кисть и толщиной с его палец, и тотчас отдернул руку. Забравшись наверх, он встал рядом с Шельдрой и окинул взглядом исполинского зверя.

Брюхо и бока медведя были покрыты длинными подпалинами, черными или грязно-серыми, какие оставил бы факел или раскаленный железный прут. В нескольких местах мех в четыре пальца длиной сгорел полностью, и голая кожа под ним, сморщенная и изборожденная глубокими складками, растрескалась и кровоточила. Там и сям в шерсти висели гроздья мушиных яиц или личинок, не замеченные тугиндой. Из уже загнивших ран сочилась зеленая блестящая жидкость, от которой мех слипался и, высыхая, торчал жесткими остриями. Примятая масса пожухлых желтоватых стеблей свидетельствовала, что беспомощное животное мочилось прямо под себя. Наверняка задница у него вся в дерьме и опарышах, подумал Кельдерек, но он не чувствовал отвращения — только жалость и готовность сделать все от него зависящее, чтобы помочь Шардику.

— Придется изрядно потрудиться, чтобы его спасти, — произнесла тугинда. — Нельзя терять ни минуты. Но сначала мы вернемся, поговорим с бароном, и я объясню жрице, что нам потребуется.

Когда они уже выбирались из ложбины, она сказала Кельдереку:

— Мужайся, искусный охотник. Благодаря своему мастерству ты нашел Шардика, и бог поможет нам уберечь его от смерти, не бойся.

— Да дело вовсе не в моем мастерстве, сайет… — начал Кельдерек, но тугинда знаком велела ему молчать и, повернув голову в другую сторону, тихо заговорила с Шельдрой:

— …Понадобятся и тессик, и тельтокарна, — расслышал охотник, а чуть погодя до него донеслось: — Если он придет в чувство, попробуем Песнопение.

Бель-ка-Тразет стоял на прежнем месте. Мелатиса, бледная как луна, уже поднялась с колен и неподвижно стояла поодаль, уперев взгляд в землю.

— У него много ран, — сказала тугинда. — Некоторые из них гниют и заражают кровь. Должно быть, он приплыл по реке, спасаясь от пожара. Впрочем, это я поняла сразу, как только услышала рассказ Кельдерека.

Бель-ка-Тразет помолчал, словно мысленно советуясь сам с собой. Потом, явно приняв какое-то решение, поднял взгляд и заговорил:

— Сайет, давайте постараемся понять друг друга. Вы — тугинда, а я — верховный барон Ортельги, пока кто-нибудь не убьет меня. Люди повинуются нам, поскольку верят, что мы с вами в силах обеспечить им безопасность, каждый своими средствами. Старые сказки, старые мечты — с их помощью людьми можно повелевать и властвовать, покуда они верят в них и в тех, кто извлекает из них силу и тайное знание. Ваши женщины ходят по огню, стирают у мужчин из памяти собственные имена, втыкают ножи себе в руки без всякого вреда для себя. Это все замечательно, ибо народ трепещет и повинуется. Но какой нам прок от истории с медведем? Какую пользу вы предполагаете извлечь из нее?

— Не знаю, — ответила тугинда, — и сейчас не время обсуждать такие вопросы. Мы должны действовать быстро во что бы то ни стало.

— И все же выслушайте меня, сайет, потому что вам понадобится моя помощь, а я на основе долгого жизненного опыта научился предвидеть последствия тех или иных поступков. Мы нашли огромного медведя — возможно, самого большого из всех когда-либо живших на свете. Должен признаться, я бы нипочем не поверил, что медведь может быть таких размеров, когда бы не увидел своими глазами. Но если вы исцелите зверя — что дальше? Если вы останетесь рядом с ним, он убьет вас и ваших женщин и будет наводить ужас на всю Ортельгу, пока нашим охотникам не придется устроить на него облаву и уничтожить, рискуя собственной жизнью. Даже если предположить, что медведь вас не убьет, в лучшем случае он покинет остров, и тогда вы, потерпев неудачу в попытке использовать его для своих целей, утратите влияние на умы. Поверьте мне, сайет, вы ничего не приобретете, только потеряете. Как память прошлого и легенда, Шардик обладает великой силой, и сила эта принадлежит нам, но из попытки убедить людей, что он вернулся, не выйдет ничего хорошего. Послушайтесь моего совета: возвращайтесь на свой остров, сейчас же.

Тугинда терпеливо выслушала барона, а когда он умолк, знаком подозвала жрицу и распорядилась:

— Живо отправляйся обратно на стоянку, Мелатиса, и вели девушкам доставить сюда все необходимое. Будет лучше, если они пройдут на челнах вдоль берега и высадятся вон там. — Она указала поверх ложбины на берег под длинным косогором.

Без единого слова жрица повернулась и быстро зашагала прочь.

— А ты, Кельдерек, — обратилась тугинда к охотнику, — скажи мне: станет ли владыка Шардик есть в таком состоянии?

— Нет, сайет. Но он будет пить воду, а возможно, и кровь — или даже поест тщательно пережеванной пищи, какой иногда кормят младенцев.

— Хорошо, если бы так. Я знаю одну лекарственную траву, которая поможет Шардику, но она при смешивании с водой теряет целебные свойства.

— Я пойду подстрелю какую-нибудь дичь, сайет. Эх, мне бы сюда мой лук…

— Его забрали у тебя в Верхнем храме?

— Нет, сайет. — И охотник пояснил, в чем дело.

— Будет тебе твой лук. Мне в любом случае потребуется послать кого-нибудь в Ортельгу с несколькими поручениями. А сейчас ступай и сделай все, что в твоих силах.

Охотник повернулся прочь, почти ожидая услышать сердитый оклик Бель-ка-Тразета. Но барон хранил молчание, и Кельдерек зашагал в обход ложбины к ручью, где наконец напился вволю перед тем, как тронуться дальше.

Охота затянулась на несколько часов — отчасти потому, что Кельдерек, памятуя о встрече с леопардом, двигался по лесу очень осторожно, но главным образом потому, что беспокойные звери и птицы держали ухо востро, а сам он сильно волновался и нервничал. Да и лук подводил: не раз и не два охотник промахнулся с близкого расстояния. Он вернулся только под вечер, с четырьмя утками и пакараной — добычей ничтожной по обычным меркам, но давшейся ох как нелегко.

Девушки разложили костер с подветренной стороны от ложбины. Три или четыре из них носили хворост из леса, остальные сооружали шалаши из ветвей, переплетенных лианами. Мелатиса сидела у костра и растирала пестиком в ступе какую-то пахучую траву. Кельдерек отдал уток Нилите, выпекавшей хлебцы на раскаленном камне, а пакарану отложил в сторону, чтобы освежевать и выпотрошить самому. Но сначала он подошел к ложбине.

Медведь по-прежнему лежал среди алых цветов трепсиса, но выглядел уже не так плачевно, как раньше. Страшные ожоги у него на боку были покрыты какой-то желтой мазью. Одна из девушек отгоняла мух от косматой морды опахалом из папоротниковых листьев, а другая, с горшочком мази в руке, обрабатывала спину зверя и — где могла достать — бок, на котором он лежал. Еще две посыпали песком пропитанную мочой землю под ним, предварительно расчищенную и взрыхленную острыми палками. Тугинда подносила к пасти медведя обильно намоченную тряпицу, как недавно делал сам охотник, только окунала ее не в озерцо, а в глиняную посудину, стоявшую у ног. Спокойная неторопливость женщин, ухаживавших за чудовищным израненным зверем, казалась противоестественной. Кельдерек увидел, как они все разом выжидательно замерли, когда медведь беспокойно пошевелился. Жуткая пасть разинулась, одна задняя лапа слабо дернулась и опять неподвижно застыла среди трепсиса. Вспомнив слова барона, Кельдерек впервые задался вопросом: «Действительно, что будет, если нам удастся исцелить Шардика?»

11. Рассказ Бель-ка-Тразета

Внезапно проснувшись среди ночи, Кельдерек увидел сначала россыпи звезд, а потом черную взъерошенную фигуру на фоне ночного неба. Над ним стоял человек. Кельдерек резко приподнялся на локте.

— Ну наконец-то! — прорычал Бель-ка-Тразет, еще раз пихнув его ногой в бок. — Впрочем, скоро ты заснешь куда более крепким сном.

Кельдерек неуклюже встал с земли.

— Мой повелитель? — Теперь он разглядел за спиной барона одну из служанок с луком в руке.

— Ты нес дозор в первую стражу, Кельдерек. Кто караулил во вторую?

— Жрица Мелатиса, мой повелитель. Я разбудил ее, как было велено.

— Как она выглядела? Что говорила?

— Ничего, мой повелитель… то есть насколько я помню. А выглядела она так же, как вчера. Мне кажется, она напугана.

Бель-ка-Тразет кивнул:

— Сейчас уже начало четвертой стражи.

Кельдерек взглянул на звезды:

— Да, я вижу, мой повелитель.

— Эта девушка сама проснулась и пошла заступать в дозор, но не нашла ни единой бодрствующей души, кроме двух служанок, что сидят возле медведя. Девушку, которая должна была караулить в предыдущую стражу, никто не разбудил, а самой жрицы нигде нет.

Кельдерек поскреб комариный укус на руке и ничего не сказал.

— Ну? — рявкнул Бель-ка-Тразет. — Я что, должен стоять тут и смотреть, как ты чешешься, будто шелудивая обезьяна?

— Может, она спустилась к реке, мой повелитель?

— Я тоже так подумал. — Барон повернулся к девушке. — Где вы оставили челны?

— Вытащили на берег, мой повелитель, и спрятали там под деревьями.

— Не надо будить тугинду. Заступай в дозор и жди нашего возвращения.

— Наверно, нам следует вооружиться, мой повелитель? — спросил Кельдерек. — Мне взять с собой лук?

— Этого будет вполне достаточно.

Барон выхватил нож у девушки из-за пояса и широко зашагал прочь в свете звезд.

Спуститься к реке, следуя вдоль ручья по сухому травянистому косогору, не составляло труда. Бель-ка-Тразет опирался на посох с развилкой наверху, который выстругал вечером. Вскоре они услышали слабый шелест ветра в тростниковых зарослях. Барон остановился и огляделся по сторонам. Около воды росла высокая трава, и девушки, выволакивая на берег лодки, протоптали в ней дорожку. Бель-ка-Тразет и Кельдерек прошли по следу к деревьям и обнаружили там только три челна, аккуратно уложенные рядком и прикрытые нижними ветвями. От них обратно к реке тянулась единственная борозда. Кельдерек присел на корточки. От взрыхленной земли и примятой травы шел свежий запах, а некоторые листочки все еще шевелились, медленно расправляясь.

Бель-ка-Тразет, опираясь на посох, как козий пастух, пристально всматривался в реку. Ветер приносил запах пепла, но видно ничего не было.

— В здравом смысле этой особе не откажешь, — наконец промолвил он. — Не нужен ей ваш медведь.

Кельдерек, вопреки очевидности надеявшийся, что ошибается, почувствовал горькое разочарование: мучительное сожаление, с каким ограбленный путник размышляет о том, до чего легко было избежать несчастья; и острую душевную боль, какую причиняет предательство человека, еще недавно вызывавшего глубокое восхищение и почтение. Однако у него хватило ума не показывать свои чувства барону. Ну почему Мелатиса не обратилась к нему за помощью? На поверку, печально подумал Кельдерек, она оказалась подобна великолепному церемониальному мечу, сверкающему драгоценными инкрустациями, но неуравновешенному и незаточенному.

— Куда же она отправилась, мой повелитель? Обратно на Квизо?

— Нет. И не в Ортельгу, ибо знает, что там ей несдобровать. Мы больше никогда ее не увидим. Она закончит в Зерае. Очень жаль: у нее лучше, чем у меня, получилось бы убедить девушек вернуться домой. Ладно, мы просто потеряли один челн, ну и еще пару вещей, полагаю.

Они двинулись обратно вдоль ручья. Барон шагал медленно, тяжело втыкая посох в дерн, явно погруженный в сосредоточенное раздумье. Немного погодя он заговорил:

— Кельдерек, ты наблюдал за мной, когда я впервые посмотрел в ложбину вчера. Безусловно, ты видел, что я испугался.

«Он что, убить меня хочет, что ли?» — подумал охотник.

— Когда я впервые увидел медведя, мой повелитель, я повалился наземь со страху. И…

Бель-ка-Тразет поднял ладонь, останавливая его:

— Я испугался вчера и сейчас боюсь. Да, боюсь за себя — в самой смерти, может, и нет ничего страшного, но кому нравятся предсмертные муки? — но также боюсь за людей, поскольку среди них найдется много дурней вроде тебя и глупых баб вроде них. — Он указал посохом в сторону стоянки.

После короткой паузы барон неожиданно спросил:

— Ты знаешь, как я стал таким раскрасавцем? — И, не дождавшись от Кельдерека ответа, повторил: — Так знаешь или нет?

— Вы про шрамы, мой повелитель? Нет… откуда мне знать?

— Откуда мне знать, какие сказки рассказывают в тавернах Ортельги?

— Я по тавернам не ходок, мой повелитель, как вам известно. Если там и рассказывают какую-то историю про вас, я ее не слышал.

— Сейчас услышишь. Много лет назад, совсем еще юным пареньком, я часто уходил из Ортельги с охотниками, то с одним, то с другим: отец мой был человеком влиятельным и отказаться брать меня с собой они не смели. Он хотел, чтобы я научился всему, чему учит охота, и всему, чему могут научить охотники; и я сам был вполне готов учиться на свой страх и риск. Я уходил далеко от Ортельги. Переваливал через Гельтские горы и охотился на длиннорогого оленя на юго-западных равнинах Кебина. Добирался до Дильгая и часами стоял по шею в воде в озере Кламсид, чтобы на рассвете поймать сетью золотого журавля.

Барон с Кельдереком достигли водоема, в который ручей стекал небольшим водопадом, чуть выше человеческого роста. По обе стороны от них поднимались крутые откосы, а рядом с озерцом рос меликон, простиравший над водой нарядные ветки с курчавыми листьями. В народе это дерево называют «лживая красотка». Яркие сочные ягоды, появляющиеся после цветения, непригодны в пищу, и пользы от них никакой; к концу лета они меняют цвет на матово-золотой и сами собой опадают даже при полном безветрии. Бель-ка-Тразет наклонился над водой и напился из пригоршни, а потом сел на землю, привалившись спиной к откосу и поставив посох промеж поднятых коленей. Кельдерек опасливо присел рядом. Мысленно возвращаясь к той ночи впоследствии, он всегда вспоминал скрипучий голос, медленное движение звезд по небосводу, шум воды и редкие тихие всплески от ягод, падающих в озерцо.

— Я ходил на зверя с Деракконом и Сенда-на-Сэем. Я был вместе с баронами Ортельги тридцать лет назад, когда мы, охотясь в Катрийском Синелесье как гости правителя Терекенальта, убили громадного леопарда по прозвищу Молотобоец. Правил там в ту пору король Карнат — высоченный могучий мужчина, почти великан. Веселясь после удачной охоты, мы поставили его на весы против Молотобойца, и леопард перевесил. В награду за мое умелое участие в охоте бароны отдали мне верхние клыки Молотобойца, но я позже подарил их одной девушке. Да, — задумчиво произнес Бель-ка-Тразет, — подарил девушке, находившей мое лицо привлекательным.

Впрочем, не важно, что я видел и знал, хоть я и сижу тут, похваляясь перед древними звездами, видевшими все на свете и знающими, где правда, а где ложь. Уже через несколько лет на Ортельге не было ни одного охотника или барона, который не почитал бы за великую честь охотиться со мной. Я ходил на охоту лишь с лучшими из них, по своему выбору, и отказывался иметь дело с остальными, не желая унижать громкое имя, что я себе создал. Я был… да что это я, право слово! — Барон стукнул посохом по земле. — Ты ведь небось не раз слышал, как морщинистые старухи, собираясь у очага, хвастаются своими прежними любовниками да былой красотой?

И вот однажды к моему отцу пожаловал с дарами знатный вельможа из Беклы, некто Зилькрон Меткая Стрела. Этот Зилькрон прослышал о моем отце, собравшем вокруг себя искуснейших охотников, и о непревзойденном мастерстве и отваге его сына. Он преподнес отцу золотые слитки и тонкие ткани, вслед за чем изъявил страстное желание отправиться с нами на охоту. Родитель мой, как и все завшивленные бароны Ортельги, с первого взгляда невзлюбил холеного бекланского вельможу, но отказаться от золота не смог, разумеется. Вот он и сказал мне: «Давай-ка, дружок, переправимся с ним через Тельтеарну да найдем для него огромную дикую кошку. Чтобы малому было что рассказать по возвращении домой».

Но дело в том, что отец знал про больших кошек меньше, чем полагал, — про кошек, которые весят вдвое больше взрослого мужчины, дерут скот и аллигаторов, ударом лапы разбивают панцири черепах, выползающих на берег для кладки яиц. Ходить на них смертельно опасно, таких зверей только в западню ловят. К тому времени я уже хорошо знал, что человеку по силам, а что — нет, и мне не было нужды доказывать, что я не трус. Но я не хотел давать отцу понять, что знаю больше его, а потому принялся втайне прикидывать, как бы так повернуть дело, чтоб спасти нашу жизнь.

Мы переправились через Тельтеарну и для начала стали охотиться на черно-зеленых водяных змей — убийц леопардов, — вырастающих до длины в четыре-пять человеческих ростов. Ты на таких охотился?

— Ни разу, мой повелитель, — ответил Кельдерек.

— Ловят водяных змей по ночам, около рек. Они свирепы и очень опасны; ядовитых зубов у них нет, они удавливают жертву, сжимая кольцами своего тела. Днем мы отдыхали; я проводил много времени за праздной болтовней с Зилькроном и хорошо изучил нашего нового знакомца — его спесь и тщеславие, его великолепное оружие и снаряжение, которыми он не умел толком пользоваться, и его манеру на каждую охотничью историю отвечать несуразной байкой, где-то услышанной. Я все время исподволь внушал Зилькрону, что большие кошки не стоят его внимания и лучше поохотиться на какого-нибудь другого зверя. Но малый не был ни трусом, ни полным дураком, и вскоре я понял, что заставить его передумать будет очень и очень непросто, поскольку он приехал с твердым намерением купить себе опасное приключение, которым сможет хвастаться по возвращении в Беклу. Наконец я завел речь о медведях. Какой охотничий трофей, вопрошал я, сравнится с медвежьей шкурой, головой, когтями и всем прочим? Я понимал, разумеется, что медвежья охота тоже дело весьма опасное, но я, по крайней мере, знал, что медведи не всегда свирепы, что у них слабое зрение и что порой их можно привести в замешательство. Кроме того, в гористой или холмистой местности к зверю при удаче можно подкрасться сверху и поразить его копьем или стрелой прежде, чем он тебя заметит. Словом, в конечном счете Зилькрон решил, что хочет охотиться именно на медведя, о чем и сообщил моему отцу.

Отец долго колебался: ведь нам, ортельгийцам, нельзя убивать медведей. Поначалу он даже думать об этом боялся, но мы находились далеко от дома, тугинда никогда не узнала бы, а особой набожностью ни он, ни я не отличались. В конце концов мы двинулись к Шардра-Мейн, Медвежьим горам, и добрались до них за три дня.

Поднявшись в горы, мы наняли в деревне нескольких проводников, и те отвели нас еще выше, на скалистое плато, где было страшно холодно. Они сказали, мол, медведи обитают здесь, но часто спускаются, чтоб совершать набеги на фермы и охотиться в лесах на нижних склонах. Несомненно, эти мужики кой-чему научились у медведей: они украли у нас все, что плохо лежало. Один из них стащил черепаховый гребень, подаренный мне Зилькроном, но я так и не узнал, кто именно.

На второй день мы нашли медведя — крупного медведя, увидев которого вдали, на фоне неба, Зилькрон так и закудахтал от восторга, возбужденно тыча пальцем. Мы осторожно двинулись за зверем: я не сомневался, что он уйдет вниз по противоположному склону, коли почует преследование, и тогда ищи-свищи. Когда мы достигли места, где его видели, медведь уже скрылся с глаз долой, и нам ничего не оставалось, как подняться выше в надежде высмотреть его сверху. Однако поиски наши ничего не дали, и ближе к ночи мы расположились стоянкой высоко в горах, в лучшем укрытии, какое сумели отыскать. Холод там был собачий, скажу тебе.

На следующее утро, едва забрезжила заря, я проснулся от странного шума: треск веток, шорохи волочения, стук опрокинутого котелка. Не звуки борьбы, а будто бы смертельно пьяный человек бродит туда-сюда, пытаясь найти свою постель. Я лежал в маленькой расселине, защищавшей от ветра, ну и теперь, разумеется, высунулся наружу посмотреть, в чем там дело.

Дело оказалось в медведе. Бекланский дурень заснул на посту, костер притух, и никто не увидел медведя, шаркающей поступью приближавшегося к стоянке. Он разворошил наши съестные припасы, часть уже сожрал и сейчас мотал по земле мешок с сушеными тендрионами. Проводники лежали пластом, окаменев от ужаса. Пока я смотрел, медведь легонько похлопал одного из них лапой, словно призывая не бояться. Я подумал: если мне удастся забраться куда-нибудь повыше, где зверь меня не достанет, я смогу подождать, когда он отойдет от стоянки, а потом пустить в него стрелу, нельзя же ранить медведя, пока он находится рядом с людьми, не знающими о моем намерении. Я тихонько отступил назад, взял лук и вскарабкался по стенке расселины. Подкравшись к краю скалы, я увидел прямо под собой нашего славного друга, который уже засунул голову в мешок и громко чавкал, помахивая куцым хвостом, точно ягненок, сосущий матку. Наклонившись, я бы достал рукой до мохнатой спины. Заслышав шорох, медведь вытащил голову из мешка и встал на дыбы, а потом — хочешь верь, хочешь не верь, Кельдерек, — он посмотрел мне прямо в глаза и поклонился, сложив вместе передние лапы. А еще мгновение спустя опустился на все четыре и неспешно потрусил прочь.

Пока я стоял, ошеломленно глядя вслед зверю, на скалу взобрались Зилькрон и двое его слуг, полные решимости броситься в погоню. Я пресек их намерение под каким-то предлогом — видимо, не слишком убедительным, ибо Зилькрон пожал плечами, а слуги украдкой переглянулись. Я не почел нужным вдаваться в объяснения: пускай себе думают что хотят. Тогда я был таким же, как ты, Кельдерек, и как любой другой ортельгиец, полагаю. Встретившись лицом к лицу с медведем, я вдруг ясно понял, что не стану его убивать и Зилькрону не позволю. Но я не знал, как мне поступить, ведь не скажешь же просто: мол, ну все, хватит, возвращаемся домой.

Выслушав рассказ Зилькрона, отец незаметно отвел меня в сторонку и спросил, уж не испугался ли я. Я попытался объяснить свои чувства, но он ни разу в жизни не смотрел медведю в глаза, а потому так и остался в недоумении.

В тот же день я подкупил вожака наших проводников, чтобы он сделал вид, будто ведет нас по следу медведя, а в действительности отвел нас в такое место, где вероятность встретиться с ним мала. Мужик даже спрашивать ни о чем не стал, настолько ему было наплевать на наши дела, — просто ухмыльнулся и взял плату. До наступления темноты мы ничего особенного не заприметили, и я отошел ко сну, задаваясь вопросом, что же мне делать дальше.

Меня разбудил Зилькрон. Полная луна уже садилась, и скалы блестели от инея. «Он здесь, приятель!» — прошептал Зилькрон торжествующе и, как мне показалось, насмешливо. В руке он держал свой большой расписной лук, с зелеными шелковыми кисточками на концах и рукоятью из полированного гагата. Удостоверившись, что я проснулся, он двинулся прочь, а я встал и, спотыкаясь, побрел за ним следом. Наши проводники боязливо жались за скалой, но мой отец и двое слуг Зилькрона стояли на виду.

Медведь и впрямь приближался к нашей стоянке — часто перебирая ногами и нетерпеливо облизываясь, точно деревенский парень, спешащий на ярмарку. Он увидел костер и почуял запах съестного. Тогда я подумал: «До вчерашнего дня он ни разу не сталкивался с людьми и понятия не имеет, что мы собираемся его убить». Костер горел довольно ярко, но зверь не выказывал страха. Он перелез через кучу камней и принялся обнюхивать землю под ними. Видимо, слуги оставили там какую-то пищу.

Зилькрон положил руку мне на плечо; я ощутил прикосновение золотых перстней к ключице. «Не бойся, приятель, — сказал он. — Я всажу в него три стрелы прежде, чем он успеет хоть подумать о том, чтобы напасть». Он двинулся вперед, я за ним. Медведь повернулся и увидел нас.

Один из слуг Зилькрона — старик, состоявший при нем с самого детства, — тревожно крикнул: «Ближе не надо, повелитель!» Зилькрон, не оборачиваясь, отмахнулся, а потом натянул тетиву.

В следующий миг медведь опять поднялся на дыбы, посмотрел на меня, наклонив голову и сложив перед собой передние лапы, и тихо проворчал: «Ар-р! Ар-р!» Когда Зилькрон отпустил тетиву, я толкнул его под руку, и стрела вонзилась в костер, взметнув сноп искр.

Зилькрон повернулся ко мне, очень спокойно, словно ожидал чего-то подобного. «Жалкий трус, — сказал он, — поди прочь отсюда». Я выступил вперед и зашагал к медведю — медведю, который просил человека из Ортельги спасти его от этого спесивого болвана.

«Отойди в сторону!» — крикнул Зилькрон. Я оглянулся, чтобы ответить, и тут медведь набросился на меня. Я почувствовал сокрушительный удар в левое плечо, а потом зверь обхватил меня и прижал к брюху, грызя и кусая мое лицо. Последнее, что я запомнил, — сладковатое влажное дыхание, вырывающееся из жуткой пасти.

Очнулся я через три дня в горной деревне. Зилькрон со слугами покинул нас, поскольку мой отец слышал, как он обозвал меня трусом и между ними вышла жестокая ссора. Мы оставались там два месяца. Отец целыми днями сидел у моей постели, держа меня за руку, и разговаривал со мной, рассказывал разные старые истории; временами он надолго умолкал, со слезами на глазах глядя на то, что осталось от его распрекрасного сына. — Бель-ка-Тразет усмехнулся. — Отец был раздавлен горем. Он знал о жизни меньше, чем знаю я сейчас, когда мне столько лет, сколько было ему тогда. Впрочем, это не важно. Как ты думаешь, почему я отослал своих слуг с Квизо и явился сюда без сопровождения? Я скажу тебе, Кельдерек, и запомни мои слова хорошенько. Будучи ортельгийцем, ты не можешь не чувствовать огромную страшную силу этого медведя. И все люди Ортельги ее почувствуют, коли мы с тобой не позаботимся о том, чтобы такого не случилось. Если мы ничего не предпримем, вся Ортельга будет сокрушена и изуродована, как мое тело и лицо. Медведь — это тупость, ярость, коварство и непредсказуемость; неистовая буря, которая внезапно налетает и топит тебя, когда ты думаешь, что плывешь по спокойной воде. Медведю нельзя доверять, Кельдерек, ни в коем случае. Он сулит тебе божью силу и предает, обрекая на муки и страдания.

Бель-ка-Тразет умолк и резко вскинул голову. Тяжкая неверная поступь сотрясла землю, да так, что с ветвей меликона градом посыпались в озерцо ягоды. Потом прямо над ними, на фоне ярких звезд, выросла громадная сгорбленная фигура. Вскочив на ноги, Кельдерек уставился в немигающие, мутные глаза Шардика.

12. Уход барона

Не вставая и не отводя взгляда от медведя, Бель-ка-Тразет нашарил в воде у себя за спиной камень и швырнул в темноту за откосом. Когда зверь повернул голову на глухой стук, раздавшийся позади, барон вскочил на ноги, с шумным плеском перешел озерцо и укрылся между завесой водопада и стенкой обрыва. Кельдерек не сдвинулся с места, и медведь снова посмотрел на него сверху. Глаза у него были тусклые, голова подергивалась, передние лапы подрагивали. Внезапно могучие плечи зверя сотрясла сильная конвульсия.

— Скорее сюда, Кельдерек! — произнес Бель-ка-Тразет тихим, резким голосом.

В следующий миг охотник, опять испытавший непостижимое сопереживание, без всякого страха разделил с медведем его ощущения и восприятия. Все они, понял Кельдерек, притуплены болью. Почувствовав боль, он ощутил также побуждение пойти-побрести куда глаза глядят, ища облегчения в непрестанном движении. Когда бы он мог ударить, убить, растерзать, он получил бы еще большее облегчение, но боль обессиливала тело и туманила сознание. Теперь Кельдерек понимал, что медведь его не видит. Он смотрел не на него вовсе, а на откос и, в немощи своей, не решался спуститься.

— Кельдерек! — снова позвал Бель-ка-Тразет.

Громадный зверь заскользил по откосу и грузно рухнул наземь. Падение его было подобно обрушению моста при половодье. Словно помутненным взором медведя, Кельдерек увидел летящую навстречу землю и инстинктивно дернулся в сторону от внезапно возникшей перед ним человеческой фигуры — себя самого. Он стоял по колено в воде, когда Шардик, с тяжелым шумом, подобным шуму кораблекрушения, подкатился к самому краю озерца, взрывая когтями дерн. Охотник смотрел на него, как малый ребенок смотрит на дерущихся мужчин — напряженно, все ясно сознавая, но при этом нисколько не боясь за себя. Наконец медведь неподвижно замер. Глаза у него были закрыты; одна из ран на боку отворилась, из нее на траву медленно потекла кровь, густая, как сливки.

Уже светало, и Кельдерек слышал первые хриплые крики птиц в пробуждающемся лесу. Бель-ка-Тразет молча шагнул вперед сквозь завесу водопада, выдернул из-за пояса нож и опустился на одно колено рядом с бездвижной исполинской тушей. Голова зверя была опущена на грудь, и длинная челюсть прикрывала мягкое горло. Когда барон передвинулся вбок, приноравливаясь для удара, Кельдерек подскочил к нему и вырвал нож из руки.

Бель-ка-Тразет резко повернулся, в холодной ярости, столь ужасной, что слова замерли на губах охотника.

— Да как ты смеешь! — прошипел барон сквозь зубы. — Живо отдай нож!

Второй раз почувствовав всю силу гнева верховного барона Ортельги, Кельдерек пошатнулся, как от удара. Для него, человека без рода и звания, безропотное подчинение воле вышестоящего было второй натурой. Он опустил глаза, переступил с ноги на ногу и что-то невнятно пролепетал.

— Отдай нож! — грозно повторил Бель-ка-Тразет.

Неожиданно для себя самого Кельдерек развернулся и обратился в бегство. Сжимая нож, он с плеском и брызгами пересек озерцо и лихорадочно вскарабкался на противоположный откос. Оглянувшись, охотник увидел, что Бель-ка-Тразет не пустился за ним в погоню, но подхватил обеими руками здоровенный булыжник и сейчас стоял рядом с медведем, держа его высоко над головой.

С истерической отвагой человека, прыгающего с высоты для спасения своей жизни, Кельдерек подобрал камень и швырнул со всей силы. Камень попал Бель-ка-Тразету в шею под затылком. Когда барон повалился на колени, откинув голову назад, булыжник выскользнул у него из рук и упал за спину, придавив правую голень. Несколько мгновений он неподвижно стоял на коленях, с запрокинутой головой и разинутым ртом, а потом неторопливо высвободил ногу и посмотрел на Кельдерека сосредоточенным, пристальным взглядом, еще более страшным, чем недавний гнев.

Чтобы остаться в живых, понял охотник, он должен сейчас же спуститься обратно и убить Бель-ка-Тразета, но у него на такое не хватит духу. Тихо вскрикнув, он закрыл лицо ладонями и слепо бросился вверх вдоль ручья.

Он пробежал шагов пятьдесят, наверное, когда кто-то схватил его за плечо.

— Кельдерек, — раздался голос тугинды, — что стряслось?

Не в силах вымолвить ни слова, растерянный и ошеломленный не меньше самого медведя, охотник смог лишь указать трясущейся рукой в сторону водопада. Тугинда тотчас поспешила туда, сопровождаемая Шельдрой и четырьмя-пятью девушками, вооруженными луками.

Кельдерек напряг слух, но ничего не услышал. Все еще полный страха и смятения, он судорожно соображал, как бы спастись от Бель-ка-Тразета: может, пока схорониться в лесу, а потом найти способ переправиться на Большую землю? Охотник уже собирался припустить дальше, когда вдруг до него дошло: ведь он теперь не одинок и не беззащитен против барона, как было три дня назад. Он посланник Шардика, принесший на Квизо божью весть. Конечно же, тугинда, узнав о предотвращенном убийстве, не останется в стороне и не позволит Бель-ка-Тразету разделаться с ним.

«Мы сосуды божьи, она и я, — подумал охотник. — Она спасет меня. Сам Шардик спасет меня — не из любви ко мне и не потому, что я сослужил ему службу, а просто потому, что он во мне нуждается, а значит, мне назначено остаться в живых. Бог разобьет сосуды вдребезги и воссоздаст заново для своей цели. Что бы это ни означало, ясно одно: я не погибну от руки Бель-ка-Тразета».

Он встал с земли, прошлепал через ручей и вернулся обратно к водопаду. Внизу верховный барон, опираясь на посох, разговаривал с тугиндой. Ни он, ни она не подняли головы, когда Кельдерек появился над ними. Одна из девушек разделась по пояс и сейчас промокала своей рубахой кровь, текущую из открытой раны медведя. Остальные стояли поодаль, тихие и настороженные, как коровы перед незнакомыми воротами.

— Ладно, я сделал все, что в моих силах, сайет, — угрюмо промолвил барон. — Да, я бы убил вашего медведя, кабы смог, но такому не суждено было случиться.

— Уже одно это должно заставить вас задуматься, — ответила она.

— Мое мнение по поводу этой истории не переменится. Я не знаю ваших намерений, сайет, но честно скажу вам, каковы мои намерения. Пожар пригнал на остров огромного медведя. Медведи — злобные, опасные животные, и люди, считающие иначе, терпят от них жестокий вред. Покуда зверь остается в этом диком лесу, рисковать жизнью людей не имеет смысла, но, если он перейдет на другой конец острова и начнет совершать набеги на Ортельгу, клянусь, я велю своим охотникам убить его.

— У меня нет иных намерений, кроме как ждать изъявления божьей воли, — отозвалась тугинда.

Бель-ка-Тразет пожал плечами:

— Остается лишь надеяться, что божья воля не потребует вашей смерти, сайет. Но возможно, теперь, когда вам известно, что я собирался сделать, вы думаете приказать вашим женщинам убить меня? Само собой, я целиком в вашей власти.

— Поскольку бог еще не подсказал мне, что делать дальше, а убить владыку Шардика вам помешали, вы не представляете для нас никакой угрозы.

Она повернулась и двинулась прочь с самым равнодушным видом. Но барон зашагал за ней следом:

— Еще два вопроса, сайет. Во-первых: раз вы оставляете мне жизнь, так, может, и вернуться на Ортельгу позволите? Если вы дадите мне челн, я вам возвращу его тотчас же, не сомневайтесь. Во-вторых, что касается этого ничтожного охотника, о чьем поступке я вам сейчас рассказал. Он мой подданный, а не ваш. Полагаю, вы не станете препятствовать мне найти и прикончить наглеца.

— Я посылаю двух своих девушек на Квизо. Они доставят вас в Ортельгу. Охотника я вам не отдам. Он мне нужен.

С этими словами тугинда отошла прочь и принялась отдавать распоряжения служанкам, всецело сосредоточенная, указывая рукой сначала вверх по склону, потом вниз к реке. Барон снова было двинулся за ней следом, но потом пожал плечами, взобрался по откосу, прошел мимо Кельдерека, даже не взглянув на него, и направился к стоянке. Он старался не хромать, и ужасное, изуродованное лицо его казалось таким бледным и изможденным, что Кельдерек, уже приготовившийся защищаться до последнего, задрожал и отвел глаза в сторону, будто при виде жуткого призрака. «Он боится, — подумал охотник. — Теперь он знает, что не может взять верх над владыкой Шардиком, а потому боится!»

Неожиданно для себя самого он рванулся вслед на ним и вскричал:

— Мой повелитель! О мой повелитель, простите меня!

Но барон, словно ничего не услышав, продолжал шагать дальше, и Кельдерек долго стоял, глядя ему вослед — на багровый синяк на шее под затылком да тяжелую черную шкуру, мотающуюся туда-сюда над травой.

Больше он никогда не видел Бель-ка-Тразета.

13. Песнопение

Все утро, пока солнце поднималось к зениту, Шардик пролежал подле озерца, в тени откоса и ветвей меликона. Две девушки, сидевшие около медведя, повели себя разумно, когда тот вдруг с трудом поднялся на ноги, тяжело развернулся и полез вверх по крутому склону. Сперва они решили, что зверь слишком слаб, чтобы взобраться наверх, но когда он все-таки взобрался и, еле переступая лапами, направился вниз к ручью, старшая из них, Муни, последовала за ним, а другая пошла разбудить тугинду. Муни находилась совсем рядом, когда Шардик снова бессильно рухнул наземь, но не заметила Кельдерека, бросившись назад, за своей госпожой.

Девушки, отправленные на Квизо, вернулись еще до полуночи, так как прямой путь вверх по реке занял гораздо меньше времени, чем окольный, каким они сюда добирались. Они привезли запас очистительной мази вместе с другими лекарствами и дурманной травой. Последнюю тугинда тотчас сама дала медведю вперемешку с тонкими сочными ломтиками тендриона. Первые несколько часов снадобье не оказывало почти никакого действия, но к утру Шардик заснул крепким сном и не шевелился, пока девушки снова обрабатывали его ожоги.

На следующий день, возвращаясь из леса, где он ставил ловушки, Кельдерек наткнулся на Шельдру, стоявшую на открытом склоне в стороне от лагеря. Проследив за ее взглядом, охотник увидел поодаль необычайно высокую женщину в плаще с капюшоном, широким шагом поднимавшуюся вдоль ручья, и узнал в ней одну из жриц, встречавших их ночью с фонарем на берегу Квизо. Еще шесть или семь женщин с ношей шли за ней следом, направляясь к стоянке от реки.

— Кто это? — спросил Кельдерек, указывая рукой.

— Ранзея, — ответила Шельдра, не глядя на него.

Кельдерек по-прежнему чувствовал себя неловко со всеми девушками. Даже между собой они почти не разговаривали, лишь по необходимости перекидывались одним-двумя словами за работой. Однако эта серьезная молчаливость смущала и обескураживала охотника не потому, что свидетельствовала о презрении к нему, а ровно по обратной причине: в ней чувствовалось почтительное уважение, невольно внушающее Кельдереку ощущение собственной значимости и даже избранности, для него непривычное. Они смотрели на него не так, как ортельгийские девушки смотрят на молодого парня, но так, как смотрели вообще на все на свете: с точки зрения культа, которому себя посвятили. Всем своим поведением они показывали, что полагают Кельдерека человеком очень важным: ведь он первый увидел и узнал владыку Шардика, а потом, рискуя жизнью, приплыл на Квизо, чтобы сообщить новость тугинде. Вот и сейчас Шельдра не имела ни малейшего намерения унизить охотника. Так же коротко она ответила бы любой своей товарке; возможно даже, девушка просто забыла, что он, в отличие от них, не знает жриц по именам. В сущности, Шельдра оставила вопрос Кельдерека без ответа, но не из пренебрежения, а по невнимательности. Точно так же она — невзирая на свою деловитость и опытность — могла бы по недосмотру набрать слишком мало воды в ведро или положить недостаточно хвороста в костер. Уверенный хотя бы в этом, Кельдерек собрался с духом и твердо промолвил:

— Объясни, кто такая Ранзея и зачем она прибыла сюда с этими женщинами.

Несколько мгновений Шельдра молчала, и охотник подумал: «Она не собирается со мной разговаривать». Однако потом девушка сказала:

— Из приплывших сюда с тугиндой жрицей была только Мелатиса. Все остальные — новообращенные или служанки.

— Но Мелатиса по виду не старше любой из вас.

— Мелатиса родом не с Ортельги. Ее спасли из невольничьего питомника во время Бекланской гражданской войны — распрей с хельдрилами — и привезли в храм Ступеней совсем ребенком. Многие тайны она постигла еще в детстве.

Девушка умолкла, и Кельдерек нетерпеливо промолвил:

— Ну и?..

— Когда тугинда поняла, что Шардик действительно вернулся и нам нужно остаться здесь, дабы ухаживать за ним, она послала за жрицами Антредой и Ранзеей, а также за девушками, которых они обучают. Когда Шардик оправится, они понадобятся для Песнопения. — Шельдра снова погрузилась в молчание, но чуть погодя неожиданно произнесла: — Женщинам, служившим Шардику в давнем прошлом, приходилось проявлять чудеса храбрости и решимости.

— Охотно верю, — откликнулся Кельдерек, устремляя взгляд вниз, где медведь все еще лежал в наркотическом сне, подобный утесу над озерцом.

В следующий миг сердце его исполнилось бурного восторга и непоколебимой уверенности, что никому больше, кроме самой тугинды, не дано столь глубоко и остро чувствовать божественную природу Шардика, яростную и таинственную. Шардик для него дороже жизни: ослепительный огонь, в котором он готов — не просто готов, а жаждет — сгореть дотла. Именно поэтому, знал охотник, Шардик не уничтожит, но преобразит его. Он задрожал под знойным солнцем, на миг охваченный священным страхом, а потом развернулся и направился к стоянке.

Поздно вечером тугинда опять долго разговаривала с ним, медленно прогуливаясь взад-вперед вдоль откоса у водопада, при свете того самого плоского фонаря под зеленоватым тростниковым колпаком, за которым недавно он полз по шаткому бревнышку в темноте. Ранзея, ростом превосходившая охотника на целую голову, шла с другой стороны от тугинды. Заметив, как она из уважения к верховной жрице и к нему самому умеряет свой широкий шаг, Кельдерек с внутренней усмешкой вспомнил, как ощупью карабкался за ней следом по крутому лесистому склону. Они вели речь о Шардике, и высокая сухопарая жрица внимательно слушала, не произнося ни слова.

— Раны уже очистились, — сказала тугинда. — Весь ядовитый гной из них вытек. При первом применении сонное зелье и лекарственные снадобья всегда действуют сильно на любое живое существо — человека ли, зверя ли. Теперь можно почти не сомневаться, что он выздоровеет. Найди ты Шардика хотя бы несколькими часами позже, Кельдерек, мы бы уже ничем не смогли ему помочь.

Кельдереку показалось, что сейчас наконец настало время задать вопрос, который последние три дня постоянно мелькал у него в уме, появляясь и исчезая, точно светлячок в темной комнате.

— А что мы будем делать, сайет, когда он выздоровеет?

— Я знаю не больше, чем ты. Надо ждать указания свыше.

— Но вы собираетесь отвезти Шардика на Квизо? — не унимался охотник. — На Ступени?

— Я собираюсь? — Тугинда уставилась на него холодным взглядом, каким смотрела на Бель-ка-Тразета, но после короткой паузы ответила отрывистым, ровным тоном: — Ты должен понимать, Кельдерек, что не нам строить и воплощать планы, касающиеся владыки Шардика. Да, действительно, в далеком прошлом, бывало, тугинда почитала своей обязанностью доставить Шардика на Ступени. Но тогда мы правили в Бекле, и все происходило в согласии с заведенным порядком и обычаем. Сегодня же мы не знаем ничего, кроме того, что владыка Шардик вернулся к своему народу. Его замысел и цель пока недоступны нашему разумению. Наша задача сейчас — просто ждать в полной готовности постичь и исполнить божью волю, какой бы та ни была.

Они повернулись и двинулись обратно к водопаду.

— Но это не означает, что мы не должны мыслить здраво и действовать осмотрительно, — продолжала тугинда. — Уже послезавтра медведь очнется от сонного забытья и начнет восстанавливать силы. Ты охотник, Кельдерек. По-твоему, что он тогда будет делать?

Кельдерек впал в замешательство. Несмотря на случайно услышанный разговор тугинды с Бель-ка-Тразетом, охотнику даже в голову не приходило, что у нее нет никакого плана относительно доставки Шардика на Квизо. Ему вот уже три дня не давал покоя вопрос, как они собираются справиться с этой задачей, казавшейся непосильной даже в случае, если бы медведь оставался в сонном забытьи. А сейчас Кельдерек с потрясением осознал, что тугинда намерена просто спокойно ждать, когда громадный дикий зверь оправится и восстановит свои природные силы. Если смирение и вера в бога и впрямь требовали такого поведения, для Кельдерека оно находилось за пределами всякого понимания и опыта. Впервые за все время он усомнился в тугинде.

Она прочитала его мысли.

— Мы не канат на рынке покупаем, Кельдерек, и не шкуры купцу продаем. Не ямы в лесу роем по распоряжению верховного барона и даже не жену выбираем. Мы вверяем нашу жизнь богу и владыке Шардику в смиренной готовности принять любую участь, какую он соблаговолит послать нам. Я спрашиваю, как поведет себя медведь, когда пойдет на поправку?

— Шардик находится в чужой для него местности, сайет, и после болезни будет голоден. Он отправится на поиски пищи и, вполне возможно, будет разозлен.

— Он покинет окрестности стоянки?

— Мне кажется, в скором времени всем нам придется покинуть стоянку. У нас вышли почти все запасы съестного, а охотой мне в одиночку столько ртов не прокормить.

— Поскольку верховный барон наверняка откажется прислать нам продуктов из Ортельги, мы должны сделать все, что в наших силах. В реке вдоволь рыбы, в тростниковых зарослях полно уток, а у нас есть сети и луки. Выбери шесть девушек и возьми с собой на охоту. Возможно, поначалу пользы от них будет немного, но они быстро всему научатся.

— Долго нам все равно не продержаться, сайет…

— Тебе не терпится вернуться домой, Кельдерек? Кто тебя ждет в Ортельге?

— Никто, сайет. Мои родители давно умерли, и я не женат.

— А девушка?

Он помотал головой, но тугинда не сводила с него серьезного взгляда.

— Здесь много девушек. Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас! — ибо наименьшим из зол, коими за него воздастся, будет наша смерть.

— Сайет, как вы могли подумать!.. — возмущенно выпалил Кельдерек.

Но тугинда еще несколько долгих мгновений пристально смотрела на него, пока они медленно шагали дальше под звездами. И перед внутренним взором охотника вдруг возникла Мелатиса — Мелатиса на террасе перед храмом, темноволосая, в белом одеянии и золотом кольчатом воротнике, закрывающем шею и плечи; Мелатиса, забавляющаяся с мечом и кинжалом; Мелатиса, дрожащая и потеющая от страха на краю ямы с медведем. Где она сейчас? Что с ней сталось? И все возражения замерли на устах Кельдерека.

На следующий день началась жизнь, которую охотник часто вспоминал в последующие годы. Жизнь чистая, простая и непосредственная, как дождь. Если он по-прежнему изредка сомневался в тугинде и задавался вопросом, к чему приведет ее смирение и вера в бога, то не успел запечатлеть это в памяти за недостатком времени. Поначалу неуклюжесть и тупость девушек приводила Кельдерека в совершенное отчаяние, и он неоднократно собирался заявить тугинде, что с ними каши не сваришь, как ни старайся. В первый день, когда они гнали кетлана на открытое место, Зильфея — совсем еще ребенок, самая юная из охотниц, выбранная за резвость и живость, — заметив движение Кельдерека в зарослях и вообразив, будто там дичь, выпустила стрелу, которая пролетела у него между рукой и боком. Тогда они вернулись со столь скудной добычей, что ему пришлось провести всю ночь за ловлей рыбы. На озаренной звездным светом отмели они поймали в сеть крупную брамбу, с колючими спинными плавниками, светящуюся, как опал. Он уже замахнулся острогой, когда плохо закрепленный колышек унесло течением, и рыбина, тяжело нырнув, утащила половину сети на глубину. Нита закусила губу и ничего не сказала.

К вечеру второго дня все ходили голодные, а исхудалого, изнуренного медведя держали в полузабытьи и подкармливали ошметками рыбы да испеченными на углях лепешками, которых и самим-то едва хватало.

Но отчаянная нужда и самых неуклюжих превращает в ловких да сноровистых. Несколько девушек хотя бы сносно стреляли, и на третий день им посчастливилось убить пять или шесть гусей. Вечером они пировали у костра, рассказывая древние предания о Бекле, о герое Депариоте, освободителе Йельды и основателе Саркида, о Флейтиле, бессмертном творце Тамарриковых ворот, и хором выводили мелодии со странными гармониями, незнакомыми Кельдереку, слушавшему с трепетным смятением сердца, как голоса кружат, сплетаются вокруг него, а потом спускаются один за другим все ниже и ниже, подобно самим Ступеням на лесистом склоне Квизо.

Вскоре Кельдерек забыл обо всем и стал жить настоящей минутой, в которой для него существовала только непосредственная действительность: росистая трава на рассвете, когда он молился, обратившись лицом к реке и воздев руки; запах трепсиса, когда они искали под листьями маленькие тыковки, созревшие накануне; зеленый знойный сумрак лесной чащи и напряженные переглядывания девушек, сидящих в засаде с луками наготове; вечерний аромат жасмина и мерное, как плеск мельничного колеса, шлепанье весел по воде, когда они поднимались вверх по реке, чтобы поставить сеть в каком-нибудь затоне. Уже через считаные дни девушки вполне овладели необходимыми навыками, и Кельдерек смог посылать своих подопечных по двое и по трое: одних — ловить рыбу, других — выслеживать зверя или сторожить птицу в тростниках. Он ежедневно тратил уйму времени на изготовление новых стрел взамен потерянных, пока не научил Муни мастерить их даже лучше, чем получалось у него самого. Всякие мысли об Ортельге и мести Бель-ка-Тразета он гнал прочь. Поначалу Кельдереку постоянно снился верховный барон, который вырастал из земли со страшным лицом из колотого камня и манил его за собой в лес, где ждал чудовищный медведь; или шел навстречу по берегу и откидывал капюшон, открывая мерцающее огнем, дышащее жаром лицо, уже наполовину сгоревшее, красно-серое, как тлеющее в костре полено, подернутое хлопьями пепла. Но скоро сновидения изменились, превратившись в туманные, мимолетные образы цветов и звезд, отраженных в темной воде, или облаков, плывущих над руинами крепостных стен средь пустынной равнины; а порой он будто въявь слышал печальный голос тугинды, обвиняющий его в каком-то еще не совершенном злодеянии, но точных слов по пробуждении никогда не помнил. Кельдерек не то чтобы перестал бояться за свою жизнь или поверил, что будущее не сулит никакой опасности, а просто отбросил все страхи и тревоги и начал жить от часа к часу, как все прочие обитатели леса и реки, сосредоточивая чувства на запахах и звуках, занимая ум единственно мыслями об охоте. Спал он урывками, как лесной зверь, во всякое свободное время дня и ночи, и просыпался обычно, разбуженный запыхавшейся серьезной девушкой, которая сообщала о своре обезьян, несущейся по деревьям к их стоянке, или о стае уток, севшей на воду поодаль от берега. Вся добыча на стоянке сваливалась в общую кучу, и часто, когда Нилита накладывала Кельдереку из железного котла, висящего над костром, он понятия не имел, какое там мясо, и лишь радовался, что кто-то из девушек успешно поохотился без его помощи.

На пятый или шестой день после того, как Шельдра вернулась из Ортельги с его луком (судя по всему, изъятым у Тафро без ведома Бель-ка-Тразета), Кельдерек стоял вместе с Зильфеей в лесу недалеко от опушки, примерно в полумиле от лагеря. Они укрылись в зарослях рядом с еле заметной звериной тропой, ведущей к реке, и поджидали какое-нибудь животное. Был вечер, и солнце уже окрашивало багрянцем ветви над ними. Внезапно издалека донеслось женское пение. Кельдерек прислушался, и по спине у него поползли мурашки. Он вспомнил песни без слов, исполнявшиеся у костра. В них чудились преображенные, но все же узнаваемые звуки: шелест ветра в листве, ропот речных волн, плеск челнов на неспокойной воде, ровный гул дождя. То же, что он услышал сейчас, напоминало многовековое движение природных творений, которые кажутся человеку вечными и неизменными оттого лишь, что собственная его жизнь слишком коротка: движение деревьев, растущих и умирающих; далеких звезд, меняющих свое положение в небе друг относительно друга; могучих гор, стирающихся в пыль под воздействием жары, холода и ветра в течение тысячелетий. Это походило на строительство великого города. Громадные отесанные глыбы перекликающихся созвучий поднимались, тяжело раскачиваясь, и опускались каждая на свое место, становясь одна на другую, все выше и выше, — и в конце концов сердце Кельдерека осталось далеко-далеко внизу и смотрело оттуда на бесконечные гряды облаков, ползущие над темной громадой завершенной крепостной стены. Зильфея стояла с закрытыми глазами и простертыми вперед руками. Кельдерек, хотя и скованный страхом, вдруг словно вознесся в иные, вышние пределы, где больше не было нужды в молитве, поскольку гармония, вечно пребывающая в разуме божьем, стала слышна его смиренной душе, исполненной благоговения. Он упал на колени со страдальчески искривленным ртом и услышал, как многоголосое пение постепенно стихает, а затем резко ныряет в безмолвие, точно рыба в глубину.

Спустя минуту Кельдерек поднялся на ноги и медленно двинулся к опушке с таким ощущением, будто он, бодрствующий, наблюдает за собой, погруженным в сон наяву. Сном этим была его собственная жизнь, где есть время и чувственное восприятие, голод и жажда, — жизнь, на которую сейчас он смотрел с сияющих высот тишины. Он заметил у себя на руке царапину от шипов тразады и ощутил где-то далеко-далеко в своем существе слабое эхо боли. Медленно, очень медленно он поплыл вниз, чтобы воссоединиться со своим телом. Они вновь стали одним целым — так собираются воедино раздробленные отражения в пруду, когда всколыхнутая вода вновь успокаивается, — и Кельдерек обнаружил, что стоит на опушке, глядя на открытый склон и почесывая оцарапанную руку.

По освещенному закатом косогору приближался Шардик, неуверенно петляя, часто останавливаясь и переводя взгляд с реки на лес и обратно. Поодаль за ним двигались широким полукругом восемь или девять женщин, включая Ранзею и тугинду. Когда медведь нерешительно замирал на месте, они тоже останавливались и стояли на равном расстоянии друг от друга, покачиваясь в такт своему напеву; вечерний ветер шевелил их распущенные волосы, слабо колыхал бахрому на туниках. Когда медведь трогался дальше, они следовали за ним — так, что он всегда оставался впереди и в центре. Никто не выказывал никаких признаков волнения или страха. Слаженное движение женщин напомнило Кельдереку инстинктивные одновременные повороты птичьей стаи в небе или рыбьего косяка в прозрачной воде.

Шардик явно находился в помраченном состоянии, но объяснялось оно остаточным действием сонного зелья или гипнотическими свойствами пения, было непонятно. Женщины позади него ритмично раскачивались из стороны в сторону, точно колеблемые ветром ветви, лучами расходящиеся от ствола дерева. Внезапно Кельдерека охватило неодолимое желание присоединиться к их опасному и прекрасному танцу, вверить свою жизнь Шардику, стать одним из тех, кому во всей полноте явлена сила Шардика и через кого она может излиться в мир. И с желанием этим пришла твердая уверенность, что Шардик не причинит ему вреда (хотя даже если он и ошибался, это не имело ни малейшего значения). Кельдерек вышел из-под деревьев и зашагал по направлению к огромному зверю.

Ни медведь, ни женщины, казалось, не замечали его, пока он не приблизился к ним на расстояние в половину броска камня. Тогда Шардик, начавший было отклоняться от леса к реке, остановился и медленно повернул опущенную голову в сторону охотника. Кельдерек тоже остановился, с приветственно вскинутой рукой. Заходящее солнце слепило его, но он этого не знал. Глазами медведя охотник увидел себя самого, стоящего на широком косогоре.

Шардик неуверенно всмотрелся поверх озаренной закатом травы и медленно направился к одинокой фигуре. Он подступал все ближе и ближе, надвигаясь на ослепленного солнцем охотника темной громадой; Кельдерек уже слышал тяжелое дыхание медведя и глухой стук когтей по земле. Смрадный запах зверя накатил на него волной, но он чувствовал лишь собственный запах, обоняемый Шардиком, растерянным и оторопелым в своем пробуждении от навеянного зельем сна, испуганным своей телесной немощью, устрашенным незнакомым окружением. Медведь подозрительно обнюхал человека, но признаков беспокойства не проявил, поскольку тот стоял совершенно неподвижно и страха не выказывал. Потом снова донеслись голоса, раздававшиеся то с одной стороны, то с другой, перекликавшиеся потоками звуков, приводившие в замешательство, усыплявшие природную свирепость, и зверь двинулся дальше, в единственном направлении, откуда не доносилось никаких непривычных шумов. А в следующий миг человек, не вызывавший у него враждебных чувств, повернулся и пошел вместе с ним к сумеречному, безопасному лесу.

По знаку тугинды женщины остановились и застыли каждая на своем месте, глядя вслед медведю и охотнику, которые, шагая бок о бок, вошли на опушку и скрылись за деревьями.

14. Владыка Кельдерек

Той ночью Кельдерек заснул на голой земле рядом с Шардиком, не думая ни о костре и пище, ни о леопардах, змеях и прочих опасностях, таящихся в темноте. Не думал он ни о Бель-ка-Тразете, ни о тугинде, ни о том, что там происходит в лагере. Как Мелатиса не боялась пораниться мечом, приставленным к горлу, так же и Кельдерек не боялся медведя, подле которого лежал. Проснувшись среди ночи, он увидел могучую спину, подобную крыше хижины на фоне звездного неба, и тотчас снова погрузился в безмятежный сон. Когда забрезжил серый, холодный рассвет и в деревьях защебетали птицы, охотник открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Шардика, бредущего прочь через кусты. Он неуклюже поднялся на ноги и с минуту стоял, дрожа от холода, потягиваясь, поводя плечами и потирая лицо ладонями, словно его изумленная душа только сейчас вернулась наконец в тело. В каком-то другом краю, знал Кельдерек, в каком-то другом мире, незримом, но близком, невещественном, но более реальном, чем этот лес и эта река, они с Шардиком были единым существом, целым и частью, — так алый трубчатый цветок является частью жестколистой ползучей лозы трепсиса. Поглощенный такими мыслями, охотник смотрел вслед медведю, не пытаясь последовать за ним, а когда Шардик окончательно скрылся из виду, он повернулся и отправился на поиски женщин.

Почти сразу Кельдерек наткнулся на Ранзею — закутанная в плащ, она стояла на прогалине, опираясь на посох. При виде его жрица низко наклонила голову и прикоснулась ладонью ко лбу. Рука у нее дрожала — то ли от холода, то ли от страха.

— Почему вы здесь? — осведомился он спокойным, повелительным тоном.

— Владыка, мы по очереди всю ночь сторожили здесь, рядом с вами, ибо не знали… не знали, что может произойти. Вы оставляете владыку Шардика?

— На время. Велите двум или трем девушкам повсюду следовать за ним, не теряя из виду. В полдень одна из них пускай вернется и сообщит, где он. Шардика нужно будет накормить, если он сам не сумеет раздобыть пропитание.

Ранзея снова дотронулась ладонью до лба, подождала, когда Кельдерек пройдет мимо, и двинулась за ним по пятам. Тугинду он в лагере не застал — та совершала омовение в реке — и поел в одиночестве. Нилита подавала ему еду и питье, стоя на одном колене и не произнося ни слова. Когда наконец показалась тугинда, Кельдерек встал и зашагал ей навстречу. Девушки, сопровождавшие верховную жрицу, тотчас отошли прочь, и они двое снова долго разговаривали наедине у водопада. Теперь, однако, вопросы задавал охотник, а тугинда слушала со всем вниманием и отвечала, тщательно подбирая слова, но ничего не утаивая, как женщина отвечает мужчине, от которого ждет наставления и помощи.

— Ваше Песнопение, сайет… — начал Кельдерек. — Что оно значит и в чем его смысл?

— Это одна из древних тайн служения, сохранившаяся до наших дней со времен, когда владыка Шардик обитал на Ступенях, — ответила тугинда. — Издавна женщины, совершавшие Песнопение, показывали тем самым, что вверяют владыке Шардику свою жизнь. Вот почему ни одна женщина на Квизо никогда не становилась певчей по приказу. Каждая приходит к Песнопению лишь по движению своей души — и хотя мы можем научить новообращенную тому, что сами знаем, в существе своем Песнопение всегда остается таинством взаимодействия воли божьей с ее волей. Это искусство постигают не ради собственной выгоды и не ради удовольствия других, но единственно для того, чтобы утолить свое страстное желание полностью предаться владыке Шардику. Поэтому если духовный пыл певчих ослабнет, сила Песнопения ослабнет тоже, — во всяком случае, так меня учили. До вчерашнего дня ни одна женщина из ныне живущих не возносила Песнопение владыке Шардику, и я возблагодарила Бога, когда увидела, что оно не утратило силу.

— А в чем его сила?

Тугинда удивленно взглянула на собеседника:

— Да ты и сам знаешь, владыка Кельдерек Зензуата. Зачем тебе опираться на слова-костыли, когда ты ощутил в сердце своем биение и горение этой силы?

— Я знаю, что Песнопение сотворило со мной, сайет. Но ведь вчера оно возносилось не мне.

— Что происходит в сердце владыки Шардика, мне неведомо. На самом деле теперь я думаю, что ты знаешь об этом больше, чем я. Но как мне объяснили много лет назад, через Песнопение мы приближаемся к нему и к богу. Служа владыке Шардику таким образом, мы перекидываем узкий, шаткий мостик через пропасть, разделяющую его звериную природу и нашу человеческую, а потому со временем сможем пройти твердой поступью сквозь священный огонь его присутствия.

Кельдерек ненадолго задумался, потом спросил:

— А можно ли Песнопением усмирить его, а потом подчинить своей воле?

Тугинда покачала головой:

— Нет, владыку Шардика нельзя подчинить человеческой воле, потому что он — божья сила. Но Песнопение, возносимое с искренней верой и бесстрашием, сродни той власти, какую мы имеем над оружием. Оно на время подавляет его природную свирепость, а когда Шардик привыкает к нему, он благосклонно принимает Песнопение как должное поклонение, нами воздаваемое. Тем не менее, Кельдерек… — она улыбнулась, — владыка Кельдерек, не думай, что благодаря одной силе Песнопения любой человек смог бы сделать то, что сделал ты вчера. Шардик опаснее молнии и непредсказуемее Тельтеарны в пору дождей. Ты — его избранный сосуд, иначе он убил бы тебя, как того леопарда.

— Сайет, почему вы отпустили барона? Ведь он ненавидит владыку Шардика.

— По-твоему, мне следовало убить Бель-ка-Тразета? Ответить на его жестокосердие еще большим жестокосердием? Что хорошего вышло бы из этого? Он не дурной человек, а бог видит все. И разве сам ты не просил у него прощения, когда он уходил?

— Но неужели вы верите, что он оставит владыку Шардика в покое?

— Я верю, как верила всегда, что ни барон, ни кто-либо другой не в силах помешать владыке Шардику исполнить то, что он пришел исполнить, и возвестить то, что он пришел возвестить. Но повторю еще раз: нам не дано предугадать последствий и остается лишь смиренно ждать. Измышлять собственные цели и использовать владыку Шардика для их достижения было бы святотатством и безумием.

— Я внял вашим словам, сайет, но позвольте теперь и мне дать вам совет. Служить владыке Шардику надлежит с таким усердием, с каким мужчина готовит оружие, которым ему предстоит сражаться за свою жизнь. Поклонение ничего не дает небрежным и нерадивым. Мне доводилось встречать людей, чья вера, будь она крышей, ими настланной, не выдержала бы и получасового дождя; и у них даже не хватало ума задуматься, почему вера оставляет их сердца холодными и не дает им ни силы, ни утешения. Владыка Шардик поистине сила божья, но его почитатели пожнут лишь то, что посеют. Сколько всего у нас женщин, здесь и на Квизо, искушенных в Песнопении и способных служить владыке Шардику без страха, как в стародавние времена?

— Пока точно не знаю — вероятно, не больше десяти-двенадцати. Как я уже говорила, дело здесь не только в умении и отваге, ибо сам владыка Шардик может принять одних и отвергнуть Других. Ты же знаешь, как оно порой бывает: какая-нибудь девочка в Ортельге сызмалу учится ремеслу танцовщицы и мечтает покорять сердца знатных бекланцев, но потом вырастает нескладной, толстой или слишком высокой — и на том все кончается.

— Нам необходимо выяснить, кто годен, а кто нет, сайет. Певчие Шардика должны быть надежными, как ортельгийские канаты в бурю; охотницы Шардика должны быть бдительными и неутомимыми. Сейчас он будет бродить по лесу, и пока он бродит, мы сможем выполнить нашу работу, если только хватит времени.

— Времени? — переспросила тугинда, останавливаясь и поворачиваясь к нему; Кельдерек вновь увидел перед собой рассудительную простую женщину, которая встретила его под Ступенями с половником в руке. — Если хватит времени, Кельдерек?

— Да, сайет. Потому что рано или поздно Шардик доберется до Ортельги — или Ортельга доберется до него. Тогда он либо одержит победу, либо будет уничтожен, но в любом случае исход дела будет зависеть единственно от нас с вами.

15. Та-Коминион

Кельдерек сидел на корточках в темноте, напряженно прислушиваясь. Ночь была безлунная, а свет звезд сквозь древесную сень не пробивался. Охотник услышал медведя неподалеку и попытался понять, не удаляется ли тот. Но мгновение спустя опять наступила тишина, нарушаемая лишь гортанным кваканьем лягушек в отдалении. Немного погодя его настороженный слух уловил приглушенное ворчание. «Успокойся, владыка Шардик! Успокойся, мой повелитель!» — призвал Кельдерек и распластался ниц на земле в надежде, что медведь умиротворится, почувствовав его спокойствие. Вскоре он осознал, что впивается пальцами в мягкую землю и напрягает все мускулы, готовый в любую минуту вскочить на ноги. Охотник боялся не только владыки Шардика, растерянного и подозрительного; он испытывал страх еще и потому, что знал: сам Шардик тоже боится — непонятно чего.

Последние четыре дня медведь бродил по лесу и открытым прибрежным склонам: иногда шумно плескался среди тростниковых зарослей у южного берега, иногда уходил вглубь острова и забирался на гряду, но все время понемногу перемещался на восток, в сторону Ортельги, укрытой за защитной полосой леса, полной ловушек и частоколов. День и ночь почитатели Шардика следовали за ним. В душе у всех горел страх насильственной смерти, преодолеваемый исступленной надеждой и верой — надеждой неизвестно на что и верой в силу владыки Шардика, вернувшегося к своему народу через огонь и воду.

Сам Кельдерек постоянно оставался рядом с медведем: наблюдал за всеми его действиями, изучал настроения и повадки — наводящее ужас обыкновение раскачиваться всем телом в возбуждении или ярости; ленивое любопытство; медлительную силу, подобную мощному напору воды, переворачивающей валуны, уносящей тяжелые бревна и выкорчевывающей молодые деревья; глухое ворчание, похожее на собачье, в настороженном состоянии; стремление держаться подальше от раскаленных скал в ослепительный знойный полдень и привычку спать около воды ночью. Каждый вечер на закате женщины совершали Песнопение, выстраиваясь возле медведя полукругом — иногда ровным и симметричным, на открытом участке, но часто кривым и неправильным, среди деревьев или на скалистых склонах гряды. В первые дни почти все женщины, в экстатическом восторге от возвращения Шардика, вызвались служить ему Песнопением, жаждая показать, что преданность божьей силе в них превыше страха, и проверить действенность древнего искусства, которое они постигли на Ступенях, но даже не помышляли когда-нибудь применить на практике. На четвертый вечер, когда певчие выстроились широкой дугой вокруг рощицы на берегу, медведь неожиданно проломился сквозь кусты и повалил наземь жрицу Антреду страшным ударом, едва не разорвавшим ее тело надвое. Она умерла мгновенно. Песнопение прекратилось, Шардик скрылся в лесу, и только в середине следующего дня Кельдерек, после долгих и трудных поисков, обнаружил громадного зверя у подножия скалы на противоположном берегу острова. Когда охотник привел туда тугинду, она бесстрашно выступила вперед и возносила молитвы, пока не стало ясно, что Шардик на нее не нападет. Тем вечером она совершала Песнопение одна, двигаясь неспешно и по-девичьи грациозно всякий раз, когда медведь направлялся к ней.

Через день или два Шельдра, оступившись на крутом склоне, упала и сильно ударилась головой. Однако Шардик даже не покосился на оглушенную падением девушку, простертую среди камней, когда проходил мимо шаркающей поступью. Поднявшись на ноги с помощью Кельдерека, Шельдра без единого слова вернулась на свое место.

В конце концов Шардик, как и предсказывала тугинда, привык к присутствию женщин и другой раз будто бы даже принимал участие в происходящем: вскидывался на дыбы и пристально смотрел на них или подступал совсем вплотную, точно проверяя, достаточно ли хорошо они владеют своим искусством. Трое или четверо певчих — в том числе Шельдра — оказались способны сохранять полное спокойствие при приближении медведя. Остальные же, включая нескольких женщин, проведших в служении на Квизо многие годы и освоивших все модуляции и каденции, уже через несколько дней стали обнаруживать страх. Таким певчим Кельдерек позволял по очереди делать передышки, заменяя выбывших то одной, то другой женщиной. Когда Песнопение начиналось, охотник пристально следил за всеми ними, ибо Шардик чутко распознавал страх и приходил от него в заметное раздражение: он вперялся сердитым, почти осмысленным взглядом в ту или иную девушку и не отводил от нее глаз, покуда несчастная не лишалась последних остатков мужества и не обращалась в бегство, плача от стыда. Кельдерек старался по возможности предупреждать такие приступы раздражения, отзывая певчих из круга прежде, чем они привлекут недовольное внимание медведя. Собственной жизнью охотник рисковал каждый день, но Шардик ни разу даже не заворчал на него и лежал совершенно спокойно, когда он приближался к нему, чтобы накормить или осмотреть почти зажившие раны.

На самом деле с течением времени вновь нахлынувшие мысли об Ортельге и верховном бароне начали тревожить Кельдерека куда больше, чем владыка Шардик. Добывать достаточное для пропитания количество дичи изо дня в день становилось все труднее, и охотник понимал, что в своем постепенном движении на восток они уже истребили почти всю обитавшую на острове живность, и без того немногочисленную. Каждый раз, когда они в своих беспорядочных блужданиях выходили на южный берег острова, пролив между ним и Большой землей становился все уже. Далеко ли они от Ортельги? Следит ли за ними Бель-ка-Тразет и что будет, когда они наконец приблизятся к «мертвому поясу», где повсюду подстерегают коварные западни и ловушки? Даже если бы он мог каким-нибудь образом побудить Шардика повернуть назад — что ждало их там, кроме голодной смерти? Изо дня в день под взглядами женщин Кельдерек и тугинда вставали перед медведем и громко молились: «Яви свою силу, владыка Шардик! Укажи нам, что делать!» Оставаясь наедине с тугиндой, Кельдерек делился своими тревогами, но неизменно сталкивался с безмятежной, незыблемой верой, которая, исходи она от любого другого человека, уже давно вывела бы его из терпения.

Сейчас Кельдерек, распластанный на земле в темноте, был полон сомнений и дурных предчувствий. Впервые с момента, когда он нашел полумертвого Шардика в ложбине, охотник ясно сознавал, что боится его. В течение дня они не подстрелили никакой дичи, и на закате громадный зверь проявил такую свирепость, что Песнопение скомкалось и оборвалось, нескладное и бессильное. С наступлением темноты Шардик побрел в чащу леса, и Кельдерек, взяв с собой Шельдру, все шел и шел по следу, каждую минуту ожидая нападения медведя. Только спустя долгое время (неизвестно какое, поскольку звезд не было видно) он наконец уловил звуки беспорядочного движения Шардика где-то поблизости. Вернется ли зверь, чтобы напасть на них, уляжется ли спать или пойдет дальше в лес, было непонятно, и Кельдерек, уже изрядно утомленный, решил затаиться и ждать.

Немного погодя Шельдра заснула, но сам он лежал, напряженно прислушиваясь к мельчайшим шорохам в темноте. Порой ему казалось, будто он слышит дыхание медведя или шорох палых листьев, потревоженных его когтями. А по прошествии времени Кельдерек интуитивно почувствовал, что настроение Шардика переменилось с угрюмо-агрессивного на тревожное. Он еще ни разу не видел и даже представить не мог владыку Шардика таким испуганным. В чем же дело? Может, поблизости таится какое-то опасное животное — большая кошка, переплывшая на остров с северного берега Тельтеарны, или гигантская ночная змея, о каких рассказывал Бель-ка-Тразет?

Кельдерек поднялся на ноги и снова призвал:

— Успокойся, владыка Шардик! Твоя сила — сила божья!

Внезапно где-то в темноте послышался человеческий посвист.

Охотник неподвижно застыл на месте. Кровь бешено застучала в висках — пять, шесть, семь, восемь… Человек тихо насвистывал припев песни: «Сенандрин на кора, сенандрил на ро».

В следующий миг Шельдра схватила Кельдерека за запястье:

— Что это, владыка?

— Не знаю, — прошептал он. — Подождем.

Девушка почти бесшумно натянула на лук тетиву, а потом положила руку охотника на рукоять ножа, висевшего у нее на поясе. Он вытащил нож и крадучись двинулся вперед. Совсем рядом слева от него зарычал и закашлял медведь. Представив владыку Шардика, пронзенного стрелами незримых врагов, Кельдерек исполнился лихорадочного волнения и гнева. Он начал пробираться через кусты быстрее, и тотчас же из темноты справа от него раздался негромкий голос:

— Кто здесь?

Кто бы ни скрывался там во мраке, по крайней мере теперь Кельдерек находился между ним и Шардиком. Напряженно вглядевшись, он различил лишь густо-черные стволы деревьев на темном фоне открытого неба над рекой. Слабый ветер шевелил листву, сквозь которую проглядывала мерцающая звездочка.

Теперь послышались такие же звуки движения, какие производил он сам: треск веток, шорох листьев. Наконец Кельдерек увидел то, что высматривал: между двумя стволами стремительно мелькнула тень, да так близко, что он вздрогнул.

Десять шагов? Восемь? «Уж не сам ли Бель-ка-Тразет прячется здесь в темноте?» — подумал охотник и тут же вспомнил хитрый прием, каким барон отвлек внимание медведя у озерца с водопадом. Пошарив под ногами, камня он не нашел, но зачерпнул горсть влажной земли, смял в ком и швырнул между деревьями. Как только ком упал, прошуршав в кустах, Кельдерек ринулся вперед и с размаху врезался в спину мужчины — настоящего великана: лбом охотник угодил ему чуть выше лопаток. Мужчина пошатнулся, Кельдерек обхватил его рукой за шею, рванул со всей силы, опрокидываясь вместе с ним наземь, а потом стремительно вывернулся из-под тяжелого тела и занес для удара нож Шельдры.

Мужчина не издал ни звука. «Он здесь один», — понял Кельдерек, и у него немного отлегло от сердца: Бель-ка-Тразет не стал бы посылать одного-единственного человека против владыки Шардика и его вооруженных ревностных почитателей. Он приставил нож к горлу неизвестного и уже собирался позвать Шельдру, когда мужчина наконец заговорил:

— Где владыка Шардик?

— Какое тебе дело? — осведомился Кельдерек и толчком повалил обратно на землю попытавшегося было сесть верзилу. — Кто ты такой?

К великому его удивлению, мужчина рассмеялся:

— Я-то? О, я славный малый из Ортельги, который пробрался через «мертвый пояс» и явился сюда в надежде быть зарезанным за насвистывание в темноте. Это владыка Шардик научил тебя душить человека сзади на манер дильгайских разбойников?

Действительно он не боялся или просто умело скрывал страх, но убраться восвояси он явно не спешил.

— Ты пробрался через «мертвый пояс» ночью? — невольно изумился Кельдерек. — Да ты брешешь!

— Думай как хочешь, — ответил мужчина. — Это все не важно. Но на случай, если ты не знаешь: ты сам находишься буквально в нескольких шагах от «пояса». Если ветер переменится, ты унюхаешь дым Ортельги. Крикни погромче — и тебя услышит ближайший шендрон.

Так вот в чем причина тревоги и угрюмого страха Шардика! Должно быть, он уже почуял деревню впереди. А вдруг он забредет в «мертвый пояс» до наступления утра? «Бог упасет его, — подумал Кельдерек. — Может, завтра на рассвете он повернет обратно. Но если нет, я сам последую за ним в „мертвый пояс“».

Еще у него мелькнуло в уме, что к утру медведь будет страшно голоден, а потому более свиреп и опасен, чем обычно; но он отогнал эту мысль и снова обратился к незнакомцу:

— Зачем ты пришел? Что тебе надо?

— Ты — тот самый охотник, который первым увидел владыку Шардика?

— Меня зовут Кельдерек, а иногда кличут Зензуатой. Это я принес тугинде весть о возвращении владыки Шардика.

— Значит, мы с тобой уже встречались — в Синдраде, той ночью, когда ты отправился на Квизо. Я Та-Коминион.

Кельдерек вспомнил высокого молодого барона, который сидел на столе, пьяный, и добродушно подшучивал над ним. Тогда он отчаянно робел и терялся, простой человек в окружении знатных особ, один перед лицом больших неприятностей. Но с тех пор многое изменилось.

— Так Бель-ка-Тразет послал вас убить меня? — спросил Кельдерек. — Но я оказался не таким беспомощным, как вы ожидали?

— Ну, отчасти ты прав, — ответил Та-Коминион. — Бель-ка-Тразет действительно жаждет твоей смерти, и я здесь действительно именно поэтому. Но послушай меня внимательно, Кельдерек Играй-с-Детьми. Если ты думаешь, что я в одиночку пересек «мертвый пояс», рассчитывая случайно наткнуться на тебя в огромном лесу и убить, значит ты, не иначе, считаешь меня волшебником. Нет, я пришел потому, что хочу поговорить с тобой. И пришел по суше, под покровом ночи, поскольку не хочу, чтобы Бель-ка-Тразет знал об этом. Я понятия не имел, где тебя искать, но мне повезло — если можно назвать везением вывих шеи и здоровенный синяк на локте. Так скажи мне, здесь ли владыка Шардик?

— Он в половине полета стрелы от нас. Но если вам дорога жизнь, Та-Коминион, не вздумайте говорить о нем плохо.

— Тебе следовало бы соображать получше, Кельдерек. Я здесь как враг Бель-ка-Тразета и друг владыки Шардика. Давай-ка я расскажу, что происходило в Ортельге после твоего отбытия.

— Погодите! — Кельдерек схватил Та-Коминиона за руку.

Оба напрягли слух и различили шум, производимый громадным медведем, бредущим по лесу.

— Шельдра! — крикнул охотник. — В какую сторону он направляется?

— В обратную, владыка. Мне вернуться и предупредить тугинду?

— Да, только постарайся не потерять его, если он пойдет дальше на запад.

— Так, значит, они подчиняются тебе, владыка Кельдерек? — чуть погодя промолвил Та-Коминион. — Ну, если все, что я про тебя слышал, — правда, то ты этого заслуживаешь. Бель-ка-Тразет сказал баронам, что ты поднял на него руку.

— Да нет, камнем швырнул. Он хотел убить владыку Шардика, когда тот лежал совсем беспомощный.

— Ага, он так и сказал. А потом долго толковал нам о том, сколь глупо и опасно позволять людям верить в возвращение владыки Шардика. «Эти бабы со своим полудохлым обгорелым медведем всех нас погубят, — заявил он. — Бог знает, какой суеверный вздор выйдет из всего этого, если их не спровадить обратно на Квизо. Это положит конец всякому закону и порядку». Бель-ка-Тразет послал людей на западную оконечность острова с приказом разыскать вас, но вы, похоже, уже давно ушли оттуда. Один из них выследил вас здесь, но по возвращении в Ортельгу он явился не к Бель-ка-Тразету, а ко мне.

— Почему?

Та-Коминион положил ладонь Кельдереку на колено:

— Люди всегда знают правду. Одна из девушек тугинды наведалась в Ортельгу и все рассказала — но даже не случись такого, правда всегда пробивается светом сквозь листву и протекает водой между камнями. В глубине души Бель-ка-Тразет понимает это и потому боится.

— Вот почему я видел страх в его глазах в то утро, когда он покинул тугинду, — откликнулся Кельдерек. — Тогда я пожалел барона и сейчас жалею, но он восстал против владыки Шардика. А если человек становится на пути огня, может ли огонь сжалиться над ним?

— Верховный барон считает…

— Так от меня-то чего вам надо? — перебил Кельдерек.

— Бель-ка-Тразет — это одно, а люди — совсем другое. Они знают, что владыка Шардик вернулся к ним. Я видел простых ортельгийцев, плакавших от радости и надежды. Они уже готовы подняться против Бель-ка-Тразета и последовать за мной.

— За вами? Куда?

В глубокой тишине ночного леса Та-Коминион понизил голос почти до шепота:

— В Беклу. Чтобы вернуть то, что по праву принадлежит нам.

Кельдерек так и ахнул:

— Вы всерьез собираетесь напасть на Беклу?

— С великой силой владыки Шардика мы не можем потерпеть поражение. Но присоединишься ли ты к нам, Кельдерек? Говорят, ты не боишься Шардика и он тебя слушается. Это правда?

— Только отчасти. Волею бога я стал сосудом, погруженным в колодец Шардика, и факелом, зажженным от его огня. Медведь терпит мое присутствие, но все же находиться с ним рядом всегда опасно.

— Ты можешь привести его в Ортельгу?

— Ни мне и ни кому другому на свете не дано повелевать владыкой Шардиком, ибо он — сила божья. Если это предначертано свыше, он сам придет в Ортельгу. Только как он пройдет через «мертвый пояс»? И какой у вас план действий?

— Мои люди уже готовы напасть на верховного барона. Они проложат для Шардика путь через «пояс» — вдоль этого берега, здесь проще всего. Если владыка Шардик придет в Ортельгу, все до единого люди присоединятся к нам — да-да, присоединятся к нам с тобой, Кельдерек! А как только это случится, мы сразу двинемся на Беклу, пока весть о возвращении медведя не дошла до столицы.

— На словах-то все просто получается, но повторю еще раз: я не могу гонять владыку Шардика туда-сюда, точно корову. Он подчиняется божьей воле, а не моей. Если бы вы хоть раз видели его лицом к лицу, вы бы понимали, о чем я говорю.

— Так отведи меня к нему! Я встану перед ним и буду молить о помощи. Я нисколько не боюсь. Говорю тебе, Кельдерек, вся Ортельга готова служить владыке Шардику. Он подаст мне знак, коли услышит мои мольбы.

— Хорошо, пойдемте со мной. Вы поговорите с тугиндой и предстанете перед владыкой Шардиком. Но если он убьет вас, Та-Коминион…

— Кто много отдает, тот много и получает. Я пришел предложить Шардику свою жизнь, и если он ее заберет — что ж, значит, я умру молодым, не успев познать разочарований. А если он оставит мне жизнь, я посвящу ее преданному служению владыке.

Вместо ответа Кельдерек поднялся на ноги и двинулся через подлесок. Однако ночь была такая темная, что он не мог взять в толк, в какой стороне находится лагерь. Ощупью пробираясь через заросли, они то и дело спотыкались и оступались, а один раз Та-Коминион едва не лишился глаза, напоровшись на острый сук. Кельдерек не понимал, идут они по прямой или по кругу и какое расстояние преодолели: но наконец, спустя долгое время, он различил далеко впереди огонек костра и крадучись направился к нему, каждую минуту ожидая услышать оклик одной из девушек или даже натолкнуться на Шардика, голодного и злого, рыскающего по лесу в поисках добычи. Но они никого не встретили, и вскоре Кельдерек, недоуменно озираясь вокруг, сообразил, что они уже достигли лагеря. Плечом к плечу мужчины вышли на прогалину, где валялись срубленные ветки и предметы одежды, и приблизились к угасающему костру.

Недоумение Кельдерека переросло в замешательство. Стоянка казалась покинутой: ни души вокруг.

— Ранзея! Шельдра! — позвал он и, не получив ответа, крикнул: — Где вы?

Эхо замерло, и несколько долгих мгновений охотник не слышал ничего, кроме кваканья лягушек да шелеста листвы. Потом наконец раздался ответ.

— Владыка Кельдерек! — донесся со стороны берега резкий голос Ранзеи. — Идите скорее сюда, владыка!

Он никогда еще не слышал такого волнения в голосе жрицы. Бегом бросившись на зов, Кельдерек осознал: уже занимается заря и слабого серого света вполне хватает, чтобы различать путь к реке. Вскоре он разглядел челны на берегу, а чуть погодя и сбившихся в кучу женщин в плащах — иные из них стояли по колено в воде. Все вытягивали шеи вперед, показывали пальцами и крутили туда-сюда головами, напряженно вглядываясь в тростниковые заросли. В женщине, стоявшей рядом с долговязой Ранзеей, Кельдерек опознал тугинду и подбежал к ней:

— В чем дело, сайет? Что стряслось?

Она молча взяла его за руку и повела через высокий — выше человеческого роста — тростник, густо растущий на отмели. В зарослях кто-то проломил дорожку, в конце которой виднелась Тельтеарна. Небо постепенно светлело, и над рекой разливался ровный серый сумрак без теней. Стояло полное безветрие: деревья на противоположном берегу не шелохнутся, на глади потока ни легчайшей зыби. Тугинда решительно двигалась вперед, и Кельдерек послушно следовал за ней, дивясь непонятной спешке. По пояс в воде, осторожно нащупывая ногами дно, они наконец достигли края зарослей, и перед ними открылась панорама реки. Положив одну руку на плечо охотнику, другой тугинда указала вниз по течению, где на зеркальной поверхности воды широким клином расходилась рябь. В острие клина — единственное живое существо в пределах видимости — плыл Шардик, вытянув рыло к небу. Плыл, влекомый течением, в сторону Ортельги.

16. Мыс и насыпная дорога

Без малейшего колебания Кельдерек бросился в глубокую воду, и, еще прежде, чем его плечи рассекли водную гладь, мощный поток подхватил его и понес с собой. Несколько мгновений он отчаянно барахтался, чувствуя себя беспомощным, но потом неуклюже поплыл, вытягивая шею, чтоб голова оставалась над водой, и изо всех сил молотя руками и ногами. Сквозь водяную пелену, застилавшую глаза, он смутно различал далеко впереди медведя, похожего на темный стог, смытый паводком с прибрежного луга.

Вскоре Кельдерек осознал, что по какому-то капризу реки его постепенно сносит к стрежню, где течение еще быстрее. Даже если бы он вдруг почувствовал под собой намывную косу или отмель, какие постоянно возникали и исчезали вдоль берегов Ортельги, он не сумел бы встать на ноги в столь стремительном потоке. Кельдерек уже выбивался из сил. Он лихорадочно покрутил головой по сторонам в поисках плавучей коряги, бревна, чего угодно, за что можно было бы ухватиться, но ничего такого поблизости не увидел. Его ноги, вяло болтающиеся под водой, запутались в клубке узловатых гибких стеблей; он резко дернулся, высвобождаясь, и колено обожгло болью — точно язык пламени лизнул. В следующую минуту Кельдерека закружило в водовороте, потянуло ко дну, а когда он с трудом вынырнул, то обнаружил, что его развернуло кругом и влечет по течению ногами вперед. Женщины в тростниковых зарослях были уже далеко — неясные фигуры, возникающие и пропадающие перед глазами беспомощно бултыхающегося в воде охотника. Он попытался развернуться лицом по течению, и тут услышал прерывистый крик:

— Кельдерек! Давай к берегу!

Та-Коминион, плывший следом за Кельдереком, находился примерно посередине между ним и берегом. Хотя он держался на воде гораздо увереннее, было ясно, что ему не хватает дыхания. Он резко махнул рукой в сторону тростника, а потом опять поплыл со всей мочи. Кельдерек видел, что молодой барон пытается догнать его, но не может, поскольку ближе к берегу течение значительно слабее. На самом деле расстояние между ними неуклонно увеличивалось. Та-Коминион поднял голову и, похоже, снова что-то прокричал, но Кельдерек не слышал ничего, кроме собственного тяжелого дыхания да плеска и бульканья воды. Потом, на секунду вынырнув, он с трудом разобрал слова: «…берегу перед мысом!».

Поняв, что имеет в виду барон, Кельдерек похолодел от ужаса. Его несло вдоль юго-восточного берега Ортельги со скоростью шага. Оставаясь в стремнине реки, он вряд ли сумеет выбраться на затопленную насыпную дорогу, соединяющую восточную оконечность острова с Большой землей. Скорее всего, мощная струя течения, в которой он сейчас барахтается, протащит его над насыпью, крутя и переворачивая, и повлечет дальше. А если поток унесет его за Ортельгу, тогда уж точно пиши пропало.

Кельдерек отчаянно замолотил руками и ногами, задыхаясь и растрачивая последние силы. Далеко ли еще до мыса? Правый берег Тельтеарны теперь казался даже ближе, чем берег острова, — но возможно ли такое? Потом он узнал место: пространство открытой воды, расчищенное от тростника, а за ним — высокое зоановое дерево на берегу. И до чего же далеким оно казалось сейчас! Совсем не то, что в прошлый раз, когда он возвращался на плоту в Ортельгу. Кельдерек подумал о шендроне, который, вероятно, сию минуту смотрит на реку сквозь серебристые лапчатые листья. Но шендрон при всей своей бдительности не заметит его, крохотную точку на серой глади воды в сером свете раннего утра.

Однако в следующий миг Кельдерек вдруг увидел нечто такое, чего шендрон ну никак не мог не заметить. Чуть позади, но прямо между ним и зоаном, подобный туче в бледном небе, плыл по течению Шардик — не оставляя за собой ни малейшей зыби, погрузив длинное клиновидное рыло в воду до самых ноздрей, как аллигатор. Словно почувствовав взгляд охотника, медведь неспешно повернул голову и пристально посмотрел на него.

И внезапно Кельдерек, уже потерявший всякую надежду, опять ощутил прилив отваги, как в ту минуту, когда бросился в реку вслед за Шардиком. Шардик призвал его для какой-то своей цели. Шардик защитит и возвысит каждого, кто отдает ему все, без сомнений и колебаний. Только бы добраться до Шардика — и Шардик непременно спасет его, не даст утонуть. Собрав остатки сил, Кельдерек погреб наискось по течению и медленно, очень медленно стал приближаться к медведю. Он понемногу отклонялся от быстрого стрежня, течение становилось все слабее, расстояние между ним и Шардиком мало-помалу сокращалось — и вот они уже плыли совсем рядом, всего в нескольких локтях друг от друга.

Кельдерек совершенно выдохся и в своем изнуренном состоянии сознавал лишь, что под ним глубина, что он вот-вот пойдет ко дну и что Шардик где-то рядом, но за пределами досягаемости. Он не видел ни неба, ни берега. «Возьми мою жизнь, владыка Шардик! Я не жалею ни о чем, что сделал ради тебя». Уже ни о чем не думая, погружаясь под воду, вскинув руки и судорожно вцепляясь пальцами в смертную темноту, охотник вдруг нащупал грубую косматую шерсть на боку медведя — того самого медведя, с которым он в недавнем прошлом уходил в лес на закате дня, а потом спал рядом, чувствуя себя в полной безопасности.

Темнота разорвалась перед глазами, когда он вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Первые лучи солнца поблескивали и зыбко мерцали на воде. Кельдерек обеими руками цеплялся за бок Шардика и вяло болтался вверх-вниз в такт движению огромной задней лапы, ходящей в воде с размеренностью мельничного колеса. Поначалу он даже не соображал, что случилось, понимал только, что еще жив и может добраться до берега прежде, чем деревня останется позади.

Медведь не повернул головы, не попытался стряхнуть с себя Кельдерека и словно бы даже вообще не замечал его. Безразличие зверя озадачило охотника, однако, когда зрение и мысли немного прояснились, он понял, что Шардик всецело сосредоточен на какой-то своей цели. Медведь начал медленно разворачиваться в сторону берега и заработал лапами сильнее. Сперва Кельдерек ничего не видел над гребнем могучей спины, но чуть погодя из-за за плеча зверя показалась суша. Уже в следующую минуту Шардик шел бродом. Кельдерек опустил ноги, нащупал каменистое дно и встал по горло в воде.

Они выходили на берег вместе, медведь и человек, неподалеку от скопления хижин, где размещались кухни и продуктовые кладовые верховного барона. Шардик напористо шагал через отмель, с шумным плеском рассекая плечами воду, охваченный возбуждением, словно в погоне за добычей. Внезапно Кельдерек все понял. Голодный, смертельно голодный медведь отчаянно нуждался в пище. Что-то отпугнуло его от «мертвого пояса», но позже ночью, лежа в лесу, он почуял запах съестного — вот почему и бросился в реку. Кельдереку вспомнились слова Бель-ка-Тразета, сказанные тугинде: «Если медведь начнет совершать набеги на Ортельгу, клянусь, я велю своим охотникам убить его».

Пошатываясь и задыхаясь от усталости, он полез следом за Шардиком по береговому откосу, но споткнулся и растянулся во весь рост. Несколько мгновений Кельдерек лежал неподвижно, потом приподнялся на локте и увидел, как из ближайшей хижины выходят двое мужчин с железным котлом и направляются к реке за водой — кухонные работники, сонные и взъерошенные, вставшие спозаранку и приступившие к своим повседневным обязанностям. Медведь подошел к ним уже почти вплотную, когда они наконец подняли глаза и увидели его. Железный котел с грохотом упал на камни, пару секунд мужчины ошарашенно таращились на громадного зверя, застыв в гротескных позах, свидетельствующих о крайнем потрясении и ужасе. Потом хором заорали и обратились в бегство. Один из них влетел обратно в хижину, а другой, ослепленный страхом, с размаху врезался в стену рядом с дверью и попятился, покачиваясь и оглушенно мотая головой. Шардик, пустившийся в погоню, вскинулся на дыбы и ударил мужчину лапой — отброшенный страшным ударом, несчастный проломил телом огромную рваную дыру в стене из плетеного ивняка, обмазанного глиной. Шардик ударил еще раз, и стена рухнула вместе с частью крыши. Взметнулась пыль, заклубился дым от только что растопленного очага, погребенного под развалинами. Женщины истошно визжали, мужчины беспорядочно бегали и вопили. Здоровенный детина в кожаном фартуке, с молотом в руках, выступивший из дымно-пыльной мглы, остолбенело застыл на месте, выпучив глаза, а мгновение спустя ринулся прочь. Шум, гвалт и крики перекрывал хриплый рев Шардика, подобный тяжкому грохоту камнепада.

Кельдерек, все еще не вставший с земли, оцепенело смотрел вслед медведю, неуклюже побредшему прочь, в дым и сумятицу. Внезапно кто-то подхватил его сзади под мышки и прокричал в ухо:

— Вставай, Кельдерек! Давай же, приятель! Нельзя терять ни минуты! Следуй за мной!

Та-Коминион, с чьих длинных волос ручьями стекала вода, потянул Кельдерека вверх, помогая подняться на ноги. В левой руке он сжимал длинный узкий кинжал.

— Живее! У тебя есть оружие?

— Только это. — Охотник вытащил из-за пояса нож Шельдры.

— Сойдет для начала. Скоро раздобудешь что-нибудь получше.

Они бросились бегом вокруг горящей разрушенной хижины. За ней лежал мертвый мужчина, чей спинной хребет походил на переломленный лук. Медведь выволакивал баранью тушу из-под развалин соседней хижины. Немного поодаль стояли, в ужасе уставившись на чудовищного зверя, четверо или пятеро парней, готовых в любой момент пуститься наутек.

Та-Коминион запрыгнул на груду бревен и прокричал: «Шардик! Владыка Шардик пришел!» Переполох охватил уже всю деревню, разбуженную паническим шумом. Судя по всему, многие ждали возвращения молодого барона: вокруг него постепенно собирались мужчины — одни в полном боевом снаряжении, другие полуодетые, вооруженные длинными вертелами, топорами, дубинками и всем прочим, что подвернулось под руку.

Та-Коминион выдернул из руин хижины толстую жердь, горящую с одного конца, и принялся размахивать ею над головой. Вторая хижина тоже занялась огнем, и утренний свет померк от дыма. Когда жар и шум усилились, медведь начал выказывать признаки раздражения. Сначала он, словно бросая вызов незнакомому окружению, просто свирепо ворочал глазами во все стороны, по-кошачьи припав к земле и продолжая рвать зубами кровавое мясо. Когда дымный воздух заколыхался от жара и из огромного костра полетели частицы раскаленной золы, зверь оскалился, злобно зарычал и тяжело прихлопнул лапой искру, упавшую на мохнатое ухо. А еще минуту спустя, когда центральный опорный столб хижины рухнул с треском, подобным треску поваленного дерева, медведь повернулся и двинулся обратно к реке, держа в зубах баранью ногу.

Теперь, окруженный возбужденно гудящей толпой, Та-Коминион указал кинжалом вослед зверю и прокричал, перекрывая шум:

— Вы сами видите! Владыка Шардик вернулся к своему народу! Сразимся же за Шардика!

— Он уходит! — провопил голос из толпы.

— Уходит? Конечно он уходит! — проорал в ответ Та-Коминион. — Уходит туда, куда и мы пойдем за ним следом, — к Бекле! Он знает, что Ортельга уже, почитай, захвачена для него! И пытается сказать нам, что нельзя терять ни минуты! За мной!

— Шардик! Шардик! — исступленно выла толпа.

Та-Коминион бегом повел людей к синдраду. Кельдерек услышал, как гул толпы перерастает в громовый рев. К небу поднялись новые столбы дыма, в воздухе разнеслись звуки сражения — отрывистые команды, лязг и стук оружия, проклятия и вопли раненых. Подхватив кусок прочной плетеной изгороди, валявшийся у груды бревен, Кельдерек принялся привязывать его к левой руке вместо щита. Дело не ладилось, и он опустился на колени, лихорадочно возясь с упругими ивовыми лозами.

Вскинув взгляд, он увидел рядом тугинду. Одежда на ней была сухая, но на лице темнели разводы копоти, и волосы припорашивала черная зольная пыль, кружившая повсюду вокруг. Хотя на плече у нее висел снаряженный лук и колчан со стрелами, тугинда не проявляла ни малейшего интереса к битве, яростный шум которой уже заполонил весь город. Она не произносила ни слова, просто стояла и смотрела на Кельдерека.

— Я должен сражаться, сайет, — задыхаясь, проговорил он. — Молодой барон посчитает меня трусом. Может, ему сейчас туго приходится… я не знаю.

— Владыка Шардик покидает Ортельгу, — наконец разомкнула уста тугинда.

— Сайет, но как же…

— Здесь его миссия выполнена — в чем бы она ни состояла.

— Но вы же слышите, что это не так! Не задерживайте меня, сайет, умоляю вас!

— Это работа для других, не для нас.

Кельдерек недоуменно вытаращился на нее:

— Но какая еще у нас может работа, если не сражаться за владыку Шардика?

— Повсюду следовать за посланником божьим.

Тугинда повернулась и зашагала обратно к реке. Все еще полный колебаний, Кельдерек увидел, как она останавливается у сгоревших руин хижины, нагибается и поднимает что-то с земли. Несколько мгновений женщина стояла, взвешивая в руке предмет, а когда тронулась дальше, Кельдерек разглядел, что это деревянная поварешка. Потом тугинда, в клубящейся дымной мгле, стала спускаться по откосу к воде и в считаные секунды скрылась из виду. Кельдерек бросил свой плетеный щит, заткнул нож за пояс и последовал за ней.

На берегу, возле вытащенного на гальку челна, ждали Ранзея и Шельдра. Они пристально всматривались в реку и не обратили внимания на подошедшего Кельдерека. Проследив за взглядом женщин, охотник увидел Шардика, бредущего по затопленной насыпной дороге к Большой земле. Поблизости, на плоском, грубо отесанном камне на отмели, стояла тугинда, прикрывая ладонью глаза от ослепительного блеска воды. Кельдерек подошел к ней, взял за руку, и они двинулись через пролив следом за владыкой Шардиком.

ЧАСТЬ II. Гельт

17. Дорога в Гельт

В тот же вечер ортельгийское войско, возглавляемое Та-Коминионом, начало переправляться на Большую землю: чумазая орущая толпа численностью в несколько тысяч, одни вооружены копьями, мечами и луками, другие мотыгами, топорами и кольями; одни — преимущественно слуги — двигаются стройными отрядами, под командованием своих хозяев, другие сбиваются в крикливые компании собутыльников или беспорядочные шайки головорезов, с дубинками да винными флягами в руках; но все одинаково воодушевлены предстоящим походом и готовы биться не на жизнь, а на смерть, все свято убеждены, что Бекла падет перед явленной силой всемогущего бога, по чьей воле впредь они станут жрать от пуза и навсегда забудут о тяжком труде. Многие в примитивных доспехах, представляющих собой закрепленные на груди пластины, выструганные из закаленного в огне дерева или отлитые из металла, и почти у всех где-нибудь да нарисовано или нацарапано грубое изображение медвежьей головы.

На опасных участках затопленной дороги по приказу Та-Коминиона были натянуты канаты, перекинутые между прочно вбитыми шестами или заякоренными плотами, и здесь люди перебирались полувплавь-полувброд, а время от времени кого-то смывало и уносило прочь бурным потоком. С наступлением темноты мужчины, все еще остававшиеся на острове, стали хлестать вино и горланить песни в ожидании лунного восхода, а доверенные слуги Та-Коминиона в последний раз обошли город, убеждая и воодушевляя тех, кто все еще колебался или склонялся к мысли, что, отправившись в поход, потеряет больше, чем приобретет.

На южном берегу Тельтеарны собирались также жители окрестных краев: отряд дровосеков и лесовиков, вооруженных топорами, мотыгами и ломами; барон Гед-ла-Дан, наживший состояние на продаже цветного кварца — топаза и аквамарина, — который его подданные добывали в скалистых бухтах ниже по течению; купец со своими носильщиками, недавно вернувшиеся из гельтской фактории с грузом железной руды, — у этих оборотливых малых хватило смекалки тотчас же наняться проводниками к предводителям войска, предложившим наивысшую цену.

Многие ортельгийские женщины тоже переправились через пролив, тяжело нагруженные оружием, тюками с одеждой и мешками с провизией, торопливо собранной по собственным закромам или где-нибудь выпрошенной, одолженной, а то и украденной. Иные из них, ошеломленные шумом и сумятицей огромного лагеря, бродили в озаренных факелами сумерках, выкликая имена своих мужей и отбиваясь по мере сил от домогателей и воров.

Та-Коминион приказал Фассел-Хасте пересчитать войско и разбить на подразделения, а сам отправился обратно на остров, не обращая внимания на неодобрительные гримасы и угрюмое ворчание старших баронов. Он основательно промок еще ранним вечером, когда стоял по пояс в воде посередине потока и надзирал за работами по наведению канатов через опасные участки насыпной дороги — не столько для того, чтобы подбадривать и подгонять мужиков, в большинстве своем и без него пребывавших в приподнятом настроении, сколько для того, чтобы утвердить свой авторитет и удостовериться, что они признают в нем командира. Страшно уставший за последние насыщенные событиями сутки, Та-Коминион собирался провести еще одну ночь без сна. Он добрался вброд до берега Ортельги, занял ближайшую хижину, жадно проглотил принесенную еду, а потом два часа проспал как убитый. Когда слуга по имени Нумис разбудил молодого барона, луна уже взошла и через реку переправлялись последние ортельгийцы, поддавшиеся на всяческие уговоры и посулы. Та-Коминион нетерпеливо ерзал на месте, пока Нумис менял повязку на глубокой рваной ране у него на локте, а потом быстро вышел из хижины и направился к посту шендрона под зоановым деревом.

Сейчас там не было не то что шендрона, но даже какой-нибудь местной женщины или старика — Та-Коминион не считал нужным оставлять дозорных на Ортельге. Однако под лиственным навесом он обнаружил, как и ожидал, двух девушек тугинды с челном. Еще утром, сразу по окончании битвы, молодой барон отправил Нумиса и еще одного слугу на Большую землю с приказом отыскать тугинду и попросить, чтобы она прислала кого-нибудь к зоану после восхода луны.

Когда челн наискось пересек поток и поплыл по медленной воде у противоположного берега, сидящий в корме Та-Коминион увидел слева от себя тусклое посверкивание оружия, несомого высоко над водой, услышал редкие всплески, каждый из которых доносился до него мгновением позже короткого слабого проблеска в лунном свете, и различил в темноте ползущую вереницу черных теней — последних своих сторонников, переправляющихся через реку. Выйдя на берег, он споткнулся, ударился раненой рукой о ствол дерева и на миг замер на месте, прикусив губу от боли. Весь день Та-Коминион не обращал внимания на рану, но сейчас, когда одна из девушек распустила кожаный ремень своего колчана, чтобы сделать для него перевязь, он покорно стоял с опущенной головой, пока она завязывала узел у него на шее.

Девушки явно хорошо ориентировались в темноте. Идут они по протоптанной тропе или каким-то своим путем, Та-Коминион не понимал, да и знать не хотел в своем лихорадочном состоянии. Вся рука болезненно пульсировала, в ушах шумело, и слух то обострялся, то притуплялся. Он молча шел за своими проводницами, напряженно соображая, что еще предстоит сделать сегодня. Наконец барон увидел впереди между деревьями пляшущий костер и решительно направился прямо к нему — лишь раз остановился, пока его сопровождающие отвечали на оклик девушки, несущей дозор. Потом он вступил в круг света, и к нему приблизился Кельдерек.

Несколько мгновений мужчины молча стояли глаза в глаза, думая одно и то же: как странно, что, несмотря на все последние события, они до сих пор не знали друг друга в лицо. Потом Кельдерек опустил взгляд на костер, наклонился и подбросил в огонь ветку.

— Крендо, Та-Коминион, — неуверенно заговорил он. — Я рад, что вы захватили Ортельгу, но сожалею, что вы ранены. Надеюсь, служанки тугинды прибыли вовремя?

Та-Коминион кивнул и сел на оплетенное плющом бревно, а Кельдерек остался стоять, опираясь на длинную палку, которой чуть раньше ворошил в костре.

— Рана тяжелая?

— Да это не важно. Другим повезло больше, а значит, они не побоятся снова пойти в бой.

— Вы долго сражались?

— Ну уж всяко дольше, чем потребовалось тебе, чтобы переправиться через пролив.

Та-Коминион отколупнул щепку от бревна. Ветер переменился, и в лицо ему пахнуло едким дымом костра, но он даже не поморщился. Кельдерек пошевелил палкой в огне, неловко переступил с ноги на ногу и после долгой паузы произнес:

— Почти все снаряжение тугинды осталось на острове. Женщины ничего не взяли с собой, когда пустились через реку за нами следом.

Снова наступило молчание.

— Меня вот что удивляет, — наконец сказал Кельдерек. — Прошлой ночью, несмотря на лютый голод, владыка Шардик не пошел напрямик через лес. Он наверняка почуял запах пищи, доносившийся из Ортельги, но все же повернул прочь от «мертвого пояса» и предпочел плыть по реке.

Та-Коминион равнодушно тряхнул головой, явно не заинтересованный поворотом разговора.

— Что случилось с Бель-ка-Тразетом? — спросил Кельдерек.

— О, он тоже обратился в бегство, как и ты. Правда, не так быстро.

Кельдерек резко втянул в себя воздух и стиснул палку в руке. А немного погодя промолвил:

— Куда он направился?

— Вниз по реке.

— Вы пошлете за ним погоню?

— В этом нет необходимости. Он не трус, но теперь представляет для нас не больше опасности, чем если бы был распоследним трусом. — Та-Коминион поднял глаза. — Где владыка Шардик?

— Там, поблизости от дороги. Он дошел до нее сегодня днем, но потом повернул обратно в лес. Я оставался рядом с ним до восхода луны, но возвратился, чтобы встретить вас.

— Что за дорога?

— Гельтский тракт. Мы сейчас недалеко от нее.

Та-Коминион поднялся с бревна и встал прямо напротив Кельдерека, пристально глядя на него сверху вниз. Он стоял спиной к костру, и лицо его, обрамленное длинными спутанными волосами, казалось черной маской, сотканной из густых теней, на которой горели суровые, холодные глаза. Не поворачивая головы, молодой барон произнес:

— Вы можете оставить нас, Нумис.

— Но куда нам идти, мой повелитель?

Та-Коминион не ответил, и мгновение спустя рыжеволосый парень и его товарищ бесшумно скрылись за деревьями. Не дав барону открыть рот, Кельдерек выпалил:

— Я должен неотступно находиться рядом с владыкой Шардиком, повсюду следовать за ним и служить ему! Это моя работа! Я не трус!

— Так я и не говорил ничего подобного.

— Я хожу бок о бок с владыкой Шардиком, сплю рядом с ним, возлагаю на него руки! Ужели трус способен на такое?

Та-Коминион закрыл глаза и устало провел ладонью по лбу:

— Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя или ссориться с тобой, Кельдерек. У нас есть более важные предметы для обсуждения.

— Вы считаете меня трусом. И ясно дали понять это.

— Если я чего и сболтнул, это не имеет никакого отношения к нашим насущным делам. Ты бы выкинул из головы всякие личные обиды, Кельдерек. Все мужчины Ортельги, способные держать в руках оружие, переправились через Тельтеарну и готовы идти на Беклу. Войско скоро выступит в путь, еще до рассвета. Я последую за ним прямо отсюда — мне нет надобности возвращаться в лагерь. Мы достигнем Беклы через пять дней, а возможно, и раньше. Но дело не только в том, что нам нужно напасть неожиданно. И даже не в том, что запасов продовольствия у нас хватит всего на три дня, не больше. Наши люди должны взять Беклу прежде, чем иссякнет сила, питающая их сердца сейчас. Чья это сила, как думаешь?

— Мой повелитель? — невольно вырвалось у Кельдерека.

— Именно сила Шардика взяла сегодня Ортельгу. Нам повезло: многие успели увидеть медведя прежде, чем он ушел с острова. Бель-ка-Тразета обратили в бегство только потому, что он слывет врагом Шардика. Сегодня люди воочию убедились, что Шардик вернулся. Они верят, что нет ничего такого, чего он не сделал бы для своих почитателей, — и ничего такого, чего они не смогли бы сделать во имя его.

Та-Коминион, пошатнувшись, отступил назад, тяжело опустился на бревно и несколько секунд сидел неподвижно, борясь с внезапным приступом головокружения. Зубы у него застучали, и он подпер подбородок ладонью.

— Шардик послан, чтобы вернуть Беклу ортельгийцам — равно крестьянам и баронам. Простому люду ничего больше знать не нужно. Но я… я должен найти верный способ одержать победу через посредство Шардика. И вот что я думаю: если мы не захватим Беклу в течение недели, то уже никогда не захватим.

— Почему?

Та-Коминион помолчал, словно подбирая слова.

— Простолюдины могут петь песню, только когда пляшут, пьют или занимаются каким-то делом, — тогда она сама собой изливается из уст. Но попроси научить тебя песне — и она мигом вылетит у них из головы. Пока Шардик владеет их сердцами, наши люди сделают невозможное — протопают хоть сто лиг без сна и отдыха, побегут по воздуху, как по земле, сокрушат стены Беклы. Но в сердце простолюдина такая сила сродни туману. Солнце, ветер — любая непредвиденная трудность — развеют ее в течение часа. — Он ненадолго умолк, потом медленно продолжил: — И надо учитывать еще одно. С глаз долой — из сердца вон. Мне говорили, ты понимаешь детей. Значит, ты знаешь, как быстро малые дети забывают все, что не видят изо дня в день.

Кельдерек непонимающе уставился на барона.

— Шардик должен находиться с нами, когда дело дойдет до битвы, — сказал Та-Коминион. — Крайне важно, чтобы люди видели его там.

— Под стенами Беклы — через пять дней? Но как?

— Вот ты и скажи мне.

— Владыка Шардик и ста шагов не сделает не по своей воле — а вы говорите о пятидневном пути!

— Бекла — город прекрасней и изумительней, чем гора из драгоценных камней. Он по праву принадлежит нам, и Шардик пришел, чтобы вернуть ортельгийцам древнюю столицу. Но сделать это он может только нашими руками. Чтобы взять Ортельгу сегодня, ему потребовалась моя помощь. Теперь ему требуется твоя помощь, чтобы дойти до Беклы.

— Но это невозможно! А взять Ортельгу не было невозможно!

— Ну разумеется, раз плюнуть для тех, кому не случилось там находиться. Ладно, не бери в голову. Кельдерек, ты хочешь перестать быть деревенским дурачком, играющим на берегу с малолетними сиротами? Хочешь увидеть, как Шардик приходит к Бекле во всем своем могуществе? Чтобы завершить великое дело, начатое тобой тем вечером, когда ты не сробел перед раскаленным кинжалом Бель-ка-Тразета? Какой-то способ должен быть! Либо ты найдешь его, либо мы сорвемся с крутой скалы в пропасть. Ты, я и владыка Шардик — мы карабкаемся наверх, и обратного пути нет. Если нам не удастся захватить Беклу — ужели ты думаешь, что бекланские правители дадут нам уйти подобру-поздорову? Нет, они пустятся за нами в погоню. И в два счета расправятся с тобой и твоим медведем.

— Моим медведем?

— Твоим медведем. Ибо именно твоим станет он, владыка Шардик, обитатель Ступеней, который в настоящую минуту готов положить к нашим ногам огромный город, богатый и могущественный, если только мы изыщем способ привести его туда. Иначе медведь превратится в ничтожный предмет суеверия, из-за которого шайка головорезов на Ортельге подняла бучу и прогнала верховного барона. Вину за любое промедление возложат на него — и на тебя.

Огромная летучая мышь выскользнула из темноты, бесшумно порхнула к костру и, опаленная потрескивающим жаром, сиганула прочь.

— Кельдерек, вот ты говоришь, что я считаю тебя трусом. А не сам ли ты так считаешь? Тебе еще не поздно доказать обратное, Кельдерек Играй-с-Детьми: поступить, как подобает мужчине. Приведи Шардика на Бекланские равнины — и сразись за него там. Только подумай, какая награда ждет тебя — поистине бесценная награда! Сделай это, и никто никогда впредь не назовет тебя трусом.

— Я никогда не был трусом. Просто тугинда сказала…

Впервые за все время разговора Та-Коминион улыбнулся:

— Я знаю, что ты не трус. Когда мы возьмем Беклу, как ты думаешь, какими почестями воздастся тому, кому первому явился Шардик и кто первым принес весть о нем на Квизо? Да уже сейчас нет ни одного ортельгийца, который не знал бы твоего имени и не славил бы его.

Кельдерек поколебался, хмуря брови.

— Когда мы приступаем к делу?

— Сейчас же, без малейшего промедления. Нельзя терять ни минуты. Для предводителя повстанцев наиболее важны две вещи: первое — чтобы его последователи горели воодушевлением, простого послушания здесь недостаточно; и второе — чтобы сам он действовал быстро и решительно. Последнее в моих силах. Но вот первое зависит только от тебя.

— Может, у меня и получится, но для этого мне понадобятся все ортельгийские кузнецы, колесные мастера и плотники. Пойдемте обсудим все с тугиндой.

Когда Та-Коминион поднялся с бревна, Кельдерек хотел было поддержать его, но барон сначала досадливо отмахнулся, сделал пару неверных шагов, а потом все-таки тяжело оперся на руку Кельдерека и выпрямился, восстанавливая равновесие.

— Вам худо? — спросил охотник.

— Ничего страшного, лихорадит немного. Сейчас пройдет.

— Вы устали. Вам нужно отдохнуть.

— Потом.

Кельдерек повел Та-Коминиона прочь от костра. В густой тени деревьев они остановились, ослепленные темнотой, а мгновение спустя кто-то осторожно подергал охотника за рукав:

— Мне проводить вас, владыка? Вы возвращаетесь к владыке Шардику?

— Ты сейчас стоишь в дозоре, Нилита?

— Уже отстояла, владыка. Я шла разбудить Шельдру, но если вам нужна моя помощь…

— Нет, иди спать. Кто сторожит владыку Шардика?

— Зильфея, владыка.

— А где тугинда?

Девушка указала рукой:

— Там, в папоротниках.

— Она спит?

— Пока нет, владыка. Она молится, уже не первый час.

Мужчины двинулись дальше, ступая уже уверенно, поскольку глаза привыкли к темноте. Деревья постепенно редели, в разрывах лиственного полога над головой там и сям проглядывало лунное небо. На луну время от времени набегали облака, и тогда серебристые лучи между ветвями меркли, а потом вновь загорались. Густой лесной зной, лежавший единым пластом плотного воздуха, теперь начали истачивать, рассекать, вспарывать дуновения легкого ветерка и прохладные воздушные потоки, которые накатывали и отступали, как первые мелкие волны прилива, плещущие вокруг пересохшей отмели. Когда листва и блики света затрепетали под наплывом ветра, вся масса горячей душной тьмы колыхнулась медленно и тяжело, точно слой водорослей под водой, уже ощущая на своих границах первые движения неотвратимо нарастающей стихийной силы, которая скоро разорвет ее вспышками грозовых молний.

Та-Коминион остановился и, подняв голову, принюхался к посвежевшему воздуху:

— До дождей всего ничего осталось.

— День-другой, — откликнулся Кельдерек.

— Вот главная причина, почему нам нужно поторопиться. Либо сейчас, либо никогда. В ненастье особо не повоюешь. Даже в Бекле жизнь замирает в дождливый сезон. Меньше всего они ожидают нападения в эту пору года. Если бекланцев никто не предупредит и нам удастся добраться туда до начала дождей, мы застанем их совершенно врасплох.

— Разве у них нет шпионов?

— Да мы недостойны того, чтобы за нами шпионить, приятель. Ортельга? Сборище голодранцев, ютящихся на жалком клочке дикого острова.

— Но стоит ли так рисковать? Если дожди польют прежде, чем мы достигнем Беклы, нам конец. Вы уверены, что мы успеем?

— Владыка Шардик нам поможет.

Неожиданно кусты расступились перед ними, и мужчины вышли к громадному камню, вертикально торчащему из земли подобием стены. Он был плоский, с человеческое тело толщиной, с изломанными краями, наклонно поднимавшимися к усеченной верхушке на высоте вытянутой руки. В бледном лунном свете поверхность камня казалась почти гладкой, но когда Кельдерек провел по ней пальцами, он нащупал мелкие выщербины, крохотные наросты мха и лишайника. Глубоко сидящий в мягкой лесной почве, камень этот походил на гигантский клин, в незапамятные времена воткнутый и вколоченный здесь каким-то великаном. За ним мужчины разглядели еще один, тоже плоский, но повыше, слегка накрененный и других очертаний. Приблизившись, они увидели, что с одной стороны камень наполовину покрыт ржаво-красным лишайником, похожим на пятно засохшей крови. Озираясь вокруг, Кельдерек и Та-Коминион бродили среди исполинских плоских камней — иные из них были длинные, как ограды, и высотой по плечо, другие вырастали из земли острыми треугольниками или поднимались в темноту ступеньками, но все до единого были гладко обтесаны с двух сторон до одинаковой толщины и даже у самого основания не расширялись ни на малость. Среди диковинных камней в изобилии росли папоротники, упомянутые Нилитой: одни величиной с дерево, с раскидистыми лапчатыми листьями, с которых свисали длинные космы мха; другие совсем маленькие, с нежными перистыми листочками, дрожавшими в недвижном воздухе, как осиновые. Даже в такую засушливую пору из торфяной почвы сочились там и сям слабые струйки воды, нигде не собиравшиеся в лужицу больше мужской пригоршни, но тускло поблескивавшие в лунном свете под камнями и влажными папоротниковыми кустами.

— Ты здесь впервые? — спросил барон Кельдерека, задравшего голову и зачарованно смотревшего на высоченный камень, который словно падал прямо на него, темная громада на фоне плывущих облаков. — Это Двусторонние Камни.

— Один раз, очень давно, я был тут. Но тогда по малолетству даже не задумался, каким образом эти глыбищи были сюда доставлены — и зачем.

— Насколько мне известно, камни стояли здесь испокон веков. Но как иные подстригают живые изгороди и деревья, так мастера, сооружавшие Ступени на Квизо, обтесали каждый из камней с двух сторон, дабы поразить изумлением сердца паломников, направляющихся к Ортельге. Ведь именно здесь в давние времена собирались паломники, чтобы в сопровождении проводников перейти по насыпной дороге на остров.

— Значит, это место, как и Квизо, принадлежит владыке Шардику — вот почему он привел нас сюда.

Поодаль, на прогалине между папоротниками, вполоборота к мужчинам стояла тугинда, сцепив перед собой руки, слегка наклонив голову набок и неподвижно глядя в лунную даль. В такой же позе, вспомнил Кельдерек, она стояла у глубокой впадины на прибрежном склоне Ортельги, уже ясно понимая, что не кто иной, как Шардик, лежит там внизу, среди ползучего трепсиса. Тугинда казалась не отрешенной, а, наоборот, поглощенной восторженным созерцанием окружающего мира. Но было ясно, что смотрит она не на папоротниковые заросли, а куда-то сквозь, как смотрела бы сквозь толщу воды, чтобы постичь, хотя бы частично, скрытую под ней жизнь, безмолвие глубины. Кельдерек вдруг осознал, что его собственный взгляд всегда скользит по зыбким отражениям на поверхности, которую тугинда свободно проницает взором, прозревая потаенное. Сейчас она завороженно смотрела в знойную мглу так, словно видела там какое-то восхитительное зрелище, танец цветов и света. Однако при этом сохраняла все тот же вид здравомыслящей и бесхитростной простолюдинки, что ввел в заблуждение и одновременно успокоил Кельдерека при первой встрече у Теретского камня на Квизо. Глядя на такую женщину, легко представлялось, что молится она о хлебе, дровах да удачной охоте — и ни о чем большем.

Та-Коминион перестал опираться на руку Кельдерека и тяжело привалился к ближайшей скале, уткнувшись лбом в прохладный камень.

— Это тугинда?

— Кто же еще? — В первый момент Кельдерек удивился, но потом вспомнил, что Та-Коминион никогда прежде не видел тугинду без маски, а возможно, и вообще ни разу не видел.

— Точно?

Кельдерек не ответил.

— Девушка сказала, что она молится.

— Так она и молится.

Та-Коминион пожал плечами и выпрямился, оттолкнувшись от камня. Они двинулись дальше, и тугинда, заслышав шаги, повернулась к ним. Ее лицо, озаренное луной, дышало спокойной, безмятежной радостью — порожденной не отрешенностью от настоящей действительности, но решимостью принять и благословить темный лес, опасности и неизвестность, окружающие всю Ортельгу. Кельдереку показалось, что тугинда излучает веру, как фонарь — свет.

«Не я, а именно она, — неожиданно осознал охотник, — станет проводником Шардиковой силы, ниспосланной нам свыше. Ее смиренная вера и властная суровость суть одно и то же. Я человек слабый и невежественный. А она сильна, как ростки лилии, которые пробиваются даже сквозь камень».

Мужчины остановились перед ней, и Кельдерек поднес ладонь ко лбу. Ответная улыбка тугинды была сродни встречному шагу в каком-то счастливом танце, где партнеры обмениваются знаками взаимного уважения и доверия.

— Мы помешали вам, сайет?

— Нет, все мы делаем одно дело, в чем бы оно ни заключалось. Я пришла сюда, потому что среди папоротников немного прохладнее. Но мы вернемся к костру, Кельдерек, коли тебе угодно.

— Ваши желания для меня закон, сайет, и так будет всегда.

Она снова улыбнулась:

— Ты уверен?

Кельдерек кивнул, тоже улыбаясь.

— Это верховный барон Ортельги, лорд Та-Коминион. Он пришел поговорить о владыке Шардике.

— Похоже, вам нездоровится. — Тугинда взяла барона за запястье. — Что с вами?

— Ничего страшного, сайет. Я говорил Кельдереку, что время не терпит. Владыка Шардик должен пойти…

Внезапно где-то неподалеку раздался душераздирающий крик — крик ужаса и боли, повергший в оторопь всех, кто находился в пределах слышимости, словно громовый раскат, грянувший среди ясного неба. Наступила короткая тишина, а затем последовал еще один вопль, резко оборвавшийся, как обрывается при ударе о землю отчаянный вопль несчастного, упавшего с большой высоты.

Кельдерек встретился взглядом с Та-Коминионом, и оба подумали одно и то же: «Это предсмертный крик человека».

Из-за деревьев стремглав выбежали Нумис и его товарищ с обнаженными мечами в руках.

— Слава богу, повелитель! Мы уж подумали…

— Успокойтесь! — отрывисто промолвил Та-Коминион. — За мной, живо!

Он пустился бегом, петляя между кустами папоротника и огромными камнями. Двое слуг бросились за ним по пятам, но Кельдерек пошел рядом с тугиндой, приноравливаясь к ее быстрому шагу и на ходу уговаривая держаться подальше от опасности.

— Будьте благоразумны, сайет! Подождите здесь, и я дам вам знать, что стряслось. Вы не должны рисковать своей жизнью.

— Сейчас моей жизни ничто не угрожает, — ответила она. — И что бы там ни произошло, этого уже не поправить.

— Но вдруг там…

Помоги-ка мне перебраться через эти камни, дай руку. В какую сторону направился молодой барон? Подлесок здесь непроходимый, но будем надеяться, они проложат для нас путь.

Вскоре Кельдерек и тугинда нагнали Та-Коминиона и слуг, прорубавшихся сквозь густой кустарник, переплетенный лианами.

А нет ли здесь где-нибудь пути полегче? — пропыхтел Нумис, выдергивая из руки шипы тразады. Он явно собирался разразиться проклятиями, но прикусил язык при виде тугинды.

— Скорее всего, где-нибудь да есть, — ответил Та-Коминион, — но нам нужно двигаться прямиком к месту, откуда раздался крик, иначе мы не найдем беднягу до рассвета.

Чуткий слух Кельдерека вдруг уловил звуки, доносящиеся откуда-то поблизости: нечто среднее между рыданиями и испуганным хныканьем.

— Зильфея! — крикнул он.

— Владыка! — отозвалась девушка. — Ах, идите сюда скорее!

Нумис первым пробился сквозь заросли. Пробравшись следом за Та-Коминионом по узкому проходу в кустарнике, Кельдерек увидел перед собой открытую лощину; лес на другом краю казался черным и сухим, точно просоленная шкура, вывешенная на просушку. На дне лощины он различил темную расселину ручья, а далеко справа смутно вырисовывались на небе Гельтские горы.

Прямо под ними пролегала дорога в Гельт — широкая тропа, протоптанная среди кустов под склоном, на которой там и сям темнели пни от давно поваленных деревьев и бугристые заплаты из крупных голышей, натасканных из русла ручья и беспорядочно набросанных в глубокие рытвины и вымоины с расчетом, что с течением времени камни осядут и сровняются с землей.

У обочины дороги неподвижно лежала темная фигура, и над ней склонялась Зильфея, припав на одно колено. Пока Кельдерек смотрел, девушка поднялась на ноги, повернула голову и взглянула в их сторону, но явно никого не увидела в тени деревьев.

Последней из кустов выбралась тугинда. Кельдерек молча указал рукой, и они все вместе принялись спускаться вниз по склону. Та-Коминион, знаком велев слугам держаться позади, пробормотал: «Труп… но где же убийца?» Остальные хранили молчание.

Когда они приблизились, Зильфея отступила от тела. Оно лежало в черной луже крови, ровно блестевшей в лунном свете. Череп был разворочен страшным ударом сбоку; из-под левого плеча, сквозь прорехи в разодранном плаще, все еще сочилась кровь. Вытаращенные глаза остекленело смотрели в небо; разинутый рот и оскаленные зубы частично прикрывала рука, вскинутая для защиты. Подкованные сапоги изобличали в мужчине посыльного; биясь в агонии, он изрыл, избороздил пятками твердую землю.

Тунинда обняла Зильфею за плечи, отвела в сторонку и присела с ней рядом. Кельдерек последовал за ними. Девушка плакала, охваченная ужасом, но говорить могла.

— Владыка Шардик, сайет, он спал. А потом вдруг проснулся и пошел обратно к дороге тем же путем, каким шел днем. Да так решительно, будто у него там дело какое-то. Я последовала за ним, но немного погодя он наддал ходу, словно гнался за добычей, и я отстала. А когда достигла вон тех деревьев, — она указала на верх склона, — владыка Шардик уже был здесь внизу и сторожил, притаившись за валунами. Потом, почти сразу, я услышала шаги и увидела человека на дороге. Я выбежала из-за деревьев, чтоб закричать, предостеречь, но споткнулась и упала. А когда вскочила, владыка Шардик уже выходил из-за валунов. Мужчина при виде его заорал, повернулся и припустил со всей мочи, но владыка Шардик догнал его и сбил с ног. Он… он… — Заново переживая страшную минуту, девушка наотмашь ударила в пустоту вытянутой рукой с растопыренными скрюченными пальцами. — Я могла спасти его, сайет… — Она опять разразилась рыданиями.

Подошедший к ним Та-Коминион со свистом втянул воздух сквозь зубы, поправляя раненую руку на перевязи.

— Ты узнал этого парня, Кельдерек?

— Нет. Он из Ортельги?

— Да. Некий Нарон, он был слугой.

— Чьим?

— Фассел-Хасты.

— Слуга Фассел-Хасты? Что же он здесь делал?

Та-Коминион поколебался, оглядываясь на Нумиса и его товарища, которые перенесли труп на другую обочину дороги и пытались привести его хоть в сколько-нибудь приличный вид. Потом он раскрыл кожаную суму, забрызганную кровью, и показал тугинде две широкие полосы коры, испещренные письменами.

— Вы можете прочитать послание, сайет?

Тугинда взяла жесткие, изогнутые листы и, держа перед собой в вытянутой руке, пробежала глазами сначала один, потом другой. Кельдерек и Та-Коминион внимательно наблюдали за ней, но на лице у нее не дрогнул ни один мускул. Наконец она встала с земли, положила листы обратно в суму и молча отдала ее барону.

— Вы прочитали, сайет?

Она кивнула с видимой неохотой, словно предпочла бы не открывать содержание послания.

— Стало ли понятно, что этот человек делал здесь? — упорствовал Та-Коминион.

— Он направлялся в Беклу с известиями о событиях, произошедших сегодня на Ортельге. — Тугинда отвернулась и обвела взглядом лощину внизу.

— О боже! — воскликнул Та-Коминион, и двое слуг, возившихся на другой стороне дороги, вскинули головы и уставились на него. — Там говорится, что мы переправились по насыпной дороге и собираемся идти на Беклу?

Тугинда снова кивнула.

— Да как же я не догадался поставить своих людей вдоль дороги?! Этот гнусный предатель…

— Но за дорогой тем не менее наблюдали для нас, — сказал Кельдерек. — Безусловно, Зильфея не случайно упала, не успев предупредить Нарона. Владыка Шардик — он знал, что нужно делать!

Все ошеломленно переглянулись. Черная тень леса уже сползла чуть ниже по склону.

— Но Фассел-Хаста… почему он так поступил? — наконец проговорил Кельдерек.

— Почему? Да ради богатства и власти, разумеется. Мне следовало предвидеть это. Ведь именно он всегда поддерживал сообщение между Ортельгой и Беклой. «Да, мой повелитель», «Я напишу от вашего имени, мой повелитель». Клянусь Медведем, я напишу кое-что раскаленным кинжалом у него на роже сегодня утром! И это только для начала. Нумис, можешь оставить труп на растерзание стервятникам — если они не побрезгуют.

Громкий голос барона, разнесшийся вокруг эхом, вспугнул трех или четырех голубей из расселины ручья внизу. Когда птицы, шумно плеща крыльями, взмыли ввысь и устремились к лесу, Та-Коминион, следивший за ними глазами, вдруг указал пальцем.

Наверху склона стоял Шардик, глядя в лощину. На мгновение все ясно увидели силуэт громадного медведя, густо-черный на фоне темного леса, точно открытые ворота в крепостной стене. Потом, когда Кельдерек вскинул руки, приветственно и молитвенно, зверь повернулся и исчез во мраке.

— Благодарение богу! — вскричал Та-Коминион. — Владыка Шардик спас нас от этого дьявола! Вот… вот он знак свыше, Кельдерек! Наша воля есть воля Шардика — и у нас все получится! С твоими детскими играми на берегу покончено раз и навсегда, приятель! Мы будем править Беклой, ты и я! Что тебе нужно сейчас? Только скажи — и уже через час после рассвета у тебя все будет.

— Тише! — Тугинда положила ладонь на руку барона.

Из леса слабо доносились голоса, кричавшие: «Сайет! Владыка Кельдерек!»

— Нилита наверняка разбудила Ранзею, когда услышала вопль, — сказал Кельдерек. — И теперь они ищут нас. Зильфея, поди и приведи их сюда. Или ты боишься?

Девушка улыбнулась:

— Теперь уже нет, владыка.

Когда она начала подниматься по склону, тугинда повернулась к Кельдереку:

— Что значит «все получится»? О чем говорил барон?

— Та-Коминион поведет людей на Беклу, сайет, дабы вернуть то, что принадлежит нам по древнему праву. Они переправились через Тельтеарну…

— А сейчас уже выступили в поход, — вставил Та-Коминион.

— И наша с вами задача, — горячо продолжил Кельдерек, — доставить туда владыку Шардика. Барон найдет мастеров, которые соорудят клетку на колесах, и прикажет своим людям тащить ее…

Встретив недоверчивый взгляд тугинды, охотник умолк, но через несколько секунд, поскольку она не проронила ни слова, заговорил снова:

— Мы усыпим медведя, как усыпляли в первые дни. Знаю, дело это непростое и даже опасное, но я не боюсь. Ради нашего народа…

— В жизни не слыхала такого вздора, — отчеканила тугинда.

— Сайет!

— Даже пытаться не вздумайте! Совершенно очевидно, что вы ничего не знаете ни о владыке Шардике, ни об истинной природе его силы. Он не какое-нибудь оружие или инструмент, чтобы служить суетной человеческой алчности. Нет! — Тугинда подняла ладонь, останавливая открывшего было рот Та-Коминиона. — И даже для процветания ортельгийского народа нельзя медведя использовать. Все, что бог соизволит дать нам через Шардика, мы должны принять со смиренной благодарностью. Вера людей в Шардика есть благословение. Но благословение это даруем не мы с вами, и не нам решать, в чем оно будет заключаться. Я усыпляла владыку Шардика, чтобы спасти ему жизнь. Но не стану усыплять для того, чтобы его притащили в клетке под стены Беклы.

Та-Коминион помолчал, легко постукивая себя по левому боку пальцами раненой руки, висящей на перевязи. Наконец он заговорил:

— Позвольте поинтересоваться, сайет, а как в давние времена Шардика доставляли на Квизо, если не усыпленным и помещенным в клетку?

— Бог наделяет слуг Шардика возможностями для преданного служения. Вы хотите превратить медведя в орудие кровопролития ради собственного возвышения.

— Сейчас дорога каждая минута. У меня нет времени на споры.

— Нам с вами не о чем спорить.

— Не о чем, — повторил Та-Коминион тихим, твердым голосом. Шагнув вперед, он крепко схватил тугинду за запястье. — Кельдерек, я пришлю мастеров в твое распоряжение через два часа. Правда, для того, чтобы доставить железо и достаточно толстые бревна, может потребоваться больше времени. Помни, все зависит от нашей решительности. Мы не подведем людей, ты и я.

Барон пристально посмотрел на Кельдерека, словно спрашивая: «Кто ты — мужчина или великовозрастное дитя под башмаком у бабы?» Потом, не отпуская руки тугинды, он кликнул своих слуг. Парни неохотно вышли из низкорослого кустарника на другой стороне дороги и приблизились.

— Нумис, — промолвил Та-Коминион, — сайет возвращается вместе с нами к войску, уже выступившему под началом господина Зельды. — Он вытащил раненую руку из перевязи. — Возьми этот ремень и свяжи ей руки за спиной.

— По… повелитель… — пролепетал Нумис. — Я боюсь…

Стиснув зубы от боли, Та-Коминион сам завел тугинде руки за спину и крепко стянул кожаным ремнем. Потом вложил свободный конец ремня Нумису в ладонь. Все это время он держал в зубах нож и явно был готов пустить его в ход, но тугинда не оказала сопротивления: молча стояла с закрытыми глазами, лишь плотно сжала губы, когда ремень врезался в запястья.

— Пойдемте, — сказал Та-Коминион. — Поверьте, сайет, я глубоко сожалею, что приходится оскорблять ваше достоинство. Мне бы очень не хотелось затыкать вам рот кляпом, поэтому прошу вас: никаких криков о помощи.

В темноте, едва рассеиваемой закатной луной, тугинда повернулась и посмотрела на Кельдерека. На краткий миг он встретился с ней взглядом, а потом опустил глаза в землю и не поднимал, пока не услышал, как она трогается с места и начинает удаляться медленным, неуверенным шагом. Когда наконец он все-таки вскинул взгляд, тугинда, Та-Коминион и двое слуг уже отошли на значительное расстояние. Кельдерек бросился вдогонку, и молодой барон резко повернулся с ножом в руке.

— Та-Коминион! — задыхаясь, выпалил охотник. — Только не причиняйте ей вреда! Не обижайте ни словом, ни делом! С ней ничего не должно случиться. Пообещайте мне!

— Даю тебе слово, верховный жрец владыки Шардика.

Кельдерек нерешительно потоптался на месте, в глубине души надеясь, что хотя бы сейчас тугинда заговорит. Но она так и не разомкнула губ, и скоро все четверо исчезли в предрассветном тумане и мраке долины. Один раз до него донесся голос Та-Коминиона, а потом все стихло, и охотник остался один-одинешенек.

Он повернулся и побрел прочь по дороге, мимо мертвого мужчины, завернутого в окровавленный плащ, мимо громадных валунов, за которыми Шардик сидел в засаде. Слева, над угрюмым лесом, уже показались первые проблески утренней зари. Война еще толком не началась, но Кельдерека одолевали опасения, одиночество и тяжелое чувство, что он ввязался в безумное предприятие, которое в случае неудачи неминуемо обернется разорением и гибелью Ортельги. Он обвел взглядом пустынную сумрачную долину, со своего рода недоуменным удивлением, какое испытывает маленький сорванец, когда подносит горящий факел к скирде или тростниковой крыше и обнаруживает, что та занимается медленно, а не вспыхивает разом, как он ожидал. Неужто погружение в пучину отчаяния — дело такое долгое?

Со склона донесся голос: «Владыка Кельдерек!» Он обернулся и увидел высокую фигуру Ранзеи — жрица широким шагом спускалась вниз в сопровождении шести или семи девушек.

— Зильфея рассказала нам, как владыка Шардик убил предателя из Ортельги. Все ли в порядке? Где тугинда и молодой барон?

— Они… они вместе пошли через долину. Войско уже выступило, и они спешат присоединиться к нему. Владыка Шардик желает участвовать в походе на Беклу. Мы с вами должны выполнить его волю, не теряя времени даром.

— Что от нас требуется?

— У вас в лагере еще осталось сонное зелье, которое вы использовали при лечении владыки Шардика?

— Да, и другие снадобья тоже, владыка, но все в небольшом количестве.

— Возможно, этого хватит. Нужно разыскать владыку Шардика и одурманить до полного бесчувствия. Как это лучше сделать?

— Если повезет, он съест зелье с пищей. В противном случае придется дождаться, когда он заснет, и сделать надрез на теле. Это очень опасно, но попробовать можно.

— Вам нужно управиться до заката. Хорошо бы исхитриться и привести медведя поближе к дороге. На самом деле, если он заснет в густой чащобе, у нас ничего не выйдет.

Ранзея нахмурилась и покачала головой — мол, задача слишком уж трудная. Она уже собиралась заговорить, но Кельдерек опередил ее:

— Попытаться необходимо, Ранзея. Если такова божья воля — а она именно такова, я точно знаю, — у вас все получится. Владыку Шардика во что бы то ни стало нужно усыпить до заката.

Внезапно до них донесся откуда-то издалека слабый, невнятный гул, приглушенный расстоянием и слышный только между порывами рассветного ветра. Они прислушались: гул постепенно нарастал, и скоро в нем уже различались человеческие голоса, звон металла, командные крики, обрывки песни. Наконец в бледном свете занимающегося утра, они увидели далеко внизу темную людскую вереницу, медленно ползущую вперед, точно струйка пролитой воды по каменному полу. Через долину двигались передовые отряды армии Та-Коминиона.

— Только отбросьте все сомнения, Ранзея, — быстро заговорил Кельдерек, — и действуйте с полной уверенностью в успехе — тогда все будет хорошо. Я спущусь в долину, чтобы встретиться с повелителем Та-Коминионом, а потом вернусь, и вы найдете меня здесь. Шельдра, Нилита, идемте со мной.

Когда Кельдерек, сопровождаемый двумя безмолвными девушками, широким шагом двинулся вниз, навстречу беспорядочному шуму походного движения, он вновь невольно обратил свои молитвенные мысли на себя самого. Прав он или нет, покажет только исход дела. Но Та-Коминион твердо убежден, что высшей волей Шардику предначертано привести ортельгийскую армию к победе. «Мы будем править в Бекле, ты и я». «А когда этот день настанет, — подумал Кельдерек, — тугинда непременно поймет, что все было к лучшему».

18. Ранзея

На краю леса Ранзея опустилась на колени, разглядывая еле заметные следы на твердой почве. Они вели на запад, в густой подлесок, и терялись около дерева кальмет, на коре которого, высоко над землей, белели глубокие царапины от медвежьих когтей. Ранзея знала, что со времени, когда Шардик умышленно затаился в засаде и убил человека, еще не прошло и двух часов. В таком настроении он вполне может убить снова — подстеречь в засаде и убить людей, идущих за ним по следу, или пройти по лесу кругом, скрытно и бесшумно, чтобы оказаться позади своих преследователей и самому начать преследование.

Напряжение последнего месяца все сильнее сказывалось на общем состоянии жрицы. Она была самой старшей из женщин, прошедших за Шардиком через всю Ортельгу и переправившихся на Большую землю; и хотя ее вера в божественную силу медведя ни разу не поколебалась, Ранзея с течением дней все больше и больше уставала от тягот походной жизни и постоянного страха смерти. Молодые рискуют жизнью беспечно, зачастую просто из азарта, но люди пожилые, даже достигшие высот смирения и самоотверженности, научаются вдобавок ко всему благоразумию и умению дорожить своей жизнью — немногими оставшимися днями, за которые они надеются создать что-нибудь, что не стыдно принести в дар богу за последней чертой. Ранзея, новая хозяйка и хранительница Ступеней, в отличие от Мелатисы, не была застигнута врасплох неожиданным возвращением Шардика. Когда известие от тугинды достигло Квизо, она сразу поняла, что от нее потребуется. С тех пор день за днем Ранзея принуждала свое стареющее костлявое тело карабкаться по скалистым склонам и продираться сквозь дремучие чащи острова; она усилием воли подавляла собственный страх, когда успокаивала какую-нибудь девушку на грани истерики, уговаривая снова принять участие в Песнопении, а порой сама занимала ее место и опять ощущала непроизвольные сокращения своих напряженных мышц в ответ на каждое плавное, непредсказуемое движение медведя. Антреда — женщина, убитая Шардиком в роще на берегу, — была сначала ее служанкой, потом ученицей и наконец ближайшей подругой. Однажды во сне она увидела Антреду своей родной дочерью, и вдвоем они выкорчевали из прошлого и сожгли дотла тот далекий день дождливого сезона, когда отец Ранзеи, напуганный ее частыми припадочными состояниями, обмороками и странными голосами, исходившими у нее из горла во время приступов, отправился к верховному барону и предложил отдать на Ступени свою тощую как жердь, уродливую дочь, на которую не позарится ни один мужчина. Пожилая жрица вспомнила тот давний сон, когда совершала ритуальное сожжение лука, колчана и деревянных колец Антреды на ее могиле на берегу Тельтеарны.

Как же выманить Шардика на открытую местность и одурманить до бесчувствия? Если она выберет неверный способ — сколько жизней будет потеряно понапрасну? Ранзея вернулась к девушкам, стоявшим кучкой поодаль и глядевшим в долину.

— Когда он ел в последний раз?

— Со вчерашнего утра никто не видел, чтобы он ел.

— Значит, сейчас он, скорее всего, ищет пищу в лесу. Тугинда и владыка Кельдерек велели одурманить его.

— Может, нам разыскать Шардика, госпожа, и оставить для него мясо или рыбу со спрятанным внутри тессиком? — спросила Нита.

— Владыка Кельдерек говорит, что он должен уснуть где-нибудь здесь, а не в чаще.

— Он вряд ли вернется сюда, госпожа, — сказала Нита, кивая в сторону дороги внизу.

У подножия склона уже загорались первые костры, и доносился шум, производимый множеством людей за работой: повелительные окрики и предупреждающие возгласы; звонкие удары молота о наковальню и гудение огня, раздуваемого мехами; визг пилы, дробный стук долота и киянки. Женщины видели Кельдерека, который переходил от одной группы к другой, обсуждая, советуясь, указывая рукой и кивая по ходу разговора. Пока они смотрели, Шельдра отошла от него и стала проворно подниматься по откосу к ним. Она преодолела подъем, даже не запыхавшись, и хранила, по обыкновению, бесстрастный вид, когда остановилась перед Ранзеей и поднесла ладонь ко лбу.

— Владыка Кельдерек спрашивает, далеко ли Шардик и что вам нужно для дела.

— Охотник-то у нас он. Неужто он думает, что Шардик останется рядом с этим грохотом и вонючим дымом?

— Владыка Кельдерек приказал отогнать наверх пару коз и привязать на опушке. Если вы не дадите владыке Шардику утолить голод в лесу, возможно, он спустится к ним, и тогда вы, госпожа, изыщете способ его усыпить.

— Скажи владыке Кельдереку так: все, что в человеческих силах, мы сделаем с божьей помощью. Зильфея, Нита, ступайте обратно в лагерь, принесите мне все запасы мяса, какие найдете, и весь тессик, что у нас остался, — и свежий, и сушеный. Да, и обязательно возьмите еще одно снадобье — тельтокарну.

— Но ведь тельтокарна только для наружного применения, госпожа, для наложения на раны. Она губительна, когда растворяется в крови.

— Без тебя знаю! — резко сказала Ранзея. — Но раз я велела принести тельтокарну, значит так надо. В деревянном ящичке с запечатанной крышкой хранятся шесть или семь желчных пузырей, набитых мхом. Смотри поосторожнее с ними: пузыри не должны порваться. Я пришлю одну из девушек, чтобы встретила тебя здесь и отвела туда, где мы будем находиться.

Долгие и опасные поиски Шардика, в ходе которых женщины неуклонно двигались на запад, продолжались до середины дня, и, когда наконец из-за деревьев выбежала Зильфея и сказала, что видела медведя у ручья поблизости, Ранзея уже еле держалась на ногах от усталости и нервного напряжения. Следом за девушкой она пробралась через миртовые заросли и вышла на солнечную поляну с высокой желтой травой, гудящей насекомыми. Зильфея указала на берег ручья.

Не обращая на них внимания, Шардик ловил рыбу: с плеском бродил в воде и время от времени стремительным ударом лапы выбрасывал на берег рыбину, которая прыгала и билась на камнях, пока он не придавливал ее и не съедал в два-три приема. У Ранзеи упало сердце: приблизиться к медведю у нее не хватит смелости. Девушки, конечно, подойдут к нему, если она прикажет. Ну а дальше что? Даже если им вдруг удастся отпугнуть Шардика от ручья — что потом? Как они заставят или побудят зверя повернуть обратно на восток?

Ранзея отступила назад и легла на живот между деревьями, подперев подбородок ладонями. Собравшиеся вокруг девушки ждали, когда она заговорит, но она все молчала. Тени двигались по земле у нее перед глазами; в уголках губ садились мошки. Жара стояла нещадная, но пожилая жрица словно не замечала палящего зноя. Каждые несколько минут она поднималась на ноги, смотрела на медведя, а потом снова ложилась на землю.

Наконец Шардик отошел от ручья и растянулся среди высоких кустов болиголова неподалеку от места, где лежала Ранзея. Она услышала треск полых стеблей и увидела, как содрогаются, клонятся и падают белые зонтичные соцветия, когда медведь перекатился с боку на бок. Опять установилась тишина, и Ранзея почувствовала, как теряет последние остатки решимости перед лицом невыполнимой задачи. Растерянная и изнуренная, она почти позавидовала своей погибшей подруге, теперь свободной от всякого бремени — от трудного служения на Ступенях, от постоянной усталости и непреходящего страха последних недель. Если бы прошлое можно было изменить… Ранзея часто предавалась таким фантазиям, но никогда ни с кем не делилась ими, даже с Антредой. Если бы она могла изменить прошлое, в какую его точку она вернулась бы? Перенеслась бы на месяц назад — в ту памятную ночь на берегу Квизо? На сей раз она не повела бы ночных гостей — вестников Шардика — вглубь острова, а сразу отправила бы обратно.

Темная ночь. Они с Антредой опять стоят на каменистом берегу в свете плоского зеленого фонаря и плещут посохами в мелкой воде.

— Плывите прочь! — кричит она в темноту. — Убирайтесь восвояси! И никогда впредь не возвращайтесь сюда! Я, именно я есть глас божий и послана к вам с таким повелением!

Антреда хватает ее за руку, но она отталкивает подругу. Их окружает безветренная, безлунная тьма, лишь далеко на западе тают в небе последние отблески света. Громадный черный зверь вырастает перед ней во мраке, ворочает опущенной головой, разевает пасть, обдает смрадным дыханием. Она властно смотрит ему в глаза. Как только они разойдутся каждый своим путем… ах, тогда она вместе с Антредой возвратится в свое отрочество и повернет течение своей жизни далеко в сторону от Квизо. Она поднимает руку и вновь собирается заговорить, но чудовищный медведь, мягко шлепая по камням мокрыми косматыми лапами, проходит мимо нее и скрывается в лесу.

В глаза ударил ослепительный свет, в уши ворвался бранчливый птичий гомон. Ранзея ошеломленно огляделась вокруг. Она стояла по колено в сухой темно-желтой траве. Солнце заволакивала тонкая облачная дымка; внезапно где-то далеко-далеко прокатился по краю неба долгий раскат грома. Какое-то насекомое ужалило ее в шею, и, когда она потрогала болезненный волдырь, на пальцах осталась кровь. Она была одна. Антреда умерла, а сама она стояла в угрюмом, иссушенном зноем лесу к югу от Тельтеарны. Ранзея наклонилась вперед, тяжело опираясь на посох, и слезы потекли по ее пыльному изможденному лицу.

Спустя несколько секунд она больно укусила себя за руку, с усилием выпрямилась и медленно посмотрела по сторонам. Нита опасливо выглянула из-за деревьев поодаль, потом приблизилась, недоверчиво уставившись на нее.

— Госпожа… что вы… медведь… что вы такое сделали? Вы целы? Погодите… обопритесь на меня. Я… ох и испугалась же я… прямо душа в пятки…

— Медведь? — промолвила Ранзея. — А где медведь?

Только сейчас она заметила рядом с собой широкую полосу примятой травы с отпечатками огромных Шардиковых лап на ней. Жрица нагнулась и почуяла свежий медвежий запах. Шардик явно прошел здесь совсем недавно — уже после того, как повалялся в зарослях болиголова, где она видела его в последний раз. Ничего не понимая, она поднесла руку к лицу и уже собиралась спросить Ниту, что здесь произошло, когда вдруг обнаружила еще одно прискорбное свидетельство своей телесной немощи. Слезы снова хлынули у нее из глаз — слезы стыда и унижения.

— Нита, я… мне надо спуститься к ручью. Поди скажи девушкам немедленно идти за владыкой Шардиком. А потом воротись и подожди меня здесь. Мы с тобой нагоним их.

Раздевшись в воде, Ранзея тщательно вымылась и выстирала запачканную одежду. На Квизо было проще: Антреда почти всегда замечала приближение припадка и так или иначе помогала ей сохранить достоинство и авторитет. Теперь рядом с ней не осталось ни одной девушки, которую она могла бы вообразить своей подругой. Оглянувшись, Ранзея мельком увидела Ниту, бродящую между деревьев. Она знает, что случилось, и непременно всем разболтает.

Сейчас им надо поторопиться. Предоставленные самим себе, девушки в случае чего не проявят должной стойкости, и даже если каким-то чудом Шардик и впрямь вернется обратно к дороге, без нее они не смогут сделать все, что в их силах, — умереть при необходимости, — чтобы выполнить приказ тугинды.

Они с Нитой отошли совсем недалеко от ручья, когда Ранзея осознала, что припадок совершенно ее обессилил: в голове мутилось, перед глазами все плыло, одолевала сонливость. Может быть, Шардик остановится или свернет в сторону до вечера, подумала она, и тогда Кельдереку придется дать им еще один день. Но каждый раз, когда Ранзея с Нитой настигали одну или другую из девушек, поджидавшую их, чтобы указать направление, они узнавали, что медведь по-прежнему медленно бредет на юго-восток, в сторону холмистой местности под Гельтом.

Близился вечер. Ранзея уже не шла, а кое-как ковыляла от дерева к дереву, но все равно поминутно призывала Ниту смотреть в оба, чтоб не отклониться от нужного направления, и почаще кричать в надежде услышать ответный крик впереди. Пожилая жрица смутно сознавала, как сгущаются сумерки, потом наступает темнота, а позже восходит луна; как где-то вдали погромыхивает гром и как по лесу проносятся короткие, резкие порывы ветра. Один раз она увидела Антреду, стоящую между деревьями, и уже хотела заговорить с ней, но подруга улыбнулась, приложила к губам палец, украшенный резным кольцом, и исчезла.

Наконец где-то около полуночи, в ясном свете луны, Ранзея огляделась по сторонам и поняла, что догнала девушек. Они стояли кучкой поодаль и перешептывались, но когда жрица приблизилась, опираясь на руку Ниты, все разом повернулись к ней и умолкли. Ранзее показалось, что их молчание исполнено неприязни и возмущения. Если она надеялась найти сочувствие и поддержку в конце этого долгого, мучительного пути, то ее явно ждет разочарование. Отдав свой посох Ните, пожилая женщина с трудом выпрямилась и чуть не вскрикнула от боли, когда перенесла всю тяжесть тела на сбитые в кровь ноги.

— Где владыка Шардик?

— Здесь неподалеку, госпожа, — в половине полета стрелы от нас. Он спит с самого восхода луны.

— Кто это? — Ранзея пригляделась. — Шельдра? Я думала, ты с владыкой Кельдереком. Как ты здесь оказалась? Где мы находимся?

— Мы на краю леса, госпожа, рядом с долиной, чуть дальше того места, откуда вы уходили утром. Зильфея спустилась в лагерь, чтобы доложить владыке Кельдереку о возвращении Шардика, но бедняжка падала с ног от усталости, и он отправил назад меня вместо нее. Он говорит, что владыку Шардика необходимо усыпить сегодня ночью.

— Вы уже предприняли хоть одну попытку?

Никто не ответил.

— Так да или нет?

— Мы сделали все, что могли, — наконец сказала другая девушка. — Приготовили два куска мяса с тессиком и положили настолько близко к нему, насколько осмелились подойти, но он к ним не притронулся. Мы истратили все запасы тессика. Теперь остается лишь ждать, когда владыка Шардик проснется.

— Перед самым моим уходом из лагеря, госпожа, прибыл посыльный из Гельта, от повелителя Та-Коминиона, — сказала Шельдра. — Барон сообщает, что собирается вступить в бой послезавтра и что Шардика нужно доставить туда любой ценой. «Время сейчас дороже всех сокровищ мира» — вот его точные слова.

Над далекими холмами на юге сверкнула молния. Ранзея прохромала несколько шагов до дороги и окинула взглядом долину. В воздухе разносился журчащий шум ручья. Слева она увидела костры лагеря, где Кельдерек с тугиндой ждали известий от нее. Жрица вспомнила громадного черного зверя, прошедшего мимо нее в полдневной тьме по мелководью сухой травы, и стоявшую между деревьями Антреду, чьи пальцы были унизаны резными деревянными кольцами, которые она, Ранзея, самолично сожгла на берегу. Знамения эти представлялись очевидными. Да и сама ситуация не вызывала никаких вопросов. Единственное, что сейчас требовалось, — это жрица, знающая свой долг и способная исполнить его без малейших колебаний.

Ранзея вернулась к девушкам. Они немного попятились, испуганно таращась на нее.

— Вы сказали, владыка Шардик здесь поблизости. Где именно?

Кто-то указал рукой.

— Подите и убедитесь, что он все еще спит, — приказала Ранзея. — Вам не следовало оставлять медведя без присмотра. Вина лежит на всех вас.

— Госпожа…

— Молчите! — сурово промолвила Ранзея. — Нита, принеси ящичек с тельтокарной.

Она вытащила из-за пояса нож и опробовала его. Лезвие легко рассекло древесный лист, зажатый между большим и указательным пальцем, а острие едва не прокололо кожу у нее на запястье, стоило надавить самую малость. Нита уже стояла перед ней, протягивая деревянный ящичек. Ранзея бесстрастно посмотрела на дрожащие пальцы девушки, а потом на нож, зажатый в собственной твердой руке.

— Ты пойдешь со мной. И ты тоже, Шельдра. — Она взяла ящичек.

Ранзея вспомнила, как они с Антредой в последний раз шли через костер на террасе Верхнего храма той ночью, когда привели Кельдерека к Мосту Просителей. Воспоминание казалось далеким и нереальным, словно принадлежало не ей, а какой-то другой женщине. Жрице чудилось, будто ночные звуки постепенно усиливаются вокруг нее. Шепот сухого леса отдавался эхом в пещерах с капающей водой, и она ощущала свое тело чем-то вроде сыпучей массы горячего песка. Знакомые симптомы. Придется поторопиться. Страх остался где-то позади, искал ее среди деревьев, нагонял мало-помалу.

Медведь мирно спал на боку среди молодых зарослей сенчулады; пару деревец он придавил к земле и сломал, устраиваясь на ночлег. В паре локтей от него валялся шмат мяса. Девушка, положившая его сюда, явно не робкого десятка. Громадное тело зверя испещряли блики лунного света, просеянного сквозь листву деревьев. Косматый бок ровно вздымался во сне и, покрытый подвижными узорами света и тени, походил на темную травянистую равнину. Под приоткрытой, мерно дышащей пастью трепетали и поблескивали листья обломленной ветки. Изогнутые когти вытянутой передней лапы торчали вверх. Несколько мгновений Ранзея стояла неподвижно, словно на обрывистом берегу глубокой бурной реки, в которую она должна прыгнуть — и утонуть. Потом, знаком позвав девушек за собой, жрица решительно шагнула вперед.

Теперь она стояла у самой хребтины Шардика и смотрела поверх исполинской туши, подобной мощному крепостному валу, на колеблемые ветром деревья. Над холмами в отдалении глухо проворчал гром, и Шардик пошевелился, дернул одним ухом, а потом снова затих.

Ранзея запустила левую руку глубоко в мех. Добраться до кожи она не смогла, а потому принялась срезать ножом космы свалявшейся маслянистой шерсти, кишащей паразитами. Теперь руки у нее дрожали, и она работала торопливо, захватывая пальцами, осторожно приподнимая, отсекая и отбрасывая прочь пучки длинного жесткого волоса.

Вскоре она выстригла широкую щетинистую проплешину на плече медведя. Там проглядывала серая кожа в солевых разводах, пересеченная двумя-тремя венами — самая толстая из них зримо пульсировала в такт медленному биению сердца.

Ранзея повернулась, наклонилась к ящичку, стоявшему на земле рядом, и левой рукой осторожно извлекла из него два маленьких промасленных пузыря. А мгновение спустя вонзила нож в плечо медведя и резко дернула на себя, прорезав глубокую рану длиной с локоть. И тотчас же одним плавным движением всунула в нее сушеные пузыри, а потом прищипнула края раны пальцами, протолкнув пузыри поглубже, и почувствовала, как они лопаются там внутри.

Шардик зарычал, запрокинул голову и тяжело поднялся на дыбы, сбив с ног Ранзею. Однако она живо вскочила и встала перед ним во весь рост. На миг показалось, что сейчас зверь нанесет страшный удар лапой, но он качнулся вперед, схватил женщину в сокрушительные объятия и пронес несколько шагов, обмякшую, как старая тряпичная кукла. Потом медведь разжал хватку, и жрица безжизненно распласталась у него под ногами, точно ветхая рубаха, сдутая ветром с бельевой веревки. Опустившись на все четыре лапы, Шардик неверной поступью выбрел из леса на склон, повалился на бок и стал кататься по земле, яростно взрывая когтями дерн, роняя хлопья пены из оскаленной пасти.

Шельдра первая подбежала к жрице. Та лежала с неестественно вывернутой шеей и вываленным языком, как у повешенного; левая ладонь у нее была глубоко рассечена ножом. Когда Шельдра подсунула руку ей под плечи и попыталась приподнять, в раздавленном теле жутко хрустнули переломанные кости. Девушка осторожно опустила Ранзею обратно на землю, и та на мгновение открыла глаза:

— Скажи тугинде… выполнила приказ…

Изо рта у нее хлынула кровь, а чуть погодя ее длинное тощее тело задрожало слабо-слабо, как дрожит поверхность воды, возмущенная крылышками тонущей мухи. Еще через несколько секунд Ранзея неподвижно застыла. Поняв, что она испустила дух, Шельдра сняла у нее с пальцев деревянные кольца, подобрала с земли ящичек с тельтокарной и нож и вышла из леса на склон, где лежал без чувств Шардик.

19. Ночные вестники

На изготовление крепкой клетки ушел целый день (хотя достаточно ли она крепкая, еще предстояло выяснить). Выслушав все распоряжения, Балтис, главный кузнец, презрительно пожал плечами. Он ни во что не ставил Кельдерека — глуповатого молодого парня без семьи, достатка и ремесла (охоту кузнец ремеслом не считал). Балтис и его подручные, вооруженные превосходным оружием, намеревались принять самое деятельное участие в разграблении Беклы или, по крайней мере, Гельта и страшно возмутились, когда их отозвали из войска и заставили заниматься привычной работой. Кельдерек, потерпев неудачу в попытке объяснить здоровенному неуклюжему мужику всю важность порученного ему дела, пошел обратно к Та-Коминиону, уже выдвигавшемуся со своим передовым отрядом. Раздраженно чертыхаясь, Та-Коминион вызвал Балтиса к дереву, на котором висел труп Фассел-Хасты, и пообещал вздернуть рядом с бароном, если к наступлению темноты клетка не будет готова. Такой язык кузнец понимал достаточно хорошо — и тотчас же попросил удвоить количество работников, поступающих под его начало. Не имея времени на споры, Та-Коминион согласился дать Балтису пятьдесят человек, в том числе двух канатчиков, трех колесных мастеров и пятерых плотников. Когда войско потянулось по извилистой дороге под палящим утренним солнцем, Кельдерек и Балтис взялись за дело.

На Ортельгу отправили посыльных, и еще до полудня женщины и мальчики перетаскали в долину все оставшиеся на острове запасы топлива, почти весь пиленый лес и все до единого бруски железа. Бруски были разной длины и толщины; многие из них, по причине малого размера, годились разве что для сварки. Балтис велел своим мастерам выковать три колесные оси и возможно больше железных прутьев одинаковой длины и толщины, заостренных и с отверстиями на обоих концах. Тем временем плотники сработали из сухих выдержанных досок, иные из которых еще сегодня были частью стен, крыш и столов Ортельги, массивный помост с подкосами и с помощью рычагов водрузили его на шесть толстых цельнодеревянных колес.

К вечеру мастера выковали, сварили или нарезали шестьдесят квадратных прутьев — кривоватых, с неровными краями, но вполне пригодных для того, чтобы воткнуть их острым концом в дыры, пробуравленные по краям помоста, а потом закрепить железными штырями.

— Крыша тоже будет деревянная, — сказал Балтис, глядя на торчащие из досок прутья и широко поводя туда-сюда вскинутой рукой. — Железа больше не осталось, приятель, и взяться ему неоткуда, так что переживать по этому поводу нет смысла.

— Но деревянную крышу медведь разнесет в щепки, коли захочет, — сказал главный плотник.

— Такая работа не делается за день, — проворчал Балтис. — И за три не делается. Клетка для медведя? Я один из первых увидел владыку Шардика, когда он вышел из реки вчера утром и напал на бедного Лукона и его товарища…

— Но как мы затащим медведя в клетку? — перебил плотник.

— Ну, это нам неведомо…

— Твое дело — выполнить приказ повелителя Та-Коминиона, — сказал Кельдерек. — Богу угодно, чтобы владыка Шардик завоевал Беклу, и в этом ты убедишься собственными глазами. Сколоти крышу из досок, если иначе никак, и туго обвяжи клетку канатом.

Наконец, уже при свете факелов, работа была закончена, и Кельдерек, отпустив людей поесть, остался наедине с Шельдрой и Нилитой. Он обошел клетку, внимательно разглядывая, пробуя на прочность решетку, стуча ногой по колесам, ощупывая крепежные штыри, и наконец обследовал каждый из шести железных прутьев, которыми впоследствии предстояло заделать открытый торец.

— А как владыка Шардик выйдет из клетки? — спросила Шельдра. — Разве здесь не будет двери?

— У нас нет времени на изготовление двери, — ответил Кельдерек. — Когда настанет час выпустить медведя, мы найдем способ с божьей помощью.

— Он должен оставаться в бесчувствии возможно дольше, владыка, — сказала Шельдра, — потому как ни одна клетка на свете не удержит владыку Шардика, если он пожелает выйти на волю.

— Знаю, — кивнул Кельдерек. — Мы с таким же успехом могли бы соорудить для него обычную телегу. Знать бы только, где он сейчас…

Он осекся при виде Зильфеи, которая, тяжело хромая, вышла из темноты на свет факелов, поднесла ладонь ко лбу и тотчас бессильно опустилась на землю.

— Простите меня, владыка, — проговорила она, снимая с плеча лук и кладя рядом с собой. — Мы весь день шли следом за владыкой Шардиком, и я еле жива — даже не столько от усталости, сколько от страха. Он ушел очень далеко…

— Где он?

— Владыка, он спит на опушке леса, меньше чем в часе пути отсюда.

— Хвала господу! — воскликнул Кельдерек, молитвенно складывая руки. — Я знал, что такова его воля!

— Это Ранзея привела Шардика обратно, владыка. — Зильфея уставилась на него неподвижным взглядом, даже сейчас полным страха. — Мы нашли его в полдень. Он ловил рыбу в ручье, а потом лег на берегу, и мы не смели к нему приблизиться. Но спустя долгое время, когда уже казалось, что ничего нельзя сделать, Ранзея вдруг поднялась на ноги и без единого слова вышла на открытое место неподалеку от владыки Шардика. Она позвала его. Уму непостижимо, владыка, но она его позвала — и он подошел к ней! Мы все бросились прочь в ужасе, но Ранзея заговорила с ним странным, жутким голосом — стала сурово отчитывать, мол, он не должен был уходить так далеко, и велела возвращаться. И Шардик послушался, владыка! Он прошел мимо нее, совсем рядом! И направился обратно к долине, как она приказала.

— Воистину такова божья воля, — благоговейно произнес Кельдерек, — и мы все сделали правильно. Где сейчас Ранзея?

— Не знаю, владыка. — Зильфея чуть не плакала. — Нита отправила нас следом за владыкой Шардиком и сказала, что Ранзея нас нагонит. Но она так и не нагнала, хотя уже прошло много часов.

Кельдерек уже собирался послать Шельдру к лесу выше по долине, когда вдруг со стороны дороги донесся окрик часового и ответ. Вскоре послышались шаги, и из темноты появился Нумис. Он тоже еле держался на ногах от усталости и тяжело опустился на землю, не спросив у Кельдерека позволения сесть.

— Войско уже за Гельтом, я пришел оттуда, — сказал он. — Гельт мы взяли легко — и предали огню. Обошлось почти без боя, но мы убили правителя, а все остальные сразу изъявили готовность делать все, что прикажет повелитель Та-Коминион. Он поговорил с несколькими из них наедине — не иначе, расспрашивал насчет Беклы, ну там каким путем до нее лучше добираться и все такое прочее. Так или иначе…

— Если он велел передать мне что-то — говори! — резко перебил Кельдерек. — Меня не интересуют твои домыслы и догадки.

— Повелитель Та-Коминион велел сказать вам следующее, господин. «Я предполагаю сражаться послезавтра. Дожди вот-вот начнутся, и время сейчас дороже всех сокровищ мира. Любой ценой доставь к нам владыку Шардика».

Кельдерек вскочил на ноги и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед около клетки, кусая губы и ударяя кулаком по ладони. Наконец, овладев собой, он приказал Шельдре пойти разыскать Ранзею, а если Шардик уже усыплен — тотчас же вернуться и доложить. Потом он взял пару головней, чтоб разжечь костер, и уселся ждать новостей рядом с Нумисом и двумя девушками. Все молчали, и Кельдерек чуть не каждую минуту хмуро взглядывал на небо, отмечая медленное течение времени по движению звезд.

Когда Зильфея встрепенулась и положила ладонь ему на руку, он ничего не услышал. Кельдерек повернулся к ней, и она неподвижно уставилась на него, затаив дыхание, с бледным лицом, наполовину освещенным огнем. Он тоже напряг слух, но различил только треск костра, шум порывистого ветра да покашливание, доносящееся откуда-то из лагеря позади. Он покачал головой, но девушка уверенно кивнула, встала и знаком велела следовать за ней к дороге. Провожаемые взглядами Нумиса и Нилиты, они двинулись в темноту, но буквально через несколько шагов Зильфея остановилась и, сложив рупором ладони, крикнула:

— Кто здесь?

— Нита! — слабо, но вполне отчетливо долетело издалека.

А чуть погодя Кельдерек наконец расслышал легкую поступь и быстро пошел навстречу девушке. По ней было видно, что в крайнем своем волнении и спешке она где-то по пути упала — возможно, не раз. Вся перепачканная в пыли, растрепанная, с расцарапанными коленями и локтем, она сдавленно всхлипывала, и по щекам у нее текли слезы. Кельдерек крикнул Нумиса, и они вдвоем отвели Ниту к костру, поддерживая под руки.

В лагере царило возбуждение. Мужчины каким-то образом прознали о приближении вестницы. Несколько из них уже ждали около клетки, один постелил на штабель досок свой плащ, усадил на него девушку и принес кувшин воды, чтобы промыть кровоточащие ссадины у нее на коленях. От прикосновения холодной воды Нита вздрогнула и поморщилась, но потом, словно спохватившись, подняла глаза на Кельдерека и заговорила:

— Шардик лежит без чувств меньше чем в полете стрелы от дороги, владыка. Его одурманили тельтокарной… такой дозы хватило бы, чтобы убить здорового, сильного мужчину. Одному богу ведомо, когда он проснется.

— Тельтокарной? — недоверчиво переспросила Нилита. — Но ведь…

Нита опять расплакалась:

— А Ранзея умерла… умерла! Вам уже рассказали, владыка Кельдерек, как она разговаривала с Шардиком у ручья?

Зильфея кивнула, ошеломленно уставившись на нее.

— Когда Шардик прошел мимо нее и скрылся в лесу, Ранзея с минуту стояла в полном оцепенении, точно дерево, пораженное молнией, которую она же сама и вызвала. Потом мы с ней вдвоем пошли через лес, изо всех сил стараясь нагнать остальных. Я видела… ясно видела, что она готова… просто полна решимости умереть. Я уговаривала Ранзею отдохнуть хотя бы немного, но она и слушать не хотела. И вот два часа назад, даже меньше, мы наконец добрались до окраины леса Все девушки сразу увидели смертную тень, что лежала на ней, окутывала навроде плаща. От жалости и страха никто не мог слова вымолвить. После всего, что мы видели днем у ручья, любая из нас без колебаний отдала бы жизнь вместо нее, но она уже словно уплывала прочь по течению, оставив нас на берегу. Мы стояли рядом, и она разговаривала с нами, но уже была далеко от нас. Потом по ее приказу я принесла ящик с тельтокарной, и Ранзея подошла к Шардику, да так спокойно, словно то был спящий бык, а не свирепый медведь. Она сделала разрез у него на плече и засунула туда тельтокарну, чтоб распустилась в крови. Шардик проснулся, вздыбился в ярости, а она снова встала перед ним, так же бесстрашно, как в прошлый раз. Тут он схватил ее, и так она умерла. — Девушка огляделась вокруг. — А где тугинда?

— Привяжи к клетке длинные канаты, — велел Кельдерек Балтису, — и поставь всех мужчин тянуть ее. И всех женщин тоже, кроме тех, что понесут факелы. Нельзя терять ни минуты. Возможно, мы еще успеем к повелителю Та-Коминиону.

Через три часа без малого бесчувственное тело исполинского медведя (чью голову защищал капюшон, наспех сшитый из плащей) с помощью канатов стащили вниз по склону и заволокли в клетку по отлогой насыпи из земли и камней, покрытой досками. Последние железные прутья забили молотами на место, и громадная клетка, влекомая спереди и толкаемая сзади, медленно, тряско покатила по долине в сторону Гельта.

20. Гел-Этлин

Через день, самое большее через два, зарядят дожди, подумал Гел-Этлин. Вот уже много часов кряду предгрозовая духота усиливалась, и крепчающий горячий ветер гонял пыль над Бекланской равниной. Сантиль-ке-Эркетлис, командующий северным сторожевым войском, занемог от нестерпимой жары и два дня назад отбыл прямой дорогой в столицу, приказав своему заместителю, Гел-Этлину, довести войско сначала до Кебина Водоносного, потом до Тонильды, а оттуда двинуться обратно в Беклу. Задача стояла простая: починить укрепления здесь, собрать налоги там, возможно, уладить пару споров, ну и, разумеется, выслушать сообщения местных шпионов и агентов. Все это были дела не срочные, а поскольку войско уже на день или два запаздывало с возвращением в Беклу, Сантиль-ке-Эркетлис велел Гел-Этлину отложить все до лучших времен и кратчайшим путем вернуться назад, как только польют дожди.

«Да и пора уже, — подумал Гел-Этлин, стоя под своим знаменем с изображением сокола и глядя на проходящую мимо колонну. — Люди устали за долгий поход. Половина из них еле на ногах держится. Чем скорее они вернутся в зимние казармы, тем лучше. Если сейчас войско поразит болотная лихорадка, они начнут валиться рядами, проклиная все на свете».

Он посмотрел на север, где равнина упиралась в предгорья могучих крутых хребтов, возвышающихся над Гельтом. Свинцовое небо с темными облаками, заволакивающими горные вершины, вселяло надежду — надежду на скорый отдых. Если повезет, они уже в Кебине с чистой совестью прервут свои дела и, подгоняемые дождем и мыслями о доме, ускоренным маршем благополучно дойдут до Беклы за пару дней.

Две бекланские охранные армии — северная и южная — обычно проводили в походах все лето, когда вероятность мятежа или чужеземного вторжения возрастала. Каждая армия дважды проходила вдоль охраняемой границы, тянувшейся неровным полукругом примерно на семьдесят лиг. Порой отряды вступали в бой с шайками разбойников или налетчиков, а изредка войско получало приказ совершить карательный набег на соседние территории, дабы показать, что у Беклы есть зубы и она умеет кусаться. Но бо́льшую часть времени они занимались всякой рутиной: проводили учения и маневры, разведывали обстановку, собирали налоги, сопровождали посланников или торговые караваны, чинили мосты и дороги, но в первую очередь просто напоминали о своем существовании тем, кто боялся их лишь немногим меньше, чем вражеского нападения или анархии. С наступлением дождливого сезона северная армия возвращалась на зимовку в Беклу, а южная — в Икет-Йельдашей, расположенный в двадцати лигах к югу от столицы.

Южное войско уже наверняка вернулось в Икет, с завистью подумал Гел-Этлин. Южному войску вообще приходилось легче: путь его следования пролегал по сравнительно ровной местности, и сухой сезон в тридцати-сорока лигах к югу был не таким жарким. Но дело было не только в изнурительных тяготах похода и погодных условиях. Хотя Бекла, конечно, не имела себе равных среди городов, прошлой зимой Гел-Этлин нашел вескую причину (самую почетную и привлекательную причину для солдата, пускай и несколько затратную) отдать предпочтение Икету.

Сейчас мимо тащился отряд тонильданцев, имевший совсем уже плачевный вид; Гел-Этлин подозвал к себе их капитана и осведомился, почему солдаты у него такие грязные и с неухоженным оружием. Капитан принялся объяснять, что он поставлен командовать всего два дня назад, вместо офицера, получившего приказ вернуться в Беклу с Сантиль-ке-Эркетлисом, и все время, пока он говорил, Гел-Этлин, по своему обыкновению, сурово смотрел мужчине в глаза, думая о совершенно посторонних вещах.

По крайней мере этим летом им не пришлось переваливать через Гельтские горы и продираться сквозь дремучие леса. Один раз, несколько лет назад, еще в свою бытность младшим офицером, он принимал участие в экспедиции к южному берегу Тельтеарны и до сих пор с содроганием вспоминал это мучительно трудное предприятие: ночевки в мрачной лесной глуши или постой в кишащих вшами хижинах какого-то полудикого племени островитян, живущих в речных туманах, как лягушки. К счастью, в последнее время уже не возникало необходимости посылать бекланские войска к Тельтеарне, поскольку донесения с острова — как он там называется? Итильга? Катальга? — теперь поступали регулярно и вполне заслуживали доверия. Один из баронов, имевших более или менее человеческий облик, тайно работал на Беклу, да и сам верховный барон охотно соглашался на небольшой дипломатический подкуп, требуя взамен лишь показного уважения к своему званию, пускай и ничтожному. За минувший месяц к Сантиль-ке-Эркетлису поступило два донесения с острова, которые он положенным порядком отправил начальству в Беклу. По получении первого штаб сообщил, что по-прежнему не видит нужды посылать войска в столь далекие, негостеприимные края. Собственно, там говорилось всего лишь об огромном лесном пожаре, опустошившем северный берег Тельтеарны. Во втором донесении рассказывалось о новом племенном культе и выражалось опасение, как бы он не привел к вспышке фанатизма, хотя верховный барон и уверен, что не допустит такого. Реакция Беклы на него еще не успела дойти до северного войска, но в любом случае, слава богу, теперь уже слишком поздно, чтобы отправлять через Гельтские горы хотя бы разведывательный патруль. Дожди начнутся со дня на день — с часу на час.

Офицер закончил говорить и молча смотрел на него. Гел-Этлин нахмурился, презрительно фыркнул, давая понять, что он в жизни не слышал такого вздора, и резко сказал, что завтра самолично произведет смотр отряда. Офицер отдал честь и поспешил следом за своими людьми.

В следующую минуту появился посыльный из Кебина, расположенного в пяти лигах к востоку. Губернатор волновался, что вот-вот пойдут дожди и войско вернется в Беклу, так и не добравшись до Кебина. За последние десять-двенадцать дней уровень Кебинского водохранилища, откуда по каналу длиной двадцать лиг вода поступала в столицу, снизился настолько, что обнажились нижние плиты стен и несколько из них треснули от жары. Чтобы предотвратить катастрофические последствия, необходимо срочно провести ремонтные работы, пока дожди опять не подняли уровень воды, но своими силами кебинцы за день-два с таким делом не управятся.

Гел-Этлин умел отличать реальную опасность от воображаемой. Он тотчас же послал за своим самым надежным старшим офицером и неким капитаном Хан-Глатом, уроженцем Терекенальта, который больше всех знал о мостах, плотинах и движениях грунта. Как только они явились, Гел-Этлин сообщил о случившемся и приказал офицерам по своему усмотрению отобрать людей — вплоть до половины от общей численности армии — для ускоренного ночного марша к Кебину. Достигнув города, они должны немедленно приступить к ремонтным работам, а он с остальным войском присоединится к ним завтра во второй половине дня.

Ближе к вечеру отряды выдвинулись в путь. Солдаты недовольно ворчали, но по крайней мере не бунтовали; шли они медленным шагом, многие хромали. Это еще ладно — но в каком состоянии они будут, когда наконец доберутся до Кебина? Впрочем, скорее всего, Хан-Глату потребуется пара часов, чтобы обследовать водохранилище и решить, что нужно сделать, а значит, люди получат небольшую передышку. В любом случае штабное командование вряд ли сочтет действия Гел-Этлина неправильными. С наступлением темноты Гел-Этлин обошел дозорные посты и биваки — на что теперь, когда у него осталась только половина войска, потребовалось гораздо меньше времени, чем обычно, — выслушал доклады о положении дел и приказал отправить горстку по-настоящему больных солдат в Беклу на воловьей телеге; потом поужинал, сыграл со своим квартирмейстером три партии в вари (проиграв пятнадцать мельдов) и отправился на боковую.

Утром он поднялся ни свет ни заря и имел удовольствие самолично разбудить нескольких из офицеров. Но вот подавленное настроение людей никакого удовольствия Гел-Этлину не доставило. Солдаты узнали, что им предстоит не только совершить ускоренный марш к Кебину, начнутся дожди или нет, а еще и тяжело поработать там. Даже самое лучшее войско впадает в уныние, когда получает какой-нибудь трудный приказ после того, как уже вздохнуло с облегчением, и Гел-Этлин намеренно оставил при себе своего заместителя. Сам он — выносливый, энергичный мужчина, стойко переносящий любые неприятности, — так и кипел раздражением на тупых солдат, не понимающих всей серьезности новостей, пришедших из Кебина. Лишь с большим трудом трем-четырем старшим офицерам удалось убедить Гел-Этлина, что на понимание солдат в данную минуту рассчитывать не стоит.

— Любопытная штука, господин, — сказал Каппарах, крутой нравом пятидесятипятилетний вояка, всю сознательную жизнь проведший в военных походах и благоразумно вложивший все вырученные за награбленное добро деньги в покупку земельных угодий на границе с Саркидом. — Мне всегда казалась любопытной вот какая вещь: когда просишь солдат поднапрячься еще немного — насколько они смогут выложиться, зависит от причины. Если речь идет о необходимости защищать свои дома, к примеру, или сражаться за то, что они считают своим по праву, люди найдут в себе силы сделать даже невозможное. Да стоит заговорить о любых боевых действиях, они почти всегда готовы выложиться полностью. Видите ли, такие вещи они понимают, и никто не хочет прослыть трусом, бежавшим с бранного поля, или слабаком, отказавшимся идти вперед со своими товарищами. Подобные мысли сродни ключу к секретному арсеналу. Человек сам не ведает, какие в нем скрыты силы, пока не подступишь к нему с таким вот ключом. Но ремонтировать водохранилище в Кебине — нет, важности этого дела солдатам нипочем не понять, то бишь этот ключ к замку не подходит. Здесь дело не в «не хочу», господин, а в «не могу».

Войско уже снялось с биваков и построилось походным порядком, уже и дозорные были отозваны со своих постов, когда начальник стражи привел к Гел-Этлину прихрамывающего, перепачканного в крови горца. Совсем юный, почти мальчишка, он ошеломленно озирался по сторонам и постоянно подносил руку ко рту, слизывая кровь с рассеченных костяшек. Два солдата держали его под мышки, чтоб не удрал.

— Беженец с гор, господин, — доложил начальник стражи, салютуя на бекланский манер. — Говорит, в Гельте что-то стряслось, господин. Больше я ничего толком не понял.

— Мне сейчас не до этого, капитан, — сказал Гел-Этлин. — Отпустите малого и поставьте своих людей в строй.

Едва солдаты разжали хватку, горец повалился на колени перед Каппарахом, по всей видимости приняв того за главного из присутствующих старших офицеров. Он пролопотал несколько слов на ломаном бекланском, что-то про «плохих людей» и «огонь», но Каппарах перебил его, заговорив на горном наречии. Последовал быстрый диалог из вопросов и ответов, столь напряженный и отрывистый, что Гел-Этлин почел за лучшее не вмешиваться. Наконец Каппарах повернулся к нему:

— Думаю, нам следует хорошенько расспросить этого парня, прежде чем выступать к Кебину, господин. По его словам, Гельт был захвачен и сожжен каким-то войском, которое сейчас двигается к Бекле.

Гел-Этлин вопросительно развел руками с насмешливо-снисходительным видом, и остальные офицеры, недолюбливавшие Каппараха, льстиво заулыбались.

— Вы же знаете, какие у нас неприятности в Кебине, Каппарах. Сейчас не время… — Он оборвал фразу и начал снова: — Перепуганный деревенский мальчишка несет всякий вздор…

— Дело как раз в том, господин, что он не простой деревенский мальчишка. Он сын гельтского вождя, спасшийся бегством. Говорит, вождя убили фанатики, затеявшие какую-то религиозную войну.

— Откуда нам знать, что он действительно сын вождя?

— У него родовые татуировки на руках, господин. Он не посмел бы сделать такие для того лишь, чтоб обманывать людей.

— И откуда же явились захватчики?

— Он говорит, с Ортельги, господин.

— С Ортельги? — переспросил Гел-Этлин. — Но в таком случае мы бы знали…

Каппарах ничего не ответил, и Гел-Этлин быстро обдумал ситуацию — весьма затруднительную, ничего не скажешь. Несмотря на недавние донесения с Ортельги, нельзя исключать вероятность, что ортельгийское племя и впрямь собирается совершить набег на Бекланскую равнину. Если сейчас он поведет войско к Кебину, не вняв предупреждению, сделанному в присутствии старших офицеров, а набег все-таки состоится и здесь погибнут люди… Гел-Этлин направил свои мысли в другое русло. Если сейчас он поведет войско к Гельту, поверив истерическим словам какого-то деревенского юнца, произнесенным в присутствии старших офицеров, а Кебинское водохранилище с наступлением дождей разрушится из-за того, что для ремонтных работ не хватило рабочей силы… Эту мысль он тоже не стал додумывать до конца. Все выжидательно смотрели на него.

— Отведите малого туда, под навес, — распорядился Гел-Этлин. — Распустите строй, но проследите, чтоб люди не разбредались.

Получасом позже он понял, что это дело никак нельзя оставить без внимания. Умытый и накормленный, юноша овладел собой и, с достоинством сдерживая скорбь о собственных своих потерях, настойчиво заговорил об опасности, грозящей бекланцам. То была странная, но убедительная история. Громадный медведь, сказал он, появился на Ортельге — не иначе, приплыл, спасаясь от пожара на северном берегу Тельтеарны. Островитяне решили, что медведь этот предвещает исполнение древнего пророчества о том, что Бекла однажды падет перед непобедимым войском Ортельги, и под началом одного молодого барона подняли мятеж, в ходе которого обратили в бегство верховного барона и поубивали всех его сторонников. Если это правда, подумал Гел-Этлин, тогда понятно, почему бекланская армия не получила сообщений от своего осведомителя. Вчера вечером, продолжал юноша, ортельгийцы неожиданно появились в Гельте, предали его огню и убили правителя прежде, чем тот успел организовать оборону. Фанатичные и недисциплинированные, они легко захватили город и полностью подчинили жителей своей воле. На самом деле многие гельтцы, лишившись своих домов и средств к существованию, вступили наемниками в ортельгийское войско за ту плату, какую сумели выторговать. По словам юноши, свет еще не видывал людей, столь яростно рвущихся убивать и разрушать, как ортельгийцы. Они верили, что медведь — воплощение божьей силы, что он днем и ночью незримо следует вместе с ними, что он может появляться и исчезать по своему желанию и что в должный срок он уничтожит их врагов, как огонь уничтожает стерню. По приказу своего молодого командира — а он явно и отважен, и умен, вот только выглядел очень больным — ортельгийцы выставили вокруг Гельта часовых, чтобы новости не вышли за пределы города. Однако юноша под покровом тьмы спустился с отвесной скалы, отделавшись лишь глубокой ссадиной на руке, а потом за шесть часов ночи и раннего утра преодолел около десяти лиг через горы, которые знал как свои пять пальцев.

— Вот проклятье! — выругался Гел-Этлин. — Как он думает, каким путем они пойдут и когда здесь появятся?

Молодой человек не сомневался, что ортельгийцы пойдут кратчайшим путем и со всей возможной скоростью. Скорее всего, они уже выдвинулись. Помимо того что они рвутся в бой, у них с собой мало съестных припасов, поскольку в Гельте изымать было практически нечего. Если они не вступят в сражение в ближайшее время, то разбредутся в поисках пропитания.

Гел-Этлин кивнул. Он по собственному опыту знал, что с повстанческими и крестьянскими войсками всегда так: они либо сразу начинают боевые действия, либо бесславно распадаются.

— Похоже, далеко от Гельта они не уйдут, господин, — сказал Балаклеш, командир лапанского отряда. — Может, нам просто двинуться к Кебину и предоставить ортельгийскому войску благополучно развалиться с наступлением дождей?

Как часто бывало, неразумный совет мигом прояснил мысли Гел-Этлина и заставил принять решение.

— Нет, так не годится. Разрозненные разбойничьи шайки еще много месяцев будут бродить повсюду вокруг, убивая и грабя. Они не обойдут стороной ни одну деревню, и в конце концов все равно придется послать против них армию. Вы все считаете, что парень говорит правду?

Офицеры кивнули.

— В таком случае мы должны разбить повстанцев сейчас же, иначе жители деревень скажут, что бекланская армия не выполнила свою работу. И нам надо встретить ортельгийцев прежде, чем они дойдут горной дорогой до равнины, — отчасти для того, чтобы предотвратить разграбление деревень, отчасти потому, что, достигнув равнины, они смогут двинуться в любом направлении. Мы запросто можем вообще потерять их след, а наши люди слишком утомлены, чтобы ходить кругами в поисках неприятеля. Сейчас нам нужно действовать даже быстрее, чем если бы мы выступали к Кебину. Каппарах, присмотрите за этим малым: он понадобится в качестве проводника. А вы все ступайте и скажите своим солдатам, что уже к середине дня нам необходимо достичь гор. Балаклеш, возьмите сотню надежных копьеносцев и трогайтесь в путь без малейшего промедления. Найдите для нас хорошую оборонительную позицию в предгорьях, пришлите к нам проводника, а потом двигайтесь дальше и постарайтесь разведать, что там делают ортельгийцы.

Через час все небо от горизонта до горизонта заволокли тяжелые облака, и с запада дул устойчивый крепкий ветер. Рыжая пыль забивала глаза, уши и ноздри солдат, проникала под одежду, смешиваясь с потом и натирая кожу. Они шагали, закрыв тряпичными или кожаными повязками рты и носы, напряженно щурясь, но не в силах различить горы впереди, — отряд за отрядом, сквозь густые клубы пыли, которая, как снег, налипала с наветренной стороны на скалы и камни, на редкие деревья и лачуги, встречавшиеся по пути, и на самих людей. Пыль просачивалась в мешки с провизией и даже в бурдюки с водой. Гел-Этлин шел в самом хвосте, под ветром от колонны, чтобы перехватывать и отправлять обратно в строй отставших солдат. Через два часа он отдал приказ остановиться и перестроил войско уступами: теперь каждый батальон двигался с подветренной стороны от следующего за ним. Однако и эта мера не принесла людям особого облегчения, так как трудности создавал не столько ветер, дующий по всей равнине, сколько пыль, ими же поднимаемая. Они шагали все медленнее, и только через три часа после полудня головной отряд наконец достиг края равнины и, разведав местность в радиусе тысячи шагов, нашел дорогу в Гельт, которая вилась вверх через миртовые и кипарисовые рощи предгорий.

На высоте около семисот локтей дорога выходила на ровный зеленый луг, где слабое подобие водопада стекало со скалы в горное озерцо. Здесь подтянувшиеся следом подразделения рассыпались, солдаты напились вволю и прилегли отдохнуть на траве. На равнине внизу бушевала пыльная буря, и все немного воспрянули духом при мысли, что хотя бы одна напасть осталась позади. Гел-Этлин, недовольный задержкой, поторопил офицеров поднять и построить людей. Сгущались сумерки, и ветер на равнине понемногу стихал. Они устало побрели дальше; тяжелые шаги, звон оружия и редкие командные возгласы отражались эхом от скал.

Вскоре армия подошла к узкому ущелью, где ждали два офицера из передового отряда. Балаклеш, доложили они, нашел отличную оборонительную позицию в миле отсюда, за ущельем, а его разведчики уже час с лишним назад ушли дальше по дороге. Гел-Этлин отправился вперед, чтобы встретиться с Балаклешем и самолично осмотреть выбранное место. Оно вполне отвечало необходимым требованиям: горное плато примерно в тысячу шагов шириной, с выгодными особенностями рельефа, которые позволят дисциплинированному войску держать оборону, не нарушая строя. Впереди, к северу, дорога круто спускалась вниз, огибая лесистый отрог. Справа темнел густой лес, а слева тянулась глубокая долина с отвесными склонами. Наступающему неприятелю всяко придется пройти через это дефиле. У подножия отрога местность становилась открытой — лишь разбросанные там и сям кусты да валуны — и отлого поднималась к гряде, через которую пролегала дорога в ущелье. Балаклеш сделал правильный выбор. Войско, занявшее позицию здесь, на откосе, рядом со скалами, представляющими собой превосходные природные укрепления, получит значительное преимущество над противником. Вряд ли неприятелю удастся пробиться хотя бы к гряде, но пока они не прорвутся к ней, у них не останется надежды продолжить путь вниз, к равнине.

Гел-Этлин выставил первую линию обороны на открытом склоне, перед крутым поворотом дороги. Его усталым солдатам не придется ломать строй и идти в наступление, пока вражеское войско не рассыплется, наткнувшись на передовые оборонительные позиции бекланцев.

Они долго ждали в липких душных сумерках, под густеющими облаками, нижние слои которых клубились низко над ними. Время от времени в отдалении громыхал гром, и один раз в полумиле от них ударила молния, прочертив длинную красную линию на фоне серых скал, похожую на рубец от плети. Каким-то образом люди прознали о сверхъестественном медведе. Йельдашейские копейщики уже распевали нескладную балладу о его фантастических подвигах (приобретавших все более и более похабный характер), а на другом фланге оборонительного порядка какой-то полковой шут, пользуясь случаем повеселить народ, скакал и рычал, наряженный в старую воловью шкуру, с надетыми на пальцы наконечниками стрел вместо когтей.

Наконец со своего командного пункта на дороге посередине склона Гел-Этлин заметил разведчиков, спускающихся с поросшей деревьями горы. Уже через пару минут к нему подбежал запыхавшийся Балаклеш. Они неожиданно наткнулись на передовой отряд неприятельского войска, доложил старший офицер, которое двигается с такой скоростью, что сами они, уже изрядно уставшие, едва сумели добраться досюда первыми. Пока он говорил, Гел-Этлин и все вокруг услышали нарастающий шум и гул, возвещающий о приближении толпы ортельгийского сброда. Указав напоследок на необходимость держаться строем до приказа о наступлении, Гел-Этлин отпустил офицеров.

Стоя там в ожидании, он уловил тихий, редкий стук дождевых капель по шлему, но когда вытянул вперед руку ладонью вверх, сначала ничего не почувствовал. Потом слева над дальним краем долины показалась, затягивая весь горизонт, колышущаяся волнистая пелена дождя. А минутой позже она застлала местность внизу, и по рядам солдат прокатился тяжелый рычащий вздох. Гел-Этлин сделал пять-шесть шагов вперед, напряженно вглядываясь в дождевую мглу. А в следующий миг из-за поворота дороги с топотом вышла ватага косматых мужиков полудикарской наружности, вооруженных кто чем, и остановилась как вкопанная при виде бекланской армии, преградившей путь.

21. Переход через Гельтские горы

Сжигать Гельт не входило в намерения Та-Коминиона. И он не сумел выяснить, кто запалил город: все бароны хором заявили, что понятия не имеют, как и где начался пожар. Когда молодой барон со своим отрядом добрался до убогой крохотной площади в центре Гельта, дома с двух сторон уже вовсю пылали, тело вождя с копьем в спине валялось на земле и орущие толпы ортельгийцев предавались пьянству и грабежу. Та-Коминион и Зельда с горсткой наиболее надежных людей с трудом привели распоясавшихся солдат в порядок и — поскольку единственными источниками воды в Гельте были два полувысохших колодца да обмелевший горный ручей — остановили пожар, разрушив хижины на подветренной стороне площади и оттащив подальше бревна и солому. Именно Зельда сказал, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из горожан добрался до равнины с новостями. На всех дорогах и тропах, ведущих из города, были выставлены пикеты, а молодой командир по имени Джурит, под начало которого Та-Коминион утром отдал полк Фассел-Хасты, повел разведывательный отряд на юг по дороге, круто идущей под гору.

Та-Коминион сидел на лавке в полутемной, гудящей мухами хижине, пытаясь убедить четверых или пятерых онемелых от страха городских старейшин, что он не причинит им вреда. Время от времени он умолкал и хмурился, подбирая слова; стены плыли у него перед глазами, а доносившиеся снаружи звуки то усиливались, то ослабевали, словно кто-то постоянно открывал и закрывал дверь. Та-Коминион постоянно ерзал на месте с таким ощущением, будто его тело завернуто в жесткие воловьи шкуры. Раненую руку дергало, под мышкой вздулась мягкая опухоль. Открыв глаза, он увидел лица стариков, смотревших на него с боязливым любопытством.

Верховный барон заговорил о владыке Шардике, о возвещенном через него предназначении ортельгийского народа, о неминуемом поражении Беклы — и увидел в глазах старейшин тупое недоверие и нескрываемый страх наказания, страх смерти. Наконец один из них — производивший впечатление самого сметливого и явно просчитавший возможные последствия своих слов — сообщил Та-Коминиону о северной охранной армии под командованием генерала Сантиль-ке-Эркетлиса, которая, если он не ошибается (а он вполне может ошибаться, торопливо добавил старик, придавая своему хитрому крестьянскому лицу смиренное и почтительное выражение), в настоящее время должна Пересекать равнину, направляясь к Кебину и дальше. Молодой повелитель намерен вступить в сражение с этой армией или постарается избежать встречи с ней? В любом случае ортельгийцам вряд ли стоит задерживаться в Гельте, ведь вот-вот начнутся дожди и… он осекся с видом человека, знающего свое место и не смеющего давать советы командующему столь могучим войском.

Та-Коминион серьезно поблагодарил старейшину, притворившись, будто не понимает, что стоящим перед ним людям совершенно все равно, вперед или назад он двинется, когда покинет Гельт. Если старик хотел напугать его, он не принял в расчет страстную веру в Шардика, горевшую в сердце каждого ортельгийского солдата. Вероятно, старейшины предполагали, что Та-Коминион намеревается всего лишь совершить набег на одну-две деревни на равнине, а потом пуститься обратно через горы с добычей — оружием, скотом и женщинами, — не опасаясь преследования под проливными дождями.

Та-Коминион, однако, с самого начала не имел иных намерений, кроме как разыскать и уничтожить все неприятельские войска, сколь угодно многочисленные, которые могут встать между ним и Беклой. Его сторонники, знал он, не удовольствуются меньшим. Они рвались в бой, уверенные в своей победе. Сам Шардик показал, какая участь ждет его врагов, а Шардик одинаково беспощаден ко всем своим врагам, будь то вероломные ортельгийские бароны или солдаты бекланской охранной армии.

При мысли о бекланской армии, упомянутой хитрым старейшиной с расчетом вселить в него смятение и трепет, Та-Коминион исполнился лишь свирепой, жгучей радости и твердой решимости идти вперед, совладав со своим больным телом и воспаленным лихорадкой умом.

Поклонившись старикам, он вышел из хижины и стал медленно расхаживать взад-вперед по улице, не обращая внимания на помойную вонь и тощих мальчишек с гнойными глазами и обметанными коростой губами, клянчивших еду у солдат. Та-Коминиону ни на миг не пришло в голову задуматься, стоит или нет сражаться с бекланцами. Владыка Шардик и он сам уже приняли решение. Но на нем, как на генерале Шардика, лежала задача решить когда и где. Впрочем, даже этот вопрос недолго занимал мысли верховного барона, ибо все раздумья приводили к одному и тому же заключению: они должны двигаться прямиком к Бекле и биться с врагом на открытой равнине, где бы с ним ни встретились. Продовольствием в Гельте особо не разживешься, а сегодняшние события показали, сколь мало власти он имеет над своими солдатами. Дожди могут начаться с часу на час, и, несмотря на выставленные Зельдой кордоны, весть о захвате Гельта ортельгийцами в ближайшее время распространится далеко окрест. Все эти соображения побуждали к незамедлительным действиям, но прежде всего Та-Коминиона подстегивало собственное самочувствие: он понимал, что не сегодня завтра окажется не в состоянии возглавлять войско. Как только они разобьют врага, его болезнь не будет иметь значения, но, если он свалится до сражения, люди исполнятся дурных предчувствий и суеверного страха. Кроме того, командовать боем должен именно он — иначе ему не стать правителем Беклы.

Где сейчас находится бекланская армия и как скоро они с ней встретятся? По словам старейшин, от Гельта до равнины около дня пути, и следует ожидать, что неприятель пустится на поиски ортельгийского войска сразу, едва о нем узнает. Бекланцы будут рваться в бой не меньше их. А значит, по всей вероятности, сражение состоится на равнине не позднее чем послезавтра. Вот и план действий. Ничего лучшего ему не придумать, и он может лишь предложить владыке Шардику свою отвагу и рвение, чтобы тот распорядился ими по своему усмотрению. Шардику же остается задержать наступление дождей и привести к ним бекланцев.

Где сейчас Шардик и что успел сделать Кельдерек (если вообще сделал хоть что-то) за минувший день? Парень трус, нечего и говорить, но это не важно, только бы он сумел доставить медведя к войску до сражения. Если они победят — а они непременно победят — и если они действительно возьмут Беклу, какое положение займет Кельдерек? И что делать с тугиндой — этой никчемной, но все же не вполне безопасной женщиной, которую он отправил обратно на Квизо под стражей? У него не должно быть соперников, не признающих его власти. Может, избавиться от них обоих и как-нибудь изменить культ Шардика? Ладно, у него еще будет время решить эти вопросы. Сейчас главное — предстоящая битва.

Внезапно почувствовав слабость, Та-Коминион присел на груду булыжника у порога сгоревшей хижины. Если через пару дней ему не станет лучше, после сражения он пошлет за тугиндой и пообещает восстановить ее в должности верховной жрицы на том условии, что она его вылечит. А пока остается лишь положиться на Кельдерека, осуществляющего власть от имени тугинды. Но парня нужно поторопить, чтобы он поскорее управился с делом.

Та-Коминион поднялся на ноги, держась за обугленный дверной косяк, немного постоял в ожидании, когда пройдет приступ головокружения, и потащился обратно к своей хижине. Старейшины уже ушли. Молодой барон кликнул Нумиса и заставил его несколько раз повторить краткое сообщение, которое следует передать Кельдереку, сделав упор на то, что он, повелитель Та-Коминион, предполагает вступить в сражение послезавтра. Убедившись, что слуга запомнил все слово в слово, Та-Коминион велел Зельде провести посыльного через сторожевые заставы, потом приказал старшим офицерам подготовить войско к выступлению на рассвете и улегся спать.

Он спал тяжелым крепким сном, не слыша криков и гогота солдат, которые после полуночи опять принялись грабить, насиловать и пьянствовать, не встречая никакого противодействия: ни один из баронов даже не попытался положить конец бесчинству, опасаясь за свою жизнь. По пробуждении Та-Коминион сразу понял, что он не просто болен, а болен тяжелее, чем когда-либо. Рука распухла, и повязка глубоко врезалась в кожу, но он не сомневался, что лишится чувств от боли, если попробует распороть ее. Зубы у него стучали, в горле так пересохло, что не сглотнуть, а когда он сел, за глазными яблоками мучительно запульсировало. Та-Коминион с трудом встал и добрел до двери. С запада налетали порывы теплого ветра, все небо заволакивали низкие плотные облака. Солнца видно не было, но оно явно стояло уже высоко. Он тяжело привалился к стене, собираясь с силами, чтобы пойти и разбудить людей, не выполнивших приказа, отданного накануне.

Только за час до полудня войско наконец выступило из Гельта. Они двигались черепашьим шагом, поскольку многие солдаты тащили с собой награбленную добычу: горшки, мотыги, табуреты — жалкие, нищенские пожитки людей, еще более бедных, чем они сами. Чуть ли не каждый второй мучился головной болью и дурнотой с похмелья. Та-Коминион, уже не находивший сил скрывать свое состояние, шел в тревожном горячечном бреду. Он почти не помнил, что происходило утром и каким образом ему удалось поднять на ноги солдат. Смутно помнил лишь, как возвратился Нумис с известием, что Шардика усыпили ценой жизни одной из жриц. Кельдерек, сообщил слуга, рассчитывает нагнать их до наступления ночи. Последней ночи перед уничтожением бекланской армии, подумал Та-Коминион.

Узкая дорога вилась по краю глубоких лесистых ущелий, вдоль крутых скал, где никли в ожидании дождя бурые кусты папоротника. Уже долгое время шум невидимого потока доносился снизу сквозь туман, который плавал клубами внизу, но не рассеивался, как и густые облака над головой. Пустынная горная глушь, населенная одним лишь эхом, производила гнетущее впечатление, и вскоре люди перестали горланить песни, перебрасываться шутками и даже переговариваться негромкими голосами. Какой-то оборванец подстрелил из лука сарыча, устремившегося вниз с высоты, и, гордый своей меткостью, повесил добычу на шею, но, когда с остывающего трупа поползли паразиты, он разразился проклятьями и швырнул птицу в пропасть. Два-три раза далеко впереди, в просветах между лесистыми вершинами, проглядывала равнина, по которой, среди пылевых облаков, бежали крохотные стада каких-то животных. Охваченные суеверным страхом перед угрюмыми дикими горами, солдаты зашагали быстрее, тревожно озираясь по сторонам и держа оружие наготове.

Беспорядочное полчище растянулось на три четверти лиги, и передавать приказы можно было только из уст в уста по всей колонне. Однако между двумя и тремя часами пополудни, спустившись с окутанных туманом вершин в редколесье, где рассыпался и расположился на привал передовой отряд, войско остановилось без всякого приказа. Та-Коминион словно во сне ходил между людьми, разговаривая и шутя с ними не столько для того, чтобы подбодрить, сколько для того, чтобы самому показаться на глаза и узнать настроение солдат. Теперь, когда пустынные сумрачные кручи, вселявшие в сердца тревогу и уныние, остались позади, люди заметно воспрянули духом и, похоже, опять горели воинственным пылом. Однако Та-Коминион — который еще семнадцатилетним пареньком сражался бок о бок с Бель-ка-Тразетом под Клендерзардом, а тремя годами позже командовал отрядом, что послал его отец в баронское войско, шедшее в Йельду на Войну за отмену рабства, — ясно понимал, сколь незрел и скоротечен этот пыл. С одной стороны, знал барон, оно и неплохо: в первый свой бой солдаты идут с воодушевлением, каким, возможно, уже никогда больше не исполнятся, а потому в первом бою все — даже те, для кого он не последний, — обычно показывают себя наилучшим образом. Но воинственный задор неопытных солдат, скорее всего, обернется большими потерями. От такого недисциплинированного, необученного войска нельзя ожидать слаженных маневренных действий или стойкого сопротивления атаке, а значит, нужно просто поскорее довести его до равнины, чтобы оно обрушилось на врага всей своей яростной мощью на открытой местности.

Очередная волна дурноты накатила на него, и деревья перед глазами расплылись и закружились желтыми, зелеными и бурыми пятнами. Где-то далеко застучал по листьям дождь. Та-Коминион напряженно прислушался, но потом осознал, что стучит у него в ухе, наполненном болью, как яйцо — желтком. На миг у барона возникло безумное желание всадить в ухо нож и посмотреть, как густая желтая боль вытекает на землю.

Кто-то заговорил с ним. Он с трудом открыл глаза и поднял голову. Перед ним стоял Кавас, стрелодел его отца, — славный простодушный мужик, в детстве обучавший его стрельбе из лука. С ним были четверо или пятеро товарищей, которые, насколько понял Та-Коминион, убедили Каваса обратиться к командующему с просьбой разрешить спор, вышедший между ними. Высокий, ростом с него самого, стрелодел смотрел с почтительным сочувствием и жалостью. Та-Коминион болезненно поморщился, но потом выдавил кривую улыбку.

— Лихорадит маленько, да, господин? — спросил Кавас.

Все в нем — поза, выражение лица, тон голоса — говорило о том, что он безусловно признает в Та-Коминионе своего господина и повелителя, но при этом хорошо понимает, что телесная-то природа у всех смертных одинаковая.

— Похоже на то, Кавас, — ответил барон. Слова гулко громыхнули у него в голове, но он не понял, громко или тихо он говорит на самом деле. — Не беда, скоро пройдет. — Изо всех сил стиснув зубы, чтоб не стучали, Та-Коминион пропустил мимо ушей вопрос Каваса и уже собрался повернуться прочь, когда вдруг осознал, что все ждут от него ответа. Он пристально уставился на Каваса, словно ожидая пояснений, и тот заметно смешался.

— Ну, я просто хотел спросить, господин… со всем почтением, уверяю вас… вот когда он вышел на берег утром и когда вы были там с ним, пообещал ли он вам, что снова явится… что будет с нами, чтоб мы уже наверняка победили.

Та-Коминион продолжал неподвижно смотреть на Каваса, пытаясь сообразить, о чем идет речь. Мужчины беспокойно переглянулись.

— Ему нет до нас дела, — пробормотал один из них. — Я ж говорил, медведю нет никакого дела до нас.

— Я вот о чем, господин, — продолжал Кавас. — В то утро я ведь с самого начала был рядом с вами, и когда владыка Шардик пошел по воде, вы сказали, мол, он знает, что Ортельга уже, почитай, взята, и теперь направляется к Бекле — ну вроде как путь нам показывает. А товарищи мои спрашивают, будет ли он с нами, когда дойдет до сражения, поможет ли взять верх над врагом.

— Мы ведь непременно победим, правда, господин? — спросил второй. — Такова воля Шардика — воля божья.

— Да тебе-то откуда знать? — подал голос угрюмый чернозубый мужик, с чьего лица не сходило скептическое выражение. Он сплюнул себе под ноги. — По-твоему, медведи умеют разговаривать? Прямо так и разговаривают, да?

— Не с тобой, — презрительно ответил Кавас. — Разумеется, медведь не станет разговаривать с таким, как ты, да и с таким, как я, коли на то пошло. Я толковал тебе о том лишь, что владыка Шардик повелел нам идти к Бекле и сказал, что сам направляется туда. А значит, он явится, когда мы пойдем в бой. Если ты не полагаешься на владыку Шардика — зачем вообще ты здесь?

— Ну, оно все понятно, — усмехнулся чернозубый. — Медведь может явиться, а может и не явиться. Я всего лишь сказал, что Беклу так просто не возьмешь. Там такое войско…

— Хватит болтать! — выкрикнул Та-Коминион. Стараясь ступать твердо, он подошел к мужчине и схватил его за подбородок, силясь сосредоточить взгляд на лице. — Ты, нечестивый болван! Владыка Шардик сейчас слышит тебя — и видит! Но ты не увидишь его до назначенного свыше срока, ибо он испытывает твою веру.

Мужик, который был по меньшей мере на двадцать лет старше Та-Коминиона, мрачно уставился на него.

— Знай одно, — продолжил Та-Коминион так, чтобы все вокруг слышали, — владыка Шардик будет сражаться за тех, кто верит в него. И он явится, когда они пойдут в бой, — явится всем, кто этого заслуживает! Но не жалким ничтожествам, заслуживающим разве что мокрицу в качестве бога.

Он повернулся и пошел прочь неверной поступью, задаваясь вопросом, скоро ли Кельдерек их нагонит. Если все сложится удачно, они с Кельдереком, пока войско спит, смогут обсудить, как лучше использовать Шардика. Какие бы секреты ни выдали впоследствии Балтис и остальные работники, Шардик должен предстать перед противником во всей своей ужасающей мощи, но никак не одурманенным до бесчувствия. И лучше вообще не показывать медведя людям прежде срока, который наступит непосредственно перед схваткой. Однако Та-Коминион понимал, что сам он не сумеет пройти и трети лиги назад по дороге нынче ночью. Если Кельдерек не появится до наступления темноты, придется отправить к нему навстречу Зельду, чтобы поговорил с ним. Что же до него самого, он не продержится на ногах долго, если не отдохнет хорошенько. Нужно лечь пораньше и выспаться — вот только сумеет ли он встать утром?

Войско снялось с привала и двинулось дальше — через лес и вниз по склону. Та-Коминион пошел в середине колонны, понимая, что безнадежно отстанет, если поплетется в хвосте. Какое-то время он опирался на руку Нумиса, а когда бедолага совсем выбился из сил, послал за Кавасом.

Они шли и шли в душных, жарких сумерках. Та-Коминион прикинул, далеко ли вперед ушел головной отряд. До равнины теперь оставалось лиги полторы, не больше. Пожалуй, нужно отправить к ним посыльного с приказом остановиться на самом подходе к равнине. Он уже собирался подозвать ближайшего солдата, когда вдруг споткнулся, резко дернул раненой рукой и едва не упал от дикой боли. Кавас помог ему отойти на обочину.

— Я не доберусь до равнины, — прошептал Та-Коминион.

— Не беспокойтесь, господин, — ответил Кавас. — После того, что вы сказали парням, они будут сражаться не щадя живота своего, даже если вы не сможете принять участие в битве. Ваши слова разлетелись по всему войску, господин. Большинство ведь не видело владыку Шардика, когда он вышел на берег Ортельги, и солдаты рвутся в бой хотя бы для того, чтобы увидеть, как Шардик снова явится. Они знают, что он придет. Поэтому, даже если вы ненадолго сляжете…

Внезапно слуха Та-Коминиона достиг отдаленный беспорядочный шум, отражавшийся эхом от лесистых крутых склонов внизу: знакомые гортанные вопли ортельгийцев и ясно различимые крики множества других голосов, повыше и позвонче, дружно раздававшиеся через равные промежутки времени. А фоном шел нестройный глухой топот взбудораженной толпы.

Та-Коминион понял, что у него начался бред: он уже не мог отличить явь от галлюцинаций. Однако Кавас тоже прислушивался.

— Ты слышишь, Кавас? — спросил барон.

— Да, господин. Похоже, у нас неприятности. Там не только наши парни орут.

Смятение распространялось по колонне подобно паводковой воде, устремляющейся из реки вверх по руслу притока. Мужчины пробегали мимо них, оглядываясь на товарищей, следующих позади, что-то крича и тыча пальцами вперед. Та-Коминион попытался призвать солдат к порядку, но никто не обращал на него внимания. Кавас бросился наперерез бегущему парню, схватил за грудки и не отпускал, пока тот возбужденно тараторил, размахивая руками, а потом отшвырнул малого в сторону и вернулся к Та-Коминиону.

— Толком не понял, господин, но там внизу началось какое-то сражение, во всяком случае, он так сказал.

— Сражение? — тупо повторил Та-Коминион, не сразу вспомнив, что означает это слово.

Все перед ним затуманилось, и у него возникло странное ощущение, будто глаза растаяли и потекли по щекам, сохраняя при этом частичную способность к зрению. Он поднял руку, чтобы стереть с лица струйки жидкости. Ну вот, теперь он вообще ничего не видит. Кавас орал ему в ухо:

— Дождь, господин, дождь!

И верно, то дождь застлал все вокруг мглистой пеленой и наполнил лес шорохом листвы, который он поначалу принял за шум в голове. Та-Коминион вышел на середину дороги и попытался разглядеть, что там происходит у подножия холма.

— Помоги мне спуститься, Кавас! — выкрикнул он.

— Успокойтесь, господин, успокойтесь, — проговорил стрелодел, снова подхватывая его под руку.

— Да какое «успокойтесь»! — проорал Та-Коминион. — Там внизу бекланцы — бекланцы! — а наши придурки прут на них разрозненной толпой, даже не пытаясь выстроиться в боевой порядок! Дожди… это все жрица, тварь такая… она прокляла нас, пропади она пропадом! Помоги мне спуститься туда!

— Успокойтесь, господин, — повторил Кавас, крепко держа своего хозяина под локоть.

Хромая, спотыкаясь и оступаясь, Та-Коминион торопливо заковылял вниз по крутому склону. Шум битвы становился все громче, и вскоре барон уже ясно различал лязг оружия и пронзительные вопли раненых. Лес, видел он, заканчивался у подножия холма, и сражение происходило на открытой местности чуть дальше, все еще недоступной для взора. Солдаты с обнаженными мечами бежали вспять между деревьями. Та-Коминион увидел, как здоровенный белокурый парень падает ничком наземь и из раны у него на спине хлещет кровь.

Внезапно из-за деревьев выскочил Зельда, выкрикивая команды своим людям и показывая мечом вниз по склону. Та-Коминион заорал и рванулся к нему, но в следующий миг по всему телу проползла острая, цепкая судорога, а следом за ней прокатилась стремительная и сокрушительная ледяная волна. Он наткнулся на ствол дерева и упал навзничь на обочине дороги. Тяжело перевалившись на бок, он понял, что не может встать — и никогда уже не сможет. Все заградительные шлюзы тела сокрушены, и очень скоро мощный поток раз и навсегда накроет зрение, слух и речь.

Над ним смутно замаячило лицо Зельды, залитое дождем.

— Что там творится? — спросил Та-Коминион, еле ворочая языком.

— Бекланцы, — ответил Зельда. — Там бекланцы, уступающие нам по численности, но стоящие стеной. У них выгодная позиция, и они просто перегораживают дорогу.

— Ублюдки… как они вообще здесь оказались? — прошептал Та-Коминион. — Послушайте… все должны пойти в наступление разом.

— Хорошо бы, конечно! Но там полная неразбериха… люди кидаются на врага вразнобой, даже не пытаясь построиться. Некоторые уже решили, что с них хватит, и пустились наутек, но многие еще остаются там. Меньше чем через час стемнеет, да еще этот дождь…

— Отзовите… всех назад, в лес… постройтесь боевым порядком… атакуйте снова… — прохрипел Та-Коминион, с огромным усилием выговаривая каждое слово.

Сознание у него туманилось, мутилось. Без всякого удивления он обнаружил, что Зельда исчез, а сам он опять стоит на дороге в Гельт, напротив тугинды, чьи руки связаны заскорузлым от крови ремнем. Храня молчание, женщина неподвижно смотрела мимо него, на горы, и поначалу Та-Коминион решил, что она вообще его не замечает. Но потом тугинда перевела на него скептический, оценивающий взгляд, каким смотрит расчетливая крестьянка на рынке, и приподняла брови, словно спрашивая: «Ну что, теперь ты доволен, сынок?»

— Сука! — прорычал Та-Коминион. — Придушу!

Он яростно рванул повязку на руке, и глубокая гнилая рана, уже больше двух суток отравлявшая кровь, отворилась и истекла зловонным гноем на изрытую дождем пыльную дорогу. Та-Коминион рывком вскинул голову, но тотчас уронил обратно на землю, а потом открыл глаза и выкрикнул:

— Зельда!

Но над ним склонялся не Зельда, а Кельдерек.

22. Клетка

Всю вторую половину ночи люди Балтиса медленно тащили клетку через горные леса над Тельтеарной. Наконец за тяжелыми кучевыми облаками, громоздившимися на востоке, забрезжила серая заря. Позади и внизу на много лиг простиралась чаща; сквозь верхушки древесных крон — уединенное светлое царство огромных бабочек — порывами пролетал ветер, и казалось, будто по поверхности леса прокатываются длинные пологие волны. Далеко вдали тускло, как меч, поблескивала в пасмурном свете река; выжженный северный берег смутно чернел в туманной дымке.

Медведь лежал неподвижно, точно мертвый. Глаза закрыты, сухой язык вывален, голова мелко подпрыгивает от тряски — так вибрирует каменная глыба на полу каменоломни, когда рядом с грохотом падают огромные скальные обломки. Несколько запыленных девушек со сбитыми в кровь ногами изо всех сил удерживали с двух сторон грубо сработанную клетку, чтоб не раскачивалась, а другие шли впереди, убирая с дороги булыжники, засыпая землей рытвины и ямы. Позади повозки шагал колесный мастер Сенкред, внимательно следя за колесами: когда те начинали вихлять и оси проседали, он отдавал приказ остановиться и подтягивал крепления.

Кельдерек тащил клетку вместе с остальными, но когда они наконец остановились передохнуть и девушки подложили под колеса большие камни вместо тормозных колодок, он вместе с Балтисом отошел от мужиков и вернулся к клетке, подле которой стояли Сенкред и Зильфея. Зильфея просунула руку между железными прутьями и гладила переднюю лапу медведя со страшными изогнутыми когтями, длиннее ее ладони. Прижимаясь потным лбом к прохладному металлу, она тихонько пела:

Проснись, проснись, чтоб Беклу уничтожить,

Проснись, владыка Шардик, на кора, на ро.

Внезапно охваченный дурными предчувствиями, Кельдерек уставился на громадное тело, недвижное, как труп. Косматый бок не вздымался от дыхания ни чуть-чуть; вокруг носа и ушей копошились мухи.

— Чем вы его опоили? Зелье не убило Шардика?

— Да нет, он живехонек, владыка, — улыбнулась Зильфея. — Вот, смотрите!

Она вытащила из-за пояса нож и, подавшись вперед, поднесла к ноздрям медведя. Лезвие слегка запотело, потом очистилось, снова запотело и опять очистилось. Зильфея повернулась и приложила теплое влажное лезвие плашмя к запястью Кельдерека.

— Тельтокарна — сильное зелье, владыка. Но та, которая погибла, лучше всех знала, как использовать эту траву. Шардик не умрет.

— Когда он проснется?

— Вероятно, сегодня вечером, ну или ночью. Точно сказать не могу. Для многих животных мы знаем и дозу, и время действия сонного зелья, но Шардик превосходит размерами всех известных животных, а потому нам остается только гадать.

— Он будет есть или пить, когда очнется?

Звери, приходящие в чувство после тельтокарны, всегда очень опасны. Зачастую они становятся еще свирепее и кровожаднее, чем были до дурманного сна, и тогда нападают на всех и всякого, кто встречается на пути. Я видела однажды, как олень разорвал веревку толщиной вот с этот железный прут, а потом насмерть забодал двух волов.

— Когда? — с любопытством спросил Кельдерек.

Зильфея пустилась рассказывать про Квизо и ритуалы весеннего равноденствия, но Балтис перебил:

— Если ты говоришь правду, значит стенки клетки для Шардика не преграда.

— Да и крыша недостаточно прочная, — добавил Сенкред. — Стоит медведю встать на дыбы, и она рассыплется, точно корка пирога.

— Только время зря потеряли, — проворчал Балтис, сплевывая в пыль. — В клетке он или не в клетке — все одно. Он проснется и пойдет куда захочет. Только вот что я скажу вам: сперва все мы отправимся к праотцам.

— В таком случае нам придется снова одурманить Шардика, — сказал Кельдерек.

— Но это точно убьет его, владыка, — возразила Зильфея. — Тельтокарна — яд. Такое сильное зелье нельзя использовать дважды подряд — даже дважды в течение десяти дней нельзя.

Остальные девушки хором подтвердили ее слова.

— Где тугинда? — спросила Нита. — Она с повелителем Та-Коминионом? Может, она знает, что делать?

Ничего не ответив, Кельдерек вернулся обратно к мужикам и велел двигаться дальше.

Через час идти стало легче: местность немного выровнялась и теперь дорога поднималась в гору не так круто. Насколько Кельдерек мог судить по мрачному облачному небу, было около полудня, когда они наконец вошли в Гельт. Усыпанная мусором площадь выглядела как после буйного мятежа. Город словно вымер, в воздухе висел смрадный запах гари, гнилых отбросов и нечистот. Поодаль маячил одинокий оборванный мальчишка, наблюдая за ними с безопасного расстояния.

— Воняет, что стая мерзких обезьян, — пробормотал Балтис.

— Скажи своим людям, чтоб поели и отдохнули, — распорядился Кельдерек. — А я попробую узнать, давно ли ушло войско.

Он пересек площадь и остановился, растерянным взглядом обводя хижины с закрытыми дверями и пустынные проулки. Внезапно мочку левого уха обожгло болью, как будто шершень ужалил. Кельдерек схватился за ухо, и на пальцах осталась кровь. В следующий миг он заметил, что царапнувшая его стрела торчит в дверном косяке напротив, и резко повернулся — но увидел лишь еще один безлюдный проулок, тянущийся между лачугами с плотно закрытыми дверями и оконными ставнями. Кельдерек медленно отступил на середину площади и встал там, пристально шаря глазами по безмолвным хибарам в попытке высмотреть хоть малейшее движение.

— Что стряслось? — спросил Балтис, подошедший сзади.

Кельдерек снова дотронулся до уха и показал испачканные кровью пальцы. Балтис присвистнул:

— Скверное дело. Камнями швыряются, да?

— Стрела, — ответил Кельдерек, кивая в сторону дверного косяка; Балтис снова присвистнул.

Неожиданно дверь ближайшей хижины с глухим скрипом отворилась, и на пороге показалась изможденная старуха с ребенком на руках, шатающаяся под тяжестью ноши. Когда она подошла ближе, Кельдерек с содроганием увидел, что ребенок мертв. Старуха неверной поступью приблизилась и положила ребенка наземь у ног охотника. Это была девочка лет восьми, со слипшимися от крови волосами и корками засохшей желтой слизи вокруг открытых глаз. Что-то бормоча, старуха застыла перед ним в поклоне.

— Что тебе надо, мать? — спросил Кельдерек. — Что здесь случилось?

Старуха подняла на него красные слезящиеся глаза, изъеденные дымом костров за долгую жизнь.

— Думают, никто не видит. Они думают, никто не видит, — прошептала она. — Но бог видит. Бог видит все.

— Что здесь случилось? — повторил Кельдерек, перешагивая через тело девочки и хватая старуху за тощее запястье под драным рукавом.

— Вот-вот, ты лучше у них и спроси… спроси у них, что случилось, — прошамкала старуха. — Ты их нагонишь, коли поторопишься. Они не успели уйти далеко… они ушли недавно.

Тут из-за угла появились двое парней. Они шагали плечом к плечу, глядя прямо перед собой, с напряженным и решительным видом людей, сознательно идущих навстречу опасности. Не обращая внимания на Кельдерека, они подхватили старуху под руки и потащили прочь.

— Это же чиновник из Беклы! — истошно заверещала она, пытаясь вырваться. — Чиновник из Беклы! Я говорила господину…

— Пойдем, мать, пойдем с нами, — сказал один из парней. — Нечего тебе здесь делать. Пойдем домой…

Они закрыли за собой дверь, и секунду спустя прогремел тяжелый засов.

Оставив труп девочки на земле, Кельдерек с Балтисом двинулись обратно через площадь. Мужчины выстроились кольцом вокруг девушек и тревожно озирались по сторонам.

— По-моему, нам не стоит здесь задерживаться, — сказал Сенкред. — Нас слишком мало, чтобы так рисковать.

В дальнем конце улочки, ведущей от площади, собралась толпа мужиков. Они возбужденно переговаривались и жестикулировали, некоторые из них были вооружены.

Кельдерек снял кожаный пояс, положил лук и колчан на землю и направился к толпе.

— Поосторожнее там! — крикнул Балтис ему вслед, но Кельдерек не обратил внимания.

Он остановился шагах в тридцати от мужиков, опустив по бокам руки ладонями вперед, и прокричал:

— Мы не причиним вам вреда! Мы ваши друзья!

Последовал взрыв насмешливого хохота, потом вперед выступил дюжий верзила с сивыми волосами и перебитым носом:

— Вы уже достаточно натворили. Убирайтесь подобру-поздорову, пока мы всех вас не поубивали.

Кельдерек почувствовал не столько страх, сколько отчаяние.

— Ну так давайте убейте нас, болваны несчастные! — проорал он. — Давайте попробуйте — и посмотрите, что будет!

— Ага, и чтоб ихние дружки вернулись обратно, — подал голос другой мужик. — Эй, почему бы вам не отправиться вдогонку за своим войском? Они свалили меньше часа назад.

— Я бы послушался совета, — промолвил Балтис, подходя сзади и становясь плечом к плечу с Кельдереком. — Нет смысла ждать, когда они рассвирепеют и бросятся на нас.

— Но наши люди еле живы от усталости, — раздраженно возразил охотник.

— Если мы не уберемся отсюда, сынок, они вообще живы не будут, — ответил Балтис. — Пойдем-пойдем… Я не трус, да и ребята мои не робкого десятка, но оставаться здесь совершенно ни к чему. — Потом, пока Кельдерек колебался, он крикнул мужикам: — Покажите нам дорогу, и мы уйдем!

При этих словах все они разом, точно свора бродячих псов, сделали несколько осторожных шагов по направлению к ним, а потом шумно загалдели, показывая руками на юг. Выяснив дорогу, Кельдерек прочертил ногой линию на пыльной земле и предупредил, чтобы они не вздумали зайти за нее, пока ортельгийцы не покинут город.

— Ладно, найдем путь без вашей помощи! — крикнул Балтис, берясь за один из канатов, чтобы своим примером подбодрить усталых людей.

Они медленно потащились прочь. Гельтцы глазели им вслед, наперебой восклицая и тыча пальцами в исполинского бурого зверя, неподвижно лежащего в клетке.

За городом дорога пошла под гору — да так круто, что вскоре мужчинам пришлось уже не тянуть повозку, а изо всех сил удерживать, чтоб не покатилась вниз сама собой. Выйдя на широкий ровный участок над длинным склоном, они развернули клетку и теперь взялись за канаты сзади. По крайней мере, сухая твердая земля служила надежной опорой для ног, и какое-то время они двигались гораздо быстрее, чем утром. Примерно через лигу, однако, дорога сузилась и начала петлять вдоль скалистого обрыва — здесь они спускались медленно, шаг за шагом, с трудом удерживая тяжеленную клетку на туго натянутых канатах, а Сенкред с двумя или тремя своими людьми направлял в нужную сторону передние колеса, подсовывая под них крепкие палки. На одном очень уж крутом повороте им пришлось остановиться и расширить дорогу: они дробили скалу молотами, железными прутьями и всеми прочими попавшими под руку орудиями, покуда наконец не сумели отколоть здоровенную глыбу, которую столкнули в пропасть, откуда лишь через несколько долгих секунд донесся тяжкий грохот падения. Немного погодя двое мужчин одновременно поскользнулись, и всех остальных резко дернуло вперед, да с такой силой, что они еле устояли на ногах, хором заорав от ужаса.

Еще через какое-то время Кельдерек заметил, что колеса стали вихлять сильнее и что вся клетка перекосилась и держится на основании непрочно. Он посовещался с Балтисом.

— Не стоит и пытаться исправлять, — махнул рукой кузнец. — Все равно через час-другой чертова махина рассыплется на куски от тряски. Остов повозки перемалывается между дорогой и тяжестью медведя, как зерно между жерновами. Даже тщательно сработанная колымага такого рода не выдержала бы долго, а с изготовлением этой пришлось поторопиться, как со свадьбой распутной девицы. Ну так что скажешь, парень? Мы продолжаем путь?

— У нас нет другого выбора, — ответил Кельдерек.

И действительно, несмотря на все трудности и смертельную усталость, ни один из мужчин не жаловался и не пытался усомниться в необходимости догнать войско. Но когда наконец опасные скалистые ущелья и крутые склоны остались позади и они расположились на короткий привал в месте, где дорога расширялась на подходе к редкому лесу, Кельдерек впервые позволил себе задаться вопросом, чем же закончится дело. Кроме девушек, посвященных в тайну и готовых беспрекословно выполнить любой его приказ, никто здесь не имел ни малейшего представления о лютой силе и ярости Шардика. Если медведь очнется посреди ортельгийского войска и в бешенстве вырвется из хлипкой клетки — сколько людей будет убито? И сколько, увидев гибель товарищей, придет к убеждению, что Ортельга навлекла на себя гнев и немилость Шардика? Однако, если сейчас он отошлет прочь Балтиса и остальных ради их собственной безопасности, что сам он скажет Та-Коминиону, приказавшему доставить Шардика любой ценой?

Кельдерек решил двигаться дальше, пока они не подойдут к войску совсем близко. Потом, если Шардик по-прежнему будет в бесчувствии, он отправится вперед, чтобы доложиться Та-Коминиону и получить дальнейшие распоряжения.

Сейчас самое важное — найти мужчин, у которых еще остались силы тянуть канаты. После двенадцати часов изнурительного пути иные из них едва волочили ноги. Однако, невзирая ни на что, страстная вера в великое предназначение Шардика заставляла людей брести вперед, шатаясь и спотыкаясь. Время от времени кто-то падал, откатывался в сторону, чтоб не попасть под колеса, и просил товарищей помочь ему встать. Несколько человек толкали клетку сзади, но всякий раз, когда повозка немного набирала скорость, они теряли равновесие и валились ничком на дорогу. Сенкред вырезал костыль из толстой ветки с развилкой и ковылял рядом с разваленными колесами. Они двигались не быстрее дряхлого, немощного старика, но все же двигались — так медленно оттепель ползет по долине, так медленно поднимается паводковая вода, чтобы наконец вырваться из берегов и широко разлиться по пойменным лугам. Многие просовывали руки между прутьями клетки и дотрагивались до Шардика, чтобы напитаться силой, в нем воплощенной, и от прикосновения к медведю и впрямь испытывали прилив сил.

В этот дурной сон хлынул дождь, смешиваясь с обильным потом, стекая солеными струйками по распухшим губам, обжигая натертые кровоточащие ссадины, зловеще шипя в листве, прибивая пыль к земле. Балтис поднял голову к небу, оступился и тяжело натолкнулся на Кельдерека.

— Дождь! — прохрипел он. — Дождь, приятель! Что нам теперь делать?

— Что? — промычал Кельдерек, словно пробуждаясь ото сна.

— Дождь, говорю, дождь! Что теперь с нами будет?

— Бог его знает. Надо идти вперед… просто идти вперед.

— Но… но ведь они не смогут пробиться к Бекле под дождем. Может, повернем назад, пока не поздно, — спасем нашу жизнь, а?

— Нет! — гневно выкрикнул Кельдерек. — Нет!

Балтис хмыкнул и ничего больше не сказал.

Много раз они останавливались передохнуть и столько же раз снова трогались с места. Кельдерек попытался пересчитать людей, которых становилось все меньше и меньше, но сбился со счета и от дальнейших попыток отказался. Из девушек пропали Нита, Муни и еще две-три. Оставшиеся по-прежнему плелись рядом с клеткой, с головы до пят забрызганные грязью, летящей из-под колес. Дневной свет угасал. Меньше чем через час стемнеет, а войска и близко не видно. Кельдерек с отчаянием осознал, что его измученному одинокому отряду придется ночевать без костра в этих диких предгорьях. Ему не удержать людей в повиновении. К утру все они — мокрые до нитки, хворые, истерзанные страхом — просто откажутся выполнять приказы. И к утру, если Зильфея права, Шардик проснется.

К нему опять подошел Балтис.

— Плохи наши дела, парень, — процедил он сквозь зубы. — Скоро стемнеет, и нам придется остановиться. Ну и что потом? Лучше нам с тобой вдвоем пойти вперед — разыскать молодого барона и попросить, чтоб прислал подмогу. Но по моему разумению, если он хочет остаться в живых, ему следует сейчас же поворотить обратно. Ты же знаешь, что такое дожди. Через два дня здесь и крыса шагу не пройдет, не говоря уже о людях…

— Тихо! — перебил Кельдерек. — Что там за шум такой?

Дорога перед ними, круто изгибаясь, спускалась по длинному склону, густо поросшему деревьями. Мужчины на канатах остановились, двое бессильно плюхнулись в грязь. Поначалу они не слышали ничего, кроме ровного шороха дождя в листве. Потом Кельдерек снова различил шум: приглушенный расстоянием крик, резкий и короткий, как вспышка искр, крик множества голосов, беспорядочных и разнобойных, как волны ряби на поверхности озерца. Он медленно обвел глазами мужчин. Все напряженно смотрели на него в ожидании, подтвердит ли он догадку, пришедшую в голову всем одновременно.

— Войско! — воскликнул Кельдерек.

— Ага, но чего они орут-то? — спросил Балтис. — Сдается мне, там что-то неладно.

Подбежавшая Шельдра схватила Кельдерека за руку.

— Владыка! — прокричала она, указывая назад. — Гляньте! Шардик просыпается!

Кельдерек повернулся к клетке. Медведь, все еще с закрытыми глазами, лежал на расшатанном дощатом полу в неестественной скрюченной позе, какую могло бы принять нелепое гигантское насекомое: спина круто выгнута, лапы подвернуты под тело. Дышал зверь затрудненно и прерывисто; в уголках пасти пузырилась пена. Через несколько секунд он беспокойно пошевелился и неуверенным, шарящим движением поднес лапу к рылу. Громадная голова на миг приподнялась, беззвучно оскалив клыки, и снова тяжело упала на пол клетки.

— Он что, сейчас очнется… прямо сейчас? — спросил Кельдерек, невольно отшатываясь, когда медведь снова пошевелился.

— Не сию минуту, владыка, — ответила Шельдра. — Но скоро — в течение часа.

Медведь грузно перекатился на бок. Железные прутья клетки задребезжали, точно высыпанные на стол гвозди, и колеса с одной стороны затрещали и вывернулись наружу под сокрушительной тяжестью исполинского тела. Шум сражения теперь слышался отчетливо, и сквозь вопли ортельгийцев до них долетали мерные, слаженные крики: «Бек-ла! Бек-ла!» — мощные и короткие, как удары тарана.

— Вперед! — проорал Кельдерек, едва себя помня. — Вперед! Шардика в бой! Становитесь позади клетки — и бегом вниз!

Мужчины с лихорадочной поспешностью перевязали мокрые канаты к разболтанным задним прутьям, потом толкнули клетку вниз по склону и придержали, едва та начала набирать скорость. Уже через минуту Кельдерек понял, что сражение происходит ближе, чем он предполагал. Похоже, в битве участвовало все войско: крики, топот и звон оружия доносились и справа и слева. Он пробежал немного вперед, но так ничего и не разглядел в сумерках за густыми деревьями. Внезапно из-за поворота дороги навстречу ему вылетели пять-шесть солдат и помчались вверх по склону, оглядываясь через плечо; только двое из них были вооружены. Рыжеволосого костлявого парня, несшегося впереди, Кельдерек узнал и крепко схватил за плечо. Парень завопил от боли, выругался и неловко ткнул в него кулаком. Кельдерек отпустил его и вытер испачканную в крови руку о штаны.

— Нумис! Что случилось?

— Все кончено — вот что случилось! Там внизу вся чертова бекланская армия — тысячи их! Спасайтесь, пока не поздно!

Кельдерек взял Нумиса за горло:

— Где повелитель Та-Коминион, черт подери! Где?

Слуга указал вниз:

— Там… валяется посреди дороги. При последнем издыхании! — Он вывернулся из хватки и опрометью пустился прочь.

Клетка, катившая вниз с холма, уже почти нагнала Кельдерека.

— Погодите! — крикнул он Балтису. — Остановите повозку и ждите здесь, пока я не вернусь!

— Не получится! — проорал Балтис. — Спуск слишком крутой!

— Так заклиньте колеса! — уже на бегу выпалил Кельдерек. — Здесь рядом Та-Коминион…

— Слишком крутой спуск, говорю тебе! Слишком крутой!

Спустя считаные секунды Кельдерек разглядел между деревьями открытый каменистый склон, по которому бежали вниз беспорядочные толпы отступающих ортельгийцев. Из отдаления доносились слаженные крики неприятеля, мерные, как барабанный бой. Уже через несколько десятков шагов Кельдерек увидел впереди Та-Коминиона, лежащего навзничь поперек дороги. Потоками дождевой воды, стекающими с холма, к недвижному телу, точно к бревну, прибивало палые листья, прутья и прочий мусор. Рядом с бароном, растирая ему руки, стоял на коленях высокий седой мужик — стрелодел Кавас. Внезапно Та-Коминион провопил несколько бессвязных слов и яростно рванул повязку на локте. Когда Кельдерек подбежал и склонился над ним, в ноздри ударил тошнотворный гангренозный запах.

— Зельда! — выкрикнул Та-Коминион.

Его мертвенно-бледное лицо, искаженное судорогой, походило на обтянутый кожей череп, а оттого что в глазах еще теплилась жизнь, оно казалось только страшнее. Та-Коминион уставился на Кельдерека, но ничего больше не сказал.

— Мой повелитель, ваш приказ выполнен, — доложил охотник. — Владыка Шардик здесь.

Та-Коминион издал невнятный звук, подобный раздраженному шиканью матери на капризного ребенка, подобный шороху дождя в листве. В первый момент Кельдереку показалось, будто барон зашипел, приказывая замолчать.

— Ш-ш-ш!.. Ш-ш-шардик!..

— Шардик здесь, мой повелитель.

Неожиданно под темными сводами деревьев прокатился хриплый рев, перекрывший даже шум битвы. Потом послышался лязг и скрежет железа, резкий треск ломающихся досок, панические вопли людей и глухие звуки волочения. «Да отпустите ее, болваны!» — проорал голос Балтиса. А миг спустя снова раздался оглушительный рык, полный дикой, свирепой злобы. Кельдерек вскочил на ноги. Клетка стремительно катила вниз по дороге, раскачиваясь и подпрыгивая; грубо сплоченные дощатые колеса месили грязь, оставляя глубокие колеи, и громыхали, наскакивая на камни. Крыша развалилась, и металлические прутья торчали в разные стороны — одни волочились по земле, другие метались в воздухе, точно гигантские цепы. Шардик стоял на дыбах среди груды расколотых в щепы досок; по плечу у него стекала кровь, из пасти летели хлопья пены. Передними лапами он бил по железным прутьям со страшной силой, с какой не били и самые тяжелые молоты Балтиса. Обломок толстого кола, острием воткнувшийся глубоко в шею, покачивался вверх-вниз в ране, и медведь ревел от боли и ярости. Косматая голова с налитыми кровью глазами и вспененной пастью крушила нижние ветви деревьев, нависающие над дорогой, по которой Шардик несся к месту сражения, подобный грозному апокалиптическому зверю. Кельдерек едва успел отпрыгнуть на обочину; раскисшая от дождя почва просела под ним, и он рухнул навзничь в слякоть. Полуразрушенная клетка прогрохотала мимо, глубоко взрыв землю в том самом месте, где пару секунд назад он стоял на коленях, и три колеса толщиной с мужскую руку переехали тело Та-Коминиона, перемалывая в кровавое месиво плоть и кости. Еще какое-то время повозка неслась вниз, рассекая толпы бегущих вспять ортельгийцев, точно колесница демона, но на повороте врезалась в дерево, высоко подпрыгнула и рассыпалась на куски. Несколько мгновений Шардик, опрокинутый на спину, молотил лапами в поисках опоры, а потом перевалился на бок, неуклюже встал и — с торчащим в шее обломком кола — ринулся через лес вперед, на поле боя.

23. Сражение в Предгорье

Гел-Этлин посмотрел сквозь сумеречный дождь в одну и другую сторону. Строй нигде не сломался. Уже почти полтора часа бекланские отряды просто стояли на своих позициях, отражая яростные, но разрозненные атаки ортельгийцев. В ходе первой атаки, в которую с фанатичной отвагой без колебаний бросилось не более двух-трех сотен человек, Гел-Этлин с облегчением заключил, что имеет дело с незначительными силами противника. Однако, когда ортельгийцы, продолжавшие валом валить из леса, начали с шумом и толкотней выстраиваться в неровную, но грозную боевую линию, которая постепенно растягивалась налево и направо, покуда почти не сравнялась в длине с оборонительным порядком бекланцев, — тогда Гел-Этлин понял, что молодой гельтец говорил чистую правду. Перед ними было целое вооруженное племя, слишком многочисленное на его вкус. Одна атака за другой разбивалась о незыблемую стену бекланских солдат, и вскоре склон усеивали убитые ортельгийцы и вопящие, ползущие прочь раненые. Спустя непродолжительное тревожное время стало ясно, что у неприятеля, захваченного врасплох, как Гел-Этлин и рассчитывал, нет единого командования, — они кидались в наступление отдельными беспорядочными ватагами, каждая со своим вожаком, следуя несогласованным приказам баронов. Гел-Этлин несколько успокоился: хотя вражеское войско раза в полтора превосходит по численности бекланцев, оно не сумеет взять верх над ними, покуда действует столь бестолково и неслаженно. Нужно просто держать оборону и ждать. Такая тактика, с учетом всех обстоятельств, остается наилучшей. У него сейчас только половина армии, причем половина слабейшая; солдаты, утомленные последним многодневным переходом по жаре, совсем выдохлись сегодня утром, когда пробивались сквозь пылевую бурю, а склон перед ними с каждой минутой становится все более слякотным и скользким. Пока ортельгийцы предпринимают разрозненные точечные атаки по всей длине оборонительной линии, бекланским подразделениям, не попадающим под удар, ничего не стоит быстро перемещаться к месту нападения и помогать товарищам отбивать врага. С наступлением темноты — а стемнеет уже скоро — атаки, вероятнее всего, прекратятся, но его последующие действия будут зависеть от того, в каком состоянии находится каждая из сторон. Разумнее всего, конечно, увести армию обратно на равнину. Вряд ли это неорганизованное полчище сможет последовать за ними или хотя бы просто продолжить сражение теперь, когда зарядили дожди. Съестные припасы у ортельгийцев наверняка на исходе, а у него еще осталось какой-никакой провизии на два дня, и он, в отличие от неприятеля, сможет пополнить запасы продовольствия, если отступит на свою территорию.

Твердо стоять в обороне до темноты, подумал Гел-Этлин, — вот наша задача. Совершенно ни к чему идти в наступление, рискуя сломать строй. А потом мы уйдем и предоставим дождю закончить дело. Наблюдая за вражескими солдатами, которые под командованием смуглого чернобородого барона с золотым браслетом на плече перестраивались среди деревьев внизу для очередной атаки, Гел-Этлин еще раз хорошенько обдумал принятое решение и не нашел доводов против — а если он не нашел, то и начальство в Бекле, скорее всего, не найдет. Не стоит подвергать опасности половину армии, бросаясь в наступление без особой необходимости или дольше нужного задерживаясь в Предгорье под дождем. Командующий должен действовать трезво и взвешенно: никакой безрассудной удали.

И все же… мысли Гел-Этлина потекли в другом направлении. Когда они вернутся в Беклу, Сантиль-ке-Эркетлис, этот отъявленный лицемер, наверняка сочувственно улыбнется: мол, он хорошо понимает, почему Гел-Этлину пришлось отступить, так и не разбив вражеского войска, — а потом непременно укажет, каким образом было можно и нужно уничтожить противника. «Да какой из тебя главнокомандующий, Гел-Этлин? — добродушно спросил Сантиль-ке-Эркетлис однажды, когда они вместе возвращались с попойки. — Дружище, ты же точь-в-точь убогая старушонка на рынке: „Ой, я ведь, пожалуй, могла бы сбить цену еще на мельд… или если бы сразу подошла вон к тому торговцу за углом, у него, не иначе, дешевле…“ Хорошая армия всегда нападает как большие кошки: стремительно и наверняка. Это как работа колесного мастера: просто в какой-то момент ты говоришь: „Все, в точку“. Генерал, неспособный ухватить этот момент и воспользоваться им, не заслуживает победы». Сантиль-ке-Эркетлис, одержавший победу в десятках сражений и самолично ставивший условия по завершении Войны за отмену рабства, мог позволить себе быть великодушным и участливым. «Ну и что же нужно, чтоб ухватить этот момент?» — заплетающимся языком спросил Гел-Этлин, в то время как оба они ухватились за нечто совершенно иное — за стену, в которую вдруг уперлись. «Да просто не задумываться о возможных плохих последствиях», — беззаботно ответил Сантиль-ке-Эркетлис.

Ортельгийцы пошли в очередную атаку, на сей раз нацеленную прямо на центр позиции. Солдаты тонильданского контингента — это сборище оборванцев — сломали строй, охваченные нервным возбуждением, и нерешительно двинулись вниз по склону навстречу противнику. Гел-Этлин выскочил вперед с криком «Стоять на месте! На месте стоять, тонильданцы!». Уж что-то, а команды отдавать он умел: его мощный голос расколол общий гул, как молот раскалывает кремень. Тонильданцы неохотно отступили и снова построились под дождем. Через несколько секунд ортельгийцы с разбегу ударили в центр оборонительной линии, точно таран в крепостную стену. Зазвенели мечи, и люди порывисто задвигались взад-вперед, задыхаясь и хватая ртом воздух, словно пловцы в бурной воде. Раздался вопль, и какой-то солдат шатко выбрел из строя, схватившись за живот, повалился ничком в грязь и судорожно задергался, похожий на рыбину с перебитым хребтом, выброшенную на берег умирать. «Стоять на месте, тонильданцы!» — снова проорал Гел-Этлин. Рыжеволосый костлявый ортельгиец проскочил в образовавшуюся в строю брешь и неуверенно пробежал несколько шагов, озираясь вокруг и размахивая мечом. Один из офицеров бросился на него, пытаясь нанести колющий удар в грудь, но парень отпрянул в сторону, и лезвие полоснуло по локтю. Ортельгиец завопил от боли и, круто развернувшись, ринулся прочь.

Гел-Этлин, сопровождаемый знаменосцем, трубачом и слугой, побежал позади линии войска в сторону левого фланга. Удалившись от места атаки на порядочное расстояние, он протолкнулся сквозь переднюю шеренгу дильгайских наемников и стал наблюдать за боем, происходившим справа от него. Шум сражения заглушал все прочие звуки — рокот дождя, голоса мужчин рядом, крики неприятельских солдат в лесу внизу. Ортельгийцы, теперь научившиеся защищать свои фланги — или нашедшие наконец достаточно разумного командира, — прорвали строй тонильданцев клином шириной шагов пятьдесят. Они дрались все с той же слепой яростью, не щадя своей жизни. Истоптанный в грязную кашу участок склона, занятый противником, был усеян мертвыми телами. Потери бекланцев, ясно видел Гел-Этлин, тоже быстро росли. Среди убитых он узнал нескольких своих солдат, в том числе сына одного из арендаторов Каппараха — славного паренька, который прошлой зимой в Икете служил посыльным между ним и его возлюбленной. События приняли опасный оборот: атаку нужно немедленно остановить и отбить, пока не подоспело подкрепление. Гел-Этлин повернулся и быстро направился к ближайшему командиру в строю — Крит-Лиссу, замкнутому и молчаливому капитану дильгайских наемников. Крит-Лисс, хотя и далеко не трус, всегда был не самым удобным подчиненным, ибо внезапно переставал понимать даже самый простой бекланский всякий раз, когда приказы его не устраивали. Он выслушал Гел-Этлина, прокричавшего ему чуть не в самое ухо распоряжение отойти назад, переместиться к центру обороны и контратаковать ортельгийцев, а потом проорал в ответ:

— Да, да! Плохие там дела — без нас не обойтись, верно?

Трое или четверо чернокудрых молодых баронов, стоявших рядом, с ухмылкой переглянулись, выбили ладонями часть воды из своих перепачканных ярких камзолов и отправились строить людей. Когда дильгайцы отступили с позиции, Гел-Этлин замахал руками, пытаясь привлечь внимание Шельтнекана, командира ближайшего слева отряда, чтобы отдать приказ подтянуться и закрыть образовавшуюся брешь. В густеющих сумерках Шельтнекан не замечал знаков, и Гел-Этлин отправил к нему слугу, а уже секундой позже подумал: «Сантиль-ке-Эркетлис наверняка послал бы дильгайцев вперед, чтобы они ударили по неприятелю с тыла и отрезали путь к отступлению». Да, но если у дильгайцев не хватит сил для такой задачи, ортельгийцы просто разобьют отряд наголову и благополучно отойдут обратно к лесу. Нет, так рисковать нельзя.

Молодой Шельтнекан и его солдаты шагали к нему, низко опустив головы, чтобы дождь не хлестал в лицо. Гел-Этлин плотно провел обеими ладонями по груди, отжимая воду из одежды, и двинулся навстречу.

— Может, все-таки сломать строй и пойти в атаку, господин? — спросил Шельтнекан, не дав своему командиру открыть рот. — Моим ребятам страшно надоело стоять в обороне против кучки блохастых дикарей. Один решительный натиск — и они бросятся врассыпную.

— Ни в коем случае! — отрезал Гел-Этлин. — Откуда нам знать, какие вспомогательные силы у них там в лесу? Наши люди и пришли-то сюда еле живые от усталости, а стоит только сломать строй, и они станут легкой добычей для противника. Нам ничего не остается, как держать оборону. Мы перекрываем единственный путь на равнину, и они сами отступят, когда поймут, что наши позиции не прорвать.

— Как скажете, господин, — ответил Шельтнекан. — Просто парням совсем уже невмоготу торчать тут, когда мы уже давно могли бы гнать этих ублюдков по горам, точно паршивых коз.

— Ну и где же ваш медведь? — выкрикнул один из солдат.

То были первые слова недавно сочиненного стишка, и пятьдесят голосов дружно подхватили:

— Нам бы только углядеть!

— Мы б его поймали… — продолжал заводила.

— И бока намяли!

— Настроение у них по-прежнему отличное, сами видите, господин, — сказал Шельтнекан, — но все равно эти речные лягушки убили сегодня пару-другую наших товарищей, и мои ребята здорово расстроятся, если не получат разрешения пустить кровь ублюдкам.

— Я сказал, стоять в обороне! — рявкнул Гел-Этлин. — Эй, ты, живо в строй! — проорал он шуту, изображавшему медведя. — Выровнять переднюю шеренгу — на длину меча друг от друга!

— Ну да, стой тут и мерзни к чертовой матери, — проворчал кто-то.

Гел-Этлин стремительно прошагал назад за линию войска, чувствуя, как мокрая одежда липнет к телу. Сумерки сгущались, и несколько мгновений он напряженно шарил взглядом, прежде чем заметил Крит-Лисса и бегом бросился к нему. Уже в следующую минуту дильгайцы пошли в наступление. Слаженный, ритмичный крик «Бек-ла! Бек-ла!», подхваченный сотнями голосов, загремел по всей цепи бекланских отрядов, прерываясь лишь в середине, где дильгайцы сошлись в схватке с ортельгийцами. Было ясно, что ортельгийцы готовы заплатить любую цену, лишь бы удержать брешь, пробитую в строю неприятеля. Трижды они отражали атаку наемников, стоя стеной над телами павших товарищей и испуская яростные вопли. Многие размахивали мечами и щитами, забранными у убитых солдат сильно поредевшего тонильданского полка, и каждый ортельгиец, поражая противника, быстро наклонялся и хватал чужеземное оружие, с уверенностью полагая, что оно лучше его собственного, хотя и выковано из того же самого гельтского железа.

Неожиданно на правый фланг ортельгийцев обрушилась еще одна бекланская атака, и вновь мерный, мощный крик «Бек-ла! Бек-ла!» поднялся к небу, перекрывая шум сражения. Гел-Этлин, только было собравшийся отдать Крит-Лиссу приказ об очередном наступлении, напряженно вгляделся в сумрак, пытаясь понять, что там происходит. Внезапно кто-то дернул его за рукав. Повернувшись, он увидел Шельтнекана.

— Там мои ребята атакуют, господин, — доложил офицер.

— В нарушение приказа?! — гневно проорал Гел-Этлин. — Как это понимать? Сейчас же возвращайтесь!

— Насколько я могу судить, дикари вот-вот обратятся в бегство, господин, — сказал Шельтнекан. — Теперь-то вы разрешите нам пуститься в преследование?

— Даже не вздумайте! — отрезал Гел-Этлин.

— Господин, если мы позволим ортельгийцам отступить хотя бы в слабом подобии порядка, что мы скажем по возвращении в Беклу? Мы же никогда не отмоемся от позора. Их нужно разгромить наголову — истребить полностью. И теперь самое время сделать это, иначе они уйдут под покровом темноты.

Атака, предпринятая по приказу Шельтнекана, смяла правый фланг ортельгийцев, и они уже бежали вспять. Солдаты Крит-Лисса устремились за ними следом, на ходу добивая вражеских раненых. Через несколько минут оборонительная линия бекланцев была восстановлена, и Гел-Этлин, напрягая взор, различал ближе к левому флангу брешь в строю — там, откуда ушел отряд Шельтнекана. Нельзя отрицать, что инициатива молодого командира оказалась успешной. Нельзя отрицать также, что доводы, им приведенные, звучат весьма убедительно: столичное начальство, скорее всего, останется недовольным, если неприятельское войско, нанесшее бекланской армии огромные потери, спасется бегством. С другой стороны, полностью разбив ортельгийцев, Гел-Этлин упрочит свою репутацию и избежит возможной критики со стороны Сантиль-ке-Эркетлиса.

Бекланские офицеры, подчиняясь приказу, остановили своих людей на первоначальном оборонительном рубеже и не стали преследовать ортельгийцев, которые бежали вниз по склону, кто поддерживая раненых, кто таща с собой трофейное оружие. Внезапно с земли рядом с ним донесся слабый голос. Опустив глаза, Гел-Этлин увидел знакомого паренька, сына арендатора с Каппараховой фермы под Икетом. Приподнявшись на локте, тот пытался заткнуть плащом зияющую рану на шее и плече.

— Давайте, господин, не медлите! — прохрипел мальчик. — Добейте их! А я завтра отправлюсь в Икет с письмом, как в старые добрые времена, правда? Благослови господь вашу даму, она даст мне целый кошель золота!

Он повалился лицом в землю, и двое солдат Шельтнекана оттащили его назад за линию войска. Приняв решение, Гел-Этлин повернулся к трубачу.

— Ладно, негоже тебе стоять здесь без дела, Волк! — промолвил он, обращаясь к мужчине по прозвищу. — Сломать строй! Начать общее преследование! А ты, Волк, труби погромче, чтобы все слышали!

Едва зазвучала труба, все бекланские отряды разом бросились вниз по склону; фланговые подразделения широко рассыпались, устремляясь к дороге. Каждый солдат надеялся опередить товарищей и первым захватить любую добычу, какая найдется. Вот ради чего они шагали сквозь пыльный ветер равнины, противостояли атакам и послушно мерзли под дождем. Разумеется, взять у этих дикарей особо нечего, разве только блох да вшей, но за пару рабов в Бекле можно выручить хорошие деньги, ну и всегда остается неплохой шанс захватить барона с золотыми украшениями или даже женщину из обоза.

Гел-Этлин тоже бежал в первых рядах, между знаменосцем и Шельтнеканом. Достигнув подножия склона, среди деревьев впереди он разглядел ортельгийцев, выстраивающихся в боевой порядок. Они явно решили сражаться до последнего. Впервые за все время Гел-Этлин обнажил меч. Возможно, придется нанести пару-другую ударов, прежде чем с делом будет покончено.

Вдруг где-то неподалеку, в лесу, раздался скрипучий грохот, который стал быстро приближаться, превращаясь в треск древесины и лязг железа. А миг спустя из-за деревьев донесся дикий рев, заглушающий все прочие звуки, подобный реву громадного зверя, охваченного болью. Потом завеса ветвей перед ним разорвалась, и Гел-Этлин встал как вкопанный, напрочь утратив способность ощущать что-либо, кроме панического страха. Естественный порядок вещей, знакомый и понятный; пять чувств, определяющих картину мира; бездумная человеческая уверенность в возможности одних событий и решительной невозможности других, лежащая в основе всякой рациональной действительности, — все улетучилось в мгновение ока. Если бы из-за деревьев выступил скелет в истлевших лохмотьях, не видимый никому, кроме него, и направился к нему, болтая головой и скаля зубы, Гел-Этлин не впал бы в такое ошеломление, не испытал бы такого всепоглощающего ужаса. Всего в нескольких шагах перед ним стоял на дыбах исполинский зверь в два с половиной человеческих роста, явно не из числа земных тварей. Он походил на медведя, но на медведя, сотворенного в аду и призванного одним своим присутствием мучить грешников, осужденных на вечные страдания. Уши плотно прижаты к голове, как у разъяренной кошки, глаза мерцают красным огнем в полумраке, коричневато-желтая пена густо пузырится между клыков, подобных дильгайским кинжалам. Из шеи у него торчал толстенный окровавленный кол, при виде которого Гел-Этлин окончательно обезумел от страха, уверившись в неземной природе чудовища. Окровавлены были и когти передней лапы, вскинутой вверх, словно в жутком приветствии Смерти. Налитые кровью глаза — глаза бешеного зверя, обитающего в мире жестокости и боли, — вперились в Гел-Этлина с почти осмысленным выражением, свидетельствующим о сосредоточенности на одной-единственной цели. Встретив этот пристальный взгляд, Гел-Этлин выронил меч, а в следующий миг зверь нанес страшный удар, раздробивший ему череп и вогнавший голову глубоко в плечи.

Еще мгновение спустя на тело Гел-Этлина рухнул труп Шельтнекана с развороченной грудной клеткой, сплющенной в лепешку, как раздавленный барабан. Крит-Лисс, поскользнувшись на мокром склоне, сделал единственный выпад мечом и отлетел в сторону с разорванным горлом, из которого фонтаном била кровь. Колющий удар клинком привел медведя в лютую, кровожадную ярость, и бекланцы с истошными криками бросились врассыпную, когда он, взрывая когтями землю, двинулся вверх по склону, готовый растерзать в клочья всякого, кто попадется на пути. Люди на флангах, остановившиеся и заоравшие, мол, что там происходит, едва не обделались со страху при известии, что на поле боя действительно появился бог-медведь, более ужасный, чем любое порождение лихорадочного бреда и кошмара, и умышленно убил генерала и двух командиров, опознав в них бекланских военачальников.

Над колыхающимся строем ортельгийского войска взмыл торжествующий рев. Кельдерек, еле стоящий на ногах от усталости, первым выступил из-за деревьев с криком «Шардик! Шардик Сила Божья!». А потом с дружными воплями «Шардик! Шардик!», которые стали последним звуком, услышанным Та-Коминионом в этой жизни, ортельгийцы хлынули вверх по склону и мощным ударом прорвали сломанный строй бекланцев. Через несколько минут Кельдерек, Балтис и два десятка солдат достигли входа в ущелье за хребтом и заняли там позицию, чтобы преградить неприятелю путь к отступлению. Шардика, исчезнувшего в вечерней тьме, нигде не было видно и слышно.

Спустя полчаса, когда ночь положила конец кровопролитию, сопротивление бекланцев было полностью подавлено. Ортельгийцы, следуя примеру свирепого зверя, спасшего их от поражения, никому не дали пощады: они перебили всех до единого вражеских солдат и, забрав у них мечи, щиты и доспехи, превратились в хорошо снаряженное войско — самое грозное из всех, что когда-либо спускались с гор на Бекланскую равнину.

Под мглистой луной закурился белый дым костров, разожженных победителями, чтобы приготовить ужин из продуктов, добытых у неприятеля. Но еще до полуночи войско, построенное Зельдой и Кельдереком с такой поспешностью, что они даже не успели похоронить своих мертвецов, продолжило путь к Бекле, дабы опередить известие о своей победе и полном истреблении армии Гел-Этлина.

Двумя днями позже, потеряв треть состава в ходе мучительного ускоренного марша, ортельгийцы подошли по мощеной дороге к стенам Беклы; за четыре часа, ценою пятисот жизней, выбили тараном резные золоченые Тамарриковые ворота — уникальный шедевр, созданный мастером Флейтилем век назад; разгромили гарнизон и ополчение, героически сражавшиеся под командованием больного Сантиль-ке-Эркетлиса, заняли город и тотчас же принялись укреплять оборону на случай, если с окончанием дождей будет предпринята контратака.

Так, в ходе одной из самых удивительных и непредсказуемых военных кампаний в истории, пала Бекла, столица великой империи площадью две с половиной тысячи квадратных лиг, состоящей из провинций. Наиболее удаленные от столичного города провинции откололись и стали враждовать с новыми правителями. Ближайшие же к нему, опасаясь грабежей и кровопролития, сразу отдались под покровительство ортельгийцев: их генералов Зельды и Гед-ла-Дана и их таинственного короля-жреца Кельдерека по прозвищу Крендрик, то есть Божье Око.

ЧАСТЬ III. Бекла

24. Эллерот

О Бекла, овеянный легендами город, укрытый в глубине веков, как Тиуанако за твердыней Андов, как Петра среди Эдомских гор, как Атлантида под толщей океана! Город загадок и секретов, погруженный в религиозную тайну глубже, чем Элевсин Хлебородный, чем каменные гиганты острова Пасхи или Кереитское царство пресвитера Иоанна. Полуразрушенные серые стены, по чьим дозорным путям гуляют лишь облака, в чьих проломах гудит ветер, точно Краковский трубач или колосс Мемнона в пустыне; отраженные в прудах и каналах звезды; благоухающие сады цветов — все обратилось в подобие слов, услышанных в чудесном сне, который не вспомнить, как ни старайся. Самая история Беклы лежит погребенная под землей, по сей день неизведанная: монеты, четки и игральные доски, улица под улицей, черепки под черепками, очаг под очагом, прах под прахом. Давно раскопаны Троя и Микены, вырублены джунгли в Зимбабве, исследованы и нанесены на карты бессчетные мили диких степей вокруг Урумчи и Улан-Батора. Но кто рассеет лунный мрак, окутывающий Беклу, или раздвинет завесу тьмы, дабы выглянуть из глубин более пустынных и далеких, чем океанские бездны, где в черном безмолвии плавают бассогигас и этуза? Лишь изредка в древних преданиях мы находим обрывочные, смутные сведения о могущественной столице, принесенные из незапамятного прошлого потоком Времени подобно тому, как несколько веков назад атлантические течения принесли из Америки к берегам Испании и Португалии обломки резного дерева; или видим летучие образы великого города во снах — с палуб вечного и неизменного флота богов, что плавает по ночам, доставляя своих безгласных пассажиров в те же самые запредельные области, кои в свое время посещали жена Пилата, Иосиф Прекрасный и мудрая Пенелопа Итакская со своими двадцатью гусями.

На юге городская стена поднималась по склону горы Крэндор и дугой в две лиги длиной огибала вершину с крепостью, расположенной на отвесном срезе огромной каменоломни. Головокружительная лестница восходила по срезу скалы на высоту шестидесяти локтей и исчезала в тоннеле, что тянулся вверх сквозь каменную толщу и приводил в громадный полутемный подвал, где хранилось зерно. Единственным другим входом в крепость были так называемые Красные ворота в южной стене — низкая арка, через которую протекал железистый ручей, ниже по отлогому южному склону Крэндора образовывавший цепь водопадов под названием Белые Девы. В давние времена люди расширили и углубили русло перед Красными воротами, но оставили в нем узкую и извилистую скальную дорожку, пролегающую на глубине полутора локтей. Все, кто знал хитрые изгибы подводной тропы, могли спокойно перейти бродом рукотворный пруд и — коли пустят — подняться в крепость по лестнице, известной как Жерло.

Однако взор человека, впервые оказавшегося в Бекле, привлекала прежде всего не гора Крэндор, а Леопардовый холм под ней, с террасированными склонами, засаженными виноградом, цветами и цитрусовым тендрионом. На гребне холма, в окружении пышных садов, возвышался Дворец Баронов, чьи стройные круглые башни, слегка сужающиеся кверху, блестели в свете, лившемся с розовых мраморных балконов. Башен насчитывалось ровно двадцать, по восемь на длинных сторонах здания, по четыре на коротких; и столь ровно, столь гладко были выложены их круглые стены, что под отвесными лучами солнца ни единый камень не отбрасывал ни тончайшей полоски тени на соседний снизу, и темнели на них лишь оконные проемы в форме замочных скважин, освещавшие винтовые лестницы внутри. Высоко над землей, вровень с макушками могучих деревьев, каждую башню опоясывал балкон, издали похожий на капитель колонны и достаточно широкий, чтобы два человека могли свободно прогуливаться по нему плечом к плечу. Все мраморные балконные парапеты имели одинаковую высоту и строение, но вот вырезанные на них барельефы с леопардами, лилиями, птицами или рыбами ни разу не повторялись, так что нередко какой-нибудь вельможа говорил своему приятелю: «Сегодня я выпью с тобой на Брамбовой башне» — или предлагал даме своего сердца: «Давайте встретимся вечером на Трепсисовой башне и полюбуемся закатом перед ужином». Над этими великолепными «вороньими гнездами» поднимались изящные ажурные шпили — красные, синие и зеленые — с медными колоколами, звучащими наподобие гонгов. Когда начинали звонить все колокола разом, по четыре на каждую ноту, их переливчатые металлические голоса смешивались с собственным эхом, отраженным от крутых склонов Крэндора, наслаивались друга на друга и широко разносились над городом, оповещая жителей о начале праздника, гулянья или иного общественного торжества, — и люди весело смеялись оттого, что звуки бесконечно множились, смущая слух, подобно тому как бесконечно множатся, смущая зрение, отражения в зеркалах, поставленных одно против другого.

Стены самого дворца отступали от подножия башен на несколько шагов. Однако — и ах, как красиво это смотрелось! — под самой кровлей часть стены за каждой башней косо выступала вперед, подпертая массивными консолями, и обхватывала ее широким кольцом так, что все они со своими острыми навершиями выглядели гигантскими вертикальными копьями, пронизывающими стены и поддерживающими крышу огромного шатра. На мраморных парапетах были рельефно вырезаны округлые листья и бутоны лилии и лотоса, похожие на языки пламени, а к ним мастера-камнерезы добавили там и сям изображения насекомых, травянистых лиан и капель росы — все во много раз больше натуральной величины. Жесткий свет полуденного солнца не придавал красоты этим искусным орнаментам, скорее подчеркивал выразительность затененного северного фасада, который возвышался над оживленными улицами, торжественно-суровый, как судья в судебном заседании. Но вечером, когда жара спадала и резкие тени размывались, косые красные лучи смягчали очертания стен, башен и являли взору все великолепие затейливой каменной резьбы — так что в закатную пору дворец походил на изнеженную красавицу, убравшую себя цветами и драгоценностями в предвкушении радостной встречи или долгожданного возвращения в родной дом. А на утренней заре, когда гонги двух городских водяных часов ударяли один за другим, возвещая о наступлении нового дня, дворец опять принимал иной облик и походил на тихое озеро, полное полураскрытых кувшинок, среди которых кружат стрекозы и стремительно носятся ласточки, зачерпывая клювом воду.

Над новым каменным карьером, немного поодаль от Леопардового холма, стоял Королевский дом: прямоугольное здание с огромным залом посередине и коридорами с рядами комнат по периметру — в прошлом оно служило казармой, но сейчас предназначалось для других целей и для другого обитателя. Рядом, к северу от кипарисовых садов и озера Крюк, находилось многочисленное скопление каменных зданий, напоминавших дома на Квизо, но более крупных. В иных из них жили высокопоставленные ортельгийцы, другие отводились для заложников или делегаций из разных провинций, прибывавших с петициями к королю или генералам чуть не каждый день в это тревожное время, когда империя вела войну за спорные приграничные территории. Обнесенная каменной оградой дорога вела за кипарисовые сады к Павлиньим воротам, единственному проходу в крепостной стене, отделяющей нижний город от верхнего.

Бекла в период правления ортельгийцев

Нижний город — собственно город, со своими мощеными улицами и пыльными переулками, днем заполоненный шумом и всевозможными, часто неприятными, запахами, а ночью озаренный луной и напоенный жасминовым ароматом; со своими калеками и попрошайками, с разной живностью и всяким товаром, с повсеместными следами боев и грабежей, с изрубленными дверями и почерневшими от огня стенами — вернется ли и он тоже из тьмы забвения? Вот здесь проходила улица менял, а дальше, по обеим сторонам падубовой аллеи, стояли дома торговцев драгоценностями — с зарешеченными высокими окнами и парой крепких парней у ворот, чтоб допрашивать каждого незнакомца, по какому он делу. Сонные мухи на открытых прилавках со сластями; запахи кожи, навоза, пряностей, пота и трав; пестрые ряды корзин на фруктовом рынке; загоны для рабов и аукционные помосты на невольничьем рынке, где повсюду пригожие мальчики, продувные чужестранцы и иноземные наречия; сапожники, деловито орудующие молотком и шилом среди шумной толкотни; куртизанки, неторопливо идущие своей особой плавной походкой, звеня драгоценностями, и искоса поглядывающие по сторонам; разноцветные лепестки в воде; летящие над улицей громкие голоса, сообщающие о продаже или ценовом предложении загадочными словами, понятными лишь адресату; перебранки, вранье, посулы, мелкие воришки, протяжные крики разносчиков, превращенные временем в песни; улицы каменщиков, плотников, ткачей, астрологов, лекарей и гадателей. Юркие ящерицы, крысы и собаки, куры и утки в вольерах, певчие птицы в клетках. Скотный рынок был сожжен дотла в ходе сражения, и на одной из перекошенных дверей храма Крэна кто-то грубо намалевал медвежью голову: два круглых уха, два глаза и клыкастая пасть. Разрушенные Тамарриковые ворота — рукотворное чудо, уступавшее в великолепии лишь Дворцу Баронов, — не подлежали восстановлению: ничего не осталось от золотых концентрических кругов филигранной работы; и от солнечного диска с фаллическим гномоном; и от спирали с часовыми делениями, украшенной изображениями юных дев, чьи прекрасные лики выглядывали из-за зеленых ветвей сикомора, листьев папоротника и синих бород лишайника; и от воздушной арфы, и от серебряного барабана, который бил сам собой, когда священные голуби слетали с высоты за кормом. Искореженные обломки великого творения мастера Флейтиля, созданного столетие назад, когда никто и помыслить не мог, что в Беклу придет война, убитые горем горожане тайно собрали среди развалин ночью накануне того дня, когда солдаты генерала Гед-ла-Дана пригнали туда подневольных работников, чтобы заложили огромную брешь в городской стене. Двое оставшихся ворот — Синие и Лилейные — были очень крепкими и вполне устраивали Беклу, оказавшуюся в опасном положении города, окруженного явными и скрытыми врагами.

Этим облачным весенним утром поверхность Крюка, подернутая рябью от южного ветра, напоминала тускло блестящую глазурь с мелким рельефным узором. У пустынного юго-восточного берега, от которого отлого поднимались вверх по склонам Крэндора городские пастбища, бродили по отмелям журавли, сварливо перекликаясь, изгибая длинные шеи и вороша клювами водоросли в поисках пищи. А на противоположном берегу в кипарисовом саду прогуливались парами и группами или сидели в зеленых беседках люди. Иные из них держались важно, ступали чинно, и слуги несли за ними плащи, бумаги и писчие принадлежности. Другие же — косматые грубоголосые мужики, сущие разбойники с виду, — часто разражались громким хохотом и хлопали друг друга по плечу, изображая непринужденность, но явно чувствуя себя скованно в незнакомом, непривычно опрятном окружении. Некоторые, желая указать на свою принадлежность к военному сословию, но не имея возможности явиться сюда с оружием, приказали слугам нести за ними пустые ножны, так чтобы все видели. Многие мужчины, похоже, не знали друг друга: при встрече они обменивались сугубо формальными приветствиями — поклоном, серьезным кивком, парой ничего не значащих слов. Спустя время все собравшиеся в кипарисовом саду начали обнаруживать признаки нетерпения, даже легкого раздражения. Очевидно, они чего-то ждали и были недовольны задержкой.

Наконец кто-то заметил вдали женскую фигуру в алом плаще, с серебряным посохом, шагающую к саду со стороны Королевского дома. Все потянулись в направлении ворот, и к моменту, когда женщина приблизилась, там уже собралось человек сорок-пятьдесят. Когда она вошла, одни столпились вокруг нее, а другие с делано безразличным видом стояли или прохаживались взад-вперед на расстоянии слышимости. Женщина обвела всех суровым, бесстрастным взглядом, приветственно подняла руку, украшенную алыми деревянными кольцами, и начала говорить. Говорила она на бекланском, но было ясно, что это не родной ее язык. Медленные, плавные модуляции речи изобличали в ней уроженку провинции Тельтеарна, и она, как все знали, была жрицей завоевателей, родом с Ортельги.

— Мои повелители, король рад приветствовать и видеть вас в Бекле. Он благодарен каждому из вас, ибо вы радеете о могуществе и безопасности империи. Как всем вам известно…

Тут жрицу перебил прерывистый, возбужденный голос, принадлежавший коренастому мужчине с прямыми жидкими волосами — судя по акценту, жителю западной провинции Палтеш.

— Госпожа Шельдра… сайет… скажите нам… король… владыка Крендрик… с ним ничего не стряслось?

Шельдра без тени улыбки повернулась к нему и одним своим взглядом заставила умолкнуть. А затем продолжила:

— Как всем вам известно, он намеревался принять вас нынче утром во дворце и провести первое собрание Совета во второй половине дня. Однако ему пришлось изменить планы.

Она сделала паузу, но никаких реплик не последовало. Все выжидательно смотрели на нее; стоявшие поодаль мужчины переглянулись, вскинув брови, и подошли поближе.

— Генерал Гед-ла-Дан должен был прибыть в Беклу вчера вечером с представителями восточного Лапана. Однако их задержали непредвиденные обстоятельства. На рассвете к королю явился посыльный с сообщением, что они будут здесь только сегодня вечером. Посему король просит вас набраться терпения и подождать еще один день. Аудиенция состоится завтра в это время, а Совет соберется после полудня. Пока же вы гости города, и король будет рад всем, кто пожелает отужинать с ним во дворце через час после захода солнца.

Высокий, гладко выбритый мужчина в лисьем плаще, надетом поверх белого складчатого килта и пурпурного жакета с вышитым гербом в виде трех пшеничных снопов, изящной поступью приблизился откуда-то со стороны и устремил взор на толпу с таким видом, будто только сейчас заметил. Он остановился, выдержал паузу, а потом обратился к Шельдре поверх голов учтивым, почти извиняющимся тоном благовоспитанного господина, допрашивающего чужого слугу:

— Хотелось бы знать, что именно задержало генерала. Не будете ли вы так добры объяснить мне?

Шельдра не ответила и, похоже, сделала над собой известное усилие, чтобы сохранить самообладание. Казалось, она не столько обдумывала вопрос, сколько надеялась, что он улетучится сам собой, словно докучливое насекомое. Заметного замешательства она не выказала, но через несколько секунд отвернулась, избегая встречаться с пристальным взглядом высокого мужчины, точно гувернантка или дуэнья в богатом доме, поставленная перед неприятной необходимостью благосклонно принять нежелательные знаки внимания от какого-нибудь друга семейства. Она уже собиралась удалиться, когда господин в лисьем плаще, сохраняя любезный и снисходительный вид, быстро прошел к ней через толпу.

— Видите ли, мне чрезвычайно важно знать, поскольку, если я не ошибаюсь, армия генерала в настоящее время находится в провинции Лапан, а если у него там какие-то неприятности, значит неприятности и у меня тоже. Уверен, при данных обстоятельствах вы извините мою назойливость.

Шельдра промямлила ответ, приличествовавший не королевской посланнице, а какой-нибудь неотесанной угрюмой кухарке в фермерском доме:

— Он остался с войском, кажется… я так слышала. Скоро прибудет.

— Благодарю вас. Несомненно, у него были на то причины? Вы же не станете скрывать от меня, коли вам что-то известно?

Шельдра мотнула головой, как кобыла, осаждаемая мухами:

— Наш враг в Икете… генерал Эркетлис… генерал Гед-ла-Дан хотел убедиться, что все в полном порядке, прежде чем выступить в Беклу. А теперь, господа, я должна вас покинуть… до завтра…

Чуть ли не расталкивая мужчин, она двинулась прочь с неловкой и более чем неподобающей поспешностью.

Господин в пурпурном жакете с геральдическими снопами неторопливо направился к обсаженному кустарником берегу озера, задумчиво глядя на бродящих в воде журавлей вдали и поигрывая подвешенным к его поясу на тонкой золотой цепочке круглым серебряным футлярчиком с ароматическим шариком. Поежившись от ветра, он плотнее закутался в плащ, приподняв полы над мокрой травой нарочито изящным жестом, напоминающим плавные движения танцовщицы. Потом остановился полюбоваться точечным розовато-лиловым узором, льдисто блестевшим на лепестках первоцветного сальдиса, а в следующий миг кто-то дернул его за рукав сзади, и он обернулся через плечо. Рядом с ним стоял, широко ухмыляясь, мужчина грубой и слегка потрепанной наружности, имевший скептический вид человека, который много повидал на своем веку, тяжелым трудом добился положения и благосостояния, а теперь относился к первому и второму с философическим равнодушием.

— Молло! — воскликнул знатный господин, раскрывая объятия. — Дорогой мой, какая приятная неожиданность! Я думал, ты в Терекенальте… за Врако… в заоблачных высях… где угодно, только не здесь. Когда бы не уныние, навеваемое на меня этим поганым городом, я бы сумел выказать всю радость от встречи с тобой, а не малую лишь часть оной.

С этими словами он крепко обнял Молло, несколько смущенного, но ничуть не раздосадованного таким проявлением чувств, а потом отступил от него на шаг, по-прежнему держа за руку, словно в некоем церемонном придворном танце, и смерил оценивающим взглядом, медленно качая головой и продолжая говорить на йельдашейском — языке Икета и южных провинций:

— Да, сдаем, сдаем понемногу! Небось весь издырявлен дикарскими стрелами и насквозь пропитан дрянным пойлом приграничных казарм. Интересно, почему через дыры от первых не вытекает хотя бы часть последнего? Но расскажи же, каким ветром тебя сюда занесло — и как там Кебин и все ваши расчудесные водосмотрители.

— Я теперь губернатор Кебина, — ухмыльнулся Молло. — Так что город, почитай, пропал.

— Дружище, поздравляю! Значит, водяные крысы поступили на службу к волку? Весьма, весьма благоразумно.

Он полупроговорил-полупропел пару строчек:

Однажды старый конокрад

Сказал жене своей

(Сан-тан-теннерферре):

Хочу, мол, я в спокойствии

Провесть остаток дней…

— Вот-вот, — ухмыльнулся Молло. — После войны, в которой мы с тобой поучаствовали…

— Когда ты спас мне жизнь…

— Ага, не иначе, в помрачении рассудка, помоги мне бог. Так вот, после той войны я не захотел возвращаться в Кебин. Что меня там ждало? Подслеповатый папаша, днями напролет сидящий у камина, да старший братец, из кожи вон лезущий, чтобы ни Шрейну, ни мне не досталось ни клочка поместной земли. Шрейн собрал отряд в сорок мужиков и вступил в бекланскую армию, но я не горел таким желанием и решил пойти дальше. Дикарские стрелы и дрянное пойло — вот именно, ты все правильно понял.

— Налетай, убивай, добычу загребай, да?

— Ага, если не можешь украсть — возьми силой. Я сделался полезным человеком и дослужился до губернатора дильгайского короля — честная работа разнообразия ради…

— В Дильгае-то? Да брось, Молло…

— Ну, сравнительно честная, во всяком случае. Куча забот и хлопот, слишком большая ответственность…

— Представляю, каково тебе пришлось, когда ты оказался единоличным начальником форта Ужасный за Тельтеарной.

— Дело было в провинции Кламсид. Тоже, кстати, неплохой способ набить себе карманы, если, конечно, выживешь. Именно там я узнал о смерти Шрейна — он погиб пять лет назад, во время битвы в Предгорье, когда Гел-Этлин потерял свою армию. Бедняга! В общем, с полгода назад является ко мне один дильгайский купец за разрешением на поездку — мерзкий тип по имени Лаллок. Когда мы остаемся наедине, он спрашивает: «Вы повелитель Молло из Кебина Водоносного?» — «Я губернатор Молло, — отвечаю, — и на дух не переношу елейных льстецов». — «Нет-нет, мой повелитель, — говорит малый, — никакой лести».

— Лэсты, ты хочешь сказать.

— Ну да, лэсты. Так и не научился изображать их дурацкий говор. «Я только что вернулся из Кебина, где провел дождливый сезон, — говорит он, — у меня для вас новости. Ваш брат умер, все имущество перешло к вам, но никто понятия не имеет, где вас искать. По закону у вас три месяца, чтобы заявить о своих правах на наследство». «На черта мне это надо?» — подумал я в первый момент, но потом поразмыслил хорошенько и понял, что хочу вернуться домой. И вот я по собственному почину назначил губернатором своего заместителя, отправил к королю сообщение о своем самовольном уходе с должности — и был таков.

— Жители провинции, небось, объявили траур? Свиньи рыдали навзрыд в своих почивальнях?

— Возможно… я не заметил. В любом случае первых от вторых не отличить. Путешествие было чертовски трудным, в такое-то время года. Я чуть не утонул, переправляясь через Тельтеарну ночью.

— А почему ночью-то?

— Я здорово спешил.

— Чтоб не догнали?

— Ага, вот именно. Я перешел горы по Гельтскому тракту — хотел увидеть место, где погиб Шрейн, — помолился за упокой души, совершил жертвоприношение, все как положено. Господи, что за жуткое место! Даже рассказывать не хочется — призраки там, должно быть, толще болотных жаб. Я бы и за все золото Беклы не согласился провести там ночь. Во всяком случае, Шрейн покоится с миром — об этом я позаботился. Когда я спустился к равнине — причем на выходе из гор с меня содрали пошлину, это что-то новенькое, — так вот, тогда уже смеркалось, и я подумал: «Сегодня мне до Кебина не добраться, пойду-ка я к старому Смарру Торруину, который разводил племенных быков при жизни моего отца». А когда дотащился дотуда с парой попутчиков, так и обалдел: дом просто не узнать — слуг тьма-тьмущая, все кругом из серебра, все бабы в шелках да драгоценностях. Впрочем, сам Смарр нисколько не изменился, и он меня хорошо помнил. Когда мы с ним выпивали после ужина, я сказал: «Да, похоже, разведение быков дело прибыльное». — «О, разве ты не знаешь? — говорит Смарр. — Меня ж назначили губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта». — «Как так вышло, интересно знать?» — спросил я. А он отвечает: «Главное — вовремя сделать решительный шаг; тут дело такое: либо все потеряешь, либо всего добьешься. Узнав подробности о битве в Предгорье, я сразу понял, что ортельгийцы возьмут Беклу: здесь двух мнений быть не могло, они просто должны были победить. Я это ясно понимал, но больше никто. Ну, я помчался прямиком к их генералам — нагнал, когда они шли через равнину к Бекле, — и пообещал оказать всю посильную помощь. Видишь ли, за день до сражения лучшую половину своей армии Гел-Этлин отправил в Кебин чинить плотину — и что это, спрашивается, если не знак свыше? Дожди уже начались, но все равно бекланское войско, остававшееся в Кебине, находилось у них в тылу, а такое положение вещей не может радовать ни одного генерала. Я отрезал бекланцам путь к столице — взял своих парней и разрушил три моста, потом послал в Кебин ложные сведения, перехватил их гонцов…» — «Боже, — говорю я Смарру, — ведь это страшно рискованно — сделать ставку на ортельгийцев!» — «Вовсе нет, — говорит Смарр. — Во время грозы я всегда могу предсказать, когда ударит молния, и мне совершенно не важно знать, куда именно она ударит. Говорю тебе, ортельгийцы должны были победить. Та половина войска бедолаги Гел-Этлина просто распалась в конечном счете — никогда больше не сражалась. Они выступили из Кебина под проливным дождем, потом вернулись обратно, перешли на голодный паек — ну а потом мятеж и повальное дезертирство. Ко времени, когда посыльный Сантиль-ке-Эркетлиса добрался наконец до Кебина, там уже заправляла мятежная группировка, так они его чуть не вздернули. В их успехе была большая моя заслуга, каковое обстоятельство я, разумеется, не преминул довести до сведения этого их короля Крен дика. Вот так и вышло, дружище, что ортельгийцы назначили меня губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта — доходная должность, скажу тебе». Потом вдруг Смарр прищуривается этак и спрашивает: «А ты что, вернулся, чтоб заявить о правах на семейное имущество?» — «Так точно», — отвечаю. «Знаешь, — говорит он, — я на дух не переносил твоего братца — скряга, каких поискать, руки загребущие, глаза завидущие, — но ты славный малый. У них в Кебине сейчас нет губернатора. До недавних пор должность отправлял один чужеземец — некто Оркад, раньше состоявший на службе у бекланцев. Он хорошо знал водохранилище, ортельгийцы-то вообще понятия не имеют, как за ним смотреть, но его на днях убили. Ты из местных, так что тебя не тронут, и ортельгийцы предпочитают ставить правителями местных жителей, покуда могут им доверять. После всего случившегося мне они, разумеется, доверяют, и, если я замолвлю словечко генералу Зельде, тебя, скорее всего, назначат на должность». Короче говоря, я согласился, чтобы Смарр поговорил насчет меня с генералом Зельдой, и вот так я заделался губернатором Кебина.

— Понятно. И ты общаешься с водохранилищем, привлекая на помощь свои глубочайшие познания в водяном деле?

Я и близко не представляю, как за ним смотреть, но рассчитываю найти здесь, в Бекле, какого-нибудь сведущего человека и забрать с собой.

— А он будет на собрании Совета, твой славный старый приятель-быковод?

— Смарр-то? Ну уж нет — он прислал своего помощника. Он не дурак.

— И давно ты губернатор Кебина?

— Три дня. Говорю же, все произошло совсем недавно. Генерал Зельда как раз проводил набор в войско в тех краях, и Смарр увиделся с ним назавтра после нашего разговора. А уже на следующий день после моего возвращения в Кебин генерал прислал ко мне офицера с сообщением о моем назначении и приказом явиться в Беклу собственной персоной. И вот я здесь, Эллерот, и сразу натыкаюсь на тебя!

— Бан Эллерот — поклонись трижды, прежде чем ко мне обратиться.

— Да уж, мы с тобой заделались важными птицами, ничего не скажешь. Саркидский бан? И давно ли ты ходишь в банах?

— Вот уже несколько лет, со смерти моего бедного отца. Но расскажи-ка лучше, что тебе известно о новой, современной Бекле и ее милосердных и просвещенных правителях.

В этот момент их нагнали двое других делегатов, серьезно разговаривавших на катрийском наречии хистоль — диалекте восточного Терекенальта. Один из них, проходя мимо, повернул голову и несколько мгновений хмуро смотрел на Эллерота через плечо, а потом продолжил беседу.

— Ты следи за языком-то, — сказал Молло. — Здесь лучше так не высказываться, тем более при посторонних.

— По-твоему, эти высокородные болваны понимают йельдашейский? За нарядами да внешними манерами умственного убожества не скроешь. У них на лбу написано, что они тупые.

— Наружность зачастую обманчива. Осторожность прежде всего — это я накрепко уяснил себе, вот почему до сих пор жив.

— Ну хорошо, коли ты желаешь уединиться, мы доставим тебе такое удовольствие, хотя и с риском продрогнуть на ветру. Вон там парень с лодкой — йо-хо-хо! — и он, несомненно, имеет свою цену, как и все в этом мире.

Обратившись к лодочнику на великолепном бекланском с чуть заметным йельдашейским акцентом, Эллерот дал ему десятимельдовую монету, застегнул на шее лисий плащ, поднял ворот и вступил в лодку. Молло последовал за ним.

Парень погреб на середину озера, и мелкие суетливые волны размеренно заплескались о носовые борта. Эллерот хранил молчание, пристально осматривая пастбищные угодья, что начинались через дорогу от Королевского дома, тянулись вдоль западного берега и простирались до северных склонов Крэндора вдали.

— Пустынное место, а? — наконец промолвил он на йельдашейском.

— Пустынное? — отозвался Молло. — Да я бы не сказал.

— Ну ладно, сравнительно редко посещаемое. И луга такие ровные… ни единого препятствия. Замечательно. — Встретив недоуменный взгляд Молло, он улыбнулся. — Впрочем, вернемся к нашему разговору, который был возмутительнейшим образом прерван. Что ты знаешь о Бекле и помешанных на своем медведе дикарях с Тельтеарны?

— Да почти ничего. Не было времени разузнать.

— Тебе известно, например, что после битвы в Предгорье, пять с половиной лет назад, они даже не похоронили мертвецов — ни своих, ни чужих? Бросили на съедение волкам да стервятникам.

— Оно и неудивительно. Говорю же, я был на поле боя — и ниоткуда еще я не убирался с такой радостью. Два моих попутчика чуть не спятили со страху, а ведь дело происходило средь бела дня. Я сделал все, что положено, для упокоения души Шрейна и быстренько сделал ноги.

— А ты видел что-нибудь?

— Нет, просто нас всех жуть одолевала. О, ты имеешь в виду останки убитых? Нет — мы не сходили с дороги, знаешь ли, а с нее вскоре после сражения все трупы убрали гельтцы, я так слышал.

— Ну да. Ортельгийцы, разумеется, не стали утруждаться. Впрочем, было бы странно ожидать от них уважения к павшим, верно?

— Ко времени, когда они разбили армию Гел-Этлина, зарядили дожди и уже стемнело, разве нет? Они отчаянно спешили добраться до Беклы.

— Да, но и после падения Беклы ни один ортельгиец ничего не предпринял, хотя они наверняка постоянно шастали туда-сюда между Беклой и своим речным островом. Ужасно скучный предмет для размышлений, ты не находишь? Смертельно скучный.

— Я как-то не думал об этой стороне дела.

— Ну так подумай.

Повернув, лодка проплыла сначала вдоль южного берега Крюка, потом пошла вдоль восточного; при ее приближении журавли взлетели шумной белокрылой стаей. Эллерот, слегка перегнувшись через борт, лениво обводил пальцем в воде зыбкий контур собственной тени, скользящий по поверхности.

Немного погодя Молло сказал:

— Я так и не понял, почему Бекла пала. Ортельгийцы появились неожиданно и выбили Тамарриковые ворота. Ну ладно, Тамарриковые ворота оказались никуда не годными с военной точки зрения. Но чем занимался Сантиль-ке-Эркетлис? Почему не попытался удержать крепость? Ведь там можно обороняться вечно. — Он указал на отвесную стену каменоломни и вздымавшуюся над ней вершину Крэндора.

— Так он и удерживал, — ответил Эллерот, — весь дождливый сезон и еще какое-то время — четыре месяца в общей сложности. Все надеялся, что придет подкрепление из Икета или даже войско из Кебина — то самое, о котором позаботился твой замечательный приятель-быковод. Ортельгийцы долго его не трогали — думаю, прониклись к нему глубоким уважением, — но когда дожди закончились, а Сантиль-ке-Эркетлис по-прежнему оставался там, они начали беспокоиться. Видишь ли, им нужно было выдвинуть армию к Икету, и они не собирались оставлять здесь ни одного подразделения для присмотра за Сантилем, чтоб не высовывался из крепости. А потому они от него избавились.

— Избавились — так вот взяли и избавились? О чем ты говоришь? Каким образом?

Эллерот легко ударил по воде ребром ладони, посылая тонкий веер брызг вдоль борта.

— Да, Молло, похоже, во время своих странствий ты мало чего узнал о способах ведения военных действий. В Бекле было много детей, пускай далеко не все они приходились родней солдатам и офицерам крепостного гарнизона. Каждый день ортельгийцы вешали двух ребятишек в каменоломне под крепостью. Разумеется, не было недостатка и в матерях, которым разрешалось подниматься наверх и умолять Эркетлиса заключить соглашение, пока ортельгийцы не прибегли к еще более изощренным мерам. Через несколько дней генерал заявил, что готов покинуть цитадель, если только войску позволят выйти в полном вооружении и беспрепятственно дойти до Икета. Ортельгийцы приняли условия. Тремя днями позже они атаковали Эркетлиса на марше, но он ожидал чего-то подобного и весьма успешно отразил нападение. Собственно говоря, бой происходил неподалеку от моего поместья в Саркиде.

Молло открыл было рот, но Эллерот, сидевший за спиной лодочника, продолжил все тем же спокойным тоном:

— Сейчас мы наткнемся на огромное бревно, которое наверняка проломит нос лодки.

Лодочник тотчас перестал грести и быстро обернулся.

— Где оно, господин? — спросил он на бекланском. — Я ничего не вижу.

— А я вижу, что ты прекрасно понимаешь меня, когда я говорю на йельдашейском, — ответил Эллерот, — но это не преступление. Сдается мне, похолодало, да и ветер усилился. Отвези-ка нас обратно, братец, пока мы не подхватили тельтеарнскую лихорадку. Ты хорошо потрудился — вот тебе еще мельд. Уверен, ты не любитель потрепать языком.

— Благослови вас господь, — сказал парень, налегая на правое весло.

— И куда мы сейчас? — спросил Молло, когда они вышли на берег в саду. — Ко мне или к тебе? Здесь нам нельзя разговаривать.

— Да брось, Молло, там же во всех стенах уже давно продырявлены отверстия для подслушивания, Ох уж эти твои дильгайцы — ну ничему тебя не научили! Мы с тобой прогуляемся по городу — прячь лист в лесу, как говорится. Слушай, а жрица, что разговаривала с нами сегодня, лицом на козодоя похожая, — тебе не кажется, что она…

Мужчины неторопливо прошли по огороженной дороге к Павлиньим воротам. Невидимый стражник налег на ворот подъемного механизма, и тяжелая дверь скользнула вверх, открывая маленькое замкнутое помещение в толще стены, известное как Лунный притвор, потом опустил и таким же образом открыл ворота с другой стороны. Это был единственный проход между верхним и нижним городом, и привратники, бдительные и необщительные, как сторожевые псы, не пропускали ни единого человека без соответствующего распоряжения сверху. Когда Эллерот и Молло вышли в нижний город, тяжелые гладкие ворота с окованными железом боковыми краями, заходящими на каменные стены, медленно опустились за ними. Несколько секунд мужчины стояли над шумными улицами, с ухмылкой переглядываясь, точно мальчишки, собирающиеся одновременно прыгнуть в озеро с обрывистого берега.

Улица Оружейников круто спускалась по склону к украшенной колоннадой прямоугольной площади под названием Караванный рынок, где таможенники проверяли и взвешивали все привозимые в город товары. С одной стороны площади находились городские товарные склады с погрузочно-разгрузочными помостами и громадными бронзовыми весами Флейтиля, на которых взвесить телегу с двумя волами не сложнее, чем обычный мешок муки. Пока Молло наблюдал, как на весы укладывают разновесные гири против сорока болванок гельтского железа, к нему, опираясь на костыль, подковылял чумазый оборванный мальчишка, отвесил неуклюжий кособокий поклон и затянул плачущим голосом:

— Ни отца у меня, господин, ни матери… жизнь тяжкая, хоть вешайся… два мельда — сущий пустяк для господина вроде вас… лицо у вас доброе… и сразу видать, вы человек удачливый… не желаете провести время с хорошенькой девушкой… остерегайтесь жуликов… в Бекле полно жуликов… полно воров… хотя бы один мельд… а не угодно ли к гадалке наведаться… или, может, вам по душе азартные игры… так я встречу вас нынче вечером на этом самом месте… помогите горемычному сироте… с утра крошки во рту не было…

Левая нога у него была отрублена по середину голени, и обмотанная грязным тряпьем культя висела в полулокте над землей. Когда он качнулся вбок, перенося тяжесть тела на костыль, искалеченная нога безжизненно качнулась, словно все мышцы в ней отмерли. Один передний зуб у мальчишки отсутствовал, и, пока он шепелявил свои предложения и мольбы, красная от бетеля слюна стекала по подбородку. Вид он имел хитрый и настороженный; правую руку со скрюченными, как когти, пальцами чуть выставлял вперед ладонью вверх.

Внезапно Эллерот быстро шагнул к нему, схватил за подбородок и рывком поднял ему голову, чтоб посмотреть в глаза. Мальчишка пронзительно вскрикнул, дернулся назад и разразился потоком слов, звучащих невнятно теперь, когда челюсть еле двигалась, стиснутая железной хваткой Эллерота.

— Бедный сирота, господин… никакого дурного умысла… знатный господин не обидит убогого калеку… работы не найти… времена страсть тяжелые… рад услужить, чем могу…

— И давно ты ведешь такую жизнь? — сурово осведомился Эллерот.

— Не знаю, господин… — пролепетал мальчишка, отводя взгляд. — Года четыре или пять… не сделал ничего плохого, господин… ну или шесть, как вам будет угодно…

Свободной рукой Эллерот задрал рукав попрошайки. За широкий кожаный ремень, обхватывающий худое предплечье, был заткнут превосходный нож с серебряной рукоятью. Эллерот вытащил его и отдал Молло.

— Ты ведь и не почувствовал ничего, верно? Вот чем плох обычай носить ножи в ножнах на бедре. Хватит выть, парень, или я выпорю тебя на глазах у смотрителей рынка…

— Да я сам его выпорю, воет он или нет! — перебил разгневанный Молло. — Да я ему…

— Погоди, дружище. — Эллерот, по-прежнему державший оборвыша за подбородок, повернул его голову в сторону, а другой рукой откинул назад спутанные грязные волосы. В мочке уха у него была дырка размером с апельсиновую косточку. Эллерот дотронулся до нее пальцем, и мальчишка беззвучно заплакал.

— Геншед у аркон лоут та? — спросил Эллерот на терекенальтском языке, незнакомом Молло.

Давясь слезами, мальчишка кивнул с пренесчастнейшим видом.

— Геншед варон, шу варон иль пекеронта?

Паренек снова кивнул.

— Слушай, — сказал Эллерот, снова переходя на бекланский, — сейчас я дам тебе пару монет, но при этом громко выругаюсь и сделаю вид, будто ударил тебя, иначе сюда со всего рынка слетятся стервятниками десятки других горемык. Ничего не говори, быстро спрячь деньги и ступай восвояси — ты понял? Убирайся к черту! — заорал он, хватая мальчишку за плечо и отталкивая от себя. — Пошел вон! Спасу нет от этих грязных попрошаек.

Он резко повернулся и зашагал прочь.

— Какого дьявола… — начал Молло, устремляясь за ним, и тут же осекся. — Что бы там ни было, Эллерот, но ты же… ты же не плачешь, надеюсь?

— Дорогой Молло, если ты не в состоянии уследить за собственным ножом, висящим в ножнах у тебя на бедре, то можно ли ожидать, что ты уследишь за сменой выражений на каком-нибудь глупом лице, вроде моего, и правильно их истолкуешь? Пойдем-ка лучше выпьем — я не прочь пропустить глоточек, да и солнце начинает припекать. Самое время посидеть где-нибудь.

25. «Зеленая роща»

Ближайшая на площади таверна под вывеской «Зеленая роща» стояла в укрытом от ветра месте за колоннадой, но все равно обогревалась в это раннее время года угольной жаровней, достаточно низкой, чтобы ноги не мерзли в гуляющих по полу сквозняках. Столы были все еще влажные после утренней помывки, и обращенная к площади длинная скамья со спинкой была застлана яркими коврами, несколько поношенными, но чистыми и тщательно выбитыми. Похоже, заведение посещали в основном люди высшего разбора, из тех, кто работал на рынке или оказывался там по деловой надобности: зажиточные покупатели, домоправители, начальники караванов, купцы и таможенные чиновники в форменных зеленых плащах и круглых кожаных шляпах. На стенах висели сетки с тыквами и сушеными тендрионами, на столах стояли блюда с солеными баклажанами, сырами, орехами и изюмом. За открытой задней дверью виднелся кусочек двора с белыми голубями и фонтаном. Эллерот и Молло уселись с краю длинной скамьи и стали спокойно ждать.

— Эй, Смерть, ты уж пока не приходи за мной! — воскликнул молодой длинноволосый караванщик, отбрасывая назад плащ, чтоб высвободить из-под него руку. Он поднес к губам кожаный стакан и отпил несколько глотков, глядя поверх него с таким выражением, словно ожидал, что вот-вот из-за угла появится упомянутый непрошеный гость. — Мне нужно еще малость поднажиться на юге и опустошить еще несколько кувшинов здесь — верно, Тариса? — добавил он, обращаясь к миловидной девушке с длинной черной косой и серебряным монистом, которая поставила перед ним тарелку крутых яиц в сметане.

— Да, пожалуй, — весело откликнулась она. — Только смотри, как бы тебя не убили на юге в одном из путешествий. Барыши, барыши… не ровен час, придется отправиться в Зерай за барышами.

— Ой, не ровен час, придется! — шутливо передразнил парень и протянул несколько чужеземных монет на раскрытой ладони, по одной под каждым пальцем, чтобы Тариса сама взяла, сколько с него причитается. — Вот, держи. А может, возьмешь меня вместо денег?

— Я еще не настолько отчаялась, слава богу, — игриво отпарировала девушка, беря три монеты и направляясь к Эллероту и Молло.

Веки у нее были покрашены в сине-фиолетовый цвет; на груди был приколот букетик красных тектронов. Она неуверенно улыбнулась мужчинам, не вполне понимая, как с ними держаться: с одной стороны, они незнакомцы, причем явно благородного звания, но с другой — они только что видели, как она кокетничает с караванщиком.

— Доброго утра, милая девица, — промолвил Эллерот таким добродушно-покровительственным тоном, словно приходился ей дедом, но одновременно разглядывая красавицу с неприкрытым восхищением, которое еще больше ее смутило. — Нет ли у вас какого-нибудь настоящего вина, из южных провинций — из Йельдашея, например, или даже из Лапана? В такое утро хочется напиться солнечным светом.

— Нет, господин, давно уже не поставляли, к великому сожалению, — ответила Тариса. — Война, вы ж понимаете. Южного вина нынче не достать.

— Уверен, ты умаляешь возможности этого превосходного заведения, — сказал Эллерот, незаметно вкладывая ей в руку две Двадцатимельдовые монеты. — И совсем не обязательно, чтобы все знали, что именно ты наливаешь в кувшин. Поди спроси У отца. Просто принеси лучшее вино из ваших запасов — только непременно… э-э… домедвежьего года изготовления, знаешь ли, Домедвежьего. Если оно с юга, мы сразу распробуем.

Двое парней вошли в таверну, раздвинув занавес из цепочек, с улыбкой поприветствовали девушку на хистольском.

— Небось, тебе пришлось выучить много наречий, с таким-то количеством поклонников, — заметил Молло.

— Нет уж, пускай они учатся говорить на моем, иначе я с ними и словом не перемолвлюсь. — Тариса улыбнулась и кивнула Эллероту, давая понять, что сделает все, как он просил.

— Ладно, полагаю, жизнь по-прежнему идет своим чередом. — Эллерот взял кусочек соленого баклажана с блюда и забросил в рот, откидываясь на спинку скамьи. — Какая жалость, что стольким неистовым ребятам все неймется! Ты не против, если мы продолжим беседу на йельдашейском? Болтать на бекланском мне надоело, а дильгайским, увы, я не владею. Одно из достоинств этого заведения в том, что никто здесь особо не удивится, если вдруг мы начнем разговаривать, кашляя друг другу в плечо или постукивая по столу огромными зубочистками. Немножко йельдашейского они потерпят, пускай и поморщатся.

— Тот мальчишка… — сказал Молло. — Он украл у меня нож, а ты дал ему денег. И что за дырка у него в ухе? Ты ведь явно знал, чего ищешь.

— Неужто ты и понятия не имеешь, господин губернатор?

— Ни малейшего.

— Желал бы тебе и дольше оставаться в неведении. Ты же говорил, что водил знакомство с этим Лалло в Дильгае. Разве он никогда не рассказывал тебе про некоего Геншеда?

— Нет.

— Ну так будь она проклята, эта война! — вскричал один из недавно пришедших парней — очевидно, в ответ на какие-то слова хозяина таверны, который стоял перед ним, пожимая плечами и разводя руками. — Принеси нам хоть что-нибудь, только живо. Мне через полчаса снова выступать на юг.

— Какие там последние новости о войне? — громко спросил Эллерот.

— О, сейчас по весне опять начнутся заварухи, господин, — ответил парень. — Но с юга пока никто не появится — в ближайшие месяцы уж точно. Генерал Эркетлис двинулся в поход — скорее всего, на восток Лапана, я так слышал.

Эллерот кивнул. Тариса вернулась с простым глиняным кувшином, двумя кожаными стаканами и тарелкой со свежей редиской и жерухой. Эллерот наполнил оба стакана, отхлебнул из своего и уставился на нее с приоткрытым ртом, изображая на лице преувеличенное удивление и восхищение. Девушка смущенно хихикнула и убежала прочь.

— Лучше, чем можно было ожидать, — сказал Эллерот. — Ладно, Молло, забудь о бедном мальчишке. Отнеси все на счет моей чудаковатости. Потом как-нибудь расскажу. В любом случае это не имеет отношения к нашему разговору, начатому на озере.

— Но как они умудрились заполучить обратно своего медведя? — спросил Молло, с хрустом жуя редиску и вытягивая ноги поближе к жаровне. — Насколько я слышал, медведь прорвался сквозь линию бекланского войска и убил Гел-Этлина, словно зная наверное, кто он такой. Если это правда, то мне страшновато, как и всем до единого, с кем мне довелось разговаривать на эту тему. В Дильгае каждый расскажет тебе эту историю, поскольку в бекланской армии был большой отряд дильгайцев и медведь убил их командира — вырвал глотку ударом когтей. Согласись, странное дело.

— И что дальше?

— Ну, тогда ведь медведь исчез с наступлением темноты. Однако ты же знаешь, где он сейчас — там, наверху. — Молло ткнул большим пальцем через плечо.

— Этот Крендрик, король, все следующее лето разыскивал его, — сказал Эллерот. — Как только закончились дожди, он со своими жрицами, или как там они называются, прочесал всю местность от Кебина до Терекенальта и от Гельта до Тельтеарны. Раньше он был охотником, я слышал. Так или иначе, в конечном счете парень нашел медведя где-то в глубине гор, на труднодоступной вершине, — и выжег весь склон вместе с двумя несчастными деревнями, чтобы заставить зверя спуститься на равнину. Потом он обездвижил его каким-то зельем, стреножил цепями…

— Стреножил? — перебил Молло. — Да разве можно стреножить медведя?

— Они поняли, что никакая клетка его не удержит, а потому, пока он оставался в бесчувствии, привязали лапы к удушающему ошейнику — так что чем сильнее он брыкался, тем туже затягивал цепь на шее. Потом медведя довезли до Беклы на открытой колесной платформе, преодолев около двадцати лиг меньше чем за два дня. Повозку тащили тягловые команды, часто сменяющие друг друга, и они двигались без остановок. И все равно зверь чуть не сдох, уж больно не по душе пришлись ему цепи. Но это, дорогой Молло, свидетельствует лишь о том, сколь огромное значение ортельгийцы придают медведю и на какие подвиги готовы пойти ради него. Может, они и речные дикари, но медведь явно вселяет в них невероятное воодушевление.

— Они называют его Силой Божьей, — сказал Молло. — Может, так оно и есть?

— Как тебя понимать, дорогой Молло?.. Дай-ка я наполню кожаную штуковину, что стоит перед тобой. Интересно, у них осталось еще такое вино?

— Просто иначе я никак не могу объяснить произошедшее. И старый Смарр такого же мнения — он сказал, что победа ортельгийцев была делом предрешенным. Сначала бекланцы не получают никаких известий о мятеже на Ортельге и захвате Гельта, потом делят армию на две части, потом начинаются дожди, потом медведь убивает Гел-Этлина, уже обратившего противника в бегство, и никто в Бекле ведать ничего не ведает, пока ортельгийцы не появляются под стенами города… Ты действительно считаешь, что все это просто совпадения?

— Да, считаю, — ответил Эллерот, переходя на серьезный тон и подаваясь вперед, чтобы в упор посмотреть на Молло. — Высокоразвитый народ исполнился сытого самодовольства и беспечности и оставил свои двери открытыми для племени фанатичных дикарей, которые благодаря удаче, вероломству и гнуснейшей жестокости за несколько лет узурпировали всю власть.

— Несколько? Уже пять лет прошло.

— Пять лет — это и есть несколько. В безопасности ли они сейчас? Ты сам знаешь, что нет. Ортельгийцам противостоит блестящий генерал с опорным пунктом не далее чем в Икете. Бекланская империя сократилась вдвое против прежнего. Южные провинции откололись — Йельда, Белишба, вероятно Лапан. Палтеш рад бы отделиться, но не осмеливается. Дильгай и Терекенальт открыто враждуют с Беклой, когда представляется возможность отвлечься от внутренних проблем. Ортельгийцев можно свергнуть уже летом. Этот Крендрик закончит в Зерае, попомни мои слова.

— Но они, в общем-то, процветают — в Бекле оживленная торговля.

— Торговля? Да, но какого рода торговля, спрашивается? И тебе стоит только оглядеться вокруг, чтобы увидеть, в какой упадок пришел город за последние годы. Что раньше приносило Бекле основной доход? Строительство, каменное дело, камнерезное искусство, прочие подобные ремесла. Все они зачахли: рабочей силы нет, крупные мастера потихоньку перебрались в другие края, а эти варвары совершенно несведущи в таких предметах. Что же до окраинных провинций и соседних королевств, сейчас оттуда очень мало кто посылает в Беклу за товаром. Оживленная торговля, говоришь? Какого рода торговля, Молло?

— Ну, из Гельта привозят железо, пригоняют скот…

— Какого рода торговля, Молло?

— Ты про работорговлю, что ли? Так рабами везде торгуют. Солдаты побежденной армии попадают в плен…

— Мы с тобой однажды сражались за то, чтобы этим все и ограничивалось. Ортельгийцы отчаянно нуждаются в торговле, чтобы содержать свое войско и кормить подчиненные провинции, отчаянно нуждаются в любой торговле. Так что теперь дело не ограничивается одними солдатами. Еще раз спрашиваю: какого рода торговля, Молло?

— Ты про детей, что ли? Ну, если хочешь знать мое мнение…

— Прошу прощения, господа. Не знаю, интересно ли вам, но сюда приближается король. Он вот-вот прошествует через рынок. Я подумал, раз вы гости города…

Около них стоял хозяин таверны, подобострастно улыбаясь и указывая рукой на дверь.

— Благодарю тебя, — ответил Эллерот. — Очень любезно с твоей стороны. Возможно… — он незаметно вложил в ладонь хозяина еще одну золотую монету, — если бы ты сумел найти для нас еще кувшин этого превосходного напитка… дочь у тебя просто очаровательная… ах, племянница?.. замечательно… мы вернемся через пару минут.

Они вышли в колоннаду. На площади стало жарче и многолюднее; рыночные работники с плетеными корзинами и кропилами ходили взад-вперед, посыпая землю блестящей песочной пылью. На вершине холма вдали виднелся затененный северный фасад Дворца баронов; стоящее за ним солнце отбрасывало яркие блики на мраморные балюстрады балконов и кроны деревьев на террасах внизу. Пока Молло в очередной раз дивился красоте великолепного здания, гонги городских часов пробили час. Через несколько мгновений с улицы, по которой они с Эллеротом спустились утром, донеслись звуки другого гонга, более мягкие, низкие и гулкие. Люди расступались, многие вообще уходили с площади или исчезали в дверях домов за колоннадой. Другие, однако, с нетерпением ждали, прислушиваясь к мерным ударам гонга, раздававшимся все ближе и ближе. Молло протиснулся вперед через толпу и, вытянув шею, посмотрел поверх коромысла Больших весов.

Медленно шагая по разным сторонам улицы, с холма спускались две колонны солдат. Они были вооружены на бекланский манер — в шлемах, с короткими мечами и щитами, — но темные глаза, черные волосы и грубый, неряшливый вид изобличали в них ортельгийцев. Мечи они держали обнаженными и бдительно поглядывали по сторонам. Впереди посередине улицы выступал человек с гонгом, в сером плаще с золотой отделкой и голубом балахоне с вышитой на груди красной головой медведя. Тяжелый гонг он нес в вытянутой левой руке, а в правой сжимал жезл, которым мерно ударял в гонг, возвещая о приближении короля и одновременно задавая ритм шага. Но то был не строевой шаг, а неспешная поступь торжественной процессии или часового, в одиночестве расхаживающего взад-вперед по крепостной стене.

За мужчиной с гонгом следовали шесть жриц Медведя, одетых в алые плащи и убранных тяжелыми дикарскими украшениями — ожерельями из зильтата и пенапа, инкрустированными бронзовыми поясами и множеством деревянных колец, столь толстых, что пальцы сложенных рук у них растопыривались. У них были невзрачные лица крестьянских девушек, понятия не имеющих об изящных манерах и привычных к тяжелому повседневному труду, однако держались они с суровым, отчужденным достоинством, не обращая ни малейшего внимания на толпы глазеющего народа. Посередине между ними одиноко шел король-жрец.

Молло даже помыслить не мог, что могущественный Крендрик будет передвигаться на своих двоих, а не в паланкине или повозке, влекомой золоторогими быками, покрытыми богатыми попонами. И он изумился до крайности, увидев, как человек, облеченный высшей властью, запросто идет пешком по усыпанной пылью рыночной площади, огибает моток каната, оказавшийся у него на пути, встряхивает головой и щурится, на миг ослепленный солнечным бликом, отраженным от ведра с водой. Разбираемый любопытством, Молло взобрался на цоколь ближайшей колонны и, с трудом там удерживаясь, уставился поверх голов проходящих мимо солдат.

Две жрицы несли за королем шлейф длинного плаща из широких полос синей и зеленой ткани. На каждой синей полосе была вышита золотом голова Медведя, а на каждой зеленой — символическое изображение солнца в виде глаза с расходящимися лучами: Око Божье. В руке Крендрик сжимал длинный полированный посох из зоанового дерева, увитый золотой филигранью; с пальцев грубых кожаных перчаток свисали серебряные изогнутые когти. С виду он не походил ни на правителя, ни на воина, однако весь его облик дышал таинственной властной силой, суровой и аскетичной мощью пустынника и анахорета. Смуглое лицо, изможденное и отрешенное, казалось лицом человека, привыкшего трудиться в одиночестве: охотника, поэта или философа. Молодой летами, он выглядел значительно старше своего возраста — из-за преждевременной седины и скованности в движениях одной руки, видимо когда-то поврежденной и плохо вылеченной. Взгляд у него был обращен внутрь, на некую безотрадную мысленную картину, и даже когда он озирал толпы народа, поднимая руку в торжественном приветствии, он казался поглощенным какими-то беспокойными мыслями, словно носил в себе одинокую мучительную тревогу, бесконечно далекую от повседневных забот своих подданных — от богатства и нищеты, болезни и здравия, голода, желания и наслаждения. Король-жрец шагал по пыльной площади в свете утра как простой смертный, но от всех собравшихся здесь людей его отделяло нечто большее, чем колонны солдат и безмолвные жрицы: таинственное одиночество избранника, призванного свыше к невыразимо великой миссии. Глядя на него, Молло вдруг вспомнилась старая песенка:

Что крикнул зубилу камень?

Мне страшно — немедля бей!

Что плугу земля сказала?

Изрежь уж меня скорей!

Последние солдаты скрылись из виду в другом конце площади, и, когда звуки гонга замерли в отдалении, рынок вернулся к своей обычной жизни. Молло отыскал Эллерота, и они возвратились в «Зеленую рощу», на прежнее свое место на скамье. До полудня оставалось меньше часа, и народу в таверне прибавилось, каковое обстоятельство, впрочем, как часто бывает, лишь поспособствовало уединенному разговору.

— Ну и как тебе показался наш царственный юноша? — спросил Эллерот.

— Честно говоря, я ожидал совсем другого, — ответил Молло. — По мне, так он нисколько не похож на правителя империи, ведущей войну.

— Это все потому, дорогой друг, что ты не понимаешь образа мыслей, господствующего на реке, где вечно шумит тростник. Там все вопросы решаются с помощью разных фокусов-покусов, бормотаний-лопотаний и даже, насколько мне известно, фиглей-миглей — в этих тонкостях трудно разобраться, ты ж понимаешь. Одни дикари вспарывают брюхо животным и видят знамения в дымящихся потрохах, ням-ням. Другие напряженно высматривают в небе птиц или грозовые предвестия. Черные облака, бог ты мой! Подобные методы можно назвать кроваво-драматическими. Ну а тельтеарнские ребята обзавелись медведем. В конечном счете это то же самое: избавляет людей от необходимости думать своим умом, а они и так не особо сильны по этой части, честное слово. Славные косолапые зверюги — а среди моих друзей много натуральных медведей, грубых и неуклюжих, — теперь становятся таким же предметом истолкования, как кишки, вывалившиеся из вспоротого брюха, или птицы в небесах, и непременно найдется какой-нибудь кудесник, который истолкует каждое движение косолапого. Этот Крендрик… ты верно заметил: он не может ни командовать армией, ни вершить правосудие. Он деревенщина — или, во всяком случае, человек низкого происхождения. Удивительный Невесть-Кто, сошедший к нам с радуги, — знакомая фигура, ей-ей! Его власть носит магический характер: он выступает в роли посредника, через которого в народ нисходит сила медведя — сила божья, как они свято верят.

— А чем конкретно он занимается?

— Хороший вопрос. Я рад, что ты его задал. Действительно — чем? Да всем, чем угодно, только не думает головой, уж в этом можно не сомневаться. Я понятия не имею, какие методы он использует, — возможно, медведь мочится на пол, а он прозревает знамения в дымящейся моче. Откуда мне знать? Но без какого-то магического кристалла дело явно не обходится. Про этого парня мне известно одно — и это похоже на правду: он обладает удивительной способностью ладить с медведем; по слухам, он даже прикасался к нему и спал с ним рядом, а зверь на него не нападал. Покуда он сохраняет такую способность, ортельгийцы будут верить в его силу, а следовательно, и в свою собственную. И это, дорогой Молло, объясняет, почему в целом у него вид человека, который оказался в дырявом челне посреди реки, прекрасно зная, что плавать-то он не умеет.

— Как это?

— Ну, рано или поздно медведь непременно проснется в скверном настроении, так ведь? Рык-рык. Бац-бац. Ай-ай-ай. Принимаются прошения о поступлении на интересную должность. Такова неизбежная участь любого короля-жреца. А что, все справедливо. Работать он не работает, воевать не воюет — должен же малый как-то заплатить за такую вольготную жизнь.

— Если он король — почему ходит по улицам пешком?

— Признаться, точно не знаю, но мне думается, Крендрику важно показать, что он отличается от других правителей. Обычно дикари считают и самого жреца наместником бога на земле. Время от времени они убивают одного-другого — так, на всякий случай, чтобы не расслаблялись. У нас здесь имеется божественный медведь, и покуда господин, которым мы минуту назад любовались, продолжает тесно с ним общаться, он служит наглядным доказательством, что посланник божий желает ему — а следовательно, и всему народу — только добра. Свирепость зверя работает на них и против их врагов. Ортельгийцы загнали медведя в угол, а теперь медведь в известном смысле загнал в угол Крендрика. Иные вполне могут предположить, что последний, при явной своей уязвимости, до сих пор жив-здоров единственно благодаря каким-то магическим фокусам. Вот парень и прогуливается каждый день по городу, стараясь показать, что на деле-то он самый обычный человек.

Молло отхлебнул из стакана и глубоко задумался. Потом наконец сказал:

— Как многие икетцы, ты…

— Я родом из Лапана — из Лапана, дружище. Из Саркида, если быть точным, но уж никак не из Икета.

— Ну ладно: как многие южане. Вы всегда всё продумываете до конца и полагаетесь лишь на свой разум, и ни на что больше. Но здесь люди не такие. Ортельгийцы установили свою власть в Бекле…

— Не установили.

— Установили — и главным образом по одной причине. Дело не только в том, что они доблестно сражались и что многие бекланские девушки уже повыходили замуж за ортельгийцев, — все это просто следствия самой важной причины, а именно помощи Шардика. Могли ли они, вопреки всякому вероятию, достичь своей цели, не будь Шардик и впрямь силой божьей? Ты только посмотри, что он для них сделал. Посмотри, чего они добились во имя его. Все, кто знает о произошедших событиях…

— А красивая выдумка не становится хуже от повторения…

— Сейчас все убеждены в том, в чем с самого начала был убежден Смарр: победа ортельгийцев была предопределена. В отличие от тебя, мы ничего не обдумываем, не раскладываем по полочкам. Мы просто видим то, что у нас перед глазами, а перед глазами у нас Шардик, вот и все дела.

Эллерот подался вперед, положив локти на стол, наклонил голову и произнес настойчивым, тихим голосом:

— Тогда, Молло, я скажу кое-что, чего ты явно не знаешь. Известно ли тебе, что культ Шардика, отправляемый здесь, в Бекле, умышленно превращен в полную противоположность ортельгийского традиционного культа, главой которого Крендрик не является и никогда не являлся?

Молло вытаращился на него:

— Что?!

— Ты мне не веришь, да?

— Я не собираюсь с тобой ссориться, Эллерот, все-таки мы с тобой через многое прошли вместе. Но ортельгийцы поставили меня губернатором — облагодетельствовали, если хочешь, — а ты пытаешься убедить меня, что они…

— Послушай внимательно. — Эллерот быстро огляделся по сторонам, а потом продолжил: — Этот народ не впервые правит в Бекле. Они стояли здесь у власти в далеком прошлом и тогда тоже поклонялись медведю. Однако содержался зверь не в столице, а на тельтеарнском острове Квизо. Культом руководили женщины — никакого короля-жреца, никакого Ока Божьего. Но враги, захватившие Беклу и забравшие власть в свои руки, от медведя избавились. Верховной жрице и прочим женщинам разрешили по-прежнему обретаться на острове, но без медведя.

— Ну так медведь вернулся наконец. Это ли не знамение свыше?

— Погоди, старина Молло, я еще не закончил. Когда медведь вернулся, как ты выражаешься, — когда они получили в свое распоряжение нового зверя, — должность верховной жрицы на острове отправляла одна женщина, далеко не глупая по всеобщему мнению. О болезнях и врачевании она знает больше любого лекаря, обитающего к югу от Тельтеарны — да и к северу тоже, думаю. Нет никаких сомнений, что она исцелила великое множество тяжелейших недугов.

— Сейчас припоминаю, я что-то о ней слышал, но не в связи с Шардиком.

— Пять или шесть лет назад, когда медведь впервые появился, она была признанной и бесспорной главой культа, каковая должность переходила от одной жрицы к другой на протяжении бог знает скольких веков. Эта женщина не имела никакого отношения к нападению на Беклу. Она всегда утверждала, что захват Беклы произошел не по божьей воле, а по воле людей, извративших медвежий культ для своих целей. Поэтому с тех пор ее, можно сказать, держат в заточении на тельтеарнском острове вместе с несколькими другими жрицами, хотя медведь — ее медведь — находится в Бекле.

— Почему же ее не убили?

— Ах, дорогой Молло, проницательный практик, всегда зрящий в корень! И верно, почему же верховную жрицу не убили? Не знаю, но смею предположить, что они боятся ее, поскольку почитают за могущественную волшебницу. Что она сохранила в полной неприкосновенности, так это репутацию великой целительницы. Вот почему мой зять прошлым летом проделал путь в пятьдесят лиг, чтобы обратиться к ней за помощью.

— Твой зять? Значит, Аммар-Тильзе вышла замуж?

— Да, Аммар-Тильзе вышла замуж. Ах, Молло, неужто я вижу тень печали, скользнувшую по твоему лицу при воспоминании о старых добрых днях? Сестрица моя тоже тепло вспоминает тебя и не забыла, как ухаживала за тобой после ранения, которое ты по дурости своей получил, спасая меня. Сильдайн парень умный и трезвомыслящий — я его уважаю. С год назад у него загнила рука, и ни один лапанский лекарь ничего не мог поделать, так что в конечном счете он твердо решил отправиться к этой женщине. Сильдайн приложил немало усилий, чтобы попасть на остров, — похоже, ей всячески препятствуют общаться с людьми извне. Но в конце концов он добился разрешения — отчасти потому, что подкупил чиновников, отчасти потому, что ребята поняли, что он помрет, коли не пойти навстречу. К тому времени дела его были совсем уже плохи. Она исцелила малого, все в порядке, всего-то-навсего приложив какую-то плесень к ране. Вот в чем беда с обычными лекарями: они всегда вливают тебе в глотку какую-нибудь тошнотворную гадость типа крысиной крови — тебе подлить, кстати? Но за время своего пребывания на острове Сильдайн узнал кое-что — совсем немногое — о том, до какой степени ортельгийцы извратили медвежий культ. Я говорю «совсем немногое», поскольку ортельгийцы явно боятся, что жрица самым фактом своего существования может посеять волнение среди них, а потому за ней постоянно следят и наблюдают. Но Сильдайн рассказал примерно то же, что я сейчас рассказал тебе: она умная, достойная и отважная женщина; она является законной главой культа; согласно ее толкованию тайных знамений, ни одно из них не указывало на то, что ортельгийцам предначертано свыше захватить Беклу; а этот Крендрик и другой парень — Миньон, Пиньон или как его там — силой присвоил медведя для собственных целей, и все происходившее впоследствии нельзя назвать иначе чем богохульством.

— Тем более странно, почему ее не убили?

— Очевидно, они в ней нуждаются и еще не потеряли надежду убедить ее перебраться в Беклу. Несмотря на все свои поступки, этот Крендрик по-прежнему глубоко уважает ее, но хотя он уже неоднократно посылал к ней людей с просьбой переселиться в Беклу, она каждый раз отказывалась. В отличие от тебя, Молло, она не желает принимать участие в разбое и кровопролитии.

— Но это не меняет того факта, что они добились поразительного успеха и сражались мужественно. У меня есть все основания поддерживать ортельгийцев. Они назначили меня губернатором Кебина, и я готов разделить их участь, что бы ни случилось.

— Меня они оставили баном Саркида, коли на то пошло. Тем не менее мне на них плевать с высокой горы. Думаешь, я продам честь Саркида за несколько паршивых мельдов этим грязным, кровожадным…

Молло положил ладонь Эллероту на руку и стрельнул глазами по сторонам, не поворачивая головы. Прямо за скамьей стоял хозяин таверны, с сосредоточенным видом подрезая фитиль лампы на стене.

— Не принесешь ли нам хлеба и сыра? — спросил Эллерот на йельдашейском.

Хозяин таверны, казалось, не понял ни слова.

— Нам пора, любезный, — сказал Эллерот на бекланском. — Мы должны тебе еще что-нибудь?

— Ничего, господа хорошие, ровным счетом ничего. — Хозяин таверны расплылся в улыбке и вручил каждому из них маленькую железную копию Больших весов. — Примите, прошу вас… скромный подарок в память о вашем посещении «Зеленой рощи». Один сосед изготавливает… мы держим их для особых гостей… большая честь для нас… надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас снова… в моем бедном доме… всегда премного рады…

— Скажи Тарисе, чтобы купила себе какую-нибудь безделицу, — промолвил Эллерот, кладя на стол десятимельдовую монету.

— Ах, господин, вы слишком добры… чрезвычайно щедры… она будет в восторге… очаровательная девушка, верно? Если вам угодно, она…

— Всего доброго, — кивнул Эллерот, и они с Молло вышли в колоннаду. — По-твоему, малый считает нужным скрывать свои языковые познания от посетителей? — спросил он, когда они снова неторопливо двинулись через рынок.

— Хотелось бы знать, — ответил Молло. — Вот интересно, зачем он подрезает фитили в полдень? Да и вообще почему подрезает сам, когда это женская работа, а у него есть помощница?

Эллерот повертел в руках маленькие уродливые весы.

— Я так и думал… так и думал. Должно быть, он принимает нас за полных дураков. Неужто полагает, что мы не узнаем гельтское клеймо на железе? Вот тебе и сосед-рукомесленник — взвешен на весах великого Флейтиля и признан несуществующим.

Он поставил вещицу на первый попавшийся подоконник, а потом, словно спохватившись, купил две виноградные грозди у ближайшего прилавка. Аккуратно положив по ягоде в каждую чашу миниатюрных весов, Эллерот отдал одну гроздь Молло, и они зашагали дальше, жуя виноград и выплевывая косточки.

— Но какая, собственно, разница, понимал тебя парень или нет? — спросил Молло. — Да, я предостерег тебя, когда увидел, что он стоит рядом, но это просто по привычке, выработавшейся за долгие годы. Вряд ли тебя смогут обвинить на основании его показаний, а тем паче осудить. В любом случае это будет его слово против моего, а я, разумеется, не помню, чтобы ты высказывался об ортельгийцах непочтительно.

— Я не боюсь ареста за вольные разговоры, — ответил Эллерот. — Тем не менее у меня есть причины скрывать от ортельгийцев свои подлинные чувства.

— Тогда тебе следует быть поосторожнее.

— Ты прав, конечно. Но я же горячая голова — такой безрассудный малый!

— Да уж знаю, — ухмыльнулся Молло. — Совсем не изменился с годами, а?

— Нисколько. Ага, теперь я сообразил, где мы находимся. Этот ручей вытекает из Крюка и течет к месту, где прежде стояли Тамарриковые ворота. Если мы пойдем вверх вдоль него по этой живописной дорожке, она приведет нас обратно к Павлиньим воротам, через которые нынче утром нас пропустил угрюмый страж. Позже я хочу прогуляться с тобой за озеро, до стен на восточном склоне Крэндора.

— Зачем, скажи на милость?

— Потом объясню. А пока давай поболтаем о старых добрых временах. Аммар-Тильзе будет рада узнать, что мы с тобой встретились снова. Если тебе вдруг придется покинуть Кебин, ты всегда можешь рассчитывать на радушный прием в Саркиде и оставаться там сколько пожелаешь.

— Покинуть Кебин? Едва ли я сумею выбраться в ближайшие год-два, но все равно спасибо за приглашение.

— Как знать, как знать… Вопрос в том, с чем ты готов мириться. Смотри-ка, дым поднимается прямо вверх и стрижи летают высоко. Возможно, в ближайшие дни погода будет лучше, чем я смел надеяться.

26. Король Беклы

Огромный пустой зал, прежде служивший солдатской столовой, слабо освещался и плохо проветривался, поскольку изначально предназначался для использования преимущественно вечером, после наступления темноты, и окна здесь находились под самым потолком. Прямоугольный, с аркадами по периметру, он размещался в центре казарменного здания и был окружен внутренней галереей, по другую сторону которой располагались цейхгаузы и арсеналы, арестантские камеры, уборные, лазарет, спальные помещения и так далее. Почти все арки ортельгийцы заложили четыре года назад, и неряшливая кирпичная кладка между каменными колоннами усугубляла не только уродливый вид зала, но и общее впечатление несообразности, если не надругательства, какое всегда производит здание, неуклюже приспособленное для неких целей, отличных от первоначальных. Один поперечный ряд плит в полу посередине зала ортельгийцы выломали, врыли в землю решетку из толстых железных прутьев с дверью в одном конце и залили все известковым раствором. Высокие, в два человеческих роста, прутья сверху были заострены и загнуты крюками. Широкие стяжные перекладины, соединенные внахлест и установленные в три ряда, дополнительно крепились цепями к металлическим кольцам, прочно вделанным в стены и пол. Полную меру Шардиковой силы никто не знал, но Балтис, имевший в своем распоряжении достаточно времени и все запасы гельтского железа, подошел к делу со всей основательностью.

Центральную арку в одной торцовой стене закладывать не стали и галерею за ней перегородили двумя поперечными стенами — короткий проход между ними вел к железным воротам в наружной стене здания, а от них в каменный карьер спускалась покатая земляная насыпь.

Весь пол между воротами и решеткой был устлан толстым слоем соломы, и в воздухе висел густой запах помета и мочи. Последние несколько дней Шардик не выходил наружу, почти ничего не ел и выглядел вялым, но время от времени вдруг принимался беспокойно бродить взад-вперед, словно мучаясь болью и ища, кому бы отомстить за нее. Кельдерек, наблюдавший за ним, безостановочно молился теми же словами, что и пять с лишним лет назад в ночном лесу: «Успокойся, владыка Шардик! Засни, владыка Шардик! Твоя сила — сила божья. Ты неуязвим».

В смрадном полумраке огромного зала он, король-жрец, тревожно наблюдал за медведем и ждал известий о прибытии в город Гед-ла-Дана. Без него Совет не начнется, ибо представители провинций собрались в Бекле, во-первых, для того, чтобы удовлетворить требования ортельгийских генералов о помощи войсками, деньгами и припасами, необходимыми для летней кампании, а во-вторых, для того, чтобы узнать в общих чертах о планах по разгрому неприятеля. Сам Кельдерек об этих планах пока ничего не знал, хотя Зельда и Гед-ла-Дан, при содействии нескольких подчиненных командиров, уже наверняка их разработали. Однако перед началом Совета и уж всяко прежде, чем приступить к осуществлению своих замыслов, генералы обратятся к нему, чтобы он дал добро от имени владыки Шардика; и если Кельдерек, предавшись молитвам и размышлениям, сочтет что-то неправильным или сомнительным, он от имени Шардика повелит изменить намеченный порядок военных действий.

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМ

Со дня, когда Шардик убил главных бекланских военачальников и исчез в дождливом сумраке Предгорий, Кельдерек обрел власть и влияние, даже и не снившиеся Та-Коминиону. В глазах армии именно он сотворил чудо победы, именно он первым возвестил волю Шардика, а потом всегда поступал в покорном согласии с ней. Балтис и его люди повсюду рассказывали об упорстве, с каким он, казалось бы вопреки всякому здравому смыслу, сначала настоял на необходимости построить клетку, а потом возглавлял мучительный переход через горы, к концу которого они растеряли больше половины людей. Едва ли ортельгийцы сумели бы выломать Тамарриковые ворота и одолеть такого блестящего полководца, как Сантиль-ке-Эркетлис, когда бы не фанатичная вера каждого из них в незримое присутствие Шардика, мистическим образом воплощенное в Кельдереке, — слепая вера, сломившая дух и сопротивление бекланцев. Кельдерек же с самого начала знал без тени сомнения, что именно он, и никто иной, является избранником Шардика и должен доставить божественного зверя в город своего народа. С наступлением теплых дней он своею властью приказал Шельдре и другим девушкам отправиться вместе с ним на поиски медведя. Ортельгийские бароны, хотя и безоговорочно признававшие власть Кельдерека, решительно высказались против того, чтобы он лишал Беклу своего магического присутствия, покуда Сантиль-ке-Эркетлис остается в крепости на Крэндоре; и раздраженный задержкой Кельдерек подавил отвращение и негодование, вызванные в нем методами, с помощью которых Зельда и Гед-ла-Дан вынудили бекланского генерала покинуть крепость. Подобные чувства, рассудил Кельдерек, хотя и вполне естественные для обычного человека, каким он был раньше, совершенно недостойны короля, который во имя своего народа должен относиться к врагу презрительно и безжалостно — иначе как бы одерживались победы в войнах? В любом случае дело находилось вне его компетенции: он король магический и религиозный, призванный постигать и толковать божественную волю, а решение Гед-ла-Дана каждый день вздергивать на виселице под крепостью двух бекланских детей, пока Сантиль-ке-Эркетлис не согласится уйти, конечно же, не имело никакого отношения к религиозным вопросам. Только когда Гед-ла-Дан потребовал, чтобы Кельдерек присутствовал на казнях от имени Шардика, он наконец проявил свою волю и резко ответил: мол, именно он, Кельдерек, а не Гед-ла-Дан назначен богом, чтобы судить о том, где и когда имеется необходимость в присутствии короля-жреца, облеченного силой Шардика. Гед-ла-Дан, втайне побаивавшийся этой силы, настаивать не решился, и Кельдерек, со своей стороны, только выгадал от произошедшего, сам не став свидетелем никаких ужасов. Через несколько дней бекланский генерал согласился отступить на юг, и Кельдерек получил возможность заняться поисками Шардика в горах к западу от Гельта.

Из долгих, трудных поисков и медведь, и король вернулись уже другими. Шардика, который ревел и бился в цепях, пока не свалился без сил, полузадушенный, ввозили в город глубокой ночью, после объявления комендантского часа, дабы люди не увидели того, что могли истолковать как унижение Силы Божьей. От цепей на шее и левой передней лапе у него остались глубокие раны — они заживали медленно, и впоследствии медведь стал прихрамывать и держать как-то набок свою громадную голову, которой сейчас тяжело ворочал на ходу, словно по-прежнему ощущая давление цепи. В первые месяцы он часто впадал в бешенство и со страшной силой бил лапами по решетке и стенам, производя шум, подобный грохоту кузнечного молота. Однажды новая кирпичная кладка в одном из арочных проемов треснула и обрушилась под неистовыми ударами, и какое-то время он бродил по внутренней галерее, с ревом кидаясь на стены, пока не выбился из сил. Кельдерек увидел в этом предзнаменование успешного похода на Икет; и действительно, ортельгийцы, воодушевленные пророчеством, заставили Сантиль-ке-Эркетлиса отступить на юг через Лапан, до самой границы Йельды.

Меньше чем через год, однако, Шардик впал в тоску и апатию, заразился глистами, заболел лишаем и, непрестанно чешась, разодрал в клочья одно ухо, впоследствии сросшееся уродливо. Поскольку ни Ранзеи, ни тугинды рядом не было, а замкнутое пространство клетки и непреходящая угрюмая злоба зверя внушали опасения, Кельдерек в конце концов оставил надежду возобновить Песнопение. На самом деле все девушки — хотя они продолжали кормить Шардика, усердно за ним ухаживать и следить за порядком в здании, ставшем его жилищем, — теперь испытывали такой страх перед медведем, что постепенно исключили из своего служения обычай приближаться к нему, покуда он не огражден от них прочной решеткой. Один только Кельдерек по-прежнему знал в глубине души, что должен подходить и вставать перед ним, бескорыстно предлагая свою жизнь и повторяя снова и снова молитву всецелой преданности: «Сенандрил, владыка Шардик! Прими мою жизнь. Я принадлежу тебе и ничего не прошу взамен». Но все же, произнося молитву, он всякий раз мысленно добавлял: «Ничего — кроме твоей свободы и моей силы».

Во время долгих поисков Шардика, в ходе которых умерли две девушки, Кельдерек подхватил малярийную лихорадку; теперь болезнь время от времени возвращалась, и он по нескольку дней кряду лежат в поту и ознобе, не в силах съесть ни крошки, и часто — особенно когда по деревянной крыше стучали дожди — видел в спутанных горячечных снах, как он выбегает вслед за Шардиком из леса, чтобы разбить наголову потрясенное, объятое ужасом бекланское войско, или звездной ночью несется вниз по Ступеням в надежде найти Мелатису у костра впереди, но костер удаляется от него все дальше и дальше, а из-за деревьев раздается голос тугинды: «Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас!»

Кельдерек научился определять дни, когда к Шардику можно приближаться без всякой боязни, — дни, когда он мог стоять рядом с погруженным в унылую апатию медведем и подолгу разговаривать с ним о городе, окруженном бесчисленными опасностями и нуждающемся в божественном покровительстве. Иногда, совершенно неожиданно, к нему возвращалось знакомое чувство, будто он вознесся в некие высшие области, бесконечно далекие от обыденной человеческой жизни. Только теперь он поднимался не к безмятежным высотам сияющего безмолвия, с которых некогда смотрел на опушку ортельгийского леса, но оказывался рядом с владыкой Шардиком на вершине ужасной дикой горы, окутанной вихревыми облаками, пустынной и далекой, как луна. Из темноты и ледяного тумана, с черного неба в сверкающих звездах доносились глухие раскаты грома, резкие птичьи крики, еле слышные голоса — невнятные крики предостережения или злобного торжества. И Кельдерек, скорчившийся на самом краю воображаемой бездонной пропасти, терпел невыносимые муки, от которых не было спасения. Во всем мире, от полюса до полюса, не оставалось ни единой живой души, кроме него, и он страдал в совершенном одиночестве, всегда бессильный пошевелиться, — возможно, уже и не человек вовсе, а камень, погребенный под снегом или расколотый молнией, своего рода наковальня под сокрушительными ударами жестокой холодной силы, властвующей в областях, непригодных для человеческой жизни. Обычно жуткое ощущение выброшенности за пределы человеческого мира притуплялось и даже отчасти подавлялось обрывочными воспоминаниями о своем реальном существовании, подобными зыбким отражениям на подернутой рябью глади реки: он король Беклы, в ногу ему впиваются острые соломинки, открытые ворота в Каменную Яму видятся прямоугольником света в дальнем конце темного зала. Однако несколько раз Кельдерек оказывался наглухо заперт, точно рыба во льду, между бескрайними потоками времени, где горы проживали свою жизнь и рассыпались в прах, а звезды загорались и гасли в течение тысячелетий, и тогда он падал как подкошенный и часами лежал в полном беспамятстве рядом с косматым телом Шардика, а потом, очнувшись с чувством безысходного горя и отчаяния, брел наружу и долго стоял на солнце с чувством усталого, нетребовательного облегчения, какое испытывает человек, вынесенный волнами на сушу после кораблекрушения.

Хотя и не в силах постичь истину, скрывавшуюся в жутких призрачных высях, куда его, точно стрелка компаса, постоянно направляла непоколебимая преданность Шардику, Кельдерек все равно добросовестно старался извлечь из страданий, там претерпенных, какой-то смысл, какое-то божественное послание, имеющее отношение к судьбе народа и города. Порой он понимал в глубине души, что все его предсказания и пророчества — выдумка и обман, пустая болтовня шарлатана. Но многие из них, кое-как состряпанные из неразумения, угрызений совести и простого чувства долга, впоследствии сбывались или, по крайней мере, принимались ортельгийцами за несомненную правду, тогда как любая честная, пускай и невнятная, попытка облечь в слова то, что ускользало из памяти, как полузабытый сон, и не поддавалось словесному описанию, вызывала лишь недоуменные хмыканья и пожимания плечами. Хуже всего на людей действовало честное смиренное молчание.

Шардик денно и нощно занимал мысли Кельдерека. Все богатства Беклы — сами по себе являвшиеся важной и желанной целью для баронов, солдат и даже для Шельдры — не представляли для него ни малейшего интереса. Он принимал почести, полагающиеся королю, и исполнял роль, ободрявшую и укреплявшую дух баронов и народа, с чувством глубокой веры в такую необходимость и в собственную богоизбранность. Но все же, размышляя в сумрачном гулком зале и наблюдая за медведем, охваченным приступами ярости или апатии, Кельдерек исполнялся уверенности, что в конечном счете все, чего он добился (и что казалось почти божественным чудом в человеческом разумении), совершенно ничтожно по сравнению с успехами предстоящими.

Раньше, когда он заботился лишь о том, как бы заработать на хлеб охотничьим промыслом, он думал единственно о вещах, необходимых для достижения этой ограниченной цели, — так крестьянин оставляет без внимания весь мир, лежащий за пределами своего клочка земли. Потом на него низошла сила Шардика, и в глазах всех окружающих, да и в своих собственных, он стал избранником божьим, носителем сокровенного знания, который со всей ясностью видит, в чем заключается его миссия и что требуется для ее осуществления. Как орудие Шардика, он обрел не доступное никому другому понимание, независимое и свободное от всяких сомнений. В свете этого своего понимания он оценивал все суждения и поступки окружающих, расставлял все и вся по местам. Верховный барон Ортельги оказался фигурой малозначащей; первостепенную важность имела, казалось бы, самоубийственная решимость Кельдерека доставить на Квизо известие о пришествии Шардика. Однако теперь, хотя Шардик стал владыкой Беклы, Кельдерек чувствовал недостаточность своего понимания. Его неотвязно преследовало ощущение, что все произошедшее едва затронуло границу божьего замысла, что сам он по-прежнему пребывает во тьме неведения и что какое-то великое откровение еще предстоит искать и найти, вымолить и получить — откровение высшего мира, с точки зрения которого положение и власть Кельдерека значат для него самого не больше, чем для лежащего в клетке зверя с грязной торчащей шерстью и вонючим пометом. Однажды во сне он увидел себя в парадных одеяниях и короне, словно бы направляющегося на торжество по случаю годовщины победы, но на самом деле гребущего на охотничьем плоту вдоль южного берега Ортельги. «Кто такой Шардик?» — крикнула прекрасная Мелатиса, неторопливо идущая по опушке леса. «Не знаю! — крикнул он в ответ. — Я ведь простой, невежественный парень». Звонко рассмеявшись, она сняла свой широкий золотой нашейник и кинула ему через тростниковые заросли; он хотел было поймать украшение, но в следующий миг сообразил вдруг, что оно ведь ничегошеньки не стоит, и опустил руку, дав нашейнику упасть в воду. Очнувшись ото сна и опять увидев медведя, бродящего взад-вперед за решеткой, Кельдерек поднялся на ноги и долго молился в тусклом свете наступавшего утра: «Забери у меня все, владыка Шардик. Забери у меня власть и королевство, коли тебе угодно. Но даруй мне новое понимание, чтобы постичь твою истину, пока для меня недосягаемую. Сенандрил, владыка Шардик. Возьми мою жизнь, если хочешь, но только позволь, чего бы мне это ни стоило, найти то, что я по-прежнему ищу со всем усердием».

Именно благодаря своей аскетичной преданности служению, а даже не готовности приближаться к медведю, не пророчествам и не прочим сопутствующим вещам Кельдерек удерживал власть над городом и внушал благоговейный трепет не только простому люду, но даже баронам, прекрасно помнившим, что в недавнем прошлом он был обычным ортельгийским охотником. Все ясно понимали, что он заложник своей вседовлеющей честности и не находит удовольствия в роскоши и вине, девушках и цветах, торжествах и празднествах Беклы. «Он разговаривает с владыкой Шардиком! — говорили люди, когда он медленно шагал по улицам и площадям под мерные удары гонга. — Мы живем на солнечном свету, потому что он забирает себе всю тьму города». «Меня от него в дрожь бросает», — сказала куртизанка Гидраста своей очаровательной подруге, выглядывая вместе с ней из окна жарким днем. «Его-то небось от тебя в дрожь не бросит», — откликнулась подруга, кидая спелую вишенку проходящему внизу юноше и высовываясь из окна чуть дальше.

Сам Кельдерек полагал честность совершенно естественным требованием для него, движимого необходимостью постичь истину, что не имела бы никакого отношения к благополучию, которое он принес ортельгийцам, и к собственной роли короля-жреца. В своих пророчествах и толкованиях он не столько изменял своей честности, сколько вынужденно подчинялся обстоятельствам до того времени, пока не найдет искомое: так врачеватель, вплотную подошедший к разгадке подлинной причины болезни, продолжает лечить пациентов общепринятыми методами — не из лукавых или своекорыстных намерений, а потому лишь, что ничего лучшего нет и не будет, пока он не достигнет своей великой цели. Кельдерек мог бы одурманивать Шардика, чтобы безбоязненно приближаться к нему в назначенные дни при большом скоплении народа, мог бы ввести человеческие жертвоприношения или иные изощренные формы принудительного поклонения, и никто не сказал бы и слова против — таким глубоким почтением пользовался король-жрец; однако вместо этого он подвергал себя смертельной опасности в полутемном пустом зале, где каждодневно подолгу молился и размышлял о непостижимой тайне. О сокровенной истине, которой еще предстояло овладеть, но заплатив дорогой ценой, о той единственной истине, достойной познания, рядом с которой все прежние религии покажутся жалкими суевериями, мудреной чепухой, имеющей не больше значения, чем шепотные детские секреты. Именно эта истина станет величайшим даром Шардика людям. И жреческое служение Кельдерека — в глазах всех остальных уже обладающее всей полнотой знания, а значит, имеющее неизменный, сугубо обрядовый характер и состоящее только в своевременном отправлении ритуалов — на самом деле является непрерывным мучительным поиском, в ходе которого он никогда не направляет свои шаги вспять и не проходит дважды одними и теми же путями. В свете всеобъемлющей истины, явленной через него миру, получат объяснение — и даже оправдание — все прежние неблаговидные поступки, все прегрешения против правды и даже… даже… здесь нить его мыслей всякий раз обрывалась, и перед внутренним взором возникал Гельтский тракт под поздней луной и сам он, безмолвно глядящий вслед Та-Коминиону и его пленнице. Тогда Кельдерек испускал стон и принимался расхаживать взад-вперед вдоль решетки, стуча кулаком по ладони в попытке отвлечься от тяжелых воспоминаний и мотая головой, точно больной Шардик.

Ибо мысли о тугинде не давали ему покоя, хотя весь ход событий показал, что Та-Коминион поступил правильно, что она помешала бы чудесной победе над бекланским войском и последующему захвату столицы. После того как Шардика доставили в Беклу и все провинции, кроме южных, примыкающих к Икету, признали власть завоевателей, бароны при полном согласии Кельдерека решили, что с их стороны будет и великодушно, и разумно послать к тугинде вестников с сообщением, что прежние ее заблуждения прощены и теперь ей настало время занять место среди них, поскольку, несмотря на все влияние, обретенное Кельдереком, ни один ортельгиец не утратил мистического благоговения перед Квизо, привитого с раннего детства, и многих беспокоит, что предводители народа в нынешнем своем благоденствии словно бы забыли о тугинде. Все знали, что в промежуток времени между пришествием Шардика и битвой в Предгорье погибли две жрицы; и покуда провинции в большинстве своем отказывались подчиниться новым правителям Беклы, бароны могли говорить подданным, что они попросили тугинду оставаться на Квизо ради ее же собственной безопасности. Многие ожидали, что Шардика, как в былые времена, поселят на Квизо, когда найдут. Однако Кельдерек, пускаясь на поиски медведя, даже в мыслях такого не имел: ведь, отправившись с Шардиком на остров тугинды, он лишился бы верховной жреческой власти, а оставшись в Бекле без Шардика, утратил бы положение правителя. Сейчас, когда Шардик находился в Бекле и северные провинции покорились ортельгийцам, убедительно объяснить отсутствие тугинды больше нельзя было ничем, кроме как ее собственным нежеланием явиться в столицу. Поэтому посланницам — в число которых входила Нилита — велели в обращении к ней особо подчеркнуть, что она ослабит веру народа и боевой дух войска, коли не признает превосходства Кельдерека в умении толковать волю Шардика и выкажет мелочную зависть и злобу, скрываясь на Квизо и тем самым лишая ортельгийцев всего, что она для них значит.

— Теперь мы можем высказываться в самых решительных выражениях, — заявил Гед-ла-Дан остальным участникам баронского Совета. — Не забывайте, тугинда уже не та могущественная фигура, перед которой мы трепетали во дни Бель-ка-Тразета. Она ошиблась в толковании воли владыки Шардика, тогда как Та-Коминион и Кельдерек все поняли правильно. Мы проявляем к ней ровно столько уважения, сколько она заслуживает, по нашему мнению, и в дальнейшем мера нашего уважения будет зависеть от того, насколько тугинда окажется нам полезна. Но так как многие ортельгийцы по-прежнему глубоко ее почитают, представляется разумным для пущей нашей безопасности доставить ее в Беклу. На самом деле, если она не явится добровольно, я самолично приволоку ее сюда.

Кельдерек не сказал ни слова против резкого заявления Гед-ла-Дана, поскольку был уверен, что тугинда с радостью примет предложение о восстановлении в высокой должности — и тогда он поможет ей вернуть репутацию в глазах баронов.

Посыльные возвратились без Нилиты. Там, на Квизо, она вдруг прервала свою заготовленную речь и пала к ногам тугинды, вся в слезах, умоляя о прощении и страстно заверяя, что никогда впредь не отступится от нее. Выслушав послание баронов до конца, тугинда просто напомнила девушкам, что ее отправили обратно на Квизо в качестве пленницы. Сейчас, сказала она, у нее не больше свободы действий, чем у Шардика, которому отказано в праве решать, где находиться и куда направляться.

— Но можете передать вашим хозяевам в Бекле, — добавила тугинда, — когда владыка Шардик вновь обретет свою свободу, я обрету свою. И еще скажите Кельдереку, что он точно так же связан по рукам и ногам, пускай и воображает себя свободным, и однажды он это поймет.

С таким вот ответом посланницы и вернулись.

— Чертова сука! — выругался Гед-ла-Дан. — Да в таком ли она положении, чтобы пытаться скрывать свое угрюмое разочарование за наглыми речами, когда она явно не права, а мы явно правы? Я сдержу свое обещание, причем незамедлительно.

Гед-ла-Дан отсутствовал целый месяц, что стоило войску значительных тактических потерь в Лапане. Вернулся он без тугинды и ничего не стал объяснять, но в скором времени бароны выпытали у его слуг историю, превратившую генерала в посмешище. Оказалось, он предпринял две безуспешные попытки высадиться на остров. Оба раза при приближении к нему на Гед-ла-Дана и находившихся с ним людей нападало оцепенение, и челн уносило вниз по течению от Квизо. Во второй раз лодка налетела на скалу и затонула, и он со своими спутниками спасся только чудом. Сам генерал не испытывал недостатка ни в гордости, ни в храбрости, но для второй попытки ему пришлось взять новых гребцов, так как прежние решительно отказались плыть с ним. Кельдерек, с содроганием вспоминавший свое собственное ночное путешествие на Квизо, мог лишь дивиться упрямству барона. Вне всякого сомнения, оно дорого обошлось Гед-ла-Дану: на протяжении многих последующих месяцев он даже в полевых условиях шел на любые уловки, только бы не ночевать в одиночестве, и никогда больше не путешествовал по воде.

Не для того ли, чтоб хоть как-то искупить свою вину перед тугиндой, Кельдерек вел самую непритязательную жизнь, хранил целомудрие и предоставлял другим наслаждаться роскошью, по всеобщему мнению подобающей особе королевского звания? Он часто думал, что дело действительно в угрызениях совести, и в тысячный раз задавался вопросом: а мог ли он тогда как-нибудь помочь тугинде? Заступиться за нее значило бы выступить против Та-Коминиона. Но несмотря на свое глубокое уважение к верховной жрице, он горячо поддерживал Та-Коминиона и был готов пойти за ним в огонь и в воду. Суждения тугинды о божественном предназначении Шардика он никогда не понимал, а вот суждение Та-Коминиона казалось понятным. И все же в глубине души Кельдерек сознавал, что он просто хотел доказать Та-Коминиону свою смелость, когда связал судьбу с самой безнадежной войной из всех, что когда-либо выигрывались. Да, Кельдерек стал королем-жрецом Беклы, и теперь он вместо тугинды толковал волю Шардика. Однако какова истинная мера его понимания и в какой мере ортельгийцы обязаны своими успехами именно ему, как избраннику Шардика?

Мысли о тугинде неотвязно преследовали Кельдерека. Подобно тому как после нескольких лет супружества бездетная женщина не может избавиться от разочарования, о чем бы ни думала («Какое чудесное утро… но я бездетна» или «Завтра мы пойдем на праздник вина… но я бездетна»), так же и Кельдерек постоянно возвращался к воспоминанию, как он безмолвно стоял посреди дороги, глядя вслед тугинде, которую Та-Коминион уводил прочь со связанными руками. В отличие от него, эта женщина не знала сомнений: он обманывал себя, когда думал, что рано или поздно она согласится присоединиться к людям, удерживающим Шардика в плену в Бекле. Иногда Кельдерек был готов отречься от короны, возвратиться на Квизо и, подобно Нилите, умолять тугинду о прощении. Однако тогда он утратил бы и свою силу, и возможность продолжать поиски великого откровения, близость которого он порой явственно ощущал. Вдобавок Кельдерек подозревал, что, отважься он на такое путешествие, бароны покарают его смертью за предательство.

Единственное спасение он находил в общении с Шардиком. Здесь не было никаких незаслуженных наград в виде роскоши, лести, нижайших прошений, шепотных ночных наслаждений, богатства и преклонения — только одиночество, неведение и смертельная опасность. Пока Кельдерек служил владыке Шардику, в вечном страхе, в телесных и душевных муках, он, по крайней мере, не мог обвинять себя в том, что предал тугинду ради собственной выгоды. Иной раз король-жрец почти надеялся, что Шардик положит конец всем его страданиям, забрав у него жизнь, которую он постоянно предлагал. Но медведь напал на него лишь однажды: внезапно ударил лапой, когда он входил в клетку, и переломил ему левую руку, точно сухой прутик. От страшной боли Кельдерек лишился чувств, но Шельдра и Нита, стоявшие поодаль, мгновенно бросились к нему и оттащили прочь. Рука срослась криво, но действовать не перестала. Оставив без внимания мольбы девушек и предостережения баронов, Кельдерек снова начал подходить к Шардику, едва только оправился, но медведь никогда больше не проявлял агрессии. На самом деле он почти не реагировал на приближение Кельдерека — лишь приподнимал голову, словно желая убедиться, что это именно он, и никто иной, а потом снова опускал и продолжал неподвижно лежать на соломе, вялый и ко всему безучастный. Кельдерек вставал рядом с ним и молился, утешаясь мыслью, что, несмотря на все произошедшее, он по-прежнему остается единственным человеком, владеющим даром общения с божественным зверем. Это странное чувство безопасности и порождало в нем ужасные видения беспредельного одиночества — вместе с уверенностью, что он еще далек от цели, но в конечном счете Шардик непременно явит великое откровение.

Однако, сколько бы времени Кельдерек ни проводил в уединении и какую бы аскетичную жизнь ни вел, он отнюдь не был просто затворником, вечно размышляющим о невыразимом. В течение всех четырех лет, прошедших с его возвращения в Беклу с Шардиком, он принимал деятельное участие в собраниях Совета и держал не только целый штат тайных агентов, но и группу собственных советников, обладающих особым знанием о разных провинциях — чертах местности, денежных и людских ресурсах и тому подобном. Бо́льшая часть сведений, доходивших до него, имела военное значение. Год назад Кельдерек получил предупреждение о дерзком плане уничтожения железоплавильных мастерских в Гельте, и Гед-ла-Дан сумел арестовать йельдашейских агентов, направлявшихся на север через Теттит под видом лапанских торговцев. А совсем недавно, меньше трех месяцев назад, из Дарай-Палтеша поступили тревожные новости: двухтысячное дильгайское войско, чьи предводители, очевидно, поняли, что перейти через горы по надежно охраняемому Гельтскому тракту не удастся, прошло по северному берегу Тельтеарны далеко на запад, переправилось в Терекенальт (не встретив никакого сопротивления со стороны тамошнего короля, не иначе щедро подкупленного), а потом быстрым маршем пересекло Катрию и Палтеш и благополучно достигло мятежной провинции Белишба, власти которой не располагали достаточными силами, чтобы воспрепятствовать проходу неприятеля, и двинулось дальше, к Икету. Ортельгийские военачальники сокрушенно качали головой, видя в этом наглядное свидетельство влияния и изобретательности Сантиль-ке-Эркетлиса и гадая, каким образом он собирается использовать подкрепление, полученное столь ловким маневром.

Кельдерек довольно скоро понял, что в вопросах, связанных с торговлей, таможней и налогами, он, несмотря на свою темноту и неопытность, разбирается гораздо лучше баронов. В отличие от них, он ясно понимал первостепенную важность торговли для империи — возможно, именно потому, что сам никогда не был ни бароном, ни наемником, живущим на жалованье и за счет военных грабежей, а зарабатывал на хлеб тяжким трудом охотника и прекрасно знал, сколь необходимы железо, кожа, дерево и бечева для изготовления орудий ремесла. На протяжении многих месяцев он убеждал Зельду и Гед-ла-Дана, что для поддержания жизни города и успешного ведения войны с южными провинциями недостаточно одних только награбленных богатств: надо сохранить основные торговые пути открытыми и не следует насильно вербовать в армию всех до единого молодых ремесленников, купцов и караванщиков в империи. Кельдерек доказывал, что уже через год два преуспевающих скотовода со своими работниками — тридцатью дубильщиками или двадцатью сапожниками — смогут не только полностью обеспечивать свое существование, но и платить достаточно большие налоги, чтобы содержать вдвое превосходящий их числом отряд наемников.

Но все же торговля зачахла. Сантиль-ке-Эркетлис — противник более прозорливый и опытный, чем любой из ортельгийских военачальников, — принял все нужные меры. Наемные разбойники разрушали мосты и нападали на караваны. Товарные склады со всем содержимым таинственным образом сгорали дотла. Искуснейшие ремесленники — строители, каменщики, ювелиры, оружейники и даже виноторговцы — склонялись на тайные уговоры перебраться в южные провинции, иногда получая взятку в размере годового жалованья десятерых копейщиков. Сын дильгайского короля был приглашен в Икет, принят там с почестями, подобающими принцу, и — вероятно, не совсем случайно — влюбился в местную знатную даму, на которой и женился. Мятежные провинции располагали весьма скромными ресурсами по сравнению с Беклой, но Сантиль-ке-Эркетлис всегда безошибочным чутьем угадывал, в каком случае небольшие дополнительные траты окупятся сторицей. С течением времени у купцов и торговцев оставалось все меньше желания рисковать своими деньгами в империи, где на каждом шагу подстерегают опасности и случайности войны. Собирать налоги с обедневших людей становилось все труднее, и Кельдерек еле-еле изыскивал средства, чтобы расплачиваться с поставщиками и ремесленниками, снабжавшими армию.

Именно в поисках выхода из этой сложной ситуации он и решил расширить торговлю рабами. Работорговля в Бекланской империи существовала во все времена, но на протяжении десяти лет, предшествовавших ортельгийскому завоеванию, она всячески ограничивалась, поскольку в какой-то момент приобрела масштабы и формы, вызвавшие протест среди населения провинций. По давнему обычаю, захваченных на войне пленников, не имеющих возможности заплатить выкуп, разрешалось продавать в качестве рабов. Иногда этим людям удавалось получить свободу и вернуться на родину либо начать новую жизнь в краю, где они волею судьбы оказались. Такая практика, невзирая на сопряженные с ней жестокости и страдания, считалась справедливой в суровом мире. Однако в позднейшую эпоху процветания Беклы количество крупных поместий и деловых предприятий увеличилось, соответственно возросла потребность в рабах, и в результате появились профессиональные работорговцы, удовлетворявшие спрос на живой товар. Похищение и даже «разведение» людей для продажи получили широкое распространение, и в конце концов губернаторы ряда провинций были вынуждены заявить протест от имени деревенских жителей, живущих в постоянном страхе и перед работорговцами, и перед шайками беглых рабов, а равно от лица возмущенных знатных горожан. Но работорговцы пользовались поддержкой значительной части населения, потому что не только платили огромные налоги со своих прибылей, но и обеспечивали работой ремесленников вроде портных и кузнецов, а съезжавшиеся в Беклу покупатели приносили доход хозяевам гостиниц и постоялых дворов. Кульминацией противостояния стала гражданская война, получившая название Война за отмену рабства, в ходе которой в шести провинциях велось шесть независимых кампаний, как с помощью, так и без помощи союзников и наемников. В этой войне Сантиль-ке-Эркетлис — в недавнем прошлом йельдашейский землевладелец, из древнего рода, но не очень богатый — прославился как самый искусный среди полководцев обоих станов. Разбив войска сторонников работорговли в Йельде и Лапане, он послал подкрепление в другие провинции и в конечном счете успешно уладил все вопросы в самой Бекле, к полному удовлетворению хельдрил («приверженцев старых порядков»), как называлась его партия. Убытки, понесенные после изгнания всех работорговцев и освобождения всех рабов, сумевших доказать, что они уроженцы империи, частично покрылись за счет усиленного поощрения строительного, каменщицкого и камнерезного ремесел, которыми Бекла всегда славилась, а частично — за счет ряда мер, принятых для повышения благосостояния крестьян и мелких фермеров (одной из них стало сооружение большого Кебинского водохранилища).

Тем не менее не только в самой Бекле, но и в нескольких городах западных провинций оставались влиятельные люди, недовольные победой хельдрил. Теперь Кельдерек разыскал их и поставил у власти на местах, заключив с ними договор, что они станут оплачивать войну в обмен на возобновление в стране свободной работорговли. Оправдывая свою политику перед собственными баронами, иные из которых помнили набеги работорговцев, происходившие на Большой земле близ Ортельги пятнадцать-двадцать лет назад, Кельдерек указал на решительную необходимость такой меры и заверил, что не допустит совершенно бесконтрольной работорговли. Каждый год лишь строго ограниченному числу торговцев выдавалось официальное разрешение «забрать» не больше положенного количества женщин и детей в определенных областях провинций. Если работорговец получал разрешение забирать трудоспособных мужчин, каждого пятого он должен был отдать в армию. Свободных войск для надзора за соблюдением соглашения, разумеется, не имелось, а потому обязанность следить, чтобы условия договора не нарушались, возлагалась на губернаторов провинций. Всем, кто выражал недовольство новой политикой, Кельдерек отвечал одно: «Мы снова ограничим работорговлю, как только война закончится, так что лучше помогите нам победить в ней».

— Среди взятых в рабство много местных шалопаев и преступников, выкупленных из тюрьмы, — заверял он баронов. — И даже многие из детей в противном случае жили бы несчастными сиротами при живых матерях. С другой стороны, у раба всегда есть возможность преуспеть в жизни при везении.

Хан-Глат, бывший раб из бог весть каких краев, теперь возглавлявший фортификационный корпус бекланской армии, истово поддерживал Кельдерека, повторяя всем и каждому, что у любого раба под его командованием не меньше шансов продвинуться по службе, чем у свободного человека.

Работорговля начала приносить большие прибыли, особенно когда по всем соседним странам разнеслось известие, что в Бекле опять на законном основании действует невольничий рынок, где представлено широкое разнообразие товара, и чужеземные торговые агенты убедились, что путевые издержки вкупе с расходами на рыночные пошлины и тратами непосредственно на покупку с лихвой возмещаются. Несмотря на все доводы, приводимые в оправдание своего поступка — а самым весомым из них было пополнение государственной казны, — Кельдерек предпочитал обходить стороной не только сам рынок, но и улицы, по которым обычно перегонялись партии живого товара. Он презирал себя за малодушие; однако, кроме невольной жалости, каковое чувство он считал слабостью, недостойной правителя, при виде рабов Кельдерек всегда испытывал смутное беспокойство и невольно задавался вопросом: а нет ли в принятом политическом решении изъяна, разглядеть который он не особо старается? «Такая жестокая мера, пагубная и недальновидная, могла прийти в голову лишь простолюдину и варвару», — написал перед своим бегством в Йельду бывший губернатор Палтеша в письме с сообщением об отказе от должности. «Как будто я без него не понимаю, что это жестокая мера, — сказал Кельдерек Зельде. — Мы не можем позволить себе быть милосердными, пока не захватим Икет и не разобьем Эркетлиса». Зельда согласился, однако потом добавил: «Но равным образом мы не можем себе позволить отталкивать сторонников, даже если они не ортельгийцы. Смотрите, как бы ситуация не вышла из-под контроля». Кельдерек чувствовал себя как человек в тисках нужды, которому недосуг глубоко вникать в условия договора с улыбчивым, обходительным ростовщиком. Пускай неискушенный в делах правления, он никогда не имел недостатка в здравом смысле и сызмала усвоил, что видимость обманчива и без трудностей нет побед. «Но когда мы возьмем Икет, — сказал он себе, — мы сразу же откажемся от всех этих вынужденных мер и ухищрений. О владыка Шардик, даруй нам еще одну победу! Тогда мы покончим с работорговлей и я наконец получу возможность заниматься единственно поиском твоей истины». Порой при мысли об этом великом дне на глаза у него наворачивались слезы, как у любого отданного в рабство ребенка при воспоминании о родном доме.

27. Совет Зельды

Кельдерек обвел взглядом темный, гулкий, как пещера, зал — самый мрачный и примитивный храм войны из всех, где когда-либо хранились трофеи тиранической власти. За скудостью естественного освещения здесь всегда горели установленные в железных держателях факелы, отбрасывая на каменные колонны и кирпичные стены неровные конические тени. Густые желтые языки пламени вяло шевелились в недвижном воздухе, точно пескожилы, потревоженные в своих норах среди зимы. Время от времени факелы стреляли огненными смоляными плевками и громко потрескивали. Клубящийся под крышей дым, чей сосновый аромат смешивался с медвежьим смрадом, походил на зримо явленный шорох соломы. Между факельными держателями на стенах висели разнообразные доспехи и оружие — белишбайские короткие мечи и шлемы с наушниками; кожаные щиты дильгайских наемников; йельдайские ударно-колющие копья, впервые принесенные на север Сантиль-ке-Эркетлисом. Было здесь и изорванное, окровавленное знамя Чаши Депариота, каковой трофей Гед-ла-Дан самолично захватил два года назад в битве за Саркид, пробившись через переносные оборонительные плетни неприятеля вместе с дюжиной своих людей, из которых ни один не остался невредимым к концу боя. А рядом с ним стояло увитое виноградными лозами и красными цветами изваяние змееглавого Канатрона Лапанского со вскинутыми орлиными крыльями — символ вынужденной (а потому сомнительной) верности Лапана, доставленный в Беклу жрецами-заложниками, получившими разрешение продолжать ритуальное служение своему божеству, но в смягченной форме. На дальней стене крепились в ряд черепа врагов Шардика, куполовидные и желтые в свете факелов. Они мало отличались друг от друга, если не брать в расчет разницу в общем виде оскаленных зубов; правда, некоторые черепа были растреснуты, точно старая штукатурка, а у одного на месте лицевых костей зияла дыра от лба до нижней челюсти, с неровными оскольчатыми краями. Тени в глазницах зловеще шевелились в неровном свете факельных огней, но Кельдерек давно перестал обращать внимание на эти непогребенные останки. На самом деле он считал, что выставка эта скучна и бессмысленна — не более чем дань тщеславию низших боевых командиров, из которых то один, то другой время от времени заявлял, что убил высокопоставленного врага, а значит, заслуживает чести преподнести череп в дар Шардику. Девушки содержали черепа в порядке, смазывая маслом и при надобности скрепляя проволокой, в точности как свои мотыги на Ступенях Квизо в прошлом. Однако, несмотря на богатое собрание трофеев многочисленных побед (думал Кельдерек, медленно шагая по залу и оборачиваясь на внезапный звук резкого движения за решеткой), это место остается таким же, каким было всегда; неустроенным, недолговечным, скорее хранилищем, нежели святилищем, — возможно, потому, что сам город превратился в опорный пункт армии, в общество, где очень мало молодых мужчин и слишком много одиноких женщин. Разве не лучше они служили Шардику среди алых цветов трепсиса у озерца и в сухом сумеречном лесу, где сам он впервые встал перед ним, чтобы предложить свою жизнь?

«Когда вытаскиваешь сетью рыбу на берег, — подумал Кельдерек, — ты видишь, как медленно тускнеет блеск чешуи. Но все же… как иначе ты съешь рыбу?»

Он снова повернулся, на сей раз на звук приближающихся шагов в коридоре. Часы у Павлиньих ворот недавно пробили десять, а Кельдерек не ждал Гед-ла-Дана так скоро. В зал вошла Зильфея, заметно повзрослевшая, но по-прежнему миловидная, проворная в движениях и легкая на ногу, и с дружеской улыбкой поднесла ко лбу ладонь. Из всех девушек, прибывших с Квизо или поступивших в услужение Шардику впоследствии, одна Зильфея обладала и врожденным изяществом, и необычайно добрым нравом, и у Кельдерека, улыбнувшегося в ответ, немного отлегло от сердца.

— Неужели господин Гед-ла-Дан уже прибыл?

— Нет, владыка, — ответила девушка. — Вас желает видеть генерал Зельда. У него к вам срочный разговор, и он надеется, что время для вас удобное. Он этого не сказал, владыка, но мне кажется, он хочет увидеться с вами до прибытия генерала Гед-ла-Дана.

— Я выйду к нему, — сказал Кельдерек. — Приглядите за Шардиком — ты или еще кто-нибудь. Его нельзя оставлять одного.

— Я покормлю Шардика, уже время.

— Тогда отнеси пищу в Каменную Яму. Будет лучше, если он хоть ненадолго выйдет на свежий воздух.

Зельда ждал на открытой террасе с южной стены здания, запахнувшись от прохладного ветра в свой темно-красный плащ. Кельдерек присоединился к нему, и они вместе прошли через кипарисовый сад и вышли на луг между озером Крюк и Леопардовым холмом.

— Ты наблюдал за владыкой Шардиком? — спросил Зельда.

— Да, несколько часов. Он неспокоен и капризен.

— Ты говоришь о нем как о больном ребенке.

— Когда он в таком состоянии, мы и впрямь обращаемся с ним как с больным ребенком. Возможно, ничего страшного, но мне было бы легче, если бы я точно знал, что он не болен.

— А не может ли быть… — начал Зельда, но остановился на полуфразе и сказал лишь: — К концу лета многие болезни проходят. Скоро ему станет лучше.

Они неторопливо прошагали вдоль западного берега Крюка и двинулись через пастбище, отлого поднимавшееся вверх. В четверти лиги перед ними находилась та часть городской стены, что охватывала восточный отрог Крэндора.

— Что за малый идет нам навстречу? — промолвил Зельда, указывая рукой.

Кельдерек присмотрелся:

— Какая-то знатная особа… не из местных. Верно, один из провинциальных делегатов.

— Южанин, судя по виду. Слишком расфуфырен для жителя северных или западных провинций. А чего это он тут разгуливает в одиночестве, интересно знать?

— Он вправе разгуливать где пожелает. Многим гостям Беклы приятно иметь возможность рассказывать по возвращении домой, что они обошли все городские стены.

Мужчина приблизился, отвесил любезный поклон, картинно взмахнув плащом, и зашагал дальше.

— Ты его знаешь? — спросил Зельда.

— Эллерот, бан Саркида. Я про него много чего разведал.

— А почему он тебя заинтересовал? Неблагонадежен?

— Может, да, а может, и нет. Странно, что он самолично явился в качестве делегата. В гражданскую войну он сражался плечом к плечу с Эркетлисом — и вообще был одним из самых известных хельдрил в свое время. Непонятно, с чего он вдруг переменил свои взгляды, без всякой видимой причины, но сведущие люди сказали мне, что разумнее оставить Эллерота в покое, чем пытаться избавиться от него. Он пользуется большим влиянием и авторитетом среди своих подданных и, насколько я знаю, никогда не причинял нам вреда.

— Но помогал ли?

— За Лапан велось столько битв, что теперь уже трудно сказать. Если местный правитель старается ладить с обеими сторонами — кто станет его винить?

— Ладно, посмотрим, что он предложит нам на Совете.

Зельда, казалось, все еще не решался начать важный разговор, с которым пришел к королю-жрецу, а потому немного погодя Кельдерек снова заговорил:

— Раз уж у нас зашла речь о делегатах, мне следует упомянуть еще об одном из них — о человеке, недавно назначенном вами губернатором Кебина.

— Молло? А что с ним не так? Между прочим, этот твой Эллерот пялится нам вслед.

— Люди пришлые постоянно на меня таращатся, — слабо улыбнулся Кельдерек. — Я уже привык.

— Ну да, понятное дело. Так что там насчет Молло? Его порекомендовал Смарр Торруин из Предгорья — говорит, сто лет его знает. Он вроде отличный мужик.

— Мне стало известно, что Молло до недавнего времени был губернатором провинции в Дильгае.

— В Дильгае? А почему он сбежал оттуда?

— Вот именно. Чтобы вступить во владение ничтожным клочком земли в Кебине? Как-то не верится. Отношения с Дильгаем у нас напряженные и сложные — мы не знаем, чего от них ждать. Я вот думаю, стоит ли нам рисковать с назначением Молло, не попадемся ли мы в ловушку? Сейчас нам только не хватает ножа в спину от Кебина.

— Пожалуй, ты прав, Кельдерек. Я ничего этого не знал. Завтра поговорю с Молло. Нам и впрямь нельзя рисковать в Кебине. Скажу, что по зрелом размышлении мы решили поставить губернатором человека, хорошо знающего водохранилище.

Зельда снова умолк. Кельдерек начал забирать влево, словно собираясь повернуть в обратном направлении, — таким своим маневром он рассчитывал развязать барону язык.

— Что ты сейчас думаешь о войне? — неожиданно спросил Зельда.

— Лишь во́роны да коршуны всё знают, — ответил Кельдерек старой солдатской поговоркой.

— Серьезно, Кельдерек… строго между нами?

Кельдерек пожал плечами:

— Вы имеете в виду планы боевых действий? Так о них вам известно больше, чем мне.

— Ты говоришь, владыка Шардик неспокоен? — упорствовал Зельда.

— Далеко не каждое недомогание или плохое настроение владыки Шардика служит дурным предзнаменованием. Иначе и малое дитя могло бы толковать знаки.

— Поверь, Кельдерек, я не ставлю под сомнение твой провидческий дар — как ты, надеюсь, не ставишь под сомнение мои полководческие способности.

— К чему вы это?

Зельда остановился и окинул взглядом широкое груботравное пастбище. Потом сел наземь, и Кельдерек после минутного колебания последовал его примеру.

— Возможно, особам нашего звания не пристало сидеть здесь, — сказал Зельда, — но я предпочитаю разговаривать вдали от посторонних ушей. И сразу предупреждаю, Кельдерек: в случае необходимости я буду отрицать самый факт нашего разговора.

Кельдерек промолчал.

— Пять с лишним лет назад мы захватили этот город, и сражавшиеся тогда люди все до единого знают, что мы сделали это по воле владыки Шардика. Но какова сейчас его воля? Неужто я один задаюсь таким недоуменным вопросом?

— Нет, полагаю.

— Знаешь, что мои солдаты распевали после взятия Беклы? «Обнимем дев, поднимем чаши! Наш Шардик с нами! Бекла наша!» Больше они ничего подобного не поют. За четыре года постоянных походов в южные провинции былое воодушевление из парней повыветрилось.

На Змеиной башне — юго-восточной башне Дворца Баронов, находящейся в четверти лиги от них, — Кельдерек различал фигуру солдата, облокотившегося на парапет. Очевидно, он получил приказ высматривать Гед-ла-Дана на дальних подступах к городу, но по его ленивой позе было ясно, что он пока еще ничего не увидел.

— С какой целью Шардик вернул нам Беклу? Чтобы навсегда сделать нас сильными и богатыми, как думают мои люди? Тогда почему Эркетлис по-прежнему воюет против нас? Чем мы прогневили владыку Шардика?

— Ничем, насколько мне известно.

— Владыка Шардик убил Гел-Этлина, самолично вколотил тому башку в плечи, и после взятия Беклы ты, я и все остальные верили, что волею Шардика мы в два счета одолеем Эркетлиса и захватим Икет.

— Это обязательно произойдет.

— Кельдерек, будь ты не король Беклы и верховный жрец Шардика, а любой другой человек — какой-нибудь губернатор провинции или подчиненный командир, — я бы тебе ответил: «В таком случае лучше, чтобы это произошло поскорее, твою мать». Не стану ходить вокруг да около. Вот уже четыре года мои солдаты сражаются и гибнут. Сейчас они готовятся воевать и умирать на протяжении еще одного лета, причем боевой дух у них не на высоте. Скажу честно: если не брать во внимание волю Шардика и оценивать положение вещей с полководческой точки зрения, я не вижу никаких оснований рассчитывать на победу в этой войне.

Похоже, кто-то окликнул снизу дозорного на башне: тот перегнулся через парапет, несколько секунд смотрел вниз, а потом выпрямился и вновь уставился в даль.

— Только благодаря владыке Шардику мы одержали верх над Гел-Этлином, — продолжал Зельда. — Если бы не он, мы бы ни в жизнь не разбили бекланскую армию, с нашим-то необученным войском.

— Никто никогда и не говорил обратного. Сам Та-Коминион прекрасно понимал это перед битвой. Тем не менее мы победили — и захватили Беклу.

— А сейчас тратим все силы только на то, чтобы сдерживать Эркетлиса. Нам его не одолеть, как бы мы ни старались. По нескольким причинам. Полагаю, в детстве тебе приходилось бороться, бегать наперегонки и тому подобное. Помнишь случаи, когда ты знал наверное, что твой соперник сильнее и ловчее тебя? Как полководец Эркетлис не имеет себе равных, а большинство его солдат и командиров прежде служили в южной охранной армии и обладают необходимым военным опытом. Многие из них сражаются за свои дома и семьи, поэтому готовы терпеть любые тяготы. В отличие от нас — захватчиков, обманувшихся в надежде на быструю наживу. Наши люди уже давно понимают, что у нас что-то не ладится. На юге раздобыть продовольствие не составляет труда. То есть мы не можем лишить войско Эркетлиса пропитания, а им ничего большего и не требуется. Но самым своим существованием они создают сложности для нас. Покуда они остаются непобежденными, они подогревают недовольство и волнения по всей империи — от Гельта до Лапана — среди старых хельдрил и прочих людей, несогласных с нашей политикой. Эркетлису нужно лишь поддерживать свою армию в боевой готовности, а вот нам нужно сделать гораздо большее: мы должны нанести ему сокрушительное поражение, прежде чем сможем вернуть бекланцам мир и процветание, которых они лишились по нашей милости. Но печальная правда в том, Кельдерек, что у меня — с военной точки зрения — нет никаких оснований считать, что мы сумеем разбить Эркетлиса.

Дозорный на Змеиной башне вдруг замахал руками, указывая на юго-восток. Потом, сложив ладони рупором, что-то прокричал вниз и убежал с балкона.

— Гед-ла-Дан будет здесь меньше чем через час, — сказал Кельдерек. — Вы делились с ним этими своими соображениями?

— Нет. Но у меня нет причин полагать, что он смотрит на наши военные перспективы более оптимистично, чем я.

— А что насчет помощи, которую предложат нам делегаты на завтрашнем Совете?

— В чем бы она ни заключалась, ее явно будет недостаточно. Провинции никогда еще не оказывали нам сколько-нибудь существенной помощи. Ты должен понимать, что в настоящее время мы с трудом удерживаемся в Лапане. Сейчас не мы, а Эркетлис планирует пойти в наступление.

— И у него есть такая возможность?

— Как тебе известно, недавно к нему пришло подкрепление из Дильгая — двухтысячное войско под командованием барона, якобы действовавшего без ведома дильгайского короля. По слухам, Эркетлис считает, что теперь у него достаточно боевых сил для того, чтобы не только защитить Икет, но и атаковать нас, и он собирается продвинуться на север дальше, чем когда-либо прежде.

— Он что, пойдет на Беклу?

— Думаю, все будет зависеть от того, насколько успешно он начнет. Но по моему личному мнению, Эркетлис может обойти Беклу далеко стороной, чтобы показать свою силу в краях к северо-востоку от нее. Допустим, он просто скажет дильгайцам, что поведет их домой, на север, уничтожая все на своем пути. А вдруг они поставят своей целью разрушить Кебинское водохранилище?

— Разве вы не сможете остановить их?

— Не знаю. Но я предлагаю тебе, Кельдерек, два варианта дальнейших действий, а если оба тебе не понравятся, считай, что я ничего не предлагал. Первый вариант: нужно немедленно начать с Эркетлисом переговоры о мире. Поставить условием, что в нашем владении останется Бекла вместе с северными провинциями и всеми территориями к югу от нее, которые мы сумеем занять. Конечно, нам придется отдать Йельду, Белишбу и, вероятно, Лапан — вместе с Саркидом, ясное дело. Но у нас будет мир.

— А второй вариант?

Впервые за все время разговора Зельда повернулся и в упор посмотрел на Кельдерека; темные глаза и черная борода генерала резко контрастировали с красным воротом плаща. Он неторопливо достал нож, взял двумя пальцами за кончик рукоятки, подержал на весу несколько мгновений, а потом отпустил — и клинок, дрожа, вонзился в землю. Наморщив нос и коротко сопнув, словно от едкого запаха дыма, Зельда выдернул нож из земли и вложил обратно в ножны. Смысл намека не ускользнул от Кельдерека.

— Я понял с самого начала — да-да, с того самого вечера, — что в каком-то смысле судьба Ортельги в твоих руках. Еще прежде, чем вы с Бель-ка-Тразетом отправились на Квизо, я точно знал, что ты принесешь нам удачу и могущество. Позже, когда первые слухи о медведе достигли Ортельги, я сразу поверил в возвращение Шардика, поскольку своими глазами видел, как ты устоял против гнева Бель-ка-Тразета, и еще тогда понял, что на такое способен только человек, владеющий истиной. Именно я посоветовал Та-Коминиону перейти ночью через «мертвый пояс», рискуя жизнью, и разыскать тебя в лесу. Я первым из баронов присоединился к нему на следующее утро, когда он вышел на берег следом за владыкой Шардиком. И во время битвы в Предгорье именно я возглавил первую атаку на армию Гел-Этлина. Я никогда не сомневался во владыке Шардике — и сейчас не сомневаюсь.

— Так в чем же дело?

— Отпусти владыку Шардика! Отпусти — и посмотрим, что будет. Может, ему не угодно, чтобы мы продолжали войну. Может, у него совсем другой замысел. Мы должны довериться Шардику, при надобности даже признать, что мы неправильно истолковали его волю. Если мы освободим медведя, возможно, он откроет нам некое важное знание, пока для нас недоступное. Ты уверен, Кельдерек, что мы не препятствуем замыслу Шардика, держа его здесь, в Бекле? Я лично пришел к мнению, что замысел этот не предполагает продолжения войны: в противном случае к настоящему времени мы уже видели бы свет в конце тоннеля. Где-то мы сбились с пути нашего предназначения. Отпусти медведя и молись, чтобы он вывел нас из темноты, где мы блуждаем сейчас, обратно на верный путь.

— Отпустить владыку Шардика? — медленно произнес Кельдерек. Никаким другим своим шагом он не положил бы скорее конец и своему правлению, и поискам божественного откровения. Нужно любой ценой заставить Зельду отказаться от этой опрометчивой, суеверной мысли, чреватой совершенно непредсказуемыми последствиями. — Отпустить владыку Шардика?

— Да, и последовать за ним, всецело на него положившись. Ибо если мы действительно чем-то не угодили Шардику, то явно не недостатком смелости и решительности в боях, а недостатком веры в него.

Кельдерека так и подмывало ответить, что когда-то тугинда высказывалась в том же духе, но Та-Коминион живо с ней разобрался. Пока он раздумывал, как бы получше донести сложную мысль о недопустимости предложенного Зельдой шага, оба они увидели в отдалении слугу, бегущего к ним через пастбище. Мужчины поднялись на ноги и стали ждать.

— Завтра вечером у нас весенний Праздник огня, — промолвил Кельдерек.

— Я помню.

— Я никому не скажу о нашем разговоре, и мы вернемся к нему после праздника. Мне нужно время, чтобы подумать.

Слуга приблизился к ним, поднес ладонь к склоненному лбу и выжидательно замер, с трудом переводя дыхание.

— Говори, — велел Кельдерек.

— Владыка, господин Гед-ла-Дан скоро будет. Он показался вдали на дороге и через полчаса достигнет Синих ворот.

В нижнем городе гонги пробили очередной час — дальний прозвучал с секундным запозданием после ближнего, точно эхо. Присутствие слуги, рассудил Кельдерек, избавит меня от необходимости продолжать разговор.

— Следуй за нами, — приказал он, а потом обратился к Зельде: — Я и жрица Шельдра будем встречать Гед-ла-Дана за воротами. Вы присоединитесь к нам?

28. Эллерот раскрывает свои карты

— …И оставить все, что я имел в Дильгае!..

— Охолони, Молло.

— Я не намерен жить в этой паршивой империи… и ближе чем в десяти днях пути от ее границы… этот треклятый медвежий жрец… как он там себя называет?.. Килдрик, ага…

— Будь благоразумен, Молло. Возьми себя в руки. Ты ведь покинул Дильгай не потому, что рассчитывал заделаться губернатором Кебина, и уж тем более не потому, что правители Беклы тебе что-то пообещали. А потому лишь, что хотел вступить в наследство семейным поместьем, во всяком случае, ты мне так сказал. Эту возможность никто у тебя не отнимает, и сейчас ты находишься ровно в том же положении, в каком был недавним вечером, когда ужинал со своим приятелем-скотоводом.

— Не говори чепухи. Все в Кебине знают, что генерал Зельда назначил меня на должность по рекомендации Смарра. Перед отбытием в Беклу я провел долгое совещание с городскими старейшинами насчет нашего взноса в летнюю кампанию. Они не собирались расщедриваться: провинция-то у нас небогатая — и никогда особо не процветала. «Не волнуйтесь, — сказал я. — Я поговорю с ними в Бекле — позабочусь, чтобы взносы на военные нужды вас не разорили». И что, по-твоему, они теперь скажут? Скажут, что меня прогнали с должности, поскольку я не сумел выжать из провинции достаточно денег…

— Возможно, так оно и есть.

— Но черт возьми, никто здесь еще даже не поинтересовался, какую сумму мы положили выплатить, так что у них нет повода для недовольства. Но в любом случае кебинские землевладельцы будут считать, что я их подвел — плохо разыграл свои карты, — а теперь на мое место поставят какого-нибудь малого, который даже не из местных, и уж он-то сдерет с них вдвое больше без всякого зазрения совести. Кто мне поверит, если я скажу, что понятия не имею, почему мое назначение не утвердили? Мне еще повезет, если никто не попытается прикончить меня в отместку. Не то чтобы меня это беспокоило, впрочем. Ну есть ли лучший способ разозлить человека, чем дать ему что-нибудь, а потом вдруг отнять?

— Пожалуй, нет. Но, дорогой Молло, чего еще ты ожидал, заводя дружбу с этими медведепоклонниками? Меня удивляет, что возможность такого поворота событий не пришла тебе в голову с самого начала.

— А разве сам ты не завел с ними дружбу?

— Ни в коем случае — скорее наоборот. Ко времени, когда эти дикари неожиданно явились изумленному миру, я уже был баном Саркида, и именно они долго и пристально ко мне присматривались, прежде чем решили, с учетом всех обстоятельств, оставить меня в покое, — хотя еще неизвестно, разумно ли они поступили. Но смиренно идти к ним на поклон, как ты, и практически выпрашивать хлебную должность; предлагать, в сущности, всячески содействовать поражению Эркетлиса и дальнейшему развитию работорговли… А кроме того, они все ужасно скучны и неинтересны. Вот намедни вечером, в городе, я справлялся насчет театральных представлений. «Да что вы, — сказал старик, к которому я обратился с вопросом, — это все прекратилось с началом войны. Они говорят, мол, нет лишних денег на такие забавы, но мы-то уверены, все дело в том, что ортельгийцы ни черта не смыслят в драматическом искусстве. И еще в том, что театральные действа издревле входили в культ Крэна». Не могу даже передать, до чего мне стало скучно, когда я это услышал.

— Но как ни крути, Эллерот, твое пребывание в должности саркидского бана утверждено от имени Шардика. Этого ты не можешь отрицать.

— Так я и не отрицаю, дружище.

— Тогда скажи, дела с работорговлей сейчас обстоят лучше, чем в те времена, когда мы с тобой сражались плечом к плечу под командованием Сантиля?

— Если этот вопрос задан всерьез, то он явно не заслуживает серьезного ответа. Но видишь ли, Молло, я же не гуманист какой-нибудь, а обычный землевладелец, пытающийся жить мирной жизнью и обеспечивать себе средства к существованию. Ты даже не представляешь, как трудно успокоить и заставить прилежно работать людей, живущих с мыслью, что они или их дети в любой момент могут оказаться в рабстве. Странно, но их это беспокоит. Настоящая проблема с работорговлей в том, что это страшно недальновидная политика… грязная и непорядочная. Но не станет же человек покидать свое родовое гнездо потому лишь, что за углом поселился какой-то сомнительный медведь.

— Но почему ты явился сюда, к медведепоклонникам, собственной персоной?

— Возможно, как и ты, я хочу заключить наиболее выгодную для моей провинции сделку.

— Кебин находится на севере, а потому при любом раскладе останется в составе Беклы. Но Лапан — южная провинция, спорная территория. Ты мог бы открыто заявить о своих симпатиях к Эркетлису — отделиться от империи и забрать себе половину Лапана.

— Боже мой, а ведь и верно, мог бы! Как же я сам не додумался-то?

— Тебе лишь бы шутки шутить, Эллерот, а мне вот ни черта не смешно. Ладно с ним, с губернаторством. Но меня бесит, что они выставили меня дураком перед людьми, знающими меня с детства. Ты только вообрази: «Глядите, вон он, вон! Возомнил, что будет губернатором и станет всем нам указывать да приказывать, а теперь возвращается домой с поджатым хвостом. О, доброго вам утречка, господин Молло, чудесная погода, не правда ли?» Ну как я теперь вернусь в свое поместье? Честное слово, я готов на все, только бы отомстить проклятым ортельгийцам. И что бы я ни сделал, все будет им по заслугам. Здесь я с тобой заодно: не терплю непорядочности в делах.

— Ты говоришь серьезно, Молло?

— Чертовски серьезно. Да я на все готов, чтобы свести с ними счеты.

— В таком случае… э-э… давай-ка выйдем и прогуляемся в каком-нибудь приятном безлюдном месте, где поблизости нет густых живых изгородей… ах, какое славное утро! Знаешь, каждый раз, когда я вижу Дворец Баронов, он выглядит как-то по-новому, но всегда из ряда вон и, на радость, не по-ортельгийски… Так на чем я остановился? А, да: в таком случае, возможно, я сумею привести тебя шаг за шагом к высотам головокружительного восторга — ну или куда-то вроде того.

— Ты это о чем?

— Видишь ли, Молло, к сожалению, я не тот простой славный парень, каким кажусь. С виду я ах какая душка, но в груди моей бьется сердце черное, как таракан, и почти такое же отважное.

— Судя по всему, тебе есть что сказать. Так говори прямо — обещаю держать язык за зубами, коли надо.

— А и скажу, пожалуй. В общем, тебе следует знать, что однажды, лет этак пять назад, когда Сантиль проходил через Лапан по пути из Беклы в Икет, у меня возникло острое желание взять своих людей и присоединиться к нему.

— Удивляюсь, что ты этого не сделал. Верно, долго колебался, но перспектива потерять поместье и все прочее тебя таки остановила.

— О, я колебался со страшной силой — прям весь исколебался. Однако в конце концов заставил себя принять решение выдвигаться с войском к Икету, но тут ко мне явился Сантиль собственной персоной. Да-да, перед самым началом отчаянной кампании, когда срочно требовалось все организовать и превратить Икет в военно-снабженческую базу, этот поразительный человек нашел время, чтобы проделать путь в семь лиг, поговорить со мной и ночью вернуться обратно. Думаю, он понимал, что я не подчинюсь никому другому.

— Ты подчинился Сантилю? А с каким разговором он приходил?

— Он хотел, чтобы я остался на своем месте и убедительно разыгрывал благожелательный нейтралитет по отношению к Бекле. Он полагал, что так от меня будет больше пользы, чем в случае, если я покину Саркид и у власти там поставят какого-нибудь вражеского наместника. И он был совершенно прав, разумеется. Мне крайне неприятно, что люди считают, будто я решил воздержаться от участия в войне, но таким образом я оказываю Сантилю более существенную помощь, чем если бы бросался на ортельгийских копейщиков с криком «ура!». Он получает важные сведения о перемещениях господина Гед-ла-Дана и другого генерала, Зельды: оба они сталкиваются со всевозможными трудностями всякий раз, когда проводят боевые действия поблизости от Саркида. Ну там гонцы бесследно пропадают, разные странные неприятности происходят, реквизированные продукты вызывают повальное желудочное расстройство и тому подобное. По моему твердому убеждению, если бы не Саркид, ортельгийцы уже давно обошли бы Сантиля с западного фланга и, скорее всего, взяли бы Икет. Но дело, конечно, требует очень тонкого подхода. Гед-ла-Дан — человек трудный и опасный, и мне пришлось изрядно постараться, дабы убедить его, что я склонен поддерживать скорее ортельгийцев, нежели противную сторону. Вот уже несколько лет я делаю все, чтобы он оставался при таком мнении и, с учетом моего влияния и хорошего знания Саркида, предпочитал держать на должности местного правителя меня, а не какого-нибудь своего соплеменника.

— Ах вот оно как… Вообще-то, я мог бы и сам догадаться.

— Ну а сейчас ты испытаешь воистину неповторимый восторг. Твое сердце забьется со скоростью тысяча ударов в минуту — ну ладно, пускай пятьсот. Около месяца назад Сантиль нанес мне еще один ночной визит — в обличье виноторговца, к слову сказать. И сообщил, что этой весной он впервые за все время располагает достаточными силами для того, чтобы не только защитить Икет, но и начать крупное наступление на север. На самом деле, вполне возможно, в эту самую минуту он уже идет маршем в направлении Беклы.

— Но не на саму же Беклу?

— Все будет зависеть от того, какую поддержку он получит. Вероятно, поначалу он не предпримет попытки штурмовать город, а просто продвинется подальше на север и посмотрит, какие провинции встанут на его сторону. Конечно, если вдруг Сантилю представится возможность разбить ортельгийскую армию, он не преминет ею воспользоваться.

— А какую роль играешь ты во всем этом? Ты ведь явно как-то замешан.

— Ну, собственно говоря, я в данном случае самое гнусное и презренное существо — тайный агент.

— Да поди ты!

— Так и сделаю в свое время, уж не сомневайся. А тебе не приходит в голову, что если в Бекле произойдет какое-нибудь по-настоящему неприятное событие в тот самый момент, когда Сантиль двинется на приступ, то эти суеверные ребята здорово расстроятся? Во всяком случае, Сантилю такая мысль явилась. Потому-то и я прибыл сюда в качестве делегата.

— Но что ты собираешься сделать? И когда?

— Что-нибудь безрассудное, полагаю, окажется очень кстати. Я думал вывести из игры короля или одного из генералов, но это вряд ли получится. Вчера вечером я упустил отличную возможность за неимением оружия, и вряд ли мне еще представится такой случай. Но я хорошенько пораскинул мозгами. Уничтожение Королевского дома и смерть самого медведя — вот что будет иметь гибельные последствия для ортельгийцев. Чаша весов наверняка склонится в нашу пользу, когда слухи распространятся по армии.

— Но ведь это невозможно, Эллерот! Нам в жизни такого не проделать.

— С твоей помощью, полагаю, у нас все получится. Я хочу запалить Королевский дом.

— Так он же каменный! Что ему твой огонь?

— Но крыша, мой дорогой Молло? Все крыши у нас деревянные. Не перекроешь же камнем помещение такого размера. Там балки и стропила, поддерживающие кровлю. Сам посмотри — вон там, в дальнем конце, даже солома, отсюда видно. Огонь сделает свое дело, дай только время.

— Так огонь сразу заметят — и в любом случае здание хорошо охраняется. Как ты собираешься забраться на крышу с горящим факелом или с чем там еще? Да ты и близко не подойдешь к Королевскому дому — тебя стражники перехватят.

— Ага, вот именно здесь твоя помощь будет неоценима. Слушай внимательно. Нынче ночью в Бекле отмечается весенний Праздник огня. Доводилось видеть? После наступления темноты в городе гасят все до единого огни и воцаряется кромешный мрак. Потом зажигается новый огонь, и каждый хозяин дома засвечивает от него факел. После этого начинается чистое безумие. На каждой городской крыше пылает жаровня или хотя бы факел. На Крюке устраивают парад челнов, сплошь увешанных фонарями и похожих на огненных драконов. Они отражаются в воде — восхитительное зрелище. Потом — факельное шествие: густые клубы дыма, ослепительный блеск огней. Сегодня ночью пожара на крыше Королевского дома никто не заметит, пока не станет слишком поздно.

— Но они не оставляют медведя без охраны.

— Разумеется. Но с этим мы справимся, если ты действительно пылаешь гневом и жаждой мести, как говоришь. Я уже присмотрел место, где проще забраться на крышу, и на всякий случай купил веревку и «кошку». Когда стемнеет, мы с тобой зажжем факелы и направимся на праздник — с оружием под плащом, ясное дело. Мы проберемся к Королевскому дому и потихоньку устраним всех часовых, каких встретим. Потом я залезу на крышу и устрою пожар. В зале почти наверняка будет хотя бы одна жрица, а скорее всего, несколько. Если о них не позаботиться, они заметят огонь снизу и поднимут тревогу. Так что тебе придется войти внутрь и разобраться со всеми, кого там найдешь.

— А почему бы просто не убить медведя?

— Ты его видел когда-нибудь? Он чудовищных размеров, просто невероятных. В него нужно всадить с полдюжины тяжелых стрел, чтобы прикончить, а у нас нет лука, и нам нельзя привлекать к себе внимание, пытаясь его раздобыть.

— А чего бы медведю не выйти в Каменную Яму, когда пожар разгорится?

— Если к наступлению темноты зверь находится в здании, ворота между залом и Ямой опускают. Сейчас он в здании.

— Честно говоря, мне претит мысль убивать женщину — даже если она ортельгийская жрица.

— Мне тоже, но война есть война, дорогой Молло. Да и убивать не обязательно, надо лишь принять меры, чтобы они не подняли тревогу.

— Хорошо, допустим, я все сделал. Крыша охвачена огнем и вот-вот рухнет на медведя. Ты спускаешься и присоединяешься ко мне. Что дальше?

— А дальше мы исчезаем, как призраки с первыми петухами.

— Но куда? Единственный выход в нижний город — через Павлиньи ворота. Нам ни в жизнь не унести отсюда ноги.

— На самом деле такая возможность у нас имеется. Мне на нее Сантиль указал, и вчера днем я все разведал. Как ты знаешь, городская стена тянется на юг и охватывает весь Крэндор. Но наверху, около юго-восточного угла, в стене есть дверь, которой давно никто не пользуется. Сантиль сказал, ее сделал какой-то король в далеком прошлом — несомненно, для каких-то своих гнусных целей. Вчера я поднялся на гору и обследовал дверь. Она вся заросла терновником и бурьяном, но заперта на засовы только изнутри. Думаю, к ней уже многие годы никто не прикасался. Я смазал засовы и удостоверился, что она свободно открывается. Мне пришлось пережить неприятную минуту, когда на обратном пути я встретил так называемого короля и генерала Зельду, шедших в том направлении, но они повернули назад вскоре после того, как я прошел мимо. Так или иначе, это наш лучший шанс, и им стоит воспользоваться. Если нам удастся беспрепятственно подняться по склону за Крюком, мы вполне сможем выйти через ту дверь и за два-три дня добраться до армии Сантиля. И уж поверь, я помчусь с такой скоростью, что никакая погоня меня не настигнет.

— Шанс весьма слабый, я бы сказал. Да и вся затея более чем рискованная. А если нас поймают…

— Если ты предпочитаешь в ней не участвовать, дорогой Молло, так прямо и скажи. Но ты совсем недавно говорил, что готов на все, только бы отомстить ортельгийцам. Что касается меня, я не затем берег свою шкуру целых пять лет, чтобы явиться в Беклу и не рискнуть головой. Сантилю нужно нанести ортельгийцам чувствительный удар, и я должен сделать все от меня зависящее.

— Ну ладно, допустим, я убил жриц — разве нам не лучше потом просто смешаться с толпой и притвориться, будто ведать ничего не ведаем? Опознать нас будет некому, а пожар ведь мог вспыхнуть и случайно — от искры, принесенной ветром.

— Ты, конечно, можешь попытаться, коли хочешь, но они неминуемо обнаружат, что пожар занялся не случайно, — мне ведь придется вскрыть кровлю, чтоб огонь хорошо разгорелся. Подозрение непременно падет на меня — думаешь, на тебя не падет? Ведь чем не мотив твоя сегодняшняя унизительная отставка? Ты уверен, что выдержишь многодневные допросы и сумеешь убедительно отвести от себя подозрения? Вдобавок, если медведь погибнет, ортельгийцы обезумеют от ярости. Не исключено, они станут жестоко пытать всех до единого делегатов, чтобы получить признание. Нет, взвесив все обстоятельства, я предпочитаю свою дверь.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, если дело выгорит и мы доберемся до Эркетлиса…

— Уж за наградой он не постоит, как ты сам, безусловно, понимаешь. Ты получишь больше, несоизмеримо больше, чем имел бы на посту губернатора Кебина.

— Нисколько не сомневаюсь. Ну что ж, если до наступления темноты я не дам слабака или не отыщу еще какого-нибудь серьезного изъяна в твоем плане — я с тобой. Слава богу, ждать осталось недолго.

29. Праздник огня

Когда на террасы Леопардового холма спустились сумерки и летучие мыши запорхали на фоне зеленого неба на западе, исчерченного желтыми полосами, молодая луна, которая была видна всю вторую половину дня, засияла чуть ярче в своем движении к раннему закату — такая нежная, такая бледная, что почти эфемерная: слабый блик в воздушной высоте, подобный зыбкому отблеску на струистой воде над подводным камнем. Маленькой и бесконечно одинокой казалась она, несмотря на рассыпанные вокруг звезды; изящной и хрупкой, как зеленушка весной; беззащитной и уязвимой, как невинность ребенка, в одиночестве бредущего через маргаритковый луг. А внизу лежал в звездном свете темный город, тише полночной тишины: ни огонька нигде, ни звука голоса; ни девушка не запоет, ни свеча не загорится, ни попрошайка не заклянчит милостыню. Наступил великий час Погашения Огня. На улицах ни души; усыпанные песком площади, разровненные граблями на исходе дня, похожи на пустынные озера, покрытые ребристым льдом. Собачий вой, раздавшийся в отдалении, резко оборвался, словно по чьему-то суровому приказу. И такая тишина воцарилась кругом, что сдавленный плач мальчонки в загоне на невольничьем рынке доносился аж до самых Павлиньих ворот, где стоял в густой тени единственный стражник со скрещенными на груди руками, чье копье было прислонено к стене у него за спиной. Над этой выжидательной тишиной, безмолвной, как весенние поля окрест города, медленно плыл тонкий серп месяца, словно гонимый в предуготованную тьму, откуда он восстанет для неведомой новой жизни.

На балконе Змеиной башни, кутаясь в плащ от ночной прохлады, стояла Шельдра и пристально смотрела на запад в ожидании, когда нижний рог месяца поравняется с верхушкой Брамбовой башни в противоположном углу здания. Когда наконец это произошло, висящую над городом тишину прорезал ее протяжный завывающий крик: «Шардик! Огонь владыки Шардика!» Мгновение спустя багрово-оранжевое пламя взбежало по двадцатилокотному осмоленному сосновому стволу, установленному на крыше дворца; из нижнего города он казался огненным столбом на фоне темного неба. Со стены, разделяющей верхний и нижний город, раздались ответные крики, и пять таких же, но поменьше, столбов пламени поднялись один за другим на крышах равноудаленных друг от друга сторожевых башен, точно змеи из корзин при звуках тростниковой флейты заклинателя. Потом в нижнем городе стали зажигаться в установленном порядке огни на различных воротах и башнях: Синих и Лилейных воротах, часовых башнях, башне Сель-Долад, Башне сирот и Лиственной башне. Каждое пламя взбегало к ночному небу со скоростью гимнаста, проворно лезущего по канату, и огонь обтекал бревна длинными сверкающими волнами, точно бурливая вода. Какое-то время только они и пылали в темноте, отмечая границы города, что лежал среди равнины, будто огромный плот, причаленный под крутым склоном Крэндора. И пока они горели, громко потрескивая в тишине, опять воцарившейся после того, как смолкли крики на башнях, улицы начали постепенно наполняться людьми, которые выходили из своих домов и либо просто неподвижно стояли в темноте, как часовые, либо медленно, но целеустремленно двигались ощупью в сторону Караванного рынка. Вскоре там собралось порядочно народа, все хранили молчание, все спокойно ждали в испещренных огнями сумерках, таких густых, что и лица соседа не разглядишь.

Потом на Леопардовом холме, вдали, показался крохотный огонек единственного факела. Он быстро пропрыгал вниз по террасам к озеру Крюк, пронесся через кипарисовые сады и устремился к Павлиньим воротам, заранее открытым, чтобы факелоносец без задержки спустился по улице Оружейников к рынку и почтительно ждущей толпе. Сколько их там собралось? Сотни, тысячи. Большинство — мужчины, но были и женщины, все до единой — главы семейств. Судебные и гражданские чиновники, чужеземные купцы, учетчики, строители и плотники, почтенная вдова рядом с мамашей из веселого дома, сапожники-починщики с натруженными руками, шорники, ткачи, содержатели гостиниц для бродячих рабочих, владелец «Зеленой рощи», хозяин постоялого двора для курьеров из провинций и многие, многие другие — люди самого разного рода и звания безмолвно стояли плечом к плечу в темноте, рассеиваемой лишь светом высоких огненных столбов, на который они и вышли из своих домов с незажженными факелами, дабы испросить у бога великий дар обновления огня. Факелоносец — молодой офицер из дома Гед-ла-Дана, удостоившийся такой чести за доблестную службу в Лапане, — подбежал к Большим весам с факелом, зажженным на крыше Дворца от нового огня, и там наконец остановился, с улыбкой переводя дыхание и стараясь придать себе подобающий случаю торжественный вид, прежде чем протянуть светоч ближайшему просителю — старику в заплатанном зеленом плаще, опирающемуся на клюку.

— Благословен будь огонь! — раскатился над площадью голос офицера.

— Благословен будь владыка Шардик! — прошамкал старик, зажигая свой факел от протянутого к нему.

Потом вперед выступила статная дама в летах. В одной руке она держала палку с намотанной на конце просмоленной паклей, а в другой — желтый жезл, означавший, что она представляет здесь своего мужа, ушедшего в военный поход. В толпе было немало таких женщин.

— Благословен будь огонь! — снова воскликнул молодой офицер.

— Благословен будь владыка Шардик! — откликнулась она, глядя на него с ласковой улыбкой, которая будто говорила: «И ты будь благословен, дружок».

Держа свой запаленный факел высоко над головой, она повернулась и направилась домой, а к Большим весам приблизился кряжистый мужик грубой наружности, судя по одежде — гуртовщик.

Горожане зажигали один факел за другим с неторопливой, радостной торжественностью, без всякой толкотни и суеты. Никто не произносил ни слова, пока не получал священного дара огня. Многие, не дожидаясь своей очереди к факелу, доставленному из Дворца, брали обновленный огонь от светочей, несомых через площадь, и уже спустя считаные минуты со всех сторон раздавались ликующие возгласы «Благословен будь огонь!» и «Благословен будь владыка Шардик!». По всей площади вспыхивали все новые и новые факелы, точно искры в глубине очага или на поверхности тлеющего полена. Вскоре по окрестным улицам потекли потоки прыгающих, пляшущих огней. Языки у людей развязались, и город наполнился веселым гомоном, подобным птичьему щебету на рассвете, а в окнах повсюду вокруг стали загораться вновь зажженные лампы и фонари. Потом и на крышах домов по всему городу засверкали огни — либо вертикально установленные бревна наподобие тех, что уже пылали на воротах и башнях, только поменьше, либо жаровни, заправленные дровами или ароматными смолами и углями, окропленными благовониями. Заиграла музыка, начались пиршества, винные возлияния в тавернах, пляски на площадях. Священный дар света и тепла, ниспосланный богом одному только роду людскому, утверждал свое превосходство над холодом и тьмой.

В верхнем городе, за Павлиньими воротами, с Леопардового холма к озеру Крюк спустился еще один, более суровый факелоносец — не кто иной, как сам генерал Зельда, на чьих полных доспехах играли тусклые отблески дымного пламени, когда он широкой поступью приближался к берегу, о который плескались мелкие волны. Здесь тоже ждали просители, но меньшие числом и не столь возбужденные, а хранящие бесстрастный и несколько отстраненный вид, характерный для представителя знати или власти, участвующего в традиционных народных ритуалах. Свое «Благословен будь огонь!» Зельда возгласил звучно, но ровным, официальным тоном, и в ответном «Благословен будь владыка Шардик!», хотя и произнесенном искренне, не слышалось того ликования, что звенело в голосах молодых цветочниц или рыночных носильщиков в нижнем городе, которые нарушали свое двухчасовое молчание словами, возвещающими о начале одного из самых веселых праздников в году.

Кельдерек, в двухцветной пурпурно-шафранной ризе, стоял в ожидании рядом со жрицей Шардика на верхней террасе Леопардового холма, пристально глядя на город внизу: потоки факелов растекались по улицам, точно вода по сухим оросительным каналам после открытия шлюза; бессчетные окна зажигались в темноте, словно вызванные из небытия новым огнем, принесенным в дома; а вереницы светочей у озера становились длиннее, растягиваясь все дальше по берегу. Так порой воочию видно, как новость распространяется по толпе, словно ветер несется по пыльной равнине, словно рассветные лучи ползут вниз по западному склону долины. Повсюду вокруг Кельдерека стояли огромные бронзовые сосуды (каждый принесли две женщины на уложенных на плечи шестах), и в них горели приготовленные к празднику соли, смолы и масла, давая прозрачное, чистое пламя фантастических цветов — лазоревое, багряное, фиолетовое, золотисто-лимонное и серебристо-берилловое. Колокола дворцовых башен трезвонили вовсю, и вибрирующие гармонии неслись над городом подобно звукам гонга, таяли вдали и возвращались многократным эхом, точно набегающие на берег волны. Наконец тонкий серп молодой луны скрылся за западным горизонтом, и в следующую минуту на озере показался громадный дракон, плавно скользящий по воде: огненное зеленоглазое чудовище с когтистыми лапами и оскаленной пастью, извергающей клубы белого дыма, которые стлались за ним по озерной глади. Его появление было встречено возгласами восторга и ликования, боевыми кличами и охотничьим улюлюканьем. Когда дракон достиг середины Крюка, на дальнем берегу вдруг возник из темноты еще один гигантский огненный зверь, добрых двадцати локтей ростом: стоящий на дыбах, круглоухий, длиннорылый, с разинутой рычащей пастью и вскинутой лапой с длинными кривыми когтями. Когда крики «Шардик! Огонь владыки Шардика!» загремели с новой силой и отразились от каменных оград садов, меж раздвинутыми челюстями медведя показался обнаженный мужчина. Несколько мгновений он стоял неподвижно на краю высокого, ярко освещенного помоста, а потом прыгнул в озеро. Длинная полоса просмоленной парусины, прикрепленная к его плечам, развернулась за ним, охваченная пламенем, и создалась видимость, будто из медвежьей пасти вытекла огненная слюна. В воде мужчина высвободился из ремней и поплыл к берегу. Следом за ним прыгнул другой, и теперь из пасти медведя вылетела огненная стрела. Один за другим, все чаще и чаще, бросались мужчины в озеро, и из клыкастой пасти зверя сыпались в озеро огненные мечи, копья и топоры. А когда дракон, изрыгая густой дым, приблизился наконец к исполинской фигуре Шардика, ловко брошенный горящий аркан обхватил нос челна, представляющий шею чудовища, и затянулся на ней. Яркие зеленые глаза погасли, дымное дыхание пресеклось, и под победные вопли толпы плененный дракон недвижно замер у могучих лап в космах красного пламени.

Между тем Кельдерек и его свита уже начали спускаться по террасам медленным торжественным шествием. Жрицы затянули песнопение, и у Кельдерека мучительно сжалось сердце, ибо то была та же самая антифония, которую он впервые услышал в лесу на западном берегу Ортельги. Тогда голоса Ранзеи и тугинды возводили спасительную стену звука вокруг него, взирающего с головокружительных высот духа на смертный мир страха и неведения. Однако на суровом исхудалом лице короля-жреца не отразилось ни тени чувства, вызванного воспоминанием. Сцепленные руки его не дрожали, и его тело под тяжелым парадным облачением двигалось размеренно и решительно. Ароматы ночных цветов, ускользающе-тонкие в воздухе ранней весны, растворялись в смолистых сладких запахах разноцветных огней и дыма, приносимого легким ветром. У Кельдерека слегка мутилось в голове от густых дурманных запахов, от голода (он постился с самого рассвета), от гипнотического пения жриц, и в затуманенном этом состоянии ему мерещилось, будто подле него, направляясь к озаренному факелами саду и озеру с огненным драконом, идет то одна, то другая спутница: темноволосая девушка в широком золотом нашейнике, которая со смехом вонзает стрелу в свою белую руку, а потом поворачивает к нему бледное от ужаса лицо; высокая худая женщина, тяжело налегающая на посох, которая несет в потной руке ящичек с желчными пузырями, обложенными мхом; красноглазая карга в грязных лохмотьях, которая ковыляет рядом, с мертвым ребенком на руках, и невнятно что-то бормочет, умоляя о помощи. И такими реальными казались все они, что страх и дурные предчувствия вдруг овладели Кельдереком. «Шардик, — беззвучно молился он, медленно шагая вперед, — сенандрил, владыка Шардик. Возьми мою жизнь. Избавь мир от греха и начни с меня».

Вот он уже подходит к саду, где знатные господа и дамы расступаются перед ним, а бароны вскидывают мечи, приветствуя короля-жреца, облеченного силой божьей. Пение жриц замирает, медные колокола молчат, огненные медведь и дракон, закончившие схватку, тускло догорают, и никто на них уже не смотрит. Шум и крики на берегу прекратились, и в наступившей тишине стали слышны отдаленные звуки буйного веселья, царящего в нижнем городе. Под пристальными взглядами баронов и делегатов от вассальных провинций король-жрец идет вперед один, направляясь к обрывистому краю глубокого водоема — Сияющей заводи. Тут он должен раздеться донага на ночном холоде, сняв с себя тяжелые парадные одеяния и корону без посторонней помощи, и всунуть ноги в свинцовые сандалии, поставленные для него на берегу. Под ним, в темной глубине, горит единственный огонь — огонь, заключенный в полый хрустальный шар, прикрепленный к подводному камню и выпускающий нагретый воздух и дым через скрытые отдушины. Это светоч Флейтила, изобретенный в давние времена для ритуального служения Крэну, но теперь превращенный в атрибут огненного торжества Шардика. Король спустится по подводным ступеням до самого дна, влекомый вниз тяжелыми свинцовыми сандалиями, а потом высвободит из них ноги и всплывет на поверхность воды с чудесным шаром света в руках. Вот он уже двинулся вперед, нашаривая ступени отягощенными свинцом ногами, и стал медленно спускаться вниз в тишине, нарушаемой лишь плеском воды вокруг колен… вокруг чресел… вокруг шеи…

Но чу! Что за ужасный звук проносится над полным народа садом и пустынным озером, рассекая подобием меча благоговейное безмолвие ортельгийских баронов и бекланских вельмож? Все головы разом поворачиваются, из уст вырываются возгласы. Мгновение тишины — и звук повторяется: хриплый рев зверя, охваченного яростью, страхом и болью; рев столь дикий, столь свирепый, что женщины хватаются за руку своих мужчин, как при ударе грома или грохоте сражения, а безусые юноши принимают нарочито равнодушный вид, тщетно пытаясь скрыть невольный испуг. Госпожа Шельдра, стоящая чуть поодаль от подводных ступеней, резко поворачивается кругом и замирает в напряженной позе, прикрывая ладонью глаза от факельного света и вглядываясь в сторону Королевского дома, смутно чернеющего в темноте за садом. Рев прекращается, и за ним следуют глухие мощные удары, словно что-то мягкое, но очень тяжелое бьется о стены гулкого пещерообразного зала.

Кельдерек, уже набравший полную грудь воздуха, чтобы погрузиться под воду и спрыгнуть с нижней ступеньки на дно заводи, издал нечленораздельный вопль и принялся судорожно освобождаться от свинцовой обуви. Через считаные секунды он вытащил крепежные шпильки, сбросил сандалии с ног и с шумным плеском вышел из воды на мощеный берег. Ропот вокруг него стал громче, испуганный и враждебный. «В чем дело?», «Что с ним?», «Прервать ритуал — к несчастью!», «Он не достал светоч — быть беде!», «Святотатство!». Неподалеку в толпе какая-то женщина нервно захныкала от страха.

Не обращая ни на что внимания, Кельдерек поднял с земли свою тяжелую жесткую ризу, собираясь одеться. Несколько секунд он лихорадочно возился с застежками, а потом бросил одеяние обратно на землю и начал голый проталкиваться между жрицами. Шельдра положила ладонь ему на плечо:

— Владыка…

— Прочь с дороги! — рявкнул Кельдерек, грубо отпихивая женщину.

— В чем дело, Кельдерек? — тихо и быстро заговорил Зельда, подступив к нему и склонившись к уху. — Не глупи, приятель! Что у тебя на уме?

— Шардик! Шардик! — проорал Кельдерек. — За мной, ради бога!

Он бегом бросился к толпе, сбивая ступни об острые камни, и принялся протискиваться в чем мать родила между мужчинами в доспехах и визжащими возмущенными женщинами, чьи броши и пряжки в кровь царапали голое тело. Какой-то мужчина попытался преградить путь, и Кельдерек свалил его с ног ударом кулака, снова истошно завопив: «Шардик! Прочь с дороги!»

— Стой! Вернись! — прокричал Зельда, пускаясь вдогонку за ним. — Медведь просто испугался огня, Кельдерек! Разволновался из-за шума и запаха дыма! Прекрати святотатство! Эй, остановите его! — гаркнул он, обращаясь к группе офицеров впереди.

Те растерялись, замешкались, и Кельдерек прорвался между ними, потом споткнулся, упал со всего маху, вскочил и бросился дальше, весь измазанный в пыли и крови, облепленный лиственным сором. В таком нелепом виде, грязный и лишенный всякого достоинства, как какой-нибудь забитый бедолага, которого ради подлой забавы раздели догола и гонят камнями жестокие товарищи по казарме, он бежал, бежал что есть мочи, не слыша ничего, кроме шума, доносящегося из Королевского дома. Достигнув террасы, где накануне днем он встретился с Зельдой, Кельдерек остановился и обернулся к своим преследователям:

— Крыша! Крыша горит! Скорее наверх, тушите пожар!

— Он спятил! — проревел Зельда. — Кельдерек, болван несчастный, да ведь сегодня ночью в Бекле на всех крышах горит огонь! Бога ради…

— Да не там! По-вашему, я не знаю? Где часовые? Пускай поднимаются на крышу — поищите их с другой стороны!

Он один вбежал в здание через южную дверь, промчался по галерее и ворвался в полутемный зал, освещенный всего пятью или шестью факелами, укрепленными на покрытых копотью стенах. Посреди зала, рядом с решеткой, лежала ничком Зильфея; под головой у нее растекалась лужа крови. Сверху доносился треск огня и какая-то тяжелая возня, сопровождавшаяся хрустом отдираемых досок. Внезапно под крышей мелькнул длинный язык пламени, и вниз посыпались искры, угасая на лету.

Шардик, качаясь из стороны в сторону, словно расшатываемая корчевщиками ель, стоял на дыбах в дальнем конце зала и бил громадными лапами по закрытым воротам, ревя от ярости и страха перед огнем, разгоравшимся над ним все сильнее. В спине у медведя зияла рваная рана длиной в локоть, а на полу рядом с ним валялось окровавленное копье, очевидно от одного из вывешенных здесь доспехов, — должно быть, оно выпало из раны, когда зверь вскинулся на дыбы.

Перед самой решеткой, спиной к Кельдереку, стоял мужчина с луком, вероятно тоже сорванным со стены: на обоих концах древка болтались обрывки крепежных ремней. В лук была вложена стрела с тяжелым наконечником, и мужчина, явно неопытный в обращении с таким оружием, неловко пытался натянуть тетиву. Кельдерек, голый и безоружный, с диким воплем ринулся вперед. Резко повернувшись и проворно уклонившись в сторону, мужчина выхватил кинжал и пырнул его в левое плечо. В следующий миг Кельдерек набросился на него, пинаясь, царапаясь, кусаясь, и сбил с ног. Он не чувствовал ни ответных ударов, ни боли в больших пальцах, которые со страшной силой, до треска в суставах, вдавил в горло мужчины, когда колотил его затылком о каменный пол. Он вцепился в него зубами, как дикий зверь, потом разжал хватку и какое-то время молотил кулаками, а потом опять стал яростно рвать зубами, точно свирепый пес, поймавший грабителя в доме своего хозяина.

Когда Зельда и остальные вошли в зал, неся труп часового и ведя под стражей Эллерота, саркидского бана и лапанского посланника, схваченного при спуске с крыши, король-жрец Беклы, с головы до пят измазанный грязью и кровью из полудюжины колотых ран, склонялся над молодой жрицей, плача навзрыд. Растерзанное тело, простертое рядом, принадлежало Молло, делегату от Кебина, которого король забил до смерти и в буквальном смысле порвал на куски голыми руками.

30. Эллерот приговорен

С невыразимым облегчением, какое испытывает ребенок, когда в темную комнату, где он лежит, снедаемый страхом, вносят светильник, Кельдерек понял, что ему все приснилось. Для испуганного малыша страшный зверь в углу вдруг оборачивается дубовым комодом, а уродливое лицо, злобно глядевшее на него с потолка, оказывается рисунком свилеватых волокон на деревянной балке; и тотчас же становятся видны другие, истинные пропорции предметов, не сотворенные, а просто выявленные светом. Отдаленный звук за окном, хоть и нисколько не меняется против прежнего, из зловещего смеха превращается в лягушачье кваканье, а запах свежих опилок, скотного загона или вывешенных на просушку шкур, еще минуту назад казавшийся таким угрожающим — запахом самого страха, — после неуловимого смещения акцента производит совсем другое впечатление, начиная соотноситься со знакомыми людьми и чудесными обыденными вещами. Но вместе с этими вещами почти сразу возвращаются и тени, ими отбрасываемые. Забранятся ли на него, что он плакал от страха? А вдруг кто-нибудь узнал, что вчера он поступил дурно? Ребенок просто обменял одну тревогу на другую.

Туманное пространство мысли в пробуждающемся мозгу Кельдерека словно бы повернулось вокруг оси: сон и явь встали на свои места, и он осознал свои действительные обстоятельства. К Бель-ка-Тразету его не призывали — это был сон, — а значит, слава богу, больше не нужно лихорадочно придумывать доводы в свое оправдание. Ноющая боль во всем теле, безусловно, реальна, но она не от побоев, нанесенных слугами верховного барона, а от ушибов и ран, полученных в схватке с незнакомцем в зале, — судя по всему, не смертельных. С последней мыслью вернулось воспоминание обо всех событиях, которые он забыл во сне: раненый Шардик, пожар в Королевском доме, простертая на каменном полу Зильфея. Сколько времени он проспал? Внезапно — подобно копью, пронзающему доспех в уязвимом месте, — в смутную полудрему пробуждения вторглась мысль, что ведь он не знает, жив ли Шардик. Он тотчас открыл глаза с криком «Шардик!» и попытался сесть.

Он лежал в своей постели, и за южным окном, выходящим на озеро Крюк, светило бледное солнце. Похоже, шел второй или третий час после восхода. Левая рука у него была перевязана, плечо и правое бедро тоже. Закусив губу от боли, Кельдерек с трудом сел и спустил ноги на пол. В следующий миг в комнату вошла Шельдра.

— Владыка…

— Шардик! Что с владыкой Шардиком?

— Владыка, вас желает видеть генерал Зельда. Он торопится. Говорит, дело важное.

Она быстро вышла, оставив без внимания слабый крик короля «Шардик!», и через минуту вернулась с Зельдой, одетым в дорожный плащ и сапоги.

— Шардик! — снова выкрикнул Кельдерек, пытаясь встать и бессильно падая обратно на кровать. — Он жив? Он будет жить?

— Каков хозяин, таков и работник, — улыбнулся Зельда. — Шардик жив, но рана глубокая, ему нужен покой и заботливый уход.

— Сколько времени я проспал?

— С момента, когда тебя ранили, идут вторые сутки.

— Мы напоили вас дурманным зельем, владыка, — сказала Шельдра. — Острие кинжала отломилось и осталось у вас в бедре, но нам удалось его вытащить.

— Зильфея? Что с Зильфеей?

— Она жива, но у нее поврежден мозг. Она пытается говорить, но не помнит слов. Бедняжка не скоро сможет служить владыке Шардику — если вообще сможет когда-нибудь.

Кельдерек опустил лицо в ладони, с болью вспоминая живую, проворную девушку, которая однажды приняла его за дичь и выпустила стрелу, пролетевшую у него между рукой и боком; ту самую девушку, которая темной ночью на заходе луны видела, как владыка Шардик убил вероломного посыльного посреди Гельтского тракта.

— Кельдерек, — сказал Зельда, прерывая его мысли, — конечно, ты нуждаешься в покое и отдыхе, но все-таки ты должен выслушать меня сейчас, поскольку время поджимает и мне пора возвращаться к войску. Необходимо сделать несколько вещей, но отдать соответствующие приказы я предоставлю тебе. Так будет лучше, ибо весь город хочет служить и подчиняться только своему королю-жрецу. Все знают, что ты один спас владыку Шардика от подлых злодеев.

Кельдерек поднял голову и молча уставился на генерала.

— Вчера на рассвете, — продолжал Зельда, — в Беклу прибыл армейский посыльный из Лапана и сообщил, что Сантиль-ке-Эркетлис для отвлечения внимания послал часть своих сил якобы в наступление к западу от Икета, а сам обошел нас с восточного фланга и двинулся на север через Тонильду.

— Что он замышляет?

— Этого мы не знаем. Возможно, пока он не ставит перед собой никакой иной цели, кроме как найти поддержку в восточных провинциях. Но скорее всего, дальнейшие планы он будет строить в зависимости от того, какую поддержку получит. Вне сомнения, мы должны спешно последовать за ним и попытаться остановить. Такой полководец, как Эркетлис, не начал бы поход, когда бы не был уверен, что из него выйдет какой-нибудь толк. Гед-ла-Дан покинул город вчера утром. Я остался, чтобы проследить за формированием еще трех полков и сбором дополнительного продовольствия, — городской губернатор сообщит тебе подробности. Сейчас я отбываю со всеми людьми, которых мне удалось завербовать; они ждут меня на Караванном рынке — довольно жалкое сборище, должен признаться.

— Куда вы направляетесь?

— К Теттит-Тонильде. Лапанская армия идет на север за Эркетлисом, но где-то между Беклой и Теттитом наши пути должны пересечься. Беда в том, что Эркетлис усыпил нашу бдительность своим маневром на западе и теперь опережает нас дня на два, наверное.

— Жаль, что я не могу пойти с вами.

— Мне тоже жаль. Ах, если бы только владыка Шардик мог снова принять участие в сражении! Я будто воочию вижу, как он убивает Эркетлиса одним ударом. Исцели его, Кельдерек, поставь на ноги, ради всех нас! Я постараюсь слать тебе донесения каждый день.

— У меня к вам еще один вопрос. Что же все-таки здесь произошло позавчера? Владыку Шардика ранил Молло из Кебина, так ведь? Но кто поджег крышу — и почему?

— Я тебе скажу, — ответил Зельда. — И как мы, болваны, не предвидели чего-нибудь подобного, просто уму непостижимо! Запалил пожар Эллерот, бан Саркида, — тот самый щеголь, что попался нам навстречу, когда мы прогуливались утром вдоль Крюка. Если бы не ты, владыка Шардик погиб бы от рук этой расчудесной парочки. Горящая крыша рухнула бы на него и на Зильфею, а оба предателя сбежали бы из города.

— Но Эллерот… он тоже убит?

— Нет. Его взяли живым, когда он спускался с крыши. И тебе предстоит проследить за казнью негодяя.

— Проследить за казнью? Мне?

— А кому же еще? Ты король и жрец Шардика.

— Я не чувствую охоты к такому делу, даже когда думаю о том, что́ он пытался сотворить. Одно дело — убивать в бою, и совсем другое — казнить.

— Брось, Кельдерек Играй-с-Детьми, сейчас тебе никак нельзя давать слабину. Этот человек убил ортельгийского часового и пытался совершить чудовищное преступление, немыслимое святотатство. Разумеется, он должен быть казнен на твоих глазах и в присутствии всех баронов и провинциальных делегатов, находящихся в Бекле. На самом деле ты потребуешь, чтобы на казни присутствовали все до единого ортельгийцы, независимо от рода и звания, — в городе их осталось всего ничего, а числом ортельгийцы должны превосходить провинциальных делегатов по меньшей мере втрое.

Кельдерек молчал, потупив глаза и теребя пальцами одеяло. Наконец, устыдившись своего малодушия, он неуверенно спросил:

— А как… как с ним поступить? Замучить до смерти? Сжечь на костре?

Зельда повернулся к окну, выходящему на озеро, и задумчиво уставился в даль. Немного погодя он заговорил:

— Вопрос не в том, чтобы проявить милосердие или свершить жестокую месть, а в том лишь, чтобы поступить правильно с политической точки зрения. Люди должны увидеть, как Эллерот умирает, и твердо уразуметь, что мы правы, а он нет. Если какого-нибудь человека — скажем, разбойника — необходимо казнить, дабы запугать и удержать от преступлений бедных и темных людей, то лучше всего, чтобы он принял самую мучительную смерть, ибо чернь лишена воображения и сама ведет жизнь тяжелую и суровую. Быстрая смерть для них не такая уж большая неприятность. Чтобы они своим слабым умом усвоили урок, беззаконника надо унизить, поругать и лишить всякого достоинства. Однако с людьми высшего разбора дело обстоит иначе. Если мы начнем истязать человека вроде Эллерота, своим мужеством он, скорее всего, вызовет восхищение и сострадание; возможно даже, многие делегаты, сами будучи особами знатного происхождения, в конечном счете проникнутся к нам презрением. А надо, чтобы они прониклись к нам уважением за наше милосердие. Хотя Эллерот заслужил смерть, мы глубоко сожалеем, что приходится убивать такого человека, — вот как все должно выглядеть. Решать тебе, Кельдерек, но раз ты меня спросил, я бы посоветовал обезглавить его мечом. В случае с человеком такого ранга этого достаточно.

— Хорошо. Он будет казнен в зале Королевского дома в присутствии владыки Шардика.

— Мне следовало сразу сказать. Огонь сильно повредил кровлю, прежде чем мы потушили пожар. Балтис говорит, она в бедственном состоянии и на починку потребуется время.

— Вполне ли можно доверять его суждению? Больше никто крышу не осматривал?

— Не знаю, Кельдерек. Ты забываешь о военных новостях, что я тебе сообщил. У меня сейчас голова совсем другим занята, а с казнью и всем прочим ты должен сам разобраться. Воля владыки Шардика явлена тебе одному, и ты доказал, что верно ее понимаешь. О кровле могу сказать лишь то, что доложил мне Балтис. Решай все вопросы по своему усмотрению — главное, чтобы Эллерот был казнен в присутствии всех делегатов. А теперь прощай. Ты просто служи городу так же преданно, как служишь владыке Шардику, и все будет хорошо. Молись о поражении Эркетлиса и жди известий.

Зельда удалился, а Кельдерек, изнемогающий от боли и усталости, повалился в постель и опять заснул мертвым сном, как только ему сменили повязки.

Но уже на следующее утро, нервничая из-за вынужденной задержки и торопясь поскорее покончить с неприятным делом, Кельдерек послал за городским губернатором и командиром гарнизона и отдал необходимые распоряжения. Он твердо решил провести казнь в зале Королевского дома и в присутствии владыки Шардика, поскольку считал, что будет правильно и справедливо, если Эллерот умрет на месте своего преступления. Вдобавок, рассудил Кельдерек, именно там скорее, чем в любом другом месте, сам он предстанет взорам как посредник Шардика, облеченный божественной властью, который вправе предать смерти аристократа и наследного правителя провинции, вдвое превосходящей размерами Ортельгу.

Кровля действительно сильно повреждена, доложили Кельдереку, и не подлежит восстановлению, пока в город не доставят достаточно длинные и толстые бревна, чтоб заменить две центральные поперечные балки, но все же в зале можно собираться без опасения.

— По нашему мнению, владыка, — Балтис взглянул на стоящего рядом бекланского строительного мастера, словно обращаясь к нему за подтверждением, — обвалиться она не обвалится, если только в зале не начнется какая-нибудь крепкая заваруха — ну там общая драка или еще какое буйное бесчинство. Крыша опирается на стены, но поперечные балки прогорели почти насквозь и сильного сотрясения не выдержат.

— А если раздадутся громкие крики? — спросил Кельдерек? — Или, к примеру, осужденный начнет сопротивляться и вырываться?

— О нет, владыка, тут целый бык должен сопротивляться и вырываться, чтоб они обрушились. Даже в таком состоянии балки простоят еще много месяцев, правда дождь будет лить сквозь дыры.

— Хорошо, — кивнул Кельдерек. — Вы двое можете идти. — Затем он повернулся к губернатору. — Казнь состоится завтра утром в зале Королевского дома. Проследите, чтобы на ней присутствовало не меньше ста пятидесяти ортельгийских баронов, бекланских вельмож и горожан, а если возможно, то больше. С оружием никого не пускать, провинциальных делегатов рассадить по всему залу, чтобы больше двух рядом не сидело. Все прочее оставляю на ваше усмотрение. Единственно, встретьтесь пораньше утром с госпожой Шельдрой — она будет подле Шардика — и узнайте, какие у нее пожелания к вам. Когда все будет готово, она позовет меня.

31. Горящий уголь

Ночь выдалась холодная, почти морозная, и вскоре после полуночи белый туман заволок нижний город и медленно пополз выше, застилая недвижную гладь Крюка, сгущаясь вокруг Дворца и окутывая верхний город плотной пеленой, сквозь которую из окна не разглядишь соседнего дома. Туман заглушал покашливание и притопывание часовых, мерзнущих на своих постах. «А может, они хлопают себя по бокам и притопывают не столько для того, чтобы согреться, сколько для того, чтобы нарушить тяжелую, пустынную тишину?» — подумал Кельдерек, стоявший в плаще на ледяном сквозняке у окна спальни. Туман вплывал в комнату, затруднял дыхание; борода и рукава Кельдерека казались прохладными и влажными на ощупь. Один раз он услышал шум лебединых крыльев высоко в небе, над туманом: ритмичные вольные звуки, напомнившие ему о далекой Тельтеарне. Мучительные для слуха, как беспечное насвистывание гуртовщика, долетающее снаружи до узника в темнице, они вскоре затихли вдали. Кельдерек подумал об Эллероте, наверняка тоже бодрствовавшем, и задался вопросом, слышал ли и он лебедей. Кто сторожит его? Разрешили ли смертнику написать письмо в Саркид, отдать последние распоряжения, назначить какого-нибудь друга своим душеприказчиком? Не следовало ли ему самому справиться о подобных вещах — поговорить с Эллеротом? Кельдерек подошел к двери и крикнул: «Шельдра!» Не получив ответа, он вышел в коридор и позвал еще раз.

— Да, владыка! — послышался заспанный голос, и уже через считаные секунды женщина шагала к нему с лампой в руке, глядя из-под капюшона мутным спросонья взглядом.

— Послушай, — сказал Кельдерек, — я хочу повидать Эллерота. Ты должна…

Она мигом проснулась и оторопело уставилась на него. Потом отступила на шаг назад, поднимая лампу повыше. Глядя в лицо Шельдры, Кельдерек ясно осознал всю дикость своего намерения, живо представил неодобрительные перешептывания за своей спиной, косые взгляды и хмурое недоумение солдат, раздраженные вопросы Зельды и Гед-ла-Дана; холодное безразличие самого Эллерота, нисколько не тронутого неуместной заботой ортельгийского шамана; и перевранные слухи, которые расползаются среди простого народа, обрастая все новыми домыслами.

— Не обращай внимания, — быстро проговорил он. — Я совсем другое хотел сказать, просто еще не совсем проснулся. Я хотел спросить, видела ли ты владыку Шардика после заката.

— Нет, владыка, но с ним две девушки. Мне спуститься к нему?

— Не надо. Ступай спать. Ничего страшного. Просто туман навевает тревогу… мне вдруг вообразилось, будто с владыкой Шардиком что-то стряслось.

Но Шельдра медлила, и крупное ее лицо по-прежнему выражало недоумение. Кельдерек повернулся и побрел обратно в спальню. Пламя лампы отбрасывало тусклый нимб света в туманном воздухе. Он лег ничком на кровать и уткнулся лбом в согнутую руку.

Кельдерек думал обо всех потоках пролитой крови — вспоминал битву в Предгорье и крики раненых, разносившиеся над бранным полем, когда победившие ортельгийцы строились походным порядком в ночной темноте; разрушение Тамарриковых ворот и последующие часы дымного хаоса; виселицы на горе Крэндор и черепа в зале внизу. Аристократ Эллерот, человек безупречного мужества и чести, употребивший все свои силы для достижения цели, почти сумел заживо сжечь раненого Шардика. И завтра, когда его уложат поперек лавки, как свинью, и кровь хлынет фонтаном из перерубленной шеи, лишь немногие из присутствующих испытают ужас и жалость, присущую сердцу любого деревенского ребенка.

Внезапно Кельдерека охватил безотчетный страх, дурное предчувствие столь смутное и неопределенное, что он совершенно не понял, к чему оно. Нет, подумал он, никаких причин для опасений быть не может. Дело просто в том, что, несмотря на весь ужас, который вызывает у него злодеяние Эллерота, ему претит мысль о хладнокровном убийстве.

— Лучше бы его убили, когда он спускался с крыши, — вслух произнес Кельдерек, зябко поежился и забрался под одеяла.

Он погружался в дрему, просыпался, вновь задремывал и вновь просыпался. Образы яви размывались и таяли, сменяясь причудливыми видениями, и наконец погруженному в полусон Кельдереку представилось, будто он выходит из своего амбразурного окна, как из узкого зева пещеры, и снова видит перед собой озаренные звездным светом Ступени, круто спускающиеся по лесистому склону Квизо. Он уже собирался запрыгать по ним вниз, но услышал за спиной шорох, повернулся и оказался лицом к лицу с невнятно бормочущей старухой из Гельта, которая наклонилась и положила к его ногам…

Кельдерек вскрикнул и рывком сел в постели. В комнате стоял туман, но в окно сочился серый свет утра, и из коридора доносились голоса слуг. Перевязанные раны пульсировали острой болью. Он крикнул, чтоб принесли воды умыться, а потом без посторонней помощи оделся, положил на кровать корону и королевский посох и сел ждать Шельдру.

Вскоре на террасе внизу послышались шаги и приглушенные голоса. Должно быть, приглашенные на казнь начали собираться. Кельдерек не подошел к окну, но продолжал сидеть на краю кровати, в темном облачении до полу, неподвижно уставившись перед собой. Эллерот, думал он, наверное, тоже сейчас сидит в ожидании. Где содержится смертник, он не знал: может, где-то неподалеку; может, достаточно близко, чтоб услышать, как шаги и голоса приближаются, потом удаляются и опять наступает тишина — напряженная, выжидательная тишина.

Едва заслышав поступь Шельдры в коридоре, Кельдерек встал и вышел в коридор, не дожидаясь приглашения. Он осознал, что просто не хочет слышать голос жрицы — голос, который звучал бы точно так же бесстрастно, как всегда, даже если бы она явилась с сообщением, что владыка Шардик воскресил мертвых и установил мир во всей империи — от Икета до Тельтеарны. Шельдра стояла за дверью, с совершенно непроницаемым лицом: ни тени страха на нем, ни тени волнения. Кельдерек сдержанно кивнул, и она без единого слова повернулась, чтобы предшествовать королю. Поодаль ждали остальные женщины, чьи жесткие одеяния заполняли узкий коридор от стены до стены. Он поднял руку, пресекая перешептывания, и спросил:

— Владыка Шардик — в каком он настроении? Не встревожен ли присутствием толпы?

— Он неспокоен, владыка, и свирепо озирается по сторонам, — ответила одна из девушек.

— Ему ой как не терпится поскорее увидеть своего врага, — добавила другая.

Она хихикнула, но мигом умолкла, закусив губу, когда Кельдерек повернул голову и холодно посмотрел на нее.

Повинуясь его знаку, женщины двинулись медленной вереницей по коридору под мерные удары гонга. Достигнув лестницы, Кельдерек увидел внизу клубы тумана, вплывающие в распахнутую дверь, и молодого солдата около нее, который таращился на них во все глаза, переступая с ноги на ногу. Одна из девушек споткнулась и схватилась за стену, чтоб не упасть. Появившийся из зала офицер взглянул на Шельдру, кивнул и быстро вышел наружу. Жрица обернулась и прошептала: «Он пошел за узником, владыка».

И вот процессия уже входила в зал. Кельдерек с трудом узнал его — таким маленьким и тесным он казался теперь; ничего похожего на гулкое, сумрачное пространство, тускло освещенное факелами, где он столь часто бодрствовал ночами в одиночестве и где бросился с голыми руками на кебинского делегата, вершившего свое черное дело. Народу набилось — яблоку негде упасть; свободным оставался только узкий проход посередине, огороженный веревками. В глазах рябило от шляп, жакетов, плащей, доспехов и обращенных к нему лиц, которые безостановочно двигались из стороны в сторону и вверх-вниз, поскольку все присутствующие изгибали и вытягивали шеи в попытках получше разглядеть короля-жреца. Под крышей, точно костерный дым в морозном воздухе, висел туман. Дыры с неровными обгорелыми краями, проеденные огнем в кровле, проступали сквозь него размытыми светлыми пятнами. Зрители были одеты в наряды самых разных цветов — порой броские и варварские, к каким питают пристрастие кочевники и разбойники, — но в промозглом полумраке зала яркость и разнообразие скрадывались, как краски волглых листьев поздней осенью.

Пол был усыпан смесью песка и опилок, поэтому ноги ступали по нему совершенно бесшумно. Пространство в середине зала, перед решеткой, тоже огородили веревками и поставили там большую угольную жаровню, чтобы хоть немного рассеять туман и нагреть воздух. Легкий едкий дым от нее плыл то в одну, то в другую сторону; люди кашляли, и груда углей неровно мерцала, ярко вспыхивая там и сям от дуновений сквозняка. Рядом с жаровней стояла широкая, грубо сколоченная лавка; на нее трое солдат, которым предстояло привести приговор в исполнение, сложили необходимые для казни принадлежности: длинный двуручный меч, мешок отрубей, чтоб засыпать лужу крови, и три аккуратно свернутых плаща, чтоб накрыть голову и тело сразу после удара палача.

На полу в центре пустого пространства лежал большой бронзовый диск, и на нем король-жрец встал лицом к лавке и троим солдатам, а женщины выстроились по обе стороны от него. Кельдерек крепко стиснул вдруг застучавшие зубы, поднял голову и обнаружил, что смотрит прямо в глаза Шардику.

Бесплотным казался медведь в дымном, туманном сумраке, жутким и призрачным, словно джинн, поднявшийся из огня и нависший над ним зловещей темной тенью. Он стоял на дыбах у самой решетки, положив передние лапы на одну из железных поперечин, и пристально смотрел вниз. В мареве и дыме от жаровни очертания исполинской фигуры дрожали и расплывались, и на несколько мгновений Кельдерек впал в подобное сну состояние, порой возникающее при горячке, когда искажается восприятие размеров и расстояний, так что черная муха на освещенном подоконнике кажется силуэтом здания на горизонте, а шум отдаленного бурного потока принимается за шорох стенных драпировок или оконных занавесей. Далеко вдали Шардик, одновременно медведь и могучая гора, наклонял божественную голову, чтобы разглядеть своего жреца, крошечную точку на равнине внизу. В этих далеких огромных глазах Кельдерек — и похоже, только он один, ибо никто больше не шелохнулся и не заговорил, — увидел тревогу, угрозу, мрачное предвестие неотвратимой беды, подобное глухому гулу просыпающегося вулкана. И жалость увидел — как если бы не Эллероту, но самому Кельдереку предстояло сейчас встать на колени у лавки, а Шардик был его суровым судьей и палачом.

— Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — вслух произнес он и очнулся от звука собственного голоса.

Женщины, стоявшие по бокам от него, разом повернули к нему голову, иллюзия растаяла, расстояние сократилось до нескольких шагов, а медведь, в два с половиной раза превосходящий ростом Кельдерека, тяжело опустился на все четыре лапы и вновь принялся беспокойно бродить взад-вперед вдоль решетки. Кельдерек видел кровящий струп на чуть поджившей ране от копья и слышал шорох сухой соломы, загребаемой громадными лапами.

«Ему нехорошо», — подумал он и, забыв обо всем остальном, хотел уже шагнуть вперед, но Шельдра положила ладонь ему на руку и показала глазами на арочный проем в стене справа.

Под негромкие, мерные удары барабана, бесшумно ступая по песку и опилкам, в зал входили две колонны ортельгийских солдат. Между ними шел Эллерот, бан Саркида. Напряженное лицо его покрывала смертельная бледность, на лбу блестела испарина, под глазами лежали тени от недосыпа, но шагал он твердо и, оглядывая зал, умудрялся сохранять вид отстраненный и снисходительный. Шардик заходил взад-вперед быстрее, в яростном возбуждении, не заметить которого не мог никто из присутствующих; но Эллерот даже глазом не повел в сторону клетки, с нарочитым вниманием рассматривая плотную толпу зрителей слева от себя. «Он заранее продумал, как следует держаться, чтобы сохранить достоинство, и исполнен решимости сыграть свою роль до конца», — понял Кельдерек. А потом вспомнил, как однажды сам, уверенный в неминуемой смерти, лежал на земле в ожидании, когда леопард прыгнет на него с откоса. «Эллероту сейчас настолько страшно, что восприятие его затуманено, — подумал Кельдерек. — Но он знал, что так будет, и мысленно отрепетировал свое поведение в последние минуты жизни». Кельдерек напомнил себе о чудовищном злодеянии, замышленном саркидским баном, и попытался вызвать в своем сердце гнев и ненависть, какие кипели в нем в ночь Праздника огня, но почувствовал лишь нарастающий страх, вызванный смутным впечатлением, будто некая шаткая башня, сложенная из лжи и зла, вот-вот накренится и рухнет на него. Он закрыл глаза, но тотчас покачнулся и быстро открыл их. Барабанный бой прекратился, солдаты расступились, и Эллерот шагнул вперед.

Одет он был просто, но изысканно, в традиционном стиле саркидских аристократов — примерно так, подумал Кельдерек, он оделся бы для званого ужина со своими арендаторами или веселой пирушки с друзьями. Новый, с иголочки, желто-белый вельтрон, расшитый шелком. Вставные клинья бриджей украшены затейливым геометрическим узором, вытканным серебряной нитью (месяц работы для двух мастериц). Длинная булавка на плече, тоже серебряная и совсем простая, — такую может позволить себе любой человек со средствами. Кельдерек задался вопросом: не подарок ли это на память от какого-нибудь боевого товарища — Молло, к примеру? На Эллероте не было ни драгоценностей, ни нашейной цепи, ни браслета, ни колец, но сейчас, выступив вперед, он достал из рукава золотую подвеску на цепочке и надел на шею. Разглядев подвеску, зрители возмущенно загудели: она представляла собой фигуру лежащего оленя — эмблему Сантиль-ке-Эркетлиса и его подданных.

Эллерот подошел к лавке и несколько мгновений неподвижно смотрел на разложенные там предметы. Стоявшие близко к нему увидели, как он невольно содрогнулся, но усилием воли овладел собой. Потом Эллерот наклонился и попробовал пальцем лезвие меча. Выпрямившись, он встретился взглядом с палачом, натянуто улыбнулся и впервые за все время заговорил:

— Несомненно, ты умеешь обращаться с этой штуковиной, иначе не стоял бы здесь. Я постараюсь облегчить тебе дело и надеюсь, ты окажешь мне такую же любезность.

Парень неловко кивнул, не зная, следует ли отвечать. Но когда Эллерот вручил ему кожаный мешочек, негромко промолвив «это тебе за работу», он заглянул в него, изумленно охнул и принялся сбивчиво благодарить «господина хорошего» в избитых и неуместных выражениях, производивших, с учетом обстоятельств, постыдное и одновременно до дрожи жуткое впечатление. Эллерот жестом остановил солдата, подступил к Кельдереку и чуть наклонил голову в слабом подобии официального приветствия.

Кельдерек еще накануне предупредил губернатора, что перед казнью глашатай должен будет подробно описать преступление, совершенное Эллеротом и Молло, а в заключение провозгласить смертный приговор. Теперь в зале установилась тишина, в которой слышался лишь голос глашатая, хриплое порыкивание медведя и шорох соломы от резких, судорожных движений косматых лап. «Его все еще лихорадит, — подумал Кельдерек. — Присутствие посторонних, да еще в таком количестве, растревожило Шардика, и это замедлит его выздоровление». Поднимая глаза, он всякий раз встречался с холодным, презрительным взглядом приговоренного, чье лицо было наполовину освещено огнем жаровни. Напускным было ледяное безразличие Эллерота или подлинным — Кельдерек в любом случае не мог выдержать этого пристального взгляда долее нескольких секунд и в конце концов потупил голову, изображая задумчивость, пока глашатай перечислял обстоятельства поджога, покушения на Шардика и гибели Молло от рук охваченного яростью короля-жреца. Повсюду вокруг ему мерещились зловещие шепоты, прерывистые и бесплотные, как студеный сквозняк из галереи и бледные клочья тумана, паутиной липнущие к стенам.

Наконец глашатай умолк, и воцарилась тишина. Шельдра тронула Кельдерека за руку, и он, встрепенувшись, обратился к Эллероту на нечистом бекланском с заранее приготовленной речью:

— Эллерот, бывший бан Саркида, вы выслушали все обстоятельства своего преступления и вынесенный приговор, который сейчас будет исполнен. Приговор вам мы назначили милосердный, как приличествует могуществу Беклы и божественному величию владыки Шардика. В дальнейшее подтверждение нашего милосердия и неуязвимой силы владыки Шардика, которому не страшны никакие враги, я предоставляю вам право последнего слова, коли вам угодно таковым воспользоваться. После чего мы желаем вам мужественной, достойной и безболезненной смерти, призывая всех в свидетели, что жестокость чужда нашему правосудию.

Эллерот молчал так долго, что Кельдерек не выдержал и поднял глаза — для того лишь, чтобы опять встретить холодный презрительный взгляд и догадаться, что приговоренный ждал возможности еще раз в упор посмотреть на него. Однако он по-прежнему не испытывал ни малейшего гнева, когда снова потупил взор, а Эллерот заговорил.

Первые слова смертник произнес высоким прерывистым голосом, слегка задыхаясь, но быстро совладал с волнением и продолжил напряженным, но более твердым тоном, звучавшим все увереннее с каждой секундой:

— Бекланцы, делегаты от провинций и ортельгийцы! Всех вас, собравшихся сегодня здесь, в северном холоде и тумане, чтобы увидеть мою смерть, я благодарю за согласие выслушать меня. Однако, когда с вами говорит покойник, не пытайтесь услышать ничего сверх простых и внятных слов.

В этот момент Шардик опять подошел к решетке и вскинулся на задние лапы прямо за Эллеротом, пристально глядя в зал. Огонь жаровни отбрасывал на косматую шкуру янтарные отблески, и казалось, будто Эллерот стоит на фоне громадного, тускло освещенного дверного проема в форме медведя. Несколько солдат испуганно оглянулись, и офицер негромко призвал их к порядку, но Эллерот не обратил внимания ни на них, ни на зверя.

— Я знаю, что многие из собравшихся здесь без колебаний признались бы в дружбе со мной, если бы не понимали, что этим мне не помочь. Но боюсь, многим из вас горько, а иным даже стыдно видеть меня, саркидского бана, приведенного на казнь как преступника и заговорщика. Вам я скажу: то, что кажется вам позорной смертью, я таковой не считаю. Ни Молло, уже принявший смерть, ни я, которому предстоит умереть, не нарушили ни одной клятвы, данной нашим врагам. Мы не солгали ни словом и не совершили измены. Убитый мной человек был солдатом, вооруженным и при исполнении служебных обязанностей. Худшее, что можно вменить нам в вину, — это нападение на бедную девушку, находившуюся здесь, о чьем тяжелом ранении я искренне сожалею, хотя и не моя рука нанесла удар. Но я должен сказать всем вам ясно и четко, что действия, предпринятые мной и Молло, были военными действиями против мятежников и разбойников: против жесткого, варварского, суеверного культа, во имя которого творились и творятся бесчисленные преступления.

— Тихо! — крикнул Кельдерек, перекрывая ропот и гул, прокатившийся по толпе. — Довольно об этом, господин Эллерот, иначе мне придется лишить вас слова.

— Что слова, что жизни лишать вы горазды, — ответил Эллерот. — Коли тебе интересно, медвежий маг, спроси жителей Гельта. Или тех спроси, кто помнит честного и порядочного человека Гел-Этлина и его солдат. А можешь далеко не ходить и спросить плотников, что строили виселицы для детей на склоне Крэндора. Они скажут тебе, с какой готовностью твои ортельгийцы убивают людей, хотя бы и детей малых. Тем не менее больше об этом я говорить не буду, ибо уже сказал на сей счет что хотел и слова мои были услышаны, а я перед смертью должен сказать еще одну вещь. Она касается только моего дома, моей семьи и древнего саркидского рода, главой которого я скоро перестану быть. Поэтому говорить я буду на своем родном наречии — но недолго, не беспокойтесь. Тех, кто не понимает моего языка, я прошу проявить терпение. Тех, кто меня поймет, я прошу о помощи. Сколь ни мала такая вероятность, но вдруг где-нибудь, как-нибудь одному из вас выпадет случай помочь мне после моей смерти и утешить горе, чернее которого никогда еще не омрачало отцовского сердца и не повергало в скорбь старинное благородное семейство. Многим из вас приведется услышать погребальную песнь под названием «Слезы Саркида». Тогда вы и рассудите, не по мне ли проливаются они, как в давнем прошлом проливались по владыке Депариоту.

Когда Эллерот заговорил на йельдашейском, Кельдерек спросил себя, многие ли из присутствующих его понимают. Зря он разрешил ему обратиться к толпе. Однако в Бекле право последнего слова всегда давалось аристократам, приговоренным к смерти, и отказать в нем Эллероту означало бы изрядно подпортить впечатление от милосердной казни. «Как бы я ни обставил дело, — с горечью подумал Кельдерек, — Эллерот со своим самообладанием и аристократической уверенностью в себе в любом случае вызвал бы всеобщее восхищение и сумел бы выставить ортельгийцев жестокими дикарями».

Внезапно его внимание привлекли новые интонации в голосе Эллерота. Подняв глаза, он поразился перемене, происшедшей в облике этого гордого, изнуренного человека. Подавшись вперед и с мольбой переводя взгляд с одного лица на другое, Эллерот говорил страстным, настойчивым тоном. Изумленный Кельдерек заметил слезы у него в глазах. Бан Саркида плакал — но явно не о своей печальной участи, ибо в толпе там и сям раздавались приглушенные голоса, произносящие слова сочувствия и поддержки. Кельдерек нахмурился, призывая на помощь все свои скудные познания в йельдашейском.

«…такие же страдания, какие терпят многие простые люди… — разобрал он, но следующих нескольких фраз не понял, как ни старался. — …Жестокость к невинным и беспомощным… долгие бесплодные поиски… спустя время он осознал… наследник великого рода… — а потом, с подавленным рыданием: — …гнусная, позорная ортельгийская работорговля».

Гул в зале усилился, и Кельдерек увидел, как начальник стражи Мальтрит, стоящий справа от него, положил руку на рукоять меча и беспокойно зыркнул по сторонам. Встретившись с ним взглядом, он быстро кивнул и сделал знак рукой, Мальтрит схватил копье, громко постучал древком по полу и гаркнул: «Тихо! Тихо!» Кельдерек заставил себя посмотреть в глаза Эллероту:

— Вам придется закончить, господин. Мы проявили к вам великодушие. Я прошу в ответ проявить сдержанность и мужество.

Несколько мгновений Эллерот молчал, словно приходя в себя после пылкой речи, и Кельдерек видел, как на землистом лице вновь проступает выражение, свидетельствующее об отчаянной борьбе со страхом. Потом — голосом, в котором истерические нотки странным образом смешивались с язвительно-презрительными, — Эллерот заговорил на бекланском:

— Сдержанность и мужество? Мой дорогой речной знахарь, боюсь, мне недостает и первого и второго — как и тебе. Но у меня, по крайней мере, есть одно преимущество: мой путь закончен. А тебе еще шагать и шагать, и страшно долгим будет твой путь. Ты даже не представляешь, как далеко тебе придется зайти. Помнишь, как ты снялся со своего острова, страстно возжелав задать всем жару? Сначала явился в Гельт — гельтцы тебя хорошо помнят, — а потом двинулся дальше. Дошел до Предгорья и устроил бойню в сумерках под дождем. А потом твои громилы вдребезги разбили Тамарриковые ворота — ты хоть помнишь, как они выглядели? А потом, само собой, ты затеял войну с людьми, испытывавшими совершенно безотчетную неприязнь к тебе. Ох и долгий же то был путь! Слава богу, я теперь обрету покой. Но ты не обрящешь покоя, мой дорогой островной колдун. О нет, и не надейся даже! Небо потемнеет, польется холодный дождь, застилая глаза, и уже не отыщешь ты правильного пути, даже если захочешь. И останешься ты совсем один. Но ни остановиться не сможешь, ни повернуть вспять. Будут призраки в темноте и бесплотные голоса, исполняться начнут страшные пророчества, и лица мертвых будут повсюду, куда ни глянешь. Последний мост разрушится за твоей спиной, погаснут последние огни, а вслед за ними и солнце, и луна, и звезды, но ты будешь идти все дальше и дальше. Ты придешь в края более горестные и безотрадные, чем возможно помыслить; в юдоль скорби и страданий, всецело порожденных мерзким суеверием, которое ты сам и насаждал с таким усердием. Но и там твой путь не закончится.

Кельдерек неподвижно смотрел на Эллерота, потрясенный страстной убежденностью его речей. Дурное предчувствие вернулось, более явственное, более отчетливое: ощущение одиночества, опасности, неотвратимой катастрофы.

— От одной этой мысли мороз по спине пробирает. — Эллерот передернул плечами, с усилием подавляя дрожь. — Пожалуй, мне следует согреться немного, прежде чем парень с резаком прервет эти дивные минуты беспечного веселья.

Он быстро повернулся кругом и в два шага оказался у жаровни. Мальтрит шагнул вперед, не понимая намерений смертника, но готовый предотвратить любое неположенное или отчаянное действие. Однако Эллерот просто улыбнулся и покачал головой с таким непринужденным и любезным видом, будто отвергал заигрывания самой Гидрасты. А когда Мальтрит отступил назад, инстинктивно подчиняясь спокойному изъявлению властной воли, Эллерот медленно запустил левую руку в жаровню и вытащил горящий уголь. Словно предлагая полюбоваться великолепным драгоценным камнем или изящной хрустальной вещицей, он поднял уголь повыше и снова посмотрел на Кельдерека. Лицо его, искаженное дикой болью, скривилось в жуткое карикатурное подобие жизнерадостной улыбки, а когда он заговорил, слова звучали смазанно — нелепое мычание, пародия на человеческую речь, но достаточно внятная, чтоб разобрать. По лбу у него струился пот, все тело сотрясалось от невыносимой муки, но он по-прежнему держал уголь в поднятой руке и судорожно гримасничал, изображая непринужденную веселость.

— Смотри… медвежий король… ты держишь горящий уголь… — (Кельдерек чувствовал запах горелого мяса и видел, как чернеют пальцы, по всей вероятности уже прожженные до кости, однако, пригвожденный взглядом страшных белых глаз, продолжал стоять столбом.) — Долго ли ты сможешь идти с ним?.. Сожжет… обездвижит болью… пылающий огонь…

— Остановите его! — крикнул Кельдерек Мальтриту.

Эллерот отвесил поклон:

— Нет необходимости… не утруждайтесь. Совсем не больно… — Он пошатнулся, но тотчас восстановил равновесие. — Пустяк… по сравнению с болью… которую ортельгийцы причиняли иным из нас, уж поверьте. Ладно, не будем тянуть время.

С беззаботным видом он бросил уголь за спину, подкинув повыше, помахал рукой зрителям, широким шагом подошел к лавке и опустился на колени. Уголь, полыхнувший ярче в полете, по крутой дуге перелетел через решетку и упал в солому неподалеку от Шардика. Через считаные секунды среди сухих листьев травы появился крохотный огненный цветок — прозрачные лепестки пламени, сначала неподвижные, как бородатые мхи на деревьях в болотах. Потом они начали вытягиваться вверх, над ними поднялись струи дыма, смешиваясь с дымом жаровни, плавающим в туманном воздухе, а секунду спустя огонь с треском побежал по соломе.

С пронзительным криком ужаса, совершенно непохожим на медвежий рев, Шардик отпрыгнул назад, выгибая могучую спину дугой, точно кошка при виде врага. Потом, охваченный паникой, он опрометью ринулся поперек зала и с размаху врезался в одну из арочных колонн — стена сотряслась, как от удара тарана, а полуоглушенный медведь тяжело попятился и упал. Потом, пошатываясь, поднялся на неверные лапы, огляделся вокруг и вновь шарахнулся прочь от огня, теперь быстро распространявшегося по клетке. Всей своей непомерной тяжестью он налетел на решетку и стал неистово биться об нее, словно пытаясь вырваться из сети. Когда зверь вскинулся на дыбы, верхняя железная перекладина, одним концом вделанная в стену, оказалась у него на уровне груди, и он в бешенстве заколотил по ней лапами, выворачивая из стены вместе с двумя камнями.

В это мгновение Кельдерек услышал глухой протяжный скрип наверху и, подняв голову, увидел, как расплывчатое светлое пятно в крыше постепенно сужается. Напряженно всматриваясь в него, он вдруг понял, что огромная балка над ним двигается: медленно поворачивается, точно ключ в замке. Еще мгновение спустя один конец обугленной балки соскользнул с опорной стены и, с треском расщепляясь, пополз вниз по грубой кладке, будто гигантский черный палец.

Кельдерек в ужасе бросился на пол прочь от решетки, а уже в следующую секунду балка косо рухнула, смяв металлическую ограду на четверти ее длины, и повисла в воздухе, одним концом опираясь на искореженные железные прутья, согнувшиеся под ней, как травинки, а другим — на противоположную стену. Вся эта груда металла продолжала медленно оседать под тяжестью балки. Огонь за ней разгорался все сильнее, и дым валил все гуще.

Шум и суматоха поднялись невообразимые. Одни беспорядочно метались в поисках ближайшего выхода, другие пытались навести порядок или отыскать своих друзей. Солдаты растерянно топтались на месте в ожидании приказов, а офицерам никак не удавалось перекричать гвалт толпы.

И только Шардик (он и еще кое-кто) действовал решительно и целеустремленно. Скрежеща когтями по железу, медведь полез через погнутую решетку.

Подобно тому как мощный поток воды в высокогорной долине с ревом устремляется в пролом в дамбе, повинуясь не собственной воле, но простому закону неживой природы, и сметает все препятствия на своем пути, в мгновение ока превращаясь из источника пользы и выгоды в разрушительную и опустошительную силу, смертельно опасную для тех, кто полагал, что забрал полную власть над ним, — так и обезумевший от страха Шардик, круша и ломая покореженный металл, вырвался из-за поврежденной ограды.

Подобно тому как люди, отдыхающие или работающие под дамбой, прямо на пути яростного потока, с ужасом понимают, что произошла непредвиденная, непоправимая катастрофа и у них нет никакого другого выхода, кроме как бежать наутек со всех ног, — так и зрители в зале осознали, что медведь выбрался из клетки и оказался среди них.

Подобно тому как жители селения поодаль от дамбы, услышав грохот обрушения каменной преграды, рев воды и испуганные крики, застывают на месте и недоуменно переглядываются, уже понимая, что стряслась какая-то беда, но еще не зная, что звуки эти означают гибель многолетнего труда, конец благополучия и утрату доброго имени, — так и обитатели верхнего города, дозорные на стене, садовники и пастухи, мерзнущие в садах и на пастбищах вокруг Крюка, слуги делегатов, торчащие под дверями своих хозяев, молодые солдаты, нынче утром отдыхающие от лучных тренировок, закутанные в плащи придворные дамы, стоящие на крыше Дворца баронов в ожидании, когда солнце выйдет из-за отрога Крэндора и рассеет туман, — все они услышали тяжелый удар рухнувшей балки, лязг решетки и поднявшийся следом шум. Каждый из них понял в меру своего разумения, что случилось неладное, и, испытывая немалую тревогу, но еще не догадываясь об истинном положении дел, двинулся по направлению к Королевскому дому, взволнованно расспрашивая всех встречных.

Когда Шардик стал перелезать через смятую решетку, та затряслась и еще сильнее просела под страшной тяжестью; на пол посыпались обломки железа и дерева. Он забрался на балку и несколько мгновений сидел там, пристально глядя на мечущихся внизу людей, как кот смотрит на мышь, с писком убегающую от него. Потом, когда балка под ним начала крениться, медведь неуклюже спрыгнул вниз и приземлился между жаровней и лавкой. Все вокруг истошно орали, толкались, орудовали локтями и кулаками, прокладывая путь к бегству. Однако зверь с минуту стоял на месте, раскачиваясь из стороны в сторону — наводящее ужас движение, свидетельствующее о бешеной ярости, готовой прорваться наружу. Потом он вскинулся на задние лапы и повел свирепым взглядом поверх мельтешащих голов в поисках выхода.

Именно в этот жуткий миг, когда лишь единицам удалось прорваться через двери, а Шардик все еще стоял на дыбах, возвышаясь над толпой, словно чудовищный великан-людоед, Эллерот вскочил на ноги, схватил с лавки меч палача и бегом пересек пустое пространство, промчавшись всего в локте от медведя. Дюжина мужчин устроила давку у северного выхода в галерею, и он пробил себе путь мечом, рубя и коля. Кельдерек, все еще лежавший на полу, видел, как правая рука Эллерота стремительно наносит удары, а покалеченная левая болтается как неживая. Потом саркидец проскочил в арку, и толпа сомкнулась за ним.

Кельдерек поднялся на колени, но мощный толчок тут же повалил его обратно на пол. Он с размаху ударился головой о камень и несколько долгих мгновений лежал неподвижно, оглушенный. Потом с трудом встал на четвереньки и увидел, как Шардик ломится сквозь толпу к той самой двери, через которую он сам, вместе с женщинами, вошел в зал час назад. Позади медведя уже валялось три или четыре бездыханных тела, а по сторонам от него люди истерически вопили, толкались, затаптывали упавших; кто-то в отчаянии молотил кулаками по колоннам, кто-то пытался вскарабкаться по неровной кирпичной кладке, закрывающей арки между ними.

Шардик достиг двери и осторожно выглянул наружу, словно нерешительный путник, собравшийся в дорогу ненастной ночью. В следующий миг прямо перед ним промелькнула фигура Эллерота, пробежавшего слева направо мимо дверного проема. Потом исполинское тело зверя заполнило весь проем, а еще секунду спустя Шардик вышел из здания, и снаружи донесся единственный короткий вопль, полный ужаса.

Когда Кельдерек добрался до выхода, первым, что он увидел, был труп молодого солдата, который недавно с любопытством глазел на процессию, спускавшуюся по лестнице. Он лежал ничком, и из глубоко разорванной шеи хлестала кровь, растекаясь лужей на каменных плитах. Медведь прошел по ней, и кровавые отпечатки огромных лап тянулись по террасе и через лужайку. След привел Кельдерека к кипарисовым садам, и там он почти нос к носу столкнулся с Шардиком, внезапно возникшим из густого тумана. Медведь неуклюжим галопом пронесся мимо него, огибая озеро по западному берегу, и в считаные секунды вновь скрылся в тумане.

ЧАСТЬ IV. Урта и Кебин

32. Секретная дверь

Много, ах много всякого разного рассказывают о том, как Шардик покинул Беклу и пустился в неведомый путь к непредсказуемому месту назначения, определенному богом. Много всякого разного? Сколько же времени в таком случае находился он на воле в стенах Беклы, под горой Крэндор? Возможно, столько, сколько потребуется облаку, чтобы проплыть через все небо, от горизонта до горизонта? В плывущем по небу облаке один видит дракона, другой — льва, третий — крепость с башнями или голубой мыс, поросший высокими деревьями. Одни рассказывают о том, что видели своими глазами, потом другие рассказывают с чужих слов — и много всякого разного рассказывают. Говорят, солнце померкло, когда владыка Шардик покидал город, и стены Беклы сами собой расступились перед ним; и трепсис стал цвести не белым, а красным с того самого дня, когда окровавленные медвежьи лапы прошлись по нему, обагряя цветы. Говорят, Шардик плакал крупными слезами, и восставший из мертвых воин шагал перед ним с обнаженным мечом, и незримым сделался божественный медведь для всех, кроме короля. Много, много всего удивительного рассказывают. Но какова истинная ценность песчинки в сердцевине жемчужины?

Раздвигая плечами густой туман, обращая в паническое бегство коров на выпасе, как брамба распугивает мелкую озерную рыбешку в своем движении к морю, Шардик двинулся прочь от южного берега Крюка, через груботравное пастбище, вверх по склону. Кельдерек следовал за ним, слыша нарастающий шум и гам в городе позади. Справа смутно маячил Дворец Баронов, подобный скалистому острову в ночной мгле; и когда он ненадолго остановился, пытаясь сообразить, в каком направлении пошел Шардик, на одной из башен дворца частым тревожным звоном зазвонил единственный колокол. Обнаружив медвежьи следы на проплешине мягкой земли, Кельдерек с недоумением увидел свежие капли крови рядом с ними, хотя сами отпечатки лап были уже не кровавые. Через пару секунд в случайном разрыве тумана он снова мельком заметил Шардика, почти в полете стрелы впереди на склоне, и различил у него между лопатками багровую полосу открывшейся раны.

Вот же незадача, это здорово осложнит дело, и Кельдерек напряженно обдумывал положение вещей, осторожно шагая дальше. Поимка Шардика, разумеется, всего лишь вопрос времени, ибо верхний город можно покинуть только через Павлиньи ворота и Красные ворота крепости. И Эллерот тоже, где бы он сейчас ни находился, вряд ли сумеет перелезть через стену, когда одна рука у него не действует. Лучше бы беглеца схватили и убили, не забирая в плен. Вина его очевиднее некуда. Не сам ли он говорил о спланированных военных действиях? В границах городских стен ему недолго бегать на свободе. Вне сомнения, Мальтрит — офицер толковый и испытанный — уже пустился на поиски Эллерота. Кельдерек огляделся по сторонам, нет ли кого в пределах слышимости. Первого же человека, попавшегося на пути, он отошлет к Мальтриту с приказом убить беглого смертника на месте. Но вдруг солдаты, разыскивающие Эллерота, наткнутся в тумане на Шардика? В своем страхе и смятении, разъяренный от боли, медведь смертельно опасен — слишком опасен, чтобы пытаться его поймать сейчас. Единственный выход — убрать из верхнего города весь скот и все прочие источники пищи, а потом положить приманку в Каменную Яму и ждать, когда голод пригонит Шардика обратно. Однако нельзя ведь дозволить Силе Божьей шататься где попало в одиночестве, без всякого присмотра и наблюдения, в то время как его приверженцы прячутся по домам в страхе перед ним. Все должны увидеть, что король-жрец владеет ситуацией. Кроме того, болезненное состояние Шардика может усугубиться еще прежде, чем он решит вернуться в Каменную Яму. В непривычном холоде, раненый и голодный, он может даже умереть на пустынном восточном склоне Крэндора, куда вроде бы и направляется. За ним нужно неусыпно следить, денно и нощно, а такая задача не по плечу никому из людей, оставшихся сейчас в городе. Если кто и в силах ее выполнить, то один только король. Но именно потому, что Кельдерек хорошо изучил коварные повадки медведя и резкие перепады настроения со вспышками свирепой ярости, он ясно понимал, какой опасности подвергается.

Немного выше, где пастбищные угодья заканчивались и начинался неровный каменистый склон, воздух стал прозрачнее. Оборачиваясь, Кельдерек видел внизу плотную белую пелену, заволакивающую весь город, за исключением башен, там и сям торчащих над ней. Из непроглядного тумана доносились многоголосые тревожные крики, и Кельдерек сообразил, что медведь поднимается на гору, пытаясь убежать подальше от пугающего шума.

На высоте восьмисот локтей над Беклой от вершины Крэндора к востоку отходил мощный отрог. Городская стена, с умом проложенная по-над крутыми скалистыми обрывами, тянулась по восточному склону кряжа, а потом поворачивала на запад, к Красным воротам крепости. Гора здесь поросла густым лесом, в глубине которого с опушки ничего не рассмотреть, как ни старайся. Весь в поту, несмотря на холод, Кельдерек откинул назад тяжелую мантию, затруднявшую движения, и остановился у подножия отрога, навострив слух и напряженно вглядываясь в чащу, где скрылся Шардик. Чуть поодаль от него, слева, темнела пятнадцатилокотная стена, в бойницах которой виднелось облачное небо. А справа в скалистом овражке журчал ручей, вытекающий из леса. Ни один здравомыслящий человек не решился бы выслеживать раненого медведя в такой местности.

Кельдерек не слышал ничего, кроме обычных звуков природы. Парящий над ним сарыч издал свой резкий мяукающий крик и устремился прочь. Легкий ветер прошелестел в листве и стих. Потом наступила тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды рядом — и шумом, слабо доносившимся из города внизу. Где же Шардик? Далеко уйти он не мог: стена не позволит. Медведь либо уже перевалил через кряж и сейчас направляется на запад, к Красным воротам, либо (что вероятнее) прячется в лесу. Но двигаться бесшумно среди густых зарослей у него вряд ли получится. Значит, остается только ждать. Рано или поздно кто-нибудь из солдат, занятых поисками, окажется в пределах слышимости, и тогда Кельдерек отправит его обратно в город с сообщением.

Внезапно в зарослях наверху раздался треск ломаемой древесины и стук падающих камней. Кельдерек вздрогнул и насторожил слух. Еще через несколько секунд из леса донесся тот же самый звук, что недавней памятной ночью долетел в кипарисовый сад из Королевского дома: хриплый рев боли, испущенный не кем иным, как Шардиком. Дрожа от страха, двигаясь как во сне, Кельдерек прошел вверх по следу, проложенному медведем среди перевитых лианами кустов, и всмотрелся в сумрак между деревьями.

В лесу, похоже, никого не было. На восточной его границе, где деревья и кусты росли вплотную к городской стене, он различил какой-то просвет и осторожно приблизился к нему. К великому изумлению Кельдерека это оказался арочный дверной проем — на земле около него валялось несколько вывороченных боковых камней. Толстую дощатую дверь, открывавшуюся наружу, судя по всему, оставил незапертой человек, вышедший за нее ранее: пружинной защелки на ней нет, а засовы отодвинуты. Свод арки лишь слегка поврежден, но выступающий замковый камень испачкан кровью, точно извлеченный из раны клинок.

Перед самым проемом — там, где встал бы человек, чтоб отомкнуть засовы, — Кельдерек заметил маленький блестящий предмет, втоптанный в землю. Он нагнулся и поднял его. Это была золотая подвеска в виде оленя — эмблема Сантиль-ке-Эркетлиса — на порванной цепочке.

Кельдерек прошел сквозь проем в стене. Внизу, подернутая тающей пеленой тумана, лежала обширная Бекланская равнина, над которой там и сям поднимался дым деревень: полудикая степная местность, простиравшаяся на юг до Лапана, на восток до Тонильды, на север до Кебина и Гельтских гор. На расстоянии трети лиги, у самого подножия отрога, Кельдерек ясно различал караванный тракт из Беклы в Икет. Шардик, чью спину и плечи обагряла кровь из раны, вновь разодранной замковым камнем арки, спускался по склону шагах в пятидесяти от него.

Кельдерек двинулся за ним следом, петляя между валунами и хватаясь за них, чтоб не упасть, но уже в следующую минуту осознал, что у него не хватит сил для долгого преследования. Молло перед смертью успел истыкать, исполосовать его кинжалом, и сейчас с полдюжины ран, которые не особо тревожили, пока он лежал в постели, начали мучительно пульсировать, отдаваясь острой болью во всем теле. Пару раз он споткнулся и едва не упал. Однако, даже когда из-под неверных ног Кельдерека сыпались вниз по склону камни, Шардик ни разу не оглянулся и вообще не обратил никакого внимания, а достигнув восточного подножия Крэндора, двинулся дальше, в восточном же направлении. Во избежание разбойничьих нападений заросли по сторонам караванного пути были вырублены на расстоянии полета стрелы в обе стороны. Это открытое пространство медведь пересек без малейшего колебания и скрылся в частом кустарнике.

Спустившись к дороге, Кельдерек остановился и оглянулся на склон горы. Почему же он и слыхом не слыхивал о двери в восточной стене города, хотя здесь проходили и проезжали тысячи людей? Стена, теперь увидел он, шла не по прямой, но по ломаной линии, и от наблюдателя снизу ее там и сям загораживали скалы. Дверь находилась (и, несомненно, такое местоположение было выбрано умышленно) за одним из углов стены, ибо даже сейчас он не видел проема, хотя знал, куда смотреть. Размышляя, кто и для какой тайной цели сделал здесь дверь, и проклиная несчастливый поворот событий, ставший возможным из-за нее, Кельдерек повернулся, чтобы последовать за медведем, но в следующий миг заметил вдали человека, приближающегося по дороге с юга. Он стал ждать и вскоре разглядел, что путник вооружен и в руке у него красный посох армейского курьера. Ну слава богу, наконец-то представился случай передать в город известие.

Теперь Кельдерек узнал в мужчине ортельгийца преклонных лет, некоего стрелодела, прежде служившего семейству Та-Коминиона. Удивительно, что в таком возрасте он по-прежнему состоит на военной службе, хотя, по всей вероятности, он сам пожелал остаться в строю. В былые дни, на Ортельге, мальчишки приделали к его имени, Кавас, обидное прозвище В-Зад-Целует-Вас — в насмешку над трепетным почтением, которое он неизменно выказывал особам высшего звания. Искусный мастер своего дела, человек простой и честный, но до раздражения наивный, он всегда с детским восторгом утверждал, что люди, старшие по положению (независимо от происхождения), во всем разбираются лучше его и что главнейший долг любого смертного — хранить верность и преданность своим господам. Сейчас, при виде короля, взопрелого, растрепанного и без всякого сопровождения, Кавас мигом поднес ладонь ко лбу и опустился на одно колено, не обнаруживая ни малейшего удивления. Несомненно, он поступил бы точно так же, даже если бы Кельдерек стоял тут на голове, весь увитый гирляндами из трепсиса.

Кельдерек взял мужчину за руку, веля подняться:

— Староват ты для курьера, Кавас. Неужели не нашлось никого помоложе?

— О, я сам вызвался, владыка, — ответил Кавас. — Человек в летах всяко будет понадежнее нынешних юнцов, а когда я пускался в путь, никто не знал наперед, удастся ли вообще курьеру добраться до Беклы.

— Откуда же ты идешь?

— Из Лапана, владыка. Нас отрядили на правый фланг армии генерала Гед-ла-Дана, но он в спешке выступил походным маршем и не сообщил, куда направляется. Ну вот капитан и говорит мне: «Кавас, — говорит, — поскольку мы потеряли сообщение с генералом Гед-ла-Даном и, сдается мне, левый фланг у нас остался открытым, надо бы тебе сгонять в Беклу и узнать, какие будут приказы. Спроси, что нам делать: оставаться на месте, отступать или как».

— Передашь от меня капитану, чтобы выдвигался к Теттит-Тонильде. Пускай незамедлительно пошлет туда другого курьера — выяснить, где сейчас генерал Гед-ла-Дан, и получить от него дальнейшие приказы. Возможно, генералу срочно требуется подкрепление.

— К Теттит-Тонильде. Хорошо, владыка.

— А теперь слушай внимательно, Кавас. — В самых простых словах Кельдерек объяснил, что и Шардик, и скрывшийся от возмездия враг Беклы сейчас находятся где-то на равнине и необходимо срочно послать поисковые отряды, чтобы, во-первых, поймать беглого преступника, а во-вторых, продолжить преследование медведя вместо него, Кельдерека.

— Хорошо, владыка, — повторил Кавас. — Куда они должны направиться?

— Я постараюсь следовать за владыкой Шардиком, пока они меня не отыщут. Думаю, далеко он не уйдет. А я наверняка сумею отослать весточку из какой-нибудь деревни.

— Хорошо, владыка.

— И еще одно, Кавас. Боюсь, мне придется позаимствовать у тебя меч и все деньги, что сейчас при тебе. Они мне могут понадобиться. Еще мне придется обменяться с тобой платьем, как в старой сказке, и нарядиться в твою куртку и штаны. В королевском облачении за медведем особо не побегаешь.

— Я доставлю ваши одежды в город в целости и сохранности, владыка. Воображаю, как все там будут дивиться, на меня глядючи, покуда я не расскажу, в чем дело. Но вы не беспокойтесь — ступайте за владыкой Шардиком. Кабы люди просто верили в него, как вы да я, и не задавали лишних вопросов, тогда бы все в жизни шло должным порядком.

— Да, конечно. Ладно… скажи им поторопиться.

С этими словами Кельдерек тронулся в путь по равнине. Он уже слишком долго задержался здесь и, возможно, теперь не скоро увидит Шардика. Однако, мысленно примеряясь к условиям густого леса, где он сызмала постигал охотничье ремесло, Кельдерек совсем забыл, что местность-то здесь другая. Почти сразу он заметил медведя, в доброй полумиле к северо-востоку: зверь шагал размеренно и решительно, как путник по дороге. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась безлюдная равнина, лишь в отдалении справа виднелась какая-то деревушка.

Кельдерек ни на миг не усомнился в необходимости продолжать преследование. В Шардике заключена вся сила Ортельги. Если позволить медведю бродить в одиночестве и без всякого надзора, местные крестьяне — а многие из них питают тайную вражду к ортельгийским правителям — догадаются, что стряслось неладное. Сведения о местонахождении зверя будут утаиваться или намеренно искажаться. А вдруг кто-нибудь снова ранит Шардика или даже убьет во сне? Пять лет назад, после падения Беклы и отступления Сантиль-ке-Эркетлиса, на поиски медведя пришлось потратить уйму времени и сил. Несмотря на страшную усталость и боль во всем теле, несмотря на смертельную опасность, сейчас надо идти дальше, не теряя его из виду, чтобы избежать еще больших трудностей впоследствии. Кроме того, Кавас — человек надежный, и поисковые отряды наверняка найдут и Шардика, и его самого еще засветло. Как бы слаб он ни был, у него достанет сил продержаться до вечера.

33. Деревня

Весь день, пока солнце медленно катилось по небу у него за спиной, Кельдерек следовал за Шардиком, упорно бредущим вперед. Время от времени медведь переходил на грузную рысь, но скоро сбивался с ноги и тяжело мотал головой, словно пытаясь избавиться от докучливой боли. Хотя рана у него между лопатками уже не кровила, по неровной поступи и общему беспокойному виду зверя было ясно, что она его тревожит. Он часто вставал на задние лапы и озирал открытую равнину, и всякий раз Кельдерек, обмирая от страха, застывал на месте или падал на колени и пригибался к земле. Но по крайней мере, держать Шардика в пределах видимости не составляло труда, и Кельдерек много часов кряду шел за ним на расстоянии длинного полета стрелы, бесшумно ступая по траве или пробираясь через кустарник в полной готовности обратиться в бегство, если вдруг медведь повернется кругом и двинется к нему. Однако Шардик, казалось, не замечал преследования. Один раз он остановился у мелкого озерца, чтобы напиться и поваляться в воде; а другой раз прилег отдохнуть среди миртовых кустов, насаженных в качестве ориентира вокруг одного из колодцев, в незапамятные времена использовавшихся бродячими пастухами. Но обе передышки продолжались недолго: он живо поднимался на ноги, словно спохватившись, и вновь пускался в путь по равнине.

Дважды или трижды вдали показывались пасущиеся стада, и Кельдерек даже с такого большого расстояния различал, как животные пугливо вскидывают голову и оборачиваются, почуяв неведомого хищника. Он надеялся, что представится возможность окликнуть какого-нибудь пастушонка и отправить его в город с сообщением, но Шардик каждый раз обходил стадо стороной, и Кельдерек по здравом размышлении решал подождать лучшего случая.

Ближе к вечеру, сориентировавшись по солнцу, он понял, что Шардик теперь направляется не на северо-восток, а на север. Они уже ушли довольно далеко вглубь равнины — лиги на три, наверное, к востоку от дороги из Беклы в Гельтские предгорья. Медведь явно не собирался останавливаться или поворачивать назад. Кельдерек, поначалу с уверенностью предполагавший, что Шардик вот-вот найдет какую-нибудь пищу, насытится и заснет, никак не ожидал, что зверь, проведший в заточении пять лет и на днях получивший серьезную рану, будет идти без устали, не останавливаясь, чтобы поесть или поспать. Постепенно стало ясно, что Шардиком движет упорная решимость скрыться подальше от Беклы: не задерживаться в пути, пока город не останется далеко позади, и не приближаться к местам обитания человека. Повинуясь инстинкту, зверь повернул в сторону гор и при желании вполне сможет добраться до них за два-три дня. В гористой местности поймать медведя будет трудно: в прошлый раз пришлось заплатить жизнями двух девушек и вдобавок дотла выжечь горный склон с парой деревушек. Но если из Беклы вовремя подоспеет достаточно крупный отряд, возможно, они сумеют заставить Шардика повернуть назад, а потом шумом и факелами загнать в прочный загон или иное замкнутое место, откуда не выбраться. Предприятие опасное, конечно, но независимо от последствий сейчас в первую очередь необходимо преградить Шардику путь к горам. Нужно отправить в город посыльного с сообщением и ждать подмоги.

Когда солнце стало садиться, зелено-коричневые отлогие склоны окрасились сперва в бледно-лиловый цвет, потом в розовато-сиреневый и серый. От травы и кустарника потянуло прохладным влажным запахом. Шмыгавшие под ногами ящерицы исчезли, и маленькие пушистые животные — кролики, мыши, какие-то длиннохвостые прыгающие крысы — начали вылезать из своих нор. Тени смягчились, и на дне мелких лощин понемногу сгущался легкий сумрак, точно поднимаясь из земли. Кельдерек чуть не падал от усталости и изнемогал от боли в раненом бедре. Всецело сосредоточенный на Шардике, он не сразу, а постепенно, как при пробуждении ото сна, услышал приглушенные расстоянием человеческие голоса и мычание коров. А осмотревшись по сторонам, увидел в низине далеко слева деревушку: хижины, деревья, блестящее пятнышко пруда. Он мог бы вообще не заметить селения, ибо приземистые серые и бурые домишки, неправильных очертаний и случайно разбросанные, как деревья или камни, издали казались естественной частью ландшафта. Утомленное внимание Кельдерека привлекли лишь бледные струйки дыма, движение стада и крики ребятишек, гнавших скотину домой.

В пятистах шагах впереди Шардик внезапно остановился и лег прямо на месте, словно окончательно выбившись из сил. Кельдерек подождал, глядя на бледную тень былинки рядом с округлым камешком. Тень достигла камешка, проползла через него, но Шардик все не вставал. Наконец Кельдерек зашагал к деревне, постоянно оглядываясь, чтобы получше запомнить обратную дорогу.

Вскоре он вышел на тропинку, которая привела к скотным загонам на окраине селения. Здесь стоял шум и суматоха: пастушата возбужденно перекрикивались, переругивались, вдруг принимались орать хором, хлестать и тыкать кнутами, метаться взад-вперед, как будто с сотворения мира еще никто ни разу не заводил стадо в загон. Тощие коровы закатывали глаза, пускали слюни, ревели, толкались и клали головы друг другу на спину, теснясь у входов в загоны. Звонко щелкали кнуты, густо пахло свежим навозом, и в воздухе плавала тонкая пыль, поблескивавшая в закатных лучах. Никем не замеченный, Кельдерек остановился и с минуту наблюдал за старой как мир сценой деревенского быта, от которой на душе у него потеплело и повеселело.

Внезапно один из мальчишек увидел незнакомца, пронзительно вскрикнул, указал пальцем и расплакался, испуганно лопоча что-то. Все остальные разом повернулись и уставились на Кельдерека широко раскрытыми глазами; двое или трое попятились, кусая костяшки пальцев. Коровы, предоставленные самим себе, продолжали заходить в загоны уже без всякого принуждения. Кельдерек улыбнулся и подошел к подпаскам, показывая пустые руки.

— Не бойся, — сказал он ближайшему ребенку. — Я простой путник, и мне…

Мальчишка повернулся и опрометью помчался прочь, а следом за ним и вся ватага пустилась наутек и в считаные секунды скрылась между сараями. Озадаченный, Кельдерек зашагал дальше и вскоре оказался среди пыльных лачуг. Вокруг по-прежнему не было ни души. Он остановился и крикнул:

— Я путник из Беклы! Мне нужно поговорить со старейшиной. Где его дом?

Не дождавшись ответа, он подошел к ближайшей двери и заколотил по ней ладонью. Дверь отворил хмурый мужик с увесистой дубинкой в руке.

— Я ортельгиец, капитан бекланской армии, — быстро сказал Кельдерек. — Только попробуй меня тронуть, и от вашей деревни одни головешки останутся.

Где-то в глубине дома сдавленно зарыдала женщина.

— Мы уже оброк отдали, — угрюмо промолвил мужик. — Что вам угодно?

— Где живет старейшина?

Мужик молча указал на хижину побольше, стоявшую поодаль, кивнул и захлопнул дверь.

Старейшина, седой старик с проницательным взглядом, держался с достоинством и говорил со степенной медлительностью, дававшей ему не только возможность составить мнение о собеседнике, но и время хорошенько подумать в ходе разговора. Он с бесстрастной вежливостью приветствовал незнакомца, отдал распоряжения своим женщинам, а пока они хлопотали, подавая гостю сначала воду и полотенце, потом похлебку и вино (от которых Кельдерек не отказался бы, будь они даже в два раза кислее), старик вел осторожные речи о летнем выпасе, ценах на скот, мудрости и неуязвимой силе нынешних правителей Беклы и процветании, принесенном ими стране. Ничто в облике пришлеца не ускользнуло от цепких глаз старейшины: ни ортельгийская наружность, ни запыленное платье, ни изможденный вид, ни перевязанные раны на ноге и руке. Наконец, решив, по всей вероятности, что он уяснил для себя все, что можно, и уклоняться от разговора по делу (в чем бы оно ни состояло) дальше не имеет смысла, старик выжидательно умолк, уставившись на свои руки, сложенные на столе.

— У вас не найдется двух пареньков, чтобы отослать в Беклу? — спросил Кельдерек. — Я хорошо заплачу.

Старейшина еще немного помолчал, подбирая и взвешивая слова, а потом ответил:

— У меня есть счетная бирка, господин, врученная мне губернатором провинции прошлой осенью, когда мы отдали оброк. Сейчас покажу вам.

— Извините, не понял. Вы о чем?

— Деревня у нас маленькая. Наш оброк — две девочки и четыре мальчика каждые три года. Разумеется, мы ежегодно дарим губернатору несколько голов скота — в знак благодарности за то, что он не увеличивает оброк. Мы ничего не должны в ближайшие два с половиной года. У вас есть официальное предписание?

— Предписание? Боюсь, вы меня не так поняли…

Старейшина быстро вскинул взгляд, почуяв неладное и не замедлив воспользоваться моментом.

— Позвольте спросить, вы законный работорговец? Если да, тогда вы просто обязаны знать, какие договоренности действуют касательно нашей деревни.

— Да никакой я не работорговец. Я…

— Прошу прощения, господин, — твердо произнес старейшина уже не столь почтительным тоном. — Но в это как-то с трудом верится. Вы молоды, однако вид имеете властный. На вас одежда не по размеру — видимо, снятая с какого-то солдата. Вы явно проделали долгий путь, скорее всего окольными дорогами: уж больно голодны вы были. Недавно вы получили несколько ранений — судя по характеру ран, не в бою, а в потасовке. И если я не ошибаюсь, вы ортельгиец. Вы просите у меня двух мальчиков, чтоб отослать в Беклу, как вы выразились, и обещаете хорошо заплатить. Возможно, иные старейшины сразу спрашивают «сколько?». Что же до меня, так я хотел бы сохранить уважение односельчан и умереть в своей постели, а вдобавок ко всему я не питаю приязни к представителям вашего ремесла. Мы все здесь люди бедные, но я в ответе за жителей своей деревни. Мы вынуждены подчиняться ортельгийским законам, однако, как я уже сказал, на ближайшие два с лишним года мы свободны от обязательств. Вы не заставите меня войти в сделку с вами.

Кельдерек вскочил на ноги:

— Говорю же вам, я не работорговец! Вы совершенно неправильно меня поняли! Если я незаконный работорговец — где моя шайка?

— Вот это мне очень хотелось бы знать: где она и сколько вас? Но предупреждаю: мои люди в полной боевой готовности и будут сопротивляться до последнего издыхания.

Кельдерек снова сел:

— Господин, вы должны мне поверить… я не работорговец… я знатный горожанин Беклы. Если мы…

Внезапно густые сумерки снаружи наполнились шумом: криками мужчин, топотом копыт и ревом перепуганного скота. Завизжали женщины, захлопали двери, застучали по дороге бегущие шаги. Старейшина резко встал, когда в хижину ворвался запыхавшийся парень:

— Там зверь, господин! Какого свет еще не видывал… огромаднейший зверь, стоит на задних лапах… в три человеческих роста… разметал ограду большого загона, точно сухие прутики… коровы всем стадом понеслись на равнину! О господин, сам дьявол… не иначе, сам дьявол явился по наши души!

Без единого слова и без малейшего колебания старейшина стремительно прошагал мимо него и вышел за дверь. Кельдерек услышал, как он выкрикивает имена своих людей командным голосом, который быстро удалялся в сторону скотных загонов.

34. Уртские избоины

Из тьмы за окраиной деревни Кельдерек наблюдал за суматохой, как человек наблюдал бы с дерева за дракой внизу. Мужественный пример, поданный старейшиной, не оказал сколько-нибудь заметного воздействия на крестьян, и никаких упорядоченных действий против Шардика предпринято не было. Одни из них просто спрятались в своих домах, заложив двери засовами. Другие выступили из деревни — или, по крайней мере, громкими криками дали знать, что выступают, — с целью вернуть обратно всех коров, каких сумеют отыскать в мерклом лунном свете. У колодца посреди селения возбужденно гомонила толпа с факелами, явно не собиравшаяся двигаться с места. Несколько человек проследовали за старейшиной к загонам и сейчас пытались восстановить ограждения, чтобы оставшиеся коровы не убежали. Один или два раза Кельдерек мельком увидел на зыбком фоне факельных огней громадный силуэт Шардика, шастающего по окраине деревни. Пылающих факелов зверь не боялся: привык к ним за долгие годы заточения. И жители деревни, судя по всему, даже и не помышляли напасть на него.

Когда наконец молодая луна вышла из-за облаков, не столько улучшая видимость, сколько заставляя осознать бескрайность туманного пространства вокруг, Кельдерек понял, что Шардик ушел. Вытащив из ножен короткий меч Каваса, он прохромал к пустому загону с разбитой оградой и там наткнулся сначала на труп коровы, растерзанный медведем, а потом на дрожащего теленка, чье копытце застряло в расщепленном столбе ограды. В течение последнего часа это беспомощное маленькое существо находилось ближе всех к свирепому Шардику. Кельдерек освободил копытце, отнес теленка в соседний загон и поставил на землю позади мужчины, опиравшегося на ограду. Никто не обратил на него внимания, и Кельдерек немного постоял на месте, одной рукой поддерживая теленка, — тот пару раз лизнул ему ладонь, а потом убежал прочь.

Внезапно в отдалении раздались беспорядочные крики, полные ужаса, и Кельдерек быстро зашагал в ту сторону. Где шум и паника, там наверняка и Шардик. Вскоре мимо него пронеслось трое или четверо мужиков, сломя голову бежавших обратно в деревню. Один подвывал от страха, и никто не остановился и не заговорил с Кельдереком. Уже секунду спустя он различил в лунном свете черную косматую фигуру. Похоже, Шардик преследовал мужчин, неожиданно наткнувшихся на него в темноте, но Кельдерек, за долгие годы тесного общения научившийся распознавать настроение и эмоциональное состояние зверя, каким-то шестым чувством понял, что медведь скорее встревожен, нежели разгневан. Невзирая на опасность, гордость Кельдерека восстала против самой мысли о том, чтобы пуститься наутек следом за перепуганными деревенщинами. Или он не правитель Беклы, Око Божье, король-жрец Шардика? Когда медведь подошел ближе в пустынной лунной тьме, он бросился наземь ничком, прикрывая голову руками, зажмурился и стал ждать.

Шардик остановился над ним, как воловья телега останавливается перед собакой, спящей посреди дороги. Одна лапа дотронулась до него: длинные когти легонько скребанули по спине, дробно стукнув друг о друга. Плечи и шею обдало влажное горячее дыхание. Кельдерека вновь охватило знакомое головокружительное чувство восторга и ужаса, какое испытывает человек, стоящий на краю бездонной пропасти. Вот оно, великое таинство короля-жреца. Ни Зельда, ни Гед-ла-Дан, ни Эллерот, бан Саркида, не смогли бы лечь так и лежать, всецело предавшись воле владыки Шардика. Но сейчас никто не видит и никто не узнает. Такой акт жертвенной преданности ценнее и истиннее любого из тех, что он совершал на Ортельге или в Королевском доме Беклы. «Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — беззвучно молился он. — Возьми мою жизнь, ибо она принадлежит тебе». Потом пришла неожиданная мысль: «А вдруг именно здесь мне и явится великое откровение, которое я столь долго искал в Бекле? Откровение об истине, ниспосланное богом через владыку Шардика? Не самый ли подходящий момент сейчас, когда мы с Шардиком остались один на один, вдали от всех, как не случалось ни разу с того далекого дня, когда я беспомощно лежал подле него, ожидая нападения леопарда?»

Но как узнать откровение и чего именно следует ожидать? Каким образом оно будет явлено — через внутреннее озарение или в виде некоего внешнего знака? И умрет ли он, постигнув великую тайну, или же останется в живых, чтобы поведать истину человечеству? «Если я должен заплатить жизнью, — подумал он, — да будет так».

Зверь низко опустил голову, обнюхивая Кельдерека. Громадное косматое тело загораживало его от легкого ветерка, и он не ощущал ни малейшего движения воздуха, словно находился с подветренной стороны дома. «Убей меня, коли так надо, — молился он. — Забери мою жизнь… что мне смертная боль, если я постигну все знание, всю истину».

Шардик двинулся прочь. В отчаянии Кельдерек еще раз мысленно воззвал к нему: «Дай мне знак, владыка Шардик… о мой владыка, снизойди и дай хоть какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь ключ к природе твоей священной истины!» Глухое рычащее дыхание медведя стихло в отдалении еще прежде, чем земля под Кельдереком перестала дрожать от тяжелой поступи. Потом, пока он все лежал в полутрансе, до слуха его донесся детский плач.

Он с трудом поднялся с земли. В дюжине шагов от него стоял мальчишка лет семи-восьми, вне себя от страха, явно заблудившийся в темноте. Вероятно, он бродил здесь с теми самыми мужиками, пока они не пустились наутек от Шардика, бросив ребенка на произвол судьбы. Кельдерек, дрожавший всем телом и плохо соображавший после экстатического приступа, на неверных ногах подошел к нему, одной рукой обнял за плечи, а другой указал на далекие факельные огни у скотных загонов. Мальчик едва мог говорить от рыданий, но наконец Кельдерек разобрал слова «страшный дьявол».

— Он ушел… ушел, — успокоил Кельдерек. — Беги в деревню, не бойся, тебе ничего не грозит. Давай беги домой во весь дух! Вон туда, живо!

Затем, вновь возложив на себя тяжкое бремя долга, он двинулся по равнине следом за Шардиком.

Медведь продолжал идти на север — слегка уклоняясь к западу, судя по положению звезд. Звезды всю ночь двигались по небосводу, но больше ничто не двигалось и не менялось в пустынной местности. Только дул легкий ровный ветер, тихо похрустывали сухие стебли травы да изредка там и сям блестели крохотные озерца, у которых Кельдерек останавливался, чтобы напиться. Ко времени, когда свет утренней зари стал наползать на небо — медленно и неотвратимо, как болезнь прокрадывается в человеческое тело, — он уже чуть не падал от усталости. Перейдя через спокойный ручей и ступив на плоские гладкие камни на другом берегу, он в своем затуманенном состоянии не сразу понял, что это означает. Остановившись и оглядевшись по сторонам, Кельдерек наконец сообразил, что минуту назад пересек канал, идущий от Кебинского водохранилища к Бекле и теперь стоит на мощеной дороге, ведущей к Гельтским предгорьям.

Хотя час был ранний, он пристально всмотрелся в даль в слабой надежде увидеть какого-нибудь путешественника — ну там торговца, направляющегося на Караванный рынок, к Флейтилевым весам, армейского снабженца из провинции или ортельгийского посыльного, возвращающегося из краев по другую сторону Гельтских гор, — кого угодно, кто смог бы доставить в Беклу сообщение. Но вокруг, сколько хватало глаз, не было ни единой живой души; ни даже какой-нибудь захудалой лачуги или далекого дыма походного костра не видел Кельдерек, как ни напрягал зрение. Насколько он знал, дорога в значительной своей части пролегала по достаточно оживленной местности. Может, где-нибудь здесь неподалеку находится постоялая станция для гуртовщиков и караванщиков — несколько хижин, колодец да обветшалый сарай для скота? Нет, ничего похожего нигде окрест. Вот же не повезло, что он вышел на дорогу в столь ранний час, да еще в такой глухомани. Не повезло — или Шардик умышленно держался в стороне от дороги, пока не почувствовал, что может ее пересечь, не рискуя попасться на глаза путникам? Медведь уже удалился на порядочное расстояние и теперь поднимался вверх по склону за большаком. Скоро он перевалит через гребень холма и скроется из виду. Однако Кельдерек по-прежнему медлил, в отчаянии озираясь кругом. Вскоре стало ясно, что, даже если сейчас кто-нибудь и покажется вдали, он все равно не сможет и поговорить с путником, и снова отыскать след медведя. Тем не менее он еще довольно долго стоял посреди дороги, словно интуитивно понимая, что уже никогда больше не увидит этого великого творения империи, которую он завоевал и которой правил. Наконец, испустив протяжный стон, как человек, утративший последнюю надежду на помощь и не знающий, что теперь с ним станется, Кельдерек направился к месту, где Шардик скрылся за гребнем возвышенности.

Часом позже, с трудом дохромав до вершины очередного холма, примерно в полулиге к северо-западу, Кельдерек с изумлением увидел внизу совершенно другую местность. Не унылую степную равнину с редким травостоем, но зеленую плодородную долину в окружении холмов, населенную и возделанную, простиравшуюся перед ним на добрую лигу. По сути, она представляла собой один огромный пастбищный луг — и на нем, в первых лучах солнца, уже паслись три или четыре стада. Кельдерек разглядел две деревушки, а бледные струйки дыма на горизонте наводили на мысль и о других селениях, процветающих в этом чудесном оазисе.

Неподалеку от подножия холма, в глубокой впадине, земля была разрезана, а скорее, даже расколота в высшей степени странными оврагами, мгновенно приковавшими взгляд Кельдерека, — так приковывает взгляд высоченный отвесный утес, живописный каскад водопадов или причудливая скала, которой ветра и дожди за тысячелетия придали форму, скажем, сжавшейся перед прыжком пантеры или человеческого черепа. Такое впечатление, будто в незапамятном прошлом какой-то великан пробороздил поверхность долины гигантской острозубой вилкой. Три расселины, примерно параллельные и почти одинаковой длины, тянулись близко друг к другу на тысячу шагов. Столь узкими и обрывистыми были эти диковинные овраги, что ветви деревьев, растущих по обоим крутым склонам каждого, почти смыкались над ними подобием свода, скрывая от взора Кельдерека темные недра. Солнце, поднимавшееся у него за спиной, еще сильнее сгустило тени, по всей вероятности всегда лежавшие в этих почти подземных рощах. По краям расселин росла трава до пояса, и ни одной тропинки ни с какой стороны к ним не вело. Пока Кельдерек смотрел, ветер на миг усилился, по размытым облачным теням на лугах прокатилась волнистая рябь и листья на верхних ветвях, едва поднимавшихся над травой вокруг оврагов, разом затрепетали и снова замерли.

Кельдерек слегка задрожал от страха, почуяв неведомую опасность. У него возникло такое ощущение, будто дух здешних мест проснулся, заметил чужака и взволновался. Однако он по-прежнему никого не видел поблизости — кроме, разумеется, Шардика, направлявшегося к ближайшей из трех расселин. Медведь медленно протопал через заросли высокой травы, остановился на краю обрыва и с минуту вглядывался вниз, поворачивая голову туда-сюда. Потом стремительно и плавно, как выдра соскальзывает с крутого берега в реку, он нырнул в укромную темноту оврага.

Сейчас он заснет, подумал Кельдерек. Со времени его побега прошли уже сутки, а даже Шардику не по силам дойти от Беклы до Гельтских гор без единой основательной передышки. Он наверняка остановился бы и раньше, найдись на равнине мало-мальское укрытие. Шардик, обитатель лесов и гор, на открытой местности чувствует себя страшно неуютно, и вновь обретенная свобода для него не слаще заточения, откуда он сбежал. К оврагам, судя по всему, никто никогда и близко не приближался, вероятно, даже пастухи старались держаться от них подальше, ибо они представляли опасность для скота; и скорее всего, самой своей необычностью диковинные расселины вызывали у местных жителей суеверный ужас. Сумеречные заросли, не пахнущие ни зверем, ни человеком, наверняка показались Шардику желанным убежищем. Вполне возможно, он с удовольствием задержится здесь на день-другой, если будет избавлен от необходимости искать пищу.

Чем дольше Кельдерек размышлял, тем больше укреплялся в мысли, что овраг дает отличную возможность поймать Шардика прежде, чем тот достигнет гор. Несколько воспрянув духом, он принялся обдумывать план действий. На сей раз нужно любой ценой убедить местных жителей в своих добрых намерениях. Он посулит большую награду (на самом деле любую, какую они попросят: освобождение от рыночных пошлин, от обязанности отдавать оброк рабами, от военной службы) при условии, что они задержат Шардика в овраге до времени, пока не подоспеют люди из Беклы. Особого труда это не составит. Пара коз, пара коров — вода там, скорее всего, есть. Посыльный, если поторопится, достигнет столицы еще до заката, и подмога прибудет завтра к вечеру. Надо передать Шельдре, чтобы взяла с собой необходимые сонные снадобья.

Плохо, что сам он так изнурен. Чтобы не свалиться от усталости, он должен поспать хоть немного. Может, просто лечь прямо здесь и надеяться, что Шардик никуда не уйдет в ближайшие несколько часов? Нет, сперва нужно добраться до одной из деревень и отправить посыльного в Беклу. Только прежде следует найти какого-нибудь пастуха и уговорить посторожить у оврага до его возвращения.

Внезапно Кельдерек уловил голоса поодаль и быстро повернулся. Двое мужчин, очевидно поднявшихся из долины, неторопливо шагали прочь от него вдоль по гребню. Странно, что они его не заметили, а если заметили — почему с ним не заговорили? Он крикнул: «Эй, постойте!» — и торопливо двинулся к ним. Один из них был паренек лет семнадцати, другой — высокий старик вида внушительного и властного, в синем плаще и с посохом длиной в собственный рост. На простого крестьянина он никак не походил, и Кельдерек несказанно обрадовался: ну наконец-то повезло встретить человека, способного и понять, о чем его просят, и выполнить просьбу.

— Господин, — сказал Кельдерек, — прошу вас, не судите обо мне по наружности. Дело в том, что я шел без роздыха целые сутки и смертельно устал. Мне очень нужна ваша помощь. Если бы вы изволили присесть со мной рядом… меня уже ноги не держат… я бы поведал вам, каким образом очутился здесь.

Старик положил ладонь Кельдереку на плечо.

— Сначала скажите мне, — степенно промолвил он, указывая посохом на овраги внизу, — известно ли вам, как называется это место?

— Нет, я здесь впервые. Почему вы спрашиваете?

— Давайте присядем. Я искренне вам сочувствую, но теперь ваше трудное путешествие закончилось.

Кельдерек, плохо соображавший от усталости, пропустил последние слова мимо ушей и первым долгом сообщил, что он король Беклы. Старик не выказал ни удивления, ни недоверия, просто кивнул, неотрывно глядя на него с суровой, отстраненной жалостью, подобной той, какую испытывает палач на плахе или священник у жертвенного алтаря. Смущенный этим пристальным взором, Кельдерек отвел глаза и продолжал говорить, уставившись на зеленую долину со странными оврагами. Он не упомянул ни об Эллероте с Молло, ни о походе Сантиль-ке-Эркетлиса на север, а поведал лишь про обрушение кровли Королевского дома, о побеге Шардика и о том, как он последовал за медведем, потеряв в тумане своих спутников, а потом отправил случайно встреченного гонца в город с приказом выслать за ним поисковый отряд. Он описал свой путь через равнину и под конец сообщил, что Шардик, которого нужно поймать и вернуть в Беклу во что бы то ни стало, спрятался в овраге внизу, где сейчас спит, вне сомнения.

— И будьте уверены, господин, — в заключение сказал Кельдерек, заставив себя вновь посмотреть старику в глаза и выдержать немигающий взгляд, — любой вред, причиненный владыке Шардику или мне, будет жестоко отомщен, как только о случившемся станет известно — а известно станет всенепременно. Но помощь ваших людей… ведь вы явно пользуетесь здесь влиянием и авторитетом… так вот, ваша помощь в поимке Шардика будет щедро вознаграждена. По завершении дела вы назовете любую награду в пределах разумного — и мы вам ее пожалуем.

Старик хранил молчание. Озадаченному Кельдереку показалось, что он, хотя и выслушал все внимательно, не исполнился ни страха перед жестокой местью, ни надежды на щедрую награду. Коротко глянув на паренька, Кельдерек не прочел у него на лице ничего, кроме готовности выполнить любой приказ хозяина.

Старик поднялся на ноги и помог встать Кельдереку.

— Вам нужно поспать, — произнес он мягким, но решительным тоном, каким родитель обращается к ребенку, выслушав рассказ о приключениях, случившихся с ним за день. — Я провожу вас…

Кельдерек пришел в раздражение и недоумение оттого, что старик не придал ни малейшего значения его угрозам и посулам.

— Мне нужно поесть, — резко сказал он. — И необходимо передать сообщение в Беклу. Дорога рядом, до Беклы можно добраться к наступлению темноты, хотя уверяю вас, посыльный еще днем встретит на дороге моих солдат!

Без дальнейших слов старик сделал знак пареньку, который тотчас встал, раскрыл свою котомку и сунул в руки Кельдереку. В ней лежали черный хлеб, козий сыр и с полдюжины сушеных тендрионов — остатки зимних запасов, по всему вероятию. Кельдерек, твердо решивший сохранять достоинство, поблагодарил кивком и положил котомку на землю рядом.

— Сообщение… — снова начал он.

Старик по-прежнему молчал, но голос подал юноша:

— Я доставлю ваше сообщение, господин. Прямо сейчас и двинусь в путь.

Кельдерек заставил паренька два или три раза повторить вслух и текст сообщения, и свои распоряжения. Старик стоял неподвижно, опираясь на посох и глядя в землю; весь его облик выражал не столько задумчивость, сколько спокойное терпение, с каким путешествующий вельможа или барон ждет, пока слуга не расспросит дорогу у хозяина гостиницы. Когда Кельдерек вручил посыльному деньги (подчеркнув, что тот получит гораздо больше сначала по прибытии к месту назначения, а потом по возвращении обратно с подмогой), паренек на них даже не взглянул, поблагодарил одним лишь поклоном и сразу зашагал в направлении дороги. Кельдерек долго смотрел ему вслед, полный сомнений, затем наконец повернулся к старику, стоявшему в прежней позе.

— Благодарю вас за помощь, господин. Поверьте, я этого не забуду. Вы правы, мне нужно поспать, но мне нельзя далеко удаляться от владыки Шардика: если он вновь тронется в путь, мой священный долг — последовать за ним. Нет ли у вас кого-нибудь, кто мог бы посторожить около меня и разбудить в случае необходимости?

— Давайте спустимся к восточной Избоине, — сказал старик. — Там вы найдете тенистое место, а я пришлю к вам человека, который посторожит, пока вы спите.

Прижав ладонь к воспаленным от усталости глазам, Кельдерек предпринял последнюю попытку пробиться сквозь невозмутимое спокойствие старика:

— Мои солдаты… великая награда… ваши люди будут благословлять вас… я полагаюсь на вас, господин… — Он потерял нить мысли и пробормотал по-ортельгийски: — Счастье, что я здесь оказался…

— Вас прислал бог, и наше дело — исполнить его волю, — раздалось в ответ.

Кельдерек решил, что это какое-то местное образное выражение, каким принято отвечать на благодарности гостя или путника. Он поднял котомку и оперся на подставленную руку провожатого. В молчании они двинулись вниз по склону, петляя между маленькими куполами муравейников и травянистыми кочками, и вскоре приблизились к зарослям высокой травы у расселин. Здесь старик без единого слова остановился, поклонился и уже широко зашагал прочь, когда Кельдерек запоздало сообразил, что тот уходит.

— Мы с вами еще увидимся? — громко спросил он, но старик, казалось, не услышал.

Пожав плечами, Кельдерек снял с плеча котомку с едой и сел на землю. Хлеб был черствым, весь сок в тендрионах давным-давно высох. Съев все до последней крошки, Кельдерек почувствовал жажду и осмотрелся по сторонам. Воды взять негде, разве только в каком-нибудь из оврагов есть родник или озерцо, но искать во всех трех у него нет сил. Он решил заглянуть в ближайший: Шардик вряд ли нападет на него, даже если вдруг бодрствует. Ну а если ни блеска, ни плеска воды он в сумраке не различит, так просто обойдется без питья, вот и все.

Спутанная трава и бурьян стояли по пояс. «Летом здесь, должно быть, заросли почти непроходимые, — подумал Кельдерек, — настоящая чаща». Всего через несколько шагов он споткнулся о какой-то твердый предмет и нагнулся, чтобы его поднять. Это оказался меч, местами изъеденный ржавчиной почти насквозь, с изящной рукоятью, украшенной почерневшей серебряной инкрустацией в виде узора из цветов и листьев: меч аристократа. Гадая, откуда он здесь взялся, Кельдерек лениво рубанул мечом по траве. Клинок переломился у основания, как сухая корка, и улетел в крапиву. Кельдерек швырнул рукоять следом и двинулся дальше.

Обрыв оврага вблизи оказался даже круче, чем выглядел издали: почти отвесным. Зловещее что-то чудилось в атмосфере этого места, невозделанного и бесплодного посреди изобильной равнины. И что-то странное слышалось в шуме легкого ветерка в листве: прерывистые низкие стоны, подобные стонам зимнего ветра в огромном дымоходе, но тихие, словно приглушенные расстоянием. Теперь затуманенному усталостью воображению Кельдерека края расселины представились краями глубокой ножевой раны. Он приблизился к самому обрыву и посмотрел вниз.

Под ним простирались верхние ветви деревьев, растущих ниже по склону. Блеск листвы, гудение и мелькание насекомых. Две огромные бабочки, только что проснувшиеся после зимы, махали кроваво-красными крыльями на уровне его пояса. Взгляд Кельдерека медленно проскользил по макушкам древесных крон и вернулся к крутому склону под ногами. Дунул ветер, ветви шевельнулись, и Кельдерек вдруг в страхе отпрянул назад — словно человек, внезапно понявший, что улыбчивый незнакомец, с которым он разговаривает, на самом деле безумец, собирающийся напасть на него и убить. Судорожно цепляясь за кусты, он напряженно вгляделся в расселину.

Под деревьями не было ничего, кроме темноты: темноты пещеры, темноты стоячего воздуха, населенного слабыми, гулкими звуками. За комлями нижних деревьев голая каменистая земля круто уходила вниз, сначала в сумрак, потом в густую черноту. Звуки, доносившиеся до него, были эхом, похожим на колодезное, но многократно умноженным в полете из невообразимой глубины. В холодном воздухе слышался слабый тошнотворный запах — не смрад гниения и разложения, а скорее запах вековой пустоты, где нет ни жизни, ни смерти, некой бездонной пропасти, куда с начала времен не ступала ничья нога, не проникал ни единый луч света. Зачарованный ужасом, Кельдерек распластался на животе, нашарил поблизости камень и швырнул вниз между ветвями. В тот же миг в памяти у него всплыло смутное воспоминание: ночь, страх и тяжкая поступь неведомой судьбы в темноте. Но столь велик был ужас, владевший сейчас Кельдереком, что воспоминание улетучилось, как сон, так и не прояснившись. Камень прошелестел в листве, ударился о ветку — и все, больше не раздалось ни звука. Мягкая почва? Сухие листья? Он бросил еще один камень, целясь в середину расселины, — и опять не услышал звука падения.

Шардик… где он? Кельдерек пристально всмотрелся в сумрак, ища хоть какое-нибудь подобие уступа на обрывистом склоне; ладони у него вспотели, ступни закололо от леденящего страха перед провалом, зияющим под ним.

Неожиданно, в порыве молитвы и отчаяния, он возопил:

— Шардик! Владыка Шардик!

А в следующий миг, казалось, все зловещие призраки и ночные духи, заточенные там в кромешном мраке, разом вырвались на волю и набросились на него. Их отвратительные вопли не были эхом, ибо не имели ничего общего с голосом Кельдерека. То были голоса горячечного бреда, буйного безумия, самого ада. Низкие и одновременно невыносимо пронзительные; далекие и одновременно мучительно режущие слух, давящие на глазные яблоки, забивающие легкие, как удушливая пыль, — они дышали гнусным, дьявольским злорадством обитателей проклятой вечности, которые терпят жестокие муки от одного вида друг друга во мраке. Сдавленно всхлипывая, прикрывая голову руками, Кельдерек отполз назад и заткнул уши. Мало-помалу жуткие звуки стихли, обычные ощущения и восприятия вернулись к нему, и, постепенно успокоившись, он погрузился в глубокий сон.

Много часов он крепко спал, не чувствуя, как припекает весеннее солнце, как по лицу и рукам ползают мухи. Таинственные глубинные силы, которые во сне оживают в темных недрах сознания, поднимаются в сумеречные области, где притягивают и поглощают образы реальности, а потом всплывают пузырями сновидений, — бесплотные, невесомые и бесформенные силы эти не вызвали в Кельдереке ни малейшего телесного движения, пока следовали своими путями во вселенной, заключенной в отдельно взятом черепе. Пробудившись спустя долгое время, он сначала увидел свет дня, уже вечереющего, а чуть погодя услышал беспорядочные человеческие крики, отдаленно напоминающие ужасные голоса, что нагнали на него лютого страха утром. Но то ли потому, что теперь он лежал не над пропастью, то ли потому, что не сам он собственным воплем породил этот сумбурный шум, — на сей раз он просто встревожился, а не испугался до беспамятства. То были крики живых людей, отзывавшиеся обычным эхом. Кельдерек осторожно привстал и огляделся. Слева от него, на южном конце оврага, где утром скрылся Шардик, трое или четверо мужчин, лихорадочно выбравшись из зарослей, пустились прочь со всех ног. Низкорослые лохматые мужики, вооруженные копьями и явно охваченные ужасом. Пока Кельдерек смотрел, один из них бросил копье на землю, а другой споткнулся, упал врастяжку, поднялся на колени… В следующий миг кусты на краю расселины резко раздвинулись, и появился Шардик.

Подобно тому как матерая корова, разлученная со своим теленком, с яростным ревом проламывает ограду загона, с тяжелым топотом несется по деревне, в горе и гневе от причиненного ей зла, и в бешенстве прошибает глиняную стену хижины, чьи обитатели внезапно узревают перед собой гротескный источник страха и разрушения в виде рогатой головы и плеч, — так же и Шардик проломился сквозь кусты и бурьян на краю расселины, на миг остановился, злобно рыча, а потом бросился вперед и одним ударом лапы убил стоящего на коленях мужчину, тот даже вскрикнуть не успел. Уже в следующее мгновение он повернулся и двинулся по краю оврага к месту, где лежал Кельдерек. Кельдерек распластался в высокой траве и затаил дыхание, когда медведь проходил мимо меньше чем в полудюжине локтей от него. Он услышал дыхание зверя — сдавленные булькающие хрипы, какие издает раненый, судорожно хватающий ртом воздух, — и выглянул из травы сразу, как только осмелился. Шардик тяжело брел прочь; на шее у него зияла свежая рана, глубокая рваная дыра, сочащаяся кровью.

Кельдерек бегом бросился к мужчинам, стоявшим у тела своего мертвого товарища. Заметив незнакомца, они подобрали свои копья и повернулись к нему, быстро переговариваясь на грубом диалекте бекланского.

— Что вы наделали? — проорал Кельдерек. — Клянусь богом, я сожгу вас заживо!

Потрясая мечом, он шагнул к ближайшему мужику. Тот попятился, наставляя на него копье:

— Не подходите, господин! Иначе нам придется…

— Ну так и убей его, чего медлить-то, — сказал другой.

— Нет, не надо, — торопливо вмешался третий. — Он ведь не спускался в Избоину. А после всего случившегося…

— Где ваш чертов предводитель… священник, жрец, или как он там себя называет? — прокричал Кельдерек. — Старик в синем плаще. Он подстрекнул вас к нападению. А я ему доверился, вероломному лжецу! Клянусь, все деревни в вашей проклятой долине будут сожжены дотла… Где этот негодяй?

Он изумленно осекся, когда первый мужик вдруг бросил копье на землю, подошел к самому краю оврага и указал рукой вниз, оглядываясь на него.

— Отойди в сторону, — сурово велел Кельдерек. — Нет… подальше… вон туда. Я вам не доверяю, кровожадные грязееды.

Он снова опустился на колени на кромке обрыва. Здесь склон в верхней своей части спускался отлого, а двумя десятками локтей ниже Кельдерек разглядел за деревьями широкий травянистый уступ с крохотным озерцом и примятую, поломанную траву на месте, где лежал Шардик. Наполовину в озерце, лицом вниз, лежал человек в синем плаще. Череп у него был раздроблен, мозги наружу; рядом валялся окровавленный наконечник копья. Древка нигде видно не было — вероятно, упало в пропасть.

Услышав шорох позади, Кельдерек стремительно вскочил на ноги и повернулся. Но возвратившийся мужик был по-прежнему безоружен.

— Теперь вы должны уйти, господин, — прошептал он, дрожа всем телом и уставившись на Кельдерека как на выходца из потустороннего мира. — Я в жизни не видал ничего подобного, но я хорошо знаю, что бывает, когда они во плоти выходят из Избоины. Теперь вы увидели все своими глазами и знаете, что это существо обладает неземной силой. Это воля божья. Но именем бога заклинаю вас, господин, пощадите нас и уйдите!

Засим все трое повалились на колени, умоляюще стиснув руки и глядя на него с таким нескрываемым страхом и мольбой, что он пришел в недоумение.

— Теперь вас никто не тронет, господин, — горячо заверил первый мужчина. — Ни мы, ни кто другой. Если хотите, я пойду с вами хоть до самой границы Урты. Только уйдите!

— Хорошо, — ответил Кельдерек, — ты пойдешь со мной, и, если еще кто-нибудь из твоих навозных ублюдков попытается напасть на меня, ты умрешь первым. Нет, оставь копье — и пойдем.

Но уже через лигу Кельдерек отпустил своего несчастного покорного заложника, который смотрел на него с таким ужасом, будто видел перед собой призрака, восставшего из могилы. И дальше опять пошел один, следуя на почтительном расстоянии за Шардиком, бредущим через долину на север.

35. Пленник Шардика

Постепенно Кельдерек осознал, что теперь он одинокий путник в незнакомом краю, где помощи ждать неоткуда, связанный необходимостью неотступно следовать за смертельно опасным зверем. А еще немного погодя понял, что стал пленником Шардика.

Представлялось ясным, что медведь ослаблен последним ранением. Он продолжал двигаться по направлению к горам (уже отчетливо видневшимся на горизонте) с прежней решимостью, но шагал все медленнее, останавливался передохнуть все чаще, а время от времени крупно вздрагивал и резко мотал головой от боли. Кельдерек, теперь мало опасавшийся внезапного стремительного нападения, сократил расстояние между ними и изредка негромко призывал: «Держись, владыка Шардик!» или «Успокойся, владыка Шардик, твоя сила — сила божья!». Один или два раза ему показалось, что Шардик узнал его голос и даже нашел в нем известное утешение.

После коротких сумерек быстро наступила ночь. Шардик несколько часов проспал, лежа на виду посреди открытой местности, но Кельдерек не смог сомкнуть глаз и безостановочно расхаживал взад-вперед поодаль, наблюдая за ним. Незадолго до рассвета медведь внезапно поднялся на ноги, мучительно кашляя, и снова побрел по направлению к горам; его тяжелое хриплое дыхание далеко разносилось в предрассветной тишине.

Кельдерека мучил лютый голод, и позже утром, заметив вдали двух пастухов, устанавливающих переносные плетеные изгороди, он пробежал с тысячу шагов, чтобы попросить у них хоть что-нибудь, хоть корку хлеба, хоть кость поглодать. К его удивлению, они оказались простыми приветливыми парнями — явно прониклись сочувствием к голодному измученному путнику и выразили готовность помочь, когда он сказал, что во что бы то ни стало должен отослать сообщение в Беклу, а сам связан религиозной клятвой неотступно следовать за огромным зверем, которого они видят в отдалении. Воодушевленный доброжелательностью пастухов, он вдобавок рассказал и о событиях вчерашнего дня, а когда закончил, парни переглянулись с нескрываемым ужасом.

— Избоины! Господи помилуй! — пробормотал один из них.

Другой, положив на землю полкаравая и маленький круг сыра, попятился со словами:

— Вот еда! — а потом, как давешний мужик с копьем, взмолился: — Пощадите нас, господин… уйдите, бога ради!

После чего, не дожидаясь, когда уйдет Кельдерек, оба сами пустились наутек со всех ног, оставив свои подрезочные ножи и деревянные молотки валяться у плетеных изгородей.

Ночью Шардик повернул к какой-то деревушке, и Кельдерек прошел через нее, никого не встретив и не увидев на своем пути, точно бесплотное привидение или проклятый призрак из легенды, обреченный вечно странствовать по свету, незримый для смертных глаз. На окраине деревни Шардик задрал двух коз, но бедные животные даже заблеять толком не успели, и никто не поднял тревогу. Когда медведь насытился и похромал прочь, Кельдерек тоже поел, скорчившись в темноте, жадно разрывая теплое сырое мясо зубами и пальцами. Позже он заснул, слишком усталый, чтобы задаваться вопросом, не скроется ли Шардик ко времени, когда он проснется.

По пробуждении, еще не открыв глаза, Кельдерек услышал птичий щебет, и в первый момент знакомые звуки раннего утра показались совершенно естественными, но потом он с упавшим сердцем вспомнил, что он больше не простой ортельгийский охотник, а несчастный одинокий путник, лежащий на земле посреди Бекланской равнины. Но ведь на равнине почти нет деревьев, а значит, и птиц, если не считать сарычей да жаворонков. Еще мгновение спустя Кельдерек услышал поблизости мужские голоса и, не пошевелившись, приоткрыл глаза.

Он лежал у обочины проселочной тропы, которой Шардик следовал ночью. По валявшейся рядом козьей ноге, что Кельдерек оторвал от растерзанной тушки и взял с собой, ползали жирные мухи. Местность вокруг простиралась уже не степная, а лесистая, с разбросанными там и сям крохотными полями и фруктовыми садами. Впереди виднелись деревянные перила моста, перекинутого через какую-то речку, а на другом берегу темнел густой лес.

Шагах в двадцати от Кельдерека стояли четверо или пятеро мужчин и негромко переговаривались, хмуро поглядывая в его сторону. Один держал в руках дубинку, остальные — грубые мотыги, единственное орудие труда бедных крестьян-земледельцев. Вид у них был не только сердитый, но и несколько нерешительный, и Кельдерек, догадавшись, что это, не иначе, владелец коз со своими соседями, сообразил также, что сам он наверняка выглядит устрашающе: вооруженный, изможденный, оборванный и грязный, лицо и руки в засохшей крови, и здоровенный кусок сырого мяса рядом.

Он прыжком вскочил на ноги, и мужики испуганно попятились. Однако, пускай простые крестьяне и явно не из храбрецов, они все равно представляли серьезную опасность. После минутного колебания мужики двинулись к нему и остановились, только когда он выхватил из ножен меч Каваса, встал спиной к дереву и грозно обратился к ним на ортельгийском, нимало не заботясь, понимают его или нет, но смелея от звуков собственного голоса.

— А ну, опусти меч и пойдем с нами! — грубо велел один из мужчин.

— Я ортельгиец… из Беклы! — крикнул Кельдерек, тыча пальцем себе в грудь.

— Вор, вот ты кто! — сказал другой, постарше. — Ну а Бекла, она далеко, и помощи оттуда тебе ждать нечего, у них там полно своих неприятностей, судя по слухам. Ты совершил преступление, кто бы ты ни был. Так что пойдем с нами.

Кельдерек молчал, напряженно ожидая нападения, но крестьяне по-прежнему колебались, и чуть погодя он начал отступать, пятясь, по тропе. Мужики тронулись за ним, выкрикивая угрозы на местном диалекте, который он едва понимал. Кельдерек проорал ответную угрозу и, нащупав левой рукой ограду моста за собой, приготовился развернуться и задать стрекача, но тут вдруг один из крестьян с торжествующим смехом показал пальцем куда-то ему за спину. Быстро оглянувшись, он увидел еще двоих мужчин, приближавшихся к мосту с другой стороны. Да уж, похоже, охоту на похитителя коз развернули нешуточную.

Мост был невысокий, и Кельдерек уже собирался перемахнуть через перила (хотя толку-то что, просто охота продлилась бы дольше), когда внезапно все мужчины, и впереди и позади него, разом завопили и бросились кто куда. Подобно тому как ночная тьма, неотвратимая и неодолимая, кладет конец любому сражению, так же и Шардик положил конец этой драматической сцене, когда вышел из леса и остановился подле тропы, щурясь на солнце и неуклюже возя громадной лапой по раненой шее. Медленно, словно превозмогая боль, медведь подошел к кромке воды и стал пить всего в паре шагов от дальнего конца моста. Потом, с мутными глазами, сухим носом и торчащей шерстью, он тяжело прохромал обратно, в укромный сумрак дремучей чащи.

Однако Кельдерек по-прежнему неподвижно стоял на мосту, напрочь забыв о разозленных крестьянах, которые могли вернуться в любой момент. Еще до столкновения с ними, на четвертый день своего путешествия, он чувствовал полное изнеможение, причем не только телесное, но и душевное: совершенную неуверенность в будущем и отчаянное желание хоть немного передохнуть, какое испытывают солдаты проигрывающей битву, но еще не разгромленной армии, хотя и понимают, что любая передышка даст преимущество только врагу. Икру правой ноги у него свело болезненной судорогой, две из нанесенных Молло ран, в плече и бедре, мучительно пульсировали. Но гораздо тяжелее физической усталости и боли Кельдерека угнетало сознание, что он не выполнил задачу, которую себе поставил: поймать Шардика прежде, чем тот достигнет гор. Он ясно видел над деревьями ближние склоны, зеленые, коричневые и темно-лиловые в свете утреннего солнца. До них лиги две-три, не больше. Шардик наверняка уже тоже увидел горы и доберется до них к наступлению темноты. Теперь на охоту за старым медведем, хорошо изучившим людей и дошедшим до полного отчаяния за годы плена, придется потратить многие недели или даже месяцы. Ничего не попишешь: ортельгийцам предстоит приложить огромные усилия, чтобы исправить то, что не должно было произойти.

Сегодня утром он чудом избежал неминуемых побоев, а скорее всего, даже смерти, ибо вряд ли суровое правосудие крестьян пощадило бы ортельгийца. И кто теперь поверит, что он король Беклы? Вооруженный бродяга, вынужденный добывать пропитание попрошайничеством или грабежом, на каждом шагу рискует жизнью. Да и какой смысл сейчас продолжать преследование Шардика? До мощеной дороги не больше полудня пути — возможно, гораздо меньше. Настало время вернуться в Беклу, собрать своих подданных и составить план дальнейших действий. Поймали ли Эллерота? И какие известия пришли из армии в Тонильде?

Кельдерек двинулся на юг, решив какое-то время идти вдоль речки и повернуть на восток, только когда деревня останется далеко позади. Вскоре шаг его замедлился, стал менее решительным. Примерно через тысячу шагов он остановился, хмуря брови в напряженном раздумье. Теперь, когда он и впрямь покинул Шардика, ситуация начала представляться в ином, пугающем свете. Последствия возвращения в Беклу непредсказуемы. Его королевское звание и власть были неотделимы от Шардика. Если он доставил Шардика на поле битвы в Предгорье, то Шардик возвел его на престол Беклы и удерживал там. Более того, удача и сила ортельгийцев напрямую зависели от Шардика и от странной способности самого Кельдерека подходить к медведю и стоять перед ним, оставаясь целым и невредимым. Может ли он без опасения вернуться в Беклу с сообщением, что бросил раненого Шардика и теперь не знает, где тот, да и жив ли он вообще? В нынешней военной ситуации как это подействует на людей? И что они с ним сделают?

Через час Кельдерек вернулся обратно к мосту и пошел вверх по течению реки к северной окраине леса. Следов он нигде не обнаружил, а потому спрятался в зарослях и стал ждать. Только далеко за полдень Шардик вновь показался и продолжил свой медленный путь — теперь, вероятно, воодушевленный запахом гор, приносимым северо-западным ветром.

36. Шардик потерян

К полудню следующего дня Кельдерек был на грани полного истощения. Голод, смертельная усталость, недосыпание источили тело, как жук истачивает кровлю, ржавчина — железную цистерну или страх — сердце солдата: отнимая все больше и больше, оставляя все меньше и меньше прочности, чтобы противостоять действию земного притяжения, ненастья, опасности и страха. Когда же и как наступает предел? Возможно, какой-нибудь инженер, прибывший наконец с инспекцией, с удивлением обнаруживает, что может проткнуть пальцем исщербленные, бумажно тонкие листы железа. Возможно, злая шутка товарища или метательный снаряд противника, пролетевший совсем рядом, вдруг заставляет того, кто еще вчера был достойным солдатом, зарываться лицом в ладони, рыдая и лепеча, что малое дитя; точно так же гнилые обрешетины и стропила, изъеденные древоточцем, в конце концов превращаются в щепки и труху. Зачастую никаких событий, ускоряющих катастрофу, не происходит, и медленное разрушение — водяной цистерны в пустыне или морального духа удаленного малочисленного гарнизона — продолжается само собой до тех пор, пока не остается уже ничего подлежащего восстановлению. Короля Беклы больше не существовало, но ортельгийский охотник еще не понял этого.

Шардик достиг предгорий вскоре после рассвета. Местность здесь была дикая и пустынная, и чем дальше Кельдерек шел, тем труднопроходимее она становилась. Он поднимался все выше, пробираясь через густые заросли деревьев или между нагромождениями валунов, где часто видимость впереди ограничивалась двадцатью-тридцатью шагами. Иногда, движимый безотчетной уверенностью, что именно этим путем проследовал медведь, Кельдерек выходил на открытые участки склонов — для того лишь, чтобы спешно спрятаться в каком-нибудь ненадежном укрытии, когда Шардик, тяжело хромая, выбредал из леса позади него. И почти каждый раз в таких случаях он мог лишиться жизни. Однако в Шардике произошла перемена — перемена, которая с течением часов становилась все очевиднее для Кельдерека, к чьим страданиям прибавилось сначала чувство острой жалости, а потом и настоящий страх, что же будет дальше.

Подобно тому как в великолепном особняке знатного семейства, где некогда по вечерам десятки окон сияли огнями, к парадным дверям подъезжали экипажи с родственниками и друзьями и все вокруг свидетельствовало о богатстве и власти, но где ныне медленно угасает сокрушенный горем овдовевший вельможа, чей единственный сын погиб на войне, и в темных комнатах горят лишь несколько свечей, зажженных в сумерках дряхлым слугой, уже не способным ни на какую другую работу по дому, — так же и в Шардике теперь еле мерцали остатки силы и ярости, дающие лишь бледное представление о былой свирепой мощи. Конечно, никакое нападение громадному медведю не грозило — кто отважился бы напасть на него? — но у него уже едва хватало сил самому прокормиться, во всяком случае, так казалось. Один раз, наткнувшись на свежий труп волка, он предпринял жалкую попытку его съесть. Кельдереку показалось, будто у зверя ослабло зрение, и немного погодя он начал этим пользоваться, следуя за ним ближе, чем он сам или самая проворная из девушек осмеливались в прежние дни на Ортельге. Близость к Шардику придавала ему сил, хотя надежда встретить в горной глуши кого-нибудь, кто сможет помочь или доставить в Беклу сообщение, неуклонно таяла.

Во второй половине дня они достигли крутосклонной долины на могучем хребте, тянущемся на восток над лесами, и по ней продолжили своей медленный таинственный путь. В какой-то момент, очнувшись ото сна наяву, в котором боль представлялась роем мух, облепивших тело, Кельдерек увидел прямо перед собой на фоне неба медведя, пристально смотрящего с высокой скалы на Бекланскую равнину далеко внизу. Исполинский зверь неестественно горбился, а когда наконец двинулся с места, весь скособочился и тяжело припадал на одну переднюю лапу. Однако, когда Кельдерек сам взобрался на скалу, Шардик уже переходил через широкий уступ горы внизу, на прежнем расстоянии от своего преследователя.

Спустившись к подножию хребта, Кельдерек оказался на каменистой пустоши, окаймленной вдали густым лесом. Шардика нигде видно не было.

Именно здесь, в меркнущем свете дня, Кельдерека покинули последние силы, как физические, так и умственные. Он попробовал отыскать медвежьи следы, но сначала бестолково ходил кругами, не помня, где уже смотрел, а где нет, а немного погодя и вовсе забыл, что ищет. Наткнувшись на крохотное озерцо, он напился, потом опустил горящие ноги в воду, чтоб охладить, и вскрикнул от острой, жгучей боли. Он нашел узкую тропу, не шире кроличьей, и пополз по ней на четвереньках, бормоча «Возьми мою жизнь, владыка Шардик», хотя значение этих слов никак не мог вспомнить. Когда попытался встать, в глазах у него помутилось и в ушах зашумело — такой шум, будто где-то рядом вода бежит.

Тропинка привела в сухое ущелье, и здесь Кельдерек долго сидел, привалившись спиной к дереву и тупо уставившись на скалу напротив, где когда-то давно молния оставила черный след в виде сломанного копья.

До другого конца ущелья он дополз уже в глубоких сумерках. С полным упадком физических сил (встать и идти Кельдерек не мог) пришло ощущение, будто он превратился в существо, полностью лишенное воли: пассивное, как дерево на ветру или водоросль в потоке воды. Последнее, что он запомнил, — как лежит пластом на земле, дрожа всем телом и судорожно цепляясь за траву в попытке подтянуться еще немного вперед.

Когда Кельдерек проснулся, стояла глубокая ночь, луну заволакивали облака, и вокруг него широко простиралась глухая дикая местность, окутанная мраком. Он сел, закашлялся и тотчас зажал рот, отчасти опасаясь привлечь шумом какого-нибудь хищника, но главным образом испугавшись пустынной ночной тьмы и своего нового, леденящего душу одиночества. Следуя за Шардиком, он боялся только самого Шардика, и ничего больше. Теперь Шардик пропал неведомо куда; и подобно тому как солдаты, потерявшие сурового и требовательного командира, которого все уважали и боялись, хлопотливо суетятся, с показным усердием выполняя разные незначительные или бессмысленные обязанности в тщетных попытках отвлечься от мысли, что они остались без того, кто всегда стоял между ними и врагом, — так же и Кельдерек сейчас старательно растирал замерзшие ноги и кашлял в согнутую руку, словно сосредоточенность на неприятных телесных ощущениях могла помочь отрешиться от зловещей тишины, гнетущей темноты и тревожного впечатления чьего-то грозного присутствия совсем рядом, на периферии зрения.

Внезапно он встрепенулся, затаил дыхание и повернул голову, недоверчиво прислушиваясь. Действительно ли откуда-то издалека донеслись человеческие голоса, или померещилось? Нет, ни звука вокруг. Кельдерек встал и обнаружил, что теперь может идти, пускай каждый шаг дается с болью. Но в какую сторону ему идти и с какой целью? На юг, к Бекле? Или лучше укрыться где-нибудь и дождаться рассвета в надежде снова выследить Шардика?

Потом вдруг Кельдерек опять, буквально на мгновение, услышал далекий шум голосов. Уже в следующий миг вновь воцарилась полная тишина, но оно и понятно: звуки раздавались где-то очень далеко и, вполне возможно, ушей его достиг лишь один, самый громкий выкрик. Насколько он мог судить (если расстояние и общая усталость не искажали восприятия), голосов было много. Может, шум доносится из какой-то деревни, где проводится религиозное празднество или народное гулянье? Нигде окрест Кельдерек не видел ни огонька, как ни всматривался. Он даже не понимал толком, с какой стороны долетели звуки. Однако при мысли о крове, пище и ночлеге среди себе подобных, о безопасности и спасении от страшного одиночества он торопливо зашагал — вернее, заковылял — сначала в одну сторону, потом в другую, потом в третью и так метался, пока не осознал всей глупости своего поведения. Тогда он сел и напряженно прислушался.

Наконец, спустя неопределенное время, шум снова докатился до него и угас, подобно волне, сходящей на нет в густых тростниковых зарослях. Такое впечатление, будто где-то очень далеко вдруг открыли дверь, за которой находилось большое скопление людей, и тотчас же захлопнули. Однако то были звуки не ритуального песнопения и не разгульного праздника, а скорее какого-то массового беспорядка: мятежа или тревожной сумятицы. Само по себе это не имело для него значения: город, охваченный волнением, все равно остается городом. Но откуда здесь взяться городу? Где вообще он находится и может ли рассчитывать, что ему окажут помощь, когда узнают, кто он такой?

Кельдерек осознал, что ощупью двигается в направлении, откуда, как теперь казалось, и доносился шум. Луна, по-прежнему затянутая облаками, давала мало света, но он видел и чувствовал, что идет вниз по отлогому склону, между кустов и валунов, приближаясь то ли к лесу, то ли к противоположному склону, густо чернеющему во мраке.

Плащ зацепился за колючий куст, и Кельдерек повернулся, чтоб отцепиться. В тот же миг где-то в темноте, не далее чем на расстоянии брошенного камня от него, раздался пронзительный крик боли, какой испускает человек, получив тяжелую рану. От неожиданности Кельдерек ненадолго лишился всякого соображения, как если бы рядом с ним ударила молния. Весь дрожа, он застыл на месте и чуть погодя услышал судорожный полувсхлип-полувздох, а потом несколько слов на бекланском, произнесенных сдавленным голосом, который оборвался, как лопнувшая веревка.

— Она даст мне целый кошель золота!

И вновь настала тишина, не нарушаемая ни малейшим шумом борьбы или бегства.

— Кто здесь? — крикнул Кельдерек.

Ни звука в ответ, ни шороха. Человек, кто бы он ни был, либо испустил дух, либо потерял сознание. Кто же напал на него в темноте? Кельдерек стремительно опустился на одно колено, выхватил меч и замер в напряженном ожидании. С трудом сдерживая дыхание и позывы к опорожнению кишечника, он пригнулся ниже, когда луна на мгновение проглянула сквозь облака, а потом вновь скрылась. Страх обессиливал, и Кельдерек понимал, что слишком слаб, чтобы нанести смертельный удар.

Не Шардик ли убил там человека? Но почему не слышно никакого шума? Он посмотрел вверх, на тускло светящуюся облачную гряду, и увидел над ней полосу чистого неба. Как только луна в следующий раз выйдет из-за облаков, надо будет быстро оглядеться кругом и действовать молниеносно.

Внизу, у подножия склона, зашевелились деревья. Порыв ветра, пролетающий между ними, достигнет до него через считаные секунды. Кельдерек ждал. В воздухе по-прежнему не было ни дуновения, однако шорох среди деревьев усилился. Там не листья шуршат и не ветви колышутся, внезапно понял Кельдерек. Между деревьями двигаются люди! Да, вот и голоса слышатся… нет, снова все тихо… но вот опять они раздаются… те самые голоса… теперь уже нет сомнения, голоса человеческие! Причем голоса ортельгийцев — он даже разбирал отдельные слова, — ортельгийцев, приближающихся к нему!

После всех опасностей и тягот пути — какой невероятный подарок судьбы! Что здесь случилось и в какой части Гельтских гор он находится? Он либо каким-то необъяснимым образом наткнулся на солдат армии Гед-ла-Дана (которая, в конце концов, могла переместиться куда угодно за минувшую неделю), либо, что вероятнее, встретил солдат королевской стражи из Беклы, разыскивающих его и Шардика в соответствии с приказом. Слезы облегчения подступили к глазам, и кровь быстрее побежала по жилам, как у влюбленных при встрече. Поднявшись на ноги, он увидел, что луна уже выплывает из-за облачной гряды и вокруг становится светлее. Голоса приближались, спускаясь с лесистого холма напротив. Кельдерек захромал вниз по склону с криком:

— Я Крендрик! Я Крендрик!

Он вышел на тропу, ведущую к лесу. По ней-то, очевидно, и шагали навстречу солдаты, совершающие ночной переход. Вот-вот впереди покажутся огни факелов: не могут же они идти в темноте без факелов. Кельдерек споткнулся и упал, но тотчас поднялся, собрав силы, и торопливо заковылял дальше, по-прежнему крича. У подножия склона он остановился, напряженно всматриваясь в темноту между деревьями.

Тишина. Ни голосов, ни огней. Он задержал дыхание и прислушался, но ни звука не доносилось с тропы наверху.

— Не уходите! — завопил он во всю силу легких. — Подождите! Подождите!

Эхо разнеслось далеко вокруг и замерло.

Потом с открытого склона позади него с непонятным запозданием прикатилась волна кричащих голосов, гневных и испуганных. Они звучали странно, то крепчая, то угасая, словно голоса тяжелобольных людей, пытающихся рассказать о делах давно минувших дней. Мгновение спустя луна выплыла из-за облаков, проливая на землю туманный свет, и Кельдерек узнал местность.

Порой в кошмарном сне человек, почувствовав прикосновение к плечу, оборачивается и встречает остекленелый, но полный ненависти взгляд своего смертельного врага, которого уже давно нет в живых; или открывает дверь своей комнаты и падает в яму, кишащую могильными червями; или смотрит в улыбающееся лицо своей возлюбленной и видит, как оно сморщивается, разрушается, разлагается у него на глазах, пока перед ним не остается голый желтый череп, скалящий зубы. А что, если подобные кошмары — невозможные в действительности и жуткие, словно зрелища, увиденные в окне, выходящем в преисподнюю, — являются не снами вовсе, а чудовищной реальностью некоего низшего уровня, которая вмиг уничтожает все несомненные факты яви и увлекает сознание, как крокодил свою живую жертву, в кромешную тьму, где рассудок в безумном отчаянии ищет хоть какую-нибудь опору, но ни одной не находит? Там, в лунном свете, взору Кельдерека предстал Гельтский тракт, поднимавшийся по голому покатому плато, среди разбросанных валунов и кустов, к горному гребню, над которым смутно виднелись отвесные скалы теснины. Справа, в густой тени, тянулся обрыв ущелья, защищавшего левый фланг Гел-Этлина, а позади Кельдерека простирался тот самый лес, откуда пять с лишним лет назад внезапно появился Шардик, страшнее разъяренного демона, и набросился на бекланских военачальников.

Пологий склон был усеян могильными холмиками, а поодаль темнел высокий курган, на котором росло два-три молодых деревца. У обочины дороги лежал плоский прямоугольный камень с грубо вырезанной на нем эмблемой в виде сокола и несколькими письменными символами. Один из них, часто встречавшийся в табличках с надписями на улицах и площадях Беклы, означал «на этом месте». Отовсюду, то нарастая, то ослабевая, подобно волнам, наплывал призрачный шум сражения, напоминающий звуки дневной жизни не больше, чем туманный рассвет напоминает ясный полдень. Яростные вопли, стоны умирающих, истошные команды, рыдания, мольбы о пощаде, звон мечей, топот ног — все смутное, неясное, слаборазличимое, как ощущения от ползающих по лицу мух, которые испытывает раненый человек, беспомощно лежащий в луже собственной крови. Схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону, Кельдерек заорал дурным голосом: протяжные дикие крики, похожие на рев идиота, но вполне достаточные для общения с мертвецами; нечленораздельные слова, но вполне достаточные для того, чтобы выразить безумный страх и отчаяние. Истерзанный, истощенный, сокрушенный и отторгнутый от привычной реальности, он был подобен древесному листу, сорванному с родной ветки осенним ветром и несомому сквозь воющий бурный воздух в сырую тьму внизу.

Скуля и лепеча, он повалился наземь и почувствовал, как трещат и ломаются под ним грудные кости какого-то непогребенного скелета. В белом свете луны он пополз на четвереньках через могилы, через груды ржавого оружия, через дощатое колесо, накрывающее останки бедняги, который годы назад забрался под него в тщетной попытке спрятаться. Листья папоротника у него во рту превратились в червей, песок в глазах стал смрадным прахом. Он познал бесконечное страдание, когда сгнил и истлел, как все полегшие здесь солдаты, и распался на мельчайшие частицы, что повисли в воздухе среди великого множества призрачных голосов, которые накатывали волнами, снова и снова разбиваясь о берег пустынного бранного поля, где неприкаянные души убиенных изливали на него боль и злобу многократ яростнее и страшнее, чем на любого из тех, кто когда-либо забредал сюда, не предупрежденный о том, что место это следует обходить далеко стороной.

Кто в силах описать страдания, достигшие последнего предела? Или невыносимую картину мира, сотворенного единственно для жестоких мучений и страха: страдания полураздавленного жука, приклеенного к земле собственными внутренностями; или слабо бьющейся на песке рыбы, раздираемой клювом и когтями голодной чайки; или умирающей обезьяны, облепленной личинками паразитов; или молодого солдата с выпущенными кишками, визжащего на руках товарищей; или малого ребенка, который горько плачет в одиночестве, на всю жизнь раненный предательством тех, кто в своем эгоизме отрекся от него? Спаси нас, Господи! Даруй нам лишь возможность видеть солнце да есть скудный хлеб насущный до скончания наших дней, и мы не попросим ни о чем больше. А когда змея на наших глазах пожирает выпавшего из гнезда птенчика, мы благодарим Тебя за милосердно ниспосланное нам благо безразличия.

В сером свете утренней зари Кельдерек поднялся с земли новым человеком, рожденным из глубокого горя: без памяти, без цели и смысла жизни, неспособным отличить день от ночи и друга от врага. На гребне горы перед ним, полупрозрачная, как радуга, стояла боевым строем бекланская армия: мечи, щиты и топоры, знамена с соколом, длинные йельдашейские копья, цветастые дильгайские наряды. И Кельдерек блаженно улыбнулся, как несмышленый младенец, который по пробуждении видит возле своей кроватки повстанцев и мятежников, пришедших убить и его вослед за всеми прочими обитателями дома. Но пока он смотрел, видение потускнело, поблекло и исчезло, точно брошенная в огонь картина, и сверкающие доспехи превратились в блики первых солнечных лучей на камнях и кустах. Тогда Кельдерек побрел прочь в поисках солдат, на ходу срывая яркие цветы, привлекающие взор, жуя листья и траву, перевязывая длинный глубокий порез на предплечье полосой, оторванной от грязной истрепанной рубахи. Он шел по дороге в сторону Бекланской равнины, понятия не имея, где находится и куда направляется, и часто останавливаясь передохнуть: хотя боль и смертельная усталость теперь казались естественным состоянием, он все же понимал, что передышка принесет какое-никакое облегчение. Нагнавшие Кельдерека путники бросили ему черствую ковригу, с облегчением увидев, что оборванный бродяга не представляет для них опасности, и он вспомнил вкус хлеба, когда жадно вгрызся в нее зубами. Поскольку слабость, вызванная страшным потрясением, все не проходила, он вырезал посох, которым теперь стучал-постукивал по камням. Спал он мало и беспокойным, прерывистым сном, ибо в сонном забытьи ему постоянно виделись тревожные образы, ускользающие из памяти: буйный огонь и широкая река; плачущие дети, взятые в рабство: косматый зверь с когтистыми лапами, высотой с двухэтажный дом.

Сколько дней он шел и кто были люди, дававшие ему приют и помогавшие иным образом? Ходят разные слухи — о птицах, приносивших ему пищу, о летучих мышах, указывавших путь в ночной темноте, о хищных зверях, не трогавших его, когда он разделял с ними логово. Все это легенды, но едва ли они искажают тот факт, что Кельдерек, неспособный сам о себе позаботиться, остался в живых благодаря помощи, которую получал без всяких просьб со своей стороны. Чужая беда легко вызывает сочувствие, когда очевидно, что страдалец совершенно безобиден, и даже если он вооружен — кто испугается человека, который ковыляет себе с посохом, глазея по сторонам и улыбаясь солнцу? Одни по одежде принимали Кельдерека за солдата-дезертира; другие говорили: «Нет, должно быть, он слабоумный бродяга, укравший где-то солдатскую форму или в нужде своей раздевший мертвеца». Однако никто ни разу не обидел его и не прогнал прочь — несомненно, потому, что выглядел он совсем слабым, еле-еле душа в теле, и никому не хотелось своим безучастием приближать смерть горемычного доходяги. Двое или трое из тех, кто разрешил Кельдереку переночевать в своем сарае или надворной постройке (как, например, жена привратника в поместье Смарра Торруина, губернатора Предгорья), даже пытались уговорить его отдохнуть подольше, а потом, глядишь, и найти какую-нибудь работу, ибо война забрала много трудоспособных мужчин. Но он — даром что благодарно улыбался, а другой раз даже играл с детьми в пыли — явно почти ничего не понимал, и доброжелатели лишь качали головой, когда он наконец брал свой посох и отправлялся дальше своим путем. Двигался Кельдерек по-прежнему на восток, но за день теперь преодолевал всего лигу-полторы, поскольку часто подолгу сидел на солнце в пустынных местах и большую часть времени шел не по дорогам, а по безлюдной равнине вдоль предгорий, интуитивно чувствуя, что именно здесь он может случайно встретить полузабытого могучего зверя, которого вроде бы когда-то потерял и который имеет крайне важное отношение к его жизни, хотя какое именно, он не помнил. Человеческие голоса, порой долетавшие издали, нагоняли на него дикий страх, и он старался держаться подальше от деревень, хотя один раз пошел на поводу у подвыпившего пастуха, который привел его к себе домой, накормил, а потом то ли взял в качестве платы, то ли просто отобрал у него меч.

Вечером на пятый или шестой день странствия, медленно поднявшись на гребень невысокой гряды, Кельдерек увидел внизу крыши Кебина Водоносного — славного города-крепости, с фруктовыми рощами, примыкающими к нему с юго-запада, и длинным извилистым водохранилищем, расположенным к северу от него, между двумя зелеными отрогами. Подернутое чешуйчатой рябью от ветра, сверху оно походило на какое-то диковинное гибкое животное, запертое за дамбой с ее воротами и шлюзами. Место было оживленным: и в пределах городских стен, и за ними наблюдалось деловитое движение. Кельдерек сидел на склоне, задумчиво уставившись на скопление хижин и струи дыма, плывущие над лугами за городом, когда вдруг заметил среди деревьев группу солдат — человек восемь или девять, — идущую по направлению к нему.

Он живо вскочил на ноги и бросился навстречу, приветственно вскинув руку и крича:

— Стойте! Стойте!

Мужчины остановились, удивленные повелительным тоном оборванного бродяги, и обратили недоуменные взоры на своего тризата, старого вояку с глуповатым добродушным лицом, который производил впечатление человека, поднявшегося по службе до самой высокой должности, на какую мог рассчитывать по своим способностям, и теперь не мечтающего ни о чем, помимо спокойной, безбедной жизни.

— Что это значит, триз? — спросил один из солдат, когда Кельдерек остановился перед ними со сложенными на груди руками, обводя всех оценивающим взглядом.

Тризат сдвинул кожаный шлем на затылок и потер лоб ладонью.

— Не знаю, какая-то нищебродская уловка. Слышь, малый… — Он положил ладонь Кельдереку на плечо. — Тебе здесь искать нечего, так что проваливай подобру-поздорову, будь умницей.

Кельдерек дернул плечом, сбрасывая руку, и в упор посмотрел на тризата.

— Солдаты… — твердо произнес он. — Сообщение… Бекла… — Он умолк и нахмурился, когда мужчины подступили ближе, а потом снова заговорил: — Солдаты… сенандрил, владыка Шардик… Бекла, сообщение… — И снова остановился.

— Он нам голову морочит, да? — подал голос другой мужчина.

— Да непохоже что-то, — ответил тризат. — Сдается мне, парень со смыслом говорит. Сдается, он понимает, что мы не знаем его языка.

— А что за язык-то?

— Ортельгийский, — проворчал первый солдат, сплевывая в пыль. — Что-то насчет его жизни и какого-то послания.

— Тогда, может, и впрямь что-то важное, — сказал тризат. — Если он ортельгиец, может, у него какое-то сообщение для нас из Беклы. Ты можешь объяснить, кто ты такой? — обратился он к Кельдереку, который встретил его взгляд, но ничего не ответил.

— Мне так думается, он действительно пришел из Беклы, но у него отшибло соображение… ну там от страшного потрясения или еще по какой причине, — предположил все тот же мужчина.

— Ладно, так и постановим, — кивнул тризат. — Он ортельгиец. Возможно, тайный агент повелителя Эллерота Однорукого. И либо эти скоты в Бекле жестоко пытали его — ведь что они сотворили с баном, сожгли руку к чертовой матери, ублюдки! — либо он помешался рассудком, пока шел аж из самой Беклы, чтобы найти нас.

— Он же едва на ногах держится, бедняга, — сказал смуглый мужик, опоясанный широким кожаным ремнем саркидской работы, с изображением хлебных снопов на пряжке. — Должно быть, шел, пока силы не кончились. Все-таки путь неблизкий, мы тоже при всем старании не прошли бы на север многим дальше, верно?

— Ладно, — сказал тризат, — как бы там ни было, надо взять малого с собой. Я должен доложиться до заката, а тогда пускай капитан с ним и разбирается. Слушай… — Тризат повысил голос и заговорил очень медленно, чтобы чужеземец, стоящий в полутора локтях от него, понял незнакомый язык. — Ты… пойдешь… с нами. Ты… передашь… сообщение… капитану. Понятно?

— Сообщение, — повторил Кельдерек на йельдашейском. — Сообщение… Шардик. — Он умолк и надсадно закашлялся, опираясь на посох.

— Все в порядке, не волнуйся, — ободряюще сказал тризат, затягивая и застегивая ремень, который ослабил для разговора. — Мы… — он обвел рукой своих солдат, — отведем… тебя… в город… капитан… так? Вы бы помогли бедняге, — добавил он, обращаясь к двоим мужчинам, стоявшим рядом. — Иначе мы и к утру не доберемся.

Кельдерек, поддерживаемый с двух сторон солдатами, двинулся вниз по склону. Он обрадовался помощи, оказанной достаточно уважительно: никто ведь не знал, какого звания человеком он может оказаться. Из всего разговора Кельдерек не понял почти ни слова и в любом случае сейчас отчаянно старался вспомнить, какое сообщение должен отослать теперь, когда наконец отыскал солдат, таинственным образом исчезнувших на рассвете. Возможно, подумал он, у них найдется немного еды.

Основные силы армии стояли лагерем на лугах за стенами Кебина: чтобы не обременять жителей, в городе на постой встали только старшие офицеры со своими помощниками и слугами, а также особые войска, разведывательные и фортификационные, подчиняющиеся непосредственно главнокомандующему. Тризат и его люди, принадлежащие к последним, вошли в городские ворота буквально за минуту до их закрытия на ночь и, не обращая внимания на вопросы товарищей и зевак, провели Кельдерека к дому под южной стеной. Здесь молодой офицер с икетскими звездами на груди осведомился, кто он такой и откуда, сначала на йельдашейском, а потом — увидев, что вопрос остался непонятым, — на бекланском. На это Кельдерек ответил, что у него сообщение. А на просьбу уточнить, что за сообщение, тупо повторил «Бекла» и больше ничего сказать не смог. Молодой офицер, не желая пугать беднягу, чей грязный и голодный вид вызывал у него жалость, отдал приказ помыть его, накормить и уложить спать.

На следующее утро, когда один из поваров — добродушный, славный парень — снова промывал Кельдереку рану на предплечье, в комнату вошел другой офицер, постарше, в сопровождении двух солдат, и поприветствовал его с сердечной учтивостью.

— Мое имя Тан-Рион, — представился он на бекланском. — Прошу простить нам нашу настойчивость и любопытство, но для армии, ведущей боевые действия, дорога каждая минута. Нам нужно знать, кто ты такой. Тризат, нашедший тебя, говорит, что ты явился к нему по собственной воле и сказал, что у тебя сообщение из Беклы. Если это так, может, ты скажешь, в чем оно заключается?

После двух сытных приемов пищи, долгого сна на удобной кровати и помощи, оказанной поваром, Кельдерек успокоился и немного пришел в себя.

— Сообщение… надо было отправить в Беклу, — с запинкой проговорил он, — но теперь случай… упущен.

Офицер недоуменно уставился на него:

— В Беклу? Так, значит, ты никакого сообщения не принес?

— Я… должен отправить сообщение.

— Оно имеет какое-то отношение к боям в Бекле?

— Боям?

— Ты знаешь, что в столице произошло восстание? Началось девять дней назад. Насколько нам известно, бои по-прежнему продолжаются. Ты пришел из Дильгая или откуда?

В голове у Кельдерека опять все смешалось. Не дождавшись ответа, офицер пожал плечами:

— Прошу прощения… я вижу, что ты не в себе… но время не терпит. Нам придется тебя обыскать — для начала.

Кельдерек, за последние дни привыкший к унижению, не стал сопротивляться, когда солдаты с грубоватой учтивостью приступили к делу. Все найденные предметы они выкладывали на подоконник: черствую корку хлеба, лоскут сапожной кожи, оселок жнеца, подобранный в канаве два дня назад, мешочек с сухими ароматическими травами, который ему дала жена привратника против вшей и заразных болезней, и камешек с красными прожилками — талисман Каваса.

— Все в порядке, приятель, — сказал один из солдат, возвращая Кельдереку куртку. — Не волнуйся, уже почти закончили.

Внезапно другой солдат присвистнул и тихо чертыхнулся, а потом, не говоря больше ни слова, повернулся к старшему офицеру и протянул на ладони маленький предмет, блестящий на солнце: золотого оленя, эмблему Сантиль-ке-Эркетлиса.

37. Повелитель Однорукий

Пораженный офицер взял и внимательно рассмотрел эмблему; продел цепочку в ушко и аккуратно застегнул застежку, словно давая себе время подумать. Наконец, проявляя все признаки нерешительности, он произнес:

— Не изволишь ли сказать мне… уверен, ты понимаешь, почему я спрашиваю… тебе ли принадлежит эта вещь?

Кельдерек молча протянул руку за эмблемой, но офицер после минутного колебания покачал головой.

— Ты пришел сюда в поисках главнокомандующего? Может, ты из его приближенных? Ты облегчишь мне задачу, коли ответишь.

Кельдерек, понемногу начинавший вспоминать события последних дней, сел в кровати и обхватил голову руками. Офицер терпеливо ждал, когда он заговорит.

— Где генерал Зельда? — наконец спросил Кельдерек. — Если он здесь, я должен немедленно с ним увидеться.

— Генерал Зельда? — недоуменно повторил офицер.

Один из солдат обратился к нему приглушенным голосом, и они вдвоем отошли в дальний угол комнаты.

— Этот человек — ортельгиец, — сказал солдат, — или ортельгиец я сам.

— Знаю, — ответил Тан-Рион. — И что? Он агент повелителя Эллерота, повредившийся рассудком.

— Сомневаюсь, господин. Если он ортельгиец, значит уж точно не из приближенных главнокомандующего. Вы же слышали, он спрашивал про генерала Зельду. Согласен, малый явно тронулся умом от какого-то потрясения, но, по моему мнению, он явился во вражеский стан, сам того не ведая. Если подумать, с чего бы он стал искать нас здесь, в Кебине?

Тан-Рион немного поразмыслил.

— Все равно — эмблему он мог получить честным путем. В его случае она может быть просто знаком, доказывающим, на кого он работает. Одному богу ведомо, какого роду-племени люди доносили сведения непосредственно генералу Эркетлису и передавали сообщения от него в последние несколько месяцев. Допустим, повелитель Эллерот привлек этого человека к делу, пока находился в Бекле. Ты не знаешь, когда генерал Эркетлис ожидается обратно?

— Не раньше послезавтрего, господин. До него дошли слухи о большой колонне рабов, что двигается к западу от Теттит-Тонильды, направляясь к Бекле. Чтобы успеть ее нагнать, требовалось изрядно поднапрячься, а потому генерал взял сотню людей из Фаларонова полка и сказал, что сам управится.

— Очень на него похоже. Боюсь только, он слишком часто берется за подобные дела. Ладно, в таком случае, полагаю, нам нужно задержать этого человека до возвращения генерала Эркетлиса.

— А не попросить ли нам повелителя Однорукого — повелителя Эллерота — взглянуть на него, господин? Если он узнает малого — а думается мне, вы и сами не исключаете такой возможности, — тогда нам по крайней мере хоть что-то станет понятно, пускай даже он еще не оправился настолько, чтобы сообщить нам что-нибудь внятное.

Задав Кельдереку еще пару вопросов, но так и не дождавшись ответа, Тан-Рион вместе с двумя своими солдатами вывел его из дома. Они поднялись на городскую стену и зашагали по ней в лучах весеннего солнца, видя по одну руку город, а по другую хижины и биваки на широком поле. Несомый легким ветерком, в воздухе плыл дым костров; а на рыночной площади собирались люди, привлеченные протяжными криками глашатая в красном плаще.

— Должно быть, уже целое состояние заработал, пока мы здесь, а? — ухмыльнулся часовой на стене одному из солдат Тан-Риона, ткнув большим пальцем в сторону глашатая, уже всходившего на свою трибуну.

— Пожалуй, — откликнулся солдат. — Точно знаю, что я здорово нажился на нем. Он постоянно болтается по лагерю и предлагает деньги за любые интересные сведения.

— Вы там смотрите лишнего не болтайте, — отрывисто бросил через плечо Тан-Рион.

— Уж не сомневайтесь, господин. Нам всем остаться в живых хочется.

Они спустились со стены по лестнице у ворот, через которые Кельдерек вошел в город накануне, пересекли площадь и подошли к большому каменному особняку, где у двери стоял часовой. Кельдерека вместе с двумя сопровождающими провели в комнату, прежде принадлежавшую домоправителю, а Тан-Рион перемолвился парой слов с начальником стражи и проследовал за ним через весь дом в сад.

В тенистом регулярном саду росли в изобилии декоративные деревья и кусты — лексисы, пурпурные факельники и пахучие планеллы, чьи цветы в розовато-лиловых крапинках уже раскрывались под ранним солнцем. Посреди сада в галечном русле журчал ручей, отведенный от водохранилища. Вдоль него неторопливо шагал Эллерот, занятый разговором с йельдашейским офицером, дильгайским бароном и губернатором города. От недавних лишений он страшно похудел, побледнел и осунулся. Левая его рука, висящая на перевязи, была в огромной берестяной рукавице с мягким подбоем, защищавшей толсто забинтованные пальцы. На груди его небесно-голубой хламиды (подаренной Сантиль-ке-Эркетлисом из своего гардероба, поскольку до войска бан добрался в лохмотьях) были вышиты саркидские снопы, а серебряная пряжка ремня представляла собой эмблему в виде оленя. Эллерот шел, опираясь на посох, и спутники старательно приноравливались к его шагу. Он любезно кивнул Тан-Риону и начальнику стражи, почтительно остановившимся поодаль в ожидании, когда он освободится.

— Разумеется, я не знаю, какое решение примет главнокомандующий, — говорил Эллерот губернатору. — Но задержится ли армия здесь и на какое время, безусловно, будет зависеть не только от перемещений противника, но и от состояния наших припасов. От Икета мы далеко… — он улыбнулся, — и местные жители быстро к нам охладеют, если мы начнем их объедать. Ортельгийская армия находится в центре своей страны — ну или страны, которую они называют своей. Возможно, мы решим найти и атаковать неприятеля, пока ситуация не изменилась в худшую для нас сторону. Могу вас заверить, генерал Эркетлис обдумывает такой план действий. В то же время у нас есть две веские причины задержаться здесь еще немного при условии, что вы согласитесь потерпеть наше присутствие, — и уж поверьте, в конечном счете вы не останетесь в проигрыше. Во-первых, мы делаем то, чего ортельгийцы от нас никак не ожидали и что нам не удалось бы сделать без помощи из Дильгая. — Эллерот слегка поклонился барону, дородному смуглому мужчине, разодетому ярко, как попугай. — По нашим расчетам, если мы будем и дальше удерживать водохранилище, ортельгийцам придется атаковать нас, находясь в заведомо невыгодном положении. Они же, со своей стороны, сейчас выжидают, пытаясь понять, останемся ли мы в Кебине. И нам нужно создать у них полное впечатление, что мы не намерены покидать город.

— Но вы же не уничтожите водохранилище, мой повелитель? — с беспокойством спросил губернатор.

— Только в самом крайнем случае, — весело ответил Эллерот. — Но если вы нам поможете, дело до этого не дойдет, верно? — В ответ губернатор кисло улыбнулся, и после короткой паузы Эллерот продолжил: — Вторая причина состоит в следующем: мы хотим нанести как можно более сильный удар по работорговле, пока находимся здесь. Мы уже поймали не только нескольких торговцев, имевших на руках предписания от так называемого короля Беклы, но и одного-двух, не располагавших разрешительными бумагами. Как вам известно, за рекой Врако, вплоть до Зерая на востоке и прохода Линшо на севере, простирается дикая, глухая местность. И Кебин — идеальный опорный пункт для вылазок туда. Если нам удастся выиграть время, наши разведывательные отряды смогут прочесать всю территорию. И хотите верьте, хотите нет, но мы получили предложение о помощи из самого Зерая.

— Из Зерая, мой повелитель? — недоверчиво переспросил губернатор.

— Из Зерая, — кивнул Эллерот. — И вы говорили мне, — с улыбкой обратился он к Тан-Риону, по-прежнему стоявшему в ожидании чуть поодаль, — что располагаете сведениями по меньшей мере еще об одном незаконном работорговце, который в данный момент либо уже переправился через Врако, либо приближается к нему на своем пути из Тонильды.

— Да, мой повелитель, — подтвердил Тан-Рион. — Похититель детей по имени Геншед — жестокий негодяй, из Терекенальта родом. Но Завраковье — местность сложная для поисков; он даже сейчас вполне может ускользнуть от нас.

— Значит, нам придется постараться. В общем, сами понимаете…

— А есть ли какие-нибудь новости, касающиеся собственной вашей беды, мой повелитель? — не выдержав, вмешался в разговор йельдашейский офицер.

Эллерот немного помолчал, кусая губу.

— Боюсь, нет… пока что. В общем, сами понимаете, — быстро продолжил он, вновь обращаясь к губернатору, — нам потребуется от вас вся посильная помощь, и мне хотелось бы узнать ваши соображения по поводу того, как нам прокормить и обеспечить всем необходимым армию, пока мы здесь остаемся. Может, вы поразмыслите на сей счет, и мы подробно обсудим все с главнокомандующим по его возвращении. Мы искренне хотим избавить ваших людей от неудобств, и, как я уже сказал, вы получите щедрое вознаграждение за помощь.

Губернатор уже собирался удалиться, когда Эллерот внезапно добавил:

— Кстати, та жрица с тельтеарнского острова… мудрая женщина… вы выдали ей охранную грамоту, как я просил?

— Да, мой повелитель, вчера в полдень, — ответил губернатор. — Она отбыла двадцать часов назад.

— Благодарю вас.

Губернатор поклонился и зашагал прочь между деревьями. Эллерот с минуту стоял на месте, задумчиво наблюдая за форелью, которая застыла у самой кромки потока, слабо шевеля одним лишь хвостом. Когда рыба стремительно скользнула вверх по течению, он опустился на каменную скамью, осторожно поправил руку в перевязи и потряс головой, словно встревоженный какой-то мыслью. Немного погодя, вспомнив о Тан-Рионе, Эллерот поднял глаза и вопросительно улыбнулся.

— Прошу прощения за беспокойство, господин, — живо заговорил Тан-Рион. — Вчера вечером один из наших патрулей привел бродягу-ортельгийца — он постоянно твердит про какое-то сообщение, которое то ли принес из Беклы, то ли хочет отправить в Беклу. Сегодня утром мы нашли у него вот эту вещицу, и я почел за лучшее немедленно показать ее вам.

Эллерот взял маленькую золотую эмблему в виде оленя, мельком взглянул на нее, вздрогнул, нахмурился, а потом рассмотрел со всем вниманием.

— Как он выглядит, этот человек? — наконец спросил он.

— Да как обычный ортельгиец, мой повелитель, — ответил Тан-Рион. — Тощий такой и смуглый. Больше и сказать-то особо нечего… он страшно изнурен… еле-еле душа в теле. Судя по всему, пережил очень тяжелые дни.

— Сейчас же приведите его сюда, — велел Эллерот.

38. Улицы Кебина

При виде Эллерота память Кельдерека, уже частично восстановившаяся — как душевные силы изможденного пловца, чьи ноги уже изредка касаются дна, или сознание пробуждающегося ото сна человека, чей слух уже улавливает звуки реальности, но еще не распознает в них пение птиц и шум дождя, — вдруг разом прояснилась, словно запотевшее зеркало, протертое раздраженной рукой. Голоса йельдашейских офицеров, флаг с икетскими звездами, слабо трепещущий на городской стене над садом, эмблемы на груди солдат, стоящих рядом, — все это вдруг обрело недвусмысленное, ужасное значение. Так немощный старик, улыбающийся своей невестке, склонившейся над постелью, внезапно понимает, что означает ее страшный взгляд и подушка, которую она подносит к его лицу. Кельдерек пронзительно вскрикнул, пошатнулся и упал бы наземь, не подхвати солдаты его под руки. Он отчаянно дернулся, пытаясь вырваться, а потом опомнился и неподвижно замер, уставившись немигающим взглядом, точно зажатая в руке птица.

— Как ты здесь оказался, Крендрик? — спросил Эллерот.

Кельдерек не ответил.

— Ты ищешь убежища от своих же подданных?

Кельдерек отрицательно мотнул головой и покачнулся, словно теряя сознание.

— Усадите его! — велел Эллерот.

Один из офицеров бросился в дом за табуретом, а когда он вернулся, за ним следовали два или три стражника, сменившиеся с поста, которые остановились поодаль среди деревьев и с любопытством глазели, пока тризат не приказал им ступать обратно в дом.

— Крендрик, — сказал Эллерот, подаваясь к человеку, сгорбленно сидевшему перед ним на табурете, — еще раз спрашиваю тебя. Ты здесь как беженец из Беклы?

— Я… я не беженец, — чуть слышно проговорил Кельдерек.

— Мы знаем, что в Бекле произошло восстание. Ты говоришь, это не имеет никакого отношения к тому, что ты пришел сюда один и еле живой от усталости?

— Про восстание мне ничего не ведомо. Я покинул Беклу часом позже вас, через ту же дверь в городской стене.

— За мной гнался?

— Нет.

Лицо Кельдерека приняло застывшее выражение, и начальник стражи уже хотел ударить его, чтобы привести в чувство, но Эллерот вскинул ладонь в запретительном жесте и стал ждать, не сводя с Кельдерека пристального взгляда.

— Я пошел за Шардиком. Таков мой долг перед богом! — вдруг истерически выкрикнул Кельдерек, впервые за все время поднимая глаза. — Я следовал за ним от Беклы до Гельтских гор.

— А потом?

— Я потерял его, а позже наткнулся на ваших солдат.

На лбу у него выступила испарина, он судорожно хватал ртом воздух.

— И решил, что это твои солдаты?

— Что́ я решил, не имеет значения.

Эллерот порылся в куче свитков, лежащих на скамье рядом с ним.

— Твоя печать? — спросил он, показывая какой-то документ.

Кельдерек взглянул:

— Да.

— Что это за документ?

Кельдерек не ответил.

— Тогда я скажу тебе. Это лицензия, выданная тобой в Бекле некоему Нигону и разрешающая последнему взять оброк малолетними рабами в Лапане. У меня здесь несколько таких документов.

Ненависть и презрение людей, стоявших вокруг, ощущались почти физически, как свинцовое зимнее небо, грозящее просыпаться снегопадом. Кельдерек, сгорбившийся на табурете, дрожал всем телом, словно от лютого холода. Аромат планеллы донесся до него и растаял, мимолетный и едва уловимый, как писк летучих мышей в сумерках.

— Ну ладно, Крендрик, — отрывисто промолвил Эллерот, вставая со скамьи, — я получил обратно свою безделушку, а тебе, похоже, и впрямь нечего нам сообщить. Посему я вернусь к своим делам, а ты можешь продолжить поиски медведя.

Тан-Рион резко втянул в себя воздух. Молодой йельдашейский офицер шагнул вперед:

— Мой повелитель…

Эллерот вновь поднял ладонь:

— У меня есть свои причины, Детрин. Безусловно, если кто и имеет право помиловать этого человека, так это я.

— Но, повелитель, — запротестовал Тан-Рион, — этот негодяй… король-жрец Шардика… само провидение отдало его в наши руки… люди не поймут…

— Поверьте мне на слово, ни он, ни медведь теперь не представляют для нас опасности. А если вас беспокоит единственно вопрос мести, сделайте одолжение, убедите людей от нее воздержаться. Я располагаю сведениями, дающими мне основания считать, что нам следует пощадить этого человека.

Мягкие эти слова были произнесены твердым тоном, не допускающим дальнейших возражений. Офицеры молчали.

— Ты пойдешь на восток, Крендрик, — сказал Эллерот. — Это устроит нас обоих не только потому, что таким образом ты будешь двигаться в противоположную от Беклы сторону, но и потому, что волею случая твой медведь идет именно в восточном направлении.

С площади у дома теперь доносился нарастающий шум: возмущенный ропот, невнятные гневные крики и резкие голоса солдат, пытающихся утихомирить толпу.

— Мы дадим тебе еды в дорогу и новые башмаки, — продолжил Эллерот. — Боюсь, больше я ничего не могу для тебя сделать. Я прекрасно вижу твое плачевное состояние, но, если ты здесь останешься, тебя попросту разорвут на куски. Не забывай, что Молло был родом из Кебина. И уразумей одно: если ты еще когда-нибудь попадешься в руки наших солдат, тебя убьют на месте. Повторяю, убьют на месте. Во второй раз спасти тебя я не смогу. — Он повернулся к начальнику стражи. — Приставьте к нему охрану, чтоб довели до речного брода, и велите глашатаю сообщить, что я лично распорядился не трогать этого человека.

Эллерот кивнул солдатам — те тотчас опять подхватили Кельдерека под руки и повели было прочь, но он вдруг рывком обернулся и выкрикнул:

— Где владыка Шардик? Что вы имели в виду… когда сказали, что теперь он не представляет опасности?

Один из солдат схватил Кельдерека за волосы, но Эллерот знаком приказал отпустить его.

— Мы твоего медведя не трогали, Крендрик. Не было необходимости.

Кельдерек дико уставился на него, дрожа мелкой дрожью. Эллерот выдержал паузу. Шум толпы теперь разносился по всему саду, и солдаты искоса переглянулись.

— Твой медведь умирает, Крендрик, — медленно произнес Эллерот. — Один из наших патрулей наткнулся на него в горах три дня назад и следовал за ним на восток, пока зверь не перешел вброд через Врако в верхнем течении. Сомнений нет: ему недолго осталось. До меня также дошла еще одна новость — не важно, каким образом. Что ты и медведь спускались в Уртские избоины и вернулись оттуда живыми. Что там с тобой приключилось, тебе лучше знать, но именно поэтому я пощадил твою жизнь. Я не проливаю кровь вопреки божьей воле. А теперь ступай.

В комнате домоправителя один из солдат смачно плюнул Кельдереку в лицо:

— Ты, грязный ублюдок, сжег бану руку к чертовой матери, да?

— А он теперь велит нам отпустить тебя, — прорычал другой солдат. — Ты, гнусный ортельгийский работорговец! Где его сын, а? Ты о нем позаботился, верно? Не ты ли отдал приказ Геншеду?

— Где его сын? — повторил первый солдат, но Крендрик по-прежнему молчал, потупив голову. — Ты меня слышишь? — Он грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять лицо, и презрительно посмотрел в глаза.

— Я слышу тебя, — невнятно проговорил Кельдерек, не пытаясь высвободить подбородок из крепкой хватки. — Но не понимаю, о чем ты.

Оба мужчины саркастически рассмеялись.

— О нет, — сказал первый. — Ведь это не ты наладил в Бекле работорговлю? Или все-таки ты?

Кельдерек молча кивнул.

— Ага, то есть это ты признаёшь? Но ты, конечно же, ни сном ни духом, что старший сын повелителя Эллерота пропал больше месяца назад и что наши патрули искали его повсюду от Лапана до Кебина? О нет, ты у нас ведать ничего не ведаешь, верно?

Он замахнулся ладонью и злобно ухмыльнулся, когда Кельдерек отпрянул.

— Я ничего про это не знаю, — пробормотал Кельдерек. — Но почему в пропаже мальчика ты винишь работорговца? Река, дикие звери…

Несколько мгновений солдат буравил его взглядом, а потом — видимо, убедившись, что он и впрямь ничего не знает, — ответил:

— Мы знаем, кто захватил паренька. Геншед из Терекенальта.

— Я впервые о таком слышу. Среди людей, получивших разрешение на торговлю в бекланских провинциях, нет никого по имени Геншед.

— Да ты и святого выведешь из терпения! О нем все слышали, об этой грязной свинье. Хотя вполне возможно, у него действительно нет разрешения, — думаю, даже ты не выдал бы разрешение такому мерзавцу. Но работает он на законных торговцев — если это можно назвать работой.

— И ты говоришь, этот человек захватил наследника саркидского бана?

— Полмесяца назад в восточном Лапане мы поймали работорговца по имени Нигон с тремя надсмотрщиками, которые вели на продажу сорок рабов. Полагаю, сейчас ты заявишь, что и никакого Нигона тоже не знаешь?

— Нет, Нигона я помню.

— Так вот, он сказал генералу Эркетлису, что Геншед забрал мальчишку в плен и направляется на север через Тонильду. Наши патрули прочесали всю Тонильду вплоть до Теттита. Если Геншед и был там, теперь его уже и след простыл.

— Но с чего ты взял, что я имею к этому какое-то отношение? — вскричал Кельдерек. — Если то, что ты говоришь, правда, тогда я не лучше тебя понимаю, почему Эллерот пощадил мою жизнь.

— Он, может, и пощадил, — прорычал первый солдат. — Он у нас благородный аристократ, с возвышенными понятиями. Но мы-то не такие, ясно тебе, гнусный работорговец? Лично я считаю, если кто и знает местонахождение Геншеда, так это ты. Что ты вообще делал в этих краях? Разве он сумел бы бесследно скрыться без посторонней помощи?

Он схватил со стола тяжелую мерную рейку и расхохотался, когда Кельдерек вскинул руку, прикрывая голову.

— А ну, прекратить! — рявкнул начальник стражи, выросший в дверях. — Ты слышал, что сказал Однорукий? Не трогать этого малого!

— Если они на такое согласятся, господин, — ответил солдат. — Вы только послушайте! — Он придвинул табурет к высокому окну, встал на него и выглянул наружу; шум толпы неуклонно усиливался, хотя слов было по-прежнему не разобрать. — Если они и согласятся отпустить негодяя подобру-поздорову, то единственно из уважения к воле Однорукого.

Тихонько сев в сторонке, Кельдерек закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Порой человек вдруг случайно слышит слова, которые произносятся без всякой недоброжелательности по отношению к нему или даже вообще не имеют к нему прямого касательства, но которые тем не менее знаменуют для него личную беду или несчастье, — например, известие о крахе коммерческого предприятия, о поражении армии, о чьем-то разорении или бесчестье некой женщины. Услышав, он стоит в остолбенении, изо всех сил убеждая себя, что такого просто быть не может, стараясь найти основания, чтобы усомниться в достоверности новости или по крайней мере в правильности своего умозаключения о пагубных последствиях события для него самого. Но самый факт, что слова предназначались не ему и к нему никак не относились, лишь укрепляет в нем наихудшие опасения. Несмотря на отчаянные ухищрения ума, он ясно понимает, что услышанное наверняка правда. Однако остается слабая вероятность, что все-таки это неправда. И вот он оказывается в положении проигрывающего шахматиста, который не допускает мысли о поражении и по-прежнему напряженно изучает позицию на доске в поисках хоть малейшего шанса на спасение. Так Кельдерек снова и снова прокручивал в уме слова, сказанные Эллеротом. Если Шардик умирает… но ведь Шардик не может умереть! Если Шардик умирает… если Шардик умирает, зачем ему, Кельдереку, жить дальше? Почему солнце все еще светит? Каков теперь замысел божий? Погруженный в глубокое сосредоточенное размышление — благо внимание стражников наконец отвлеклось от него, — Кельдерек неподвижно смотрел в голую стену, как если бы видел в ней подобие бескрайней, непостижимой пустоты, простершейся между полюсами мира.

Сын и наследник Эллерота оказался в руках незаконного работорговца? Да, такое очень даже возможно — уж кому, как не Кельдереку, это знать? Он не раз слышал о подобных деятелях — получал многочисленные жалобы на их бесчинства в отдаленных провинциях Бекланской империи. Он прекрасно знает, что в ортельгийских владениях многих людей забирают в рабство незаконно и отводят не на невольничий рынок Беклы, а на север через Тонильду и Кебин или на запад через Палтеш, чтобы продать в Катрии или Терекенальте. Хотя за подобные правонарушения предусматриваются строгие наказания, вероятность поимки незаконного работорговца остается ничтожной, пока продолжается война. Но чтобы этот Геншед, кто бы он ни был, захватил сына и наследника саркидского бана! Ясное дело, он потребует выкуп, как только доставит мальчика в целости и сохранности в Терекенальт. Однако с чего вдруг Эллерот, переживающий такое горе и имеющий полное основание обвинить в своем несчастье ненавистного короля-жреца Беклы, решил его пощадить? Кельдерек поломал голову над этим вопросом, но ответа так и не придумал. Потом мысли его вернулись к Шардику, а еще немного погодя он вообще перестал думать и задремал, слыша не столько гневный гул толпы, сколько стук капель, падающих в бочку под окном.

Начальник стражи вернулся в сопровождении дородного чернобородого офицера, в полных доспехах и шлеме, который уставился на Кельдерека, раздраженно похлопывая себя по ляжке ножнами с мечом.

— Этот, что ли?

Начальник стражи кивнул.

— Ты, давай живо за мной, бога ради, пока мы еще умудряемся хоть как-то сдерживать людей. Не знаю, как тебе, а мне хочется пожить еще немного. На вот мешок, там башмаки и еды на два дня — так бан распорядился. Башмаки потом наденешь.

Кельдерек проследовал за ним по коридору и через двор к сторожке привратника. Под аркой за закрытыми воротами стояли в две колонны человек двадцать солдат. Офицер поставил Кельдерека в самую середину между ними, сам встал прямо за ним, крепко взял за плечо и проговорил в ухо:

— Теперь делай все в точности, как я скажу, иначе у тебя не будет и возможности пожалеть о своем ослушании. Ты пройдешь через этот чертов город к восточным воротам: если ты до них не дойдешь, то и я не дойду, а значит, ты должен дойти, чего бы ни стоило. Сейчас народ немного угомонился, поскольку им сказали, что такова воля бана, но, стоит тебе дать хоть малейший повод, нам всем крышка. Они шибко не любят работорговцев и детоубийц, знаешь ли. Не говори ни слова, не размахивай своими чертовыми руками, вообще ничего не делай, а главное, шагай не останавливаясь, понял? Приготовиться! — крикнул он тризату, стоявшему впереди. — Двинулись, и да поможет нам бог!

Ворота открылись, солдаты зашагали вперед, и вместе с ними Кельдерек вышел на яркий солнечный свет, бьющий прямо в глаза. На миг ослепленный, он споткнулся, и сильная рука капитана тотчас подхватила его под мышку, поддерживая и толкая.

— Остановишься — мечом проткну.

Разноцветные пятна, плававшие перед глазами, медленно растаяли и исчезли. Кельдерек увидел землю под ногами и осознал, что идет неверной поступью, сгорбившись, вытянув вперед шею и потупив взор, точно нищий старик с клюкой. Он расправил плечи, огляделся по сторонам — и от неожиданности встал как вкопанный и вскинул к лицу руку, словно защищаясь от удара.

— Шагай давай, черт тебя побери!

Площадь была битком забита: мужчины, женщины, дети толпились по обеим сторонам дороги, теснились у окон, облепляли крыши. Ни голоса, ни шепота, ни звука не раздавалось вокруг. Все молча смотрели на него, только на него одного, шагающего между колоннами солдат через площадь. Некоторые мужчины злобно хмурились и потрясали кулаками, но никто не произносил ни слова. Молодая женщина во вдовьем трауре стояла со скрещенными на груди руками, не вытирая слез, ручьями стекающих по щекам, а рядом с ней приподнималась на цыпочки и вытягивала шею ветхая старуха с судорожно дергающимися запавшими губами. Кельдерек на мгновение встретил прямой серьезный взгляд малолетнего мальчонки. Люди раскачивались, как трава, двигая туда-сюда головами, чтобы не потерять его из виду. Тишина висела такая, что у Кельдерека возникло странное впечатление, будто все эти люди находятся очень, очень далеко и голоса их не достигают пустынного затерянного места, где он идет между солдатами, слыша лишь хруст песка под мерно ступающими ногами.

Они покинули площадь и двинулись по узкой, мощенной булыжником улице, где шаги отражались от стен дробным эхом. Кельдерек старался смотреть только прямо перед собой, но все равно ощущал тяжелую тишину и пристальные взгляды неким подобием занесенного над ним меча. Он случайно встретился глазами с женщиной, которая быстро осенила себя знаком против нечисти, и снова опустил голову, точно забитый раб, съежившийся в ожидании удара. Он осознал, что дышит часто и невольно ускоряет шаг, уже почти бежит. Потом вдруг увидел себя со стороны, глазами толпы: изможденный, жалкий, презренный человечишка, торопливо ковыляющий перед капитаном, словно преследуемый охотниками зверь.

Улица привела на рыночную площадь, и здесь тоже со всех сторон смотрели бессчетные лица и стояла страшная тишина. Ни одна женщина не торговалась, ни один продавец не зазывал к своему прилавку. Когда они приблизились к фонтану (в Кебине было полно фонтанов), струя дрогнула, опала и иссякла. Кельдерек задался вопросом, кто же так точно рассчитал время и перекрыл ли он фонтан по собственной воле или по чьему-то распоряжению. Потом стал гадать, сколько еще осталось до восточных ворот, что будет, когда они наконец дойдут до них, и какие приказы отдаст капитан. На щеке солдата, шагавшего рядом с ним, белел длинный шрам, и Кельдерек подумал: «Если я наступлю вон на тот камень правой ногой, значит он получил шрам в бою. А если левой — значит в пьяной драке».

Однако никакие посторонние мысли не помогали отвлечься от ужаса, который внушало гробовое молчание людей и полные ненависти взгляды. Если Кельдереку не мерещилось со страху, в толпе нарастало напряжение, напоминающее предгрозовое. «Нам надо добраться до ворот, — пробормотал он. — Любой ценой, владыка Шардик, нам надо добраться дотуда, пока не грянула гроза».

Прямо перед лицом Кельдерека кружился рой мух, вспугнутых с кучи потрохов, лежавшей посреди дороги. На память пришли мухи гилон с прозрачным тельцем, тучами висевшие в тростниковых зарослях по берегам Тельтеарны. «Я превратился в муху гилон… их взгляды проходят сквозь меня… пронизывают насквозь… и встречаются со взглядами, смотрящими сквозь меня с другой стороны. Кости мои превращаются в воду. Сейчас я упаду».

Пришел он, темной ночью он пришел,

Когда над миром тишина лежала.

Меч глубоко в меня проник,

Уже не стать мне прежней.

Сенандрил на кора, сенандрил на ро.

Блуждающие мысли Кельдерека — точно мысли брошенного ребенка, постоянно вспоминающего о своем горе, — вернулись к словам Эллерота, произнесенным в саду.

«Твой медведь умирает, Крендрик…»

— Заткнись и шагай молча, — процедил сквозь зубы офицер.

Кельдерек и не сознавал, что говорит вслух. Неожиданный порыв ветра взвихрил густое облако пыли, но ни один из многих сотен людей вокруг, казалось, даже не прищурился. Дорога круто пошла вверх, и Кельдерек подался вперед всем телом и опустил голову, упершись глазами в землю и тяжело переставляя ноги, точно вол, тянущий в гору груженую подводу. Они уже покидали рыночную площадь, но мертвая тишина за спиной сковывала движения и влекла назад, как злые чары. Взгляды тысяч глаз ложились на него страшным бременем, которое не дотащить до восточных ворот, как ни тужься. Кельдерек сбился с шага, оступился и пошатнулся назад, наталкиваясь на капитана, следующего за ним по пятам. Обернулся и хрипло прошептал:

— Все, не могу больше.

И тотчас почувствовал, как острие кинжала втыкается в спину чуть выше пояса.

— Что бы там ни приказал саркидский бан, убью не задумываясь, коли толпа попрет на моих людей. Давай шагай!

Внезапно тишину прорезал детский плач — так в кромешной темноте вдруг вспыхивает огонь. Солдаты, которые нерешительно остановились, когда Кельдерек запнулся и покачнулся, а потом сгрудились вокруг него и капитана, разом встрепенулись, будто услышав боевую трубу, и повернули головы на звук. Девчушка лет пяти-шести, перебегавшая дорогу прямо перед ними, споткнулась, растянулась плашмя и теперь лежала в пыли, громко плача не столько от боли, сколько от страха при виде угрюмых мужчин, стоявших над ней. Какая-то женщина быстро выступила из толпы, подхватила девочку с земли и унесла прочь; голос ее, утешающий и успокаивающий ребенка, еще долго разносился в тишине.

Кельдерек поднял голову и вдохнул полной грудью. Неожиданный звук разорвал незримую, страшную паутину молчания, в которой он, подобно мухе, обмотанной липкой нитью, почти потерял волю к борьбе. Как вода бурно устремляется в сухую ремонтную канаву при разрушении земляной перемычки между ней и рекой и поднимает починенную лодку, возвращая обратно в родную стихию, — так звук детского голоса вернул Кельдереку страстное желание и твердую решимость выдержать все испытания и выжить во что бы то ни стало. Ему оставили жизнь — не важно почему; чем скорее он уберется из этого города, тем лучше. Если все здесь ненавидят его — что ж, он просто уйдет, и все.

Без дальнейших слов Кельдерек снова двинулся вверх по склону, с трудом переставляя ноги, глубоко взрывая пятками мягкий песок. Толпа теперь наседала с обеих сторон; солдаты отгоняли людей древками копий, капитан орал: «Назад! Назад! А ну, расступитесь!» Ни на что не обращая внимания, Кельдерек завернул за угол на вершине возвышенности — и оказался перед воротной башней. Ворота были отворены, и стражники уже выстроились по бокам от них, готовые преградить путь всякому, кто вознамерится последовать за конвойным отрядом за пределы города. Они с топотом прошли под гулкой каменной аркой, и через несколько мгновений Кельдерек услышал позади скрежет закрываемых ворот и лязг засовов.

— Не останавливайся! — рыкнул капитан, по-прежнему шагавший вплотную за ним.

Спустившись с поросшего деревьями холма, они подошли к каменистому броду через реку, стекавшую с лесистых холмов слева. Здесь солдаты, не дожидаясь приказов, рассыпались в стороны — одни сразу повалились на траву, другие опускались на колени у кромки воды, чтобы напиться. Офицер грубо схватил Кельдерека за плечо и развернул лицом к себе:

— Это Врако, граница провинции Кебин, как тебе, вероятно, известно. По приказу бана восточные ворота города будут закрыты еще час, а я буду какое-то время перекрывать брод. Ты переправишься здесь на другой берег, а потом можешь идти куда захочешь. — Он сделал паузу. — И еще одно. Если армия получит приказ патрулировать территорию к востоку от Врако, мы будем разыскивать тебя, и во второй раз тебе уже не спастись.

Он кивком дал понять, что разговор закончен, и Кельдерек устало побрел через брод, слыша за спиной злобные проклятия солдат; один из них швырнул в него камень, ударивший в валун рядом с коленом.

ЧАСТЬ V. Зерай

39. За Врако

В Бекле Кельдерек слышал о местности к востоку от Кебина — «помойке империи», как выразился о ней один из провинциальных губернаторов, — провинции без поместий и правительства, без доходов и без единого крупного города. В тринадцати лигах ниже по течению от Ортельги Тельтеарна круто поворачивала и дальше текла на юг, мимо восточной оконечности Гельтских гор. К югу от гор и к западу от Тельтеарны простиралась глухая местность с лесистыми грядами и увалами, топкими болотами, ручьями и дремучими чащами, без дорог и селений, если не считать нескольких деревушек, чьи обитатели питались рыбой, мясом полудиких свиней и скудными плодами земли. Многие беглецы и преступники бесследно скрывались в этих пустынных краях. В Бекле ходило выражение: «Убил бы гада, да в Зерай не хочется». Непослушным сорванцам матери в сердцах говорили: «Ты закончишь в Зерае». По слухам, из этого уединенного не городка даже, а местечка, расположенного там, где Тельтеарна сужалась до пятисот шагов, любого человека, способного заплатить за услугу, переправляли на восточный берег без лишних вопросов. В былые дни даже северная охранная армия никогда не продвигалась на восток дальше Кебина, и ни один сборщик налогов или налоговый чиновник не пересекал Врако, страшась за свою жизнь. Такой была местность, куда теперь вступил Кельдерек и где он, по милости Эллерота, мог оставаться в живых столько времени, сколько сумеет.

Вынув из заплечного мешка и надев башмаки, Кельдерек быстро зашагал по заросшей узкой тропе. Едва только откроют ворота и снимут охрану у брода, думал он, кто-нибудь наверняка пустится за ним следом в надежде догнать и убить. Хотя он прекрасно понимал, что, скорее всего, погибнет в этих диких краях, и на самом деле не испытывал особого желания спасти свою жизнь, все же он твердо решил не принимать смерть от рук йельдашейцев или других врагов Шардика. Через час Кельдерек подошел к развилке, откуда налево, в северном направлении, вела еще более заросшая тропка. Он свернул на нее и какое-то время пробирался сквозь заросли кустарника у обочины, чтобы не оставлять следов на самой тропе.

Наконец, незадолго до полудня, так и не увидев и не услышав ничего подозрительного, Кельдерек сел на берегу ручья, подкрепился и стал думать, что же делать дальше. В основе всех мыслей, подобная скальному дну бурного потока, лежала уверенность, что он преступил некую незримую, но все же совершенно реальную границу, из-за которой нет возврата. Что означало приключение у Уртских избоин, рассказ о котором поверг встречных пастухов в такой страх и трепет? Что произошло с ним на бранном поле в Предгорье, когда он лежал без памяти, всецело во власти неотмщенных мертвецов? И почему Эллерот пощадил жизнь человека, чье правление привело к тому, что он лишился сына? Размышляя над этими необъяснимыми событиями, Кельдерек сознавал, что они погасили силу и веру, горевшую в сердце короля-жреца Беклы. Теперь он чувствовал себя почти призраком, истощенной душой, населяющей изнуренное тяготами тело.

Самым звучным колоколом из всех гудевших в сердце было известие о Шардике, сообщенное Эллеротом. Шардик переправился через Врако и находится при последнем издыхании, в чем не может быть сомнений. Если он, Кельдерек, еще хоть немного дорожит жизнью, лучше всего для него смириться с этой мыслью. Искать Шардика в подобной местности — значит подвергнуться опасностям и трудностям, выдержать которые у него не хватит ни душевных, ни физических сил. Он либо будет убит, либо умрет в лесистых предгорьях. Шардика, живого или мертвого, уже не вернуть; а для него самого единственный слабый шанс на спасение — направиться на юг, как-нибудь добраться до северной Тонильды, а потом разыскать ортельгийскую армию.

Однако часом позже Кельдерек, уже не прячась, снова двигался на север по тропе, извилисто поднимавшейся в гору. Эллерот, горько думал он, сказал про него правильно. «Поверьте мне на слово, ни он, ни медведь теперь не представляют для нас опасности». Да, так и есть, ведь он жрец Шардика — и только. Боясь презрения Та-Коминиона, силой своего убеждения заставившего его поверить, что бог послал Шардика для завоевания Беклы, он безучастно стоял в стороне, когда тугинду связывали и уводили прочь, как преступницу, а впоследствии взял на себя роль посредника между Шардиком и своим народом. Без Шардика он никто — заклинатель дождя, бубнящий в засуху без всякого толку; шаман, утративший былую магическую силу. Вернуться к Зельде и Гед-ла-Дану с известием, что Эллерот находится в Кебине с йельдашейским войском, а Шардик навеки потерян, — значит подписать себе смертный приговор. Генералы сейчас же, ни дня не медля, избавятся от человека, потерпевшего такой крах. Эллерот знал это — и еще одно знал. В отличие от многих других врагов, он понимал глубокую, страстную веру Кельдерека в Шардика. Подобно тому как разумный хозяин, втайне презирающий личные ценности и верования слуги, понимает тем не менее, что именно в силу своих убеждений слуга этот способен на поступки бескорыстные, а возможно даже, мужественные и жертвенные, — так же и Эллерот при всей своей ненависти к Шардику ясно понимал, что Кельдерек, какие бы надежды его ни искушали, не сможет отделить свою судьбу от судьбы медведя. Вот почему он, уверенный в скорой смерти Шардика, не видел никакого вреда в том, чтобы пощадить короля-жреца. Но почему он посчитал необходимым навязать свою волю всем остальным? Может ли быть такое, что Кельдерек теперь отмечен некой печатью, видимой людям вроде Эллерота? Печатью проклятия, свидетельствующей, что он прошел через заслуженные страдания и обрел неприкосновенность, в которой отныне должен оставаться в ожидании божьего возмездия? При этой мысли Кельдерек, устало бредущий по дикой глуши, тяжело вздохнул под бременем своего несчастья и невнятно запричитал, в точности как полоумная старуха в разоренном безлюдном городе, несущая на руках мертвого ребенка.

Хоть и наслышанный об этих злополучных краях, он все же не ожидал, что они настолько пустынны. За весь день он не встретил ни души, не уловил ни звука человеческой речи, как ни напрягал слух, не увидел ни дымка, как ни озирался по сторонам. С наступлением сумерек Кельдерек осознал, что ему придется провести ночь под открытым небом. В бытность свою охотником он не раз ночевал в лесу, но редко в одиночестве и никогда без оружия и костра. Отправить его за Врако, не снабдив хотя бы ножом и кремнем с огнивом… может, в конце концов, они просто выбрали такой вот жестокий способ убийства? А Шардик, которого он так и не найдет… жив ли еще Шардик? Кельдерек в изнеможении опустился на землю, обхватил голову руками и вскоре погрузился в странное забытье наяву, которое было не сном, а скорее полным истощением ума, больше неспособного цепляться за мысль, проскальзывающего и прокручивающегося впустую, как колеса в вязкой грязи.

Подняв наконец голову, он вдруг увидел в кустах поблизости знакомый предмет — да, старательно замаскированный в листве, но все же знакомый настолько, что просто удивительно, почему он его раньше не заметил. Это была западня — деревянная западня с падающей колодой, какие он сам часто ставил в былое время. Приманка в ней — тухлое мясо да высохшие фрукты — была нетронута, и колышек-подпорка стоял на месте под колодой.

До темноты оставалось не больше двух часов, и Кельдерек хорошо знал, что охотники, не проверяющие поставленные западни поздним вечером, поутру зачастую обнаруживают, что звери-падальщики добрались до добычи первыми. Он замел свои следы отломленной веткой, залез на дерево и стал ждать.

Меньше чем через час послышался шум чьего-то приближения, и вскоре из-за деревьев показался смуглый коренастый мужик с длинными всклокоченными волосами, одетый в шкуры и драные лохмотья. За поясом у него торчали нож и две-три стрелы, за плечами висел лук. Он наклонился, посмотрел на западню под кустом и уже повернулся прочь, когда Кельдерек окликнул его. Мужчина вздрогнул, молниеносно выхватил нож и в мгновение ока скрылся в подлеске. Кельдерек понял, что должен рискнуть, коли не хочет остаться здесь один-одинешенек, и торопливо спустился с дерева, крича:

— Прошу тебя, не уходи! Мне нужна помощь!

— Какая помощь? — спросил из зарослей невидимый мужчина.

— Пристанище на ночь… и совет. Я беглец, изгнанник… называй как хочешь. Я в беде.

— А кто не в беде-то? Ты ж на этой стороне Врако, не?

— Я безоружен. Посмотри сам. — Кельдерек бросил котомку на землю, поднял руки и повернулся в одну и другую сторону.

— Безоружен? Сумасшедший, что ли? — Мужчина вышел из кустов и приблизился к нему. Обликом он был сущий разбойник: смуглый, угрюмый, с гноящимися глазами и шрамом от рта до шеи, при виде которого Кельдереку вспомнился Бель-ка-Тразет.

— Я не в том положении, чтобы шутки шутить или торговаться, — сказал Кельдерек. — В котомке только еда и ничего больше. Забери все и дай мне ночлег.

Мужчина поднял котомку, заглянул в нее, кинул обратно Кельдереку и кивнул. Потом повернулся и двинулся в направлении, откуда пришел. Немного погодя он спросил:

— Погони за тобой нет?

— Нет.

Дальше они пошли в молчании. Кельдерека удивило, что спутник не обнаруживает ни тени дружелюбного любопытства, обычно возникающего при встрече с чужаком. Если он и гадал, кто такой Кельдерек, откуда пришел и почему, то спрашивать явно не собирался; и в нем чудилось что-то настолько зловещее и опасное, что сам Кельдерек почел за лучшее воздержаться от вопросов. Должно быть, решил он, подобное поведение при знакомстве принято в этих краях, с позорным прошлым и без всякой надежды на будущее: вежливость обитателей тюрьмы или сумасшедшего дома. Однако какие-то вопросы, видимо, все же допускались, ибо спустя время мужчина отрывисто промолвил:

— Думал, что собираешься делать дальше?

— Пока нет… умереть, полагаю.

Спутник сурово взглянул на него, и Кельдерек понял, что сболтнул глупость. Люди здесь были что затравленные звери, дерущиеся за свою жизнь до последнего издыхания. Все местные жители, как обитатели разбойничьей пещеры, делились на насильников и жертв — в таких краях говорить о смерти, в шутку или всерьез, считалось последним делом. Слишком усталый, чтобы скрыть свое замешательство, Кельдерек промямлил:

— Я пошутил. Есть у меня одна задача, хотя она может показаться тебе странной. Я ищу медведя, который, по слухам, бродит где-то здесь. Если бы мне удалось его найти…

Он осекся, поскольку мужчина, выдвинув вперед подбородок, вдруг в упор уставился на него своими гноящимися глазами со смешанным выражением страха и ярости, какие испытывает человек при столкновении с чем-то неизвестным и непонятным. Однако он не сказал ни слова, и после паузы Кельдерек заикаясь проговорил:

— Это… чистая правда. Я не пытаюсь тебя одурачить…

— Лучше и не пробуй, — последовал ответ. — Выходит, ты не один?

— Один, совсем один.

Мужчина выдернул из-за пояса нож, схватил Кельдерека за запястье и заставил опуститься на колени. Кельдерек испуганно смотрел в склоненное над ним свирепое лицо.

— Так что там насчет медведя? Что у тебя на уме? И что ты знаешь о ней… о той женщине, а?

— Какой еще женщине? Бога ради, я не понимаю, о чем ты!

— Не понимаешь?

Задыхаясь, Кельдерек помотал головой, и через несколько мгновений мужчина отпустил его руку.

— Ладно, тогда пойдем посмотришь… пойдем посмотришь. Только помни: со мной шутки плохи.

Они зашагали дальше. Мужчина по-прежнему сжимал в руке нож, и Кельдерек подумывал дать деру в лес, но в конечном счете так и не решился: он слишком устал, а этот разбойник наверняка бросится за ним в погоню, настигнет в два счета и, скорее всего, убьет. Они перевалили через гряду и спустились по крутому склону к стоячему ручью, затянутому ряской. Среди деревьев здесь плавал тонкий дым. Более или менее расчищенный от растительности участок на берегу был усыпан костями, перьями и прочим мусором. У самой воды стояла кривобокая хибара без трубы, сооруженная из жердей, веток и глины. Вокруг тучами вились мухи. Три или четыре шкуры сушились на веревке; в тесном деревянном загончике на топкой земле жались друг к другу несколько черных птиц — ворон или грачей. Как фальшивое пение оскорбляет слух, так представшая перед ними картина оскорбляла взор, вызывая единственное желание — уничтожить здесь все, чтоб и следа не осталось.

Мужчина снова схватил Кельдерека за запястье и полуповел-полупотащил к лачуге, вход в которую был занавешен пыльными шкурами. Он резко мотнул головой и указал ножом, но Кельдерек, отупевший от усталости, страха и отвращения, не сообразил, что ему велено войти первым. Тогда мужчина взял его за плечо и толкнул вперед, прямо на полог. Кельдерек отодвинул шкуры, просунул внутрь голову, а потом вошел.

Там находилось единственное смрадное помещение с тлеющим очагом в дальнем углу. Слабый свет сочился лишь через занавешенный входной проем да маленькое дымовое отверстие в крыше, но Кельдерек разглядел в полумраке закутанную в плащ фигуру, сидевшую спиной к нему на грубой лавке у очага. Пока он вглядывался, подавшись вперед и чувствуя приставленное к спине острие ножа, человек поднялся на ноги и повернулся к нему лицом. Перед ним стояла тугинда.

40. Рувит

До чего же страшно внезапно столкнуться с собственным постыдным деянием из прошлого, совершенным давно, но по-прежнему зримо явленным, как развалины хижины какого-нибудь несчастного бедняка, разрушенной эгоистичным вельможей для своего удобства, или полуразложившееся тельце нежеланного ребенка, выброшенное рекой на берег; до чего же страшно неожиданно встретиться с обвинением, опровергнуть которое не в силах никакая бравада и никакой сколь угодно бойкий язык, — с обвинением не громогласным, но тихим и безгневным, возможно даже бессловесным, выдвинутым не во всеуслышание, но при встрече один на один с обидчиком, совершенно не готовым к мучительному приступу стыда, вины и раскаяния. Биннорийская арфа назвала имя убийцы, и два прелестных младенца ответили своей бессердечной матери из-под стен замка. Известны случаи, когда камни двигались и деревья говорили человеческим голосом. Но ни слова не промолвил призрак Банко. Не многим из нас доводилось прикасаться к трупу убитого человека и видеть разверстые кровоточащие раны, но очень и очень многие, наткнувшись на старые письма в ящике стола, обливались горючими слезами и мысленно молили о прощении, перечитывая их в одиночестве; или изнемогали от презрения к себе, когда из случайно оброненных замечаний вдруг понимали, насколько живо в памяти глубокое горе и разочарование, причиненное ими людям, которые никогда ни словом не упоминали о своих чувствах. Жестоко униженным и оскорбленным, как и призракам, нет необходимости упрекать или принародно обвинять своих обидчиков. Для последних гораздо страшнее их нежданное-негаданное безмолвное появление перед ними в каком-нибудь уединенном месте.

Тугинда стояла у лавки, слегка щурясь от дыма. В первый момент она не узнала Кельдерека, но потом вздрогнула и резко вскинула голову. Судорожно всхлипнув и закусив палец, Кельдерек повернулся и бросился было прочь, но тотчас отлетел назад и упал навзничь от сильного толчка. Мужчина с ножом в руке свирепо смотрел на него сверху вниз, жуя губу и тяжело дыша, словно хищный зверь, возбужденный запахом крови. А ведь для него убийство наверняка еще недавно было и ремеслом, и развлечением, вдруг с ужасом осознал Кельдерек; в его темной голове мысль о насилии висит всегда, точно меч на волоске; при виде чьего-то страха или панического бегства он испытывает такое же безудержное возбуждение, какое охватывает кота при виде удирающей мыши. Это, не иначе, скрывающийся от правосудия душегуб, за чью голову назначено вознаграждение; наемный убийца, который стал не нужен своим хозяевам и сбежал за Врако, пока осведомители не донесли на него властям. Скольких одиноких путников он убил в здешних краях?

Склонившийся над ним мужчина дышал шумно и часто. Кельдерек приподнялся на локте и безуспешно попытался ответить на горящий взгляд безумца взглядом твердым и властным. Почти сразу он опустил глаза, а мгновение спустя позади него раздался голос тугинды:

— Успокойся, Рувит! Я знаю этого человека — он безобиден. Не трогай его.

— Прятался в лесу, болтал про медведя. Я сразу смекнул: что-то неладное у него на уме, что-то неладное. Ничего не говорю, привожу сюда, вот и все. Надо узнать, что он задумал… узнать, что задумал…

— Он тебя не тронет, Рувит. Давай-ка разожги очаг, а после ужина я еще раз промою тебе глаза. Убери нож.

Тугинда ласково взяла мужчину за руку и повела к очагу, разговаривая с ним, как с малым ребенком. Кельдерек встал и поплелся следом, не зная, что еще делать. При звуке голоса тугинды к глазам подкатили слезы, но он смахнул их без единого слова. Косматый разбойник словно забыл о его присутствии, и Кельдерек, присев на шаткий табурет, стал наблюдать за тугиндой, которая раздула огонь в очаге, поставила на него горшок и принялась помешивать в нем обломком вертела. Один раз женщина взглянула на него, но он сразу потупился, а когда поднял глаза, она уже возилась с глиняным светильником, подрезая фитиль и зажигая от горящего прутика. Слабый язычок пламени отбрасывал на пол зыбкие тени и, казалось, не столько освещал убогую лачугу, сколько неверным своим трепетанием на сквозняках, дувших из щелей в хлипких стенах, напоминал о беззащитности всех, кому выпало несчастье оказаться в одиночестве посреди этой безотрадной глуши.

Она постарела, подумал Кельдерек, и выглядит как человек, переживший тяжелую утрату и жестокое разочарование. Однако она продолжает жить — словно тлеющий огонь или голое дерево на лютом зимнем ветру. Здесь, в этом ужасном месте, где неоткуда ждать помощи, наедине с двумя мужчинами, один из которых предал ее в прошлом, а другой явно не в своем уме и, вероятно, убийца, тугинда держалась со спокойным превосходством, с каким держится проницательный честный фермер при общении с теми, кому хочет дать понять, что обмануть его не удастся, лучше и не пробовать. Но за внешне явленной крепостью духа Кельдерек и сейчас, как в давние дни, ощущал в тугинде еще и некую глубинную силу, непостижимую и таинственную, которую наверняка чувствовал даже бедный кровожадный Рувит, как пес нутром чует радость или горе в доме. Она обладала неприкосновенностью не только жрицы, странницы и целительницы, но и носительницы сокровенного знания, сверхъестественной силы, чью мощь он испытал на себе еще до встречи с тугиндой, когда сидел в странном оцепенении в челне, несомом течением к берегу Квизо под покровом ночной тьмы. Неудивительно, что Та-Коминион умер, подумал Кельдерек. Неудивительно, что безрассудные пылкие амбиции, застившие от молодого барона великую силу тугинды, погубили его безвозвратно.

Он принялся гадать, какая смерть уготована ему самому. Иные беглые преступники, по слухам, продолжали влачить существование за Врако даже тогда, когда все уже забывали не только о вознаграждении за их поимку, но даже о характере совершенных ими злодеяний, и ничто, кроме отчаяния и тупого страха, замутняющих рассудок, не мешало им вернуться в города, где никто уже не помнил, что они там сотворили в прошлом. Нет, такое жалкое прозябание не для него. Шардик — если только он найдет его — наконец заберет у него жизнь, которую он предлагал столь часто; заберет у него жизнь прежде, чем презренное желание выжить любой ценой превратит его в существо, подобное Рувиту.

Глубоко погруженный в свои мысли, Кельдерек почти не слышал разговора между Рувитом и тугиндой, заканчивавшей готовить ужин. Он смутно сознавал, что Рувит, хотя уже и притихший, страшно боится наступающей темноты и что тугинда ласково успокаивает его. Давно ли этот горемыка живет здесь, в одиночестве встречая ночи, и почему такая жизнь — невыносимо тяжелая даже для беглого преступника — для него предпочтительнее любой другой?

Немного погодя тугинда принесла Кельдереку еду и, протягивая миску, на мгновение положила ладонь ему на плечо. Он по-прежнему не сказал ни слова, лишь кивнул с несчастным видом, избегая встречаться с ней взглядом. Однако, утолив голод, Кельдерек несколько воспрянул духом, придвинулся поближе к очагу и стал смотреть, как тугинда промывает Рувиту гноящиеся глаза травяным настоем. С ней свирепый разбойник был кротким, послушным и временами отдаленно напоминал человека, каким мог бы быть, когда бы зло не поглотило душу, — славным туповатым гуртовщиком, возможно, или старательным работником в таверне.

За неимением постелей спать они легли на земляном полу, прямо в одежде. Тугинда ни словом не пожаловалась на грязь и неудобство или хотя бы на паразитов, не дававших им покоя. Кельдерек всю ночь почти не сомкнул глаз, опасаясь за свою жизнь и за жизнь тугинды: мало ли что взбредет Рувиту в дурную голову? Но бедняга, похоже, обрадовался возможности забыться сном, дарующим временное избавление от всех суеверных страхов, ибо ни разу не пошевелился до самого утра.

На заре Кельдерек раздул огонь в очаге, нашел деревянное ведро и, с наслаждением вдыхая свежий воздух, спустился к ручью. Умывшись, он вернулся в лачугу с водой для тугинды, но разбудить ее не посмел и снова вышел на свет раннего солнца. Он твердо принял решение и отступать от него не собирался. Теперь Кельдерек видел в своей душе страшную черную пропасть, подобную той, в которую заглядывал на Уртской равнине. Чудовищная несправедливость, причиненная тугинде Та-Коминионом с его молчаливого согласия, являлась лишь частью гораздо большего зла, сотворенного им самим: святотатства против божественного Шардика и всех прискорбных последствий этого преступления. Ранзея, Молло, Эллерот, проданные в рабство дети, убитые солдаты, чьи голоса мерцали над бранным полем во мраке, — мысли о всех них острыми зазубренными ножами вонзались в мозг Кельдерека, стоявшего на берегу ручья. Когда Тамарриковые ворота наконец рухнули, вспомнил он, прямо посередине воротного полотна зияла громадная дыра, от которой во все стороны лучами расходились трещины, а по краям торчали обломки дерева, покрытого искусной резьбой, и смятые рваные куски серебряных листов с фрагментами уничтоженного изображения. Ортельгийцы испустили торжествующий вопль и толпой ринулись вперед с криками «Шардик! Шардик!».

Слезы тихо катились по лицу Кельдерека.

— Возьми мою жизнь, владыка Шардик! Об одном прошу тебя, боже: возьми мою жизнь!

Услышав шорох позади, он обернулся и понял, что страстная его мольба услышана. В паре шагов от него стоял Рувит, с ножом в руке. Кельдерек упал на колени, подставляя под нож горло и грудь, широко раскидывая руки, словно для объятия.

— Бей скорее, Рувит, пока я не успел испугаться!

Рувит изумленно вытаращился на него, а мгновение спустя заткнул нож за пояс, шагнул вперед с неуверенной кривой ухмылкой, взял Кельдерека за запястье и рывком поднял на ноги.

— Ну, ну, дружок, не след так уж убиваться-то. Спервоначалу оно, конечно, тяжело приходится, но ко всему привыкаешь, как говорится. Коль оказался за Врако, не оглядывайся назад, иначе с ума сбредешь. Вот иду птицу забить. Иные так и крутят шеей, так и крутят, я им завсегда голову отрубаю. — Он быстро глянул через плечо на лачугу и прошептал: — Слышь чего скажу. Она жрица, ага, самая настоящая. Когда воротится обратно, замолвит за меня словечко. Вчера подумал, смерти твоей хочет, ан нет, не хочет. Замолвит за меня словечко, говорит. Не обманывает, думаю, не обманывает, а?

— Не обманывает, — подтвердил Кельдерек. — Тебе она сможет выговорить помилование в любом городе от Икета до Дильгая. Вот мне — нипочем не сможет.

— Здесь все забываешь, приятель, все забываешь. Пять лет, десять лет… через десять лет уже и вшей за друзей почитаешь, ага.

Рувит убил птицу, ощипал и выпотрошил, оставив внутренности лежать на земле, после чего оба мужчины вернулись в лачугу.

Через два часа Кельдерек, отдав Рувиту остатки снеди, принесенной из Кебина, двинулся вместе с тугиндой вдоль ручья.

41. Легенда об Уртских избоинах

Кельдерек все еще не находил в себе сил заговорить о прошлом.

— Куда вы направляетесь, сайет? — наконец отважился он нарушить молчание.

Тугинда не ответила, а после долгой паузы задала встречный вопрос:

— Ты ищешь владыку Шардика, Кельдерек?

— Да.

— С какой целью?

Он испугался, вспомнив о ее таинственном даре понимать больше, чем сказано. Если тугинда разгадала намерение, им принятое, она непременно попытается отговорить его от задуманного, хотя у кого-кого, а уж у нее нет ни малейшей причины желать ему долгих лет жизни. В следующую секунду Кельдерек сообразил, о чем думает тугинда.

— Владыка Шардик никогда не вернется в Беклу, — сказал он. — Точно вам говорю… и я не вернусь.

— Разве ты не король Беклы?

— Уже нет.

Они повернули от ручья и пошли по тропе, ведущей на восток, круто в гору. Тугинда шагала медленно, с трудом, и часто останавливалась передохнуть. «У нее совсем уже не осталось сил для кочевой жизни, — подумал Кельдерек. — Будь даже эти края безопасными, ей все равно не следовало бы находиться здесь». Он стал соображать, как бы уговорить тугинду вернуться на Квизо.

— Сайет, зачем вы здесь? Вы тоже ищете Шардика?

— До Квизо дошло известие, что владыка Шардик покинул Беклу, пересек равнину и скрылся в горах к западу от Гельта. Само собой разумеется, я тотчас же отправилась на его поиски.

— Но зачем, сайет? Вам не стоило пускаться в столь трудное и опасное путешествие. Такие тяготы…

— Ты забываешь, Кельдерек. — В голосе женщины звенел металл. — Как тугинда острова Квизо, я обязана следовать за Шардиком, покуда такое возможно — то есть покуда Сила Божья не порабощена силой человеческой.

Кельдерек промолчал, исполненный стыда, однако немного погодя, спускаясь по склону за ней следом, заговорил снова:

— А ваши женщины… другие жрицы… вы же не одна отправились в путь?

— Да, не одна. До меня также дошло известие о продвижении Сантиль-ке-Эркетлиса на север, а я и прежде знала, что он собирается весной выступить в поход и захватить Кебин. Нилита и еще три девушки отправились вместе со мной в Кебин. Мы думали начать поиски владыки Шардика оттуда.

— Вы разговаривали с Эркетлисом?

— Я разговаривала с Эллеротом Саркидским — он ко мне расположен, потому что когда-то я вылечила его зятю загнившую руку. Бан рассказал об обстоятельствах своего побега из Беклы, а также сообщил, что меньше двух суток назад Шардик пересек Врако в предгорьях к северу от Кебина.

— Но если Эллерот питает к вам дружеские чувства, почему он отпустил вас за Врако одну, без всякого сопровождения?

— Он не знает, что я переправилась через Врако. При всем своем теплом ко мне отношении Эллерот решительно отказался помогать мне в поисках владыки Шардика и спасении его жизни. Для него и его солдат Шардик — всего лишь божество вражеского народа, олицетворяющее все, против чего они сражаются. — Тугинда немного помолчала, а потом чуть дрогнувшим голосом добавила: — Он сказал… божество работорговцев.

Еще минуту назад Кельдереку казалось, что страдать сильнее уже невозможно.

— Эллерот рассказал мне о своем сыне, — продолжала тугинда, — и после этого у меня уже язык не повернулся просить о чем-то. Он сообщил также, что патрульные солдаты, встретившие в горах владыку Шардика, с уверенностью говорят, что медведь при последнем издыхании. Я спросила, почему же они его не убили, и Эллерот ответил, мол, побоялись к нему приблизиться. Поэтому я лично не верю, что владыка Шардик умирает.

Кельдерек открыл было рот, но тугинда продолжила:

— Я надеялась, что Эллерот даст нам солдат в сопровождающие, но, когда поняла, что просить бесполезно, сделала вид, будто мы решили вернуться на Квизо, ибо он не отпустил бы меня за Врако одну.

— Но почему ваши жрицы не пошли с вами, сайет?

— Ужели ты думаешь, я повела бы девушек в столь опасные места — в этот воровской край? Они чуть не на коленях просились пойти со мной. Но я велела им возвращаться на Квизо, а поскольку клятва обязывает их беспрекословно подчиняться мне, они Скрепя сердце пустились в обратный путь. Я же подкупила стражу у брода, а когда перешла на другой берег, сразу повернула на север, как и ты.

— А куда вы идете сейчас, сайет?

— Думаю, владыка Шардик попытается вернуться в свои родные места. Он направляется к Тельтеарне и переплывет через нее, коли сумеет. Поэтому я иду в Зерай, чтобы обратиться к местным жителям за помощью в поисках Шардика вдоль западного берега. А если он уже переправился через Тельтеарну, возможно, в Зерае мы об этом узнаем.

— Может статься, Эллерот прав и Шардик действительно умирает: после ухода из Беклы он получил еще одну тяжелую рану.

Тугинда остановилась и в упор посмотрела на него:

— Тебе Эллерот сказал это?

Кельдерек помотал головой.

Тугинда опустилась на землю, не говоря больше ни слова, но не сводя с него настороженного, вопросительного взгляда.

— Сайет, — неожиданно для себя самого выпалил Кельдерек, — Уртские избоины… что за тайна такая в них кроется?

Тугинда тихо ахнула, словно от внезапного испуга, но быстро совладала с собой и промолвила:

— Лучше расскажи мне, что сам знаешь.

Кельдерек поведал, как покинул Беклу в погоне за Шардиком и следовал за ним через всю Бекланскую равнину. Тугинда слушала молча, пока он не дошел до приключения в Урте; но когда он стал рассказывать о своем пробуждении и о раненом Шардике, вылезшем из Избоины и обратившем в бегство вооруженных мужиков, она вдруг расплакалась навзрыд, как жена над телом возлюбленного мужа. Потрясенный столь бурным горем в человеке, которого он до сих пор считал неподвластным никаким печалям, одолевающим сердца простых смертных, Кельдерек молчал с тяжелым, безнадежным чувством, не смея мешать проявлению скорби, происходящей, как он понял, из некоего страшного знания, что вскоре откроется и ему самому.

Наконец, немного успокоившись, тугинда заговорила — убитым голосом женщины, которая, узнав о постигшей ее ужасной утрате, ясно понимает, что отныне будет жить лишь ожиданием смерти.

— Ты спросил меня, Кельдерек, про Уртские избоины. Я расскажу тебе все, что знаю, хотя знаю я мало, поскольку связанный с ними культ передается из поколения в поколение в глубокой тайне и внушает такой страх, что я в жизни не слышала, чтобы кто-нибудь пытался проникнуть в сокровенную его суть. Сама я, благодарение богу, никогда не видела Уртских избоин, но все же кое-что мне про них известно — очень немногое, что мне рассказали единственно потому, что я как-никак тугинда острова Квизо. Сколь глубоки Избоины, никому не ведомо, ибо со дна провалов никто еще не поднимался обратно. По мнению иных, они суть врата преисподней и души грешников сходят в них по ночам. Говорят также, что достаточно просто заглянуть в Избоины и крикнуть, чтобы пробудить адовы силы, способные ввергнуть человека в безумие.

Кельдерек кивнул, не спуская с нее глаз:

— Это правда.

— Никто не знает, сколь древен культ и чему именно поклоняются его последователи. Но скажу тебе следующее. На протяжении многих веков таинственная миссия уртцев состояла в том, чтобы карать грешников — то есть тех из них, кого бог обрек на кару. Грешны ведь многие, но далеко не все грешники приходят к Избоинам. А лишь такие, чьи преступления вопиют к небесам, непоправимые и непростительные; лишь такие, которые своим существованием оскверняют самую землю. Преступник всегда попадает в Урту будто бы случайно, знать ничего не зная о местности, куда привел его путь. Порой он появляется там один, а порой со спутниками, но сам всегда думает, что в Урту он пришел по собственной воле, в связи с каким-то своим делом или вдруг возникшими обстоятельствами. Однако люди, сторожащие там и встречающие пришлеца, сразу понимают, кто он такой и что надобно делать. Уртцы разговаривают с ним вежливо и обращаются учтиво; сколь бы гнусное преступление он ни совершил, они не питают к нему ненависти, как молния не питает ненависти к дереву, в которое ударяет. Они всего лишь исполнители божьей воли. И к обману никогда не прибегают. Они должны показать человеку Избоины и спросить, знает ли он, как называется это место. Только когда он ответит «нет», уртцы убеждают его приблизиться к Избоинам. Но даже тогда он должен… — Тугинда вдруг осеклась и пристально взглянула на Кельдерека. — Ты спускался в Избоину?

— Нет, сайет. Я же сказал…

— Я помню, что ты сказал. Еще раз спрашиваю тебя: ты точно туда не спускался?

Кельдерек уставился на нее, недоуменно хмурясь, потом кивнул:

— Да, сайет.

— Так вот, даже тогда он должен сойти в Избоину добровольно. А стоит человеку ступить туда хоть ногой, ему уже ничто не поможет. Священный долг обязывает уртцев убить его и сбросить тело в недра Избоины. Иные из погибших там были особами знатными и влиятельными, но все до единого были повинны в каком-нибудь злодеянии, гнусность и жестокость которого ужасает всех, кто о нем узнаёт. Ты наверняка слышал о Гипсасе, ведь он родом с Ортельги.

Кельдерек закрыл глаза и постучал кулаком по колену:

— Да, но лучше бы не слышал.

— Тебе известно, что он погиб в Избоине? Гипсас намеревался скрыться в Бекле или в Палтеше, но пришел в Урту.

— Я не знал. По слухам, он сгинул без вести.

— Очень немногие знают то, что я тебе рассказала, — в основном жрицы и правители. Был такой король Манваризон Терекенальтский, дед короля Карната Длинного. Он сжег заживо жену своего покойного брата вместе с маленьким сыном, своим племянником, законным королем, чью жизнь и престол он поклялся защищать. Пять лет спустя, находясь на Бекланской равнине со своей армией, Манваризон с несколькими сопровождающими прибыл в Урту с целью, как он считал, разведать тамошние земли на предмет дальнейшего захвата. Внезапно он с дикими воплями ринулся к Избоине и скрылся в ней, спасаясь бегством от безобидного малолетнего подпаска, гнавшего овец, — а возможно, от какого-то другого маленького мальчика, незримого для остальных. Все видели, как он выхватил меч на бегу, но тотчас бросил на землю. Несомненно, оружие и по сей день лежит там, поскольку вещи, принадлежавшие жертвам, уртцы никогда не забирают, не закапывают и не уничтожают.

— Вы говорите, что всякий, кто сходит в Избоины, обречен на смерть?

— Да, стоит только ступить туда ногой — смерть неминуема. Иногда, правда, дается отсрочка, но таких случаев — по пальцам счесть. Раз в сто лет, если не реже, жертва возвращается из Избоины живой — такого человека уртцы не трогают, так как это означает, что бог очистил его от греха и замышляет использовать его смерть для какой-нибудь собственной священной и таинственной цели. В давние времена одна девушка бежала со своим возлюбленным через Бекланскую равнину. Два ее брата — люди жестокие и бессердечные — гнались за ними с намерением убить обоих, и она видела, что возлюбленный охвачен страхом. Исполненная решимости спасти своего милого, девушка незаметно ускользнула среди ночи, разыскала спящих братьев и ради него ослепила обоих во сне, не посмев убить. Спустя время — не знаю, какое именно, — она одна пришла в Урту, где была пронзена мечом и сброшена в Избоину. Однако ночью она выбралась оттуда живая, хотя и смертельно раненная. Уртцы отпустили ее, и вскоре она умерла родами, произведя на свет младенца мужеского пола. Мальчик этот впоследствии стал героем У-Депариотом, освободителем Йельды и первым саркидским баном.

— Значит, Эллерот знает все, что вы рассказали мне?

— И даже больше — ведь уртские жрецы с того дня и поныне свято почитают дом Саркидов. Конечно же, они сообщили Эллероту о том, что приключилось в Урте с владыкой Шардиком и тобой.

— Но как так вышло, что в Бекле мне никто ни разу и словом не упомянул про Уртские избоины? Ведь я держал уйму платных осведомителей, доносивших мне практически обо всем.

— Из них мало кто знал про Избоины. А кто знал, никогда бы не рассказал тебе.

— Но вы же рассказали!

Тугинда вновь расплакалась.

— Теперь я верю, что Эллерот говорил правду. Теперь понятно, почему его люди не тронули владыку Шардика и почему он пощадил твою жизнь. Судя по всему, Эллероту не сказали, что сам ты в Избоину не спускался. Разумеется, он потребовал отпустить тебя с миром: ведь если владыка Шардик и ты, как он думал, вышли из Избоины живыми, ни того ни другого нельзя трогать под страхом совершить святотатство. Смерть Шардика предопределена богом, нет никаких сомнений… никаких сомнений! — Тугинда казалась совершенно обессиленной горем.

Кельдерек взял ее за руку:

— Но, сайет, владыка Шардик не сделал ничего дурного.

Она подняла голову и несколько мгновений неподвижно смотрела вдаль, поверх угрюмых лесов.

— Шардик не сделал ничего дурного. — Тугинда повернулась и в упор взглянула на Кельдерека. — Шардик — нет, Шардик не сделал ничего дурного!

42. Дорога в Зерай

Кельдерек не знал, куда ведет тропа, не понимал даже, ведет ли она по-прежнему на восток, ибо теперь они с тугиндой шли сумрачным лесом, под плотным пологом ветвей. Несколько раз у него возникало искушение вообще свернуть с еле заметной тропки, спуститься по склону, найти ручей и просто следовать вдоль него — старый охотничий прием, позволяющий рано или поздно выйти к какому-нибудь жилищу или деревне, хотя порой с превеликими трудностями. Однако тугинде, видел он, такое испытание не по силам. С момента, как они продолжили путь, женщина почти не говорила и шагала — во всяком случае, так казалось — с подавленным видом человека, идущего туда, куда идти совсем не хочется. Никогда еще Кельдерек не видел ее такой подавленной. Даже памятной ночью на Гельтском тракте, вспомнил он, тугинда со связанными за спиной руками ступала твердо и размеренно, словно нисколько не обескураженная своим позорным арестом. Тогда она всецело положилась на бога, подумал Кельдерек. Она знала, что бог может позволить себе подождать, а значит, и она может. Еще прежде, чем он заключил Шардика в клетку ценой жизни Ранзеи, тугинда знала наверное, что в свое время по зову свыше она вновь последует за Силой Божьей. И время это настало, когда Шардик вернул себе свободу, отнятую у него Кельдереком. Чего она не предвидела, так это Урту — страшное место, уготованное для кровожадного ортельгийского бога-зверя, во имя которого творились…

Не в силах долее выносить эти мучительные мысли, Кельдерек резко вскинул голову, ударил себя по лбу кулаком и яростно хлестнул палкой по кустам. Тугинда словно не заметила внезапной вспышки неистовства и продолжала медленно шагать вперед, уперев взор в землю.

— В Бекле мне часто казалось, — нарушил молчание Кельдерек, — что владыка Шардик вот-вот откроет мне какую-то великую тайну — тайну, постигнув которую люди наконец узнают, для чего живут на земле, как защитить свое будущее и оградить себя от всякой опасности. Тогда мы выйдем из тьмы невежества и станем истинными слугами божьими, ясно понимающими, для какой жизни он предназначил нас. Но я так и не получил откровения, как ни старался.

— Дверь была заперта, — бесстрастно обронила тугинда.

— Я-то ее и запер, — горестно вздохнул Кельдерек и вновь погрузился в молчание.

Ближе к вечеру они наконец вышли из леса и приблизились к убогому поселению из трех-четырех хижин, расположенному близ ручья. Двое мужиков, не понявших ни слова из сказанного Кельдереком и угрюмо разговаривавших между собой на незнакомом наречии, которое он слышал впервые, обыскали его с головы до ног, но не нашли чего взять. Они хотели обыскать и тугинду, но Кельдерек схватил одного из них за плечо и отшвырнул в сторону. Мужики, очевидно, рассудили, что ради призрачного шанса на поживу лезть в драку не стоит, ибо отступили назад, разразившись бранью, и знаками велели убираться вон. Однако не успели они с тугиндой отойти на расстояние брошенного камня, как их бегом нагнала оборванная костлявая старуха, протянула ломтик черствого хлеба и, обнажив в улыбке черные зубы, показала рукой в сторону хижин. Тугинда ответно улыбнулась, без тени страха принимая приглашение, и Кельдерек, безучастный к своей судьбе, не стал возражать. Сердито ворча на двух мужиков, стоявших поодаль, старуха усадила гостей на лавку у хижины и принесла каждому по миске жидкой похлебки с какими-то безвкусными серыми кореньями, распадавшимися во рту на волокнистые клочья. Подошли еще две женщины и несколько рахитичных ребятишек со вздутыми животами — они молча глазели на пришлецов, слишком слабые, чтобы шуметь и возиться, как положено детям. После еды тугинда серьезно поблагодарила женщин по-ортельгийски и поцеловала каждой грязную руку. Кельдерек, как и накануне вечером, сидел в глубоком раздумье, смутно сознавая, что дети учат тугинду какой-то игре в камешки. Пару раз она рассмеялась, и малыши тоже залились смехом, а вскоре один из хмурых мужиков приблизился к нему и протянул глиняную чашу со слабым кислым вином, из которой предварительно отхлебнул сам, показывая, что напиток не опасен. Кельдерек выпил за здоровье хозяина, потом стал смотреть, как восходит луна, а позже по приглашению проследовал в одну из хижин и улегся спать на земляном полу.

Проснувшись среди ночи, он вышел наружу и увидел другого мужчину, сидевшего с поджатыми ногами у низкого костра. Довольно долго Кельдерек сидел рядом, не произнося ни слова, но в конце концов показал рукой в сторону ручья и спросил: «Зерай?» Мужчина кивнул, вороша веткой угли, потом ткнул пальцем в него и повторил: «Зерай?», а когда Кельдерек в свою очередь кивнул — коротко хохотнул и с нарочито испуганным видом оглянулся, изображая человека, убегающего от преследователей. Кельдерек пожал плечами, и больше они не разговаривали, так и сидели у костра в молчании до самого рассвета.

Тропы рядом с ручьем не было, и они с тугиндой следовали вдоль русла, с трудом пробираясь через густые лесные заросли. Вытекая из леса, ручей сбегал каскадом по крутому скалистому склону. Кельдерек остановился на краю откоса и обвел взглядом равнину внизу. Примерно в лиге слева тянулась на восток горная гряда. Скользнув по ней глазами, он различил далеко на востоке тонкую серебряную полоску, тускло поблескивающую в солнечных лучах, и показал рукой:

— Должно быть, это Тельтеарна, сайет.

Тугинда кивнула, и чуть погодя Кельдерек добавил:

— Вряд ли владыка Шардик сумеет до нее добраться. Если мы его не отыщем, когда доберемся до реки, то никогда уже не узнаем, что с ним сталось.

— Мы найдем владыку Шардика — либо ты, либо я, — ответила тугинда. — Мне был сон.

Несколько мгновений она напряженно всматривалась в юго-восточный горизонт, а потом первая двинулась вниз по склону, петляя между валунами.

— И что же вы видели, сайет? — спросил Кельдерек, когда они остановились передохнуть.

— Да ничего. Думала, может, хоть дым Зерая разгляжу вдали, но, разумеется, с такого расстояния ничего не увидишь.

Действительно она не поняла вопроса или просто притворилась, сказать было трудно, и Кельдерек решил больше про Шардика не спрашивать.

У подножия склона простиралась широкая топь, и они измазались в грязи по колено, пока пробирались вдоль ручья между мочажин и тростниковых зарослей. Кельдерек принялся воображать, будто он, как герой какой-нибудь старой сказки, заколдован и постепенно, день за днем, превращается из человека в животное. Начались изменения сразу после переправы через Врако и незаметно происходили и сейчас, когда он брел, словно дикий зверь, через суровый край, где оказался не по своему желанию и где у людей нет имен, а у селений — названий. Он мало-помалу терял дар речи и уже мог часами не только молчать, но и вообще ни о чем не думать: человеческое сознание в нем сузилось до крохотной точки, как кошачий зрачок на ярком солнечном свету, а жизнь его, продолжавшаяся по чужой воле, стала просто бессмысленным существованием в ожидании смерти. Человеческого стыда и раскаяния он теперь почти не испытывал, зато остро чувствовал все больные места на теле под задубевшей от пота одеждой.

Через несколько часов топь кончилась, и они наконец вышли к проселочной тропе, а потом и к деревне — единственной, попавшейся Кельдереку на пути к востоку от Врако и самой нищей и захудалой из всех когда-либо виденных. Они отдыхали на подходе к ней, когда мимо прошагал мужчина с вязанкой хвороста. Оставив тугинду сидеть на обочине, Кельдерек поспешил за ним и, догнав, спросил дорогу в Зерай. Мужчина указал на юго-восток и ответил на бекланском:

— Полдня пути, до темноты не успеете. — Потом бросил взгляд на тугинду и проговорил приглушенным голосом: — Бедная женщина… ну куда ей такой в Зерай тащиться! — Должно быть, Кельдерек посуровел лицом, ибо мужчина торопливо добавил: — Не мое дело, конечно… просто она выглядит неважно, вот и все. Легкая лихорадка, видать…

И тотчас зашагал дальше со своей ношей, словно испугавшись, уж не сболтнул ли чего лишнего: ведь в здешних краях у многих прошлое сидело острой занозой в сердце и необдуманное слово было подобно неверному шагу в кромешной тьме.

Едва они приблизились к крайним хижинам — тугинда тяжело опиралась на руку Кельдерека, — путь им преградил устрашающего вида мужик: грязный, хмурый, с синими татуировками на щеках и костяной булавкой длиной с палец в ухе. Он не походил ни на одного из людей, виденных Кельдереком среди разноплеменных толп на рынках Беклы. Однако заговорил он на невнятном, ломаном бекланском, обходясь весьма ограниченным словарным запасом.

— Идти откуда?

Кельдерек махнул рукой на северо-запад, где уже клонилось к закату солнце.

— Деревья наверху? Пройти через все деревья?

— Да, мы пришли из-за Врако, направляемся в Зерай. Давай избавлю тебя от беспокойства, — сказал Кельдерек. — Взять у нас нечего, а эта женщина, как сам видишь, уже немолода. Она изнурена.

— Больная. В деревьях наверху много болезни. Не садиться здесь. Уходить.

— Она не больна, просто очень устала. Прошу тебя…

— Не садиться! — яростно рявкнул мужик. — Уходить!

Тугинда собиралась заговорить с ним, но он вдруг повернул голову и издал резкий призывный крик. Из-за хижин начали появляться другие мужчины.

— Баба больная! — проорал татуированный мужик на бекланском, а потом разразился тирадой на незнакомом языке.

Селяне согласно закивали, восклицая: «Да! Да!» Через несколько мгновений тугинда, отпустив руку Кельдерека, повернулась и медленно двинулась назад по дороге. Кельдерек зашагал следом. Когда он с ней поравнялся, в плечо ей ударил камень, и она пошатнулась, тяжело наваливаясь на спутника. Второй камень упал в пыль у них под ногами, а третий попал Кельдереку в пятку. Позади раздались громкие крики. Не оборачиваясь, Кельдерек низко нагнул голову, одной рукой обхватил женщину за плечи и полупотащил-полупонес ее обратно по тропе.

Удалившись на безопасное расстояние от деревни, он усадил тугинду на траву у обочины и сам сел рядом. Она вся дрожала и дышала прерывисто, но немного погодя открыла глаза, привстала с земли и, посмотрев назад, прошептала:

— Чтоб вас разорвало, чертовы ублюдки! — Потом, встретив ошарашенный взгляд Кельдерека, она рассмеялась. — Разве ты не знал, Кельдерек, что в известных обстоятельствах все бранятся распоследними словами? Ну и когда-то у меня были братья. — Тугинда прикрыла глаза ладонью и пошатнулась. — Впрочем, мужлан прав: мне действительно нездоровится.

— Вы с утра ничего не ели, сайет…

— Ладно, ничего страшного. Надо отыскать место для ночлега, и завтра мы доберемся до Зерая. А там, думаю, мы найдем помощь.

Побродив вокруг, Кельдерек наткнулся на груду нарезанных кусков дерна и из них соорудил укрытие, где они и улеглись, прижавшись друг к другу, чтоб согреться. Тугинда спала беспокойным горячечным сном, бессвязно бормоча что-то про Ранзею, Шельдру и палые листья, которые нужно смести со Ступеней. Кельдерек лежал без сна, мучимый голодом и болью в зашибленной камнем ноге. «Скоро я окончательно превращусь в зверя, — думал он, — и тогда буду легче переносить телесные страдания». Он долго следил за медленным движением звезд по небу и в конце концов тоже заснул.

Вскоре после рассвета, опасаясь деревенских жителей, Кельдерек разбудил тугинду и повел прочь сквозь низкий туман — такой же белый и холодный, как туман, сквозь который недавно вели на казнь Эллерота. Тугинда, совсем ослабшая, почти висела у него на руке, тяжело задыхалась и останавливалась передохнуть через каждые несколько десятков шагов, пройденных неверной поступью слепой нищенки, — у Кельдерека сердце разрывалось от жалости при взгляде на нее и душа холодела от страха, словно при виде небесного знамения, предвещающего беду. Тугинде, как и любой другой женщине из плоти и крови, были не по силам тяготы путешествия по столь диким и опасным краям. Как любая другая женщина, она могла заболеть и даже умереть. При этой мысли Кельдерек внезапно осознал, что всегда, даже в Бекле, он безотчетно ощущал сострадательное присутствие тугинды, надежно ограждающее его от сокрушительной истины божьей. Он, самозванец, украл у нее все — самого Шардика, ритуальное служение, власть и народное почитание. Все, кроме незримого груза ответственности, лежащего на законном посреднике Шардика, и глубокой внутренней убежденности, что такая ноша не по плечу никому, кроме нее. Именно тугинда последние пять с лишним лет несла духовное бремя, которое он своим жестоким обращением с Шардиком сделал для нее вдвое тяжелее. Если сейчас она умрет и никого не останется между ним и божьей истиной, он за недостатком мудрости и смирения все равно не сможет занять ее место. Он разоблачен во всех своих притязаниях, и теперь фальшивому королю-жрецу остается не искать смерти от Шардика, коей он недостоин, а, подобно таракану, убегающему от света, забиться в какую-нибудь темную щель в этом богом проклятом краю и там ждать смерти от болезни или насилия. Судьба же Шардика останется неизвестной: вдали от человеческих глаз он бесследно сгинет, как громадный валун, что с грохотом скатывается по склону горы, круша все на своем пути, и успокаивается наконец в непроходимом дремучем лесу далеко внизу.

Из всех событий того дня в памяти Кельдерека запечатлелось лишь одно. В полулиге за деревней они увидели селян, работающих в поле. Чуть поодаль от остальных отдыхали две молодые женщины. Одна держала у груди ребенка, и обе, смеясь и болтая, ели какую-то снедь из ивовой корзинки. Еще через тысячу шагов Кельдерек уговорил тугинду прилечь отдохнуть, пообещал скоро вернуться и быстро направился обратно к полю. Незаметно подкравшись поближе к двум женщинам, он неожиданно выскочил из-за кустов, схватил корзинку и во весь дух помчался прочь. Они завизжали, заголосили, но мужики, как и рассчитывал Кельдерек, не пылали желанием пуститься в погоню. Он скрылся из виду, жадно уплел половину добычи, выбросил корзинку и возвратился к тугинде чуть ли не прежде, чем селяне здраво рассудили, что из-за нескольких пригоршней сухарей да вяленых фруктов не стоит терять добрый час работы. Когда он поковылял дальше, припадая на ушибленную ногу и уговаривая тугинду съесть хоть немного хлеба с изюмом, ему подумалось, что нужда и голод хорошие учителя. Даже Рувит не управился бы с делом лучше, разве что прирезал бы этих двух дурех, чтоб не орали.

Когда начали спускаться сумерки, Кельдерек сообразил, что до Зерая уже, должно быть, рукой подать. За весь день они повстречали на своем пути лишь нескольких человек, и ни один не заговорил с ними и не подступил с дурными намерениями — отчасти, несомненно, потому, что выглядели они нищими бродягами, у которых и отнять-то нечего, а отчасти потому, что у тугинды был совсем больной вид. Леса остались позади, и с самого утра Кельдерек просто шел на юго-восток по солнцу, через широкую голую равнину с разбросанными там и сям скудными пастбищами и клочками возделанной земли. Наконец они подошли к зарослям тростника и осоки, окаймляющим речку, в которой Кельдерек предположил приток Тельтеарны. Они вернулись чуть назад, обогнули исток и продолжили путь вдоль южного берега. Речка становилась все шире, и вскоре Кельдерек разглядел впереди саму Тельтеарну — здесь река была даже уже, чем у Ортельги, и текла бурно; за полосой воды темнел скалистый восточный берег. Несмотря на все свое безысходное отчаяние, Кельдерек невольно почувствовал слабый укол радости, и на душе чуть посветлело — словно бледная луна проглянула сквозь плотные облака во мраке непроглядной ночи. Ведь эта самая вода совсем еще недавно протекала мимо тростниковых зарослей Ортельги и струисто перекатывалась через разрушенную насыпную дорогу.

— Смотрите, сайет! — воскликнул он, указывая рукой вперед, но тугинда лишь устало помотала головой, не в силах даже поднять глаза.

Если она умрет в Зерае, подумал Кельдерек, моим последним долгом перед ней будет отправить кого-нибудь с печальным известием на Квизо. Что бы там тугинда ни говорила, едва ли они найдут помощь в глухом бедном местечке, населенном главным образом (насколько ему известно) беглыми преступниками из полудюжины разных провинций. Он уже видел окраину Зерая, очень похожую на окраину Ортельги: убогие хижины, дым очагов, кружащие над крышами птицы и блеск Тельтеарны в лучах закатного солнца.

— Где мы, Кельдерек? — прошептала тугинда.

Она уже еле передвигала ноги, землисто-бледная и вся в испарине. Он помог ей напиться из чистой лужицы, потом усадил на маленький травянистый холмик.

— Похоже, это Зерай, сайет.

— Но здесь… что за место такое?

Кельдерек огляделся по сторонам. Они находились в каком-то заброшенном, одичавшем саду, где росли весенние цветы и вовсю цвели деревья. Над водой простирались ветви меликонов, именуемых в простонародье «лживыми красотками», усеянные цветами, которые впоследствии превратятся в золотые ягоды, что опадут сами собой в недвижном летнем воздухе. Повсюду вокруг были бугорки и холмики вроде того, на каком они сидели; и теперь он заметил, что многие из них отмечены камнями или вкопанными в землю деревянными столбиками, где новыми, а где старыми и обветшалыми. Поодаль темнели четыре или пять свежих земляных бугорков, усыпанных цветами и черными бусинами.

— Это кладбище, сайет. Видимо, зерайское.

Тугинда кивнула:

— Иногда на кладбищах ставят сторожа, чтоб отгонял зверей по ночам. Он мог бы… — Она зашлась кашлем, а потом сдавленным голосом договорила: — Он мог бы рассказать нам что-нибудь о Зерае.

— Посидите здесь, сайет. Я пойду поищу.

Кельдерек зашагал прочь между могилами и в самом скором времени увидел женщину, которая стояла в молитвенной позе спиной к нему у высокого погребального холма, резко вырисовываясь на фоне бледного неба. Могила, обшитая крашеными резными досками, походила на большой нарядный сундук и по сравнению с заросшими травой холмиками вокруг выглядела поистине роскошно. В изголовье ее было воткнуто знамя, но полотнище вяло свисало, не колеблемое ни малейшим дуновением ветра, и какая на нем эмблема, Кельдерек разглядеть не мог. Женщина, во всем черном и простоволосая, как положено в трауре, казалась молодой. Не к мужниной ли могиле пришла она в одиночестве и какой смертью умер тот, естественной или насильственной? Тонкая и изящная, простершая вперед руки ладонями вверх, она стояла совершенно неподвижно, словно для нее самая красота и торжественность позы были молитвой в той же мере, что и любые слова или мысли, какие мог породить ум.

«Для нее, — подумал Кельдерек, — выражать свои чувства — даже горе — языком тела так же естественно, как словами. Если в Зерае живет хотя бы одна столь грациозная женщина, возможно, не такой уж это и пропащий городишко».

Он уже собирался подойти к ней, но потом вдруг представил нынешний свой внешний облик и после минутного колебания повернулся и зашагал прочь. Со дня ухода из Беклы Кельдерек ни разу не видел своего отражения, но он вспомнил Рувита, похожего на неуклюжее красноглазое животное, и оборванных вонючих мужиков, которые сначала обыскали его, а потом проявили дружеское сочувствие. Почему эта женщина здесь одна? Возможно, для местных молодых женщин разгуливать в одиночестве обычное дело, хотя с учетом всего, что он знал о Зерае, верилось в такое с трудом. Может, она куртизанка, скорбящая о любимом клиенте? Как бы там ни было, своим видом он наверняка испугает ее, а то и вовсе обратит в бегство. Но вот тугинды она точно не испугается, а возможно даже, проникнется к ней жалостью.

Кельдерек вернулся к ручью.

— Сайет, там неподалеку женщина молится — молодая женщина. Если я подойду к ней один, только страху на нее нагоню. Давайте я отведу вас к ней? Вы обопритесь на меня, и мы пойдем медленно.

Тугинда кивнула, облизывая пересохшие губы, и протянула к нему обе руки. Кельдерек помог ей встать и повел между могил, приноравливаясь к ее неверному шагу. Молодая женщина по-прежнему неподвижно стояла с воздетыми руками, словно призывая покой и благословение на своего усопшего друга или любовника, лежащего в земле у ее ног. В такой позе, знал Кельдерек, долго стоять трудно, но она, казалось, не замечала ни усталости, ни докучливой мошкары, ни пустынности места, всецело погруженная в глубокую безмолвную печаль.

«Ей не нужно ни проливать слезы, ни произносить слова, — подумал Кельдерек. — Вероятно, боль утраты и горькое сожаление стали единственным содержанием ее жизни, как случилось и со мной, и она уже не может сделать ничего, кроме как приходить сюда и молиться. Несомненно, в Зерае много таких женщин».

Когда они приблизились к могиле, тугинда снова закашлялась, и женщина, вздрогнув, резко повернулась. Молодое лицо, все еще красивое, но исхудалое от жизненных невзгод, портили складки неизбывной печали. Увидев, как глаза у нее расширяются от удивления и страха, Кельдерек настойчиво прошептал:

— Говорите, сайет, не то она убежит.

Женщина уставилась на тугинду, как на призрака, прижав к приоткрытым губам костяшки сцепленных пальцев, и вдруг тихо вскрикнула сквозь частое дыхание. Однако она не бросилась прочь, даже с места не сдвинулась, только все смотрела и смотрела с недоверчивым изумлением. Кельдерек тоже стоял неподвижно, боясь пошелохнуться и пытаясь сообразить, кого же она в своем оцепенении напоминает ему. Потом из глаз женщины хлынули слезы, и она упала перед тугиндой на колени, продолжая неотрывно смотреть на нее, точно убежавший далеко от дома ребенок, найденный наконец матерью, который еще не знает, приласкают его сейчас или выбранят. А еще мгновение спустя она разрыдалась в голос и бросилась ниц в траву, целуя ноги тугинды.

— Сайет! — вскричала она сквозь слезы. — Ах, простите меня! Только простите меня, сайет, и я умру со спокойной душой!

Женщина подняла к ним полное муки лицо, искаженное плачем. Теперь Кельдерек узнал ее и вспомнил, где видел раньше такое же выражение страха: перед ними, обнимая ноги тугинды, лежала не кто иная, как Мелатиса.

Порыв ветра, прилетевший с реки, прошелестел в ветвях деревьев и встрепенул знамя — оно взвилось в воздух и развернулось, словно поддетое и расправленное рукой случайного прохожего, а потом вновь поникло. Эмблема в виде золотой змеи, волнисто колышущейся, будто живая, ясно показалась на миг и опять исчезла среди складок опавшего темного полотнища.

43. Рассказ жрицы

— Когда он появился вместе с Анкреем, — сказала Мелатиса, — я находилась здесь уже достаточно долго, чтобы смириться с мыслью: моя смерть от той или иной причины всего лишь вопрос времени. Еще в ходе путешествия вниз по реке, до прибытия в Зерай, я узнала, чего следует ожидать от мужчин, когда просишь еды или ночлега. Но само путешествие далось мне легко… ах, знать бы тогда, чем все кончится… Я была полна сил и уверена в себе. У меня был нож, и я умела им пользоваться, а река несла меня все дальше и дальше. — Она умолкла и бросила быстрый взгляд на Кельдерека, который впервые со дня своего ухода из Кебина наелся досыта и теперь сидел у очага, поставив сбитые до крови ноги в лоханку с теплым травяным отваром. — Она позвала меня?

— Нет, сайет, — пророкотал Анкрей, громадный в тусклом свете лампы. Он вошел в комнату, пока Мелатиса говорила. — Тугинда спит. Ежели вам ничего больше не нужно, я немного посижу подле нее.

— Да, посиди часок. Потом я лягу спать с ней в комнате, а владыку Кельдерека оставлю на твое попечение. И помни, Анкрей, что бы там ни стряслось с верховным бароном на Ортельге, владыка Кельдерек все-таки пришел в Зерай. Такое путешествие уравнивает все счеты.

— Вы же знаете местную поговорку, сайет. У памяти острое жало, и мудрый не имеет с ней дела.

— Да, знаю. Ну ступай.

Мужчина вышел, пригнувшись под притолокой, и Мелатиса, прежде чем продолжить, подлила Кельдереку в деревянную чашу терпкого вина из бурдюка, висевшего на стене.

— Но из Зерая пути никуда нет. Здесь заканчиваются все путешествия. Многие прибывают сюда с намерением переправиться через Тельтеарну, однако, насколько мне известно, еще никому не удавалось достичь противоположного берега. Стремнина тут сильная, а милей ниже по реке находится ущелье Бирель, где все до единого суда разбиваются на бурных порогах, среди нагромождений скал и валунов.

— Что, и посуху никто не уходит?

— В провинции Кебин всех людей, переправившихся через Врако с востока, либо убивают, либо отправляют обратно.

— В это я могу поверить.

— К северу от Зерая, в десяти-пятнадцати лигах вверх по течению, горы подступают к самому берегу реки. Там есть проход — Линшо называется — шириной не более тысячи шагов. Местные жители пропускают через него только за плату, и многие из желающих перебраться с севера на юг страны отдают там все свои деньги. Но ни один из тех, кто хотел бы отправиться отсюда на север, заплатить не в состоянии.

— Так-таки ни один?

— Я вижу, Кельдерек, вы ничего не знаете о Зерае. Зерай подобен голой скале, за которую цепляются отчаявшиеся люди, пока их не смоет волной смерти. У них нет ни домов, ни прошлого, ни будущего, ни надежды, ни чести, ни денег. У нас вдоволь только позора и ничего больше. Однажды я продала свое тело за три яйца и чашу вина. Поначалу мне предлагали пару яиц, но я с трудом выторговала еще одно. Я знала человека, который убил за серебряную монету, оказавшуюся для него совершенно бесполезной, поскольку ее не съешь, на себя не наденешь и не используешь в качестве оружия. В Зерае нет рынка, нет священника, нет пекаря, нет сапожника. Мужчины ловят ворон живьем и разводят для еды. Когда я прибыла в Зерай, здесь не велось никакой торговли, да она и сейчас-то не процветает, прямо скажем. На истошные крики в ночи никто не обращает внимания, и все свое имущество человек носит с собой, ни на миг с ним не расставаясь.

— Но этот дом? У вас есть еда и вино. И тугинда, слава богу, спит в удобной постели.

— Все двери и окна заложены крепкими засовами — вы заметили? Но да, вы правы. Здесь мы живем в сравнительном удобстве, хотя сколько продлится такая жизнь — никому не ведомо, как вы сами поймете, выслушав мой рассказ.

Мелатиса подлила горячей воды Кельдереку в лоханку, отпила глоточек вина из своей чаши и с минуту молчала. Подавшись вперед, она протянула к очагу свои прекрасные руки и медленно поворачивала ладони, словно омывая в тепле и свете. Потом наконец продолжила:

— Говорят, женщинам очень нравится возбуждать в мужчинах желание, и возможно, в других краях это кому-то и впрямь нравится. Я же визжала от ужаса, когда двое мужчин, одинаково мне ненавистных, дрались на ножах за право первым меня изнасиловать. Меня среди ночи вытаскивал из горящей хижины человек, зарезавший во сне моего сопостельника. За неполных три месяца я принадлежала пятерым мужчинам, из которых двое были убиты, а третий покинул Зерай после попытки ударить меня ножом. Как и все немногие, покинувшие город, он ушел не потому, что хотел перебраться в иные места, а потому лишь, что побоялся здесь оставаться… Я не хвастаюсь, Кельдерек, поверьте мне. Хвастаться тут нечем. Моя жизнь превратилась в сплошной кошмар. И укрыться было негде, сбежать некуда. Всего в Зерае насчитывалось не более сорока женщин — уродливые старухи, грязные шлюхи, запуганные девицы, живущие в вечном страхе, поскольку слишком много знают о каком-нибудь гнусном преступлении. И вдруг появляюсь я, жрица-девственница с Квизо, которой еще и двадцати одного не стукнуло. — Она ненадолго умолкла, потом продолжила: — В былые дни на Квизо для ловли брамбы мы использовали живую приманку. Да простит меня бог, теперь мне и в голову не придет такое. Однажды я решила сжечь лицо огнем, но у меня не хватило смелости, как в свое время не хватило смелости служить владыке Шардику… Как-то ночью я была с одним тонильданцем по имени Глаброн, которого все боялись даже в Зерае. Здесь вокруг каждого человека, сумевшего внушить страх к себе, сразу собирается шайка, чтобы убивать и грабить, худо-бедно питаться и оставаться в живых чуть дольше. Они отпугивают остальных от рыбных мест, подстерегают в засаде новоприбывших и все такое прочее. Изредка совершают набеги на окрестные деревушки, хотя обычно добыча столь мала, что шкурка вычинки не стоит. Там ведь и поживиться особо нечем. Люди дерутся и грабят, только чтобы не умереть с голоду. Человек, не умеющий ни драться, ни грабить, ни воровать, не протянет здесь и трех месяцев. Три года жизни в Зерае — изрядный срок даже для самых отчаянных головорезов… В этом конце города, у самой реки, есть таверна. «Зеленая роща» называется — кажется, в честь какого-то заведения в Икете… или в Бекле?

— В Бекле.

— Так или иначе, я никогда не слышала, чтобы в тавернах Икета или Беклы подавали пойло, от которого нападает слепота, или варево из крыс да ящериц. Глаброн взимал с хозяина скудную мзду за то, что не устраивает там погрома и защищает заведение от других таких же бесчинников. Он жаждал славы — пускай хотя бы в Зерае — и находил удовольствие в том, что ему завидуют: что голодные смотрят, как он набивает брюхо, и униженные слышат, как он оскорбляет тех, кого они боятся. И да, что все мужчины вокруг мучаются похотью при виде женщины, которую он держит при себе. «Ты слишком часто водишь меня туда, — говорила я. — Бога ради, разве тебе недостаточно того, что я твоя собственность и что труп Кериола плывет вниз по Тельтеарне? Ну что за радость дразнить костью голодных псов?» Глаброн никогда ни с кем не вступал в споры, уж тем более со мной. Я состояла при нем не для того, чтобы разговаривать, а сам он умел разговаривать не лучше, чем какая-нибудь свинья.

В тот вечер они праздновали успех. Парой дней ранее на берег вынесло утопленника с кой-какими деньжатами, а двое из Глаброновой шайки вернулись из вылазки с овечьей тушей. Бо́льшую ее часть они съели, а остальное обменяли на выпивку. Глаброн напился так, что я испугалась не на шутку. В Зерае человек подвергается наибольшей опасности, когда пьян. Я знала всех врагов Глаброна и ожидала, что вот-вот в таверну заявится один из них или сразу несколько. Там стоял полумрак — лампы у нас редкая роскошь, — но внезапно я заметила двух незнакомцев, вошедших в дверь. Лицо одного почти полностью закрывал поднятый ворот мехового плаща, а другой — здоровенный детина — смотрел на меня и что-то шептал своему спутнику. Их было двое против шестерых или семерых разбойников Глаброна, но я сразу поняла, что сейчас может произойти, и отчаянно хотела убраться из таверны.

Глаброн пел похабную песенку — вернее, думал, что поет, — и я прервала его, подергав за рукав. Он обернулся, уставился на меня мутным взором, а потом наотмашь хлестнул рукой по щеке. Он уже собирался снова загорланить, когда вдруг закутанный в плащ незнакомец решительно подошел к столу. Лицо его по-прежнему было закрыто воротом, лишь один глаз виднелся. Он с размаху пнул стол, чуть не сдвинув с места, и все сидевшие там воззрились на него.

«Мне не нравится твоя песня, — сказал незнакомец Глаброну на бекланском. — Мне не нравится, как ты обращаешься с этой девушкой, и сам ты мне не нравишься».

Едва он заговорил, я поняла, кто перед нами, и подумала: «О нет, только не это!» Я хотела предостеречь его, но от страха не могла вымолвить ни слова. Несколько долгих мгновений Глаброн молчал — не потому, что оторопел от такой наглости, а потому, что имел обыкновение убивать неспешно и хладнокровно. Он любил производить впечатление на окружающих — отчасти поэтому и внушал всем столь сильный страх, — и выдерживал такие вот картинные паузы, дабы показать всем, что убивает не в приступе ярости, а преднамеренно и сознательно.

«Да неужто? — наконец проговорил он, когда убедился, что завладел вниманием всех присутствующих. — И с кем же я имею честь беседовать, интересно знать?»

«Я дьявол, — раздалось в ответ. — Пришел по твою душу, и как раз вовремя». С этими словами пришлец опустил руку, которой придерживал ворот. Никто там никогда раньше его не видел, разумеется, и открывшееся взорам лицо казалось нечеловеческим в полумраке. Все они были люди суеверные — невежественные, с нечистой совестью, безбожные и исполненные страха перед неизвестным. Они с проклятьями шарахнулись от него, наталкиваясь друг на друга и падая. В следующую секунду барон, уже извлекший меч из ножен под плащом, всадил клинок в горло Глаброну, схватил меня за руку, одним ударом прикончил другого мужика, оказавшегося у него на пути, и выбежал в темноту вместе со мной и Анкреем прежде, чем кто-нибудь в таверне успел вытащить нож.

Остальное рассказывать не стану — сегодня, по крайней мере. Будет еще время поговорить. Но вы сами понимаете, что никого похожего на Бель-ка-Тразета здесь еще не видели. В течение трех месяцев он, Анкрей и я ни разу не ложились спать одновременно. Через полгода он стал правителем Зерая, за чьей спиной стояли преданные сторонники, готовые выполнять любые его приказы.

Мы с ним жили в этом самом доме, и люди полушутя-полусерьезно называли меня его королевой. Никто не смел выказывать по отношению ко мне никаких чувств, помимо глубокого уважения. Думаю, они не поверили бы правде — что Бель-ка-Тразет ни разу ко мне не притронулся. «Вряд ли у тебя сложилось очень уж хорошее мнение о мужчинах, — однажды сказал он. — А мне не хотелось бы потерять последние остатки самоуважения. По крайней мере, пока я жив, я могу по-прежнему почитать жрицу Квизо, и так будет лучше для нас обоих». Тайну эту знает один лишь Анкрей. Остальные зерайцы, по всей вероятности, считают, что судьба не послала нам детей или что из-за своих ранений он… ну вы понимаете. Однако, хотя я никогда не любила Бель-ка-Тразета и была благодарна ему за воздержанность, я все же относилась к нему с почтением и восхищением и без раздумий согласилась бы стать его женой, изъяви он такое желание. Почти все время барон был мрачен и задумчив. Развлечений в Зерае мало, но он избегал любых — словно наказывал себя за потерю Ортельги. У него был острый, колкий язык и никаких иллюзий.

— Я помню.

— «Не зовите меня пить с вами, — как-то сказал он своим людям. — За мной ведь и медведь погнаться может». Все понимали, что он имеет в виду: сам Бель-ка-Тразет никогда не рассказывал об этих событиях, но до Зерая дошли слухи о битве в Предгорье и захвате Беклы ортельгийцами. Когда что-то шло не так, он обычно говорил в сердцах: «Медведя на вас не хватает». Но люди, хоть и боялись Бель-ка-Тразета, полностью ему доверяли, уважали его и шли за ним без малейшего колебания. Как я уже сказала, он не имел себе равных здесь, был слишком хорош для Зерая. Любой другой барон, вынужденный бежать из своих владений, переправился бы в Дильгай или подался бы в Икет, а то и в Терекенальт. Но он… он боялся жалости, как кот боится воды. Гордость и душевная горечь погнали его в Зерай, как страх преследования гонит беглого убийцу. На самом деле он находил удовольствие в противостоянии невзгодам и опасностям, подстерегающим здесь на каждом шагу.

«Тут ведь много чего можно сделать, — сказал он мне как-то, когда мы рыбачили у берега. — На равнине вокруг Зерая есть сносная земля, а в лесах полно строевых деревьев. Богатой провинция никогда не станет, но могла бы стать вполне благополучной, не будь селяне запуганы до смерти и имейся у нас дороги до Кебина и Линшо. Закон, порядок и какая-нибудь торговля — вот и все, что нужно. Если не ошибаюсь, именно здесь Тельтеарна протекает ближе всего к Бекле. Пока мы живы, надо натянуть через реку два хороших, крепких каната и пустить паром. Недаром же я ортельгиец: я знаю, что можно сделать с помощью канатов, да и как их изготавливать, тоже знаю. Это гораздо легче, чем придумать и создать „мертвый пояс“, уж поверь. Представь, если здесь откроется торговый путь на восток — да Бекла любые деньги заплатит, чтобы им пользоваться».

«Они просто придут и захватят провинцию», — сказала я.

«Да, могут попытаться, — ответил Бель-ка-Тразет. — Но Зерай защищен от нападения куда надежнее, чем Ортельга. Преодолеть пятнадцать лиг от Врако до Зерая, причем почти десять из них по горам да дремучим лесам, очень и очень непросто, пока не проложена дорога — которую мы в любой момент можем уничтожить. Говорю тебе, девочка моя, мы еще посмеемся над медведем».

Но дело в том, что даже Бель-ка-Тразет при всем старании не мог принести благополучие Зераю, поскольку у него не было ни баронов, ни надежных и толковых помощников, а одному ведь не уследить за всем сразу. Все, что можно сделать, он делал. Сурово наказывал за убийства и грабежи, положил конец набегам на окрестные деревушки, уговорил или подкупил нескольких крестьян, чтобы доставляли в Зерай древесину и шерсть и по мере сил обучали местных жителей плотницкому и гончарному делу, — уже в скором времени мы начали вести меновую торговлю товарами собственного изготовления. Также мы торговали вяленой рыбой, тростником для настилки крыш и плетения циновок — всем, чем только могли. Но даже по сравнению с Ортельгой торговля в Зерае была скудная и чахлая — живут-то здесь одни преступники, непривычные ко всякому труду, и вдобавок ни одной дороги окрест. Бель-ка-Тразет хорошо понимал это и меньше года назад измыслил другой план.

Мы знали о событиях в Икете и Бекле, ведь к нам прибывали беглецы из обоих городов. Впечатленный рассказами про Сантиль-ке-Эркетлиса, Бель-ка-Тразет по долгом размышлении решил попробовать заключить с ним сделку. Трудность состояла в том, что нам было нечего предложить Сантилю. «Мы сейчас в положении человека, пытающегося продать хромого быка или кривобокий горшок», — сказал как-то барон. Ну кто станет тратить время и силы, чтобы прийти и занять Зерай? Даже генерал, не ведущий в настоящий момент никаких боевых действий, не сочтет целесообразным выдвигать войско из Кебина к Зераю. Мы с ним обсуждали этот вопрос снова и снова, и в конце концов Бель-ка-Тразет придумал сделку, которую полагал выгодной и для Сантиля, и для нас самих: если Сантиль когда-нибудь двинется на север — не важно, возьмет он Беклу к тому времени или нет, — Зерай сразу перейдет к нему. Мы окажем всю помощь, какая потребуется. В частности, поможем перекрывать проход Линшо на севере и отлавливать всех работорговцев, которые побегут через Врако на восток, спасаясь от Сантиля. Еще скажем, мол, с нашими умелыми канатчиками и плотниками, да при содействии его фортификационного корпуса, мы в два счета наведем паромную переправу через Тельтеарну. А потом, если все пойдет гладко, он сможет построить дорогу от Кебина до Зерая, и во всех этих предприятиях, коли он таковые затеет, мы станем оказывать ему всю посильную помощь. Ну и наконец, если он не побоится набирать в свою армию зерайцев, мы отправим к нему всех до единого боеспособных мужчин — при условии, что он дарует им помилование.

Пять-шесть человек, состоявших при бароне в советниках, согласились, что такая сделка — лучший наш шанс на выживание, если только йельдашейцы согласятся прийти в Зерай. Но как доставить наше послание Сантилю? Из наших глухих краев есть только два пути: либо к северу, через проход Линшо, либо к западу, через брод на Врако. Южнее Кебина, по всей границе с Тонильдой и вплоть до слияния с Тельтеарной, река непреодолима. Отчаянные люди еще как-то добираются до Зерая, но даже самым отчаянным отсюда не выбраться.

Скорее всего, добраться до Икет-Йельдашея не выйдет, подумали мы, но, по крайней мере, у нас есть человек, готовый сделать такую попытку. Некий Эльстрит, паренек лет семнадцати, который не бросил своего отца в трудную минуту, а вместе с ним сбежал из Терекенальта. Что там натворил отец, я не знаю, поскольку он умер еще до моего прибытия в Зерай, а Эльстрит с тех пор изворачивался как умел, пока не додумался связать свою судьбу с Бель-ка-Тразетом. Он был смышлен, силен и вынослив, а главное — не числился преступником, за чью голову назначено вознаграждение. Смышленый не смышленый, а переправиться через Врако у Кебина — дело трудное в любом случае. Барону пришла в голову мысль снабдить Эльстрита подложным документом бекланского работорговца. В Кебине он должен был сказать, что работает на Лаллока, известного торговца детьми, и пользуется покровительством ортельгийцев, правящих в Бекле; что по приказу Лаллока он вошел в Зерай через Линшо и пересек всю провинцию с севера на юг, чтобы выяснить, стоит ли ходить туда в набеги за рабами; а теперь, мол, возвращается к Лаллоку в Беклу. Впоследствии, когда он достигнет Йельды, подложную бумагу можно будет уничтожить. Сама история звучала не особо убедительно, но печать с изображением медведя на документе выглядела как настоящая (ее изготовил для нас известный фальшивомонетчик), и нам оставалось лишь уповать на везение. Эльстрит переправился через Врако около трех месяцев назад, сразу по окончании дождливого сезона, и дальнейшая его судьба нам неизвестна — мы не знаем даже, добрался ли он до Икета.

Месяцем позже барон заболел. В Зерае многие болеют — оно и понятно: грязь, крысы, вши, всякая зараза, постоянное душевное напряжение и страх, бремя вины и безысходное отчаяние. Тяжелая жизнь подорвала силы барона, и он угасал на глазах. Можете представить, как мы ухаживали за ним, Анкрей и я. Так ночью в дремучем лесу, полном хищных зверей, одинокие путники поддерживают костер и молятся о скорейшем наступлении рассвета. Но костер погас… погас. — Резким движением Мелатиса смахнула слезы, подступившие к глазам, на мгновение закрыла лицо ладонями, а потом с глубоким вздохом продолжила: — Однажды Бель-ка-Тразет заговорил о вас. «Тот малый, Кельдерек… — сказал он. — Я бы убил его, не призови нас тугинда к себе той ночью. Я больше не желаю ему зла, надеюсь лишь, что он сумеет завершить начатое дело ради блага Ортельги». Несколько дней спустя барон, собрав остатки сил, обратился с речью к нашим людям — тогда он был уже совсем плох. Наказал приложить все усилия, чтобы разузнать о намерениях Сантиля, и, покуда остается хоть малейшая надежда, любой ценой поддерживать порядок в Зерае до прихода йельдашейцев. «Иначе уже через год никого из вас не останется в живых, — сказал он, — и Зерай превратится в еще более гнусное место, чем был когда-либо прежде». После этого только мы с Анкреем находились при нем до самой его кончины. Умирал он мучительно, как и следовало ожидать. Последними словами Бель-ка-Тразета были: «Медведь… скажите им… медведь…» Я наклонилась к нему и спросила: «Что там насчет медведя, мой повелитель?» — но он уже ничего не ответил. Я смотрела, как лицо барона — то ужасное лицо — обмякает и расползается, будто талый воск догоревшей свечи. Когда он испустил дух, мы сделали что положено. Я накрыла глаза покойного влажной тряпицей, а когда мы укладывали его руки вдоль тела, помню, тряпица соскользнула, и мертвые глаза страшно уставились на меня.

Вы видели могилу Бель-ка-Тразета. Уныние и страх владели сердцами, когда в нее опускали тело. Было это чуть больше месяца назад, и с тех пор с каждым днем наша власть в Зерае слабеет. Мы еще не полностью ее потеряли, но я скажу, на что это похоже. Помню, однажды в детстве я стояла и наблюдала, как мельник гоняет по кругу вола, приводящего в движение жернова. Двое мужчин, заподозривших мельника в мошенничестве, затеяли с ним ссору и в конце концов оттащили в сторону и жестоко избили. Вол продолжал ходить по кругу, сначала с прежней скоростью, потом все медленнее, медленнее и наконец — отчаянно робея, как видел мой зоркий и незамутненный детский взор, — осмелился проверить, что произойдет, если он и вовсе остановится. Ничего не произошло, и тогда вол лег. Половина людей в Зерае сейчас задается вопросом, достанет ли у них смелости восстать против нас. Со дня на день кто-нибудь да попытается. Я знаю наших людей — людей барона. Без него они не смогут держаться вместе. Рано или поздно взбунтуются.

Каждый вечер я прихожу на могилу Бель-ка-Тразета и молюсь о помощи и спасении. Иногда меня сопровождает Анкрей или еще кто-нибудь, но обычно я прихожу одна. Народ в Зерае неистовый и безудержный, но я уже ничего не боюсь. Покуда никто не осмеливается открыто оскорблять меня, я питаю надежду, что мы все еще имеем какую-то власть над людьми, и не вижу никакого вреда в том, чтобы вести себя так, будто бы я и впрямь уверена в нашей власти над ними. Порой я молюсь, чтобы армия Сантиля пришла в Зерай, но чаще не произношу ни единого слова, ни вслух, ни мысленно, просто являю божьему оку свое чаяние, свое страстное желание и свое присутствие здесь, у могилы человека, уважавшего и почитавшего меня.

На Квизо тугинда учила нас, что настоящая и подлинная вера в бога явлена всей жизнью жрицы. «Бог может позволить себе ждать, — говорила она. — Обратить ли неверующих, вознаградить ли праведных, покарать ли грешных — бог может позволить себе ждать. В конечном счете он все расставит по своим местам. Наш святой долг не только верить в это, но и доказывать нашу веру каждым своим словом и поступком».

Мелатиса тихо расплакалась и продолжила сквозь слезы:

— Я постаралась забыть, как и почему оказалась в Зерае. Мое предательство, моя трусость, мое святотатство — мне казалось, что пережитые страдания уже искупили все это и пролегли пропастью между мной нынешней и той жрицей, что нарушила клятву, предала владыку Шардика и не оправдала доверия тугинды. Сегодня, когда я обернулась и увидела, кто стоит у меня за спиной, знаете, что я подумала? Я подумала: «Она пришла в Зерай, чтобы найти меня — и либо отречься от меня навеки, либо простить; либо вынести мне суровый приговор, либо забрать обратно на Квизо». Да, такая вот мысль посетила меня, погрязшую в скверне глубже некуда. Я пала к ногам тугинды, дабы умолять о прощении, дабы сказать, что я недостойна ее внимания и готова умереть, только бы она простила меня. Теперь я знаю: она говорила истинную правду. Бог… — Мелатиса уронила голову на руки, сложенные на столе, и горько разрыдалась. — Бог может позволить себе ждать… Бог может позволить себе ждать…

Кельдерек положил ладонь ей на плечо:

— Ну полноте, Мелатиса, довольно разговоров на сегодня. Давайте прогоним все подобные мысли и просто займемся ближайшими делами. Зачастую это лучше всего помогает в трудных обстоятельствах и приносит великое утешение в беде. Ступайте к тугинде. Засните с ней рядом, а завтра увидимся.

Как только Анкрей постелил ему, Кельдерек лег и заснул крепким сном, каким не спал со дня своего ухода из Беклы.

44. Откровение сердца

Луч полдневного солнца медленно полз по стене, и где-то далеко в лесу раздавался мерный стук топора. Тугинда с закрытыми глазами нахмурилась, словно потревоженная шумом, и беспокойно заметалась в постели, тщетно пытаясь найти удобную позу. Кельдерек в очередной раз вытер у нее со лба испарину тряпицей, смоченной в глиняной миске, стоящей у кровати. С раннего утра она находилась в тяжелом полузабытьи, не узнавала ни Мелатису, ни Кельдерека, изредка бормотала бессвязные слова и один раз отпила чуток разбавленного вина из поднесенной к губам чаши. За час до полудня Мелатиса в сопровождении Анкрея отправилась на встречу с бывшими сторонниками барона, чтобы обсудить с ними положение дел и сообщить последние новости, а перед уходом наказала Кельдереку заложить дверь засовом и присматривать за тугиндой до своего возвращения.

Стук топора прекратился, и Кельдерек сидел в тишине. Время от времени он брал женщину за руку и разговаривал с ней в надежде, что она очнется и немного успокоится. Он ощущал под пальцами частое биение пульса и теперь видел, что локоть у нее распух и покрыт воспаленными, сочащимися сукровицей царапинами от шипов тразады. Тугинда ни словом не обмолвилась ни о них, ни о глубоком порезе на ноге, который обнаружила и перевязала Мелатиса накануне вечером.

Мысли ползли медленно, как солнечный луч по стене. Кельдерек размышлял обо всем, что с ним случилось. Дни, прошедшие со дня ухода из Беклы, думал он, сами по себе подобны некой Избоине времени, куда он спускался шаг за шагом и откуда сейчас выбрался, чтобы еще немного продлить свое существование. В конце концов, ему нет необходимости искать смерти, чтобы искупить свое святотатство: как бы ни повернулись события, она уже предрешена. Если Эркетлис одержит победу, но армию за Врако все равно не пошлет — либо потому, что так и не получил послания от Бель-ка-Тразета, либо потому, что не посчитал предложенную сделку выгодной, — рано или поздно он, Кельдерек, умрет от чьей-нибудь руки или от болезни либо в Зерае, либо при попытке выбраться из этих краев. Но если солдаты Эркетлиса, переправившись через Врако, обнаружат в Зерае бывшего короля-жреца (а скорее всего, его будут искать), они непременно с ним расправятся, как и пообещал Эллерот. Если Эркетлис потерпит поражение, возможно, Зельда и Гед-ла-Дан, заняв Кебин, пошлют людей за Врако на поиски Шардика. Но как только станет известно о смерти медведя, они и думать забудут про бывшего короля-жреца. А если опозоренный король-жрец попытается вернуться из Зерая — на Ортельгу ли, в Беклу ли, — в живых его точно не оставят.

Никогда больше не будет он изображать перед людьми посредника Божьей Силы. И никогда больше не сможет стать тем бесхитростным духовидцем, который, не ведая страха в своем боговдохновенном восторге, ходил и спал рядом с Шардиком в лесах Ортельги. Почему же в таком случае, несмотря на решение, принятое четыре дня назад в лачуге Рувита, несмотря на прежний безысходный стыд и жестокие угрызения совести, теперь он чувствует в себе волю к жизни? Обычная трусость, подумал Кельдерек. Или, возможно, оставшаяся в нем гордость, сперва заставившая задуматься о добровольной искупительной смерти, теперь воспротивилась при мысли о гибели от икетского меча или зерайского ножа. Так или иначе, Кельдерек вдруг поймал себя на том, что сосредоточенно размышляет, а не стоит ли попытаться, вопреки всем обстоятельствам, сначала доставить тугинду обратно на Квизо, а потом сбежать в какую-нибудь страну за Тельтеарной. Но желание выжить, понял Кельдерек, было не единственной причиной, почему он отказался от намерения умереть.

Перед умственным взором вновь возникла прекрасная девушка в белом облачении, идущая ночью через озаренную огнями террасу над Ступенями Квизо; девушка, чей малодушный страх в ортельгийском лесу не вызывал у него ничего, кроме жалости и желания защитить и утешить. Как и Кельдерек, она неожиданно обнаружила в своем сердце трусость и самообман и с горечью осознала, что глубоко ошибалась, полагая себя самой преданной и верной слугой Шардика из всех. Покинув Шардика и отдавшись мирской жизни, она познала горести мира, но не познала радостей. Угрызения совести, жестокие страдания и страх почти уничтожили в ней естественную способность полюбить мужчину или обрести покой и наслаждение в любви мужчины. Но возможно (и тут Кельдерек вскочил с места и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед по комнате), возможно, способность эта еще не потеряна безвозвратно, еще может возродиться стараниями человека, готового доказать, что для него нет никого дороже ее.

Тугинда застонала, и лицо ее исказилось, словно от боли. Кельдерек подошел к кровати, опустился на колени и обнял женщину за плечи:

— Успокойтесь, сайет. Вы среди друзей. Успокойтесь.

Она заговорила очень тихо, и он низко наклонился, приблизив ухо к ее губам.

— Шардик!.. Найти… владыку Шардика…

Она умолкла, и Кельдерек опять сел подле кровати.

Любовь к Мелатисе, теперь понимал он, дремала в нем с самой первой встречи. Девушка на террасе перед храмом, в широком золотом нашейнике, сверкающем в свете огней; неуязвимая для оружия девушка, игравшая со стрелой и мечом, как богиня могла бы играть с ливневыми потоками или молниями; прекрасная жрица, с первого взгляда и без всяких вопросов постигшая всю важность его появления на Квизо, — эти воспоминания всегда жили в душе Кельдерека. Свой благоговейный восторг и трепет перед Мелатисой он сознавал ясно с самого начала, но мог ли оборванный, грязный охотник, лишившийся чувств от страха перед магией Квизо, предположить тогда, что и любовное желание тоже посеяло свои семена в его сердце? Желать жрицу Квизо — самая эта мысль казалась святотатством. Кельдерек вспомнил все события той ночи: страшный гнев Бель-ка-Тразета; высадку на зачарованный берег Квизо в темноте; переход через ущелье по зыбкому мостику; Ранзею и Антреду, ступающих по раскаленным углям; и тяжкое бремя известия, им принесенного. Неудивительно, что он ни разу не задумывался о природе своих чувств к Мелатисе. И все же незаметно для него тайная любовь — жившая своей независимой уединенной жизнью глубоко под его всецелой поглощенностью Шардиком — укоренилась и взросла в нем. Жалея Мелатису, теперь понимал Кельдерек, он испытывал безотчетное удовольствие от сознания, что даже она не чужда человеческих слабостей и, как любая смертная женщина, порой нуждается в утешении и поддержке. Вспомнил он и другую ночь, когда они с верховным бароном обнаружили, что Мелатиса сбежала. «В здравом смысле этой особе не откажешь», — сардонически заметил Бель-ка-Тразет. И Кельдерек почувствовал тогда не только обиду, но и мучительное разочарование оттого, что Мелатиса, подобно золотистым ягодам меликона, оказалась ни на что не годной и уплыла вниз по реке, навсегда и бесповоротно. Но он хорошо помнил и еще одно чувство, охватившее тогда душу, — и как же он не понял, что оно означает? — чувство личной утраты, боль предательства. Уже в то время Кельдерек начал бессознательно считать Мелатису в каком-то смысле своей и, хотя был силен духом и убежден в собственной чистоте перед богом, испытал не презрение и не гнев, когда узнал о бегстве девушки, а только лишь горькое разочарование. Однако впоследствии он сам предал себя так, как не предавала ни она, ни кто другой. Если вчера на кладбище она слезно молила тугинду о прощении — кого и о чем молить ему?

Кельдерек подумал также о своем добровольном целомудрии в Бекле, о полном своем безразличии и к окружавшей его роскоши, и к внешнему великолепию царствования, о своем постоянном ощущении, что он еще не постиг некую высшую истину. Великая тайна, сокровенная в Шардике, тайна жизни, так и не познанная Кельдереком, была не вымыслом, не плодом его воображения. Он не смешивал ее со своей неосознанной любовью к Мелатисе. Однако (и тут Кельдерек нахмурился, недоуменно и неуверенно) между этой тайной и этой любовью явно существовала какая-то непостижимая связь. Возможно, с помощью второй он в конце концов сумел бы обрести первую.

Как и предупреждала тугинда, завоевание Беклы не имело никакого отношения к откровению Шардика, а лишь помешало поиску и прозрению божественной истины. Теперь, когда Шардик навсегда потерян, Кельдерек наконец очнулся, словно пьяный в канаве, и осознал всю непростительную глупость своих поступков, а прекрасная молодая жрица, некогда величественно стоявшая между пылающими жаровнями, превратилась в опозоренную беглянку, познавшую страх, мужскую похоть и насилие. Человеку на роду написано ошибаться и стыдиться своих ошибок, думал Кельдерек, находя, впрочем, известное утешение в мысли, что теперь и Мелатиса тоже несет это горькое наследие. Возможно, если ему как-нибудь удастся спасти жизнь ей и тугинде, он сможет все-таки вымолить у тугинды прощение, а потом уйти вместе с Мелатисой далеко-далеко и навсегда забыть самое имя Шардика, которого он оказался столь недостоин.

Услышав призывный оклик Мелатисы, Кельдерек вышел из комнаты и отомкнул дверь. Девушка сообщила, что Фаррас и Трильд — самые надежные из сторонников барона — изъявили готовность поговорить с ним сейчас же. Попросив Анкрея еще раз выступить в роли провожатого, Кельдерек двинулся через город.

Хотя он и был наслышан о Зерае, для него все же стали неожиданностью чудовищная грязь и разруха, угрюмые голодные лица, пристально смотревшие на чужака, смрадный запах нищеты, страха и жестокости, казалось поднимавшийся из самой почвы под ногами. У реки он прошел мимо исхудалых землисто-бледных мужиков, которые сидели или лежали на земле, равнодушно уставившись на бурлящую воду посередине потока и пустынный восточный берег. Он не увидел ни одной торговой лавки и ни одного человека, занятого какой-нибудь работой, если не считать дрожащего рахитичного мальчонки с корзиной, бродившего на отмели по колено в воде, наклоняясь и шаря рукой по дну, — в поисках чего, оставалось только гадать. По прибытии к месту назначения он уже не помнил подробностей увиденного по дороге, как человек по пробуждении не помнит подробностей сна; в памяти сохранилось лишь общее впечатление опасности, витавшей в воздухе, да тяжелые холодные взгляды, от которых хотелось спрятаться. По пути Кельдерек пару раз останавливался и пытался осмотреться по сторонам, но Анкрей, ничего не объясняя, давал понять, что лучше идти вперед без остановки.

Фаррас — высокий худой мужчина в рваной одежде, явно ему маловатой, и с дубинкой за поясом — сидел верхом на лавке, поставив на нее одну ногу, и настороженно смотрел на Кельдерека, поминутно промокая тряпицей гнойную язву на щеке.

— Мелатиса говорит, ты был ортельгийским королем Беклы.

— Это правда, но я не собираюсь притязать на власть здесь.

Смуглый, тощий и подвижный Трильд, стоявший вприслонку к подоконнику и лениво жевавший щепку, широко ухмыльнулся:

— Это хорошо, потому как власти здесь, почитай, нет.

Фаррас немного поколебался (как все люди, живущие к востоку от Врако, он предпочитал не задавать вопросов о прошлом), но потом пожал плечами с видом человека, решившего поскорее покончить с неприятным делом, и спросил:

— Тебя свергли?

— Я попался в руки йельдашейских солдат в Кебине. Они пощадили мою жизнь, но отправили за Врако.

— Солдаты Сантиля?

— Да.

— Они в Кебине?

— Были шесть дней назад.

— Почему тебя пощадили?

— Один из старших офицеров настоял. У него были свои причины.

— И ты решил направиться в Зерай?

— Я встретил в лесу ортельгийскую жрицу, в прошлом бывшую мне другом. Она искала… э-э… искала Бель-ка-Тразета. Сейчас она лежит больная в доме барона.

Фаррас кивнул. Трильд снова осклабился:

— Да мы оказались в знатном обществе, как я посмотрю.

— В худшем из всех возможных, — ответил Кельдерек. — Я хочу лишь спасти свою жизнь и жизнь жрицы — оказав вам помощь, возможно.

— Какую?

— Какую скажете. Йельдашейцы пообещали убить меня, попадись я снова к ним в руки. Если Сантиль примет предложение Бель-ка-Тразета и пришлет войско в Зерай, мне, скорее всего, несдобровать, если только вы не выговорите у них охранную грамоту для меня с разрешением покинуть провинцию. Такую вот сделку я надеюсь заключить с вами.

Фаррас подпер кулаком подбородок и уставился в пол, задумчиво хмурясь. Опять заговорил Трильд:

— Не надо нас переоценивать. Барон еще имел здесь какую-никакую власть, но без него порядка все меньше и меньше. Покамест мы в безопасности, но на этом дело и кончается. Вряд ли йельдашейцы станут считаться с нашими просьбами.

— Ты уже оказал нам добрую услугу, сообщив, что Сантиль сейчас в Кебине, — сказал Фаррас. — Ты, часом, не знаешь, дошло ли до него послание барона?

— Не знаю. Но если он полагает, что к востоку от Врако скрываются беглые работорговцы, вполне возможно, йельдашейские войска уже переправились через реку. Так или иначе, я бы посоветовал вам незамедлительно отправить к нему еще одного посыльного и постараться любой ценой сохранять порядок в городе, покуда не получите ответ.

— Если Сантиль в Кебине, — ответил Фаррас, — для нас — но не для тебя, боюсь, — самое лучшее отправиться туда самим вместе с Мелатисой и попросить у него разрешения уйти в Икет.

— Фаррас с самого начала сомневался, что Сантиль согласится прийти и занять Зерай, — сказал Трильд. — Теперь, когда барон помер, я тоже шибко сомневаюсь. При Бель-ка-Тразете город еще как-то мог заинтересовать Сантиля, а при нас нипочем не заинтересует. Нам и впрямь лучше поскорее сбежать отсюда и предстать перед икетцами в Кебине. Ты должен понимать наше положение. Мы даже не делаем вида, что поддерживаем закон и порядок. Человек в Зерае волен убивать и грабить до тех пор, покуда не становится настолько опасным, что нам спокойнее его прикончить, чем обходить стороной. Почти все здесь совершили в прошлом какое-нибудь тяжкое преступление. Если зерайские головорезы прознают, что мы пригласили икетских солдат прийти и взять город, они нас в клочья разорвут, мокрого места не оставят. Нет, нам не стоит и пытаться осуществить план барона.

— Но ведь в Зерае нет никакого богатства. Чего ради здесь убивают и грабят?

Трильд вскинул руки:

— Чего ради? Да ради еды, известное дело! В Зерае люди пухнут с голоду. Однажды барон вздернул двух дильгайцев, убивших и съевших ребенка. Здесь едят гусениц, варят суп из донных червей. Знаешь, что такое гилоны?

— Стеклянные мухи? Конечно знаю. Я же вырос на Тельтеарне.

— В середине лета вода у берега сплошь покрыта ими. Люди загребают горстями и уплетают за обе щеки.

— Все бывшие сторонники барона хорошо понимают, что нам нужно держаться заодно, если мы хотим выжить, единственно поэтому никто из нас до сих пор и не попытался овладеть его женщиной, — сказал Фаррас. — Начнись среди нас раздор, и всем нам крышка. Но такое не может продолжаться долго. Кто-нибудь да попытается, и очень скоро. Она лакомый кусочек.

Кельдерек пожал плечами, сохраняя равнодушный вид.

— Полагаю, она вправе сама выбрать кого-нибудь, когда будет готова?

— Только не в Зерае. Но в любом случае теперь проблема решена. Мы отправимся в Кебин, и она пойдет с нами, вне сомнения. И твоя ортельгийская жрица тоже, если хочет жить.

— Когда? Она лежит в тяжелой горячке.

— Ну, ждать мы не будем, — отрезал Трильд.

— Я поведу ее на север, когда она оправится, — сказал Кельдерек. — Я уже объяснил, почему мне нельзя соваться в Кебин ни сейчас, ни потом.

— Если вы с ней двинетесь на север, вас непременно убьют по дороге. До прохода Линшо вы не доберетесь.

— Вы говорите, я удружил вам, сообщив хорошие новости. А вы можете как-нибудь помочь мне?

— Пока остаемся здесь — нет. Если икетцы согласятся нас выслушать, мы попробуем уговорить их послать людей за твоей жрицей, а ты тогда сам попытаешь счастья с ними, когда они явятся. А чего еще ты ожидал? Это же Зерай.

45. В Зерае

— Чертовы трусы! — в сердцах воскликнула Мелатиса. — И ведь еще сорока дней не прошло, как схоронили барона! На месте генерала Сантиля я бы препроводила их обратно в Зерай и повесила здесь на берегу. Они спокойно смогли бы удерживать город под своей властью еще неделю. Этого времени более чем достаточно для того, чтобы добраться до Кебина и вернуться обратно с сотней солдат. Но нет, они предпочитают сбежать.

Кельдерек стоял спиной к ней у окна, выходящего на маленький дворик.

— При нынешних обстоятельствах вам лучше пойти с ними, — осторожно сказал он.

Не дождавшись ответа, Кельдерек повернулся кругом. Мелатиса улыбалась, глядя ему прямо в глаза:

— Ни в коем случае! Второй шанс редко предоставляется человеку столь недостойному, как я. Уж поверьте мне, больше я тугинду не брошу.

— Добравшись до Кебина с Фарраром и Трильдом, вы окажетесь в безопасности. Здесь же вам будет угрожать опасность со всех сторон, едва только они уйдут. Вам надобно хорошенько подумать.

— На таких условиях мне безопасность не нужна. Не думаете же вы, что вчера у могилы барона я была не в себе и не соображала, что говорю?

Он уже собрался ответить, когда Мелатиса вдруг подошла к двери и позвала Анкрея:

— Анкрей, люди барона уходят из города нынче вечером или завтра. Надеются добраться до Кебина, где стоит армия генерала Сантиль-ке-Эркетлиса. Думаю, тебе следует пойти с ними ради собственной безопасности.

— Вы тоже пойдете, сайет?

— Нет, я и владыка Кельдерек останемся здесь с тугиндой.

Анкрей перевел взгляд с одного на другую и поскреб в затылке:

— Ради безопасности, сайет? Барон завсегда говорил, что однажды в Зерай придет генерал Эркетлис, так ведь? Вот почему он послал к нему этого малого, Эльстрита…

— При счастливом раскладе генерал Эркетлис все еще может прийти в Зерай. Но Фаррас и остальные предпочитают бежать и искать встречи с ним в другом месте. Ты волен пойти с ними; пожалуй, так оно будет безопаснее.

— Прошу прощения, сайет, но насчет безопасности я шибко сомневаюсь, среди таких-то головорезов. Уж лучше я останусь с ортельгийцами, ежели вы меня понимаете. Барон завсегда говорил, что генерал Сантиль придет в Зерай, ну и я тоже думаю, что непременно придет.

— Решение за тобой, Анкрей, — сказал Кельдерек. — Но если генерал не придет, оставаться в Зерае станет еще опаснее для всех нас.

— Тогда, господин, мы просто сами по себе отправимся в Кебин — так я вижу дело. Но барон — он не захотел бы, чтобы я бросил ортельгийских жриц на произвол судьбы, пускай даже и с вами.

— Значит, тебе не страшно оставаться здесь?

— Нисколько, господин, — ответил Анкрей. — Барон и я — мы никого не боялись в Зерае. «Анкрей, — говаривал мне барон, — ты просто помни, что у тебя совесть чистая, а у них нет». Еще он частенько…

— Хорошо, — сказал Кельдерек. — Я рад, что ты остаешься с нами. — Он повернулся к Мелатисе. — А вы не думаете, что они попытаются увести вас с собой силком?

Она серьезно уставилась на него широко раскрытыми глазами, и он вновь увидел перед собой ту девушку, которая когда-то вытащила у Бель-ка-Тразета меч из ножен и с притворным интересом спросила, что это такое.

— Фаррас и Трильд могут попытаться уговорить меня, если захотят, но они вряд ли захотят. Видите ли, я подхватила лихорадку от тугинды, а значит, болезнь очень заразная. Так им и скажете, коли они явятся.

— Только бы вы и вправду не заразились.

Охваченный пылким восхищением, Кельдерек понял: решение остаться в Зерае, невзирая на все опасности, принятое с полной готовностью и даже радостью, возвращает Мелатисе самоуважение — и она исполнена ликования, заставляющего забыть о всяком страхе. Появление тугинды на кладбище она восприняла сначала как чудо, потом — как свидетельство невероятной любви и великодушия; и даже теперь, уже зная истинную историю путешествия тугинды, она все равно приписывала свою встречу с ней божьему промыслу. Подобно опозоренному солдату, которого командир внезапно вызывает из арестантской камеры и, вернув оружие, отправляет на поле боя с приказом восстановить свое доброе имя, Мелатиса с восторгом сознавала, что враги, опасность и даже смерть ничего не значат по сравнению с мучительным бременем вины, вопреки всем ожиданиям снятым с нее. Несмотря на все сказанное девушкой у могилы барона, Кельдерек только сейчас поверил, что тяжкие страдания, перенесенные ею в Зерае, причиняли ей гораздо меньше горя, чем воспоминание о своем позорном бегстве с Ортельги.

Тугинда все так же металась в горячке, и лучше ей не становилось. Вечером Анкрей остался с ней, а Мелатиса с Кельдереком, пока не совсем стемнело, обошли весь дом, запирая замки и засовы, потом проверили съестные припасы и оружие. У барона, объяснила Мелатиса, были свои источники продовольствия, которые он держал в тайне даже от своих ближайших сторонников, и время от времени он или Анкрей уходили ночью в деревню выше по реке и возвращались с козой или бараньей полотью. В доме еще оставалось порядочно мяса, полно соли и достаточное количество терпкого вина.

— Он платил за это? — спросил Кельдерек, удовлетворенно глядя на засолочные бочки с окороками. «Вот уж не думал, что когда-нибудь проникнусь благодарностью к барону», — мелькнуло у него в уме.

— Преимущественно тем, что обещал ограждать селян от набегов из Зерая. Но он всегда с большой изобретательностью изыскивал возможности для обмена. Мы изготавливали стрелы, к примеру, и швейные иглы из кости. Я ведь владею кое-какими навыками. Каждая девушка, желающая стать жрицей на Квизо, должна сама вырезать себе деревянные украшения, но теперь я режу по дереву даже лучше прежнего, поверьте. Помните его? Обычно я им пользуюсь.

Она указывала на нож Бель-ка-Тразета. Кельдерек мигом узнал клинок, вытащил из ножен и поднес острие к самым глазам. Мелатиса недоуменно наблюдала за ним, и он рассмеялся:

— Думаю, ни у одного ортельгийца нет причины помнить этот нож лучше, чем помню я. И его, и владыку Шардика я впервые увидел в один день — в тот же самый, когда впервые увидел вас. Расскажу вам за ужином. А меч у него был?

— Вот он. И еще лук, смотрите. У меня тоже лук сохранился. По прибытии в Зерай я его спрятала подальше, но снова достала, когда присоединилась к барону. Мой жреческий нож у меня украли, разумеется, но Бель-ка-Тразет дал мне другой — наверняка снятый с убитого, хотя барон не стал уточнять. Нож грубой работы, но лезвие у него добротное. Пойдемте покажу…

Мелатиса сейчас походила на девушку, разглядывающую свое приданое. Кельдереку вспомнилось, как однажды, много лет назад, он поставил птичью ловушку и в нее попался ястреб. Поскольку спроса на ястребов не было (перекупщикам из Беклы требовались яркие перья и певчие птицы, пригодные для содержания в клетке), он за ненадобностью отпустил его, и тот стремительно взмыл ввысь, с радостью возвращаясь к своей трудной и опасной жизни. Увидев Зерай своими глазами сегодня днем, Кельдерек поверил всем прежде слышанным рассказам о внезапной, непредсказуемой опасности, о похоти и звериной жестокости, которые скрываются за голодной апатией жителей, как аллигаторы под ряской зловонного болота. Однако Мелатиса, лучше любого другого знавшая обо всем этом, в нынешнем своем восторженном состоянии духа чувствовала себя настолько неуязвимой, что не боялась никого и ничего. И теперь Кельдереку предстояло следить, чтобы она не теряла головы и не совершала рискованных поступков без лишней необходимости.

Тугинда по-прежнему лежала в горячечном сне — удушливом, как густой дым заваленного костра, не только не приносившем ни малейшего облегчения, но еще и усугублявшем состояние больной. Пустое исхудалое лицо, безжизненные костлявые руки, дряблые складки на шее — Кельдерек никогда еще не видел тугинду такой. Анкрей сварил бульон из соленого мяса и остудил, но они не сумели влить в нее ни глоточка, только губы смочили. Когда Кельдерек сказал, что надо бы пойти раздобыть где-нибудь молока, Анкрей лишь помотал головой, не поднимая глаз.

— В Зерае молока нет, — сказала Мелатиса. — И ни сыра, ни масла я уже пять лет не видела. Но вы правы: ей нужна свежая пища. Соленое мясо да сухие фрукты не вылечат лихорадку. Сегодня мы уже ничего не сможем сделать. Вы ложитесь спать первым, Кельдерек. Я вас разбужу через несколько часов.

Но она так и не разбудила, видимо находя удовольствие в бессонном сидении у постели тугинды ночь напролет. А разбудил Кельдерека Анкрей, вернувшийся из ранней вылазки в город с сообщением, что Феррас и его товарищи покинули Зерай ночью.

— Это точно? — спросил Кельдерек, бросая пригоршнями холодную воду на лицо и отфыркиваясь.

— Никаких сомнений, господин.

Кельдерек не ожидал, что они уйдут, не попытавшись взять с собой Мелатису, но сама Мелатиса не особо удивилась.

— Думаю, каждый из них имел на меня виды, — сказала она. — Но брать меня в путешествие по столь трудной местности, чтобы я замедляла движение да еще вызывала раздоры между ними… ничего удивительного, что Фаррас решил со мной не связываться. Возможно, он предполагал, что я прибегу к нему и стану умолять взять меня с собой, как только узнаю, что они собираются покинуть город. А когда этого не произошло, он решил показать мне, как мало я для них значу. Они всегда чувствовали себя уязвленными, поскольку естественным образом предполагали, что я любовница барона, но слишком боялись его и слишком в нем нуждались, чтобы показывать свои чувства. Тем не менее вчера я гадала, попытаются ли они насильно увести меня из города. Вот почему я предоставила вам сообщить Фаррасу и Трильду, что Сантиль сейчас в Кебине. Хотела находиться подальше от них, когда они это узнают.

— Почему же вы не предупредили меня, чтобы я держал язык за зубами? Ведь они могли бы сразу явиться за вами.

— Если бы они узнали это от кого-нибудь другого — а ведь одному богу ведомо, какие новости могут дойти до Зерая, — они бы заподозрили, что мы намеренно утаили важные сведения. Тогда они разозлились бы на нас, и всем нам не поздоровилось бы.

Мелатиса умолкла, опускаясь на колени перед очагом. Немного погодя она промолвила:

— А может, я просто хотела, чтобы они ушли.

— Но теперь, когда они ушли, вы подвергаетесь куда большей опасности, чем прежде.

Девушка улыбнулась, продолжая неподвижно смотреть в огонь, и после долгой паузы ответила:

— Возможно, да, а возможно, и нет. Вы же помните слова Фарраса, переданные мне вами: «Кто-нибудь да попытается, и очень скоро». В любом случае я нахожусь там, где хочу быть. Теперь я на все смотрю иначе, знаете ли.

Потом Кельдереку удалось убедить Мелатису не высовываться из дому, чтобы все решили, будто она ушла с Фаррасом и Трильдом. Узнав об этом, Анкрей одобрительно кивнул:

— Теперь-то уж точно беды не миновать, господин. Еще день-другой — и в городе начнется заваруха. Однако на место одного волка всегда приходит другой, как говорится.

— Думаешь, они нападут на нас?

— Не обязательно, господин. Может, дело дойдет до этого, а может, и не дойдет. Посмотрим, как повернутся события. Но я думаю, мы благополучно дождемся генерала Сантиля.

Кельдерек и раньше не говорил Анкрею, что грозит ему самому в случае прихода йельдашейцев, и сейчас промолчал.

Позже днем, взяв нож и рыболовные принадлежности — две крученые лесы из нити и волоса, три или четыре деревянных Крючка, закаленных в огне, и густую смесь сала с растертыми сухими фруктами, — он отправился на берег реки. Никаких видимых изменений в настроении мужчин, вяло сидевших или бесцельно бродивших там, со вчерашнего дня не произошло. Некоторые из них забросили лесы с длинной намывной косы, но место не производило впечатления рыбного. Немного понаблюдав за ними, Кельдерек зашагал вверх по течению и вскоре достиг кладбища с ручьем. Здесь тоже у воды сидели трое-четверо рыбаков, но явно неопытных и не особо усердных. Кельдерек был удивлен: ведь город, насколько он знал, жил главным образом ловлей рыбы да птицы.

Он двинулся вверх по ручью, повторяя в обратном направлении свой позавчерашний путь, и наконец отыскал место, где сумел перебраться через поток, цепляясь за ветки нависшего над водой дерева. Получасом позже Кельдерек вновь вышел на берег Тельтеарны и нашел наконец то, что искал: глубокий затон, скрытый за густыми деревьями и кустами.

Он с облегчением понял, что не утратил былых навыков. Даже под мучительным гнетом судебного преследования, денежных неприятностей или тревоги за возлюбленную человек все же может находить удовольствие и утешение в искусно разыгранной игре или цветении дерева, им посаженного и заботливо выращенного, — ведь сердце всегда точно угадывает, где искать подлинную радость, как бы ум ни старался увести от нее. Вот и Кельдерек сейчас, несмотря на твердую уверенность, что он умрет в Зерае, несмотря на страх за жизнь тугинды, несмотря на мучительное раскаяние во всем содеянном и безнадежность своей любви к Мелатисе (ибо возможно ли теперь, за короткое время, оставшееся у него в этом ужасном городе, исцелить душевные раны, нанесенные ей мужчинами?), все же находил удовольствие в тихом облачном дне, в бледном блеске воды, в тишине, нарушаемой лишь слабыми вздохами ветра, и в своей сноровке, без которой любой рыбак будет лишь без толку сидеть на берегу, тупо глядя на неподвижную лесу. Здесь, по крайней мере, от него хоть какая-то польза — и какая жалость, подумал он, что я бросил такую жизнь. Не появись Шардик на Ортельге, он так и остался бы простым охотником и рыболовом, Кельдереком Играй-с-Детьми, которому для счастья вполне достаточно своего одинокого ремесла да вечерних игр на берегу.

Притаившись в кустах, он накидал в затон приманки, забросил лесы и стал внимательно следить за ними. Вскоре на крючок попалась рыба, которую пришлось долго водить на тонкой лесе, прежде чем она наконец вынырнула из воды и оказалась крупной форелью. Еще пара минут — и Кельдереку удалось подцепить ее за жабры большим и указательным пальцем. Потом, высосав кровь из царапин, он снова забросил лесу.

К раннему вечеру Кельдерек поймал еще три форели и окуня, потерял крючок с куском лесы и истратил всю приманку. Воздух был сырым и прохладным, по развидневшемуся небу плыли тонкие перистые облака, и ни звуков, ни запахов Зерая до него не доносилось. Какое-то время он сидел у затона, размышляя, не лучше ли им, когда тугинда оправится, остаться в здешних краях на лето и жить под открытым небом, добывая пропитание охотой, как они жили в лесах Ортельги, когда лечили Шардика, а потом следовали за ним в его блужданиях по острову. Это всяко безопаснее, чем оставаться в городе, и с помощью Анкрея он сумеет прокормить всех. А если войско Эркетлиса все же придет в Зерай и за голову бывшего короля-жреца назначат вознаграждение, у него будет больше шансов спастись, коли он не станет дожидаться йельдашейцев в Зерае. Решив сегодня же вечером обсудить эту идею с Мелатисой, Кельдерек аккуратно смотал лесы, нанизал рыбин на ветку и пустился в обратный путь.

Когда он перебрался через ручей, уже сгущались сумерки, однако, вглядываясь в направлении Зерая сквозь легкий туман, наползавший с Тельтеарны, Кельдерек не увидел ни единого огонька. Охваченный внезапным страхом, какого прежде еще не испытывал перед этой помойной ямой, полной человеческих отбросов, он вырезал дубинку из толстого сука и зашагал дальше. С памятной ночи на бранном поле Кельдерек ни разу не оказывался один под открытым небом после наступления темноты и сейчас с каждой минутой нервничал все сильнее. Не отважившись сунуться на кладбище, он круто свернул направо и вскоре брел, спотыкаясь и оступаясь, по топким мочажинам и поросшим жесткой травой кочкам размером с человеческую голову. Выйдя наконец к окраине Зерая, он не смог сообразить, в какой стороне находится дом барона. Хижины и лачуги стояли беспорядочно, словно муравейники на лугу. Улиц и переулков, как в настоящем городе, здесь не имелось, ни одной живой души вокруг было не видать, и хотя теперь Кельдерек различал там и сям тусклые полоски света в щелях дверей и оконных ставней, постучаться и спросить дорогу он не рискнул. Добрый час или около того он блуждал ощупью во мраке, каждую минуту ожидая удара по затылку, вздрагивая от малейшего шороха и поспешно прижимаясь спиной к ближайшей стене. В очередной раз остановившись и попытавшись сориентироваться по редким звездам, проглядывающим сквозь туман, Кельдерек внезапно опознал в крыше, смутно вырисовывающейся впереди на фоне ночного неба, крышу баронова дома. Торопливо двинувшись к нему, он споткнулся обо что-то упругое и растянулся во весь рост в грязи. Тотчас же поблизости распахнулась дверь, и из нее появилось двое мужчин, один из них с фонарем. Кельдерек едва успел подняться на ноги, как они подступили вплотную.

— О веревку запнулся и грохнулся, да? — спросил мужчина без фонаря, но с топором в руке. Он говорил на бекланском и, увидев, что Кельдерек его понимает, продолжил: — Для того веревка и натянута. Ты чего здесь шляешься, а?

— Я не шляюсь… я домой иду, — проговорил Кельдерек, опасливо глядя на него.

— Домой? — Мужчина коротко хохотнул. — Первый раз слышу, чтоб в Зерае это так называли.

— Доброй ночи, — сказал Кельдерек. — Прошу прощения, что побеспокоил вас.

— Ты не спеши так, — произнес второй мужик, заходя с другого бока. — Рыбак, что ли? — Внезапно встрепенувшись, он поднял фонарь повыше и всмотрелся в Кельдерека повнимательнее. — Силы небесные! Да ведь я тебя знаю! Ты ортельгийский король Беклы!

Теперь и первый присмотрелся:

— И верно, черт возьми! Ты ведь — он самый, а? Ортельгийский король, который все с медведем якшался?

— Чушь какая-то, — сказал Кельдерек. — Я понятия не имею, о чем вы.

— Мы раньше жили в Бекле, — прорычал второй, — и сбежали оттудова, когда прирезали одного ортельгийского ублюдка. Полагаю, теперь настал твой черед. Потерял своего медведя, да?

— Я в жизни не был в Бекле и никаких медведей в глаза не видел.

— Но ты ортельгиец, спору нет. Думаешь, мы по говору не поймем? Ты болтаешь в точности как все эти чертовы выродки…

— Да поверьте, я ни разу не покидал Ортельгу, пока мне не пришлось отправиться в Зерай, а медведя не признаю, даже если увижу. К черту медведя!

— Ах ты, врун проклятый! — Первый мужик замахнулся топором.

Кельдерек быстро ударил его дубинкой, повернулся и пустился наутек. Они побежали было за ним, но нерешительно остановились, когда фонарь у них погас. Через считаные секунды Кельдерек заколотил в калитку знакомого двора, вопя во все горло: «Анкрей! Анкрей!» Позади послышался топот преследователей. Еще раз проорав «Анкрей!», он бросил улов на землю и повернулся к ним лицом. Залязгали засовы, калитка отворилась, и из нее выскочил Анкрей, тыча копьем в темноту и яростно чертыхаясь, как крестьянин, погоняющий упрямого вола. Приближающиеся шаги замедлились, и Кельдерек, у которого хватило самообладания подобрать рыбу, втащил Анкрея во двор и торопливо заложил дверь засовами.

— Слава богу, все обошлось, господин, — выдохнул Анкрей. — Я с самых сумерек поджидал вас тут. Думал, не иначе, попадете в какие-нибудь неприятности. Жрица страшно волновалась. Как стемнеет, ходить по городу опасно.

— Мне повезло, что ты меня дождался, — ответил Кельдерек. — Спасибо за помощь. Похоже, здесь недолюбливают ортельгийцев.

— Да не в ортельгийцах дело, господин, — с укором сказал Анкрей. — Темной ночью в Зерае всем грозит опасность. Вот барон, он завсегда говорил…

В дверях дома показалась Мелатиса, держащая над головой фонарь и напряженно вглядывающаяся в темноту. Приблизившись, Кельдерек увидел, что она вся дрожит. Он улыбнулся, но Мелатиса смотрела на него без тени улыбки, несчастная и бледная, как луна средь бела дня. Повинуясь порыву, показавшемуся совершенно естественным, Кельдерек обнял девушку за плечи одной рукой и поцеловал в щеку.

— Не сердитесь, — сказал он. — Я усвоил урок, честное слово. Но по крайней мере, я вернулся с добычей. — Потом сел у очага и подкинул в огонь полено. — Принеси мне ведро, Анкрей. Я выпотрошу рыбу. И горячей воды принеси, если есть. Я перепачкался как свинья.

Осознав, что девушка до сих пор не промолвила ни слова, Кельдерек спросил:

— Тугинда… как она?

— Лучше. Думаю, она идет на поправку.

Теперь наконец Мелатиса улыбнулась, и он сразу понял, что тревога за него, испуг при шуме за дверью и желание гневно выговориться были всего лишь летучими облачками, набегающими на лучезарное солнце. «И ты тоже, — подумал он, глядя на нее. — Ты тоже идешь на поправку». В облике Мелатисы появилось что-то новое, какая-то дополнительная естественная красота, подобная той, какую придает снег горной вершине или голубь миртовому дереву. Другой, возможно, ничего не заметил бы, но для Кельдерека произошедшая в ней перемена была совершенно очевидна — так по весне меняются деревья, одеваясь зеленой дымкой первой листвы. Лицо девушки утратило скорбное выражение. Осанка, движения, модуляции голоса стали мягче и увереннее. Глядя на нее сейчас, Кельдереку не приходилось вызывать в памяти образ прекрасной жрицы Квизо.

— Днем она проснулась и мы немного поговорили. Жар у нее слегка спал, и она смогла чуть-чуть поесть. А сейчас опять спит, более спокойным сном.

— Хорошая новость, — сказал Кельдерек. — Я боялся, она подхватила какую-нибудь заразу вроде чумы. А теперь думаю, все дело в душевных переживаниях и телесном истощении.

— Тугинда все еще слаба и нуждается в отдыхе и покое. И ей необходима свежая пища, но я надеюсь, это мы раздобыть сумеем. Чтобы поймать форель в Зерае! Да вы настоящий волшебник, Кельдерек! Я здесь впервые форель вижу. Как вам это удалось?

— Нужно знать, где ловить и как ловить.

— Такой улов — доброе предзнаменование. Я в этом уверена, и вы поверьте. Но завтра сидите дома, за порог ни ногой, потому что Анкрей пойдет в Лэк. И выйдет с утра пораньше, чтобы успеть вернуться до темноты.

— Лэк? Что за Лэк такой?

— Деревня, о которой я вам говорила, лигах в трех к северу от города. Барон называл ее своей тайной кладовой. Глаброн однажды совершил налет на Лэк и убил там одного человека, поэтому, когда барон прикончил Глаброна, я не преминула сообщить об этом жителям деревни. Бель-ка-Тразет пообещал им, что больше никто из Зерая к ним не сунется, и позже, когда забрал власть в свои руки, обычно посылал туда работников в страдную пору и строительный сезон. В конце концов одному-двум из них разрешили обосноваться в Лэке. Это было частью другого плана барона, состоявшего в том, чтобы расселить зерайцев по всей провинции. Как многие наши замыслы, он так и не осуществился за отсутствием надежных людей, но, по крайней мере, у нас появилась личная мясная кладовая. Бель-ка-Тразет никогда ничего не требовал от Лэка, но мы с ними торговали, как я уже говорила, и старейшина считал разумным время от времени посылать ему подарки. Однако со смерти барона они, похоже, выжидают дальнейших событий: мы до сих пор не получили от них ни единой весточки, а отправлять Анкрея так далеко я боялась, пока оставалась одна. Теперь здесь вы, и он может пойти попытать счастья. У меня есть немного денег. В Лэке Анкрея хорошо знают и, возможно, продадут нам свежего мяса по старой памяти.

— Наверное, там мы — все четверо — находились бы в большей безопасности, чем в Зерае?

— Безусловно, если бы они согласились принять нас. Завтра, коли представится случай, Анкрей сообщит старейшине о бегстве Фарраса с Трильдом и о вашем с тугиндой приходе. Но вы же знаете деревенских старейшин, Кельдерек: упрям как вол, хитер как лиса — это про них. В деревню снова вернулся страх перед Зераем, и если мы покажем, что торопимся покинуть город, они зададутся вопросом «с чего вдруг?» и станут бояться еще больше. Если бы нам дали убежище в Лэке, возможно, мы еще сумели бы выбраться из этой западни, но сейчас главное — не торопить события. Да и не можем мы никуда уйти, пока тугинда не выздоровеет. Завтра Анкрей в лучшем случае лишь выяснит, как там обстоят дела. Ну что, почистили рыбу? Хорошо. Три я приготовлю, а две отложу на завтра. Нынче вечером закатим пир. Честно говоря… — Мелатиса понизила голос, будто бы собираясь сообщить большой секрет, с улыбкой подалась к нему и приставила ко рту ладонь: — Ни Анкрей, ни барон ловить рыбу толком не умели.

После ужина Анкрей, выпив напоследок за рыболовное мастерство, ушел сидеть у постели тугинды и плести новую лесу из ниток, надерганных из старого плаща, и пряди волос, отрезанной у Мелатисы. Кельдерек придвинулся поближе к девушке, чтобы не повышать голоса, и стал по порядку рассказывать о событиях, произошедших со дня, когда Зельда впервые заявил, что Эркетлиса никак не победить. Обо всех событиях, почти уничтоживших его и теперь вызывавших у него жгучий стыд: о старейшине, принявшем его за работорговца; об Уртских избоинах; о приступе помешательства, приключившемся с ним на бранном поле; о помиловании, дарованном Эллеротом, и о причинах помилования, о своем уходе из Кебина — обо всем этом Кельдерек рассказывал без малейшей утайки, неподвижно глядя в огонь и словно разговаривая сам с собой, но каждый миг ощущая сердечное сочувствие своей слушательницы, давно познавшей позор, раскаяние и стыд, которые теперь довелось познать и ему. Когда он рассказал о том, как тугинда объяснила смысл произошедшего у Уртских избоин и предрекла неминуемую смерть Шардика, Мелатиса ласково положила ладонь ему на запястье, а он накрыл ее своей ладонью и умолк, словно поднявшаяся в нем волна желания нарушила плавное течение повествования. После долгой паузы Мелатиса спросила:

— А владыка Шардик… где он сейчас?

— Никто не знает. Он переправился через Врако, но я думаю, владыка уже умер. Я сам много раз хотел умереть, но теперь…

— Почему же тогда вы пришли в Зерай?

— Действительно — почему? По той же причине, вероятно, что и любой другой преступник. Для йельдашейцев я — преступный работорговец. Меня прогнали за Врако, а у человека, оказавшегося здесь, одна дорога — в Зерай. Ну и потом, я встретил тугинду, вы же знаете. Однако есть еще одна причина, во всяком случае, мне так кажется. Я обесславил и извратил божественную волю Шардика, и теперь богу остается лишь послать ему смерть. Позор и смерть предстоит принять и мне тоже — а где мне ждать своей участи, как не в Зерае?

— Но вы же совсем недавно говорили о возможности спастись, перебравшись в Лэк!

— Да, и я сделаю все, чтобы выжить. Человек на земле лишь животное, а какое животное не попытается спасти свою жизнь, покуда остается шанс?

Мелатиса мягко отняла руку:

— Теперь послушайте мудрого совета, который даст вам трусливая душа, сожительница убийцы, оскверненная жрица Квизо. Пытаясь спасти свою жизнь, вы непременно ее потеряете. Вы либо безропотно примете свою судьбу и станете терпеливо, смиренно ждать исхода — либо будете метаться взад-вперед по здешним краям, как любой другой беглый преступник, не примиряясь с прошлым и постоянно прибегая к разным уловкам, чтобы еще немного потянуть время.

— Исхода?

— Тот или иной исход неизбежен. С момента встречи с тугиндой у могилы барона я многое поняла — много больше, чем могу выразить словами. Именно поэтому я осталась с вами, а не ушла с Фаррасом и Трильдом. Для бога существуют лишь «сейчас» и «здесь», включающие в себя все дни земного мира и все события человеческих жизней. Объяснить это нельзя — это можно только постичь.

Озадаченный и испуганный словами Мелатисы, Кельдерек все же несколько утешился мыслью, что она считает его достойным своей заботы, пускай даже и посоветовала — во всяком случае, насколько он понял — смиренно принять смерть. Чуть погодя, чтобы подольше посидеть с ней рядом, он снова заговорил:

— Если йельдашейцы придут, возможно, они помогут тугинде вернуться на остров. Вы вернетесь с ней?

— Я теперь… сами знаете кто. Я никогда впредь не ступлю на Квизо. Это было бы святотатством.

— И что вы собираетесь делать?

— Я же сказала: ждать исхода. Нужно верить в жизнь, Кельдерек. Ко мне вера в жизнь вернулась. Если бы только люди понимали, что задача опозоренных и виновных не в том, чтобы стараться искупить свои грехи, а в том, чтобы просто ждать, неустанно и смиренно ждать в надежде на искупление. Многие совершают ошибку, отказываясь от этой надежды, теряя веру в то, что они по-прежнему дети божьи.

Кельдерек потряс головой и уставился в сияющее, порозовевшее от вина лицо девушки с таким огорошенным видом, что она весело рассмеялась. Потом, подавшись вперед, чтоб помешать огонь, Мелатиса негромко полуговорила-полупропела припев ортельгийской колыбельной, давно им забытой:

Куда под ночь уходит день?

Куда к утру уходит ночь?

Головушку ты не ломай,

Головушку ты не морочь.

— Удивлены, что я знаю эту песню?

— Вы счастливы, — сказал Кельдерек, чувствуя зависть.

— И вы будете счастливы. — Мелатиса улыбнулась и взяла его руки в свои. — Да-да, пускай мы и умрем. Ну ладно, на сегодня довольно загадочных речей: пора спать. Но я скажу вам еще одну вещь, попроще, и это вы сможете понять и признать истиной. — Он выжидающе посмотрел на нее, и она выразительно проговорила: — Вкуснее рыбы я в Зерае не ела. Поймайте еще!

46. Кайнат

Открыв глаза следующим утром, Кельдерек сразу понял, что разбудил его какой-то необычный звук. С минуту он лежал неподвижно, словно в засаде на зверя, и прислушивался. Потом вдруг звук повторился, да так близко, что он вздрогнул. Это был крик кайната — две протяжные флейтовые ноты, вторая тоном выше первой, а потом стрекочущая трель, короткая и отрывистая. В мгновение ока Кельдерек перенесся в далекое прошлое, на Ортельгу: увидел дрожащие отблески Тельтеарны на стенах хижины, почуял запах древесного дыма, услышал насвистывание своего отца, точащего нож о камень. Красивая пурпурно-золотая птица прилетала на Тельтеарну весной, но надолго задерживалась редко, обычно продолжала путь дальше на север. На нее, несмотря на великолепное оперение, никогда не охотились: убийство кайната предвещало несчастье и беду, поскольку он приносил с собой лето и даровал благословение, сообщая всем добрую весть криком «Кайна-а-ат! Кайна-а-ат! Тр-р-р-рак!» («Кайнат! Кайнат извещает!»). Постоянный герой народных песен и преданий, он около месяца радовал слух ортельгийцев, всеми благословляемый, а потом улетал дальше на север, оставляя после себя, как щедрый дар, самое лучшее время года. Закусив губу, Кельдерек подкрался к окну, бесшумно поднял крепкий засов, чуть приоткрыл ставню и выглянул в щель.

Кайнат сидел на коньке крыши на противоположной стороне дворика, всего-то шагах в десяти. Яркий пурпур оперения блистал в первых лучах солнца, более торжественный, чем императорское знамя. Пурпурно-золотой хохолок стоял торчком, развернутый веером хвост — каждое перо окаймлено золотом — лежал на серой черепице, подобный сверкающей бабочке на камне. Невыразимо прекрасен был кайнат, видимый со столь близкого расстояния, и нет в языке человеческом слов, чтобы описать такое великолепие. Закат на реке; орхидея в сумраке мшистой чащи; прозрачные разноцветные языки пламени, трепещущие в храмовых сосудах с ароматическими смолами, — ничто не превосходило красотой эту птицу, явленную взору в утренней тишине как наглядное свидетельство и воплощение красоты божьего замысла. Пока Кельдерек завороженно смотрел, кайнат вдруг расправил крылья, показав мягкий желто-оранжевый пух подбоев, широко раскрыл клюв и вновь прокричал: «Кайнат! Кайнат извещает!» А потом взмыл ввысь и устремился на восток, к реке.

Кельдерек распахнул ставню и прищурился, ослепленный солнцем, только что ударившим из-за крыши напротив. В следующий миг ставня слева от него тоже открылась, и Мелатиса — в нижней рубашке, с голыми руками и распущенными волосами — высунулась из окна, пытаясь проследить взглядом за полетом кайната. Заметив Кельдерека, она вздрогнула от неожиданности, а потом улыбнулась и молча указала пальцем на птицу вдали, как малое дитя, для которого проще изъясняться жестами, чем словами. Кельдерек кивнул и поднял ладонь — таким знаком руки ортельгийские посыльные и охотники, возвращаясь на остров, издалека давали знать, что у них добрые новости. Он понял, что и Мелатиса тоже не нашла ничего предосудительного в том, что он случайно увидел ее полуобнаженной, — такой ее вид не то чтобы совсем ничего не значил, как в суматохе при пожаре или каком-нибудь другом бедствии, а просто изменил свое значение, превратившись из непристойности в веселое сумасбродство, будто во время разгульного праздника. Попросту говоря, подумал Кельдерек, кайнат заставил Мелатису раскрыться и стать самой собой, а она вот такая вот девушка. В следующий миг он понял также, что она перестала быть для него жрицей Квизо или сожительницей Бель-ка-Тразета, что прежние ее образы расступились перед ним, пропуская к подлинной сущности, сокрытой за ними. Отныне, в каком бы обличье ни предстала Мелатиса перед миром, он всегда будет видеть эту сущность, не доступную ничьим больше взорам. Кельдерек осознал, что дрожит от волнения, рассмеялся и сел на кровать.

Ситуация выглядела неоднозначно, разумеется. После всего пережитого за последние годы Мелатису наверняка раздражали традиционные представления о женской скромности. Тем не менее поведение ее объяснялось не бесстыдством, а чувствительностью. В своем самозабвенном восхищении кайнатом она все же ясно понимала, что Кельдерек не истолкует ее поведение как приглашение в том смысле, в каком истолковали бы Трильд или Рувит, а воспримет как нечто совершенно естественное в момент радости, общей для них двоих. С другим мужчиной она не повела бы себя так. А значит, приглашение все-таки было — приглашение перейти на новый уровень доверия, где условности и даже правила приличия можно соблюдать, а можно нарушать, в зависимости от того, способствуют они взаимопониманию или мешают. При таком раскладе вожделение могло и подождать своего часа.

Это Кельдерек хорошо понимал, несмотря на свою неискушенность и полное отсутствие опыта в делах такого рода. Сердце у него забилось еще сильнее. Больше всего на свете он хотел находиться рядом с Мелатисой, слышать ее голос, просто смотреть на нее и наслаждаться ее присутствием. Кельдерек твердо решил спасти Мелатису и спастись сам, уйти вместе с ней из Зерая, навсегда оставив в прошлом войны Икета и Беклы, свое непрошеное жречество и тщетную надежду постичь великое откровение Шардика. Добраться до Лэка, а потом как-нибудь выбраться из провинции вместе с девушкой, вернувшей ему волю к жизни. Он сделает для этого все возможное и невозможное. Если она вообще в силах полюбить мужчину, он будет добиваться ее любви с усердием и упорством, каких свет еще не видывал. Кельдерек встал, простер вперед руки и начал страстно молиться.

Услышав легкое постукивание посоха во дворе, он резко повернулся и увидел стоящего за окном Анкрея, в плаще с поднятым капюшоном и дорожным мешком на плече, вооруженного мечом и грубым подобием метательного копья. Анкрей поднес палец к губам, и Кельдерек подошел к окну.

— В Лэк уходишь?

— Да, господин. Жрица дала мне немного деньжат, и я потрачу все с толком. Вам нужно запереть калитку за мной. Я решил жрице не говорить, но подумал, что вам сказать следует: там на дороге мертвый мужик лежит — сдается мне, не из местных. Может, новичок какой: иные из них сразу на нож напарываются, дело обычное. Вы уж тут поосторожнее, пока меня не будет. На вашем месте, господин, я бы из дому не высовывался и женщин ни на минуту не оставлял одних. Нынче в городе всякое может случиться.

— Ты бы тоже не забывал об осторожности, — отозвался Кельдерек. — Думаешь, тебе стоит идти сейчас?

Анкрей рассмеялся:

— О, здесь со мной никто тягаться не может, господин. Вот барон, он завсегда говорил: «Анкрей, — говорил, — ты их сшибаешь, а я подбираю». Ну, подбирать-то не обязательно, правда, господин? Ежели просто сшибать, будет ровно то же самое. — Страшно довольный своей несокрушимой логикой, Анкрей удобно прислонился к стене. — Да, господин. Барон завсегда так и говорил: «Анкрей, ты их сшибаешь…»

— Я провожу тебя, — сказал Кельдерек, отходя от окна.

Он отодвинул засовы на калитке и вышел на дорогу первым. Шагах в тридцати от калитки лежал навзничь мертвый мужчина с открытыми глазами, неподвижным восковым лицом и широко раскинутыми руками. Неряшливая разбросанная поза вкупе со скудными лохмотьями, оставленными на теле, придавала мужчине сходство не столько с трупом, сколько с каким-то мусором, какой-то сломанной вещью, выброшенной за ненадобностью. Один палец у него был отрезан — не иначе, кольцо снимали, — и обрубок выглядел темно-красным круглым пятном на фоне бледной руки.

— Ну вот, сами видите, какие дела, господин, — сказал Анкрей. — Ладно, я пошел, а вы послушайте моего совета: не трогайте мертвяка. Здесь и без вас найдется, кому убрать его с дороги, уж не сомневайтесь. Ежели вдруг я не обернусь до темноты, господин, вы уж сделайте милость, подождите меня во дворе, как я ждал вас вечор. Но я постараюсь воротиться засветло.

Он закинул котомку за плечи и зашагал прочь, бдительно оглядываясь по сторонам.

Кельдерек заложил калитку засовами и вернулся в дом. Перед уходом Анкрей вычистил и вымел очаг, но огня не разложил, и умываться пришлось холодной водой. Когда в кухню вошла Мелатиса, с бордовой туникой и прочей одеждой в руках, Кельдерек поднял голову от ведра и широко улыбнулся, смаргивая воду с глаз.

— Это вещи барона, — сказала она, — но что им пылиться без дела? Они такого же размера, как ваше солдатское платье, и гораздо удобнее.

Положив одежду на лавку, Мелатиса набрала в кувшин воды для тугинды и вышла.

Одеваясь, Кельдерек гадал, не в этой ли самой тунике Бель-ка-Тразет бежал с Ортельги. Если нет, значит он снял ее с какого-то убитого врага — ведь раздобыть подобный наряд в Зерае совершенно немыслимо. Сам Эллерот, с усмешкой подумал он, с гордостью щеголял бы в таком. Туника была из великолепной ткани, ровно окрашенной в чистый бордовый цвет, и пошита столь искусно, что швов не разглядеть. Просторная, тонкая и мягкая, она и вправду оказалась очень удобной, и, облачившись в нее, Кельдерек словно бы еще на шаг отдалился от своих горестных странствий и тяжких страданий.

Тугинда, исхудалая и с запавшими глазами, сидела в постели, прислонясь к стене, а Мелатиса расчесывала ей волосы. Кельдерек взял в ладони ее руку и спросил, не желает ли она поесть. Тугинда отрицательно качнула головой и промолвила:

— Попозже. — А немного погодя сказала: — Спасибо тебе, Кельдерек, что помог мне добраться до Зерая. И я должна попросить прощения, что обманула тебя.

— Обманули, сайет? В каком смысле?

— Разумеется, я знала, что сталось с бароном. До Квизо доходят все новости. Я рассчитывала найти здесь Бель-ка-Тразета, но тебе не сказала. Ты был глубоко подавлен, крайне изможден, и я решила не волновать тебя лишний раз. Но он не причинил бы тебе вреда. Ни тебе, ни мне.

— Вам нет нужды просить у меня прощения, сайет, но, раз уж вы просите, я с великой готовностью вас прощаю.

— Мелатиса говорит, что теперь, когда барон умер, помощи в Зерае нам ждать неоткуда.

Тугинда тяжело вздохнула и уставилась на свои освещенные солнцем руки, лежащие на одеяле, с видом столь разочарованным и безнадежным, что Кельдерек (как часто делают люди в приступе жалости) поспешил заверить ее в том, в чем сам не был уверен:

— Не надо расстраиваться, сайет. Да, действительно, здесь живут одни воры да убийцы, но как только вам станет лучше, мы уйдем отсюда — Мелатиса, вы, я и баронов слуга. Тут неподалеку, к северу от города, есть деревня, где мы, даст бог, найдем безопасное убежище.

— Да, Мелатиса говорила. Туда слуга пошел сегодня. Надеюсь, с беднягой ничего не стрясется?

Кельдерек рассмеялся:

— В этом твердо уверен только один человек: он сам.

Тугинда устало закрыла глаза, и Мелатиса отложила гребень:

— Вам нужно еще поспать, сайет, а потом попробовать поесть. Я пойду в кухню: пора стряпней заняться, а там очаг еще не растоплен.

Тугинда кивнула, не открывая глаз. Кельдерек вышел из комнаты следом за Мелатисой. Положив в очаг дрова, она разожгла огонь с помощью выпуклого стеклышка, подставленного под солнечный луч. Кельдерек довольствовался тем, что стоял и наблюдал за хлопочущей девушкой, лишь изредка обращаясь к ней с одним-двумя словами или предупредительно подавая что-нибудь. Казалось, вместе с солнечным светом кухню наполняли покой и умиротворение, и сейчас мысли о будущем тревожили Кельдерека не больше, чем радостные мошки, что вились в сияющем воздухе за окном.

Ближе к полудню, когда во дворе разлилась совсем уже летняя жара, Мелатиса набрала воды из колодца, перестирала всю грязную одежду и разложила сушиться на солнце. Вернувшись в дом, она устало села на узкую лавку у окна, вытирая шею и лоб грубым полотенцем.

— Повсюду женщины ходят стирать на реку и считают это в порядке вещей, — сказала она. — Для этого реки и предназначены: чтобы стирать там да сплетничать. Но только не в Зерае.

— А на Квизо?

— На Квизо мы жили гораздо проще и веселее, чем вы можете представить. Но я имела в виду любой город или деревню, где люди могут заниматься повседневными делами без всякой опаски… да, и без чувства стыда, волочащегося за ними кандальной цепью. Ну не счастье ли, не истинное ли чудо, когда ты можешь спокойно пойти на рынок, поторговаться с лоточником, побродить по улицам, жуя честно купленное лакомство, а потом угостить подругу, пока болтаешь с ней у реки? Я ведь видела, как оно бывает: девушки с Квизо много путешествовали по делам острова, знаете ли: в некоторых отношениях мы обладали большей свободой, чем обычные женщины. Быть лишенным маленьких радостей, привычных и обыденных для простого человека, — вот настоящая тюрьма, настоящее наказание, настоящие горе и утрата. Если бы люди знали подлинную цену таким вещам, они бы куда больше ценили доверие, честность и искренность, которые только и делают их возможными.

— Зато у вас было нечто другое, — ответил Кельдерек. — Ведь деревенские женщины живут очень ограниченной жизнью: стряпня, шитье, дети, стирка.

— Возможно, и так. Птицы поют в деревьях, добывают пропитание, спариваются, строят гнезда — и знать не знают ничего другого. — Мелатиса с улыбкой смотрела на него, медленно перетягивая то в одну, то в другую сторону закинутое за шею полотенце. — Они живут очень ограниченной жизнью. Но посади птицу в клетку — и скоро увидишь, дорожила ли она тем, что потеряла.

Кельдереку безумно захотелось обнять девушку, даже голова закружилась от желания. Чтобы скрыть свои чувства, он низко склонился над своим ножом и недоструганным рыболовным крючком.

— Вы тоже поете, — сказал он. — Я слышал.

— Да. Хотите, спою сейчас? Я иногда пела для барона. Он любил слушать старые ортельгийские баллады, но на самом деле ему было все равно, кто поет: пению Анкрея он внимал с таким же удовольствием. Ох, вам непременно нужно его послушать!

— Нет… лучше вы спойте. Пение Анкрея меня не особо интересует.

Мелатиса встала, заглянула в комнату тугинды, потом вышла из кухни и минуту спустя возвратилась с простой, не украшенной резьбой киннарой из светлого дерева сестуаги, с покоробленным корпусом и сильно потертым грифом. Она дала Кельдереку рассмотреть инструмент и сказала:

— Не вздумайте насмешничать. Насколько мне известно, это единственная киннара во всем Зерае. Ее выловили из реки, и барон, спрятав гордость в карман, выпросил в Лэке струны. Если они порвутся, заменить будет нечем.

Снова сев на лавку у окна, Мелатиса с минуту легко перебирала струны, настраивая киннару, стараясь по возможности смягчить его резкое звучание. Потом, опустив глаза и словно забыв о присутствии Кельдерека, она запела старинную балладу об У-Депариоте и Среброцвете Саркида. Кельдерек хорошо помнил это предание, по сей день считавшееся правдивым в Саркиде: Депариот, брошенный предателями на погибель в ужасном Синелесье и уже оплаканный своими друзьями и слугами, был спасен от безысходного отчаяния таинственной прекрасной девушкой, одетой как королева. Она ухаживала за ранами Депариота, собирала для него съедобные плоды, грибы и коренья, вдыхала в него мужество и день за днем направляла его хромающие шаги через глухие чащобы — и вот наконец они добрались до знакомых ему мест. Но когда он хотел взять девушку за руку и повести навстречу своим друзьям, бежавшим к ним с распростертыми объятьями, она растаяла в воздухе, и вместо нее в высокой траве осталась лишь серебряная лилия на длинном стебле. Убитый горем Депариот, рыдая, упал на колени и с тех пор страстно желал лишь одного — вернуть полные тягот дни, проведенные с ней в лесу.

В благословенный лес глухой

Стремлюсь измученной душой.

Там, в диком сумрачном краю,

Оставил я любовь свою.

Допев последнюю ноту, Мелатиса долго молчала, и Кельдерек тоже не открывал рта, понимая, что сейчас слова излишни. Она рассеянно перебирала струны, а потом, словно поддавшись внезапному порыву, запела шутливую песенку «Кот, поймай рыбку», которую многие поколения ортельгийских ребятишек разыгрывали в лицах на берегу. Кельдерек невольно рассмеялся от радости, ибо ни разу не слышал и не вспоминал ее с тех самых пор, как покинул Ортельгу.

— Так, значит, вы жили на Ортельге? — спросил он. — Что-то я вас не припомню.

— Нет, не на Ортельге. Эту песенку я узнала на Квизо, когда была еще ребенком.

— Вы были на Квизо ребенком? — Кельдерек совсем забыл, что говорила ему Ранзея однажды. — А когда же…

— Вы не знаете, как я оказалась на Квизо? Сейчас расскажу. Я родилась в невольничьем питомнике в Тонильде и матери своей совсем не помню. Дело было еще до Войны за отмену рабства, и мы были товаром, который нужно подготовить для продажи. Когда мне было семь, ферму захватил Сантиль-ке-Эркетлис с хельдрилами. Раненый капитан отправился за исцелением к тугинде на Квизо и взял с собой меня и девочку по имени Брийя, чтобы отдать нас на воспитание жрицам. Брийя по дороге сбежала, и дальнейшая ее судьба мне неизвестна. А я стала дочерью Ступеней.

— Вы были счастливы?

— О да. Обрести дом и мудрых, любящих, заботливых покровительниц — вы не представляете, что это значило для меня после скотского существования в питомнике. Они поддаются исцелению — душевные раны, нанесенные ребенку. Все меня ласкали и баловали. Я делала блестящие успехи — смышленая была, знаете ли, — и выросла в полной уверенности, что я божий дар для Квизо. Вот почему, когда настало время, я оказалась не готова к настоящему самопожертвованию, в отличие от бедной Ранзеи. — Немного помолчав, Мелатиса добавила: — Но я многому научилась с тех пор.

— Вы жалеете, что никогда не вернетесь на Квизо?

— Уже нет. Я же сказала, мне открылось понимание…

— Не слишком ли поздно? — перебил он.

— О да. Понимание всегда приходит слишком поздно. — Девушка встала и, проходя мимо Кельдерека к комнате тугинды, низко наклонилась к нему и прошептала, коснувшись губами уха: — Нет, на самом деле обрести понимание никогда не поздно.

Через минуту Мелатиса позвала Кельдерека и попросила отвести тугинду к очагу, пока она перестилает постель и подметает комнату.

Ближе к вечеру жара спала, и двор погрузился в тень. Они сидели неподалеку от смоковницы, росшей у самой стены: Мелатиса на скамье под открытым окном тугинды, а Кельдерек на стенке колодца. Доносившиеся из гулкой глубины под ним звуки, похожие на тихие смешки и шепоты, растревожили память, и спустя время он встал и начал собирать одежду, разложенную Мелатисой на просушку утром.

— Еще не все высохло, Мелатиса.

Девушка лениво потянулась, выгибая спину и запрокидывая лицо к небу.

— Дома досохнет.

— До ночи не успеет.

— Мм… черт.

— Я разложу на крыше, если хотите. Там еще солнце.

— Туда не подняться — лестницы нет.

— В Бекле во всех домах есть лестница на крышу.

— В Бекле свиньи летают и в реках вино играет…

Скользнув взглядом вверх-вниз по десятилокотной стене, Кельдерек выбрал удобные опоры, проворно вскарабкался по грубой кладке, схватился обеими руками за парапет крыши и перебрался через него на плоскую каменную кровлю — сначала осторожно попробовал ногой, достаточно ли прочная, а потом уже ступил смело. Камни были теплые от солнца.

— Бросайте мне одежду, я разложу здесь.

— Там грязно, должно быть.

— Тогда метлу. Не могли бы вы…

Кельдерек осекся, глядя в сторону реки.

— Что там такое? — с легким беспокойством спросила Мелатиса.

Не дождавшись ответа, она повторила вопрос более настойчиво.

— Там люди на другом берегу.

— Что? — Мелатиса недоверчиво уставилась на него. — Там же необитаемая местность, ни одной деревушки на пятнадцать лиг в одну и другую сторону, — во всяком случае, мне так говорили. Я ни разу не видела там ни единой живой души.

— Теперь увидите, коли посмотрите.

— Что они делают?

— Не разглядеть. На солдат смахивают. Люди на нашем берегу, похоже, удивлены не меньше вашего.

— Помогите мне подняться к вам.

С некоторым трудом Мелатиса взобралась по стене достаточно высоко, чтобы он, перегнувшись через парапет, схватил ее за запястья и затащил наверх. Оказавшись на крыше, она тотчас опустилась на колени за парапетом и знаком велела Кельдереку сделать то же самое.

Еще месяц назад мы могли бы открыто стоять здесь. Думаю, сейчас лучше поостеречься.

Они напряженно смотрели на восток. На зерайском берегу толпились кучками местные лоботрясы, возбужденно гомоня и показывая руками за реку. На другом берегу, примерно в полумиле от Кельдерека и Мелатисы, человек пятьдесят мужчин деловито сновали среди камней.

— Вон тот, слева… он отдает приказы, видите?

— А что там они таскают?

— Столбы. Посмотрите на самый ближний — он длиной с центральный столб ортельгийской хижины. Сдается мне, они затеяли построить хижину — но зачем?

— Бог знает… но одно несомненно: к Зераю это не имеет никакого отношения. Через реку здесь никто еще не переправлялся. Течение слишком сильное.

— Но это солдаты, верно?

— Похоже… или охотничий отряд.

— В пустыне-то? Гляньте, они копать начали. А вон у них две здоровенные кувалды. Значит, сначала они утопят столбы в землю достаточно глубоко, чтобы до верхушек можно было достать, а потом заколотят еще глубже.

— Для хижины-то?

— Давайте посмотрим, что будет дальше. Может быть…

Кельдерек не договорил, поскольку Мелатиса быстро схватила его за локоть и потянула прочь от парапета.

— Что случилось?

Она понизила голос:

— Возможно, ничего. Просто там на дороге мужик стоит и наблюдает за нами — один из ваших вчерашних друзей, полагаю. Давайте-ка спустимся вниз — на случай, если ему взбредет в голову вломиться в дом. Да и вообще, чем меньше внимания мы будем привлекать, тем лучше. «С глаз долой, из памяти вон» — полезное правило здесь, в Зерае.

Кельдерек помог Мелатисе слезть с крыши, а потом закрыл и заложил засовами ставни наружных окон, взял тяжелое копье Анкрея и вышел во двор. Он постоял там, напрягая слух, но ничего подозрительного не услышал и немного погодя вернулся в дом. Тугинда не спала, и Кельдерек сел в изножье кровати и стал слушать, как они с Мелатисой вспоминают былые дни на Квизо. Один раз тугинда заговорила о Гед-ла-Дане; Мелатиса явно понимала все слова и выражения, в которых жрица описывала безуспешные попытки генерала высадиться на остров, но для Кельдерека их значение осталось загадкой.

«Да и ни к чему мне понимать этот птичий язык, — подумал он. — Мелатиса сказала, что никогда не вернется на Квизо, а мне уж точно назад дороги нет». Магия, мистика, исполнение пророчеств и поиски иных смыслов сверх обыденных — он ничего не извлек из них, если не считать горького жизненного опыта. Но хотя сам Кельдерек не питал никаких иллюзий, Мелатиса, похоже, еще не распрощалась с ними окончательно. Вдобавок представлялось очевидным, что тугинда считает ее исцеленной или искупленной (что бы ни значили эти слова), а его — нет. «Это потому, что Мелатиса попросила у нее прощения, — подумал он. — Почему же я не смог попросить?»

Близились сумерки. По-прежнему глубоко погруженный в свои мысли, Кельдерек оставил женщин наедине и вышел во двор ждать Анкрея.

Привалившись плечом к запертым воротам, он прислушивался, не раздадутся ли на дороге шаги, и размышлял, не стоит ли опять забраться на крышу, когда вдруг заметил Мелатису в дверях дома. Пламенный вечерний свет обливал ее с головы до ног, и свободно ниспадающие волосы за спиной казались тенью, гладкой и сияющей, как округлый склон волны. Бывает, человек остановится полюбоваться радугой и идет себе дальше, а потом оборачивается взглянуть еще разок и вновь замирает от восхищения, потрясенный невероятным великолепием, как будто никогда в жизни не видел ничего подобного, — примерно такие же чувства испытал сейчас Кельдерек при виде Мелатисы. Прикованная к месту его пристальным взглядом и словно разглядев в его глазах отблеск собственной красоты, девушка стояла совершенно неподвижно и едва заметно улыбалась, как бы давая понять, что готова стоять так столько времени, сколько он пожелает.

— Не двигайтесь, — промолвил Кельдерек тоном одновременно просительным и повелительным, и Мелатиса не выказала ни смущения, ни замешательства, но держалась с непринужденным, веселым и скромным достоинством, с каким держатся танцовщицы.

Неожиданно Кельдереку явилось видение, подобное тому, которое посетило его в зале Королевского дома в Бекле перед тем, как солдаты привели Эллерота, и в котором Шардик предстал в образе одновременно медведя и далекой горы, — только на сей раз он увидел Мелатису в образе зоана на берегу Ортельги, с низко нависающими над водой ветвями. Не сводя с нее глаз, он пересек двор.

— Что вы видите? — с лукавым смешком спросила Мелатиса, и Кельдерек, вспомнив о способностях жриц Квизо, задался вопросом, не сама ли она внушила ему видение.

— Высокое дерево у реки, — ответил он. — Ориентир для тех, кто возвращается домой.

Он взял руки Мелатисы и поднес к губам. А в следующее мгновение раздался быстрый, настойчивый стук в калитку, взрыв глумливого хохота, потом грозный бас Анкрея: «А ну, убирайтесь вон, да поживее!»

47. Весть из Лэка

Схватив копье, Кельдерек ринулся к калитке и торопливо отодвинул засовы. Анкрей пригнул голову, пятясь, вошел во двор с обнаженным мечом в руке и скинул заплечный мешок наземь, пока Кельдерек запирал калитку.

— Надеюсь, господин, с вами и жрицами все в порядке, — пророкотал Анкрей, вытаскивая из-за пояса дротик и присаживаясь на стенку колодца, чтобы снять заляпанные грязью башмаки. — Я спешил со всех сил, да уж больно путь трудный.

Кельдерек, еще не вполне овладевший собой, просто кивнул, но потом, не желая обижать славного малого, рисковавшего ради них жизнью, положил ладонь ему на плечо и улыбнулся:

— Да, у нас все в порядке. Ступай в дом, умойся и напейся. Я возьму твой мешок… вот так. Ух ты, тяжелый какой! Значит, ты сходил удачно?

— И да и нет, господин, — ответил великан, пригибаясь и входя в дверь. — Мне удалось кой-чего прикупить, это верно. Мясца вот свежего принес, — может, жрице захочется съесть кусочек на ужин?

— Я приготовлю, — сказала Мелатиса, ставя на пол лоханку с горячей водой и кроша в нее сушеные травы. — Ты достаточно потрудился на сегодня. Нет, не дури, Анкрей: разумеется, я вымою тебе ноги. Я хочу глянуть на них. Ну вот, порез для начала. Сиди смирно.

— Тут три полных курдюка вина, — сообщил Кельдерек, заглядывая в мешок. — Мясо, две головы сыра, несколько ковриг. Вот масло, а это у нас что… сало? И пара кусков кожи. Да ты силен, как пять быков разом, Анкрей! Чтобы тащить на себе такую тяжесть целых три лиги!

— Там еще рыболовные крючки, господин, и ножевые лезвия, — сказал Анкрей. — Они без черенков, правда, но я знаю, куда их приспособить.

— Ладно, какие бы новости ты ни принес, давай сначала поужинаем, — решил Кельдерек. — Нужно сполна насладиться приятной стороной дела, прежде чем ты поведаешь нам про неприятную. Вот, выпей-ка вина. Твое здоровье!

Прошло добрых полтора часа, пока Мелатиса приготовила ужин и они поели. Потом Кельдерек с Анкреем вышли за калитку и обошли дом кругом, проверяя запертые ставни снаружи и зорко поглядывая по сторонам, а по возвращении обнаружили, что Мелатиса перенесла две лампы из кухни в комнату тугинды, где уже горел один светильник. Тугинда тепло поприветствовала Анкрея, похвалила за силу и отвагу, после чего принялась расспрашивать столь сердечно и заинтересованно, что уже через несколько минут он рассказывал о событиях дня совершенно свободно и непринужденно, как если бы докладывал Бель-ка-Тразету. Тугинда велела ему принести табурет и сесть, что он и сделал без всякого смущения.

— Поминают ли барона добрым словом в Лэке? — спросила Мелатиса.

— О да, сайет, — ответил Анкрей. — Там двое или трое спросили у меня, не опасно ль будет прийти к нему на могилу — дань почтения отдать. Я сказал, мол, выберу день, чтоб их встретить и сопроводить на кладбище. Да, в Лэке барона страсть как уважают.

— А тебе представился случай сообщить старейшинам о последних событиях и узнать, можно ли будет нам поселиться там?

— В том-то и дело, сайет: здесь мне похвастать нечем. Ни с верховным старейшиной, ни с любым другим поговорить так и не удалось. Похоже, у них всех нынче один только медведь на уме. Они держали совет насчет него, когда я пришел, и все еще толковали промеж собой, когда я уходил.

— Медведь? — резко переспросил Кельдерек. — Какой медведь? О чем ты говоришь?

— Никто не знает, что и думать, господин. Говорят, без колдовства тут не обошлось. Они все перепуганы до смерти, потому как в тамошних краях отродясь медведей не водилось, а этот зверь, насколько я понял, вообще не земного происхождения.

— Что тебе рассказали? — спросила Мелатиса, бледная как мел.

— Ну, в общем, сайет, дней этак десять назад начались ночные набеги на скотные загоны — проломленные ограды, растерзанные животные. Потом одним утром нашли парня с размозженной головой, а в другой раз кто-то столкнул вниз здоровенное бревно, перекинутое через овраг, — такое и трое мужиков не сдвинули бы с места. Потом обнаружили отпечатки громадных лап, но что за зверь их оставил, никто не знал, а искать по лесу все боялись. А три дня назад пара мужиков рыбачила с лодки в стороне от деревни, неподалеку от берега, и вдруг к реке на водопой спустился медведь. Они глазам своим не поверили — такой он был огромный. С виду отощалый и больной, сказали они, но свирепый и опасный. Медведь уставился на них с берега, и они в страхе уплыли прочь. С кем я ни разговаривал, все уверены, что сам дьявол явился в наш мир, но я бы при встрече с ним не сробел, потому как, по моему разумению, нужно еще разобраться, что он за зверь такой.

Анкрей умолк, но никто из слушателей не открыл рта, и после паузы он продолжил:

— Барона-то в молодости как раз медведь покалечил, и когда мы с ним сбежали с Ортельги после сражения, тут ведь тоже не обошлось без колдовства и медведя, насколько я понимаю. Барон часто говаривал мне: «Анкрей, — говорил, — я бы достиг в жизни гораздо большего, будь я медведем. Вот самый верный способ создать царство из ничего, ей-ей». Конечно, тогда я думал, что он шутит, но теперь… знаете, сайет, если кому из людей и суждено было вернуться с того света в обличье медведя, так только барону, вам не кажется? Мужики говорят, у него на шее и плечах ужасные рубцы и шрамы, уродливые такие, а значит, я правильно смекаю. Сейчас в Лэке никто далеко от дома не уходит, весь скот держат в одном загоне и ночами напролет жгут костры. Пойти на медведя ни у кого не хватает духу. По деревне даже гуляют странные слухи, будто он вышел живым из самой преисподней.

— Спасибо тебе, Анкрей, — заговорила наконец тугинда. — Ты замечательно управился с делом, и мы понимаем, почему тебе не удалось поговорить с верховным старейшиной. Ты заслужил хороший крепкий сон. Ты уж сегодня больше не работай, договорились?

— Хорошо, сайет. Договорились. Доброй ночи, сайет. Доброй ночи, господин.

Он вышел, взяв лампу, молча врученную ему Мелатисой. Кельдерек сидел неподвижно, уставившись в пол, — так человек в гостинице или лавке опускает глаза в надежде остаться неузнанным или вовсе незамеченным, когда в дверь неожиданно входит какой-нибудь его кредитор или враг. В кухонном очаге треснуло и обвалилось полено, сквозь ставни слабо доносилось далекое кваканье ночных лягушек. Кельдерек не шевелился, и никто не произносил ни слова. Когда Мелатиса пересекла комнату и села на скамеечку у кровати, он осознал, что поза у него стала напряженной и неестественной, как у пса, прижавшегося к стене и застывшего от страха при виде более сильного соперника. По-прежнему не глядя на женщин, он встал, взял вторую лампу с полки рядом и направился к двери.

— Я… сейчас… скоро вернусь…

Взявшись за дверную ручку, Кельдерек невольно бросил взгляд назад и увидел лицо тугинды на фоне темной стены. Глаза их встретились, но он тотчас отвернулся, быстро вышел в кухню и там с минуту стоял у очага, глядя в огонь, где причудливые подобия скал, пещер, ущелий осыпались, разрушались, исчезали и вновь возникали. До него долетали приглушенные голоса женщин, изредка переговаривавшихся между собой, и наконец, желая подольше побыть в одиночестве, Кельдерек пошел в свою комнату, поставил лампу на стол и неподвижно застыл на месте, точно усталый вол в поле.

Что за власть сохранил над ним Шардик? По собственной воле или по воле Шардика он спал рядом с ним в ортельгийском лесу, бросался вплавь по Тельтеарне и наконец оставил Беклу и свое царство, чтобы после долгих странствий, претерпев великие страдания и унижения, прийти в Зерай? Он думал, что Шардик умер, а если еще не умер, так умирает где-то далеко отсюда. Но Шардик жив и находится поблизости; и вот теперь известие о нем достигло человека, которого бог с самого начала избрал сосудом, что разобьется вдребезги, как и предсказывала тугинда. Кельдерек слышал рассказы про чужеземных жрецов, которые были узниками своих богов и народа и жили отшельниками в храмах или дворцах до самого дня своей ритуальной жертвенной смерти. Сам он в бытность свою жрецом не знал такой несвободы. Но неужели он заблуждался, предполагая, что свободен отказаться от Шардика, спастись бегством и жить ради любимой женщины? Неужели на самом деле он что рыба в пересыхающем озерце засушливым летом, которая вольна плыть в любом направлении, однако обречена в конечном счете лежать в грязи, глотая воздух? Как и Бель-ка-Тразет, он считал, что навсегда покончил с Шардиком, однако Шардик, похоже, не покончил с ним.

Кельдерек вздрогнул, услышав шаги за дверью, а секунду спустя в полутемную комнату вошла Мелатиса. Без единого слова он заключил ее в объятия и стал целовать, целовать — губы, волосы, веки, лоб, — словно пытаясь спрятаться в поцелуях, как загнанный зверь прячется в зеленой листве. Она прильнула к нему, не говоря ни слова и самой своей безмолвной неподвижностью выражая всю полноту своих чувств, — так иная женщина, купаясь в озерце, становится под водопад, его питающий, и с наслаждением подставляет лицо под струи. Когда наконец Кельдерек немного успокоился и нежно взял ее лицо в ладони, он ощутил на своих пальцах слезы, которых не разглядел в тусклом свете лампы.

— Любовь моя, — прошептал он, — моя принцесса, сокровище мое, не плачь! Я уведу тебя из Зерая. Что бы ни случилось, я никогда, никогда тебя не оставлю. Мы уйдем и найдем где-нибудь безопасное пристанище. Поверь мне! — Он улыбнулся, глядя ей в глаза. — Ты — единственное, что у меня есть, и ради тебя я пожертвую чем угодно.

— Кельдерек, дорогой мой… — Мелатиса в свою очередь поцеловала его три или четыре раза, а потом положила голову ему на плечо. — Покуда светит солнце, мое сердце будет принадлежать тебе. Ах, возможно ли представить более неподходящее место и время для объяснения в любви?

— А как еще? — ответил он. — Как еще мужчина и женщина вроде нас могли понять, что любят друг друга? Только встретившись на краю мира, где вся гордость утрачена, все звания и сословия уничтожены.

— Я научусь надеяться и верить, — сказала Мелатиса. — Когда ты уйдешь, я буду молиться за тебя денно и нощно. Только присылай мне весточки при каждом удобном случае.

— Когда я уйду? — переспросил он. — Куда?

— В Лэк, к владыке Шардику, — куда же еще?

— Не волнуйся, милая. Я же пообещал, что никогда не оставлю тебя. С Шардиком я покончил.

Мелатиса отпрянула назад, прижалась спиной к стене, широко распластав по ней руки, и недоверчиво уставилась на Кельдерека:

— Но… но ты же слышал, что сказал Анкрей… мы все слышали! Владыка Шардик в лесу около Лэка… он ранен… возможно, при смерти! Неужели ты не веришь, что это владыка Шардик?

— Одно время — совсем недавно — я хотел принять смерть от Шардика, чтобы искупить зло, которое причинил ему и тугинде. Но теперь я хочу жить ради тебя, если ты согласна стать моей. Послушай меня, любимая. Время Шардика прошло; время Беклы и Ортельги тоже, насколько я понимаю. Нужно выбросить из головы всякие мысли о них. Наша задача сейчас — живыми добраться до Лэка всем четверым, а потом помочь тугинде благополучно вернуться на Квизо. После этого мы будем свободны, ты и я! Мы с тобой уйдем отсюда — в Дильгай или Терекенальт… дальше, коли захочешь… куда-нибудь, где мы сможем жить тихой, скромной жизнью, непритязательной жизнью простых людей, какими и родились на свет. Возьмем с собой Анкрея. Если не терять решимости, мы еще можем обрести счастье, свободные от бремени, непосильного для человеческого духа, далекие от тайн, непостижимых для ума человеческого.

Мелатиса медленно покачала головой; из глаз ее градом катились слезы.

— Нет, — прошептала она. — Нет. Ты должен завтра на рассвете отправиться в Лэк, а я должна остаться здесь с тугиндой.

— Ну явлюсь я туда — и что мне делать дальше?

— Тебе будет указание свыше. Главное — чутко внемли смиренным сердцем и будь готов безропотно подчиниться божьей воле.

— Да это просто суеверие и глупость! — взорвался Кельдерек. — Ну как могу я — я! — по-прежнему служить Шардику? Я, от которого он претерпел больше страданий, чем от кого-либо другого, — даже больше, чем от Та-Коминиона? Только подумай, как опасно вам с тугиндой оставаться здесь под охраной одного лишь Анкрея! Обстановка в городе накалена до предела. Того и гляди начнется такое бесчинство, как если бы пятьдесят Глабронов восстали из могилы.

С отчаянным стоном Мелатиса сползла по стене на пол и горько разрыдалась, закрывая лицо руками, словно в попытке спрятаться от этих невыносимых слов. Со стесненным от жалости сердцем, Кельдерек опустился на колени и стал гладить ее плечи, успокаивая и утешая, как ребенка, ласково уговаривая подняться. Наконец она встала на ноги и кивнула с усталым, безнадежным видом, признавая справедливость слов насчет Глаброна.

— Я знаю. Меня мутит от страха при одной мысли о Зерае. Еще раз я такого не вынесу — теперь не вынесу. Но ты все равно должен идти. — Усилием воли она совладала с собой и улыбнулась. — Один ты будешь недолго. Тугинда скоро оправится, тогда мы сразу придем в Лэк и найдем тебя. Я верю, так и будет! Верю! Ах, любимый, как я жду дня нашей встречи, как я буду молиться за тебя! Да исполнится божья воля!

— Мелатиса, говорю тебе, я никуда не пойду. Я люблю тебя. И ни за что не оставлю здесь.

— И ты, и я однажды предали владыку Шардика, — ответила она, — но больше мы так не поступим. Он дает нам обоим возможность искупления, и, клянусь Ступенями, мы от нее не откажемся даже под страхом смерти! — Мелатиса, с мокрыми от слез щеками, блестевшими в слабом свете лампы, взяла Кельдерека за руки и посмотрела на него властным взглядом истинной жрицы Квизо. — Пойдем, мой дорогой, мой единственный. Пойдем к тугинде и скажем, что ты отправляешься в Лэк.

После минутного колебания Кельдерек пожал плечами:

— Ладно. Но предупреждаю: я выскажусь начистоту.

Она взяла лампу, и он последовал за ней. Огонь в очаге еле теплился, и, проходя мимо, Кельдерек расслышал чуть уловимое, тонкое потрескивание остывающих камней и потухающих углей. Мелатиса легко постучала в дверь тугинды, подождала несколько секунд, а потом вошла. Кельдерек вошел следом. Комната была пуста.

Оттолкнув его в сторону, девушка опрометью бросилась к двери, выходящей во двор. «Постой! Куда ты?» — крикнул Кельдерек, но она уже отомкнула запоры. Подбежав к двери, он увидел на другой стороне двора огонек лампы, ровно горевший в недвижном воздухе, потом услышал призывный крик Мелатисы и кинулся к ней. Калитка была плотно закрыта, но засовы отодвинуты.

— Что это? — спросил Кельдерек, указывая на звезду с изогнутыми лучами, торопливо начерченную углем на калитке.

— Символ, вырезанный на Теретском камне, — прошептала Мелатиса в совершенном смятении. — Он призывает божью силу и защиту божью. Одна только тугинда может рисовать этот знак, не совершая святотатства. О боже! Она была вынуждена оставить калитку незапертой, но сделала для нас все, что в ее силах…

— Скорее! — вскричал Кельдерек. — Она не могла уйти далеко! — Он кинулся к дому и заколотил кулаками по ставням, вопя во все горло: — Анкрей! Анкрей!

Луна светила достаточно ярко, и долго искать не пришлось. Тугинда лежала, где упала, — в тени глинобитной стены на полпути к берегу. При их приближении двое мужчин, склонявшихся над ней, по кошачьи бесшумно бросились прочь. На шее сзади у нее был огромный синевато-багровый синяк, изо рта и носа текла кровь. Плащ, который она накинула поверх торопливо надетой одежды, валялся в паре локтей от нее, где его бросили грабители.

Анкрей легко, как ребенка, поднял тугинду на руки, и они поспешили обратно; Кельдерек держал нож наготове и часто оглядывался, не идет ли кто за ними. Но никто к ним по дороге не пристал, и Мелатиса ждала во дворе, чтоб отпереть калитку. Когда Анкрей положил жрицу на кровать, девушка осмотрела ее и не нашла никаких серьезных повреждений, кроме сильного ушиба в основании черепа. Она всю ночь просидела возле нее, но к рассвету тугинда так и не пришла в сознание.

Часом позже Кельдерек, взяв с собой оружие, деньги, съестные припасы и перстень с печаткой, принадлежавший Бель-ка-Тразету, один отправился в Лэк.

ЧАСТЬ VI. Геншед

48. За Лэком

Был послеполуденный час следующего дня, для ранней весны достаточно жаркий, чтобы непрерывно щебетавшие с самого утра птицы замолкли и по лесу разлился влажный, душный запах молодой листвы и новых побегов. Извилистая Тельтеарна, поблескивая на солнце, стремительно и бесшумно несла свои воды к Лэку и дальше, к Зераю. Немного севернее Лэка начинался лесной массив шириной в лигу-полторы — он тянулся на север почти до самого прохода Линшо и был отделен от предгорий и гор полосой открытой местности. С южной окраины этого густого, малопроходимого леса медведь и совершал набеги на лэкские загоны и стада.

Берег здесь плохо просматривался, сплошь изрезанный высокими мысами, между которыми река разливалась ручьями и узкими заводями длиной до тысячи шагов. Травянистые холмы мысов, густо поросшие деревьями и кустами, выступали далеко в русло и обрывались крутыми откосами к заболоченным затонам между ними. Здесь в изобилии водились лягушки и змеи, а в сумерках, когда болотные птицы закончат кормежку, из леса вылетят большие летучие мыши, чтобы охотиться на ночных мотыльков над открытой водой. Место было дикое, пустынное; сюда лишь изредка наведывались рыбаки, ловившие рыбу с челнов на порядочном расстоянии от берега.

Кельдерек лежал у подножия дерева оллаконда, почти полностью скрытый среди обнаженных толстых корней, которые вились и переплетались вокруг него подобием канатов. Царило полное безветрие, и тишину нарушало лишь ровное гудение насекомых. Подернутый солнечной дымкой противоположный берег, голый и скалистый, казался таким же далеким, каким выглядел, когда много лет назад Кельдерек смотрел на него с Ортельги. Ничто не двигалось на поверхности реки, кроме нескольких водоплавающих птиц.

В жаркой тени, в тишине и одиночестве Кельдерек обдумывал предприятие столь опасное и рискованное, что даже сейчас, когда он на него решился, в глубине души он все же надеялся, что делу помешает неожиданное появление рыбаков на реке или какого-нибудь путника на берегу. Если покажутся рыбаки, подумал Кельдерек, он воспримет это как дурное предзнаменование — и тогда окликнет их и попросит отвезти обратно в Лэк на челне. Никто ни о чем не догадается, поскольку о своих намерениях он не обмолвился ни единой живой душе. Задуманное дело должно остаться в тайне.

Если тугинда все еще жива, Мелатиса не покинет ее ни при каких обстоятельствах. Она останется в Зерае, невзирая на все опасности, а когда и если тугинда поднимется на ноги — отправится вместе с ней в Лэк, теперь уже не для того, чтобы спасти свою жизнь, а единственно для того, чтобы быть поближе к Шардику, возможно даже, самой пуститься на его поиски. Но если тугинда умрет — или уже умерла, — Мелатиса, хотя она уже давно не жрица Квизо, ни на миг не усомнится в том, что должна принять на себя долг тугинды и сама найти Шардика. «Да, — горько подумал Кельдерек, — и увидеть божью волю во всех бедствиях, которыми ознаменуются последние дни умирающего свирепого зверя». Этот жалкий останок скучной, бессмысленной религии, уже доведший его до несчастья и теперь отнявший у него возможность сбежать из Зерая с любимой женщиной.

Проклятый зверь! Неужто он когда-то и впрямь любил Шардика? Неужто когда-то и впрямь противостал Бель-ка-Тразету ради него, видел в нем воплощение божьей силы на земле и страстно желал отдать ему жизнь? Лэк, куда он добрался накануне в полдень и где провел ночь, дышал ненавистью к Шардику, как огонь дышит жаром. Люди только и говорили что о злобе, хитрости и свирепости медведя. Он опаснее наводнения, непредсказуемее чумы — еще ни одну деревню не постигала такая жестокая напасть. Он не только задрал нескольких коз и овец, но еще умышленно уничтожил плоды многомесячных трудов: частоколы, заборы, ограды загонов, сложенные из камней рыбные ловушки на берегу. Почти все считали его дьяволом во плоти и испытывали перед ним суеверный ужас. Двоих опытных охотников, ушедших в лес в надежде убить зверя, нашли с раскроенными черепами; судя по всему, бедняги были застигнуты врасплох. Рыбаки, видевшие медведя на берегу, единодушно утверждали, что он внушает сверхъестественный страх одним своим жутким обликом, как змея или ядовитый паук.

По прибытии в деревню Кельдерек, показав печатку Бель-ка-Тразета и сказав, что пришел из Зерая с просьбой помочь уцелевшим домочадцам барона в их путешествии на север, поговорил с верховным старейшиной — пожилым мужиком, явно ничего или почти ничего не знавшим о Бекле, ортельгийской религии и войне с далеким Йельдашеем. Кельдереку, как стороннику Бель-ка-Тразета, он выказал сдержанную учтивость и расспросил о положении дел и настроениях в Зерае со всей обстоятельностью, какую полагал допустимой. Похоже, он держался мнения, что теперь, когда барон умер, им нет никакой выгоды помогать его женщине.

— Что же до путешествия на север… — Старейшина, морщась, почесал спину между лопаток и знаком велел слуге подлить Кельдереку вина, резкого и мутного. — Так о нем никто и думать не станет, когда у нас тут такие дела творятся. Ни один человек шагу не ступит в лес или на берег. Вот если зверь уйдет или даже подохнет… — Он немного помолчал, глядя в пол и качая головой, потом продолжил: — Я думаю, может, в середине лета, в самую жару, мы подожжем лес, хотя это опасно. Ветер… северный ветер часто дует. — Он опять умолк, а чуть погодя добавил: — Линшо? Вы хотите добраться до Линшо? Через проход только тех пропускают, кто заплатить может. Тамошние жители одними поборами и промышляют. — В его голосе послышались завистливые нотки.

— А что, если переправиться через реку? — спросил Кельдерек, но старейшина снова покачал головой:

— Пустынные края… ограбят и убьют… — Внезапно он вскинул взгляд, проницательный и ясный, словно вышедшая из-за облаков луна. — Коли мы начнем переправлять людей через реку, об этом мигом прознают в Зерае. — И выплеснул на грязный пол винный осадок из своей кружки.

Только перед самым рассветом, когда Кельдерек лежал без сна (и чесался так же энергично, как старейшина), в голову бывшему охотнику пришел отчаянный план. Если он хочет, чтобы Мелатиса принадлежала ему одному, Шардик должен умереть. Если он станет просто ждать, когда Шардик умрет сам, Мелатиса может погибнуть. Нужно, чтобы известие о смерти медведя дошло до Зерая, но никто не должен знать, что он стал жертвой убийства. Кельдерек посвятит в свои намерения одного лишь верховного старейшину, обязав хранить все в тайне и потребовав в качестве награды — по предъявлении доказательств успеха — предоставить сопровождение до Линшо для него, двух женщин и слуги вкупе с любой денежной помощью, какая им понадобится, чтобы заплатить сторожам прохода.

Несколькими часами позже, все еще обдумывая свой план, Кельдерек незаметно покинул деревню и двинулся на север вдоль берега. Следы Шардика в лесу придется искать без проводника. Убить медведя (если такое вообще возможно) — дело в высшей степени трудное и сопряженное со смертельной опасностью; за него нельзя браться, не обследовав предварительно окраину леса и места, где зверь часто бывал, когда бродил в окрестностях деревни. Достигнув первого затона между холмообразными мысами, Кельдерек принялся внимательно высматривать вокруг отпечатки лап, помет и прочие признаки присутствия Шардика.

Не сказать, чтобы в ходе своих одиноких блужданий он хоть на миг забыл о страхе и дурных предчувствиях, угнетавших все сильнее с каждым часом: первый рисовал воображению его изуродованное окровавленное тело, изодранное медвежьими когтями; вторые ничего не являли внутреннему взору, а просто клубились подобием тумана на краю сознания, вызывая тревогу и неуверенность. Подобно тому как вор или беглый преступник, вынужденный пройти мимо сторожевой башни или караульного дома, невольно косится с опаской, хотя часовых нигде не видать, — так же и Кельдерек при всем старании не мог избавиться от чувства, что за ним пристально наблюдают из некой запредельной области, для него непостижимой.

Сила Шардика убывала, таяла, иссякала. Его смерть была предуготована, предначертана богом. Так почему бы жрецу Шардика не ускорить неизбежное? И все же приблизиться к медведю со злым намерением, с умыслом убийства… Кельдерек вспомнил обо всех, кто так делал: о Бель-ка-Тразете, Гел-Этлине и Молло, о сторожах Уртских избоин. Вспомнил и о Гед-ла-Дане, высокомерно решившем подчинить Квизо своей воле. А потом, когда он совсем уже собрался повернуть назад, отказаться от задуманного, он вдруг опять словно въявь увидел прямо перед собой заплаканное лицо Мелатисы в полумраке и ощутил тело девушки, тесно прижавшееся к нему, — беззащитное, уязвимое тело, которое осталось в Зерае, точно овца, брошенная пастухом на дикой горе. Нет, он готов посмотреть в глаза любой опасности, земной или потусторонней, только бы успеть вернуться вовремя, чтобы вызволить Мелатису из опасности и убедить, что на свете нет ничего важнее любви, которую она питает к нему. Борясь с нарастающей тревогой, Кельдерек продолжил поиски.

Незадолго до полудня, достигнув оконечности одного из мысов, он обнаружил внизу заводь в устье ручья. Спустившись по крутому откосу, он стал на колени среди камней, чтоб напиться, а когда поднял голову сразу же увидел в нескольких шагах перед собой, на противоположном топком берегу ручья, медвежьи следы — отчетливые, как печать на воске. Оглядевшись по сторонам, Кельдерек исполнился уверенности, что именно про это место и говорили рыбаки. Здесь явно был водопой, облюбованный медведем, о чем по оставленным отпечаткам лап догадался бы и ребенок; причем зверь приходил сюда совсем недавно.

Большая удача, что он сам не натоптал на влажной земле прежде, чем заметил следы; теперь нужно просто набраться терпения и дождаться Шардика. Единственное, что требуется, — это надежное укрытие для наблюдения. Шлепая по отмели, Кельдерек вернулся к предыдущему затону, находившемуся примерно на расстоянии брошенного камня от водопоя, взобрался по откосу мыса к оллаконде и, удостоверившись, что берег ручья отсюда хорошо виден, улегся среди корней. Все в порядке: ветер дует с севера, заросли справа такие густые, что ни один зверь не подойдет бесшумно, а в крайнем случае он прыгнет в реку и спасется вплавь. В общем, самое безопасное место из всех, какие можно найти поблизости.

Пока медленно текли минуты, и плыли облака, и гудели насекомые, и гуси-утки на реке нет-нет да кричали вдруг резкими голосами, шумно хлопая крыльями, Кельдерек напряженно обдумывал, как убить Шардика. Если здесь действительно водопой, куда Шардик часто наведывается, значит у него будет удобная возможность. Он ни разу в жизни не убивал медведя и не слышал ни об одном охотнике, предпринимавшем такую попытку, если не считать бекланского аристократа, о котором рассказы ват Бель-ка-Тразет. Безусловно, идти на зверя с одним луком и опасно, и бесполезно. Что бы там ни считали бекланцы тридцать лет назад, Кельдерек не верил, что медведя можно убить — без риска для собственной жизни — с помощью одного только лука. Вот отравить наверняка удалось бы, но яда у него нет. О том, чтобы соорудить какую-нибудь западню, и думать нечего. Чем дольше Кельдерек размышлял о трудностях дела, тем тверже укреплялся в мысли, что у него ничего не выйдет, если только Шардик не ослаб настолько, что его удастся обездвижить на время, достаточное для того, чтобы всадить несколько стрел. Но как обездвижить медведя? Другие идеи, одна безумнее другой, проносились в уме: наловить ядовитых змей и высыпать на него из мешка откуда-нибудь сверху; подвесить тяжелое копье и… Кельдерек раздраженно потряс головой. Эти ребяческие планы неосуществимы. Единственное, что он может сейчас сделать, — это дождаться зверя, оценить его состояние, понаблюдать за поведением и посмотреть, не явится ли на ум какая идея сама собой.

Прошло часа три, наверное, и Кельдерек уже несколько ослабил бдительность. Он лежал, уткнувшись потным лбом в согнутую руку и гадая, где Анкрей собирается добывать продукты, когда все припасы в доме выйдут, как вдруг услышал треск и хруст ветвей в подлеске у ручья, а уже в следующее мгновение — столь обыденно и стремительно зачастую происходят самые важные и долгожданные события — увидел перед собой Шардика, припавшего к воде.

Когда война прокатывается по какой-нибудь ферме или поместью, спустя время жители ближайшей деревни отправляются туда, встревоженные отсутствием известий от тамошних обитателей. Они идут через выжженные поля или по проселку, беспокойно озираясь в противоестественной тишине. Вскоре, не видя нигде вокруг ни единого дымка и не слыша откликов на свои крики, они начинают опасаться худшего и, приближаясь к амбарам с голыми, дочерна обугленными стропилами, молча переглядываются и показывают руками. Они начинают искать, разбредаясь в стороны, а потом вдруг слышат крик одного из своих товарищей и сбегаются к распахнутой скрипучей двери, на пороге которой лежит ничком мертвая женщина. Крысы бросаются врассыпную от трупа, и совсем еще юный паренек быстро отворачивается прочь, позеленев от дурноты. Несколько мужчин, стиснув зубы, заходят внутрь и возвращаются с мертвыми телами двоих детей, ведя за руку третьего, который ворочает бессмысленно вытаращенными глазами, не в силах даже плакать в своем потрясенном состоянии. Какой предстает разоренная ферма взорам людей, знавших ее в прежние времена, таким сейчас предстал Шардик взору Кельдерека; и подобно тому как они в ужасе смотрят на разруху и разорение вокруг, так же и он сейчас смотрел на Шардика, пьющего из заводи.

Взъерошенный грязный зверь страшно отощал. Шкура напоминала плохо натянутую палатку, висящую нелепыми складками на каркасе костей. В неуверенных движениях чувствовалась тряская слабость, как у дряхлого нищего, изнуренного тяжелой болезнью и жестоким равнодушием окружающих. Полузажившая рана на спине была покрыта огромной красновато-коричневой коростой — она треснула поперек, и трещина открывалась и закрывалась при каждом движении головы. Гнойная рана на шее, воспаленная и разодранная когтями, судя по всему, нестерпимо зудела. Медведь, пока пил, сначала злобно и подозрительно водил по сторонам налитыми кровью глазами, будто выискивая, кому бы отомстить за свои нестерпимые страдания, но потом уронил голову в воду, словно у него не хватало сил ее удерживать.

Наконец он неуклюже поднялся на лапы, повел мутным взглядом туда-сюда и несколько мгновений неподвижно смотрел прямо на огромный клубок спутанных корней, среди которых прятался Кельдерек. Похоже, однако, медведь ничего не увидел, и Кельдерек, наблюдая за ним сквозь узкую щель, подобную бойнице, исполнился уверенности, что Шардик полагается не столько на зрение, сколько на слух и нюх. Хотя близкого присутствия Кельдерека зверь не почуял, казалось, его встревожило что-то другое: какие-то звуки или запахи, доносившиеся из леса. Впрочем, если и встревожило, то недостаточно сильно, чтобы обратить в бегство. Пару минут он стоял на отмели, время от времени окуная голову в воду — с целью промыть и охладить рану на шее, как теперь догадался Кельдерек, — а потом неожиданно побрел из заводи на глубину по направлению к скале, торчащей из реки неподалеку от берега. Кельдерек с недоумением наблюдал за ним: вот под водой скрылась косматая грудь, широкая, как дверь, потом плечи, и наконец медведь поплыл, хотя и с видимым трудом. Достигнув скалы, он взобрался на широкий уступ и сел там, уставившись на далекий восточный берег. А немного погодя дважды подался вперед, будто собираясь нырнуть в поток, но оба раза резко остановился. Потом, казалось, им овладела апатия. Уныло почесываясь, он улегся на брюхо, точно старый полуслепой пес, и накрыл морду передними лапами. Кельдерек вспомнил слова тугинды: «Владыка Шардик попытается вернуться в свои родные места. Он направляется к Тельтеарне и переплывет через нее, коли сумеет». Если медведи умели плакать, значит Шардик сейчас плакал.

Когда видишь, как иссякает могучая сила, как свирепость становится беспомощной, а воля и превосходство чахнут от боли, точно цветы в засуху, испытываешь не только естественную жалость, но и равно естественные отвращение и презрение. Мы вполне искренне скорбим о нашем умирающем капитане, но тем не менее нам нужно поскорее покинуть тонущий корабль, охваченный огнем, пока смертный холод не сковал нас самих. Несмотря на все прошлые заслуги этого человека, правильнее будет оставить его здесь, не пытаясь спасти, ибо нам еще жить — в счастье и благоденствии, коли получится, — а он (если отмести все прочие соображения) уже не имеет никакого отношения к нам и нашему будущему. Как странно, что доныне никто не осознавал: в конце концов, он никогда не был особо умным, особо храбрым, особо честным, особо порядочным.

Перед внутренним взором Кельдерека вновь возникла Мелатиса, стоящая в закатном свете; некогда недоступная красавица, всего два дня назад обнимавшая его и со слезами говорившая, что любит, а потом с веселой отвагой пренебрегшая опасностями и угрозами, среди которых он противно своей воле оставил ее выживать как сумеет. В душе Кельдерека вскипела ненависть к шелудивому немощному зверю на скале, источнику и живому воплощению суеверия, превратившему Мелатису в шлюху, а Бель-ка-Тразета в жалкого беглеца, доведшему тугинду почти до смерти и теперь стоявшему между ним и любимой женщиной. Чтобы это жалкое существо, находящееся при последнем издыхании, все еще было в силах встать у него на пути и погубить! При мысли обо всем, что он потерял, и обо всем, что еще может потерять — и, скорее всего, потеряет, — Кельдерек зажмурился и в бессильном гневе вцепился зубами в запястье.

«Будь ты проклят! — мысленно вскричал он. — Будь ты проклят, Шардик, вместе со своей мнимой божьей силой! Почему ты не спасаешь нас из Зерая — нас, которые ради тебя лишились всего, что имели; нас, которых ты обманул и погубил? О нет, ты не можешь нас спасти — ты не можешь спасти даже женщин, служивших тебе всю свою жизнь! Почему ты не сдохнешь и не оставишь нас в покое? Сдохни, Шардик, сдохни, сдохни!»

Внезапно откуда-то из леса донеслись слабые звуки, похожие на человеческую речь. Кельдерека охватил страх: после памятной ночи на бранном поле он стал панически бояться далеких голосов невидимых людей. Да и звуки какие-то странные… загадочные и непонятные… голоса скорее детские, нежели взрослые… голоса детей, плачущих от боли или горя. Кельдерек вскочил на ноги и в тот же миг услышал тяжелый плеск совсем рядом. Он оглянулся и в ужасе отпрянул при виде медведя, бредущего по отмели к берегу под самым откосом мыса. Зверь злобно смотрел на него, отряхиваясь от воды и свирепо рыча. Кельдерек в панике повернулся и стал продираться через густой подлесок, ломая кусты и разрывая лианы. Гонится ли за ним медведь, он не знал, поскольку не смел обернуться, но лихорадочно взбирался на вершину холма, не чувствуя боли от царапин и ссадин. Пробиваясь сквозь плотное сплетение ветвей, он вдруг шагнул в пустоту, судорожно схватился за ветку, обломившуюся под его тяжестью, потерял равновесие и упал с крутого обрыва в заводь у самого основания мыса. С размаху ударившись лбом о толстый древесный корень, Кельдерек перекатился на спину и остался лежать без памяти на заиленном мелководье.

49. Работорговец

Боль, жажда, ослепительный зеленый свет и смутные звуки яви, наплывающие откуда-то издалека. Кельдерек снова закрыл глаз, с трудом приоткрытый, и нахмурился, ощутив на голове подобие тугого жесткого обруча. Медленно и неуверенно подняв руку, он нащупал грубую повязку и провел по ней пальцами от виска к середине лба. Потом слегка надавил, и боль полыхнула огнем за глазными яблоками. Он застонал и бессильно уронил руку.

Теперь он вспомнил про медведя, но страха не испытал. Какое-то шестое чувство подсказывало, что медведь ушел. Дневной свет — насколько он видел сквозь прищуренные веки — стал гуще и насыщеннее (должно быть, с момента падения прошло порядочно времени), но не это обстоятельство успокоило Кельдерека. В голове у него начало проясняться, и он опять ощутил грубую повязку на лбу. Как человек, не обративший внимания на чуть слышный зловещий шум вдали, испуганно вздрагивает, вдруг поняв его значение, когда звук повторяется ближе и громче, — так же и Кельдерек, постепенно приходя в чувство, сообразил наконец, что означает повязка.

Он повернул голову, заслонил глаза ладонью и открыл их. Он лежал на берегу заводи, рядом с илистой отмелью, куда упал. Там все еще оставалась отчетливая вмятина от тела и две полосы, прочерченные пятками, когда его выволакивали на сушу. С другой стороны от него сидел мужчина и пристально смотрел. Когда Кельдерек встретился с ним глазами, незнакомец не заговорил и взгляда не отвел. Был он грязный и оборванный, с ершистыми рыжеватыми волосами и довольно темной бородкой, с набрякшими веками и белым шрамом на подбородке сбоку. Чуть приоткрытый рот придавал ему рассеянный, задумчивый вид и являл взору черные зубы. В одной руке он держал нож, острием которого покалывал пальцы другой.

Несмотря на дикую боль за глазными яблоками, Кельдерек улыбнулся и приподнялся на локте. Отплюнувшись комком ила и с трудом ворочая языком, он сказал на бекланском:

— Если это ты вытащил меня на берег и перевязал мне голову, то благодарю тебя. Похоже, ты спас мне жизнь.

Оборванец два раза кивнул еле заметно, но больше ничем не показал, что услышал обращенные к нему слова. Хотя он продолжал пристально смотреть на Кельдерека, казалось, все его внимание сосредоточено на ноже, которым он поочередно покалывал подушечки пальцев.

— Значит, медведь ушел, — сказал Кельдерек. — Что привело тебя сюда? Ты здесь охотился или просто проходил мимо?

Мужчина по-прежнему молчал, и Кельдерек, вспомнив, что он находится за Врако, мысленно обругал себя: ну зачем я, дурак, полез к незнакомцу с вопросами. Он все еще чувствовал слабость и головокружение, но возможно, дурнота пройдет, если подняться на ноги. Самое разумное сейчас — вернуться в деревню до темноты и посмотреть, на что он будет годен, когда сытно поест и хорошо выспится. Кельдерек протянул руку:

— Ты мне не поможешь?

Мужчина не шелохнулся, а чуть погодя проговорил на ломаном, но разборчивом ортельгийском:

— Далеко тебя занесло от твоего острова, а?

— Откуда ты знаешь, что я ортельгиец? — удивился Кельдерек.

— Далеко, — повторил незнакомец.

Кельдерек наконец догадался проверить, на месте ли мешочек с деньгами, принесенный из Зерая. Мешочек пропал вместе со съестными припасами и ножом. Это Кельдерека не особо удивило; удивительным казалось другое. Зачем этот человек вытащил его из заводи после того, как ограбил, да еще перевязал ему голову? Почему остался сидеть рядом и почему обратился к нему на ортельгийском, хотя сам ортельгийцем явно не был?

— Ты мне не поможешь? — повторил Кельдерек, на сей раз на ортельгийском.

— Да, вставай давай, — сказал оборванец, словно отвечая на другой вопрос. Рассеянный взгляд, устремленный на Кельдерека, стал более сосредоточенным, и мужчина резко подался вперед.

Опершись на одну руку, Кельдерек начал подтягивать левую ногу и вдруг почувствовал, как что-то потянуло его за правую щиколотку. Он глянул вниз: на ногах у него были кандалы, соединенные тонкой цепью в локоть длиной.

— Что это значит? — спросил он, охваченный смятением и страхом.

— Вставай, — повторил незнакомец. Потом встал сам и подступил к нему с ножом в руке.

Кельдерек поднялся на колени, потом на ноги, но пошатнулся и упал бы, не схвати мужчина его за плечо. Приземистый, ниже Кельдерека ростом, он стоял, широко расставив ноги, и в упор смотрел на него, держа нож наготове. Через несколько секунд, не сводя с него глаз, он дернул головой в сторону и промолвил на ортельгийском:

— Туда.

— Погоди! — взмолился Кельдерек. — Погоди минутку. Объясни…

Пока он говорил, мужчина схватил его за левую кисть, рванул к себе и вонзил острие ножа под ноготь. Кельдерек вскрикнул и отдернул руку.

— Туда! — Оборванец снова мотнул головой, показывая направление, и угрожающе поводил ножом перед лицом Кельдерека, заставив отшатнуться сначала в одну сторону, потом в другую.

Кельдерек повернулся и побрел по вязкой грязи, слегка поддерживаемый под локоть непонятным мужиком. Цепь туго натягивалась между лодыжками, ограничивая обычную длину шага. Несколько раз он споткнулся и чуть не упал, потом наконец приноровился и пошел шаркающей походкой, глядя под ноги, чтоб не запнуться. Оборванец шагал рядом, монотонно насвистывая сквозь зубы; изредка свист вдруг усиливался, и Кельдерек каждый раз вздрагивал и весь напрягался в ожидании еще какого-нибудь насилия. На самом деле, если бы не это, он, наверное, свалился бы с ног от слабости и тошноты, вызванной острой пульсирующей болью в ране под ногтем.

Кто же он такой, этот человек? Судя по одежде и знанию ортельгийского, он не из йельдашейских солдат. Зачем ему понадобилось вытаскивать из трясины в безлюдном месте беспомощного незнакомца, уже им ограбленного? Кельдерек пососал палец, из-под ногтя которого сочилась кровь. Если он сумасшедший… а почему бы и нет, за Врако-то? разве Рувит не сумасшедший?.. тогда остается только смотреть в оба и ждать удобного случая. Но цепь здорово затруднит дело, да и сам мужик, несмотря на свой малый рост, противник явно очень опасный.

Внезапно услышав голоса, Кельдерек поднял глаза. Они отошли от заводи недалеко — чуть дальше, чем на полет стрелы. Почва здесь все еще оставалась топкой, и лес рос густо. Впереди между деревьями виднелась поляна, и Кельдерек разглядел там людей, но не приметил ни костра, ни иных обычных признаков стоянки. Мужчина издал короткий бессловесный крик — будто пес гавкнул, — но ответа дожидаться не стал, даже шага не сбавил. Когда они достигли края прогалины, Кельдерек снова споткнулся и на сей раз упал. Мужчина пошел дальше, оставив его лежать на земле.

Кельдерек, весь облепленный засохшей грязью и чуть живой от слабости, перекатился на спину, скосил глаза в сторону поляны и сразу понял, что на ней полно народа. Испугавшись, что он все-таки попался в руки йельдашейским солдатам, Кельдерек сел и быстро огляделся вокруг.

За исключением оборванного мужика, теперь сидевшего поодаль и рывшегося в кожаном заплечном мешке, все находившиеся на поляне были детьми не старше тринадцати-четырнадцати лет. Мальчик с заячьей губой и язвами по всему подбородку уставился на Кельдерека пустым мутным взглядом, словно только что проснулся. Другой ребенок, с подергивающейся головой, неподвижно таращился, открыв рот от удивления и страха. Присмотревшись, Кельдерек увидел, что многие дети страдают телесными недостатками или увечьями. Все были тощие, грязные и имели безучастный больной вид, как полумертвые от голода котята в помойной яме. Почти все, как и он, были в ножных кандалах. Без оков в поле зрения были только двое: один с сухой ногой, а у другого потрескавшиеся рубцы на щиколотках сочились гноем. Дети молча сидели или лежали на земле — один спал, другой испражнялся на корточках, третий безостановочно дрожал, четвертый искал в траве насекомых и ел. Они придавали залитой зеленоватым светом лужайке жутковатый фантастический вид: словно она — пруд, а сами они — рыбы в мире безмолвия, занятые единственно выживанием и обращающие друг на друга не больше внимания, чем необходимо для того, чтобы выжить.

Значит, человек этот — торговец детьми-рабами. Лишь строго ограниченное число таких дельцов получило разрешение работать в Бекланской империи, и для каждого из них Кельдерек, предварительно наведя справки у провинциальных губернаторов, самолично установил, какое количество живого товара можно купить по утвержденной цене в том или ином месте в течение определенного периода. Торговцы работали при содействии и покровительстве провинциальных губернаторов — им они были обязаны предъявлять доказательства, что покупают не больше товара, чем позволено, и цену платят утвержденную, а взамен получали от них, когда требовалось, вооруженную охрану для сопровождения рабов до рынков Беклы, Дарай-Палтеша или Теттит-Тонильды. Вероятно, этот человек направлялся с партией малолетних невольников в Беклу, но, когда обнаружил, что путь перекрыт йельдашейцами, решил не бросать ценный товар, а скрыться с ним за Врако. Это объяснило бы чудовищное состояние детей. Но кто именно из работорговцев сейчас перед ним? Разрешение на торговлю детьми выдали немногим, и Кельдерек, в то или иное время побеседовавший почти со всеми ними с целью узнать об ожидаемом доходе и размерах налоговых поступлений, теперь пытался вызвать в памяти лицо каждого. Из тех, кого он сумел вспомнить, никто не походил на этого мужика. На территории империи никогда не действовало более семнадцати разрешений на детскую работорговлю, и из них вряд ли хоть одно было передано первоначальным держателем в другие руки — ибо кто из обладателей такого документа отказался бы от столь прибыльного занятия? Среди двух десятков лиц, всплывших в памяти, этого лица не было. Но ведь он наверняка один из них? Или же… У Кельдерека дрогнуло сердце от дурного предчувствия. Или же перед ним один из незаконных работорговцев, о которых ему не раз докладывали и которых он объявил преступниками, заслуживающими самого сурового наказания: они добывали рабов везде, где только могли, иногда похищая, иногда совершая налеты на отдаленные деревушки, а порой покупая слабоумных, калек и прочих никому не нужных горемык у людей, готовых от них избавиться с выгодой для себя; потом скрытными путями перегоняли их через страну и тайно продавали либо законным торговцам, либо любым другим покупателям. Кельдерек знал, что в империи водятся такие дельцы, и знал также, что они славятся своим бессердечием и жестокостью, склонностью к бессовестному обману и обыкновением забирать все, что можно, везде, где найдут. «Все работорговцы наживаются на людском несчастье, — как-то сказал ему пленный йельдашейский офицер во время допроса, — но есть среди них совсем уже отпетые негодяи, которые крадутся по стране, как грязные крысы, прибирая к своим цепким лапам самых сирых и убогих ради ничтожной прибыли. Сколько ни притворяйтесь, будто ведать о них не ведаете, вы несете полную ответственность за злодейства, ими творимые: ведь человек, строящий амбар, всегда знает, что рано или поздно там заведутся крысы». Кельдерек тогда не стал прерывать офицера, и тот, еще сильнее распалившись гневом, ненароком выдал много полезных сведений.

От воспоминаний Кельдерека отвлек в высшей степени неожиданный звук: звонкий детский смех. Вскинув глаза, он увидел девчушку лет пяти, без кандалов, которая бежала через лужайку, оглядываясь через плечо на долговязого светловолосого паренька. Мальчик этот, даром что в цепях, гнался за ней явно забавы ради: он нарочно отставал и делал вид, будто никак не может ее настичь. Малышка, хотя худенькая и бледная, выглядела не так плачевно, как остальные дети. Почти поравнявшись с Кельдереком, она споткнулась и упала. Парнишка мигом подбежал к ней, поднял с земли и принялся подбрасывать на руках, чтобы успокоить и отвлечь от слез. Занятый этим делом, он повернулся к Кельдереку, и взгляды их встретились.

Бывает, человек, неожиданно уловивший знакомую мелодию, полузабытую за давностью лет, или аромат цветов, что росли у порога, где он играл в детстве, мысленно переносится — помимо своей воли и нередко со слезами — в далекое прошлое и вдруг на миг ощущает себя другим человеком, с которым в ту пору жизнь обходилась гораздо милостивее, чем впоследствии. С не меньшим потрясением Кельдерек сейчас внезапно вновь почувствовал себя Оком Божьим, владыкой Крендриком, королем-жрецом Беклы и живо вспомнил запах тумана и тлеющих углей, кисловатый привкус во рту и гул голосов, раздававшийся позади него, когда он стоял лицом к решетке в зале Королевского дома и тщетно пытался посмотреть в глаза того, чьего взгляда не мог выдержать, — в глаза приговоренного к казни Эллерота. Потом странное ощущение прошло, и он просто сидел в растерянности, уставившись на паренька с белокурой девчушкой на руках.

В следующее мгновение работорговец поднялся на ноги и гаркнул:

— Эй! Горлан! Живорез! Двигаемся дальше!

Оставив свой мешок на земле, он без дальнейших слов зашагал через поляну, щелкая пальцами, чтоб дети пошевеливались, и сгоняя всех к дальнему краю. Перед долговязым пареньком он остановился. Тот неподвижно смотрел на него, по-прежнему держа на руках девочку. Малышка вся сжалась, пряча лицо, и мальчик успокаивающе положил ладонь ей на плечо.

Через несколько секунд стало ясно, что работорговец хочет устрашить парнишку одним взглядом и подчинить своей воле без единого слова или удара. Усталый и весь напряженный, мальчик не сводил с него глаз. Наконец он произнес на запинающемся бекланском с сильным йельдашейским акцентом:

— У нее не хватит сил надолго, а вам все равно не будет никакой выгоды, если она умрет. Почему бы не оставить ее около ближайшей деревни?

Работорговец вытащил нож, а потом, ничего не отвечая мальчику, выжидательно смотревшему на него, отцепил от пояса диковинный железный предмет в виде двух полуколец, заостренных с обоих концов и соединенных коротким прутом. После минутного колебания паренек потупил взгляд, сжал губы и пошел к толпе ребятишек, с девочкой на руках.

В ту же минуту к Кельдереку подбежал хмурый подросток чуть постарше остальных детей, с косящим глазом и с родимым пятном в пол-лица; в рваной кожаной куртке и с ивовым хлыстом в руке.

— Ты тоже давай! — злобно рявкнул он, точно крестьянин на упрямого вола, выведшего его из терпения. — Вставай, твою мать!

Кельдерек поднялся на ноги и посмотрел на него сверху вниз:

— Что дальше?

— Не задавай вопросов! — проорал парень, замахиваясь хлыстом. — Топай туда, да поживее!

Кельдерек пожал плечами и медленно зашагал через поляну к толпе детей. Их тут человек двадцать — двадцать пять, прикинул он. Все мальчики — возрастом от девяти-десяти до четырнадцати лет, насколько можно судить, хотя точно сказать трудно, поскольку они страшно истощены усталостью и болезнями и выглядят не в пример хуже, чем даже самые бедные дети, каких он когда-либо видел в Бекле или Ортельге. От них разило кислым запахом давно не мытых тел, и над их головами вилась туча мух. Один мальчик привалился к дереву и надсадно кашлял, согнувшись в три погибели, а по ногам у него стекал слизистый дизентерийный понос. Он прихлопнул севшую на ухо муху, и Кельдерек, проследив взглядом за движением, увидел у него в мочке рваную дыру. Он перевел глаза на другого ребенка: и у того тоже ухо проткнуто. Озадаченный, он посмотрел на следующего мальчика, потом на следующего… У всех в мочке правого уха была дырка.

Работорговец, теперь несший за плечами мешок с притороченным к нему тяжелым луком, прошел мимо него к голове толпы. Там ждал еще один подросток. Как и мальчишка, накричавший на Кельдерека, он держал в руке хлыст и одет был в кожаную куртку. Приземистый и плотный, он походил больше на карлика, чем на ребенка. На спине у него выпирал небольшой горб, и волосы спускались ниже плеч, — вероятно, он нарочно отрастил такие длинные, чтобы хоть отчасти скрывать уродство. Когда дети потащились за работорговцем, Кельдерек заметил, что все потупляют глаза, проходя мимо горбуна. Тот же, со своей стороны, впивался взглядом в каждого, подавшись вперед и весь напрягшись так, будто с трудом подавлял желание прыгнуть вперед, лупя хлыстом налево и направо. Кто-то тронул Кельдерека за плечо, он обернулся и увидел высокого паренька, который нес девочку, перекинув через плечо, как мешок, и придерживая за щиколотки.

— Не смотрите на Живореза, когда будете проходить мимо, — прошептал мальчик. — Если он поймает ваш взгляд — хлыстом огреет. — Кельдерек недоуменно нахмурился, и он добавил: — Живорез сумасшедший. Ну или все равно что сумасшедший.

Отвернув голову, они прошли мимо сгорбленной фигуры и вслед за беспорядочной толпой детей вступили в лес. Кельдерек то и дело наклонялся и высвобождал цепь, запутавшуюся в низком кустарнике. Немного погодя паренек снова прошептал:

— Будет легче, если вы пойдете след в след за мальчиком, что впереди, и будете ставить ноги точно одну перед другой. Тогда цепь будет меньше цепляться.

— Кто этот человек? — шепотом спросил Кельдерек.

— Как! Неужели вы не знаете? Это Геншед — вы наверняка о нем слышали.

— Да, однажды в Кебине я слышал это имя. Но откуда он? Он не бекланский работорговец.

— Он… он самый худший из них. Я слышал о нем задолго до того, как мне могло прийти в голову, что я когда-нибудь не только встречусь с ним, но и попаду к нему в лапы. Вы видели, как он угрожал мне мухоловкой, когда я пытался попросить за Шеру?

— Мухоловкой? — переспросил Кельдерек. — Что это такое?

— Штуковина, которую он носит на поясе. Она вставляется между челюстями и удерживает рот открытым — широко открытым. Звучит довольно безобидно, верно? Я тоже так думал поначалу. Мой отец устыдился бы за меня, но еще двух часов таких мучений мне не выдержать.

— Но…

— Тише, не то Горлан услышит.

Они умолкли, когда хмурый подросток пробежал мимо них, чтобы высвободить запутавшуюся цепь одного из детей, который упал и беспомощно валялся на земле, слишком слабый, чтобы справиться своими силами. Через несколько секунд они осторожно двинулись дальше, и Кельдерек попросил:

— Расскажи мне побольше про Геншеда и про то, как ты попался ему в руки. Ты ведь йельдашеец, да?

— Меня зовут Раду. Я сын Эллерота, саркидского бана.

Кельдерек осознал, что с первого взгляда понял, кто такой этот мальчик. Однако он не промолвил ни слова, и после короткой паузы Раду спросил:

— Вы мне не верите?

— Верю. Ты очень похож на своего отца.

— Как! Вы его знаете?

— Да… то есть видел.

— Где? В Саркиде?

— Нет… в Кебине.

— Кебине Водоносном? А когда он там был?

— Недавно. На самом деле, возможно, он и сейчас там.

— С армией? Вы хотите сказать, что генерал Сантиль в Кебине?

— Во всяком случае, был недавно.

— Будь только мой отец здесь, он мигом убил бы эту грязную свинью!

— Тише! — предостерег Кельдерек, ибо голос мальчика истерически возвысился. — Слушай, давай-ка я понесу малышку. Ты уже умаялся небось.

— Она ко мне привыкла — может заплакать.

Но полусонная Шера лежала на плече Кельдерека так же спокойно, как на плече Раду. Девочка была легкая как пушинка, и он чувствовал ее тонкие косточки. Они уже в двадцатый, наверное, раз остановились и стали ждать, пока дети впереди двинутся дальше.

— Я слышал в Кебине, что тебя захватил Геншед, — снова заговорил Кельдерек. — Как это случилось?

— Отец отправился на тайную встречу с генералом Сантилем — даже я не знал куда. Один из наших арендаторов сказал мне, что Геншед рыскает по нашей провинции. Ну я и подумал: что бы отец хотел, чтобы я сделал, — за что похвалил бы меня по возвращении. Я решил матушке про Геншеда не говорить — она велела бы мне не высовываться из поместья. Мне показалось, будет правильно посоветоваться с дядей Сильдайном, мужем папиной сестры. Мы с ним всегда хорошо ладили, и я подумал: уж он-то знает, что делать. Я взял своего слугу, и мы отправились в путь.

— И случайно наткнулись на работорговца? — спросил Кельдерек.

— Я повел себя как неразумное дитя. Сейчас я это понимаю. Мы с Тороком остановились на привал в лесу и напрочь забыли об осторожности. Геншед убил Торока из лука, прямо в горло попал — стреляет мерзавец метко. Я все еще стоял на коленях над Тороком, когда Горлан и Живорез набросились на меня и повалили наземь. Геншед понятия не имел, кто я такой, — я оделся в дорогу по-простому. А когда я сказал, Горлан предложил немедленно отпустить меня, пока против них не поднялась вся округа, но Геншед и слушать не стал. Думаю, он хочет добраться до Терекенальта, а потом потребовать выкуп. Так он получит гораздо больше, чем за меня дадут на невольничьем рынке.

— Но взять в плен твоего слугу он не счел нужным?

— Да, и странно, что он взял вас. Всем известно, что Геншед торгует только детьми. У него есть свой рынок сбыта.

— Рынок?

— В Терекенальте. Знаете, что он делает? Даже другие работорговцы такими делами не занимаются. Мальчиков он оскопляет и продает… ну, людям, готовым заплатить за них. А девочек… думаю… думаю, девочкам приходится и того хуже.

— Но здесь же нет девочек — только эта малышка.

— Раньше были. Я вам скажу, что произошло после того, как меня захватили в плен. Геншед решил не возвращаться в Палтеш и направился на север. Разумеется, нам он ничего не стал объяснять, но я думаю, весь Саркид поднялся на мои поиски, и все дороги в Палтеш наверняка были перекрыты. Ко времени, когда мы достигли северного Лапана, нас было больше пятидесяти человек, мальчиков и девочек. Там была девочка примерно моего возраста, Ривой звали, — из таких милых тихих скромниц, которые ни разу в жизни не покидали дома. Я так и не узнал, почему ее продали Геншеду. Так вот, Горлан и Живорез, они ее каждую ночь… ну вы понимаете.

— И Геншед позволял?

— О нет. Вообще-то, такое не допускается, конечно. Но он не вполне в них уверен, видите ли. В походах Геншеду без них не обойтись, а кроме того, они слишком много знают и вполне могут выдать его властям, если захотят. В отличие от других работорговцев, Геншед надсмотрщиков не нанимает. Он поступает хитрее: выбирает двоих особенно жестоких и бессердечных мальчишек и обучает нужным навыкам. А когда возвращается в Терекенальт, избавляется от них и для следующего похода выбирает новых. Во всяком случае, я так слышал.

— Тогда почему они на него работают?

— Отчасти потому, что быть надсмотрщиком всяко лучше, чем рабом. Но дело не только в этом. Геншед выбирает мальчиков, которые охотно подчиняются его влиянию, поскольку восхищаются им и хотят быть похожими на него.

— А та девочка, Рива?

— Она покончила с собой.

— Каким образом?

— Однажды ночью, когда с ней был Живорез, она ухитрилась вытащить у него из-за пояса нож. Он не заметил, занятый своим паскудным делом, и она закололась.

— Жаль, что она не заколола его и не пустилась наутек.

— Риве такое никогда не пришло бы в голову. Она была беспомощна и вне себя от горя.

— Где вы переправились через Врако? — спросил Кельдерек. — Да и как?

— В восточном Лапане мы встретились с другим работорговцем, неким Нигоном, который работал по разрешительному документу, выданному ортельгийцами. Я слышал, как Нигон предупредил Геншеда, что армия Сантиля ускоренным маршем идет на север и ему лучше уносить ноги, пока еще можно. Сам Нигон собирался вернуться в Беклу.

— Но так и не вернулся. Попался в плен к йельдашейцам.

— Правда? Я рад. В общем, пытаться добраться до Беклы Геншеду не имело смысла — разрешения-то на торговлю у него нет. Поэтому он двинулся единственным возможным путем — через Тонильду. Мы шли со всей посильной для нас скоростью, но каждый раз, когда останавливались, слышали позади шум йельдашейского войска.

— Как же выжила твоя девчушка?

— Она умерла бы уже через несколько дней, но я почти все время нес ее на руках — я и еще один мальчик, по прозвищу Заяц. У меня перед ней клятвенный долг покровительства и защиты: она дочь одного из наших арендаторов. Мой отец ожидал бы, что я о ней позабочусь, чего бы мне это ни стоило, и я стараюсь как могу.

С ними поравнялся Живорез, и пару минут они брели в молчании. Кельдерек видел впереди детей, которые еле плелись с опущенными головами, безмолвные и безучастные, как изнуренные животные. Когда горбун зашагал вперед вдоль вереницы, со свистом рассекая хлыстом воздух, никто не поднял глаз.

— Когда мы добрались до Теттит-Тонильды, Геншед узнал, что йельдашейцы по-прежнему двигаются на север, но уже отклонились к западу от нас и практически отрезали нам путь в Гельт и Кебин. В Теттите он продал всех девочек, кроме Шеры. Он понимал, что они не выдержат тягот путешествия.

Шера пошевелилась и захныкала на плече Кельдерека. Подавшись вперед, Раду погладил ее по головке и прошептал что-то на ухо — видимо, какую-то шутку, понятную им двоим, ибо малышка хихикнула, невнятно пролепетала несколько слов и тотчас снова погрузилась в дрему.

— Вам доводилось бывать в северной Тонильде? — спросил Раду.

— Нет. Я знаю, что местность там дикая и пустынная.

— Там нет дорог, и по ночам было страшно холодно. Одеял у нас не было, а костров Геншед не разводил, опасаясь йельдашейских разведчиков. Тем не менее тогда у нас еще оставался хлеб и сушеное мясо. От истощения и усталости свалился только один мальчик, и Геншед вздернул несчастного на дереве, а нас заставил стоять вокруг и смотреть. Не знаю, сколько он мог бы за него выручить, но не разумнее ли было бы дать бедняге отоспаться ночью, а утром посмотреть, сможет ли он продолжить путь? Говорю вам, Геншеда не деньги интересуют. Он просто помешан на изуверстве и насилии.

— Наверное, он тогда разозлился… потерял голову от бешенства?

— Трудно сказать, теряет ли он вообще когда-нибудь голову. Его жестокость сродни жестокости насекомого: непредсказуемая, холодная и совершенно естественная — естественная для какой-то недочеловеческой сущности, которая таится где-то внутри, а потом — р-раз! — и прорывается наружу, как молния сквозь тучи.

Они вышли на берег ручья. Горлан загонял в него детей одного за другим, а Геншед, стоявший по пояс в воде посередине потока, хватал каждого подбредающего к нему мальчика за плечо и толкал к противоположному берегу, где его вытаскивал Живорез. Кельдерек, с девочкой на руках, поскользнулся на слизистом заиленном дне и упал бы, если бы не Геншед. Надсмотрщики сыпали проклятьями и орали на детей не умолкая, но сам работорговец не произносил ни слова. Когда наконец все переправились через ручей, Геншед протянул руку Живорезу, выбрался на берег и обвел взглядом детей, повелительно щелкая пальцами. Те из них, кто в изнеможении упал наземь, с трудом поднялись на ноги, и через несколько секунд работорговец двинулся дальше вглубь леса.

— Когда мы увидели Врако — перепугались до смерти, — продолжил Раду. — Бурный поток шириной с половину полета стрелы и громадные камни по всему руслу. Я поверить не мог, что Геншед собирается перебраться через него с тридцатью изможденными детьми.

— Но ведь ниже Кебина река непреодолима, — сказал Кельдерек. — Это всем известно.

— Геншед придумал способ переправы еще в Теттите. Он отправил Горлана, переодетого гуртовщиком, в Кебин. Дал ему денег для подкупа стражников у брода, но они, похоже, просто так его пропустили. Горлану было велено дойти до излучины, где река поворачивает на восток, и высматривать нас на другом берегу. Но все равно Геншед полдня ходил взад-вперед, пока его не нашел. Места там очень дикие и пустынные.

— Но способ-то в чем состоял?

— Геншед купил в Теттите длиннющую веревку и почти пятьсот локтей ортельгийского каната. Канат порезал на куски локтей по пятнадцать, и во время похода мы все несли по одному мотку. Уже у Тельтеарны он сам связал куски вместе — полдня на это потратил, очень тщательно все скрепил. Потом пустил через реку стрелу с привязанной к ней бечевкой. Потом привязал канат к другому концу веревки, а Горлан перетащил его на свой берег со всей поспешностью. Впрочем, больше он сделать ничего и не мог, уж больно сильное там течение. Они с Геншедом натянули канат по возможности туже, проткнув с обоих концов деревянными кольями и глубоко вколотив их в землю. Конечно, при таком бурном течении тяжелый канат толком не натянешь, но именно по нему мы перебрались через Врако.

Кельдерек молчал, живо представляя оглушительный рев потока и полумертвых от ужаса, изможденных ребятишек, бредущих к воде.

— Семеро из нас утонули. Среди них Заяц — он выпустил из рук канат и камнем пошел ко дну, так ни разу и не вынырнул. На середине реки я был уверен, что тоже разожму хватку.

— А Шера?

— В том-то и дело. Я накинул ее руки себе на шею и накрепко связал запястья. Скрутил из коры длинную трубку и всунул ей в рот, чтоб могла дышать, если с головой уйдет под воду. Но бедняжка, конечно же, жутко перепугалась, начала биться и едва не погубила нас обоих. Давайте я понесу.

Кельдерек отдал девочку, и Раду покачал ее на руках, тихонько напевая что-то ей на ухо. Чуть погодя он продолжил:

— Теперь я знаю, какой силой обладают злые люди. Геншед силен потому, что он злой. Зло бережет его, чтобы он мог творить свои черные дела. Через несколько дней вы поймете, о чем я говорю. — Немного помолчав, мальчик добавил: — Но в нашем несчастье виноват не только он.

— Но… кто еще?

— Наши враги. Ортельгийцы, возобновившие работорговлю.

— Они же не выдали Геншеду разрешения.

— Нет, но неужели они не предвидели последствий? Вместе с псами в дом впускаешь блох.

Кельдерек не ответил, и довольно долго оба молчали, следуя черепашьим шагом за детьми и поминутно наклоняясь, чтобы выпутать кандальные цепи из цепких стеблей или веток. Наконец Раду спросил:

— А вы уверены, что армия генерала Сантиля сейчас в Кебине?

— Да. Я же оттуда пришел.

— И вы действительно видели там моего отца?

— Да.

Они опустили голову, проходя мимо Живореза, который стоял на полусогнутых ногах, держа хлыст наготове. Только когда горбун обогнал их и ушел вперед на значительное расстояние, Кельдерек снова заговорил:

— Солнце скоро зайдет. Когда он обычно останавливается?

— Вы устали?

— У меня все еще голова кружится после ушиба и палец дико болит. Геншед загнал острие ножа под ноготь.

— Он часто так делает, — сказал Раду. — Дайте-ка гляну. Да, перевязать нужно. — Он оторвал тонкую полосу от своей драной рубахи и обмотал Кельдереку палец. — Может, позже будет случай промыть рану. Вряд ли нам еще долго топать сегодня.

— Как думаешь, почему Геншед решил взять меня в плен? — спросил Кельдерек. — Ты сказал, что твоего слугу он убил и что он торгует только детьми. Он еще когда-нибудь забирал взрослых мужчин или женщин?

— Ни разу. Но какой бы ни была причина, он явно замыслил что-то коварное и гнусное.

В скором времени они остановились на топком пролеске, тянувшемся вправо до самого берега Тельтеарны. По оценке Кельдерека, с момента его пленения они преодолели около двух лиг. Похоже, Геншед намеревался добраться до Линшо, заплатить за право воспользоваться проходом, а затем повернуть на запад и направиться в сторону Терекенальта, по воде или по суше. Если Кельдереку не удастся сбежать в ближайшие дни, он навеки потеряет Мелатису и, по всей вероятности, никогда уже не узнает, что сталось с ней и тугиндой.

Едва прозвучал приказ остановиться, почти все дети в изнеможении попадали на землю. Некоторые сразу же заснули, двое-трое сидели на корточках, шепотом переговариваясь. Никто, кроме Шеры, не обнаруживал ни малейших признаков живости или веселости. Малышка проснулась и бродила туда-сюда, собирая приглянувшиеся яркие листья и разноцветные камешки. Когда она принесла добычу Раду, тот сплел из листьев гирлянду и повесил ей на шею. Кельдерек сидел рядом, пытаясь подружиться с девочкой (она, похоже, немного его побаивалась), и вдруг заметил приближающегося Геншеда. Работорговец нес какой-то инструмент, завернутый в тряпье, а по пятам за ним следовали Горлан и Живорез. Троица прошла мимо Кельдерека, и он уже было повернулся обратно к Шере, когда внезапно кто-то схватил его за плечи сзади и повалил навзничь. Руки ему развели в стороны, и он вскрикнул от боли, когда Геншед и Живорез встали на них коленями. Склонившись над ним, работорговец прорычал:

— Разинь пасть, не то зубы повыбиваю.

Тяжело дыша, Кельдерек открыл рот и мельком увидел Горлана, державшего его за щиколотки и с ухмылкой смотревшего на Геншеда. Работорговец запихал ему в рот тряпку и сдернул повязку у него с головы.

— Давай приступай, — велел он Живорезу. — Голову ему поверни.

Живорез крутанул его голову влево, и мгновение спустя Кельдерек почувствовал, как что-то крепко ухватило мочку уха, сдавило и пробило насквозь. Острая боль стрельнула в шею и плечо; он судорожно дернулся всем телом, чуть не раскидав в стороны мальчишек, а когда очнулся, троица уже неторопливо удалялась прочь.

Кельдерек вытащил кляп изо рта и осторожно потрогал правое ухо. На пальцах осталась кровь, и кровь капала на плечо. Мочка была продырявлена. Глубоко дыша, Кельдерек наклонил голову; боль постепенно притуплялась. Раду откинул назад свои длинные спутанные волосы и показал продырявленное ухо.

— Я вас не предупредил, — сказал он. — Вы не ребенок, и я думал, может, со взрослыми он так не поступает.

Наконец к Кельдереку возвратилась способность речи.

— Что это — рабская метка?

— Это чтоб… с…с…спать, — пробормотал часто моргающий бледный мальчик, сидевший поблизости. — Да, да, да… чтоб спать. — Он бессмысленно захихикал, закрыл глаза и приложил к щеке сложенные ладони, дурацкой пантомимой изображая сон. — Скоро мы п…п…пойдем домой, — внезапно сказал он, открыв глаза и повернувшись к Раду.

— С головою… — откликнулся Раду, словно подхватывая знакомую фразу.

— Под землей, — закончил мальчик. — Ты голодный? — Раду кивнул, и мальчик вновь погрузился в безучастное молчание.

— По ночам они пропускают всем через ухо тонкую крепкую цепь, — объяснил Раду Кельдереку. — Горлан как-то сказал мне, что у всех детей, прошедших через руки Геншеда, правое ухо продырявлено.

Он встал и пошел искать Шеру, которая при приближении работорговца отбежала и спряталась в кустах.

Немного спустя Горлан и Живорез выдали каждому ребенку по горсти сушеного мяса и горсти сушеных фруктов. Несколько мальчиков отошли к реке, чтоб напиться, но все остальные пили из грязных луж и мочажин среди зарослей рогоза. Когда Кельдерек и Раду, взяв с собой Шеру, направились к реке, к ним подошел Горлан, с хлыстом в руке.

— Велено глаз с тебя не спускать, — сказал он Кельдереку со странной смесью злобы и дружелюбия. — Чувствуешь себя как дома? Наслаждаешься жизнью? Это правильно.

Кельдерек уже заметил, что все до единого дети испытывают смертельный страх перед Живорезом, явно тронутым умом и почти маньяком, однако иные из них хоть и боязливо, но общаются с Горланом, который время от времени — из врожденной ли тяги к жестокости или по другой причине — проявляет агрессивную грубость, свойственную самодурам и деспотам.

— Ты можешь объяснить, почему я здесь? — спросил Кельдерек. — Зачем я Геншеду?

— Да продаст он тебя на хрен, приятель, — хохотнул Горлан. — Без яиц, надо полагать.

— Что случилось с надсмотрщиком, которого ты заменил? Ты ведь, наверное, его знал.

— Знал? Да я убил малого.

— О, даже так?

— Он совсем плох был, когда мы вернулись в Терекенальт. Вконец расклеился. Как-то раз девка из Дарая вдрызг разодрала ему рожу, а у него недостало сил отбиться. Тем же вечером Геншед, когда напился, сказал нам: мол, кто его одолеет в драке и убьет, тот станет надсмотрщиком вместо него. Ну, я и убил — придушил прям посреди Геншедова двора, на глазах у пятидесяти мальчишек. Старина Геншед помирал со смеху. Вот так я сберег свои яйца, приятель, понял?

Они достигли берега реки, и Кельдерек, войдя по колено в воду, напился и вымылся. Однако все тело у него по-прежнему ныло от боли. При мысли о своем положении и об опасностях, грозящих Мелатисе с тугиндой, он исполнился безысходного отчаяния и на обратном пути не нашел в себе душевных сил продолжить разговор с Горланом. Сам мальчик тоже, казалось, впал в унылую задумчивость, ибо не произнес больше ни слова, лишь коротко приказал Раду взять Шеру на руки.

Геншед стоял в полумраке, в сгущающемся тумане, и щелчками пальцев подзывал одного ребенка за другим. У каждого из них он проверял глаза, уши, руки, ноги и кандалы, а также осматривал все телесные повреждения, какие находил. Хотя у многих детей были рваные ссадины и царапины, а двое или трое находились на грани обморока, помощи никому не оказали, и Кельдерек заключил, что работорговец просто оценивает способность своего живого товара продолжать путь. Мальчики неподвижно стояли перед ним, опустив голову и вытянув руки по бокам, и явно думали лишь о том, как бы поскорее отойти прочь. Одному ребенку, беспрерывно дрожавшему и вздрагивавшему от каждого его движения, Геншед приказал оставаться на месте и продолжил осматривать других прямо у него за спиной. Еще одному, который безостановочно что-то бормотал и ковырял болячки на лице и плечах, вставили в рот мухоловку, чтоб молчал, пока Геншед не закончит с ним.

Отходящих от работорговца детей Горлан и Живорез соединяли по трое-четверо тонкой цепью, продевая ее сквозь дыры в ушах. Каждая цепь одним концом крепилась к короткому железному пруту, а другим — к поясу или запястью надсмотрщика. По завершении этих приготовлений все улеглись спать на топкую землю.

Кельдерек не избежал общей участи и, разлученный с Раду, лежал между двумя совсем маленькими ребятишками, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь из них пошевелится и звенья цепи раздерут кровящую дыру в ухе, точно зубья пилы. Вскоре, однако, стало понятно, что мальчики, наловчившиеся облегчать свои страдания, вряд ли его потревожат — скорее он потревожит их. Оба почти не двигались, вдобавок за время путешествия они приспособились поворачивать голову, не натягивая цепочки. Немного погодя дети придвинулись к нему поближе.

— Не привыкли еще? — прошептал один из них на палтешском диалекте, который Кельдерек с трудом разбирал. — Сегодня вас купил, да?

— Он меня не купил — нашел в лесу. Да, сегодня.

— Так и подумал. От вас свежим мясом пахнет — от новеньких часто так пахнет, но недолго. — Он закашлялся, потом сплюнул мокроту на землю между ними и сказал: — Хитрость в том, чтобы лежать поближе друг к другу. Так теплее, и цепь провисает: если кто шевелится, она не натягивается.

Оба были заражены паразитами и непрерывно чесались сквозь мокрые лохмотья, прикрывавшие тощие тельца. Вскоре, однако, Кельдерек привык к смрадному запаху, от них исходившему, и теперь его беспокоил лишь пульсирующий от боли палец да сырость, в которой приходилось лежать. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он шепотом спросил мальчика:

— Ты давно с Геншедом?

— Да уже, поди, месяца два. Купил меня в Дарае.

— Купил? У кого?

— У отчима моего. Отец погиб вместе с генералом Гел-Этлином, когда я совсем еще крохой был. Мамка прошлой зимой сошлась с этим мужиком, а он меня невзлюбил — уж больно я грязный, понимаете? Как только заявились работорговцы, он меня и продал.

— И твоя мать не попыталась помешать?

— Не-а, — равнодушно ответил мальчик. — У вас, небось, еда с собой была, а они отобрали?

— Да.

— Горлан сказал, у нас почти все припасы вышли. Сказал, они думали купить харчей по дороге, да только купить-то здесь негде.

— Ты не знаешь, почему Геншед пошел лесом?

— Горлан сказал — из-за солдат.

— Каких солдат?

— Не знаю. Он не любит солдат. Поэтому и натянул веревку через реку: чтоб от солдат убежать. А вам кушать хочется?

— Да.

Кельдерек попытался заснуть, но мешал шум: одни дети хныкали и разговаривали во сне, другие поминутно вскрикивали, мучимые кошмарами; гремели цепи, что-то двигалось между деревьями. Неожиданно Живорез вскочил на ноги, тараторя как обезьяна, и дернул все ушные цепочки, прикрепленные к нему. Приподняв голову, Кельдерек разглядел неподалеку фигуру работорговца: тот сидел, обхватив руками колени, и явно не спал. Верно, тоже услышал зверя поблизости. А может, он просто не испытывает потребности в сне? Вообще никогда не спит?

Наконец Кельдерек впал в дрему, а когда спустя какое-то время проснулся — обнаружил, что лежащий рядом ребенок плачет, почти беззвучно. Он дотронулся до его плеча, и плач сразу прекратился.

— Еще всякое может произойти, — прошептал Кельдерек. — Ты матушку вспоминал?

— Нет, — всхлипнул мальчик. — Сириту.

— Кто такая Сирита?

— Девочка, которая была с нами.

— И что с ней случилось?

— Ушла в Сонную лощину.

— Сонная лощина? Где это?

— Не знаю.

— Откуда ты знаешь, что она туда ушла?

Мальчик не ответил.

— Что такое Сонная лощина? Кто тебе рассказал про нее?

— Туда все уходят, понимаете? — прошептал ребенок. — Когда кто-нибудь уходит, мы говорим: они ушли в Сонную лощину.

— Это далеко?

— Не знаю.

— Ну вот если я сейчас сбегу, а Геншед завтра меня поймает и вернет обратно — можно будет сказать, что я побывал в Сонной лощине?

— Нет.

— Почему?

— Потому что из Сонной лощины никто не возвращается.

— Ты имеешь в виду, что Сирита умерла?

— Не знаю.

Они умолкли. Бывает, обстоятельства вынуждают человека пускаться в путь в лютый холод и он ясно понимает, что шансов выжить у него ничтожно мало. Однако одной этой безрадостной мысли недостаточно, чтобы сломить его дух или исполнить сердце отчаянием. Он словно закутывает ядро своего мужества в остатки спасительной веры и надежды, которые постепенно, от часа к часу или день ото дня, тают под неумолимым воздействием холода и одиночества, и лишь когда они исчезают окончательно, человек постигает всем своим телесным существом и самым своим сердцем страшную правду, которую в начале пути понимал только умом. Такое сейчас случилось и с Кельдереком. В ночи, наполненной криками и стонами страдания, невыносимыми для слуха, измученный болью, расползавшейся по всему телу, как тараканы по темному дому, он будто бы сделал еще один шаг вниз, чтобы оттуда посмотреть на свою ситуацию, прочувствовать ее глубже и еще яснее понять, что ни малейшей надежды не осталось. Теперь он точно знал, что ждет его впереди: проход Линшо и долгий путь в Терекенальт (пролегающий мимо Квизо и Ортельги), а потом рабство, вероятно предваренное жестоким увечьем, упомянутым Горланом. Самое страшное, что он потерял Мелатису и они никогда, никогда не узнают о судьбе друг друга.

Все несчастья навлек на него Шардик — Шардик, с непостижимой злобой преследовавший своего короля-жреца, дабы отомстить за многие муки, которые от него претерпел. Кельдерек действительно повинен перед Шардиком и за грех свой наказан по справедливости, но вместе с ним пострадала не только Мелатиса, но и сама тугинда — непоколебимая в своей вере жрица, которая, несмотря на многочисленные препятствия, воздвигнутые перед ней, сделала все возможное, чтобы уберечь культ Шардика от извращения. С такими вот горькими мыслями Кельдерек снова заснул.

50. Раду

Проснулся он на восходе солнца, и когда пошевелился, темно-красная сороконожка длиной с ладонь извилисто выскользнула у него из-под бока. Горлан собирал ушные цепи, сматывал и укладывал в свой заплечный мешок. В лесу стоял птичий гомон; над землей, тронутой первыми солнечными лучами, уже курился пар; над кучками испражнений и лужицами мочи жужжали мухи. Какой-то мальчик рядом заходился надсадным кашлем, и все дети вокруг отчаянно сквернословили тонкими голосами. Двое парнишек поодаль лежали, злобно перебраниваясь из-за кожаного лоскута, украденного одним у другого, пока хлыст Живореза не заставил обоих подняться на ноги.

Горлан выдал всем детям по горстке сушеных фруктов и, держа хлыст наготове, зорко следил, чтобы никто не пытался отобрать или украсть еду у соседа. Заговорщицки подмигнув, он незаметно сунул Кельдереку добавку и шепнул:

— Сам сожри, да побыстрее.

— И что, до вечера ничего больше не будет? — спросил Кельдерек, с ужасом думая о предстоящем переходе.

— Так у нас по-любому осталось с гулькин нос, — ответил Горлан, все так же тихо. — Геншед говорит, съестного нигде не раздобыть, пока не доберемся до Линшо, а доберемся мы дотуда в лучшем разе завтра к вечеру. Сдается мне, он ни хрена не знал о здешних краях. Нам повезет, если мы выберемся отсюда живыми.

Стрельнув глазами по сторонам, Кельдерек прошептал:

— Я могу вытащить тебя отсюда живым. — И, не дожидаясь ответа, пошаркал к Раду, скармливавшему Шере свою порцию пищи. — Вот это ты зря, — сказал Кельдерек. — Чтобы заботиться о ней, тебе нужно подкреплять силы.

— Да я все время так делаю, — ответил Раду. — Пока она в порядке, я тоже в порядке. — Он снова повернулся к девочке. — Скоро мы пойдем домой, правда? А когда вернемся домой, ты покажешь мне маленького теленка, да?

— Всю дорогу под землей, — произнес мальчик, стоявший поблизости, но Шера только кивнула и принялась выкладывать на земле узор из своих камешков.

Немного погодя все потянулись следом за Геншедом к реке. Там работорговец повернул и зашагал по широкому галечному берегу вверх по течению.

Теперь, когда они шли по открытой местности и Кельдерек видел всю колонну, он понял, почему вчера они двигались так медленно и так часто останавливались. Он видел толпу еле живых доходяг, которые явно долго не протянут. Чуть не каждую минуту то один, то другой мальчик останавливался и в изнеможении приваливался к какому-нибудь валуну, а когда Живорез или Горлан с бранью подходили и замахивались кнутом, он просто бессмысленно таращился на них, словно в отупении своем уже даже и страха не испытывал. Время от времени кто-нибудь падал, и Геншед, Горлан или Живорез грубо поднимали беднягу на ноги и хлестали по щекам или плескали в лицо водой. Сам работорговец, похоже, хорошо понимал, что товар находится в плачевном состоянии. Он не давал воли кулакам и часто делал короткие привалы, разрешая детям напиться и обмыть израненные ноги. Один раз, когда Живорез в приступе ярости принялся лупить парнишку, долго не решавшегося перебраться через нагромождение камней, Геншед с проклятьем отвесил ему оплеуху и прорычал: «Кому, по-твоему, нужен дохлый раб?»

Позже, когда они с Раду лежали на берегу, глядя на сверкающую полдневную реку, Кельдерек приглушенным голосом сказал:

— Горлан наверняка понимает, что больше ничего хорошего от Геншеда ему ждать не приходится, и боится возвращаться в Терекенальт. Самое лучшее для него сейчас — дать деру и взять нас с собой. Я знаю, как выжить в такого рода местности, и могу спасти жизнь Горлану и нам троим, если только сумею войти к нему в доверие. Как думаешь, Геншед что-нибудь пообещал ему?

Раду долго молчал, глядя на воду и гладя Шерины руки, потом наконец сказал:

— Геншед значит для него больше, чем вы думаете. Он обратил Горлана на свой путь.

— Обратил?

— Вот почему я боюсь Геншеда. Да, мы все боимся его жестокости, но я боюсь не только этого.

— Не дай ему сломить свой дух, — сказал Кельдерек. — Он всего лишь презренный скот — гнусный вор, тупой и подлый.

— Он был таким раньше, — ответил Раду. — До того, как обрел силу, о которой молился.

— Что ты имеешь в виду? Какую силу?

— Все, что касается Геншеда, уже давно не имеет никакого отношения ни к воровству, ни к честности. Для него таких понятий не существует. Когда-то он был просто жестокой, мерзкой гадиной, но зло сделало его сильным. Он заплатил нужную цену и взамен получил силу. Вы еще ее не почувствовали, но скоро почувствуете. Сила эта дана Геншеду для того, чтобы он делал злыми других людей — заставлял поверить в могущество зла, внушал желание стать такими же злыми, как он сам. Наслаждение злом — вот что он им предлагает, а не просто деньги, или безопасность, или еще что-нибудь, понятное нам с вами. В иных он пробуждает страстное стремление посвятить жизнь злу. Именно это он сотворил с Живорезом, да только Живорез оказался не готов к такому и сошел с ума. А Горлан… Горлан был самым обычным несчастным мальчишкой, проданным в рабство. Вопрос не в том, сколько еще времени он проработает у Геншеда и что за это получит. Горлан им восхищается — готов для него наизнанку вывернуться и не думает о вознаграждении. Он хочет всю жизнь избивать, истязать и запугивать. Он понимает, что у него пока еще не все получается, но надеется со временем набраться опыта.

Голод застилал глаза туманом. Кельдерек поискал взглядом Шеру: она стояла на коленях у лужи неподалеку и вытаскивала из нее длинные ленты ярко-желтых и темно-красных водорослей, которые аккуратно раскладывала на камнях.

— Это всего лишь твои домыслы, — сказал он. — У тебя голова кружится от голода и усталости.

— Голова у меня и впрямь кружится, — согласился Раду. — Но от этого я лишь яснее все понимаю. Если вы не верите — подождите и сами убедитесь. — Он кивнул в сторону Шеры. — Я только ради нее держусь. Геншед хотел поставить меня надсмотрщиком вместо Живореза. Последнее время у него от Живореза одни неприятности: малый так и норовит покалечить кого-нибудь, а то и убить. При мне уже троих прикончил.

— Но ведь, сделайся ты надсмотрщиком, у тебя появился бы шанс сбежать.

— Возможно… от кого угодно, но не от Геншеда.

— А он только уговаривал тебя стать надсмотрщиком? Не принуждал угрозами? Ты говорил, он мучил тебя мухоловкой.

— Это потому, что я ударил Горлана, чтоб не приставал к Шере. Геншед никогда не станет принуждать угрозами к такому делу. Мальчик должен сам хотеть стать надсмотрщиком, должен искренне восхищаться Геншедом и стремиться во всем походить на него. Конечно, Геншед хочет получить за меня выкуп, но мне кажется, он остался бы еще довольнее, если бы убедил меня пойти в надсмотрщики. Ему было бы приятно сознавать, что под его влиянием сын аристократа стал таким же негодяем, как он сам.

— Но покуда он тебе не угрожает, ты же не сдашься?

Раду помолчал, словно не решаясь довериться Кельдереку, потом медленно проговорил:

— Сам бог перед ним сдался. Либо же он вообще никогда не имел власти над Геншедом. Я расскажу вам ужасную историю, которую не забуду до скончания дней. Когда мы пришли в Теттит, среди нас был один мальчик — такой длинный нескладный паренек, Беллином звали. Через Врако он нипочем не перебрался бы: очень неуклюжий был, да и на голову слабоватый. Геншед выставил его на продажу вместе с девочками. Человек, купивший Беллина, сказал Геншеду, что хочет сделать из него профессионального попрошайку. Мол, он уже держит нескольких таких и живет на деньги, что они приносят. Но малого нужно покалечить, чтобы он вызывал жалость. Геншед отрубил Беллину обе кисти, а обрубки рук сунул в кипящую смолу, чтоб остановить кровь. Запросил с мужика сорок три мельда — сказал, столько у него стоит такая работа.

Отвернувшись, Раду сорвал с куста пригоршню листьев и стал есть. Через пару секунд Кельдерек последовал примеру мальчика и принялся жадно жевать кислые волокнистые листья.

— Эй! Эй! — проорал Горлан, лупя хлыстом по воде у берега. — А ну, встали живо! Линшо — вот где жрать будете, а не здесь!

Поднявшись на ноги, Раду пошатнулся и задел плечом Кельдерека.

— Это от голода, — выдохнул он. — Сейчас пройдет.

Он позвал Шеру, и она бегом бросилась к нему — с длинной яркой водорослью, намотанной на тонкую ручонку на манер браслета.

— Одно я узнал наверное: голод сродни жестокой пытке, — сказал мальчик. — Если у Линшо надсмотрщики получат больше пищи, чем рабы, возможно, я соглашусь стать надсмотрщиком. Жестокость и зло кроются не так уж глубоко в каждом из нас. Нужно просто уметь вытащить их наружу.

51. Проход Линшо

Позже днем они подошли к широкому изгибу реки, и Геншед снова повернул в лес, чтобы срезать путь. Влажная лесная жара причиняла страдания поистине невыносимые. Мальчикам, иным из которых не хватало сил, чтобы смахнуть с лица мух, было приказано сбиться поплотнее и держаться за плечи друг друга, и они еле-еле плелись вперед, точно жуткая толпа полуслепых калек; многие шли с закрытыми глазами, не в силах разлепить веки, опухшие и почерневшие от укусов насекомых. Ребенок, шедший перед Кельдереком, на каждом шагу испускал тихий рыдающий стон: «А-а-а! А-а-а!» В конце концов Живорез с проклятьями набросился на него и несколько раз вонзил острие палки в одну и другую ногу. Мальчик упал, истекая кровью, и Геншеду пришлось скомандовать привал и перевязать несчастному раны. Покончив с этим делом, он сел спиной к дереву и принялся рыться в заплечном мешке, насвистывая сквозь зубы.

Поддавшись неожиданному порыву, Кельдерек подошел к нему:

— Ты можешь сказать, зачем взял меня в плен и сколько рассчитываешь за меня выручить? Я могу хорошо заплатить за свое освобождение — гораздо больше, чем ты получишь за меня на невольничьем рынке.

Геншед ничего не ответил, даже взгляда не поднял. Кельдерек склонился над рыжеватой головой работорговца и произнес более настойчиво:

— Я правду говорю: я дам тебе больше денег, чем ты выручишь за меня в любом другом случае. Я не тот, кем кажусь. Скажи, сколько ты хочешь за мое освобождение?

Геншед затянул горловину мешка и медленно встал, вытирая о штаны потные ладони. Несколько детей поблизости уставились на него, ожидая щелчка пальцами. Работорговец по-прежнему не смотрел на Кельдерека, и у того было странное впечатление, что он и слышит его, и не слышит — так человек, глубоко погруженный в свои мысли, не обращает внимания на лай собаки.

— Поверь мне, — не унимался Кельдерек. — На Ортельге, мимо которой ты, по всему вероятию, будешь проходить…

Внезапно рука Геншеда — молниеносно, как рыба, хватающая добычу, — взлетела вверх и вцепилась большим и указательным пальцем в его продырявленную мочку. Когда острый ноготь впился в рану, Кельдерек громко вскрикнул от боли и попытался поймать работорговца за запястье, но не успел: тот ударил его коленом в пах и одновременно отпустил ухо, давая Кельдереку скрючиться и повалиться наземь. Потом Геншед спокойно нагнулся, поднял мешок и закинул за плечи.

Двое или трое детей неуверенно захихикали. Один швырнул в Кельдерека палкой. Геншед, все с тем же рассеянным видом, защелкал пальцами, и мальчики начали с трудом подниматься с земли, поддерживая друг друга. Горлан, заорав во всю глотку обычное «а-ну-встали-все-живо», зашагал к голове колонны и кивком велел первому мальчику взяться за свой пояс.

Открыв глаза, Кельдерек встретил жалостливый взгляд Шеры.

— Он тебе больно сделал, да? — спросила малышка на каком-то диалекте йельдашейского.

Кельдерек кивнул и тяжело поднялся на ноги.

— Он всем больно делает, — сказала Шера. — Он скоро уйдет — так Раду говорит.

Голод и боль клубились в нем, как взбаламученная грязь в затоне.

— Так Раду говорит, — повторила девочка. — Смотри, вот красный камешек, а еще у меня есть синий, ну не совсем, а как будто бы синий. Тебе кушать хочется? Ты умеешь искать гусениц? Раду умеет.

Подошел Горлан, взял Кельдерека за руку и положил ее на плечо Раду.

Через час они снова вышли на берег Тельтеарны и остановились на ночлег. Какое расстояние они прошли за день, Кельдерек представлял смутно. Три лиги от силы, предположил он. Геншед рассчитывает завтра добраться до прохода Линшо. Будет ли там еда и отдохнут ли они? Безусловно, Геншед понимает, что отдых необходим. Туман голода застилал мысли, как пелена дождя застилает равнину перед глазами. Будет ли в Линшо еда? Ждет ли их хоть короткая передышка, когда не надо будет брести и брести вперед, тяжело волоча ноги и поминутно наклоняясь, чтоб освободить цепь? Если в Линшо Геншед не поранит его еще как-нибудь, боль в пальце немного утихнет и он станет чувствовать себя лучше. Хорошо, если все так и будет… но обольщаться надеждами не следует… нужно обдумать… хорошенько обдумать, как лучше поступить…

— О чем задумались? — спросил Раду.

Кельдерек натужно рассмеялся и постучал себя по лбу:

— На моей родине говорят: «Стучать по дереву — только насекомых полошить».

— А откуда вы родом?

Кельдерек немного поколебался.

— С Ортельги. Но теперь это не имеет значения.

После небольшой паузы Раду начал:

— Если вы когда-нибудь туда вернетесь…

— С головою под землей, — перебил Кельдерек.

— Вы понимаете, что значит эта присказка?

Шера, отбежавшая далеко вперед, со всех ног бросилась обратно к ним, схватила Раду за руку и, возбужденно тыча пальчиком, затараторила с такой скоростью, что Кельдерек не разобрал ни слова. Поодаль впереди, между лесом и берегом, висела плотная завеса переплетенных лиан, усеянная яркими трубчатыми цветами. Посмотрев, куда показывает девочка, они увидели, что вся масса растений дрожит, мелко сотрясается, словно одушевленная собственной жизненной энергией, загадочной и необъяснимой. Ни птиц, ни животных видно не было, однако по всей поверхности растительного полога — широкого, как стена хижины, — листья и цветы вздрагивали и трепетали, длинные вьющиеся усики легко и упруго колебались. Испуганная, но зачарованная Шера осторожно выглядывала из-за спины Раду. Еще двое-трое ребятишек, собравшихся около них, с любопытством таращили глаза. Сам Раду явно опасался, не появится ли сейчас из-за завесы какой-нибудь диковинный зверь.

Кельдерек взял девочку на руки.

— Ничего страшного, — успокоил он. — Я тебе покажу, если хочешь. Там богомол охотится — не один, скорее всего.

Раду последовал за Кельдереком по краю берега. Трубчатые цветы источали густой аромат, в сумеречном воздухе между лианами порхали огромные бабочки с синими крыльями размером с мужскую ладонь. Высоко над землей, под широко раскрытым цветком, одна из них отчаянно трепыхалась в цепкой хватке богомола. Среди листвы можно было разглядеть длинное тело насекомого и мощные передние ноги, крепко сжимающие бабочку, очевидно пойманную, когда она опустилась на цветок. Богомол, с видом до жути осмысленным, крутил головой туда-сюда, следя за яростными рывками своей жертвы — столь сильными, что и сам он, и стебель, в который вцеплялись его задние лапки, легко сотрясались в том же ритме, в каком бились синие крылья. Чуть только бабочка ослабевала, богомол подтягивал ее ближе к своим челюстям, и борьба возобновлялась. Пока Кельдерек с Шерой смотрели, вторая бабочка попалась в лапы хищнику, сторожившему под цветком чуть в стороне, но через пару секунд вырвалась, сдернув богомола со стебля. Первая бабочка между тем окончательно обессилела, прекрасные крылья перестали биться, и богомол мигом подтащил к себе добычу и принялся пожирать. Оторванные крылья — сначала одно, потом другое — кружась опустились на землю.

— Эй, быстро сюда, мать вашу! — проорал Горлан, широким шагом направляясь к ним. — Какого черта вы там делаете, а?

— Не беспокойся, — сказал Раду, когда они вернулись к остальным детям, уже столпившимся вокруг Горлана в ожидании своих пригоршен еды. — Далеко мы не ушли бы при всем желании.

Скоро стемнело, и перед сном мальчиков снова соединили по трое-четверо цепью, пропущенной сквозь дырки в ушах. Кельдерек, опять разлученный с Раду, оказался в своей группе крайним: с одной стороны от него лежал Горлан, а с другой — ребенок, на которого днем набросился Живорез. В темноте несчастный опять принялся всхлипывать с подвыванием, но Горлан не обращал на него внимания, решив, видимо, что попытка утихомирить страдальца не доставит ему должного удовольствия. Немного погодя Кельдерек протянул к мальчику руку, но тот отпрянул и через несколько мгновений начал всхлипывать громче. Горлан по-прежнему молчал, и Кельдерек, опасавшийся гнева надсмотрщика и слишком усталый, слишком подавленный, чтобы продолжать свои неловкие попытки утешить ребенка, сомкнул веки, давая чувству жалости и разрозненным обрывкам мыслей раствориться в сонном забытьи и не обращая внимания на москитов, облепивших руки и ноги.

Старуха из Гельта, в испещренных пятнами лунного света лохмотьях, медленно и бесшумно ковыляла к ним по каменистому берегу. При виде ее Кельдерек сначала впал в недоумение, а когда узнал — сообразил, что она порождение сна. Старуха осторожно вытащила цепь у него из уха, и он даже ощущал боль, когда железные звенья одно за другим проходили сквозь воспаленную распухшую мочку. Потом она осталась стоять на коленях над ним, опустив голову и шамкая запавшим ртом.

— Никто не видит… они думают, никто не видит, — прошептала старуха. — Но бог видит все.

— В чем дело, мать? — спросил Кельдерек. — Что случилось?

Как и много лет назад, она держала на руках мертвого ребенка, только на сей раз завернутого, закутанного с головы до ног. Кельдерек видел лишь очертания тела под плащом.

— Я ищу чиновника из Беклы, — ответила старуха. — Я скажу ему… только давно это было…

— Ты можешь сказать мне, — промолвил Кельдерек. — Я чиновник из Беклы, и все ваши несчастья — моих рук дело.

— Ах, благослови вас боже, господин, благослови вас боже! — воскликнула старуха. — В таком разе вот, господин, взгляните… вам будет интересно.

Она положила на землю сверток с телом, обвязанный там, где голова, вытащенной у него из уха цепью. Старуха размотала цепь и раздвинула ткань, показывая лицо.

Сомкнутые глаза, бледные восковые щеки. На камнях перед ним лежал не ребенок, а Мелатиса! Губы девушки были приоткрыты, но листик, поднесенный к ним старухой, не шелохнулся. Обливаясь слезами, Кельдерек поднял взгляд и увидел под рваным капюшоном лицо Ранзеи.

— Она не мертвая, Ранзея! — вскричал он. — Разбуди ее, разбуди сейчас же!

Ранзея не ответила, а когда ее костлявые пальцы вцепились ему в плечо и тряхнули, он с ужасом понял, что она тоже мертвая, и отпрянул, охваченный безысходным отчаянием и горем утраты.

— Эй, просыпайся! Просыпайся давай!

Лицо Горлана, склоненное над ним; настойчивый шепот и смрадное дыхание; нестерпимый зуд от укусов насекомых и острые камни, впивающиеся в спину. Первые проблески зари над Тельтеарной. Хныканье детей во сне и позвякивание цепей.

— Это я, я! Не шуми, идиот чертов! Я вытащил цепь у тебя из уха. Коли не рвешься в Терекенальт — пошевеливайся, бога ради!

Кельдерек встал с земли. На теле, казалось, не было живого места от укусов москитов, и перед глазами все плыло. Все еще в полусне, Кельдерек огляделся, ища труп Мелатисы, но тот исчез. Он шагнул вперед, оступился и упал на камни. Чей-то голос — не Ранзеи и не Горлана — произнес:

— Ты что это сделал, Горлан, а?

— Ничего, — ответил мальчик.

— Вытащил цепь у него из уха, да? Ты куда собрался?

— Он посерить хочет. Мне что, лежать в его дерьме прикажете?

Геншед промолчал, но вытащил нож из-за пояса и принялся легонько тыкать острием в подушечки пальцев. Потом приспустил штаны и помочился на Горлана — тот стоял неподвижно.

— Помнишь Кевенанта, а? — вкрадчиво спросил Геншед.

— Кевенанта? — В голосе Горлана зазвенели истерические нотки. — При чем тут Кевенант? Чего про него говорить-то?

— Помнишь, как он выглядел, когда мы с ним покончили?

Горлан не ответил, но, когда Геншед взял его за мочку уха большим и указательным пальцем, мальчика забила безудержная дрожь.

— Ты просто глупый сопляк, Горлан, — сказал Геншед, медленно выкручивая ухо и заставляя Горлана опуститься на колени на камни. — Просто глупый сопляк, так ведь?

— Да, — прошептал Горлан.

Острие ножа коснулось его закрытого века. Мальчик попытался отшатнуться, но работорговец не дал, выкрутив ухо еще сильнее.

— Ты хорошо видишь, Горлан?

— Да.

— Точно хорошо видишь?

— Да! Да!

— Смекаешь, к чему я клоню?

— Да!

— И от меня не уйти, правда, Горлан? Где ты, там и я, верно?

— Да!

— Делай свою работу исправно, Горлан. Можешь?

— Да! Да, могу!

— Забавно, а я было подумал, что не можешь. Как Кевенант.

— Нет, я могу! Могу! Я обращаюсь с ними хуже, чем Живорез. Они все меня боятся!

— Стой смирно, Горлан. Сейчас я окажу тебе услугу: вычищу ножом грязь у тебя из-под ногтей. Не хотелось бы поранить тебя ненароком.

Пот градом катился по лицу Горлана, стекал по верхней губе, по закушенной до крови нижней, по измазанному слюнями подбородку. Когда наконец Геншед отпустил его и зашагал прочь, засовывая нож в ножны, он повалился ничком в воду у берега, но тотчас вскочил на ноги. Ни слова не говоря, он умылся, снова продел цепь Кельдереку в ухо, прикрепил один ее конец к своему поясу и лег.

Спустя полчаса Геншед сам роздал последние остатки пищи: крошки и труху, вытряхнутые со дна котомки.

— Следующая кормежка в Линшо, понял? — сказал Горлан Раду. — Растолкуй это всем доходчиво. Либо мы сегодня доберемся до чертова Линшо, либо начнем поедать друг друга.

Кельдерек пальцами расчесывал волосы Шере и вылавливал вшей. Хотя он съел все, что дали, от слабости и голода у него мутилось в голове. Ему поминутно мерещилось, будто краем глаза он видит мертвое тело Мелатисы, и он резко поворачивался в ту сторону, всякий раз неловко дергая девочку за волосы, — наконец ей надоело, и она отошла прочь.

— Кто-то украл у нее разноцветные камешки после того, как нас подняли сегодня, — сказал Раду.

Кельдерек не ответил, внезапно осознав, что тратить силы на разговоры не имеет ни малейшего смысла. Любые разговоры требуют значительных и совершенно бесполезных усилий: подобрать слова, пошевелить губами, чтобы их произнести, выслушать ответ и сообразить, о чем речь. Напрягаться ради такой ерунды просто глупо. Встать, идти, нагибаться и распутывать цепь, стараться не привлекать внимания Живореза — вот для чего нужно беречь силы.

Они снова шли, вне сомнения: Кельдерек слышал звяканье своей цепи по камням. Но шли как-то иначе. Что же изменилось? Что произошло со всеми ними? Внутренним оком он вдруг увидел всех откуда-то с высоты. Они петляли по берегу, словно муравьи между камнями, только гораздо медленнее; словно сонные осенние жуки, карабкающиеся вверх-вниз по травинкам в своем долгом путешествии через луга. И теперь Кельдерек ясно — но с полнейшим равнодушием — понял, что именно случилось. Они стали частью примитивного насекомого мира и отныне будут просто длить свое существование, не тревожимые никакими побуждениями сознательной воли. Им не нужны ни речь, ни чувства, ни слух, ни какое-либо общение друг с другом. Еще несколько дней — и им не нужна будет даже пища. Они никогда не узнают, красивы они или уродливы, счастливы или нет, добры или злы, поскольку в этом мире нет таких понятий. Голод и сытость, стремительное бегство и оцепенелая неподвижность, ярость и беспомощность — только эти крайности и будут им ведомы. Их короткая жизнь скоро закончится: они падут жертвами зимы, жертвами более сильных существ, жертвами друг друга. Но и это тоже теперь не имеет значения.

Все еще поглощенный видением, явившимся мысленному взору, Кельдерек вдруг обнаружил, что перебирается через какое-то препятствие — через что-то гладкое и тяжелое, но довольно податливое. Через что-то, из чего торчат палки… узел тряпья, из которого торчат палки… нет, цепь зацепилась… надо нагнуться… все, отцепил… ну да, конечно, препятствием было человеческое тело… вон там была голова, с той стороны… теперь он перебрался через него, оставил позади, и под ногами снова камни. Кельдерек зажмурился от блеска реки и весь сосредоточился на том, чтобы держаться прямо и передвигать ноги: шаг, еще шаг и еще один.

Внезапно за спиной у него раздался крик:

— Стойте! Стойте!

Подобно пузырю, всплывающему из густой темной жижи, сознание Кельдерека медленно выплыло из сумеречного тумана в мир слуха, зрения, понимания. Повернувшись кругом, он увидел Раду, стоящего на коленях над простертым у самой воды телом, и Шеру с ним рядом. Несколько детей тоже остановились, услышав повелительный возглас, и теперь нерешительно направлялись к ним. Откуда-то спереди донесся вопль Горлана:

— В чем там дело, мать вашу?

Кельдерек похромал назад. Раду одной рукой поддерживал голову мальчика, а другой плескал воду в лицо. Это был бедняга, накануне пораненный Живорезом. Глаза у него были закрыты, и Кельдерек не мог понять, дышит он или нет.

— Вы наступили на него, — сказал Раду. — Прямо по нему прошли. Разве вы не почувствовали?

— Да… нет. Я ничего не соображал, — тупо промямлил Кельдерек.

Шера потрогала лоб мальчика и попыталась запахнуть лохмотья у него на груди.

— Споткнулся и упал, да? — спросила малышка и продолжила нараспев: — У него нет цепи, у него нет цепи, он не пойдет в Сонную лощину… — Она осеклась, заметив приближающегося Геншеда. — Раду, он идет!

Работорговец остановился около мальчика, пихнул его ногой, опустился на одно колено, оттянул верхнее веко и пощупал пульс. Потом встал, обвел взглядом других детей и коротко мотнул головой. Те поплелись прочь, а Геншед повернулся к Кельдереку и Раду, стоявшим по другую сторону от бесчувственного тела.

Подобно тому как лесной пожар останавливается на берегу реки или рост виноградных усиков прекращается с наступлением холодов, так же и волна сострадания, поднявшаяся в них, ослабла и угасла при виде Геншеда. Работорговец не промолвил ни слова, но одного его присутствия было достаточно, чтобы они, словно под увеличительным стеклом, ясно увидели все свое бессилие, полнейшую свою неспособность помочь несчастному ребенку. Какой толк в жалости, если от нее никому не становится лучше? Геншед заполонил собой весь мир, он повсюду: в собственном их истощении, в этой дикой глуши, где нет еды и пристанища, в сверкающей реке, которую не перейти и не переплыть, в пустынном небе над головой. Работорговец по-прежнему молчал, самым своим присутствием внушая мысль, что они просто впустую тратят последние ничтожные остатки сил на никчемное дело. Когда он щелкнул пальцами, Кельдерек и Раду потупили глаза и вместе с Шерой последовали за мальчиками. И даже не обернулись ни разу, ибо теперь держались одного мнения с Геншедом.

Чуть дальше по берегу Горлан скомандовал привал. Кельдерек и Раду легли среди детей, но никто не задал ни единого вопроса. По возвращении Геншед ополоснул нож в воде, приказал Живорезу следить за порядком, а сам вместе с Горланом ушел вверх по течению. Он вернулся через полчаса и сразу же повел мальчиков вглубь леса.

Ближе к вечеру они начали подниматься по длинному отлогому склону. Лес вокруг становился все реже, и вскоре Кельдерек разглядел между деревьями красное закатное солнце, чей вид почему-то вызвал у него тупое удивление. Поразмыслив, он сообразил, что с момента своего пленения ни разу не видел солнца после полудня. Должно быть, они приближались к северной окраине леса.

На вершине склона Геншед подождал, когда подтянутся последние дети, а потом стал пробираться через густой подлесок. Внезапно он остановился и всмотрелся вперед, защитив глаза ладонью от солнца. Остановившись за ним, Кельдерек и Раду увидели перед собой северную окраину глухой местности, которую пересекли из конца в конец, от берегов Врако до прохода Линшо.

В воздухе разливался ослепительный золотой свет, тягучий и густой, как мед. Мириады пылинок кружились в нем крохотными искорками, словно перенося свет с небес на землю, где он дробился и рассеивался. Вечерние лучи отражались от листьев, от крылышек мельтешащих мух, от поверхности Тельтеарны, протекавшей в миле от них у подножия склона. Прямо перед ними вздымались горы — зубчатые серовато-синие гряды, исчерченные клиновидными полосами лесов, восходящими от зеленых предгорий. Глядя на эту гигантскую преграду, Кельдерек вспомнил, что когда-то — как давно это было? — у него хватало сил, чтобы следовать за Шардиком по таким вот горам. Теперь он едва ли в состоянии преодолеть узкую равнину, отделяющую лес от предгорий.

Самый восточный пик, полускрытый облаками, возвышался над Тельтеарной подобием могучей крепостной башни, обрываясь над рекой почти отвесной стеной. Между водой и лесистыми утесами у подножия горы тянулась полоса ровной местности шириной не больше полета стрелы — проход Линшо. Кельдерек различал там хижины и струйки вечернего дыма, несомые ветром в сторону диких пустошей Дильгая на дальнем берегу. Ведущая из прохода тропа сначала шла вдоль реки, потом круто поворачивала, поднималась по откосу, пролегала по равнине меньше чем в полумиле впереди и скрывалась за длинным выступом леса на юго-западе, слева от них. На пастбище паслись на привязи козы и стадо коров (у одной на шее сухо тренькал колокольчик) под присмотром мальчугана, сидевшего и дудевшего в деревянную дуду. И старый вол щипал траву там, куда позволяла дотянуться длина веревки.

Но не на золотой солнечный свет, не на домашних животных и не на пастушонка, игравшего на дудке, пристально смотрел Геншед, походивший сейчас на дьявола, удрученного и взбешенного неудачей. Небольшой участок земли рядом с тропой был огорожен частоколом, и в неглубоком рве за ним горел костер. Один солдат в кожаном шлеме, сидя на корточках, чистил котелки, а другой колол дрова секачом. Рядом с частоколом был воткнут длинный шест со знаменем: три снопа на голубом поле. Неподалеку находились еще двое солдат — один сидел на земле и ел свой ужин, второй стоял лицом к лесу, опершись на копье. Все было ясно как день: подступ к проходу занят саркидским отрядом армии Сантиль-ке-Эркетлиса.

— Проклятье! — прошипел Геншед, злобно глядя на озаренный солнцем зеленый склон, дышащий пасторальным покоем.

Подошедший сзади Горлан шумно втянул воздух и встал как вкопанный, уставившись на заградительный пост с выражением человека, видящего перед собой руины собственного дома, охваченные пламенем. Дети молчали: одни просто ничего не понимали в своем больном и изнуренном состоянии, другие боялись гнева и отчаянной ярости Геншеда, который не произнес больше ни слова и стоял неподвижно, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

Внезапно Раду рванулся вперед, в развевающихся лохмотьях, и вскинул руки над головой, дергаясь, как слабоумный ребенок в припадке.

— А!.. А!.. — прохрипел он. — Сарки… — Он пошатнулся, упал и медленно, с трудом поднялся, сначала на одно колено, потом на другое, точно грузная неповоротливая корова. — Саркид! — прошептал Раду, простирая вперед руки, а потом повторил чуть громче: — Саркид! Саркид!

Геншед неторопливо взял свой лук, висевший на котомке сбоку, и наложил стрелу на тетиву. Потом прислонился к дереву и подождал, когда Раду переведет дыхание. Следующий крик, вырвавшийся наконец из горла мальчика, походил на крик больного младенца, слабый и невнятный. Он еще раз крикнул, как-то по-птичьи, и повалился на колени, плача навзрыд и ломая руки среди подлеска. Геншед схватил Горлана за плечо и оттащил назад, после чего принял вид человека, терпеливо ждущего, когда его приятель закончит разговор со случайным прохожим на улице.

— О боже! — прорыдал Раду. — Господи милосердный, помоги нам! О боже, умоляю, помоги нам!

Шера, спавшая у Кельдерека на закорках, пошевелилась, невнятно пролепетала: «В Сонную лощину! Ушли в Сонную лощину!» — и снова заснула.

Подобно тому как человек, ведомый на суд, останавливается посреди улицы, чтобы послушать пение девушки; как взор больного, только что узнавшего о своем смертельном недуге, устремляется в окно, на пролетающую среди деревьев яркокрылую птицу; как бесшабашный малый осушает кубок и выделывает коленца на эшафоте, — так же и Геншед в нынешнем своем бедственном положении, побуждаемый не только природной склонностью, но и чувством собственного достоинства, немного помедлил, чтобы насладиться страданиями Раду, зрелищем редким и необычным. Работорговец обвел мальчиков глазами, словно приглашая любого, у кого еще есть такое желание, попытать счастья и проверить, сумеет ли он докричаться до солдат. Глядя на него, Кельдерек исполнился смертельного ужаса, какой испытывает ребенок, смотрящий в обессмысленное и искаженное животной похотью лицо насильника. Зубы у него застучали, он почувствовал острый позыв к испражнению, даром что кишечник был пустой, и бессильно повалился на землю, еле сообразив сперва спустить девочку со спины и положить с собой рядом.

Неожиданно из кустов поблизости донесся хриплый голос:

— Генш! Эй, Генш! Генш!

Геншед резко повернулся и прищурил ослепленные солнцем глаза, вглядываясь в сумеречный лес. Там никого видно не было, но мгновение спустя снова раздался голос:

— Генш! Не ходи туда, Генш! Бога ради, помоги мне!

Над кустами всплыло тонкое облачко дыма, но во всем остальном лес был объят еще более глубоким покоем, чем зеленый луг, простиравшийся за опушкой. Геншед повелительно кивнул Горлану, и мальчик, собрав все свое мужество, медленно и неохотно двинулся вперед. Он скрылся в кустах и через несколько секунд воскликнул:

— Ох черт!

По-прежнему не произнося ни слова, Геншед кивком приказал Живорезу последовать за Горланом. Сам он краем глаза продолжал наблюдать за Раду и Кельдереком. Немного погодя двое мальчиков вышли из зарослей, поддерживая под руки тучного мужчину с жирными губами и маленькими глазками — он кривился от боли и пошатывался, волоча заплечный мешок за собой по земле. Левая штанина некогда белых шаровар насквозь пропиталась кровью, и протянутая Геншеду рука была красной и липкой.

— Генш! — прохрипел толстяк. — Ты меня знаешь, Генш, правда? Ты ведь не бросишь меня здесь, выведешь отсюда? Только не ходи туда, Генш, они сделают с тобой то же самое, что со мной сделали. Но и оставаться здесь нельзя — они придут, Генш, придут!

Внезапно Кельдерек узнал мужчину. Этот истекающий кровью трус был не кто иной, как богатый дильгайский работорговец по имени Лаллок: льстивый, щеголеватый толстяк с манерами одновременно фамильярными и подобострастными, как у самонадеянного слуги, стремящегося добиться расположения хозяина. Разряженный в пух и прах, довольно ухмыляющийся среди своих несчастных, вымытых и приодетых товаров, он обычно рекомендовался в Бекле «работорговцем высшего разряда, который занимается поставками для знатных господ и без огласки обслуживает особые потребности». Еще Кельдерек вспомнил, как одно время он возымел привычку представляться У-Лаллоком, пока Гед-ла-Дан не приказал ему поумерить наглость и знать свое место. Сейчас он — скорчившийся у ног Геншеда, дрожащий от страха и усталости, в измазанной грязью желтой тунике и с запекшейся на жирных ягодицах кровью — мало походил на прежнего щеголеватого выскочку. Одна лямка мешка была обмотана у него вокруг запястья, и в руке он сжимал плетеный ремешок глиняной курильницы, или «огненного горшка», какой иные одинокие путешественники носят с собой, постоянно поддерживая в нем тление мха и сухих веточек. От него-то и поднимались тонкие струйки дыма.

Кельдерек вспомнил, как однажды Лаллок, явившись во Дворец Баронов с просьбой о продлении своего разрешения на торговлю, пустился осуждать гнусные деяния незаконных работорговцев. «Ваше светлейшее величество не нуждается в заверениях, что я и мои товарищи по ремеслу, работающие в лучших интересах общества, ни при каких обстоятельствах не имеем дела с такими негодяями. Прибыль для нас не главное. Мы полагаем себя слугами вашего величества, нанятыми для того, чтобы покупать и продавать по всей империи товар в установленном вами количестве и в полном согласии с вашими требованиями. А теперь позвольте мне предложить…» И его перстни звякнули, когда он сложил руки и поклонился на дильгайский манер. Тогда, помнится, Кельдерек спросил себя, где же на самом деле Лаллок раздобыл хорошеньких детей, что стояли на его помосте на невольничьем рынке с напряженными лицами и сухими глазами, наученные сдерживать слезы ради своего же блага? Он так и не спросил, поскольку дильгайский торговец платил огромные налоги со своего товарооборота, и всегда в срок; на эти деньги можно было нанять и снарядить целый отряд копейщиков.

Взгляд Лаллока, блуждавший по сторонам, остановился на Кельдереке, но мелькнувшее в глазах удивление было вызвано единственно видом взрослого мужчины среди малолетних рабов. Толстяк не узнал бывшего короля-жреца Беклы, оно и немудрено.

Геншед по-прежнему молчал, задумчиво глядя на истекающего кровью Лаллока и явно прикидывая, какую выгоду можно извлечь из этой неожиданной встречи. Наконец он промолвил;

— Небольшие неприятности, да, Лаллок?

Тот развел руками, пожал плечами и покачал головой, подняв брови.

— Я был в Кебине, Генш, когда с севера пришли икетцы. Думал, у меня еще полно времени, чтоб воротиться в Беклу, но собрался в дорогу слишком поздно — ты слыхал когда-нибудь, чтоб войско перемешалось с такой скоростью, а, Генш, слыхал? Я от них ноги унес, слава богу, но путь-то в Беклу отрезан… — Он рубанул ладонью в воздухе. — А губернатора в Кебине нет… нового губернатора, некоего Молло, вроде бы убили в Бекле… болтали, сам король и убил, собственными руками… и никто не берет денег, чтоб меня защитить. Делать нечего, переправляюсь через Врако. Думаю: «Отсижусь здесь, пока все не уляжется, со своими хорошенькими мальчишечками, которых напокупал». И вот мы торчим в какой-то мерзопакостной деревушке. Мне приходится платить и платить, просто за то, чтоб меня не прикончили. Потом вдруг узнаю, что икетские солдаты перешли через Врако и рыщут повсюду, работорговцев ищут. Ну, я живо снимаюсь с места и направляюсь на север… ох, какое ужасное путешествие… рассчитываю добраться до Линшо и заплатить за проход. Но иду не лесом, а по проселку и — бац! — натыкаюсь прямо на солдат. Кто же мог знать, что они вперед меня там окажутся? Гнусные воры — отобрали у меня мальчиков, весь товар, стоивший немалых денег. Я все бросаю — и в лес со всех ног. И тут мне в бедро вонзается стрела — боже, какая боль! Солдаты гонятся за мной, но недолго. Нет-нет, они не видят надобности бегать за мной по лесу, в уме этим ублюдкам не откажешь. — Лаллок сплюнул. — Они прекрасно знают, что здесь ни пищи не найти, ни пристанища, ни дороги какой-нибудь. О господи, Генш, что нам теперь делать, а? Коли выйдешь сейчас из-за деревьев, они тебя мигом схватят… они поджидают нас… слыхал, они убили Нигона и Миндуллу убили.

— Нигон убит?

— Да, да! Ты ведь поможешь мне выбраться отсюда, Генш? Переправимся через Тельтеарну, а в Дильгае не пропадем, правда? Помнишь, сколько мальчиков и девочек я у тебя покупал, Генш, всегда у тебя покупал? И никогда никому не говорил, где…

Внезапно Горлан тихо свистнул и дернул Геншеда за рукав:

— Гляньте-ка, что ублюдки задумали! — Он ткнул большим пальцем в сторону луга.

В полумиле от них, у сторожевого пункта на залитом солнцем склоне, собрались двадцать или тридцать солдат и теперь направлялись к лесу, волоча длинные копья за собой по траве. Недалеко от опушки они по команде офицера растянулись цепью.

Ни одному ребенку, ни Кельдереку, ни Раду даже сейчас не пришло в голову закричать или попытаться добежать до солдат. Ведь буквально пару минут назад Геншед убедительно доказал всем, что это дело бесполезное.

Жестокая воля работорговца — та самая злая сила, о которой говорил Раду, — сковывала, как лютый мороз, бесспорная и неодолимая, видимая только по своему воздействию на них, проникала в недра души, безмолвно подавляя и подчиняя. Она пребывала в них самих: в истощенных телах, в угнетенных сердцах, в оцепенелых умах. Сам бог не сумел бы растопить этот холод или хоть сколько-нибудь поколебать волю Геншеда. Кельдерек подождал, когда Живорез отвернется от него, жалкого и беспомощного в своей телесной слабости, потом с трудом поднял на спину Шеру, взял за руку безучастного Раду и потащился следом за работорговцем обратно вглубь леса.

Они шли по гребню низкой пологой гряды, на которую поднялись немногим ранее. Лаллок ковылял рядом с Геншедом, безостановочно умоляя не бросать его. На бессвязное задышливое лопотание толстяка Геншед не отвечал ни единым словом, но, хотя могло показаться, будто он не обращает внимания ни на детей, ни на жирного поставщика хорошеньких маленьких мальчиков, Кельдерека не покидало отчетливое ощущение, что внутренне он весь напряжен и готов к стремительным действиям — точно крупная рыбина, которая затаилась под выступом скалы, подстерегая момент, чтобы молниеносно проскользнуть между ногами рыбаков, тянущих бредень, и одновременно надеясь, что, если сохранять полную неподвижность, они ее вообще не заметят.

52. Разрушенная деревня

Теперь в толпе детей начался окончательный распад, от которого прежде удерживал лишь страх перед Геншедом. Несмотря на туман неведения и владеющий сердцами ужас, все ясно понимали одно: план Геншеда рухнул. И он, и надсмотрщики испуганы и не знают, что делать дальше. Живорез шел сам по себе, сгорбившись сильнее обычного, уставившись в землю и что-то невнятно бормоча. Горлан постоянно грыз руку и время от времени ронял голову, с отвисшей челюстью и закрытыми глазами, точно вконец изнуренный вол, влекущий тяжелую подводу. От всех троих исходило отчаяние — так из черных пещер вылетают стаи летучих мышей, — и оно сгущалось по мере угасания дня. Самые слабые начали отставать; несколько из них, упавшие или сами легшие наземь, остались лежать на месте, ибо Геншед и его помощники, теперь находившиеся в таком же оцепенении, как их жертвы, не видели смысла и не имели желания поднимать их на ноги пинками и побоями.

Представлялось очевидным, что Геншеду совершенно плевать, выживут дети или умрут. Работорговец не обращал на них ни малейшего внимания, но шагал и шагал вперед, всецело поглощенный стремлением оторваться подальше от солдат; и когда кто-нибудь из упавших мальчиков с трудом вставал и умудрялся его догнать, он даже мельком на него не взглядывал. Только за Кельдереком и Раду он неустанно следил, с ножом наготове, принуждая обоих идти перед ним не останавливаясь.

Подобно тому как зверь, потерпевший поражение в драке с соперником, весь сжимается и будто становится меньше, так же и Раду разом превратился из подростка в малого ребенка, когда они двинулись обратно вглубь леса. Аристократическая гордость, с которой он, словно почетную эмблему дома Саркидов, носил свои лохмотья и язвы, сменилась горестным изнеможением человека, выжившего после страшной катастрофы. Он неуверенно петлял, точно не в состоянии выбрать путь, а один раз, закрыв лицо ладонями, зашелся рыданиями и утих, только когда дыхание иссякло. Подняв голову, он посмотрел на Кельдерека с паническим отчаянием зверя, попавшего в западню, и прошептал:

— Я боюсь смерти.

Кельдерек не нашелся что сказать.

— Я не хочу умирать! — истерически повторил Раду.

— Шагай давай, — раздался позади злобный голос Геншеда.

— Там были солдаты моего отца!

— Знаю, — понуро ответил Кельдерек. — Может, они еще найдут нас.

— Не найдут. Сначала Геншед всех нас поубивает. Господи, как я его боюсь! Больше не могу скрывать страх.

— Если солдаты найдут нас, они меня как пить дать убьют, — сказал Кельдерек. — Я был врагом твоего отца. Сейчас это кажется странным.

Раду пораженно уставился на него, но тут Шера, наконец проснувшаяся, завозилась у Кельдерека на спине и тоненько заскулила от голода.

— А ну, заткните малявку! — велел Геншед.

Превозмогая слабость, Раду забрал девочку у Кельдерека, но пошатнулся, и она испуганно вскрикнула. Геншед в четыре широких шага нагнал их, одной рукой схватил Раду за плечо, а другой зажал ребенку рот.

— Еще раз пикнет — убью!

Раду отпрянул от него и лихорадочно зашептал что-то Шере на ухо. Малышка затихла, и они побрели дальше между деревьями.

— Я не умру, — немного погодя произнес Раду уже спокойнее. — Не умру, пока она во мне нуждается. Ее отец — один из наших арендаторов.

— Да, ты говорил.

Было почти темно, и шума погони сзади не доносилось. Сколько детей осталось с ними, Кельдерек понятия не имел. Он попытался осмотреться по сторонам, но сначала долго не мог сосредоточить взгляд, а потом напрочь забыл, что, собственно, намеревался высмотреть. Голодное истощение, казалось, лишило его зрения и слуха. Перед глазами мутилось, голова раскалывалась от горячечной боли. Заметив вокруг каменные стены, Кельдерек в первый миг принял их за плод своего расстроенного воображения.

Горлан тряс его за плечо:

— Стой! Стой, черт тебя дери! Оглох или что? Остановиться велено. Ты бы присел, приятель, — сказал потом мальчик с еле уловимыми нотками сочувствия в голосе. — Тебе отдохнуть надо, ага. Садись вот сюда.

Кельдерек осознал, что сидит на плоском камне посреди старой вырубки, усеянной пнями, заросшими плющом и бурьяном. Повсюду вокруг были стены, сложенные из булыжников и камней без известкового раствора, целые и полуразрушенные: жилые дома, сараи и хлевы, все без дверей, с провалившимися крышами; там и сям в зияющих проломах виднелись черные от копоти дымоходы. Неподалеку из земли выступал плоский скальный выход, — несомненно, здесь когда-то добывали камень для строительства всех этих сооружений. У подножия скалы бил родник — вода тонкой струйкой стекала в мелкий пруд, обложенный булыжником, а оттуда, через спускное отверстие, сбегала ручьем по склону в сторону далекой Тельтеарны. Каменная стенка на дальней стороне пруда была почти сплошь затянута длинными плетями трепсиса — на них уже распустилось несколько алых цветов.

— Где мы? — прохрипел Кельдерек. — Горлан, где мы?

— Мне-то откуда знать? — раздраженно ответил тот. — Какая-то заброшенная деревня. Здесь уже сто лет никто не живет. Да и какая, к черту, разница? — задыхаясь от отчаяния, добавил мальчик. — Мы все почитай что покойники. Не все ли равно, где подыхать?

— Для меня… для меня есть разница, — проговорил Кельдерек. — Это очень похоже на одно место, где я был однажды, очень давно… там тоже был пруд… и трепсис…

— Он ушел, — сказал Раду девочке. — Да, беги попей, голубушка. Я подойду через минутку.

— А мы скоро пойдем домой? — спросила Шера. — Ты же говорил, мы пойдем домой. Мне кушать хочется, Раду. Очень кушать хочется.

— Скоро пойдем. Не сегодня, но скоро. Не плачь. Смотри, большие мальчики не плачут. Не бойся, я о тебе позабочусь.

Шера положила обе ладошки Раду на локоть и посмотрела на него снизу вверх; ее бледное чумазое личико, обрамленное спутанными волосами, хранило серьезное выражение.

— Уже темно, — сказала она. — Папа всегда лампу зажигал. Я так думаю. Когда темнеет, он всегда зажигал лампу.

— Да, я помню лампы, — слабо улыбнулся Раду. — И я тоже голодный. Но все будет хорошо, обещаю.

— Геншед плохой, правда? Он нас обижает. Он уйдет в Сонную лощину?

Раду кивнул, приложив палец к губам.

— Скоро придут солдаты, — прошептал он. — Солдаты из Саркида. Они отведут нас домой. Но это наш с тобой секрет.

— Мне плохо, — пожаловалась Шера. — Голова болит. Пить хочу. — Она поцеловала руку Раду сухими губами и побрела к пруду.

— Я должен о ней позаботиться. — Раду провел ладонью по лбу и закрыл глаза. — Ее отец — один из наших арендаторов. Ах да, я уже говорил. Мне тоже что-то нехорошо. Не чума ли, как думаете?

— Раду, — сказал Кельдерек, — мне недолго осталось, я точно знаю. Этот пруд, этот трепсис — они посланы мне как знамение смерти. Даже если придут солдаты, мне не жить, потому что они непременно меня убьют.

— Геншед, вот кто нас убьет, — проговорил мальчик. — Или дьявол, в него вселившийся… он убьет нас.

— У тебя в голове мутится, Раду. Послушай внимательно. Я должен попросить тебя об одной вещи.

— Нет, про дьявола все так оно и есть. Я это ясно вижу именно потому, что у меня сейчас в голове мутится. Если человек из любви к адскому злу творит злые дела на земле, то перед смертью в него вселяются бесы. Так сказал мне однажды наш старый привратник в Саркиде. Тогда я не понял, что он имеет в виду, но сейчас хорошо понимаю. Геншед превратился в дьявола. Я до жути боюсь его, одного его вида боюсь… мне кажется, он может убить меня одним только страхом, коли захочет.

Кельдерек, точно слепец, нашарил руку мальчика:

— Раду, послушай меня. Перед смертью я хочу попросить у тебя прощения, и у твоего отца тоже.

— У моего отца? Но ведь вы с ним не знакомы. У вас тоже в голове мутится.

— Только ты и можешь простить меня от имени своего отца и от имени всего Саркида. Я был величайшим врагом твоего отца. Ты никогда не спрашивал моего имени. Я — Кельдерек из Ортельги, но ты знаешь меня под именем Крендрик.

— Крендрик? Король-жрец Беклы?

— Да, в недавнем прошлом я был королем Беклы. Не важно, как я здесь оказался. Это божья кара за то, что я возобновил работорговлю в Бекле и выдавал дельцам разрешительные бумаги в обмен на деньги, чтоб оплачивать войну против Сантиль-ке-Эркетлиса. Если правда то, что смерть погашает все долги и упраздняет все грехи, тогда я умоляю тебя простить меня. Я уже не тот человек, который творил все эти дела.

— А мы точно умрем? И совсем-совсем ничего нельзя поделать? — Раду по-детски испуганно уставился на Кельдерека в полумраке.

— Мне пришло время умереть, теперь я знаю наверное. Икетские солдаты убили бы меня еще в Кебине, да твой отец не позволил. Отправляя меня за Врако, он предупредил, что в следующий раз они непременно убьют меня. Так что я в любом случае погибну: либо от руки икетцев, либо от руки Геншеда.

— Если мой отец смог простить вас тогда, Крендрик, значит я могу простить вас сейчас. Да только какое это имеет значение? Бедная маленькая Шера умрет! Геншед убьет ее… я знаю, знаю! — вскричал мальчик, обливаясь слезами.

Прежде чем Кельдерек успел ответить, в темноте над ними бесшумно вырос Геншед и щелкнул пальцами. Они медленно поднялись на ноги, боязливо ежась и вздрагивая, точно животные при приближении жестокого хозяина. Геншед собрался было заговорить, но тут подошел Лаллок, и он повернулся к нему.

— Много за них все одно не выручить, Генш, — сказал толстяк. — Так что не бери в голову, наплюй. За такой товар даже я не дал бы приличных денег. Ты мало теряешь, всего ничего.

— Так или иначе, эти двое останутся при мне, — ответил Геншед.

— Да не стоит никого тащить с собой, Генш, не в таком мы положении. Доходяг этих нипочем отсюда не вывести, а если нас поймают с ними — пиши пропало. Нам и вдвоем-то будет трудно выбраться, а у нас еды ни крошки, Генш. Нужно попробовать переправиться через реку, в Дильгай, это наш последний шанс.

Геншед присел на разрушенную каменную ограду и уставился перед собой пустым взглядом. Лаллок нервно потер руки, звякнув перстнями:

— Только не сейчас, Генш, не ночью. Мы утром попробуем, на рассвете. Ступай вон в тот дом, где не вся крыша обвалилась. Разожжем костер — снаружи видать не будет. У меня вино есть — хорошее, крепкое вино. Заночуем там, а как настанет утро — переправимся через реку, лады?

Геншед тяжело поднялся на ноги и с минуту стоял в задумчивости, покалывая подушечки пальцев острием ножа. Потом наконец кивком указал на Раду:

— Этого я возьму с собой.

— Хорошо, Генш, хорошо, как скажешь. Только ведь он в обузу будет, любой из них будет в обузу. Ты бы оставил всех здесь, а? Какой нам от них толк теперь? Среди ночи они отсюда не уйдут, еле живы все, в чем душа держится.

— Этого я возьму с собой, — раздельно повторил Геншед.

К Раду медленно подошла Шера, прикрывая лицо локтем. Когда она вложила ладошку в руку своего покровителя, Геншед пристально уставился на нее — немигающими глазами, полными бесконечной, холодной злобы, как у змеи. Раду наклонился к девочке, чтобы взять на руки, но не смог и бессильно упал на одно колено. Встретив неподвижный взгляд Геншеда, он начал вставать, явно собираясь броситься в бегство, но работорговец проворно схватил его за продырявленное ухо, и мальчик сдавленно пролепетал:

— Нет! Нет! Я не…

— Ты просто глупый сопляк, Раду, верно? — Геншед медленно выкрутил ему ухо, заставляя снова повалиться на колени. — Просто глупый сопляк, верно?

— Да.

Геншед провел острием ножа по его трепещущему веку, но потом, словно потеряв интерес к начатому делу, сунул нож обратно в ножны, рывком поднял Раду на ноги и потащил к полуразрушенному дому, где Лаллок уже стоял на коленях, раздувая тлеющий огонь в своей курильнице. Малышка шатко брела за ними; ее тоненький плач стал неслышен, когда все трое вошли в дверной проем. Кельдерек в изнеможении рухнул наземь, где стоял, но позже — он не знал, сколько времени спустя, — все-таки дополз на четвереньках до ближайшей хижины и там забылся сном.

53. Ночной разговор

Кельдереку дали огромный мешок с детьми-рабами и велели отнести во Дворец Баронов, но мешок оказался неподъемным, и его пришлось волочить за собой шаг за шагом. Путь лежал вверх по крутому склону горы, и он следовал за владыкой Шардиком через угрюмый лес, где среди деревьев мелькали и хихикали призраки мертвых солдат. Потом склон стал таким крутым, а мешок таким тяжелым, что дальше пришлось карабкаться на четвереньках. Дворец Баронов стоял на самой вершине, но, приблизившись, Кельдерек увидел, что здание нарисовано красками на гигантском дощатом щите. Пока он стоял, вытаращив глаза, щит рассыпался на части, и обломки полетели вниз с отвесного противоположного склона.

Проснувшись, Кельдерек выполз наружу и попытался разглядеть звезды в небе, но их заслоняли либо ветви деревьев, либо облака. Он изо всех сил напряг ум и стал соображать: если сейчас очень поздно — полночь или за полночь, — Геншед и Лаллок, скорее всего, спят; в таком случае, возможно, он сумеет освободить Раду и Шеру, а при везении даже убить Геншеда его собственным ножом.

Темно было — хоть глаз выколи, но Кельдерек различил вдали красноватый свет огня, пробивавшийся из-за какой-то завесы. Он сделал несколько шагов по направлению к нему и понял, что неверно оценил расстояние: огонь горел близко, совсем близко. В дверном проеме хижины, куда Геншед завел Раду вечером, сейчас висел плащ. Кельдерек подкрался к нему, опустился на колени и прильнул глазом к щели, через которую сочился свет. Стены из сухой каменной кладки, выложенный булыжником пол и медленный низкий огонь в очаге напротив входа. «Интересно, кто собирал дрова?» — мелькнуло у него в уме. Должно быть, сами работорговцы, пока он спал. В дальнем углу спали Раду и Шера, прямо на голом полу. Раду лежал неподвижно, но Шера беспокойно шевелилась во сне и тихонько хныкала, явно в лихорадке. Ее тень на стене прыгала и дергалась, преувеличивая каждое движение больного ребенка, подобно тому как эхо в глубоком ущелье усиливает крик человека, стоящего на краю обрыва.

Геншед, с длинной палкой в руке, сидел на своей котомке, мрачно глядя в огонь и тыча концом палки в скопление жучков, выбежавших наверх горящей чурки. Кельдереку снова явилась странная мысль, что он вообще никогда не смыкает глаз или же, как насекомое, погружается в спячку только в определенное время года. Напротив него в неуклюжей позе сидел на колоде Лаллок, положив раненую ногу на здоровую. К котомке Геншеда был прислонен кожаный бурдюк, и спустя несколько секунд работорговец взял его, отпил несколько глотков и передал толстяку. Поняв неосуществимость своей затеи, Кельдерек уже собирался тихонько отползти прочь, но тут Лаллок заговорил. Охваченный любопытством, даром что одолевало головокружение и прожорливое комарье осаждало, Кельдерек прислушался.

— Ты же не всегда торговал рабами, да? — спросил Лаллок, наклоняясь и потирая ногу. — Сколько я тебя знаю, Генш? Года три?

— Не всегда, — ответил Геншед.

— А чем ты раньше занимался? Может, солдатом служил?

Геншед подался вперед и концом палки сбросил в огонь жука.

— Был помощником палача в Терекенальте.

— Хорошая работа? Хорошие деньги?

— Только на прожитье хватало.

Последовала пауза.

— Но поразвлекся неплохо, да?

— Детская забава на самом деле. Быстро надоело. Изо дня в день ничего нового, и тебе разрешается делать только то, что велено.

— То бишь удовольствия мало?

— Ну, вообще-то, оно приятно — смотреть на рожи приговоренных, когда их приводят… когда они видят все орудия, выложенные для личного их пользования… тиски там, клещи, щипцы и всякое прочее.

— Но сперва щипцы?

— Да когда все пальцы переломаны, уже без разницы. Но время от времени ты можешь дать себе волю.

— Время от времени — это как понимать?

Геншед снова приложился к бурдюку и ненадолго задумался.

— Когда человек осужден, тебе остается лишь привести приговор в исполнение. И это славное развлечение, но так и мальчишня мелкая может развлекаться, и зверье какое-нибудь, верно? Во всяком случае, я пришел к такой мысли.

— Ну и как же тогда позабавиться от души?

— Крики, визги, вопли — это все быстро приедается. Немножко другое дело, когда нужно вытянуть какие-нибудь сведения. Настоящее мастерство в том, чтобы сломить дух человека, превратить его в безвольное существо, полностью тебе покорное, которое не смеет рыпнуться, даже когда ты его приканчиваешь.

— И ты умел такое?

— Здесь ум нужен. Конечно, я бы себя показал в лучшем виде, умом-то не обделен, но эти ублюдки связывали мне руки. Такие должности продаются тем, кто заплатить может. Качество работы никого не интересует. Я знал себе цену и не собирался всю жизнь ходить в подручных палача ради хлеба насущного. Я стал брать у узников мзду за легкую смерть или просто брал деньги, а обещания не выполнял — поделать-то они все равно ничего не могли. Это-то и стоило мне места. После пришлось помыкаться какое-то время. Большинство людей не желают нанимать на работу бывших палачей — ну и дураки.

Лаллок подбросил в огонь ветку и покосился на бурдюк. Шера заворочалась на полу в углу, невнятно что-то пролепетала и облизала сухие губы, не просыпаясь.

— Ортельгийцы дали тебе шанс, да? Как и мне?

— Они не выдали мне разрешения на торговлю, ублюдки. Сам знаешь.

— А почему?

— Сказали, мол, слишком много детей покалечено. На самом деле у меня просто не было денег, чтобы купить разрешение.

Лаллок захихикал, но осекся, когда Геншед сурово взглянул на него.

— Нет-нет, я не смеюсь, Генш, но работорговец все-таки должен блюсти… ну, стиль, что ли. Почему не наймешь приличных надсмотрщиков? И потом, не надо доводить детей до смерти, не надо оставлять повреждений на видных местах. Содержи товар в привлекательном виде, научи их улыбаться и строить глазки, чтоб понравиться покупателям.

Геншед ударил кулаком по ладони:

— Тебе хорошо говорить. А я вот в лишние траты не вхожу. Для надзора за недоростками взрослые надсмотрщики не нужны. Выбираешь пару из их же числа — избавляешься от них, когда они узнают больше, чем следует. Ты… ты просто покупаешь товар у других дельцов и продаешь в столице, так? А я таскаюсь по всей стране, беру детей по дешевке — на каждом шагу трудности, на каждом шагу опасности, разрешительной бумаги нет, — а потом ты покупаешь их у меня за гроши и продаешь втридорога, верно?

— Ну, ведь деньги только так и делаются, Генш.

— Ты всегда где-то приобретаешь, а где-то теряешь. Ты должен сломить их волю, чтобы у них даже мысли о побеге не возникало. Забить до смерти одного-двух при надобности, запугать остальных до безумия. Сейчас, когда я поднаторел в своем деле, мне даже этого не требуется. Я свожу сопляков с ума и пальцем к ним не притрагиваясь. Вот это и есть настоящий стиль, коли хочешь знать.

— Но ты же их не продашь, Генш, спятивших-то.

— Задорого не продам, — согласился Геншед. — Но практически любой товар можно сбыть по какой-никакой цене, ну и потом, всегда найдутся желающие приобрести что-нибудь этакое необычное. Полоумных, уродливых, всех увечных и убогих, которых не покупают богатые дельцы вроде тебя, я запросто могу продать хозяевам попрошаек. Отрубаешь им руки или ноги — и отправляешь клянчить милостыню. Один мужик в Бекле жил припеваючи за счет двух десятков таких калек, и почти всех он купил у меня. Посылал их попрошайничать на Караванный рынок.

— Ладно, про твой стиль все понятно, Генш, но так приличных денег не заработаешь. Нужно, чтоб товар выглядел привлекательно, пока на него не найдется покупатель. Потом надобно выяснить, чего именно он хочет, поговорить с детьми, объяснить, что ради своего же блага они должны понравиться покупателю, понимаешь?

В тоне Лаллока слышалось нескрываемое снисхождение. Геншед молча хлестнул палкой по пламени.

— А зачем тебе мелкая девчонка? — спросил Лаллок. — Ты ж говорил, что продал всех девочек в Тонильде. Почему ее не продал?

— Чтобы его держать в узде, вот почему. — Геншед ткнул большим пальцем в сторону Раду.

— Ах вот как?

— Он парень непростой, — сказал Геншед. — Самое стоящее дело в моей жизни, но и самое рискованное. Если все выгорит, я разбогатею, а все еще вполне может выгореть. Это сынок одного аристократа — потребую за него выкуп, как только вернусь в Терекенальт. Покуда у меня остается он, потерять всех прочих не жалко. Мне никак не сломать его — до конца не сломать. От малых вроде него никогда не знаешь, чего ожидать, даже если они сами думают, что уже сломались. А девчонка — наилучшее средство, чтобы держать в узде таких, как он. Покуда он считает своим долгом заботиться о ней — глупить не станет, верно? Вообрази, в Теттите он подошел ко мне и заявил, что она должна остаться с нами — тоже переправиться через Врако. Это было рискованно — а ну как мальчишка утонет? — но я согласился, чтоб он не осложнял мне жизнь. Такие малые умеют здорово осложнять жизнь людям. Спесивый ублюдок… о нет, он не чета таким, как мы с тобой. Но я еще его сломаю, этого юного господинчика, — он у меня будет нещадно пороть мальчишек, чтоб заслужить ужин, причем без всякого принуждения с моей стороны, вот увидишь.

— А кто он такой? — полюбопытствовал Лаллок.

— Кто такой, спрашиваешь? — Геншед выдержал паузу для пущего эффекта. — Наследник саркидского бана — вот кто.

Лаллок присвистнул:

— Ого! Неудивительно, что здесь полно икетских солдат. Теперь понятно, почему они не прекращают поисков. Выходит, Генш, мне тебя нужно благодарить за все свои неприятности.

— Двести тысяч мельдов, — сказал Геншед. — Разве такие деньжищи не стоят риска? И ты же сам сказал, что утром мы переберемся через реку.

— А другой, Генш? Взрослый парень? Думал, ты занимаешься только малолетками.

Ты что, не узнал его? — удивился Геншед. — А должен был бы, ты, льстивый, угодливый лиходатель.

Лаллок остановился на полуглотке и, подняв брови, недоуменно воззрился на собеседника поверх бурдюка. Потом помотал головой, и вино в мехе плеснулось.

— Это король Крендрик — вот кто. Тот самый король-жрец Беклы, который с медведем.

Лаллок едва не выронил бурдюк: подхватил в последний момент и медленно опустил на пол, вне себя от изумления.

— Валялся без памяти в трясине лигах в десяти к югу отсюда, — сказал Геншед. — Понятия не имею, как он там оказался, но я сразу его признал. Видел его в Бекле, как и ты. Ну, он-то не сбежит. Знает, что икетские солдаты разыскивают его, чтоб убить.

Лаллок вопросительно смотрел на него.

— Тут дело такое. — Геншед потыкал палкой в горящие поленья. — Я мужик смекалистый. Я тащу с собой Крендрика и мальчишку — остальных бросаю, черт с ними, но этих двоих тащу с собой, чего бы ни стоило. Саркидский бан, как нам известно, сражается за икетцев. Если вдруг меня поймают ортельгийцы — а разрешения на торговлю у меня нет, не забывай, — я скажу, мол, вот вам сын саркидского бана, забирайте, и, скорее всего, они так обрадуются, что отпустят меня с миром. А если меня поймают икетцы, я отдам Крендрика. Все то же самое: они будут страшно рады заполучить в свои руки бекланского короля и наверняка отпустят нас подобру-поздорову. Крендрик, разумеется, никакой другой ценности не представляет, но за мальчишку можно взять огромный выкуп. Сейчас обстоятельства складываются так, что, скорее всего, нас поймают икетцы, а не ортельгийцы, поэтому я делаю ставку на Крендрика.

— Но если икетцы поймают тебя с мальчишкой, Генш?

— Такого не случится. Уж об этом я позабочусь. Ни одного ребенка со мной не будет — они даже трупов не найдут.

Геншед резко встал, переломил пару веток об колено и бросил в огонь. Кельдерек слышал, как бьется о булыжный пол голова Шеры, мечущейся и вскрикивающей во сне.

— Ну и каков план действий? — чуть погодя спросил Геншед. — Как ты собираешься переправиться через Тельтеарну?

— Дело, конечно, рисковое, Генш, но другого выбора нет. Нужно попробовать, иначе икетцы нас прикончат. Тут неподалеку есть одна деревушка, Тиссарн называется, рыбацкая деревушка на берегу реки.

— Знаю. Вчера я свернул в лес, чтобы обойти ее стороной.

— Так вот, как только рассветет, мы бросаем всех здесь, идем туда и находим кого-нибудь… я отдам все деньги, что у меня остались… кого-нибудь, кто даст нам челн, плот, что угодно, пока икетцы нас не нагнали. Мы переплываем реку, а там уже Дильгай. Течение сильное, далеко снесет, но главное — добраться до другого берега. В любом разе нужно попытаться.

— А если за деревней следят? Потому-то я и пошел окружным путем.

— Нужно попытаться, Генш.

— Мальчишку возьмем с собой.

— Я против, Генш. В Дильгае меня власти разыскивают. Не хочу привлекать внимание. Не ровен час, они узнают, кто такой твой мальчишка, уличат в работорговле. В Дильгае это дело противозаконное.

Геншед ничего не ответил.

— Генш, я ранен, мне худо. Поклянись, что ты мне друг, поклянись, что никогда не бросишь меня, что выручишь из любой беды. Прошу, Генш, поклянись!

Геншед подался к нему и стиснул его руку:

— Клянусь, я до скончания дней буду тебе другом, Лаллок, и всегда подставлю плечо в трудную минуту, помоги мне господи.

— О, благодарение богу, Генш, благодарение богу, что я встретил тебя! Мы спасемся, все будет хорошо. Сейчас поспим немного, но как только рассветет — сразу тронемся в путь. Нельзя терять ни минуты.

Он неуклюже завернулся в плащ, улегся возле очага и, казалось, мгновенно погрузился в сон, как брошенный камень погружается на дно пруда.

Кельдерек повернулся, чтоб отползти, но в суженные от света зрачки не проникало ни единого образа из ночного мрака. Ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, он сообразил: как бы сейчас он ни поступил, куда бы ни дернулся — разницы нет. Геншед спать не ляжет, вне всякого сомнения. Кельдерек может либо, уползти в лес, безоружный и беспомощный, и умирать там с голоду, пока его не найдут икетские солдаты, либо остаться здесь и ждать, какое решение примет Геншед утром. В какую сторону повернуть быку на скотобойне — направо или налево? «Мальчишку возьмем с собой». Но его, Кельдерека, Геншед с собой за Тельтеарну не возьмет — там от него пользы никакой. Если работорговец и не убьет его, то просто бросит на берегу дожидаться солдат.

Дикое отчаяние терзало душу Кельдерека, как зверь свою жертву. Безысходное отчаяние и панический страх — страх человека, ясно понимающего, что гибель близка и неизбежна: дверь накрепко заперта и вода неуклонно поднимается. Он встал, вытянул вперед руки и напряженно всмотрелся в темноту, пытаясь различить очертания развалин вокруг. Наконец он разглядел какую-то черную груду справа — невысокую и еле видную в просвете между деревьями. Кельдерек наклонился, потом опустился на колени и пригнулся, чтоб рассмотреть ее получше на фоне неба. Внезапно груда пошевелилась, а в следующий миг ноздрей Кельдерека коснулся запах, тотчас же воскресивший в памяти устланный соломой пол, чадящие факелы и заложенные кирпичом арки Королевского дома в Бекле: тяжелый, смрадный запах медведя.

На несколько долгих мгновений Кельдереку показалось, что он уже умер. Недаром он воспринял пруд и трепсис как предзнаменование смерти. То обстоятельство, что Геншед знал, кто он такой, знал с самого начала, и намеревался в случае чего отдать на смерть ради собственного спасения, жестоко поразило Кельдерека и переполнило безнадежностью, какая всегда охватывает нас, когда мы вдруг обнаруживаем, что наша сокровенная тайна, оказывается, давно известна нашему врагу. И вот теперь, когда он уже мысленно распрощался с жизнью, из дремучего леса, простирающегося на многие лиги, бесшумно и незаметно появился Шардик — Шардик, которого три дня назад он своими глазами видел далеко к югу отсюда. Задаться вопросом, что двигало медведем — жажда мести или жалость к нему, Кельдереку даже не пришло в голову: его потрясенный ум оцепенел, скованный ужасом перед невероятным и непостижимым.

Темная груда снова пошевелилась, послышалось тихое рычание, и теперь стало ясно, что зверь совсем близко — ближе, чем казалось поначалу, — всего в нескольких шагах от него. Кельдерек отпрянул назад, вжался спиной в стену и закрыл лицо ладонями, скуля от ужаса.

Неожиданно из дома донесся душераздирающий вопль. Потом еще один и еще; проклятья, удары, глухой стук падения чего-то тяжелого, судорожная возня и наконец долгий сдавленный стон. Чья-то рука сорвала плащ в дверном проеме, и в тусклом свете огня Кельдерек на мгновение увидел два красных глаза, горящие во мраке, и черный силуэт громадного медведя — потом зверь повернулся, побрел прочь и в считаные секунды скрылся между полуразрушенными стенами. Снова настала тишина, нарушаемая лишь прерывистыми шаркающими звуками, скоро прекратившимися, и затрудненным дыханием человека, который, покончив со своим делом, повесил плащ на прежнее место. В кромешной тьме Кельдерек, не сознающий ничего, кроме того, что Шардик ушел, а сам он все еще жив, заполз в первую попавшуюся щель и скрючился там на земле, не понимая, спит он или бодрствует.

54. Расколотая скала

Под предрассветным небом тускло блестела серая гладь реки, казавшаяся недвижной с высоты, на которой летят перелетные гуси, направляясь на север. К югу от прохода Линшо простирался безмолвный лес, похожий сверху на гигантскую косматую шкуру на теле земли. Пока еще ничто не нарушало глубокого покоя, там царившего: ни птица не порхнет, ни ветерок не дунет, ни блик не мелькнет в листве. И крылья огромных бабочек были сложены.

Местами лесная шкура свалялась бурыми клочьями старых мертвых лиан, которые, перед тем как погибнуть, медленно проползли, извиваясь и цепляясь из последних сил, даже через самые верхние древесные ярусы; там и сям в шкуре зияли проплешины, являя взору грязную грубую кожу, покрытую рубцами скал, гнойниками болот, чешуйками низкорослого кустарника, которая питала собой — точно облепленная личинками полудохлая обезьяна — уродливую копошащуюся жизнь, обреченную на угасание. В одной из таких проплешин смутно виднелась бугристая короста, наросшая на старую глубокую рану: груды камней, полуразрушенные стены, булыжная насыпь вокруг пруда у подножия голой скалы, торчащей из земли, как кость. На коросте этой сейчас тоже происходило беспорядочное копошение: полуживые грязные существа — человеческие дети — выползали из струпьев, как жуки из источенного дерева, и бесцельно бродили туда-сюда, отвратительные в своей тупой, унылой апатии: всем своим видом они напрашивались на жестокое насилие, будто нарочно созданные жалкими и беспомощными, чтобы их было легче уничтожить. Скоро исполинское существо, на чьем теле они копошились и кормились, почувствует зуд, почешется и раздавит ничтожных букашек, оборвав их бессмысленную жизнь.

Труп Лаллока лежал ничком у дверного проема, откуда толстяк вывалился ночью с ножом Геншеда в спине. Ступни зацепились за порог, и полусогнутые колени вдавились в мягкую почву при падении тучного тела. Одна из вытянутых вперед рук впивалась в землю скрюченными пальцами, другая была чуть отведена в сторону и приподнята, словно для гребка, — так и окоченела. Голова вывернута вбок, рот оскален. Левая щека, отсеченная двумя ударами ножа, кровавым лоскутом висела под челюстью, обнажая стиснутые, раздробленные зубы. Вся одежда настолько пропиталась кровью, старой и новой, что первоначального цвета уже и не разглядеть.

Геншед стоял на коленях у пруда, ополаскивая руки и вычищая ножом грязь из-под ногтей. На земле за ним лежала открытая котомка: две или три кандальные цепи, вынутые из нее, он оставил, но все прочие предметы снаряжения отшвырнул в сторону, явно решив бросить здесь. Закрыв и закинув за плечи облегченный мешок, работорговец надел на лук тетиву, заткнул за пояс с полдюжины стрел, а потом подобрал все еще дымящую курильницу и подложил в нее мха и зеленых веточек.

Двигался он бесшумно и время от времени замирал на месте, беспокойно прислушиваясь в полумраке к звукам пробуждающегося леса. Когда наконец из подлеска за прудом донесся шорох шагов, Геншед проворно отступил в укрытие и стал ждать с луком наготове.

Из-за деревьев появился Горлан. Геншед опустил лук и подошел сзади к мальчику, замершему как вкопанный перед трупом. Горлан повернулся, вздрогнул и попятился, прижав ладонь ко рту.

— Ходил прогуляться ночью, да, Горлан? — почти шепотом спросил Геншед. — Видел солдат, а? Солдат видел, спрашиваю?

Мальчик, отупевший то ли от страха, то ли от голода, то ли от недосыпа — а может, от всего сразу, — попытался ответить, но не сумел произнести ни единого членораздельного слова. Спустя несколько мгновений он все же с усилием овладел собой и выдавил:

— Ну и что? Я же вернулся. Мне жить хочется, ясно?

— Так ты поэтому вернулся? — спросил Геншед, глядя на него со своего рода нерешительным любопытством.

— Еще бы не вернуться! — истерически выкрикнул Горлан. — Там в лесу… — Тяжело задыхаясь, он потыкал пальцем в сторону деревьев и выпалил: — Это не живая тварь! Она за вами пришла… по вашу душу послана… — Мальчик повалился на колени. — Кевенанта не я убил… Вы убили, вы!.. — Он осекся и бросил взгляд через плечо. — Это чудовище… этот зверь… если это зверь, а не сам дьявол… он больше скалы, говорю вам. Чертова земля дрожала под его шагами. Чуть не наткнулся на него в темноте. Улепетывал — только пятки сверкали!

— Так ты поэтому вернулся? — после паузы повторил Геншед.

Горлан кивнул. Затем медленно встал на ноги, оглянулся на труп и безучастно промолвил:

— Значит, вы решили от него избавиться?

— Пользы от Лаллока никакой, верно? — откликнулся Геншед. — А если бы нас поймали с ним, на месте прикончили бы, как пить дать. Но я прибрал к рукам его деньжата. Давай поднимай мальчишек, пора двигаться.

— Вы их с собой потащите? — изумился Горлан. — Бога ради, да не лучше ли плюнуть на все и бежать куда глаза глядят?

— Поднимай мальчишек, — повторил Геншед. — Скуй всех цепью, запястье к запястью, и смотри, чтоб никто пикнуть не смел.

Властная сила работорговца разливалась вокруг, словно паводковая вода, мощным своим напором сокрушая и ломая волю всех остальных. Изнуренные голодом и лишениями дети, проведшие ночь в руинах и даже не помышляющие о побеге, с обычной покорностью подчинились Горлану. Выбираясь из развалин и шатко ковыляя к Геншеду, они явственно ощущали, что исходящие от него волны зла сегодня еще темнее и яростнее, чем когда-либо прежде. Теперь, когда планы обогащения рушились, он дал полную волю своей лютой жестокости, которую прежде отчасти сдерживала надежда на прибыль, и расхаживал среди мальчиков, наводя смертный ужас своим горящим безумным взглядом. Кельдерек выполз на карачках из укрытия, где провел ночь, и почувствовал, как эта самая сила поднимает его на ноги и влечет к работорговцу, ждущему у пруда. Зная волю Геншеда, он стоял смирно, пока Горлан приковывал цепью его запястье к запястью патлатого паренька с затравленно бегающими глазами. Потом этого мальчика приковали к следующему, а того — к следующему за ним, и в скором времени все были скованы одной цепью. Кельдерек не задавался вопросом, почему Горлан вернулся или по какой причине погиб Лаллок. Подобные вещи, теперь понимал он, не нуждаются в объяснениях. Они и все остальные явления в мире — голод, болезнь, страдание, боль — происходят по воле Геншеда.

Скрепив последний наручник, Горлан поднял голову, кивнул и отступил назад. Геншед стоял в набирающем силу утреннем свете и тихо улыбался, трогая пальцами острие ножа.

— Ну что, мы идем? — наконец спросил Горлан.

— Приведи Раду, — приказал Геншед, показывая ножом.

Лесные звуки вокруг них — птичий щебет и жужжание насекомых — становились все громче. Один мальчик покачнулся, схватился за соседа и упал, увлекая за собой еще двоих. Геншед не обратил на них внимания, и дети остались лежать на земле.

Раду стоял рядом с Кельдереком. Покосившись на него, Кельдерек увидел, что вся поза мальчика выражает ужас, о котором он говорил накануне: плечи сгорблены, опущенные руки стиснуты в кулаки, губы плотно сжаты.

— Доброго тебе утречка, Раду, — вежливо промолвил Геншед.

Простой палач, к которому приводят некогда изысканного господина, теперь бледного от страха, сломленного и осужденного на казнь, само собой, не может исключить из своей работы личное удовольствие и природную склонность к жестоким развлечениям. К нему в руки попала настоящая редкость: беспомощный, но все еще вменяемый образчик тех, кому он служит, завидует и льстит, кого боится и при каждой удобной возможности надувает. Случай поистине счастливый, и, чтобы получить все возможное наслаждение, действовать нужно неторопливо, с глумливой учтивостью, шутовски подражая вычурным манерам знати.

— Сделай мне одолжение, Раду, помоги Горлану убрать труп с глаз долой, — сказал Геншед.

— Черт, долго мы еще?.. — заорал Горлан, но осекся, встретив взгляд работорговца.

Повернув голову с молчаливого разрешения Геншеда, Кельдерек смотрел, как два мальчика с трудом приподнимают жирное окровавленное тело и полуволоком тащат обратно через порог, о который Лаллок запнулся перед смертью. Когда они вернулись, Геншед шагнул вперед и мягко взял Раду за плечи.

— А теперь, Раду, — произнес он с безмятежной веселостью, — приведи сюда Шеру.

Раду неподвижно уставился на него.

— Ее нельзя трогать! Она больна! Возможно, умирает! — Он на мгновение умолк, а потом истерически выкрикнул: — Вы же знаете!

— Ну-ну, успокойся. Поди приведи Шеру, Раду.

Для Кельдерека в его затуманенном оцепенелом состоянии не существовало ни звуков утра, ни полуразрушенных каменных хижин, ни леса вокруг. Сколько хватало глаз, воды потопа покрывали разоренную, опустошенную землю. В меркнущем свете дня ливень с ровным плеском стучал по бурой воде, все поглощающей и уничтожающей. И пока он смотрел, крохотный островок, которым был Раду, рассыпался и исчез под кипящей желтой пеной.

— Поди приведи Шеру, Раду, — очень спокойно повторил Геншед.

Кельдерек услышал плач малышки еще прежде, чем увидел Раду с ней на руках. Девочка вырывалась, и он с трудом ее удерживал. Рыдания перепуганной Шеры почти заглушали голос мальчика, пытавшегося ее успокоить.

— Раду, Раду, не бросай меня! — в полубреду кричала она. — Раду, я не хочу в Сонную лощину!

— Тише, голубушка, тише, — бормотал Раду, неловко сжимая малышку, чтоб не вывернулась из рук. — Мы идем домой. Я же тебе обещал, помнишь?

— Мне больно, — проскулила Шера. — Отпусти меня, Раду, мне больно!

Она уставилась на Геншеда неузнающим взглядом, слабо ковыряя пальчиком коросту у ноздрей и пуская слюни по грязному подбородку. Потом внезапно пронзительно вскрикнула, явно от боли, и выпустила на мальчика струйку мутной белесой мочи.

— Дай ее мне, Раду, — велел Геншед, протягивая руки.

Кельдерек увидел жадно блестящие глаза работорговца, похожие на глаза гигантского угря, выпученные над разинутой широкой пастью.

— От нее слишком много шума, — прошептал Геншед, возбужденно облизывая губы. — Дай ее мне, Раду.

Кельдерек попытался шагнуть вперед и в тот же самый миг осознал, что Раду отказывается подчиниться Геншеду. Цепь резко дернула за запястье, и он услышал, как выругался паренек, скованный с ним. В следующую секунду Раду повернулся и побрел прочь; светловолосая головенка Шеры безжизненно перекатывалась у него на плече.

— Нет, Раду, нет, — все тем же спокойным тоном сказал Геншед. — Вернись.

Раду оставил приказ без внимания и продолжал ковылять дальше, склонив голову над своей ношей.

Зарычав от ярости, Геншед выхватил нож и метнул в мальчика, но промахнулся. Тогда он рванулся за ним, выхватил у него девочку и одним ударом повалил на землю. Несколько мгновений работорговец стоял неподвижно, держа Шеру перед собой в вытянутых руках, потом вдруг с рычанием вонзил зубы ей в плечо и, прежде чем она успела закричать, швырнул в пруд. Оттолкнув Горлана, бросившегося вперед, Геншед прыгнул в воду за ней следом.

Тощее тельце упало в пруд с резким плеском и скрылось под водой. Однако несколько мгновений спустя Шера подняла голову над поверхностью, с трудом встала на колени на мелком дне, вскинула стиснутые кулачки и, как младенец, судорожно набрала в грудь воздуха, чтобы завопить. Геншед в два шага приблизился к ней, по колено в воде, толчком опрокинул навзничь и поставил ногу ей на шею, крепко прижимая ко дну. Так он стоял, рассеянно глядя по сторонам и лениво почесываясь, пока волнение воды — сначала крупная зыбь, потом мелкая рябь — не улеглось. Еще прежде, чем поверхность пруда окончательно успокоилась, несчастная девочка, вдавленная в песок и разноцветную гальку, перестала биться.

Геншед вышел обратно на берег, и тельце ребенка всплыло лицом вверх; потемневшие от влаги волосы тихо колыхались вокруг головы. Работорговец стремительно подошел к Раду, все еще лежавшему на земле, рывком поднял его на ноги и подобрал свой нож. Потом повернулся к Горлану, щелкнул пальцами и махнул рукой в сторону реки. Кельдерек слышал частое и тяжелое дыхание подростка, торопливо зашагавшего вдоль вереницы детей.

— Давайте, давайте, — лихорадочно бормотал Горлан, — покуда он не поубивал всех нас к чертовой матери. Шевелите ногами, вот и все, просто шевелите ногами.

По собственной воле дети не смогли бы пройти и сотни шагов, не смогли бы усидеть на лавке или стащить с себя лохмотья, кишащие паразитами. Хромые, больные, оголодалые, почти ничего не соображающие, они все же помнили, что находятся во власти Геншеда. А он заставлял хромых ходить, недужных — подниматься на ноги, голодных — преодолевать слабость. Они не выбирали его — он выбрал их. Без него они ни на что не способны, но теперь он пребывает в них, а они в нем. Он победил мир, и отныне жизнь превратилась просто в сосредоточенное движение, совершаемое по его воле к концу, им уготованному. Воля Геншеда, придающая ровно столько сил, сколько ей требовалось для достижения своей цели, лишала надежды и страха перед чем-либо, помимо нее самой, отнимала всякую способность воспринимать прочие зрительные и слуховые впечатления: воспоминания о вчерашнем дне, нескрываемый страх Горлана, загадочное отсутствие Живореза и тело маленькой девочки, плавающее среди стеблей трепсиса у края пруда. Все эти вещи дети сознавали не лучше, чем если бы были мухами, что уже роились над клочком земли, пропитанной кровью Лаллока. Не их дело знать времена и сроки, которые Геншед положил в своей власти. Для них достаточно просто выполнять его волю.

Кельдерек, бредущий среди деревьев вниз по склону, находился в таком же бесчувственном оцепенении, как и дети. «Девочка умерла, — думал он. — Геншед ее убил. Ну что ж, такие вещи уже стали привычными, и теперь я точно знаю, что тьма, пребывавшая во мне самом, завладела всем моим существом. Останься у меня душа, разве не возопил бы я от ужаса и горя? Но я не чувствую ничего, кроме желания избежать новой боли».

Труп Живореза валялся в подлеске, полускрытый кустами. Вокруг виднелись следы нападения: притоптанная земля, сломанные ветки. Глаза горбуна были открыты, но смерть погасила безумный огонь, горевший в них при жизни, и ноги его, вечно полусогнутые в готовности к прыжку, сейчас были безвольно вытянуты. Именно постоянная угрожающая поза зрительно укрупняла Живореза — так живой паук, весь собранный в хищном напряжении и готовый вот-вот сорваться с места и стремительно побежать на своих членистых лапках, кажется больше, чем есть на самом деле, любому, кто боится пауков. Сейчас Живорез выглядел совсем как мертвый паук. Маленький, уродливый и безвредный — вдобавок жестоко изувеченный: череп раздроблен, тело смято и раздавлено, словно железными пальцами великана; куртка на левом боку разодрана, и на теле под ней — пять глубоких рваных царапин, параллельных друг другу.

Уж кто-кто, а Кельдерек — как бы ни мутилось в голове от истощения — не мог не понять, что означают все эти следы вокруг трупа. Они были неотчетливые, поскольку землю здесь покрывали ползучие растения и мох, но он узнал бы их, будь даже они еще менее отчетливыми. Судя по всему, Живорез погиб совсем недавно, не более двух часов назад. Кельдерек знаком велел детям замолчать и замер на месте, напряженно прислушиваясь.

Горлана, однако, заставить замолчать не удалось — он повалился на землю, охваченный суеверным ужасом, и Геншед, тащивший за собой Раду на пристегнутой к поясу цепи, с трудом поднял его на ноги.

— Твою мать! — прорыдал мальчик, пытаясь вырваться. — Я же говорил! Это дьявол, Геншед… дьявол пришел за нами! Я его видел, говорю же, видел в темноте…

Геншед влепил Горлану пощечину, и тот отлетел к Раду, который стоял столбом, глядя перед собой невидящим взглядом и не обращая никакого внимания на надсмотрщика, плачущего навзрыд и хватающего его за руки. Кельдерек, почти не сомневавшийся, что Шардик находится в пределах слышимости, внимательно наблюдал за Геншедом: заметит ли он следы и поймет ли, кто их оставил. «Скорее всего, не поймет», — подумал он, и первые слова Геншеда показали, что он не ошибся в своем предположении.

— Похоже, на него зверь какой-то напал, — сказал работорговец. — И поделом малому за то, что спрятался тут, чтоб задать стрекача на рассвете. А ну, возьми себя в руки, Горлан! Я даю тебе шанс, проявляю снисхождение. Никакого дьявола нет, ты просто тупой маленький ублюдок. Икетцев, вот кого нужно остерегаться. И нужно поторапливаться. Ты ступай туда налево, как можно дальше, они с той стороны появятся. Как заметишь кого-нибудь, сразу возвращайся вон к той скале на берегу — которая с трещиной, видишь? Я буду ждать там. Если тебе вдруг взбредет в башку сдаться икетцам — лучше не пытайся. Они вздернут тебя на первом суку, даже вякнуть не успеешь. Понял?

Горлан кивнул и, подтолкнутый в спину Геншедом, крадучись двинулся налево, параллельно Тельтеарне, которая уже виднелась внизу под склоном, зеленая от отражений нависающих деревьев.

Вниз, шаг за шагом… каждый удар пульса отдается резкой болью за глазными яблоками, ладонь прижата к одному глазу, звенья цепи врезаются в запястье, взгляд не сосредоточить, все плывет и мутится. Ноги еле двигаются… сдавленный плач, будто девочка плачет… мерещится, должно быть. Не плачь, Мелатиса, не оплакивай мою смерть, любимая. Куда ты теперь? Что с тобой станется? Пришли ли в Зерай солдаты? Послание… но он не оставит меня икетцам, он сам меня убьет. Владыка Шардик… в конце концов, я умру прежде, чем владыка Шардик… я так и не узнаю, для какой великой цели богу потребовалась его смерть. Я предал Шардика… хотел убить. Мелатиса на Квизо… Мелатиса, играющая с мечом барона. Нам не будет пощады, простому охотнику и девушке, волею судьбы вовлеченным в события, находящиеся за пределами их разумения. Если бы только я послушал тугинду тогда, на Гельтском тракте… Прошу вас, сайет, простите меня, ибо жить мне осталось не более часа. Если могла умереть ни в чем не повинная маленькая девочка, то я и подавно умру. Этот зверь в человеческом обличье… именно я возродил гнусное ремесло, которым он занимается, именно я привел в Беклу Лаллока и ему подобных.

Вниз, шаг за шагом… не поскользнись, не дергай цепь. Должно быть, солнце уже взошло — так ослепительно сверкает вода под деревьями у берега. Боль от раненого пальца растекается по всей кисти. Сотни и тысячи людей я обрек на страдания и смерть, а тугинда могла спасти их всех. Я боялся Та-Коминиона, но уже ничего не вернешь, не поправишь. Это Раду, Раду плачет. Геншед все-таки сломал его. Это исчадие ада будет жить дальше и убивать других детей… ко времени, когда солдаты найдут мертвую девочку в пруду, он уже переправится через реку. Все ли ты видел, господи? Ты видишь, какие муки терпят дети? Когда-то меня называли Кельдерек Играй-с-Детьми. Почему ты явил владыку Шардика такому человеку, как я, который лишь предал его и расстроил твой замысел?

Ближе к реке заросли стали гуще. Когда Кельдерек нерешительно остановился, его нагнал Геншед, в одной руке державший лук, а другой сжимавший плечо Раду. Рот мальчика был заткнут мотком веревки, голова свешена на грудь, руки безжизненно болтались по бокам. Геншед знаком велел Кельдереку и детям молча следовать за ним и принялся продираться сквозь кусты к реке.

Наконец Кельдерек выбрался из подлеска на берег и прищурился от яркого солнца, уже выкатившегося в небо за Тельтеарной. Они оказались прямо над небольшим полукруглым затоном с крутым берегом высотой примерно в два человеческих роста. По краю всего обрыва заросли были вырублены на ширину двух-трех шагов, и пролегавшая там тропа спускалась к воде с одной и другой стороны заливчика. В нескольких шагах справа от них, наполовину перегораживая тропу, из земли вырастала высокая расколотая скала, замеченная Геншедом из леса сверху. А внизу слева у бережка стоял на причале челн с разбросанными в нем сетями, гарпунами и прочим рыболовным снаряжением. Нигде поблизости не было видно ни души, но сквозь деревья в отдалении виднелся еще один челн и скопление хижин на берегу Тельтеарны — над несколькими уже вились струйки дыма.

— Твою мать! — прошептал Геншед, быстро окидывая взглядом заросли вокруг. — И все так просто?

Внезапно из леса раздался громкий протяжный крик, почти человеческий в своей звучной мелодичной напевности. Мгновение спустя среди деревьев стремительно пронеслась пурпурно-золотая вспышка. То была птица, такая яркая в солнечном свете, что даже изнуренные голодом и лихорадкой дети зачарованно уставились на нее.

— Кайнат! — прокричала птица. — Кайнат, тр-р-р-р-ак! Кайнат извещает!

Сверкая, как алхимический огонь, мелькая желто-оранжевым подбоем крыльев, кайнат описал круг над затоном, на несколько мгновений завис в воздухе с распущенным переливчато-золотым хвостом, а затем плавно опустился на корму причаленной лодки.

— Кайнат извещает! — снова прокричала птица, настороженно глядя блестящими глазами на изможденных детей на берегу, так, как если бы и впрямь принесла свое послание им, и никому другому.

Услышав знакомый крик, Кельдерек поискал взглядом птицу, но не увидел ничего, кроме плавающих зеленых и серых кругов, пронизанных золотыми солнечными лучами. Потом, когда кайнат крикнул еще раз, взору вдруг явился двор в Зерае и Мелатиса, высунувшаяся из-за распахнутых ставен. А в следующую минуту образ девушки медленно растаял, и Кельдерек увидел себя самого, бредущего через дремучие леса и проливающего потоки слез, которые стекали водопадом со скалы на скалу и исчезали в кромешной тьме, что древнее мира.

— Кайнат извещает! — послышалось вновь, и Кельдерек, очнувшись наконец, увидел прекрасную птицу, сидящую над самой водой внизу, и Геншеда, стоящего рядом с натянутым луком.

Подобно тому как прогоревшее полено вдруг сдвигается и падает в очаге, так и Кельдерек неожиданно дернулся вперед, туго натягивая цепь, и тяжело навалился всем телом на Геншеда. Отклонившаяся от цели стрела с глухим стуком вонзилась в борт у кормы, и челн закачался и слегка развернулся от удара, производя легкую зыбь на глади затона.

— Да за них по четыреста мельдов дают! — в бешенстве проорал работорговец. Потом, потирая левое запястье, хлестнутое тетивой, он произнес со страшным спокойствием: — О, господин Крендрик, я должен уделить вам время, не так ли? Всенепременно должен.

Теперь в нем чувствовалось уверенное возбуждение, еще даже более страшное, чем его лютая жестокость, — возбуждение грабителя, понимающего, что в доме нет никого, кроме беспомощной женщины, которую можно не только ограбить, а еще и изнасиловать; возбуждение убийцы, наблюдающего, как его излишне доверчивого приятеля задерживают по обвинению, которое он по милости своего коварного мнимого друга уже никак не сумеет опровергнуть. Ему действительно дьявольски везло все время, это Геншед ясно понимал. Но ведь такое везение дается не каждому, а только малому не промах — со смекалкой и стилем. Лодка в полном его распоряжении, утро безветренное, деньги Лаллока лежат в поясе, к запястью прикован заложник, за которого он получит больше, чем зарабатывает за десяток подобных экспедиций. А у ног — беспомощный и, по счастью, не бесчувственный — валяется человек, некогда отказавшийся выдать ему разрешение на торговлю.

С ловкостью и сноровкой, приобретенными за годы практики, Геншед расковал Кельдерека и Раду, удлинил их цепи цепочками потоньше, последние пропустил через продырявленное ухо одного и другого и накрепко привязал обоих пленников к дереву. Кельдерек сидел на корточках, тупо глядя на воду и явно не понимая, что происходит. Затем работорговец в последний раз щелкнул пальцами и повел детей по тропинке налево и вниз, к затону.

Челн стоял у самого откоса, привязанный к валуну с просверленной в нем дырой — рыбаки часто пользовались такими для причала. Геншед бросил в лодку сначала заплечный мешок, потом два весла, лежавшие на берегу рядом. Наконец он пропустил цепь через отверстие в причальном камне и надежно закрепил ее на запястье ближайшего мальчика. Завершив все приготовления, он быстро поднялся обратно по откосу.

Едва он подошел к Раду и Кельдереку, как из подлеска с треском выломился Горлан. Дико озираясь, мальчик подбежал к Геншеду, уже вынувшему нож из ножен:

— Икетцы, Геншед, там икетцы! Прут по лесу развернутой цепью! Видать, на самом рассвете пустились на наши поиски!

— Когда они здесь будут? — хладнокровно осведомился Геншед.

— Галопом они не мчатся, ясное дело, усердно обыскивают чертов лес, шарят по всем кустам, но все одно появятся здесь с минуты на минуту, уж не сомневайтесь!

Ничего не отвечая, Геншед повернулся и неторопливо отвязал от дерева Кельдерека и Раду. Потом поставил наземь курильницу, которую по-прежнему носил с собой, раздул тлеющий в ней огонь и сунул в пламя острие ножа.

— Теперь послушай меня, Раду, — сказал работорговец. — Сперва ты выколешь глаза господину Крендрику. В противном случае я выколю глаза тебе, понял? Потом спустишься со мной вниз, отвяжешь от камня причальную веревку, а сам камень столкнешь в воду — так оно надежнее, раз уж приходится оставить тут все это отребье. Потом мы с тобой — и, возможно, Горлан, если я не передумаю, — двинемся через реку.

С этими словами Геншед схватил Кельдерека за плечо и заставил опуститься на колени перед Раду. Мальчик, все еще с веревочным кляпом во рту, выронил нож, всунутый ему в руку, и тот вонзился в землю, послав вверх крохотное облачко дыма от клочка тлеющего мха, нанизанного на острие. Геншед спокойно подобрал нож и, снова раскалив кончик лезвия в курильнице, опять вложил его в ладонь Раду, одновременно заламывая мальчику левую руку за спину. Потом выдернул кляп у него изо рта и швырнул в воду внизу.

— Бога ради! — истерически проорал Горлан. — Говорю же, Геншед, сейчас не время для таких развлечений! Вы что, не можете потерпеть до Терекенальта? Икетцы, чертовы икетцы вот-вот появятся! Прирежьте, на хрен, ублюдка, коли вам угодно, только пойдемте скорее!

— Убей его! — экстатически прошептал Геншед. — Ну же, Раду, давай! Я буду направлять твою руку, если хочешь, но ты это сделаешь во что бы то ни стало.

Словно зачарованный и напрочь лишенный воли, Раду уже поднял нож… но потом вдруг судорожным движением вывернулся из хватки Геншеда.

— Нет! — выкрикнул он. — Кельдерек!

Очнувшись от крика, Кельдерек медленно поднялся на ноги. Несколько мгновений он неподвижно смотрел на работорговца, приоткрыв рот и в защитном жесте выставив вперед руку с грязной бугристой коростой на поврежденном ногте, потом заговорил, но таким неуверенным тоном, будто обращался к кому-то другому:

— Все будет, как угодно богу, господин. Это дело огромной важности — даже важнее вашего раскаленного ножа.

Геншед выхватил у Раду нож и яростно полоснул Кельдерека по локтю. Тот не издал ни звука и даже не пошевелился.

— О Крендрик! — Геншед схватил его за запястье и снова занес нож. — Крендрик, король Беклы…

— Меня зовут не Крендрик, а Кельдерек Играй-с-Детьми. Не смей трогать мальчика!

Геншед ударил еще раз. Острие вонзилось между парными костями предплечья, и Кельдерек повалился на колени, слабо отбиваясь от работорговца другой рукой. Внезапно Горлан испустил дикий вопль и показал пальцем вдоль тропы.

Посередине между прикованными к камню детьми внизу и местом на возвышенности, где стоял Геншед, кусты с треском раздвинулись, и поперек тропы рухнула огромная ветка — повисший над обрывом конец перевесил, и она медленно соскользнула по откосу в воду. Еще мгновение спустя брешь в зарослях расширилась, и в ней показался косматый зверь исполинских размеров. А уже в следующую секунду Шардик стоял на крутом берегу затона, уставившись снизу вверх на четверых людей.

Ах, владыка Шардик! Великий, божественный медведь, по воле господа явившийся из огня и воды! Владыка Шардик, обитатель священных Ступеней! О ты, который очнулся на ложе из трепсиса в ортельгийском лесу, чтобы пасть жертвой алчности и зла, пребывающих в сердце человеческом! Шардик-победитель, Шардик — пленник Беклы, неуязвимый для стрел и копий! О ты, который пересек Бекланскую равнину и вышел живым из Уртской избоины, властитель лесов и гор, властитель Тельтеарны! Ты тоже принял смертные муки, как беспомощное дитя в руках жестоких людей, но смерть не пришла к тебе! Спаси нас, владыка Шардик! Страшными своими ожогами и гнойными ранами, своим сплавом по опасной глубокой реке, своим дурманным забытьем и кровавой победой, своим долгим заточением и напрасным тяжким путешествием, своими страданиями, болью и утратами, священной своей смертью — спаси своих детей, которые боятся и не знают тебя! Заклинаю папоротником, скалой и рекой, красотой кайната и мудростью Квизо — о, услышь меня, заблудшего и нечестивого, кто даром погубил твою жизнь, а теперь взывает к тебе! Дай мне умереть, владыка Шардик, дай мне умереть с тобой вместе, только спаси своих детей от этого исчадия ада!

Кельдерек ясно видел, что медведь находится при последнем издыхании. Весь скособоченный, отощалый от лишений, одни кости да шелудивая шкура. На передней лапе болтается полусорванный коготь, расщепленный и сломанный: судя по всему, там на подошве глубокая рана, ибо лапу он держит на весу, неуклюже подвернув. Сухой нос и губы потрескались, вся морда уродливо перекошена, словно черты расплавились и сместились. Гигантское тело, из которого неумолимо вытекала жизнь, походило на разрушенный вольер, покинутый прекрасными яркими птицами, тогда как две-три оставшихся видом своим только усиливают горькое чувство утраты в сердце тех, кто на них смотрит.

Похоже, медведя встревожил какой-то шум в лесу позади: он поворочал головой, озираясь по сторонам, а потом тяжело захромал вдоль обрыва вниз, продолжая бегство от незваных гостей. При приближении зверя дети попятились, хором вопя от ужаса, и тогда он остановился, повернулся кругом и двинулся в обратном направлении. Миновав место, где он вышел из подлеска, медведь немного помедлил и сделал несколько неуверенных шагов вверх по склону. Обезумевший от страха Горлан попытался продраться сквозь заросли колючих кустов и толстых лиан, но не сумел и упал на землю.

— Чертова тварь! — сквозь зубы процедил Геншед. — Да он полудохлый уже. Пошел вон! — гаркнул работорговец и замахал руками, словно подгоняя коров. — Вон пошел! Вон!

Он шагнул вперед, но медведь зарычал и шатко поднялся за задние лапы. Геншед отступил.

— Бежим отсюда, а? — проскулил Горлан. — Геншед, бога ради!

— Что, из-за этой твари? И бросить здесь лодку, и похерить шанс на спасение? Да мы попадем прямо в объятия икетцев! Нет, мы не позволим какому-то паршивому медведю все испортить в последний момент. Говорю тебе, он еле живой. Просто убьем его, и все дела.

Геншед подобрал свой лук, брошенный на землю после неудачного выстрела в кайната, и выдернул из-за пояса стрелу. Кельдерек, по-прежнему стоявший на коленях и истекавший кровью из ножевых ран на руке, схватил работорговца за щиколотку.

— Не надо, — задыхаясь, проговорил он. — Он кинется на нас… разорвет на куски, поверь мне.

Геншед ударом кулака повалил его наземь. В следующий миг из леса донеслись приглушенные расстоянием голоса — один отдал команду, другой откликнулся.

— Не бойся, приятель, — сказал Геншед Горлану. — Я всажу в него три стрелы прежде, чем он успеет хотя бы подумать о том, чтобы кинуться на нас. Я знаю пару хитрых приемов — напасть он даже не попытается.

Не сводя глаз с медведя, Геншед нашарил позади себя Раду и оторвал у него от лохмотьев длинную полоску ткани, которую быстро завязал узлом на древке стрелы, чуть ниже наконечника, оставив концы свободными — как у гирлянды или ленточки в девичьих волосах.

При звуке отдаленных человеческих голосов в лесу медведь опустился на все четыре лапы и принялся угрожающе раскачиваться из стороны в сторону всем телом, но уже через несколько секунд прекратил, словно обессилев, и вновь неподвижно замер на месте, уставившись на работорговца.

— Горлан, раздуй огонь в горшке, — велел Геншед.

Мальчик, поняв его намерение, выполнил приказ и трясущимися руками протянул курильницу вперед.

— Держи ровно, — прошипел Геншед и опустил лук с уже наложенной стрелой к сосуду, окуная в огонь один конец тряпицы.

Ветхая ткань вспыхнула мгновенно, и работорговец тотчас туго натянул тетиву и выпустил стрелу. Языки пламени метнулись назад, и казалось, все древко занялось огнем в полете.

Стрела глубоко вонзилась медведю под левый глаз, пригвоздив пылающую ветошь к морде. С неестественным, леденящим душу воем зверь отпрянул назад, яростно царапая когтями жуткую огненную маску. Сухая торчащая шерсть загорелась в считаные секунды — сначала уши, потом молотящая передняя лапа, потом грудь, на которую упали горящие клочки тряпицы. Медведь отчаянно бил лапами по пламени, пожирающему шкуру, по-собачьи визжа и скуля. Когда он, шатаясь, попятился, Геншед выстрелил еще раз, и вторая стрела впилась в правое плечо у самой шеи.

Словно в трансе, Кельдерек поднялся на ноги. Он снова стоял посреди бранного поля в Предгорье, слышал истошные вопли солдат и топот бегущих ног, чувствовал запах взрытой сырой земли. Да, теперь он ясно видел перед собой бекланских солдат, и в ушах гремел грозный рев Шардика, выступающего из-за деревьев. Шардик — ослепительно пылающий факел, несущий всем погибель, яростный огонь, от которого нет спасения. Гнев Шардика наполняет землю и небо, месть Шардика испепелит врагов и сожжет его самого. Кельдерек увидел, как Геншед поворачивается, стремглав несется прочь по тропе и втискивается в расселину в скале. Потом увидел, как Горлан кидается в сторону и плашмя растягивается на траве, а Раду прыгает следом и падает на него. Он рванулся вперед с криком:

— Шардик! Шардик Сила Божья!

Шардик, с торчащей под глазом стрелой, шаткой поступью подошел к скале, где спрятался Геншед. Тяжело вскинувшись на дыбы, он запустил почерневшую от огня лапу в расселину. Геншед всадил в нее нож, и медведь с диким ревом выдернул лапу обратно. Потом он со страшной силой ударил по скале — верхушка треснула, как ореховая скорлупа, а от следующего удара раскололась на три огромных куска, которые рухнули на тропу и скатились в глубокую воду под обрывом. Уже в агонии медведь ударил в последний раз, полоснув когтями по голове и плечам врага. Потом тяжело покачнулся, сотрясаясь всем телом, и медленно повалился на расколотое, раздробленное основание скалы.

Кельдерек и Раду увидели, как из расселины выползла человеческая фигура. Раду пронзительно вскрикнул, и фигура на мгновение повернулась к нему, словно услышав. Впрочем, может, слух у нее и сохранился, но вот глаз не было, да и вообще лица — вместо него одна огромная рана, сплошное кровавое месиво с торчащими там и сям зубами и осколками костей, в котором не угадывалось ни слабейшего подобия человеческих черт. Фигура испускала тонкие воющие вопли, похожие на кошачьи, но без единого слова, поскольку ни рта, ни губ у нее не было. Она наткнулась на дерево, завизжала и отпрянула назад — с застрявшими в мягкой кровавой маске кусочками коры и обломками веточек. Потом слепо выставила перед собой руки, словно защищаясь от ударов незримого жестокого мучителя, сделала три неверных шага, споткнулась и, не издав более ни звука, упала с обрыва. Снизу донесся шумный всплеск. Раду подполз на четвереньках к краю откоса и посмотрел вниз, но тело так и не поднялось на поверхность. Ножны Геншеда плавали в окрашенной кровью воде, покореженная мухоловка валялась у расколотой скалы — вот и все, что осталось от гнусного, жестокого работорговца, похвалявшегося своим умением свести ребенка с ума одним только страхом, что хуже любых побоев.

Кельдерек доковылял до скалы и рухнул на колени, рыдая и колотя кулаками по камню. Огромная передняя лапа толщиной со стропило безжизненно свисала с ним рядом. Он обхватил ее обеими руками и прокричал:

— О Шардик! Владыка Шардик, прости меня! Ради тебя я бы спустился в Уртскую избоину! Господи, почему я не принял смерть за тебя! О, не умирай, владыка Шардик, не умирай!

Вскинув взгляд, он увидел частокол зубов, застывшую в оскале пасть, вываленный язык, по которому уже ползали мухи, страшные ожоги до мяса, торчащую под глазом стрелу. Клиновидное рыло на фоне неба. Кельдерек снова замолотил кулаками по камню, плача навзрыд от горя и отчаяния.

Очнулся он, когда чья-то рука схватила его за плечо и крепко тряхнула. Медленно подняв голову, он признал в нависающем над ним мужчине офицера йельдашейской армии, с геральдическими снопами Саркида на рукаве. Позади него стоял молодой, суровый тризат с мечом наготове, настороженно, ошеломленно и с долей отвращения смотревший на труп громадного зверя на скале и трех грязных оборванцев, скрючившихся под ним.

— Кто ты такой? — осведомился офицер. — Отвечай живо! Что ты здесь делаешь и почему эти дети прикованы к камню?

Проследив за его взглядом, Кельдерек увидел солдат, столпившихся вокруг мальчиков на берегу, а чуть дальше, среди деревьев, — кучку селян, таращивших глаза и тихо переговаривавшихся.

От офицера пахло хорошей мясной лавкой — запах мясоеда, мгновенно узнаваемый человеком, давно не евшим мяса. Солдаты стояли вольно и непринужденно, как деревья весной. Ремни промаслены, доспехи начищены до блеска, взгляды быстро скользят по сторонам, сдержанные голоса сплетаются, чудесным образом связывая всех в едином общении.

— Меня зовут Кельдерек Играй-с-Детьми, — с запинкой проговорил он. — И своей жизнью… жизнью своей я готов поплатиться перед йельдашейцами. Я хочу умереть и прошу лишь о дозволении перед смертью отправить последнюю весточку в Зерай.

— О чем ты болтаешь? — спросил офицер. — Почему хочешь поплатиться жизнью? Или ты работорговец, совершивший все эти чудовищные преступления? Дети, которых мы нашли в лесу… больные, умирающие от голода и болезней… это твоих рук дело?

— Нет, — сказал Кельдерек. — Нет, я не ваш работорговец. Он умер… волею божьей.

— Тогда кто ты такой?

— Я? Я правитель Беклы.

— Король Крендрик? Жрец медведя?

Кельдерек кивнул и положил ладонь на громадный косматый бок зверя, вздымавшийся над ним подобием стены.

— Он самый. Но медведь… медведь больше вас не побеспокоит. На самом деле все беды причинял вам не он, а неразумные, нечестивые люди, и я — наихудший из них. Скажите своим солдатам, чтоб не глумились над телом Шардика. Он был силой божьей, ниспосланной людям и жестоко поруганной людьми, а теперь вернулся обратно к богу.

Офицер, полный презрения и недоумения, почел за лучшее прекратить разговор с вонючим окровавленным оборванцем, желающим умереть, и уже повернулся к своему тризату, когда вдруг кто-то дернул его за рукав — изможденный мальчик в ножных кандалах, со свалявшимися волосами и грязными обломанными ногтями. Мальчик этот устремил на него властный взгляд и сказал на чистом йельдашейском:

— Не трогайте этого человека, капитан. Где бы сейчас ни находился мой отец, прошу вас немедленно послать к нему гонца с сообщением, что вы нас нашли. Мы…

Он осекся и упал бы, когда бы офицер, озадаченный уже сверх всякой меры, не обхватил его за плечи одной рукой.

— Ну-ну, дружок, держись. Что все это значит? Кто твой отец — и сам ты кто такой, коли уж на то пошло?

— Я… я Раду, сын Эллерота, саркидского бана.

Офицер вздрогнул, на мгновение расслабив руку, и Раду бессильно рухнул на колени, припал к скале и зарыдал: «Шера! Шера!»

ЧАСТЬ VII. Сила Божья

55. Тиссарн

Пересохший рот. Отраженные блики воды на изнанке тростниковой крыши. Вечерний свет, красный и густой. Грубое вязаное покрывало на теле. Слабый скребущий звук — мышь поблизости? человек поодаль? Боль, много боли, не острой, но глубокой и стойкой, тело наполнено болью: палец, ухо, рука, голова, желудок, затрудненное от боли дыхание. Усталость, нет сил находиться в сознании и ощущать боль. Страшная слабость, голодная резь в животе, пересохший от жажды рот. Но при этом чувство облегчения: он в руках людей, не желающих ему зла. Где он — неизвестно, но точно не с Геншедом. Работорговец умер. Шардик убил Геншеда, и Шардик тоже умер.

Обитающие здесь люди — которые, кто бы они ни были, потрудились уложить его в постель — наверняка оставят его у себя на какое-то время. Что будет дальше, он понятия не имел, будущее в воображении не рисовалось совсем. Он наверняка в руках йельдашейцев. Раду поговорил с офицером. Возможно, его не убьют — не только потому, что Раду поговорил с офицером, а еще и потому, что он такой слабый, беспомощный и изнуренный страданиями. Смутная надежда, сродни интуитивному детскому представлению о правильном и неправильном. В своих телесных страданиях Кельдерек видел некоего рода залог неприкосновенности. Как с ним поступят, он не знал, но почти не сомневался, что казнить не станут. Мысли потекли в другом направлении, но следовать за ними недостало сил… кряканье уток на реке… похоже, хижина стоит прямо на берегу… запах дровяного дыма… хуже всего — дергающая боль под ногтем… локоть перевязан, но слишком туго. Все, что от него осталось, напрочь лишено деятельной воли: осколки, сметенные в кучу и брошенные в угол. Шардик умер, звуки, запахи, смутные воспоминания, покрывало колет шею, голова перекатывается с боку на бок от нестерпимой боли, Шардик умер, красные отсветы заката медленно гаснут между стропильных жердей.

Сомкнув веки, Кельдерек застонал и облизал губы, мучимый болью, словно роем назойливых мух. Немного погодя он снова открыл глаза — не из желания увидеть что-либо, а ради временного облегчения, которое принесет такая перемена, прежде чем боль снова возьмет верх и заполнит все тело, — и увидел у кровати старуху с глиняной чашей в руках. Кельдерек слабо показал пальцем на чашу, потом на свой рот. Старуха с улыбкой кивнула и поднесла чашу к его губам. Там оказалась вода. Он жадно выпил до дна и, задыхаясь, прошептал «еще». Старуха, кивнув, вышла из хижины и скоро вернулась с полной чашей. Вода была свежая и холодная — видимо, прямо из реки.

— Бедняжка, тебе очень худо? — спросила она. — Ты поспи, поспи еще.

Кельдерек кивнул и прошептал: «Но я очень голоден» — и только тогда сообразил, что старуха обратилась к нему на наречии, родственном ортельгийскому, и что он машинально ответил на нем же.

— Я с Ортельги, — улыбнулся он.

— Речной народ, как и мы. — Старуха махнула рукой, очевидно показывая в сторону реки.

Кельдерек попытался сказать еще что-то, но она покачала головой, пощупала ему лоб мягкой морщинистой рукой и удалилась прочь. Он погрузился в полудрему — Геншед… Шардик умер… сколько дней назад?.. — а спустя какое-то время старуха вернулась с миской рыбного супа, заправленного неизвестным ему овощем. У Кельдерека едва хватало силы жевать и глотать; старуха накалывала кусочки рыбы на острую палочку и совала ему в рот, разглядывая его раненый палец и озабоченно цокая языком. Он попросил добавки, но она сказала:

— После… попозже… много нельзя поначалу. Поспи сейчас.

— А вы побудете со мной? — спросил он, как ребенок, и старуха кивнула. Он показал на дверь и проговорил: — Солдаты?

Она снова кивнула, и тут наконец Кельдерек вспомнил про детей. Но когда он попытался спросить про них, старуха лишь повторила «поспи-поспи» — и он, утоливший жажду и поевший горячей пищи, с легкостью повиновался и скользнул в сон, как ускользает на глубину форель, вспугнутая рыбаком.

Один раз Кельдерек проснулся в темноте и увидел, что старуха сидит у коптящей маленькой лампы под сетчатым колпаком из тонкого зеленого тростника. Она снова дала напиться, потом помогла справить нужду, не обращая внимания на его смущение и неловкость.

— А почему вы не спите? — прошептал Кельдерек, а старуха с улыбкой ответила:

— Так ребеночек-то у тебя еще не родился, — из чего он заключил, что она, должно быть, деревенская повитуха.

Ее шутка опять привела на память детей, и он умоляюще спросил:

— Дети? Дети-рабы?

Но старуха лишь положила ему на лоб мягкую морщинистую руку.

— Знаете, раньше меня называли Кельдерек Играй-с-Детьми, — пролепетал он.

Потом перед глазами все поплыло — не одурманен ли он каким зельем? — и Кельдерек снова заснул.

Пробудившись, он понял, что время за полдень. Солнце в поле зрения еще не показалось: находилось где-то выше и левее, чем в момент пробуждения накануне. В голове немного прояснилось против вчерашнего, боль несколько поутихла, и он чувствовал себя бодрее и не таким грязным. Кельдерек хотел позвать старуху, но потом осознал, что рядом с кроватью кто-то уже сидит. Он повернул голову и увидел Мелатису.

Он ошеломленно уставился на нее, а Мелатиса вся просияла с видом человека, принесшего дорогому другу ценный и неожиданный подарок. Она приложила палец к губам, но мгновение спустя, поняв, что этого недостаточно, чтобы успокоить Кельдерека, опустилась на колени у кровати и накрыла ладонью его руку.

— Я тебе не мерещусь, — прошептала она, — но тебе нельзя волноваться. Ты очень болен — раны и истощение. Помнишь, как ты был плох?

Кельдерек не ответил, только поднес ее руку к губам. Немного погодя Мелатиса спросила:

— А как оказался здесь — помнишь?

Он попытался помотать головой, но тотчас закрыл глаза от боли, потом с трудом проговорил:

— А где я?

— Тиссарн — рыбацкая деревушка, совсем маленькая, меньше Лэка.

— Она… она недалеко от?..

Девушка кивнула:

— Ты пришел сюда своим ходом — солдаты привели. Не помнишь?

— Вообще ничего.

— Ты проспал тридцать часов кряду. Хочешь еще поспать?

— Нет, пока не хочу.

— Тебе нужно что-нибудь?

Кельдерек слабо улыбнулся:

— Лучше позови старуху.

Мелатиса поднялась на ноги:

— Как тебе угодно. — Потом обернулась через плечо и с улыбкой сказала: — Когда по моем прибытии меня отвели к тебе, ты был весь в крови и грязи — такое впечатление, будто в Тиссарне на такие вещи просто не обращают внимания. Я тебя раздела и вымыла с головы до пят. Тем не менее я позову старуху, если тебе так предпочтительнее.

— Я ни разу не просыпался?

— Она сказала, что усыпила тебя сонным настоем. Я и руку тебе заново перевязала. Они слишком тугую повязку наложили.

Позже, когда начало смеркаться и утки заплескались у берега, усиливая игру бликов на тростниковой кровле (судя по всему, хижина почти нависала над рекой), Мелатиса вернулась, покормила Кельдерека, а потом снова села у кровати. Одета она была по-йельдашейски: в длинный голубой метлан, подвязанный под грудью и свободно ниспадающий до щиколоток. На плече — изящная брошь с эмблемой: саркидские снопы из серебряной филиграни. Проследив за взглядом Кельдерека, Мелатиса рассмеялась, отколола брошь и положила на кровать.

— Нет, я не отреклась от своей родины. Просто это еще одна часть моей истории. Как ты себя чувствуешь?

— Слабость страшная, но боль притупилась. Расскажи мне свою историю. Ты знаешь, что владыка Шардик умер?

Она кивнула:

— Меня водили к его телу на скале. Ну что я могу сказать? Я плакала о нем. Давай сейчас не будем об этом; сейчас для тебя самое главное — отдых и душевный покой.

— Значит, йельдашейцы не собираются меня казнить?

Мелатиса помотала головой:

— В этом можешь не сомневаться.

— А тугинда?

— Лежи смирно, и я все тебе расскажу. Йельдашейцы пришли в Зерай наутро после твоего ухода. Они весь город обшарили в поисках тебя и непременно убили бы, когда бы нашли. Благодарение милостивому богу, что ты уже покинул Зерай.

— А я… я проклинал бога за эту милость. Так их привел Фаррас?

— Нет, Фаррас и Трильд получили по заслугам. Они встретились с йельдашейцами на полпути к Кебину и были схвачены и препровождены обратно в город как вероятные работорговцы в бегах. Мне пришлось пойти и заступиться за них, чтобы их отпустили.

— Понятно. А ты сама?

— Дом барона занял один из офицеров Эллерота, некий Тан-Рион.

— Мне довелось пообщаться с ним в Кебине.

— Да, он так и сказал мне, но позже. Поначалу Тан-Рион держался холодно и враждебно, но когда узнал, что наша больная не кто иная, как тугинда острова Квизо, тотчас отдал в полное наше распоряжение все, что у него имелось: коз и молоко, дичь и яйца. Похоже, йельдашейское войско вообще не бедствовало в этом походе, но оно и понятно: ведь они пришли из Кебина, наверняка выдоенного ими досуха. Перво-наперво Тан-Рион сообщил мне о перемирии, заключенном с Беклой, и о переговорах, которые Сантиль-ке-Эркетлис ведет с Зельдой и Гед-ла-Даном в каком-то местечке неподалеку от Теттита. Он до сих пор там, насколько мне известно.

— Тогда… тогда зачем было посылать йельдашейскую армию за Врако? Зачем? — спросил Кельдерек, опять исполняясь страха.

— Не волнуйся, милый мой. Успокойся, и я все объясню. По эту сторону от Врако сейчас находится всего лишь две сотни йельдашейцев, и Тан-Рион сказал мне, что поход предпринят без всякого ведома Эркетлиса. То есть приказ отдал не он.

Мелатиса сделала паузу, но Кельдерек послушно молчал.

— Эллерот отдал приказ самовольно. Он сказал Эркетлису, что сделал это по двум причинам: во-первых, чтобы отловить беглых работорговцев — в частности, гнуснейших из них, Лаллока и Геншеда, с которыми он твердо положил разделаться: а во-вторых, чтобы встретиться с дильгайцами, если последним удастся переправиться через реку. Он знал, что они начали наводить паромную переправу.

Мелатиса снова умолкла, и Кельдерек снова не произнес ни слова.

— Видишь ли, Эльстрит добрался-таки до Икета, как и следовало предполагать. Он передал Эркетлису послание барона, и мысль насчет парома настолько понравилась командиру дильгайского полка под началом Эркетлиса, что он незамедлительно отправил к королю Дильгая гонца с предложением выслать фортификационный корпус на восточный берег Тельтеарны, чтобы начать работы по наведению переправы прямо напротив Зерая. Думаю, он посчитал, что дильгайскому подкреплению, посланному к йельдашейцам на севере, лучше пересечь реку в этом месте, чем идти кругом через Гельтские горы. Так или иначе, именно этих солдат мы с тобой видели тогда с крыши баронова дома. Они до сих пор там копошатся, и ко времени, когда я покидала Зерай, еще ни один дильгаец через реку не переправился. Честно говоря, я сомневаюсь, что у них это получится… Но у Эллерота была еще третья, и более важная, причина, как сказал мне Тан-Рион. Более важная для самого Эллерота, во всяком случае. Он хотел найти своего сына — или по крайней мере твердо знать, что сделал все возможное для этого. В саркидском войске, занявшем Зерай, было восемь офицеров, и все они, еще в Кебине, поклялись Эллероту, что прочешут провинцию вдоль и поперек, но отыщут его сына. Пробыв в Зерае сутки и выяснив все, что только можно — то есть что Геншеда там нет и никто о нем слыхом не слыхивал, — офицеры со своими солдатами двинулись вверх по Тельтеарне. Еще прежде они выслали вперед подразделение, чтобы перекрыть проход Линшо, и тот был перекрыт уже через два дня после твоего отбытия в Лэк.

— Как раз вовремя, — сказал Кельдерек.

— По велению тугинды я отправилась с йельдашейцами на север. Она очнулась к вечеру того дня, когда ты ушел. Была очень слаба, а мы с Анкреем боялись, что вот-вот в дом вторгнутся громилы, напавшие на нее. Но как только в город вошли йельдашейцы и страх смерти миновал, она снова принялась строить планы. Тугинда человек очень сильный, ты же знаешь.

— Знаю… лучше, чем кто бы то ни было.

— Вечером накануне ухода йельдашейцев из Зерая она указала мне, что делать дальше. Сказала, что с Анкреем и двумя офицерами она в полной безопасности и что мне нужно идти на север. Я возразила, что в доме тогда не останется женщины, чтобы ухаживать за ней. «В таком случае, — сказала она, — ты или Тан-Рион должны найти для меня хорошую служанку в Лэке, но тебе, моя дорогая, непременно надо идти на север с йельдашейцами. Они ищут не владыку Шардика, а сына Эллерота. Однако мы с тобой знаем, что и Шардик, и Кельдерек скитаются где-то между Лэком и Линшо. Какая священная смерть уготована владыке Шардику, никому не ведомо, но она неизбежна. Кельдереку же сейчас грозит смертельная опасность, а я знаю наверное, какие чувства вы с ним питаете друг к другу. И Кельдерека, и Шардика йельдашейцы считают своими заклятыми врагами. Как любящей женщине и жрице, тебе нужны оба, и если ты спросишь, что тебе надо будет сделать, я отвечу: бог подскажет». — «Жрица? — переспросила я. — Вы называете меня жрицей?» — «Ты и есть жрица, — ответила тугинда. — Я говорю, что ты жрица, и властью, данной мне свыше, наделяю тебя всеми правами и обязанностями таковой. Как моя жрица, ты должна отправиться на север с солдатами и сделать то, что повелит бог». Мелатиса немного помолчала, борясь с волнением, потом продолжила: — И вот… и вот я покинула Зерай как жрица Квизо. Мы дошли до Лэка, и там я узнала сначала про Шардика, а потом — что ты провел там ночь и наутро ушел. На следующий день йельдашейцы двинулись дальше на север, к проходу Линшо, по дороге тщательно прочесывая лес. Тан-Рион пообещал тугинде позаботиться обо мне, и именно он дал мне этот йельдашейский метлан. Ткань у него была с собой — купил в Кебине, видимо… интересно для кого? — и одна женщина в Лэке сшила наряд в соответствии с его указаниями. «Покуда вы будете выглядеть как йельдашейка, мужчин можете не опасаться, — сказал Тан-Рион. — Конечно, они знают, кто вы такая, но посчитают своим долгом уважать и охранять вас, если вы будете носить метлан». Он дал мне и брошь с эмблемой. — Девушка помолчала, улыбаясь, и взяла брошь. — Хочешь, выброшу в реку?

Кельдерек покачал головой:

— Нет необходимости. Продолжай.

Мелатиса положила брошь обратно на одеяло.

— На второй день после ухода из Лэка, утром, мы нашли на берегу труп ребенка — мальчика лет десяти, худого как скелет. Заколотого ножом. С продырявленным ухом и следами от цепи на щиколотках. Солдаты были вне себя от бешенства. Тогда-то я и задумалась, уж не убили ли тебя работорговцы. Я сходила с ума от тревоги и, прости меня господи, думала больше о тебе, чем о владыке Шардике… Во второй половине того дня, когда я шла по берегу вместе с Тан-Рионом и его тризатом, навстречу нам вниз по реке спустились два челна с йельдашейским офицером, двумя солдатами и двумя жителями Тиссарна. Так мы узнали, что Раду найден, а Геншед и Лаллок погибли. Офицер поведал нам, как владыка Шардик отдал свою жизнь, чтобы спасти Раду и детей, и как он расколол скалу. Это было настоящее чудо, сказал он, как в старой волшебной сказке. Йельдашейцы, разумеется, не могли думать ни о чем, кроме Раду, но я допрашивала офицера, пока не выяснила, что ты был в плену у Геншеда и что Шардик спас и тебя тоже. «Израненный, в лихорадке и полупомешанный», — сказал офицер, но они полагали, что смерть тебе не грозит… Один челн продолжил путь в Зерай, но я упросила Тан-Риона посадить меня в другой, возвращавшийся обратно. Мы плыли вверх по реке всю ночь, держась рядом с берегом, где течение послабее, и достигли Тиссарна вскоре после рассвета. Сначала я отправилась к владыке Шардику, как требовали честь и долг жрицы Квизо. Никто не тронул его тело, и я — как и предсказывала тугинда — сразу поняла, что нужно сделать. Тан-Рион уже занялся необходимыми приготовлениями. Он ни словом не возразил, когда я обратилась к нему с просьбой. Теперь йельдашейцы относятся к владыке Шардику совсем по-другому, знаешь ли… Однако мой рассказ затянулся. Не буду больше утомлять тебя сегодня.

— Только один вопрос, — сказал Кельдерек. — Что с Раду и детьми?

— Они все еще здесь. Я виделась с Раду. Он отзывается о тебе как о своем друге и товарище. Мальчик очень слаб и раздавлен горем. — Мелатиса сделала паузу. — Среди вас была маленькая девочка?

Кельдерек резко втянул воздух и кивнул.

— За Эллеротом уже послали, — сказала Мелатиса. — Других детей я не видела. Большинство потихоньку оправляется, но мне говорили, что некоторые из них совсем плохи, бедняжки. По крайней мере, за ними всеми заботливо ухаживают. А теперь тебе надо поспать.

— И тебе тоже, моя милая Мелатиса Путешествуй-Всю-Ночь. Нам обоим нужно хорошенько выспаться.

— Доброй ночи, Кельдерек Играй-с-Детьми. Смотри, уже совсем стемнело. Я попрошу старую Дириону, благослови ее господь, принести лампу и посидеть с тобой, пока ты не заснешь.

56. Погребение Шардика

Хотя уже наступила темнота, издалека доносился шум работы: ритмичные слаженные крики «Раз-два, взяли!», стук молотков, треск расщепляемой древесины, частые удары топоров. Где-то у реки слабо мерцал свет факелов. Один раз, когда тяжелый всплеск сопроводился особенно громким многоголосым выкриком, Дириона, сидевшая подле своей лампы, неодобрительно поцокала языком. Объяснять, однако, она ничего не стала, и немного погодя Кельдерек перестал гадать, какая такая военная потребность в срочной работе возникла вдруг у солдат в этом глухом краю, где никакой угрозы нападения не было. Он заснул, а по пробуждении увидел отраженные лунные блики на тростниковой крыше и Мелатису, сидящую около светильника. Где-то поодаль йельдашейский часовой прокричал «Все в порядке!» невыразительным, монотонным голосом человека, соблюдающего заведенные правила.

— Тебе надо поспать, — прошептал Кельдерек.

Встрепенувшись, девушка подошла к кровати, легко поцеловала его и с улыбкой кивнула в сторону соседней комнаты, словно желая сказать, что ляжет спать там, а в следующий миг вернулась Дириона. Но позже ночью, когда он с воплем пробудился от страшного сна о Геншеде, рядом с ним по-прежнему сидела Мелатиса. Мечась во сне, он ушиб раненый палец, от боли в глазах мутилось, и девушка утешала его, как малого ребенка или домашнее животное, по нескольку раз повторяя одни и те же фразы ласковым, уверенным тоном: «Ну-ну, мой хороший, сейчас все пройдет, сейчас пройдет… потерпи немножко, потерпи немножко, сейчас все пройдет…», и наконец он почувствовал, что боль и впрямь отступает. Когда первые лучи рассвета прогнали ночной мрак, Кельдерек тихо лежал без сна, прислушиваясь к ровному плеску реки и набирающим силу звукам утра — птичьему щебету, стуку горшков, треску сухих веток, ломаемых о колено.

Впервые с тех пор, как он покинул Ортельгу, осознал Кельдерек, звуки эти радовали слух и наполняли сердце предвкушением нового дня. Сытно поесть с утра, выполнить дневную работу, ввечеру возвратиться усталым к домашнему очагу, обнять любимую, говорить и слушать — человек, имеющий возможность жить такой жизнью, подумал он, владеет поистине бесценным сокровищем.

Однако, когда Мелатиса накормила его и сменила повязку на руке, Кельдерек снова крепко заснул и проснулся незадолго до полудня, разбуженный солнечным лучом, коснувшимся смеженных век. Невзирая на боль, он чувствовал себя бодрее — уже не беспомощной жертвой, во всяком случае. Через несколько минут он спустил ноги на пол, с трудом встал, держась за кровать, и огляделся вокруг.

Его комната и соседняя располагались на верхнем этаже довольно большой хижины: дощатые стены и пол, тростниковая крыша вроде ортельгийских, настланная на стропильные жерди из зетлапа. С восточной стороны, за изголовьем кровати, тянулась галерея с перилами, а прямо под ней протекала река.

Подхромав к перилам, Кельдерек оперся на них и устремил взгляд за Тельтеарну, на далекий дильгайский берег. Посередине сверкающего на солнце потока рыбачили мужики, натянув сеть между двумя челнами, а слева на мелководье, совсем близко, стояли и пили несколько тощих волов. Тишина царила такая, что немного погодя слух Кельдерека уловил чье-то легкое дыхание. Он заглянул в соседнюю комнату и увидел Мелатису, спящую на такой же низкой, грубо сколоченной кровати, как у него. Во сне она была не менее прекрасной: безмятежно сомкнутые губы, гладкий лоб, продолговатые веки — что две волны, набегающие на щеки темными росплесками ресниц. Любимая женщина, которая ради него почти не спала сегодня ночью и вообще не спала вчера. Возвращенная ему Шардиком, которого он проклинал и хотел убить.

Кельдерек вернулся на прежнее место и долго стоял, облокотясь на перила и наблюдая за медленно плывущими облаками и их отражениями в реке, гладкой как зеркало: когда две утки пролетели на фоне белого облака, описали в небе круг и устремились вверх по течению, он видел отражения в воде так же отчетливо, как самих птиц. У Кельдерека возникло ощущение, что он уже видел такое прежде, — только вот где и когда?

Он выпрямился, собираясь помолиться, но не смог поднять раненую руку, а через несколько секунд, одолеваемый слабостью, опять тяжело оперся на перила. Потом долгое время все мысли Кельдерека, не облекаясь в слова, вращались вокруг его собственного былого невежества и слепого упрямства. Однако, странное дело, мысли эти не угнетали, не вызывали в душе стыда и страдания, а под конец вылились во всепоглощающее чувство смирения и благодарности. Таинственный дар Шардиковой смерти, теперь понял Кельдерек, бесконечно больше всякого чувства личного стыда и вины и должен быть принят без мучительных размышлений о собственном ничтожестве — так принц, скорбящий о кончине отца, должен сдерживать свое горе и с полным самообладанием принять на себя как священный долг все заботы о государстве, ответственность за которое перешла к нему. Несмотря на все неразумие человеческое, Шардик выполнил свою миссию и теперь вернулся к богу. Предаться сейчас печали и раскаянию для бывшего жреца Шардика — все равно что снова отступиться от его воли, когда священная истина, сокрытая в явлении божественного медведя, еще должна быть постигнута через молитву и размышление. «А потом? — подумал Кельдерек. — Что потом?»

Прямо под ним, на пустом берегу, лежали обкатанные временем камни. Мир и впрямь очень стар, смутно мелькнуло у него в уме. «Сделай со мной все, что ты замыслил, — прошептал он. — Я жду, я готов наконец».

Рыбаки уже вернулись на берег. В деревне внизу не было видно ни души — странное для полдневного часа затишье. Услышав приближение солдат, Кельдерек не сразу распознал шум. Потом, когда они подошли ближе, общий шум распался на отдельные звуки: топот ног, звон снаряжения, голоса, покашливание, громкая команда, резкий окрик тризата. Похоже, солдат много, больше сотни, предположил он, и все явно в полном боевом снаряжении. Мелатиса не проснулась, когда отряд прошагал мимо, вне его поля зрения, с другой стороны от хижины.

Едва топот ног стих в отдалении, как внизу вдруг послышалась йельдашейская речь. Потом в дверь постучали, Дириона открыла и произнесла несколько слов, но слишком тихо, чтобы разобрать хоть одно. Заключив, что йельдашейцы покидают деревню, и гадая, знала ли Мелатиса о таком их намерении, Кельдерек стал ждать, и в самом скором времени по лестнице в дальнем конце галереи поднялась Дириона. Дойдя до середины комнаты, она наконец увидела Кельдерека и бранчливо велела сию же минуту лечь обратно в постель. Улыбнувшись, он спросил:

— В чем дело? Что происходит?

Да ничего такого, просто молодой офицер, — ответила старуха. — Велел отвести сайет на берег. К погребению все готово, и я должна ее разбудить. А ты ложись, ложись в постельку, голубчик.

Тут Мелатиса проснулась, так же тихо и быстро, как луна выплывает из-за облаков: разомкнула веки и посмотрела на них ясными глазами, в которых не было ни тени сна. К удивлению Кельдерека, она не обратила на него ни малейшего внимания, но быстро проговорила, обращаясь к Дирионе:

— Уже за полдень? Офицер приходил?

Дириона кивнула и проворно подошла к ней. Кельдерек тоже приблизился, не так резво, и взял Мелатису за руку.

— Что происходит? — повторил он. — Что им нужно?

Она серьезно взглянула на него:

— Речь о владыке Шардике. Я должна сделать… то, что положено.

Он тихо ахнул:

— Тело?

Мелатиса кивнула:

— Ритуал очень древний — такой же древний, как сам Квизо. Даже тугинда не смогла вспомнить все подробности, но что следует сделать — в целом понятно, и я думаю, бог не откажется принять лучшее, что мы в силах предложить. По крайней мере, владыка Шардик будет погребен с приличествующим почетом.

— А как погребают Шардика?

— Разве тугинда не говорила тебе?

— Нет, — печально вздохнул Кельдерек. — Нет, и об этом тоже я не удосужился узнать.

— Он уплывает по реке на горящем плоту. — Потом Мелатиса встала и взяла его за обе руки. — Кельдерек, любимый, я должна была сказать тебе раньше, но медлить с погребением нельзя больше ни дня, а ты все еще выглядишь слишком слабым и изнуренным.

— Я вполне хорошо себя чувствую, — твердо произнес Кельдерек. — И иду с тобой, даже не возражай. — Мелатиса открыла было рот, но он добавил: — Я пойду во что бы то ни стало. — Он повернулся к Дирионе. — Если йельдашейский офицер все еще внизу, поприветствуйте его от моего имени и попросите подняться сюда и помочь мне сойти по лестнице. — Старуха неодобрительно потрясла головой, но удалилась без слова возражения, а Кельдерек сказал Мелатисе: — Не хочу всех задерживать, но, так или иначе, мне нужно одеться подобающим образом. Ты что наденешь?

Она кивнула в сторону грубо сработанного неполированного сундука в дальнем углу пустой комнаты — на нем лежало простое свободное платье, с широкими рукавами и высоким воротом, не очень ровно окрашенное в малиновый цвет: парадный наряд крестьянской девушки.

— Люди здесь добрые, — сказала Мелатиса. — Жена старейшины дала мне отрез ткани, свой собственный, и ее служанки вчера сшили платье. — Она улыбнулась. — За последние пять дней мне подарили аж два новых платья.

— Тебя все любят.

— Видишь, какая от этого выгода. Но, дорогой мой, раз уж ты твердо принял решение и отговаривать тебя бесполезно, нельзя терять ни минуты. Где же нам раздобыть одежду для тебя?

— Йельдашейцы помогут.

Кельдерек подхромал к лестнице, по которой пыхтя взбиралась Дириона с ведром холодной воды.

— Чистое тело что чистая одежда, — промолвила Мелатиса на бекланском. — У нее поистине золотое сердце. Скажи офицеру, что я недолго.

Йельдашейский офицер уже поднялся следом за Дирионой до середины лестницы, и теперь Кельдерек узнал в нем Тан-Риона.

— Пожалуйста, дайте мне руку, — попросил он. — Я достаточно оправился, чтобы пойти с вами и жрицей.

— Я не знал, — проговорил Тан-Рион с нескрываемым изумлением. — Мне сказали, ты еще слишком плох и не сможешь присутствовать.

— Смогу с вашей помощью, — сказал Кельдерек. — Прошу, не отказывайте мне. Для меня это долг более священный, чем таинство рождения и смерти.

Вместо ответа Тан-Рион протянул руку. Когда Кельдерек стал полуощупью спускаться по ступенькам, он спросил:

— Так ты пешком шел за своим медведем досюда от самой Беклы?

Кельдерек на мгновение замялся.

— Ну… да, пожалуй, что и так.

— Медведь спас сына повелителя Эллерота.

— Я был там, — с нотой раздражения заметил Кельдерек, морщась от боли.

Охваченный головокружением, он прислонился к стене в темной комнате, куда они спустились.

— Вы не можете… не могли бы ваши люди… раздобыть для меня какую-нибудь одежду? — спросил он. — Сойдет любая, лишь бы чистая и приличная.

Тан-Рион повернулся к двум солдатам, ждавшим у двери, и произнес несколько слов на йельдашейском. Один из них ответил, недоуменно хмурясь. Тан-Рион сказал еще что-то, более резким тоном, и оба торопливо двинулись прочь.

Кельдерек, еле волоча ноги, вышел на берег, стянул с себя грубую исподнюю рубаху, упал на колени на отмели и стал мыться одной рукой. Холодная вода взбодрила, и в голове у него более или менее прояснилось ко времени, когда он сидел на лавке у хижины, а Тан-Рион вытирал его исподней рубахой за неимением ничего другого. Вернулись солдаты, один из них нес сверток из плаща. Кельдерек попытался разобрать, что они говорят.

— …в деревне ничего, господин, — услышал он. — …славные люди… просто ничем не могут помочь… вот все, что есть…

Тан-Рион кивнул и вернулся к Кельдереку.

— Они принесли кой-какие свои вещи. Предлагают надеть их, а поверх — ночной плащ часового. Ничего лучшего так срочно не найти. Будешь выглядеть вполне пристойно.

— Благодарю вас, — сказал Кельдерек. — Не могли бы ваши люди… кто-нибудь… помочь мне встать? Боюсь, я переоценил свои силы.

Один из солдат, увидев, сколь тяжело дается Кельдереку каждое движение и как он боится шевельнуть перевязанной левой рукой, тотчас же выступил вперед, движимый естественным состраданием, и помог ему облачиться в незнакомые одежды — форменное платье йельдашейских копейщиков. Он застегнул плащ у него на шее, а потом перекинул его здоровую руку себе через плечи. Тут с лестницы спустилась Мелатиса — она торжественно поклонилась Тан-Риону, легко дотронулась до руки Кельдерека и вышла из хижины на деревенскую улицу.

Пальцы у нее были унизаны деревянными кольцами жрицы Квизо. «Интересно, — подумал Кельдерек, — она собственные свои сберегла во время странствий или кольца дала своей прощенной жрице тугинда перед ее уходом из Зерая?» Длинные черные волосы, заплетенные в косу, Мелатиса уложила венцом вокруг головы и заколола двумя толстыми деревянными шпильками — несомненно, лучшими из имевшихся у Дирионы. Темно-красное платье прямого покроя она подвязала поясом из мягкой серой кожи с крестообразным узором из бронзовых заклепок, и длинная юбка, собранная в складки на талии, слегка расширялась книзу. Кельдерек невольно задумался, где же она раздобыла пояс — принесла с собой из Зерая или получила в подарок от Тан-Риона или еще какого-нибудь йельдашейского офицера?

Между хижинами стояли в ожидании саркидские солдаты в полных доспехах, построенные в две колонны по одному. На левом плече у каждого красовалась эмблема в виде трех снопов. Были они копейщиками, и при приближении жрицы Квизо, сопровождаемой их офицером и смертельно бледным ортельгийским королем-жрецом, пострадавшим из-за своей дружбы с сыном бана, все разом приветственно застучали окованными бронзой концами копий по утоптанной земле. Мелатиса поклонилась тризату и заняла место впереди, между двумя колоннами. Кельдерек, по-прежнему опиравшийся на плечо солдата, остановился в нескольких шагах позади нее. Чуть погодя она повернулась, подошла к нему и прошептала:

— Ты не передумал, любимый?

— Если мы пойдем медленно, я справлюсь.

Благодарно кивнув и улыбнувшись солдату, поддерживавшему Кельдерека, Мелатиса возвратилась на свое место, быстро глянула по сторонам, а потом двинулась вперед торжественной плавной поступью, подавая пример тризату и его людям. Кельдерек захромал за ней, тяжело опираясь на плечо солдата и задыхаясь от усилий. Тельтеарна находилась слева от них — значит направлялись они на юг, к месту гибели Шардика. Они миновали участки возделанной земли, воловий хлев и огромную кучу навоза с ним рядом, козлы из жердей с развешенными для просушки сетями и перевернутый челн на берегу, залатанный и починенный, с блестящими на солнце свежепросмоленными бортами. Ковыляя между колоннами солдат, Кельдерек вспомнил, как когда-то шествовал по улицам Беклы в окружении своих жриц в алых одеяниях, из коих две несли за ним длинный шлейф парадного плаща. Он словно наяву ощутил тяжесть изогнутых серебряных когтей, свисающих с пальцев перчаток, услышал мерные удары гонга, увидел вокруг пышные наряды своих сопровождающих. Никакого сожаления Кельдерек не испытывал. Он знал, что никогда больше не увидит великую столицу империи, и давно уже расстался с ложной иллюзией, приведшей его туда через страшное кровопролитие и обрекшей, несчастного и одинокого, на душевные терзания и мучительное самоосмысление. Но тайна, великая тайна жизни на земле — тайна, которую, возможно, Шардик сумел бы открыть смиренному, бескорыстному, взыскующему сердцу, — неужели и она тоже навсегда утрачена? «О владыка Шардик, — мысленно взмолился он, — гордыня и неразумие привели меня в Беклу. Я горько сожалею о своей слепоте и обо всех страданиях, что ты претерпел от моих рук. Но не ради себя самого, а других ради я умоляю: не оставляй нас навсегда без истины, которую ты приходил явить нам. Не потому, что мы заслуживаем этого, а из бесконечной милости своей и жалости к беспомощности человеческой».

Он споткнулся и быстро схватился за плечо своего спутника.

— Все в порядке, приятель, — прошептал солдат. — Держись. Уже пришли, считай.

Кельдерек поднял голову. Две колонны расходились в стороны, а Мелатиса продолжала идти вперед одна. Они находились на речном берегу между южной окраиной деревни и затоном, у которого умер Шардик. Народу здесь собралось много, но Кельдерек не сразу понял, кто все эти люди, стоящие вокруг открытого пространства, куда он вступал следом за Мелатисой. Внезапно его охватил страх.

— Погоди, — тихо проговорил он солдату. — Погоди минутку.

Кельдерек остановился, по-прежнему опираясь на плечо мужчины, и огляделся кругом. Со всех сторон на него смотрели лица, безмолвно и пристально. Он понял, почему вдруг почувствовал страх: он хорошо помнил такие же неподвижные взгляды, такое же молчание. Только на сей раз, словно освобождая от тяжкого бремени проклятий, которое он унес с собой из Кебина, все до единого смотрели на него с восхищением, состраданием и благодарностью. Слева толпились деревенские жители: мужчины, женщины и дети, все в трауре, босые и с покрытыми головами. Позади них, поперек всего берега, разомкнутым строем стояли солдаты. Люди, испытывающие естественный благоговейный трепет и понимающие всю торжественность момента, не толкались и не напирали, но все же безостановочно двигались, показывая друг другу пальцами, вытягивая шею и поднимая на руки детей, чтобы те получше разглядели прекрасную жрицу Квизо и святого человека, претерпевшего жестокие лишения и страдания, чтобы засвидетельствовать об истине и силе божьей. Многие дети принесли цветы — трепсис, полевые лилии, планеллы, цветущие стебли плюща и веточки меликона. Неожиданно крохотный мальчуган по собственному почину выступил вперед, серьезно посмотрел на Кельдерека, запрокинув головенку, а потом положил к его ногам свой букет и быстро убежал обратно к матери.

Справа выстроился йельдашейский отряд — весь саркидский контингент, пришедший из Кебина, чтобы перекрыть проход Линшо. Их строй тоже растягивался по всей ширине берега, до самой воды, и начищенные доспехи грозно блистали в лучах солнца, уже понемногу клонившегося к западу. Молодой офицер впереди держал высоко над головой знамя с тремя снопами, но когда Мелатиса проходила мимо, он упал на одно колено и медленно опустил стяг, разостлав голубое полотнище на камнях.

Исполненный необычной торжественной радости, какой не испытывал никогда прежде, Кельдерек наконец овладел собой и двинулся дальше. Реки он по-прежнему не видел, ибо между ней и Мелатисой, лицом к нему, стояла третья группа людей, выстроившихся шеренгой параллельно кромке воды, между селянами и солдатами. В центре шеренги стоял Раду, бледный и изможденный, тоже в деревенской одежде, как Мелатиса; все лицо у него было в синяках, одна рука висела на перевязи. С обеих сторон от Раду находились по пять-шесть спасенных из рабства детей — вероятно, все до единого, у кого хватило сил встать и идти. Кельдереку показалось, что иные из них едва держатся на ногах: двое или трое, как и он, тяжело опирались на товарищей, а позади них стояли скамьи, с которых они, очевидно, поднялись при приближении жрицы. Он увидел мальчика, рассказывавшего ему про Сонную лощину на ночном привале, а потом вздрогнул от неожиданности, узнав в крайнем в ряду пареньке Горлана — тот на мгновение встретился с ним взглядом и тотчас отвел глаза.

Когда Мелатиса остановилась, солдаты унесли скамьи, дети расступились, и теперь Кельдерек увидел самую кромку берега и реку.

На камнях, чуть дальше последнего человека в строю солдат, горел небольшой костер. Яркий и прозрачный, он почти не дымил, и нагретый воздух над ним дрожал, размывая очертания далекого противоположного берега. Однако на костер этот Кельдерек едва обратил внимание — прижимая ладонь к открытому рту, как ребенок, он ошеломленно смотрел на то, что находилось прямо перед ним.

На прибрежной отмели стоял на причале плот — плот больше пола жилой хижины, сооруженный из стволов молодых деревьев, связанных вместе лианами. На нем высилась здоровенная груда валежника и хвороста, сплошь усыпанная цветами и зелеными листьями, а на этом громадном ложе — продавленном, как пласты грунта под древней крепостью, — покоилось тело Шардика. Медведь лежал на боку, в такой естественной позе, будто просто спал. Одна передняя лапа вытянута, и кривые когти почти касаются воды; глаза закрыты — верно, веки зашиты, подумал Кельдерек, отмечая великое тщание, с каким селяне и солдаты подготовили Силу Божью к погребению, — но челюсти длинного клиновидного рыла, наверняка стянутые прежде, теперь разомкнулись, порвав скрепы, и растянутые в оскале губы обнажают острые клыки. Бедная, израненная морда зверя вымыта и ухожена, но все усилия солдат не смогли стереть с нее следы ран и страданий, заметные глазу того, кто видел их раньше. И старательно расчесанный мех, смазанный маслом, не скрывает страшной истощенности тела. Казаться маленьким Шардик не мог в любом случае, но сейчас он выглядел не таким громадным, как прежде, словно бы усохшим в объятиях смерти. От него исходил слабый запах разложения, — должно быть, узнав о кончине Шардика, Мелатиса сразу поняла, что у нее почти не остается времени выполнить свой жреческий долг и действовать нужно быстро. Она хорошо справилась с делом, подумал Кельдерек, даже лучше, чем хорошо. Потом, преодолевая боль, он сделал еще несколько шагов — и увидел то, что прежде было скрыто от его взора.

Между передними лапами медведя лежало тельце Шеры. Вытянутая передняя лапа накрывала ноги девочки, а на другой покоилась ее приподнятая голова. На нее надели белое платьице, в ладошки вложили букет алых цветов трепсиса. Расчесанные белокурые волосы спадали на плечи, на тонкой шее висели бусы из разноцветных камешков. Хотя глаза у нее были закрыты, на спящую она не походила. Исхудалое личико Шеры было лицом мертвого ребенка, восковым и застылым, но таким чистым, таким безмятежно-спокойным, каким Кельдерек ни разу не видел его при жизни. Уронив голову на плечо солдата, он разрыдался столь безудержно, словно находился на берегу один-одинешенек.

— Ну-ну, успокойся, приятель, успокойся, — прошептал добросердечный малый, перенося все свое внимание на несчастного чужеземца, повисшего на нем. — Все хорошо, не убивайся так. Они ведь уже не здесь. Они ушли в лучший мир, можешь не сомневаться. Но мы-то, мы должны сделать все, что положено, верно?

Кельдерек кивнул, оперся на подставленную руку и снова повернулся к плоту. Мимо прошла Мелатиса, направляясь к Тан-Риону. Сколь бы многим ни были они обязаны йельдашейцам, девушка заговорила с ним тоном человека, облеченного властью, а не просителя.

— Капитан, — промолвила она, — по древнему закону острова Квизо ни в одно место, священное для владыки Шардика, нельзя приходить с оружием. Я полагаю своим долгом сообщить вам об этом, но, разумеется, вы вольны поступить, как сочтете нужным.

Тан-Рион воспринял слова Мелатисы с полным пониманием. Всего лишь секунду поколебавшись, он кивнул, а потом повернулся к своим солдатам и скомандовал следовать за ним. Отойдя по берегу на небольшое расстояние, все мужчины положили наземь свои копья, короткие мечи и ножи. Когда они вернулись и выстроились в прежнем порядке, Мелатиса вступила в воду и неподвижно остановилась перед плотом, простерев руки к Шардику и мертвому ребенку.

Сколько раз изображалась эта сцена — высеченная резцом на камне, нарисованная красками на стене, начертанная чернильным пером на свитке или нацарапанная прутиком на мокром песке тельтеарнского берега? С одной стороны — рыбаки и крестьяне, с другой — безоружные солдаты, кучка детей у костра (наипервейшие из всех благословляющих имя владыки Шардика), Мужчина, опирающийся на руку солдата, Женщина, одиноко стоящая перед телами на плавучем погребальном костре. Скульпторы и художники сделали все, что от них требовалось, изыскав способы отразить в своих творениях благоговейный трепет и изумление людей, знавших предание о Шардике с самого детства. Жители рыбацкой деревушки — пригожие статные парни и почтенные старцы со своими степенными супругами — стоят напротив доблестных воинов в парадных красных плащах. Из незаживших ран Мужчины капает на камни кровь; Женщина в малиновом одеянии подобна прекрасной богине; сияние, источаемое телом владыки Шардика, льется на коленопреклоненных детей, и маленькая девочка, уютно лежащая между могучих лап, безмятежно улыбается, будто во сне. Трепещет пламя костра; мелкие волны, белые, как руно, набегают на берег. Почем знать, может, это и есть истинная правда, проросшая — как дуб из давно исчезнувшего в земле желудя — из толпы оборванных селян (двое-трое уже незаметно отходят прочь, вынужденные вернуться к хозяйственным делам), из послушных приказам солдат, пусть не все понимающих, чьи одежды и доспехи, тщательно залатанные и начищенные, носят следы трудного военного похода и ускоренного марша; из Горлана, отчаянно старающегося выжать из себя хоть несколько слезинок; из сотрясаемого безудержной дрожью Кельдерека; из усталых, обведенных темными кругами глаз и домотканого платья Мелатисы; из деревенского мусора, плавающего на мелководье, и скорбного груза на громадном плоту. Тогда все эти подробности никто не приметил и не прочувствовал, а ныне они давно канули в забвение — крохотные семена, из которых впоследствии произрос высокий мощный ствол и широко разветвленные корни. Не дошли до нас и слова, произнесенные Мелатисой, и теперь нам остается лишь гадать, что именно она сказала тогда.

Говорила жрица на ортельгийском наречии, незнакомом большинству йельдашейцев, но вполне понятном жителям Тиссарна. Начала она с традиционного молитвенного обращения к владыке Шардику, затем прочитала несколько древних молитв, благозвучные архаичные фразы которых лились с ее уст без малейшей запинки. Потом, повернувшись лицом к своим слушателям и переменив тон с торжественного на повествовательный, Мелатиса рассказала о том, как Шардик был найден на Ортельге и исцелен жрицами Квизо, как он вернулся и спустился в Уртскую избоину и вернулся оттуда живой, как претерпел уготованные ему страдания и принял священную смерть во спасение наследника дома Саркидов и порабощенных детей от сил зла. И Кельдерек, внемля с замиранием сердца, дивился не столько самообладанию Мелатисы, сколько поразительному сочетанию властности и смирения в ее голосе и осанке. Девушка, которую он знал, сейчас словно бы обратилась божественным сосудом, до краев наполненным словами, древними, гладкими и простыми, как камни, чтобы посредством их не излить из нутра, но пропустить сквозь себя все человеческое горе и скорбь о смерти — общей участи всего живого. Казалось, через уста Мелатисы мертвые говорили с нерожденными — так сыплются песчинки, одна за другой, через горловину песочных часов. Наконец весь песок вытек, и девушка неподвижно застыла, со склоненной головой, закрытыми глазами и сцепленными на талии руками.

Тишину нарушил голос молодого знаменосца, первым затянувшего йельдашейскую погребальную песнь «Плач по Депариоту», более известную под названием «Слезы Саркида». Песнь эту, повествующую о священном рождении, детстве и юности У-Депариота, освободителя Йельды и основателя дома Саркидов, поют по сей день — хотя, возможно, с течением столетий она изменилась подобно тому, как очертания созвездий претерпевают изменения, незаметные глазу ни одного человека, сколь бы долго он ни жил на свете. Солдаты хором подхватили, и торжественное пение понеслось над рекой, набирая силу и отражаясь эхом от дильгайского берега.

Обречена на смерть проклятием Избоин,

Страдалица легла меж хлебными снопами

И родила на свет великого героя,

Освободителя порабощенной Йельды.

Солдат рядом с Кельдереком пел вместе с остальными, вкладывая в слова, сами собой лившиеся из груди, свое чувство причастности к некоему высшему порядку вещей, превосходящему его самого, его народ, его родину и всю совокупность личных воспоминаний и переживаний, из которых складывается его жизнь как малая доля общей жизни человечества.

Герой Депариот, разящий Меч богов,

Не ведая, чей сын он, чей потомок,

В чужом краю, на дальней стороне,

Томился в рабстве тягостном…

Знаменосец выступил вперед, держа перед собой стяг с хлебными снопами, а из толпы напротив вышел селянин с рыболовной сетью в руках. Встретившись посередине, оба повернулись и двинулись к реке, прошли по отмели мимо Мелатисы, с обеих сторон от нее, и возложили каждый свою ношу на плот. Раду, последовавший за ними, на мгновение положил ладонь на серые когти Шардика, а потом на лоб Шеры. Возвратившись на берег, мальчик вытащил из костра горящую головню и встал в ожидании, держа ее перед собой.

Когда бы мог я встретиться с тобой однажды,

Сказал бы я тебе, Депариот могучий,

Что подвиги твои поныне помнят в Йельде

И слезы о тебе поныне льет Саркид.

Раскаты хора стали стихать и наконец совсем смолкли. Тогда Мелатиса вскинула голову с протяжным криком, мгновенно вызвавшим в памяти Кельдерека город Беклу, объятый тишиной в священной тьме, тяжесть парадных жреческих одеяний и языки пламени, внезапно взвивающиеся к ночному небу.

— Шардик! Огонь владыки Шардика!

— Огонь владыки Шардика! — в один голос подхватили селяне.

Раду медленно приблизился к Кельдереку и протянул горящую головню.

Кельдерек, все еще не очнувшийся от воспоминаний, стоял в совершенной растерянности, не понимая, чего от него хотят. Потом, когда в мыслях у него прояснилось, он вздрогнул и быстро отступил, выставляя вперед ладонь в жесте отказа. Раду опустился на одно колено, по-прежнему протягивая головню.

— Похоже, они считают, что именно вы должны это сделать, господин, — прошептал солдат. — Как думаете, вам по силам?

В наступившей тишине Кельдерек слышал лишь потрескивание огня да тихий плеск волн. Не сводя глаз с плота, он шагнул к Раду, взял головню и направился к отмели, где ждала Мелатиса с потупленной головой.

Теперь он стоял в воде один, прямо перед мертвым ребенком и Шардиком, к которому ни разу не подходил столь близко со дня, когда тот вышел живым из Уртской избоины. На теле медведя, громадном, как мельничное колесо на стене мельницы, остались следы от канатов, с помощью которых его приволокли на берег; на истощенной заострившейся морде чернела глубокая рана от стрелы.

Кельдерек задумался, ожидают от него каких-нибудь слов или молитвы, но потом увидел, что времени у него нет, ибо головня уже догорала.

— Сенандрил, владыка Шардик! — громко выкрикнул он. — Прими нашу жизнь, владыка Шардик Умирай-за-Детей!

По пояс в воде, схватившись раненой левой рукой за край плота, Кельдерек сунул факел в кучу хвороста и стружек перед собой, и та сразу же занялась тусклым желтым огнем. Потом он поджег груду валежника и поленьев еще в одном месте и еще в одном. А под конец, когда пламя головни уже опаляло пальцы, Кельдерек закинул ее наверх погребального ложа. Взметнув сноп искр, она упала в паре локтей от Шеры.

Плот начал медленно разворачиваться. Кельдерек неловко оттолкнулся от него и выпрямился, морщась от резкой боли в руке. Солдаты на берегу отвязали причальные канаты, которые теперь проплывали мимо него с обеих сторон, производя легкую зыбь, но невидимые в воде, сверкающей огненными отблесками. Сейчас горела уже вся обращенная к берегу сторона плота — жаркое полупрозрачное пламя вздымалось стеной, переливаясь зеленым, красным и оранжевым с прочернью. Огонь устремился вглубь и ярко высветил недра огромного костра подобно тому, как солнечные лучи пронизывают темный лес, открывая взору сплетения кустов и деревьев. А когда он поднялся выше, к зеленым веткам и цветам, устилавшим погребальное ложе Шардика, повалил густой белый дым, затянувший все перед глазами Кельдерека и людей позади него.

Он закашлялся, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Глаза разъедало, слезы катились градом, но Кельдерек не сдвинулся с места. «Ну и пусть, — подумал он. — Так даже лучше, потому что мне невмоготу смотреть, как горят тела». Потом, когда он уже терял сознание от удушья, тяжелый плот стал разворачиваться быстрее и обратился горящей стороной вверх по течению. Четверо или пятеро молодых рыбаков привязали причальный канат к корме челна и, налегая на весла, потащили плот от берега.

Когда он начал набирать скорость, буйные языки пламени метнулись назад. Треск огня сменился жарким ураганным ревом, искры и хлопья пепла взвились вверх и закружились, заметались в воздухе, точно всполошенные птицы. Бревна в недрах костра начали смещаться и обрушиваться с глухим стуком, в воду там и сям с шипением падали горящие угли. Чуть погодя, прорезая шум разрушения, как плужный лемех прорезает твердую почву, над рекой вновь разнеслось пение. Селяне на берегу подбадривали и подгоняли молодых парней в челне, которые гребли изо всех сил, понемногу сносимые течением вместе с плотом.

Мы на заре отчаливаем лодки.

Коль повезет, все будут сыты нынче.

Кто с неводом, кто с бреднем, кто с острогой —

Бедняк как может добывает пищу.

Плот уже находился в половине полета стрелы от суши и на таком же расстоянии ниже по течению от места, где стоял Кельдерек, но гребцы по-прежнему дружно налегали на весла, стараясь оттащить подальше от берега плот, оставлявший за собой густой шлейф дыма.

Всю жизнь хлебаем лихо полной ложкой

Да тужимся свести концы с концами.

Очаг горящий и живот набитый,

Жена да дети — вот для нас и счастье.

Селяне хлопали и притопывали в такт веслам, однако песня звучала торжественно и очень уместно: в минорной тональности, безыскусная и пронзительная — единственная музыка, ведомая простому народу и исполняемая на разные лады в зависимости от повода и настроения. Теперь плот отошел так далеко от берега и так далеко вниз по реке, что весел, ударяющих о воду в такт песне, уже было не разглядеть. Парни развернули челн наискось против течения, и плот снова повернулся к берегу той стороной, где покоились тела. Кельдерек напряг зрение, но ничего не увидел наверху погребального костра — он провалился в центре, и две его пылающие половины походили на крылья гигантской бабочки. Шардик окончательно завершил свое земное существование.

— Дважды я бросался за тобой в Тельтеарну, владыка Шардик! — вскричал Кельдерек. — Но на сей раз не могу последовать за тобой!

В домах зажгутся очаги под вечер.

Коль есть средь них и твой, то слава богу.

А если, брат, с тобою что стрясется,

Очаг свой разделю с детьми твоими.

Гребцы отвязали от кормы канат и направили лодку к берегу, чтобы возле него развернуться и без больших усилий проделать обратный путь против вялого прибрежного течения. Плот уже исчез из виду, но казалось, будто далеко вдали горит самая поверхность реки, извергая клубы дыма, широко расстилающиеся над водной гладью.

Нам дети пособят зажарить рыбу.

Привет, сынок, привет, зоан мой юный!

Что говоришь? Вот подрастешь немного —

И тоже, как отец, рыбачить будешь?

Потом пропал и дым — скрылся за деревьями. Закрыв глаза, Кельдерек повернулся и наткнулся на солдата, который тотчас обхватил его одной рукой и чуть ли не понес через отмель к берегу. По команде Тан-Риона солдаты вернулись за своим оружием, сложенным поодаль, а потом строем зашагали прочь. Селяне тоже начали расходиться, две почтенные женщины увели с собой Раду и остальных детей. Однако предварительно несколько человек приблизились к Кельдереку — с робостью, ибо испытывали перед ним благоговейный трепет, — чтобы поцеловать ему руку и попросить благословения. Иные святые люди обладают способностью даровать удачу, и упускать такой случай нельзя. Кельдерек стоял сгорбленный и безмолвный, как цапля, но кивал и смотрел в глаза каждому, кто проходил перед ним, — сухорукому старику, высокому молодому парню, почтительно приложившему ладонь ко лбу, хорошенькой девушке, которая застенчиво улыбнулась стоящей рядом жрице и отдала ей букет цветов. Последней подошла оборванная старуха со спящим ребенком на руках. Кельдерек вздрогнул и едва не попятился, но она без всякого колебания приложилась губами к его руке, а потом с улыбкой произнесла несколько слов и поковыляла прочь по камням.

— Что она сказала? — спросил он Мелатису. — Я не разобрал.

— «Благослови меня, молодой господин, и взамен прими мое благословение».

Совершенно изнуренный, Кельдерек лежал на своей кровати в верхней комнате, отрешенно наблюдая за игрой трепетных бликов между стропильными жердями. Рядом сидела Мелатиса, сжимая в ладонях его здоровую руку. У него опять поднялся жар, и он весь трясся в ознобе. В мире не осталось ничего — пустота и холод на всей земле под безжизненным небом.

— Надеюсь, вы не сочли наше пение неуместным, господин, — промолвил Тан-Рион. — Жрица сказала, будет хорошо, если мы исполним песню, но нужно было придумать что-нибудь подходящее случаю, что ребята могут спеть хором. Разумеется, все они знают «Слезы Саркида».

Кельдерек с усилием произнес несколько слов благодарности и похвалы, и немного погодя офицер, видя его плачевное состояние, удалился. Потом пришел Раду, от шеи до пят завернутый в плащ, и уселся напротив Мелатисы.

— Говорят, мой отец скоро будет, — сказал мальчик. — Я надеялся, он успеет к погребению. Он наверняка хотел бы быть с нами на берегу сегодня.

Кельдерек улыбнулся и слабо кивнул, как немощный старик, не вполне поняв смысл сказанного. Впрочем, говорил мальчик мало — несколько долгих минут он сидел молча и один раз укусил себя за руку, пытаясь унять стучащие зубы. Кельдерек ненадолго погрузился в дрему, а очнувшись, услышал, как Раду отвечает на какой-то вопрос Мелатисы:

— …но думаю, скоро они совсем оправятся. — И после паузы добавил: — Вот Горлан очень болен — совсем плох, говорят.

— Горлан? — недоуменно переспросила Мелатиса.

— Болен? — удивился Кельдерек. — По я же видел его на берегу.

— Полагаю, он счел за лучшее присутствовать на погребении во что бы то ни стало — хотя это ничего не меняет, — и сейчас ему стало значительно хуже. Мне кажется, дело здесь не столько в болезни, сколько в страхе. Он до смерти напуган, причем боится не только остальных мальчиков, но и селян тоже. Они знают, кто он такой — или кем был, — и отказываются пальцем шевельнуть для него. Малый лежит один-одинешенек в сарае, и я уверен, он сбежал бы, когда бы мог.

— Кто такой Горлан? — повторила Мелатиса.

— Они казнят его? — спросил Кельдерек, а когда Раду помедлил с ответом, продолжил настойчивым тоном: — А как ты хочешь поступить с ним?

— Вообще-то, про казнь никто речи не заводил — какой смысл его убивать?

— Ты действительно так считаешь — после всего, что пережил?

— Во всяком случае, я считаю, что так следует считать. — Раду опять немного помолчал. — Вас точно не казнят. Мне Тан-Рион сказал.

— Я… я пойду поговорю с Горланом. — Кельдерек с трудом приподнялся. — Где этот сарай?

— Ляг, милый, ляг, — ласково велела Мелатиса. — Я пойду. Раз вы не хотите ничего мне объяснить про него, я должна сама увидеть вашего Горлана — и выслушать.

57. Ужин с Эллеротом

Когда он проснулся, около него сидел знакомый йельдашейский солдат, латая кожаный жакет при меркнущем свете дня. Увидев, что Кельдерек открыл глаза, он широко улыбнулся и кивнул, но ничего не сказал. Чуть погодя Кельдерек снова погрузился в сон, а в следующий раз его разбудила Мелатиса, тихонько прилегшая рядом.

— Если не лягу — упаду без сил. Я скоро отправлюсь на боковую, просто очень хочется побыть с тобой наедине хоть немного. Как ты себя чувствуешь?

— Опустошенным… несчастным. Владыка Шардик… до сих пор не могу поверить. — Голос у него дрогнул, и он ненадолго умолк. Потом сказал: — Ты замечательно провела церемонию. Сама тугинда не смогла бы лучше.

— Смогла бы, даже не сомневайся. Но то, что произошло сегодня, было предопределено.

— Предопределено?

— Я так думаю. Я не упомянула еще кое о чем, что сказала мне тугинда перед моим уходом из Зерая. Я спросила, надо ли мне передать тебе что-нибудь от нее, если я тебя найду, и она сказала: «Кельдерек мучается из-за своего поступка, совершенного много лет назад, ночью на Гельтском тракте. Он не нашел в себе сил попросить прощения, хотя и нуждается в нем. Так вот, скажи Кельдереку, что я от души его прощаю». Потом она добавила: «Я тоже виновна — виновна в гордыне и глупости». — «Как так, сайет? — удивилась я. — Возможно ли такое?» — «Ты не хуже меня знаешь, — отвечала тугинда, — чему учили нас и чему мы учили других. Нас учили, что бог явит нам истину Шардика через два избранных сосуда, мужчину и женщину, и что сначала он разобьет их вдребезги, а потом сам же и воссоздаст для своей священной цели. В глупой гордыне я возомнила себя этой женщиной и часто думала, что я и впрямь претерпеваю предуготованное разрушение. Но я ошибалась. Не меня, моя милая девочка, не меня, но другую женщину бог избрал для того, чтобы сокрушить, и теперь возродил к новой жизни».

Мелатиса плакала, и Кельдерек обнял ее, не в силах вымолвить ни слова от изумления. Однако он ни на миг не усомнился и, все глубже уясняя смысл сказанного тугиндой, вдруг испытал такое чувство, будто стоит на вершине горы, глядя на расстилающуюся перед ним незнакомую местность, окутанную сумерками и туманом раннего утра.

— Нам следует вернуться к тугинде. Отправить посыльного на Квизо и помочь ей подготовиться к путешествию. И еще Анкрей — надо ведь и о нем позаботиться. Но бедный мальчик, что лежит там в сарае…

— Он убийца.

— Знаю. И ты хочешь его убить?

— Нет.

— Конечно, мне проще, чем вам, простить Горлана: меня ведь там не было. Но он тоже был рабом, верно? Полагаю, у него никого нет на всем белом свете?

— Он такой не один. В рабство продают нелюбимых и никому не нужных, знаешь ли.

— Знаю.

— И я тоже, тоже должен был знать. Господи, прости меня! О господи, прости!

— Тсс… — Мелатиса приложила палец к его губам. — Воссозданные для его цели… Кажется, я наконец начинаю понимать.

На лестнице раздались шаги Дирионы, и Мелатиса вскочила с кровати, наклонилась и быстро поцеловала Кельдерека в губы. Все еще не отпуская ее руку, он спросил:

— Так что нам делать дальше?

— Ах, Кельдерек! Милый мой Кельдерек! Ну сколько же повторять? Бог укажет, укажет, укажет нам, что делать дальше!

Назавтра раны снова воспалились и заболели, и Кельдерек весь день пролежал в жару. Однако уже на следующее утро он чувствовал себя вполне сносно и сидел на галерее, держа руку в шайке с теплым травяным отваром и глядя на озаренную солнцем реку. Травяной аромат мешался с запахом дыма от очага Дирионы. На берегу внизу шутливо возились и толкались мальцы, расстилающие сети для просушки. Когда Мелатиса заканчивала перевязывать руку, на дальнем конце деревни вдруг грянули приветственные крики. Разновидностей таких криков существует столько же, сколько разновидностей детского плача, и по их звучанию легко угадать, важный повод или незначительный, серьезный или потешный. Сейчас раздавались крики не насмешливо-презрительные, не одобрительные, какими выражают уважение товарищу или славному воину, и не просто радостные, но исполненные глубокого ликования и торжества, какое охватывает душу, когда сбывается давняя страстная надежда и наступает бесконечное облегчение. Переглянувшись с Кельдереком, Мелатиса подошла к лестнице и позвала Дириону. Крики нарастали, раскатывались все шире по деревне; до слуха доносился топот бегущих ног и возбужденные голоса, что-то вопящие на йельдашейском. Мелатиса сошла вниз и громко окликнула кого-то с порога. Шумное возбуждение полыхало вокруг дома пожаром, и Кельдерек уже собрался тоже спуститься, когда девушка вернулась, взбежав по ступенькам проворно, как белка. Она опустилась перед ним на колени и сжала в ладонях его здоровую руку:

— Эллерот прибыл. С известием об окончании войны. Но я, как и ты, не знаю, что это означает для нас.

Кельдерек поцеловал ее, и они стали ждать в молчании. Мелатиса положила голову ему на колено, и он нежно гладил ее по волосам, дивясь своему полному безразличию к дальнейшей своей судьбе. Он думал о Геншеде, о детях-рабах, о Шере и ее разноцветных камешках, о смерти Шардика и горящем погребальном плоту. Что с ним случится дальше, не имеет ни малейшего значения, но Мелатису он не позволит тронуть, как бы ни повернулись события. Наконец Кельдерек спросил:

— Ты видела Горлана сегодня?

— Да. По крайней мере, хуже ему не стало. Вчера я заплатила одной женщине, чтоб ухаживала за ним. Она производит впечатление честной и порядочной.

В скором времени внизу хлопнула дверь, застучали шаги, потом раздался голос Тан-Риона, сказавший что-то неразборчивой скороговоркой. Еще через несколько секунд наверху лестницы появился сначала Тан-Рион, потом Раду. Оба остановились в ожидании, глядя вниз на человека, поднимавшегося за ними следом. А пару мгновений спустя показался Эллерот — он с трудом взбирался по лестнице, вытянув вперед здоровую правую руку, чтоб ему помогли преодолеть последние ступеньки.

Кельдерек и Мелатиса поднялись на ноги и встали плечом к плечу, когда бан Саркида со своими сопровождающими направился к ним. Эллерот, такой же чисто вымытый и безупречно одетый, каким Кельдерек видел его в последний раз в Кебине, приветственно протянул руку, и после минутного колебания Кельдерек пожал ее, хотя и сохраняя вид неуверенный и настороженный.

— Сегодня мы с тобой встречаемся как друзья, Крендрик, — промолвил Эллерот. — То есть если ты хочешь этого, как хочу я.

— Ваш сын — мой друг, — ответил Кельдерек. — Это я точно могу сказать. Мы с ним многое пережили вместе и одно время уже не надеялись остаться в живых.

— Он тоже так говорит. Я еще не знаю всех подробностей, но знаю, что ты был ранен, когда защищал Раду, и что ты, по всей вероятности, спас его от смерти.

— Тогда все происходило как… как в бреду, — с запинкой произнес Кельдерек. — Но на самом деле спас всех нас владыка Шардик — он отдал свою жизнь за нас.

— И это тоже Раду сказал мне. Что ж, вижу, мне еще многое предстоит узнать… и понять. — Эллерот с улыбкой взглянул на Мелатису.

— Владыка Кельдерек был тяжело болен, — сказала она, — и до сих пор очень слаб. Думаю, нам лучше присесть. Сожалею, что здесь нет особых удобств.

— Последние двое суток я провел вообще без всяких удобств, — весело отозвался Эллерот, — и чувствовал себя превосходно, уверяю вас. Вы жрица Квизо, если не ошибаюсь?

Мелатиса смешалась, и вместо нее ответил Кельдерек:

— Это жрица Мелатиса, которой тугинда Квизо поручила совершить погребальный обряд вместо нее. Тугинда была ранена в Зерае и до сих пор еще не оправилась.

— Печально слышать, — сказал Эллерот. — Ее чтят как искусную целительницу повсюду от Икета до Ортельги. Но даже ей не стоило переправляться через Врако, слишком уж тут опасно. Если бы я знал, что она намерена отправиться в Зерай из Кебина, я бы не допустил такого. Надеюсь, тугинда скоро выздоровеет.

— Господи, помоги ей! — воскликнула Мелатиса. — Когда я покидала Зерай, она была в безопасности и уже чувствовала себя лучше.

Потом все уселись на грубые скамьи на галерее, и один из солдат Тан-Риона принес орехи, черный хлеб и вино. Эллерот, выглядевший изнуренным до крайности, посочувствовал насчет ран Кельдерека, а затем стал расспрашивать о погребении Шардика.

— Ваши солдаты сделали все возможное, чтобы помочь нам, — отвечал Кельдерек. — Они и селяне. — Не желая вдаваться в подробности, он задал встречный вопрос: — Так вы пришли из Кебина? Должно быть, двигались скорым маршем? Ведь Шардик умер всего три дня назад.

— До Зерая известие дошло в тот же вечер, а Кебина достигло еще до полудня следующего дня. Двадцать лиг за двое с половиной суток — разве это скорость для человека, мысленно уже похоронившего своего сына и наследника, но вдруг вновь его обретшего? С другой стороны, местность здесь труднопроходимая, сам знаешь.

— Но вы же еще и часа в Тиссарне не пробыли, — подала голос Мелатиса. — Вам следовало поесть и отдохнуть, прежде чем удостоить нас своим визитом.

— Напротив, — ответил Эллерот. — Я бы и раньше явился, когда бы не мое тщеславие, увы, заставившее меня немного задержаться, чтобы вымыться и переменить платье, хотя, честно признаюсь, я не ожидал встретить здесь одну из прекрасных жриц Квизо.

Мелатиса рассмеялась, как девушка, привычная к шутливым поддразниваниям и умеющая отвечать на них той же монетой.

— Тогда к чему спешка? Или йельдашейские аристократы все такие щепетильные до мелочей?

— Йельдашейские, сайет? Я из Саркида Трех Снопов. — Потом Эллерот посерьезнел: — Для спешки у меня была веская причина. Я полагал, что ты, Крендрик, заслуживаешь того, чтобы принять мои благодарности и услышать мои новости возможно скорее.

Кельдерек ничего в ответ не сказал, и после паузы Эллерот продолжил:

— Если ты все еще опасаешься за свою жизнь — прошу, не надо. Когда в Кебине я говорил, что в следующий раз мы тебя непременно убьем, никто же не знал, что ты разделишь тяготы рабства с наследником саркидского бана и сыграешь не последнюю роль в его спасении.

Кельдерек резко встал, отошел на несколько шагов и остановился спиной к ним, глядя на Тельтеарну. Тан-Рион недоуменно вскинул брови и приподнялся с лавки, но Эллерот покачал головой и — в ожидании, когда Кельдерек овладеет собой, — взял за руку Раду и тихо заговорил с ним.

Повернувшись наконец, Кельдерек резко спросил:

— А вы помните, что именно я повинен в страданиях вашего сына и смерти маленькой девочки?

— Отец еще не знает про Шеру, — сказал Раду.

— Если ты испытываешь раскаяние, Крендрик, я только рад этому, — произнес Эллерот. — Я знаю, что ты много страдал — вероятно, больше, чем возможно помыслить, ибо настоящие страдания творятся в душе и муки совести — тяжелейшее из них. Я тоже страдал, терзаемый горем и страхом, поскольку на протяжении долгих недель считал, что навсегда потерял сына. Теперь мы трое — он, ты и я — обрели свободу, и я не настолько низок, чтобы не испытывать благодарности к бедному медведю, который вышел живой из Избоины, как мать владыки Депариота, или таить зло на человека, ставшего другом моему сыну. Нас всех примирила смерть Шардика — священная смерть, каковой нам надлежит ее считать. Но у меня есть еще одна причина желать твоей дружбы — причина политическая, если тебе угодно. Теперь между Икетом и Беклой водворился мир, и в эту самую минуту все пленники и заложники возвращаются домой. — Он улыбнулся. — Так что сам видишь, с моей стороны было бы неразумно питать к тебе враждебные чувства.

Кельдерек сел на лавку. С берега доносились крики молодых рыбаков, сталкивающих в воду свои челны.

— В то время, когда ты был в Кебине, — продолжал Эллерот, без особого успеха пытаясь подавить усталый зевок, — генерал Сантиль-ке-Эркетлис выступил с войском из города, чтобы догнать и освободить колонну рабов, шедшую на запад из Теттита. Он успешно справился с делом, но оказался поблизости от бекланской армии, которая, как тебе известно, следовала за нами на север от границы Йельдашея. Возвращаясь обратно с освобожденными рабами, генерал Эркетлис наткнулся на отряд бекланских офицеров под командованием генерала Зельды, тоже направлявшийся в Кебин — на переговоры с нами. Они хотели предложить нам немедленно заключить перемирие, а затем обсудить условия мира… Три дня назад, когда мы с Эркетлисом вели переговоры с ортельгийцами, из Зерая пришло известие о произошедших здесь событиях, и я тотчас же выступил в Тиссарн. Тем не менее я уверен, что стороны благополучно обо всем договорились. Не стану сейчас утомлять тебя подробностями, но главное условие мира состоит в следующем: Йельда, Лапан и Белишба получат независимость от Беклы, а ортельгийцы оставят себе Беклу и остальные провинции, но взамен упразднят работорговлю и отправят всех рабов по домам.

Кельдерек медленно кивнул, неподвижно глядя в свою чашу с вином, которую наклонял то в одну сторону, то в другую. Наконец он поднял взгляд на Эллерота:

— Я рад, что война окончилась, и еще больше рад, что работорговля будет упразднена. — Он прикрыл глаза ладонью. — Очень любезно с вашей стороны, что вы безотлагательно явились к нам с новостями. Если я выражаюсь недостаточно красноречиво, то потому лишь, что все еще неважно себя чувствую и у меня мысли путаются. Надеюсь, мы с вами еще поговорим… возможно, завтра.

— Я пробуду здесь несколько дней, — ответил Эллерот, — и мы непременно еще увидимся и побеседуем: у меня есть кое-какие соображения — пока просто соображения, но из них может выйти что-нибудь толковое. Вы только посмотрите… — Он вытянул шею. — Эти молодцы так и взрезают воду своими челнами — вот, значит, как бедные малые согреваются в ваших холодных краях. Глядишь, они даже рыбу поймают.

Вскоре Эллерот откланялся, и Кельдерек, утомленный и взбудораженный встречей с ним, сразу же рухнул в постель и проспал до самого вечера.

Уже через пару дней, когда он немного окреп и боль в руке поутихла, Кельдерек начал выходить из хижины и прогуливаться по деревне, а один раз прошел почти треть лиги на север по берегу, до открытой местности перед Проходом. Он и не представлял, что деревня такая бедная: тридцать-сорок лачуг да двадцать челнов, теснящихся у голого клочка берега под лесистой грядой — той самой, с которой он спустился утром в день Шардиковой смерти. Возделанной земли здесь почти не было, жили селяне преимущественно рыболовством, разведением полудиких свиней, охотой на водную дичь и любых лесных животных, каких могли убить. Торговля тоже практически не велась, деревня мало сообщалась с внешним миром, и результаты межродственных браков были налицо. Впрочем, держались местные жители вполне дружелюбно, и Кельдерек завел обыкновение заходить к ним в дома и разговаривать с ними о местных промыслах и тяготах трудной жизни.

Как-то раз они с Мелатисой, гуляя за окраиной деревни, встретили пятерых-шестерых мальчиков из бывших рабов, вяло бредущих среди деревьев. Дети настороженно уставились на Кельдерека, но ни один не заговорил и не приблизился. Он весело поприветствовал их, подошел и попытался завязать дружескую беседу — поскольку искренне считал их своими друзьями, — но ни в тот день, ни в последующие несколько дней успеха он не добился. Молчаливые и замкнутые, отвечающие коротко и хмуро, они разительно отличались от детей, которых он знал на Ортельге. Мало-помалу Кельдерек начал понимать, что для них страдания, пережитые в плену у Геншеда, всего лишь самые недавние из всех, что им — обездоленным, забитым и никому не нужным — довелось пережить в своей несчастной жизни. Одинокие, беспомощные сироты, они влачили рабское существование задолго до того, как попали к Геншеду.

Пару раз навестив Горлана, Кельдерек рассудил за лучшее пока что держаться от него подальше. Во время нападения Шардика на Геншеда мальчик серьезно пострадал, и из-за отсутствия должного ухода у него развилась жестокая лихорадка, от которой он только чудом не умер. Он сходил с ума от страха, убежденный, что йельдашейцы намерены предать его мучительной смерти, а при виде любого из тех, с кем он сам дурно обращался в недавнем прошлом, впадал в еще сильнейшую панику. Кельдерек оставил Горлана на попечение Мелатисы и наемной женщины, но все же нет-нет да и задавался вопросом, что с ним станется. Может, мальчик сумеет добраться до Терекенальта и там найдет себе нового преступного хозяина? А может, он не зря боится и его еще в Тиссарне убьют те, у кого есть причина его ненавидеть?

Саркидский отряд тоже остался — часть солдат стояла в деревне, а часть там, где Кельдерек впервые их увидел: на самых подступах к проходу Линшо. Тан-Рион объяснил Кельдереку, что йельдашейцы по-прежнему прочесывают провинцию в поисках беглых работорговцев, от слияния Врако и Тельтеарны до самого Прохода, и саркидский отряд образует нечто вроде кармана рыболовной сети. Назавтра вечером поймали еще двух работорговцев, которые несколько суток шли на север поодиночке — и оба в последней стадии истощения, — спасаясь от солдат, следовавших за ними развернутой цепью. А уже на другое утро йельдашейский отряд достиг Линшо, и охота закончилась.

Через пару дней, когда Кельдерек и Мелатиса возвращались с короткой рыбалки (сил у него хватило лишь на час), они повстречали на берегу Эллерота и Тан-Риона — неподалеку от места, где недавно стоял погребальный плот Шардика. Несмотря на обещание, данное Эллеротом при встрече, они с Кельдереком еще ни разу с тех пор не разговаривали. Однако Кельдереку не приходило в голову приписывать это забывчивости Эллерота. Последние несколько дней бан Саркида в деревне отсутствовал — проводил проверку своих сторожевых застав и биваков, — но Кельдерек в любом случае понимал, что не вправе рассчитывать на сердечное отношение Эллерота или на дальнейшее проявление формальной вежливости, выказанной утром по прибытии в Тиссарн. По чистой случайности бывший король Беклы оказался в плену вместе с сыном Эллерота и помог мальчику избежать смерти. Тем самым он спас жизнь себе, но теперь он не представляет никакой ценности для саркидского бана, уже сполна воздавшего ему долг благодарности.

Эллерот приветствовал Кельдерека с обычной своей учтивостью, справился о самочувствии и выразил надежду, что Мелатиса не находит условия жизни в деревне чересчур суровыми.

— Послезавтра большинство моих людей отбывают в Зерай, — сказал он далее. — И я тоже. Вероятно, вы оба захотите отправиться с нами? Сам я спускаюсь по реке, и у нас, вне сомнения, найдется для вас место.

— Мы будем очень вам признательны, — ответил Кельдерек, невольно чувствуя приниженность своего положения и полную свою зависимость от доброй воли этого человека. — Нам уже пора возвращаться в Зерай, а я, боюсь, еще недостаточно окреп для пешего похода с войском. Вы говорите «большинство людей». Значит, уйдут не все?

— Мне следовало бы раньше объяснить, — сказал Эллерот. — По условиям мирного соглашения с ортельгийцами мы берем под свою власть эту провинцию — всю территорию к востоку от Врако. Решение совершенно справедливое и разумное, потому что Бекла никогда Зерай не контролировала, а последний — и, собственно, единственный — здешний барон, ортельгиец Бель-ка-Тразет, не далее как несколько месяцев назад предложил нам аннексировать провинцию. Какое-то время — пока мы не обустроим местность — здесь будут находиться оккупационные войска со сторожевыми заставами на границах.

— Меня удивляет, что вы готовы тратить время и силы в этой глухомани, — заметил Кельдерек, решивший наконец высказать собственное мнение. — Будет ли провинция приносить хоть мало-мальский доход?

— Доходом с нее мы будем обязаны Бель-ка-Тразету, — ответил Эллерот. — Я никогда с ним не встречался, но, судя по всему, он был человеком незаурядным. Если я не ошибаюсь, именно он первый замыслил дело, которое я считаю предприятием чрезвычайной важности.

— Барон и вправду был незаурядным человеком, — подтвердила Мелатиса. — Он умудрился бы получить прибыль даже с акра выжженной земли.

— Бель-ка-Тразет посоветовал нам навести паромную переправу у Зерая, в самом узком месте реки, — продолжал Эллерот, — и даже в общих чертах пояснил, как это сделать. Насколько я понимаю, весь план он придумал самолично. Наши фортификационные войска вместе с дильгайцами уже взялись за работу, но нам придется обратиться за помощью к ортельгийским канатчикам. Никто не разбирается в разновидностях и свойствах канатов лучше ортельгийцев. Когда переправа заработает, Зерай превратится в важный торговый город, так как через него будет пролегать кратчайший путь из Икета и Беклы через Тельтеарну и дальше на восток. Какие бы страны там ни находились, с появлением переправы у нас неминуемо появятся совершенно новые рынки. — Эллерот немного помолчал. — Помнится, Крендрик, ты хотел развивать торговлю, когда правил в Бекле? Нет-нет… — Он вскинул ладонь. — Я без всякого подвоха спросил, не имея в виду задеть твои чувства. Но ведь ты действительно играл большую роль в руководстве торговой политикой империи, верно?

— Да, — ответил Кельдерек. — Я не аристократ, как вам известно. Я никогда не владел землей, а для благополучного существования людей, которые не занимаются фермерским делом и не служат солдатами, торговля решительно необходима. В отличие от наших генералов, я хорошо понимал значение торговли для Беклы. Из этого вышло великое зло… — он на миг замялся, — но ведь и польза тоже была.

— Да, я понимаю, — рассеянно промолвил Эллерот и тут же принялся расспрашивать Мелатису о возможных нуждах тугинды.

Новость об уходе войска селяне восприняли с сожалением, потому что в общем и целом солдаты вели себя хорошо и платили за все вполне честно. Вдобавок они внесли приятные перемены и оживление в убогую, беспросветную жизнь Тиссарна. Началась обычная суета, сопутствующая сборам в поход: солдаты приводили в порядок оружие и снаряжение, освобождали жилье, распределяли между собой ноши, и передовой отряд уже выступил из деревни, чтобы подготовить первую ночную стоянку (свободных челнов было мало, и по реке спускались только Эллерот да несколько офицеров со своими слугами).

После полудня Кельдерек, утомленный шумом и суматохой, взял лесу с наживкой и двинулся вдоль по берегу. Неподалеку от деревни он наткнулся на группу детей-рабов, плескавшихся на мелководье, человек девять-десять. Подойдя к ним и завязав разговор, он обнаружил, что настроение у них значительно лучше прежнего, и даже начал находить удовольствие в общении с ними, вызывавшем в памяти былые дни на Ортельге. Один из мальчиков, смуглый шустрый паренек лет десяти, научил товарищей палтешской песенной игре. Потом остальные тоже принялись наперебой рассказывать, какие игры знают, и под конец Кельдерек, осаждаемый требованиями внести свою лепту, показал детям первую пришедшую на ум ортельгийскую игру.

Кот, поймай рыбку

На мели речной.

Кот, поймай рыбку —

И живо домой!

Беги, кот, беги

По зеленым лугам…

Начертив палкой линии и положив наземь веточку, обозначающую рыбку, Кельдерек впервые за очень долгое время ощутил ту непосредственную радость, живость и самозабвенный азарт, которые некогда привели его к мысли, что дети суть «огни божьи».

…С уловом к хозяйке,

Что ждет тебя ТАМ!

И бросился бежать — вернее, торопливо заковылял, шаркая ногами, ибо все еще был далек от исцеления, как и говорил Эллероту. Однако мысленно он перенесся в далекие дни, когда был молодым деревенским простаком, предпочитавшим играть с детьми на берегу, чем пить с мужиками в таверне.

Когда роль кота перешла к другому, Кельдерек вышел из игры и присел отдохнуть за валуном. Вскоре он осознал, что поблизости от него слоняется не кто иной, как Горлан, но такой бледный и изможденный, что и не узнать. Участия в игре он не принимал, но бродил взад-вперед, угрюмо уставившись в землю и ожесточенно колотя палкой по камням. Присмотревшись повнимательнее, Кельдерек увидел, что Горлан если и не плачет, то близок к слезам настолько, насколько это возможно для мальчика, не один месяц пробывшего в услужении у Геншеда.

— Тебе уже лучше? — спросил Кельдерек, когда Горлан подошел чуть ближе.

— Какая, к черту, разница? — пробурчал тот, едва повернув голову.

— Поди сюда! — резко велел Кельдерек. — Ты зачем сюда пришел? В чем дело? — Не дождавшись ответа, Кельдерек встал, схватил мальчика за руку и повторил: — Ну же, скажи, в чем дело?

— Рады-радешеньки, что скоро в обратный путь, да? — Горлан задыхался от ярости. — Они либо счастливчики, которых ждут с распростертыми объятьями, либо полные идиоты, не понимающие, что никто их не ждет.

— Но ведь они домой возвращаются.

— Домой? Да у половины из них сроду не было дома! Иначе они бы здесь не оказались, верно?

— Продолжай, — сказал Кельдерек, не отпуская руки Горлана. — Почему они не оказались бы здесь?

— Да ты не хуже меня знаешь. Дети, на хрен не нужные своим мамашам, никогда не знавшие своих папаш, они сызмалу мыкают горе, а потом в один прекрасный день их продают за сорок мельдов, лишь бы спихнуть с рук, — как продали меня, — и для многих из них это лучшее, что с ними случилось, если не считать смерти. Рабы… да они с рождения были рабами, разве нет?

— В таком случае куда, по-твоему, они сейчас отправятся?

— Откуда мне знать, черт возьми? — раздраженно прорычал Горлан, немного напомнив себя прежнего. — Не удивлюсь, если в Сонную лощину. И вообще, отстань от меня. Я тебя не боюсь.

Забыв на берегу лесу с наживкой, Кельдерек поковылял обратно к хижине Дирионы. На пороге его встретила Мелатиса, одетая в свой йельдашейский метлан с брошью-эмблемой.

— Эллерот приходил, — сообщила она. — Бан собственной персоной. Пригласил нас на ужин и выразил надежду, что самочувствие позволит тебе явиться. Кроме нас, никого не будет, и он очень хочет увидеться с тобой, судя по чрезвычайной настойчивости приглашения, граничащего с приказом. — После паузы она добавила: — Эллерот немного подождал здесь, вдруг ты вернешься, ну и я… я воспользовалась случаем рассказать о наших с тобой отношениях. Скорее всего, он и без меня все знал, но тактично сделал вид, будто впервые слышит. Я поведала, как оказалась в Зерае, и рассказала про Бель-ка-Тразета. Он поинтересовался, что мы собираемся делать дальше, и я объяснила — попыталась объяснить, — что значит для нас смерть владыки Шардика. Я сказала, что ты твердо положил не возвращаться в Беклу.

— Вот это хорошо, — обрадовался Кельдерек. — Ты разговариваешь с ним и ему подобными вполне непринужденно, у меня так никогда не получится. Он напоминает мне Та-Коминиона, а с ним я всегда робел и терялся. Эллерот может нам помочь, но просить я не стану. Хотя я обязан ему жизнью, мне решительно не хочется предоставлять ни одному из йельдашейцев возможность сказать, что мне еще повезло остаться в живых. Но… но…

— Но что, милый? — спросила Мелатиса, легко касаясь губами его продырявленного уха.

— Ты недавно сказала, мол, бог укажет нам, что делать дальше, и у меня такое ощущение, что что-то важное произойдет еще прежде, чем мы покинем Тиссарн.

— Что именно?

— Не знаю, — улыбнулся Кельдерек. — Ведь это ты у нас ясновидящая жрица Квизо, а не я.

— Я не жрица, — серьезно возразила девушка.

— Тугинда сказала иначе. Впрочем, ты сама сможешь спросить у нее завтра вечером, да и у Анкрея тоже, коли на то пошло.

— «Знаете, сайет, барон, он завсегда говорил…» — начала Мелатиса, очень похоже изображая своего верного слугу, но умолкла на полуслове. — Ну ладно. А вот и Дириона. Давай-ка я переменю тебе повязку. Чем ты там занимался на реке, что так перепачкался? Не идти же к Эллероту в таком виде…

«До чего же приятно, когда комната хорошо освещена», — подумал Кельдерек, наблюдая, как слуга Эллерота зажигает лампы и выметает золу из очага. Со дня своего ухода из Беклы он впервые находился в помещении, где было так светло после наступления темноты. Конечно, яркие лампы не высвечивали ничего, кроме грязной, нищей обстановки (саркидский бан занимал похожую деревянную хижину на берегу, с двумя голыми комнатами на одном и другом этаже), но такое обилие света наглядно свидетельствовало о том, что Эллерот, как и следовало ожидать, привык проявлять по отношению к своим гостям щедрость, граничащую с расточительством, причем без всякого расчета на ответную услугу, судя по тому, что собравшееся общество состояло всего-навсего из Кельдерека, Мелатисы, Тан-Риона, еще одного офицера и Раду. Мальчик, хотя все еще бледный и изнуренный на вид, разительно изменился, как меняется музыкант, начиная играть на своем инструменте. Точно в старой сказке, несчастный малолетний раб вновь превратился в наследника саркидского бана, в юного аристократа, с самого детства наученного глубоко почитать своего родителя, учтиво обходиться с его офицерами, с молчаливым вниманием слушать разговоры старших и во всех отношениях соответствовать своему званию и положению. Однако никакого высокомерия в нем не проявилось: он с искренним волнением поговорил с Кельдереком о детях-рабах и погребальной церемонии на берегу, а когда слуга Эллерота, нарезав мясо для своего однорукого господина, собрался таким же образом обслужить и Кельдерека, Раду остановил его и сам взялся за нож со словами, что такая услуга ничто по сравнению с тем, что Кельдерек сделал для него.

Опытные слуги сделали все, что только возможно в походных условиях, чтобы ужин удался на славу: на стол подали рыбу (сам Кельдерек не наловил бы такой хорошей), запеченную утку, жилистую свинину с жерухой, горячие лепешки, козий сыр и взбитые яйца с орехами и медом. Вино, впрочем, было йельдашейское — густое и мягкое, — и Кельдерек внутренне улыбнулся при мысли об Эллероте, который, спешно выступая из Кебина по получении известия о своем сыне, все же нашел время распорядиться насчет запасов вина. В том, что Эллерот, несмотря на некую аристократическую отчужденность, наделен сердцем благородным и искренним, Кельдерек уже неоднократно убеждался и мог свидетельствовать жизнью; да и сам он не был настолько завистлив или низок, чтобы считать, будто богатство и роскошь непременно означают равнодушие к нуждам бедных людей. Будучи аристократом, Эллерот неукоснительно выполнял все обязанности аристократа по отношению к окружающим, причем относился к ним гораздо теплее, чем Та-Коминион или Гед-ла-Дан. Солдаты пошли бы за ним куда угодно, хоть в Уртские избоины. Тем не менее Кельдерек, при всей своей благодарности к этому человеку, забывшему о былой вражде и обращавшемуся с ним как с другом и дорогим гостем, по-прежнему находил что-то нерасполагающее в спокойном самообладании Эллерота, ровном, сдержанном голосе и способности ловко поддерживать с ним разговор, отвечая на его отрывистые, бессвязные высказывания в своей суховатой, бесстрастной манере. Он держался в высшей степени учтиво и предупредительно, но всем своим видом наводил Кельдерека на мысль о после просвещенной страны, по долгу службы принимающем полудиких чужеземцев. Не кроется ли за его приглашением некая тайная цель? Но какая у него может быть цель, когда все благополучно разрешилось и уладилось? Раду жив, а Шардик умер. Икет и Бекла заключили мир, а они с Мелатисой свободны отправиться куда угодно. Горлан и дети-рабы тоже свободны — как мухи, как осенние листья или хлопья пепла, несомые ветром. Да нет, вроде все узлы уже распутаны.

Слава богу, подумал он, что хотя бы Мелатиса получает удовольствие от ужина. Как бы она ни настрадалась за последние годы, в одном отношении ее все же можно считать счастливицей, потому что она, несмотря на преданность тугинде и решимость искупить свое давнее предательство перед Шардиком, все-таки не создана для уединенной жизни островной жрицы. Сейчас Мелатиса флиртовала с Тан-Рионом — шутливо грозилась посетить Саркид и рассказать обо всем, чем он занимался во время военного похода. Кельдерек не испытывал ревности — только радость. Он знал, что Мелатиса девушка добросердечная, очень живая, даже страстная. Она на свой лад залечивает душевные раны, ей нанесенные, а он должен проявить снисходительность, несмотря на разгорающееся в нем желание, которое свидетельствует о том, что тело его наконец исцеляется.

Да, тело его исцелялось. Но вот сердце вряд ли когда-нибудь исцелится. Он заглянул в бездну глубже Уртских избоин, в страшную преисподнюю, где посреди безотрадной пустоши лежит убитая Шера и бродит Горлан, бормоча проклятия. Это человеческий мир — мир, который Эллерот, как правитель, видел преимущественно в свете проблем закона и порядка; мир, в котором владыка Шардик отдал свою жизнь ради спасения детей, обреченных на рабство человеческим эгоизмом и равнодушием.

Эллерот снова заговорил о политическом равновесии между Икетом и Беклой, о развитии мирных взаимоотношений, о необходимости преодолеть все враждебные чувства между двумя народами. Процветание, сказал он, лучше всего согревает сердца и очаги, и Кельдерек счел возможным кивнуть, соглашаясь с этой самоочевидной истиной. Потом Эллерот умолк и опустил глаза, словно погрузившись в размышления. Он задумчиво взболтал остатки вина в своей чаше, но жестом отстранил внимательного солдата, который, неверно истолковав движение, подступил к нему, чтобы налить еще. Чуть погодя Эллерот отпустил слугу, а потом с улыбкой взглянул на Кельдерека:

— Ну что ж, Крендрик — или Кельдерек Зензуата, как, по словам Мелатисы, мне следует тебя называть, — ты дал мне обильную пищу для размышлений. Во всяком случае, все последние дни я много думал, и ты имеешь к этому самое непосредственное отношение.

Кельдерек, несколько смешавшийся, но уже слегка осмелевший от йельдашейского вина, ничего не ответил, однако сумел принять выжидательно-вежливый вид и более или менее уверенно посмотреть в глаза Эллероту.

— Одна из главных наших задач состоит в том, чтобы сначала установить должный контроль над Зераем, а затем поднять всю провинцию. Если ты в чем и был прав, Кельдерек, так только в одном: для благоденствия простых людей решительно необходима торговля. Через Зерай проляжет торговый путь, чрезвычайно важный и для Икета, и для Беклы. Мы не смогли бы монополизировать торговлю, даже если бы захотели, поскольку она в любом случае будет вестись и через Кебин тоже, а кебинцы не желают отделяться от Беклы. Посему нам потребуется человек на пост правителя Зерая, предпочтительно не из чужеземцев, но не принимающий сторону ни Икета, ни Беклы. Человек, стремящийся развивать торговлю и осознающий все ее значение.

— Понимаю, — вежливо промолвил Кельдерек.

— Ну и разумеется, человек этот должен хорошо знать Тельтеарну, — продолжил Эллерот. — Возможно, для тебя, выросшего на Тельтеарне, это не очевидно, но далеко не каждый понимает характер и изменчивые повадки большой реки — отливы и приливы, туманы, течения и мели. Большой реки, через которую в узком и опасном месте с сильным течением будет наведена важнейшая торговая переправа. Для этого нужны опыт и знание, ставшие второй натурой.

Кельдерек допил свое вино. Чаша у него была деревянная, грубоватой работы — наверняка изготовленная здесь, в Тиссарне, подумал он. Неизвестный мастер потрудился вырезать на дне довольно удачное изображение кайната в полете.

— С другой стороны, было бы очень желательно, чтобы этот человек имел некоторый опыт правления, — вновь заговорил Эллерот. — Даже несмотря на помощь военных, поначалу губернатору Зерая придется очень трудно, учитывая нынешнее состояние провинции. Ну и думается мне, у власти здесь должен встать кто-то, кто не понаслышке знает грубый простой народ, кто в свое время постранствовал по свету и умеет мириться с лишениями. Едва ли хоть один из аристократов-землевладельцев или даже профессиональных офицеров готов занять этот пост. Почти все они презирают торговлю — да и в любом случае кто согласится бросить свои поместья, чтобы отправиться в Зерай? И кто из нынешних провинциальных губернаторов захочет перебраться сюда? Сложная проблема, верно, Тан-Рион?

— Да, господин, — подтвердил Тан-Рион. — Очень сложная.

— Кроме того, провинцию надо заселить, — сказал Эллерот. — Усердные работники — вот кто нам крайне необходим. Думаю, следует искать молодых людей, которым нечего терять, — людей, которые хотят получить второй шанс в жизни и не станут особо привередничать. Однако, если просто оставить их в Зерае, предоставив самим себе, ничего путного не выйдет: они не справятся с трудностями и лишь пополнят собой ряды преступников. Здесь понадобится надзор благожелательного губернатора, питающего сочувствие к таким бедолагам и умеющего приспособить к делу даже, казалось бы, самых никчемных из них. Надзор человека, который сам хлебнул в жизни лиха. Да уж, вот проблема так проблема. Просто не представляю, где мы найдем губернатора, отвечающего всем этим разнообразным требованиям. Мелатиса, дорогая, у вас нет никаких соображений на сей счет?

— Как ни странно — есть, — ответила Мелатиса, чьи глаза сияли в свете ламп. — Должно быть, дело в моем провидческом даре — или в вашем превосходном вине.

— Я напишу Сантиль-ке-Эркетлису из Зерая, — сказал Эллерот, — но заранее уверен, что он примет мое предложение. Раду, сынок, тебе пора ложиться спать. Да и Кельдереку тоже, осмелюсь заметить. Вы оба еще не совсем здоровы и выглядите изнуренными. А нам завтра лучше бы встать пораньше и тронуться в путь еще до полудня.

58. Сиристроу

«…пошел вот уже десятый день, как мы движемся на запад от западной границы королевства Вашего Величества, через самые суровые края из всех, какие мне доводилось видеть когда-либо. Поначалу, пока мы держались берега Варина (каковую реку наш проводник на своем наречии называет Тильтарна), местность была лесистая и скалистая, похожая на наши западные приграничные области, но более дикая и, насколько мы увидели, совсем необитаемая. Никаких дорог там нет и в помине, разумеется, и даже ни одной тропы нам на пути не попалось. Бо́льшую часть времени нам пришлось идти пешком, ведя лошадей в поводу вместе с вьючными мулами, потому что земля там сплошь усыпана камнями и путешествовать верхом опасно. За все время не увидели мы и ни одного суденышка на реке, но это нас не удивило, поскольку, как известно Вашему Величеству, никто еще никогда не прибывал в Закалон со стороны верхнего течения Варина. Проводник говорит, что дальше впереди находится ущелье под названием Бирель, изобилующее бурными порогами и подводными камнями, и через реку там переправиться нет никакой возможности. То обстоятельство, что этот человек и его спутники проделали весь путь пешком, ибо их народ совсем не пользуется лошадьми, мне кажется, отчасти свидетельствует о том, что неведомая страна, куда мы держим путь, порождает людей сильных, выносливых и решительных, а отчасти о том, что ее обитатели — во всяком случае, часть из них — страстно хотят наладить торговлю с нами.

Мы преодолели бродом два притока Варина, и оба с известным трудом, так как вышли к ним поблизости от места слияния. На самом деле в ходе второй переправы мы потеряли мула и одну из палаток. Случилось это позавчера, и вскоре после этого глухие леса на нашем пути сменились пустыней — через нее-то мы и идем сейчас. Повсюду вокруг расстилаются барханы из мелкого сыпучего песка, затрудняющего движение лошадям и мулам; кое-где растет низкий колючий кустарник и торчат черные скалы, придающие местности зловещий вид. Здесь водится плоскотелое долгоногое животное — нечто среднее между крабом и пауком, размером с кулак, — которое медленно ползает по песку. Насколько я понимаю, оно не представляет опасности для человека, но лучше бы я никогда его не видел. Питьевую воду мы берем в Варине, но она теплая и мутная, с примесью песка, поскольку на подступах к реке пустыня превращается в заболоченную низину, и добраться до чистой проточной воды практически невозможно. Данная местность, по словам нашего проводника, составляет южную окраину страны под названием Дильгай — полуварварского королевства, населенного преимущественно воинами-разбойниками да скотокрадами, живущими в лесах и горных долинах. Однако обитаемые области Дильгая начинаются в добрых пятнадцати лигах севернее. По всему вероятию, эта бесплодная пустыня никому даром не нужна, а потому никто не возражает, чтобы она формально входила во владения дильгайского короля, чьи границы (да и власть) в любом случае весьма условны.

Как наверняка помнит Ваше Величество, когда человек по имени Тан-Рион, ныне служащий нашим проводником, в ходе аудиенции с Вами сообщил, что прибыл из страны за Варином, располагающей большими возможностями для торговли, советники Вашего Величества, включая меня самого, сильно усомнились, что где-то в пределах досягаемости может существовать большая страна, о которой мы никогда прежде не слышали. Однако продолжительность и трудность нашего путешествия вкупе с тем обстоятельством, что тамошние обитатели только в прошлом году навели надежную переправу через Варин, заставляют меня склониться к мысли, что такое вполне вероятно: иными словами, теперь я убежден, что на дальнем западе, как Вы сами изволили заметить, и впрямь может находиться страна, обладающая природными богатствами, достойными нашего внимания. Тан-Рион рассказывал (если я правильно все понял) о добыче железа и нескольких разновидностей драгоценных камней, а также о резьбе по дереву и камню, хотя что именно производят тамошние мастера, я не знаю. Еще он говорил о хлебе, вине и скоте. Полагаю, с обширной торговлей придется повременить, пока не будет либо построена дорога, либо налажено речное сообщение. (Мне пришло на ум, что, возможно, товары будет целесообразнее сначала переправлять через Варин, а потом снова грузить на суда в каком-нибудь удобном месте за вышеупомянутым ущельем с порогами.) Что касается товара с нашей стороны, то могу лишь напомнить Вашему Величеству, что в стране, куда мы держим путь, никто слыхом не слыхивал о лошадях и никогда не видел моря.

В рассуждении же их языка я счастлив доложить, что уже делаю в нем известные успехи. На самом деле за Варином в обиходе два языка: один — бекланский — распространен на севере, а на другом — йельдашейском — говорят главным образом на юге. Они во многом похожи, но я сосредоточился на изучении бекланского и уже могу худо-бедно на нем изъясняться. Письменностью они почти не пользуются, и мой наставник-солдат смотрит на меня с разинутым от изумления ртом, когда я бегло записываю все, что он говорит. А говорит он, в частности, что прошло всего три года с окончания гражданской войны, вроде бы вызванной вторжением в Беклу какого-то чужеземного племени, возродившего рабство (признаюсь, я не вполне понял). Но сейчас там восстановлен мир и отношения между севером и югом наладились, исход нашей дипломатической миссии представляется весьма успешным.

Сегодня мы, если я не заблуждаюсь, переправимся через Варин в город, откуда двинемся к Бекле. Разумеется, я буду исправно оповещать Ваше Величество обо всех дальнейших событиях…»

Сиристроу, сын Балко, сына Мерето Двухозерного, главный советник его величества Луина, наследного короля Закалона, пробежал глазами незаконченное письмо, отдал его слуге с приказом положить в суму с прочими бумагами, и вышел из палатки, рядом с которой на поросшем кустарником клочке пустыни паслись на привязи лошади. Одному богу ведомо, когда и каким образом послание будет доставлено по назначению. Однако он представит себя в выгодном свете, если будет постоянно вести записи, таким образом показывая, что денно и нощно думает о короле и его интересах. Сиристроу позволил себе обмолвиться о мерзкой питьевой воде, но ничего не сказал о своем расстроенном желудке и поносе, грозящем перейти в дизентерию. Сдержанное упоминание о тяготах путешествия более красноречиво, чем излишние подробности. Он не станет докладывать о кровавых мозолях на ногах, а тем паче о своем нервном напряжении, неуклонно возрастающем по мере удаления от Закалона и приближения к незнакомой стране, лежащей по другую сторону реки. Зная о чаяниях самого короля, он благоразумно выразил уверенность в хороших перспективах торговли. На самом деле теперь они казались вполне реальными, но даже если ничего не получится, никто не обвинит его в том, что он поначалу надеялся на лучшее. В глубине души, однако, Сиристроу сожалел, что король назначил его возглавлять этот поход. Он не был человеком действия. Ошарашенный решением Луина и пытаясь выдать свою тревогу за скромное смущение, главный советник спросил, чем объясняется такой выбор.

— О, здесь нам нужен человек беспристрастный и рассудительный, — ответил король, подхватывая его под локоть и ведя по длинной галерее, откуда открывался вид на прекрасную Пчелиную террасу. — Меньше всего мне хочется послать какого-нибудь задиристого вояку или алчного молодого авантюриста, который только огорчит чужеземцев, пытаясь прибрать к рукам все, что только можно. Так у нас с самого начала отношения не заладятся. Я хочу послать человека образованного и некорыстолюбивого, который сумеет беспристрастно оценить положение вещей и вернуться с правдивым докладом. Сделайте это, и я в долгу не останусь. Кто бы ни были эти люди, дело нужно повести так, чтобы они нам доверяли и уважали нас. Видит Кот, они проделали немалый путь, чтобы найти нас! Я не хочу, чтобы к ним относились потребительски.

И так, под жужжание пчел в золотом улье, Сиристроу принял назначение на должность посла.

Отвлеченно рассуждая, такой выбор следует признать правильным. И надо отдать должное Луину: он человек здравомыслящий и дальновидный — хороший король, если угодно. Но проблемы, как обычно, возникают при осуществлении его замечательных идей на практике. Задиристые вояки и алчные молодые авантюристы гораздо легче переносили бы путешествие через дикие леса да пустыни и испытывали бы гораздо меньше страха, чем замкнутый, рассудительный советник сорока восьми лет от роду, ученый муж, тяготеющий к метафизике и этике. Там, куда он направляется, о таких вещах и не слышали. Повадки и обычаи полуцивилизованного народа, безусловно, представляют известный интерес, но он еще в молодости вполне удовлетворил свою любознательность на сей счет. В настоящее время он прежде всего учитель, знаток писаний древних мудрецов, который, возможно, даже сам станет мудрецом — если выживет. Со стороны короля было очень мило пообещать, что он в долгу не останется. Но Сиристроу не нуждается ни в чем, что король может ему дать. Однако Луин не терпит противодействия своей воле, и ответить ему отказом или даже проявить колебание было бы небезопасно.

— Я не особо возражаю, если варвары разрежут меня на куски, — вслух произнес Сиристроу, стегая кнутом колючий куст. — Но я решительно против того, чтобы меня вгоняли в скуку, — (хлясть), — тоску, — (хлясть), — уныние… — (хлясть).

— Вы меня звали, господин? — спросил конюх, появляясь из-за лошадей.

— Нет-нет, — поспешно ответил Сиристроу, смутившись, как смущался всякий раз, когда его заставали разговаривающим с самим собой. — Нет-нет. Я просто вышел посмотреть, готовы ли вы тронуться в путь, Тивал. Сегодня мы должны достичь переправы, как я тебе говорил. Не знаю, далеко ли еще до нее, но я предпочел бы перебраться на другой берег засветло, чтобы составить представление о городе до наступления темноты.

— Да, господин, вы дело говорите. Парни уже укладывают вещи. Что насчет кобылы, господин? Вести ее вместе с мулами?

— Придется, если она по-прежнему хромает. Как будете готовы — явись и доложи.

На самом деле они достигли восточного берега реки незадолго до полудня, меньше чем через пять часов. Снявшись со стоянки, они сначала двинулись почти строго на север, прочь от заболоченной южной окраины пустыни, по широкой полосе коварных зыбучих песков, тянувшейся вдоль берега реки. Тан-Рион, попытавшись объяснить на словах, но не преуспев в своих стараниях, в конце концов взял палку и нарисовал на земле план местности. Показав сперва на него, а потом вдаль на юго-запад, он сумел довести до понимания Сиристроу и его спутников, что там река делает крутой поворот, а значит, сейчас протекает не только к югу, но и к западу от них. Чуть выше изгиба русла на своем плане он нацарапал линию, обозначающую переправу, и еще раз махнул рукой вдаль, на сей раз на северо-запад, показывая, в каком направлении она находится.

Весна в этих краях еще не сменилась летом, но вскоре солнце начало припекать не на шутку, и покрепчавший ветер стал взметать песок. Сиристроу, устало тащившийся рядом со своей хромой кобылой, опустил голову, полузакрыл глаза и попытался думать о своих учениках, которым преподавал метафизику в Закалоне. Нужно уметь радоваться тому, что имеешь. По крайней мере, у них нет недостатка в тепловатой воде, чтобы смыть с себя песчаную пыль. Тан-Рион, ввиду скорого возвращения на родину пребывавший в прекрасном расположении духа, принялся распевать со своими солдатами йельдашейские песни — довольно занятные, бравурные такие, но не особо мелодичные на вкус Сиристроу.

Внезапно он различил далеко впереди человеческие фигуры — и с удовольствием отметил, что первый их увидел: все-таки зрение у него уже не то, что прежде. Советник остановился и всмотрелся пристальнее. Местность, хотя по-прежнему пустынная, теперь стала неровной. Повсюду вокруг вздымались длинные дюны с крутыми склонами, испещренными резкими тенями от белых камней, недвижные и вечные под солнцем, какими выглядят только холмы в пустыне. Вдали слева показалось скопление хижин — захудалая деревушка непривычного вида, и именно там различались движущиеся фигуры. За ней местность шла под уклон, и в воздухе разливалось отраженное сияние. Еще дальше сквозь дымку марева (Сиристроу напряг глаза, но так и не разглядел толком) проступала расплывчатая зеленая полоса, возможно лес.

Часом позже они остановились на левом берегу реки и устремили взоры на город по другую сторону, который Тан-Рион называл Зераем. Вокруг них толпились изумленные солдаты, дильгайские крестьяне из убогой деревушки и работники переправы. Все они явно знали, что чужеземцы пришли из далекой неведомой страны, куда всего три месяца назад Тан-Рион направился отсюда. Люди возбужденно переговаривались, толкали друг друга локтями, тыкали пальцами и ошеломленно ахали, уразумев, что диковинные длинномордые животные в сбруе слушаются человека, как самые обычные волы.

Сиристроу твердо решил не выказывать ни малейшего волнения среди всего этого гама, в котором он не разбирал ни слова, и безмолвно стоял рядом со своей лошадью, не обращая ни на что внимания, покуда к нему не приблизился Тан-Рион. Последний предложил последовать за ним и принялся прокладывать путь в толпе, лупя плашмя ножнами налево и направо. Люди расступались, смеясь и гомоня, точно малые дети, слегка робеющие показной суровости, а потом вновь смыкались за пришлецами, приплясывая и распевая. Тан-Рион пробился к большой хижине, служившей жильем для дильгайских солдат, грохнул кулаком в дверь и тотчас вошел, зычно выкликая какое-то имя. Сиристроу постарался принять невозмутимый вид и, словно бы не замечая толпы, вновь сомкнувшейся вокруг него, обратил взгляд на город на противоположном берегу.

Река здесь была шириной всего шагов пятьсот: мутный желтоватый поток с бурной стремниной посередине — через такой не переправиться и на самой лучшей лодке. Сиристроу проследил глазами за большой зеленой веткой, пронесшейся по воде с такой скоростью, будто она летела по воздуху. Ниже по течению, в пределах видимости, река не расширялась, но вот выше, на другой стороне, береговая линия резко изгибалась, образуя залив, и там среди деревьев в устье притока он разглядел что-то похожее на кладбище. Сам город находился гораздо ближе, прямо напротив него, на округлом мысе, ограничивающем залив. Сиристроу сроду не видел таких паршивых городишек: старые дома, деревянные и каменные, были невелики и не могли похвастать ни наружным убранством, ни приятными глазу пропорциями, а сооружения поновее, более многочисленные, достроенные и недостроенные, выглядели неряшливыми случайными пристанищами, где никто надолго не задерживается. Там и сям росли деревья, густолиственные и не очень, но ничего и близко похожего на общественный сад не наблюдалось. У самой воды люди — даже с учетом расстояния казавшиеся слишком уж маленькими — трудились на строительстве двух зданий повнушительнее, смахивающих на товарные склады. Перед ними находилась плавучая пристань и непонятного назначения сооружение из толстых столбов и канатов, расположенное частично на берегу, частично в воде. Фоном всему этому служило серое небо и зеленая дикая местность с редкими клочками возделанной земли.

Сиристроу мысленно испустил стон и совсем упал духом. Все оказалось хуже, чем он ожидал. Тан-Рион произвел на него впечатление человека неглупого и довольно образованного, представителя более или менее упорядоченного общества со сложившимися ценностями. Селение же на другом берегу напоминало игрушечный городок, построенный детьми-великанами из палок и камней. Ладно еще, что во всей стране наверняка не найдется ни одной книги или благородного музыкального инструмента, но безопасно ли вообще находиться здесь? Однако страх недостоин ученого-метафизика и главного советника Закалона, и в конце концов, его смерть не будет иметь никакого значения (ну разве что для жены и детей, горестно подумал Сиристроу, души не чаявший в своей младшей пятилетней дочке). Здоровенный парень шагнул к нему и принялся щупать ткань рукава. Сиристроу, нахмурившись, отдернул руку, и верзила неприятно расхохотался.

Наконец Тан-Рион вышел из хижины. За ним следовали двое черноусых длинноволосых мужчин, одетых и вооруженных так, будто они играли роль бродячих разбойников в спектакле. «Возможно, это недалеко от истины, — подумал Сиристроу. — Единственно, что здесь у нас не спектакль». Они подбоченясь встали перед ним и смерили взглядом. Потом один сплюнул на землю. Сиристроу, подумавший было, не следует ли улыбнуться и протянуть руку, решил не делать ни того ни другого и холодно поклонился. Второй мужчина поклонился в ответ, после чего положил грязную ручищу ему на плечо и сказал на языке, в котором советник признал искаженный бекланский:

— Эй, не боись! Не боись! — А потом выразительно добавил, грозя пальцем: — Ты… должон… заплатить!

Тан-Рион разразился возмущенной тирадой, слишком быстрой, чтобы уследить. «Послы… — разобрал Сиристроу. — Торговая миссия… важные чужеземцы… нельзя оскорблять». Под конец он проговорил, выразительно и достаточно медленно, чтобы советник понял все до последнего слова: «Владыка Кельдерек заплатит, коли вы настаиваете. Переправьте нас и ступайте к нему».

Разбойники пожали плечами и немного посовещались. Потом один кивнул, показал пальцем со словами «паром готов», и оба двинулись в северном направлении, вверх по течению. Толпа местных жителей потянулась за ними.

Выйдя из деревушки, они вновь зашагали по пустынным пескам, только теперь вдоль самой реки. Сиристроу увидел, что кромка воды здесь неестественно прямая, а берег по краю выровнен и замощен почти как дорога — в одних местах камнями, а в других толстыми круглыми плашками, уложенными одна к другой и утоптанными в песок. Заметив множество отпечатков воловьих копыт, он показал на них Тан-Риону и с улыбкой покачал головой, выражая свое недоумение. Но Тан-Рион лишь кивнул и улыбнулся в ответ.

Вскоре они достигли места назначения. В тихой воде у берега стоял плот из толстых бревен, покрытый дощатым настилом; площадью около ста локтей, с острым носом или водорезом со стороны, обращенной к реке. Перил или иного рода ограждения на нем не имелось, но в середине торчали три столбика, закрепленные с помощью деревянных подкосов и железных скоб. На верхушке каждого находилось железное кольцо, прикрученное болтами, и сквозь все три был пропущен толстый канат — от кормы он тянулся на берег, где надежно крепился к железному столбу, вкопанному в землю. Но предварительно трос проходил через подобие небольшого загона, обвиваясь вокруг нескольких свободно опертых бревен. Сейчас трое мужчин с усилием вращали одно из них, увеличивая натяжение троса. Сиристроу, наблюдавший, как мокрый канат мало-помалу поднимается из воды за носом плота и потихоньку ползет назад сквозь кольца, с потрясением осознал, что он тянется наискось через реку до самого Зерая — а до него отсюда без малого четверть лиги, насколько можно судить. Вот от этого каната и будет зависеть их жизнь. Плот просто понесет через реку течением под очень острым углом.

Тивал подергал его за рукав:

— Прошу прощения, господин, они что, собираются перевезти нас на другой берег на этой штуковине?

Сиристроу мрачно взглянул на него и медленно кивнул два или три раза.

— Лошадей так не переправить, господин, и в любом случае для них там нет места.

— А хотя бы одну, как думаешь, Тивал? Здешний народ ничего не знает о лошадях, и мне все-таки хотелось бы прибыть с лошадью.

— Ну, один я, может, еще и рискнул бы, господин, но дело вот в чем: ежели плот начинает швырять — вода-то там бурная, как я погляжу, — а мы все теснимся кучей, и никаких поручней, ничего…

— Да, да, конечно, — поспешно сказал Сиристроу, которого и без всяких живописаний опасностей переправы подташнивало от страха. — Будет лучше, если со мной отправишься ты, Тивал, и ты, Бараглат… ты же не боишься, правда, Бараглат?.. ну конечно, не боишься, славный малый… а прочие останутся здесь с лошадьми. Завтра я вернусь… бог знает как, против такого-то течения… и обо всем позабочусь. Теперь насчет багажа — как нам его разделить? Нужно сказать Тан-Риону, чтоб приставил пару своих солдат к нашим людям, не оставлять же их наедине с этими разбойниками… и еще чтоб распорядился насчет хижины для них… мы шутить не любим… Тан-Рион, можно вас на минуточку?..

Метафизик не метафизик, но Сиристроу не испытывал недостатка в решимости и деловой хватке и пользовался доверием своих людей. Между неумением и нежеланием что-либо сделать существует большая разница, и король Луин никогда не ошибался в выборе, хотя зачастую принимал решения самые неожиданные. Через полчаса багаж был разделен; Тан-Рион, с готовностью согласившись на требование, оставил с людьми и лошадьми Сиристроу троих надежных йельдашейцев, один из которых говорил по-дильгайски; дильгайские офицеры получили распоряжения насчет жилья для гостей, а все, кто собирался переправляться через реку, погрузились на плот.

Кроме путешественников, на плоту находилась команда из шести дильгайцев, чья задача заключалась в том, чтобы стоять плечом к плечу и тянуть канат. Они взялись за дело с ритмичной монотонной песней, и плот начал двигаться к стремнине, развернувшись носом почти по течению.

Переправа стала тяжелейшим испытанием для нервов Сиристроу. Кроме каната и столбиков с кольцами, возле которых хватало места только для команды, держаться было не за что, а громоздкий плот, несомый почти прямо по течению, прыгал, точно крышка кипящего котелка. Сиристроу сидел на груде багажа, скрючившись и обхватив руками колени, и изо всех сил старался подать ободрительный пример своим смертельно напуганным спутникам. Тан-Рион стоял около него, широко расставив ноги и ловко удерживая равновесие на пляшущем плоту. По дощатому настилу катились потоки воды, словно из опрокинутых ведер. Из-за неумолчного пения дильгайцев и громкого плеска разговаривать было невозможно, и они лишь коротко перекрикивались время от времени. На середине реки холодный ветер взметал тучи брызг, и промокший до нитки Сиристроу хлопал себя по бокам, дабы никто не подумал, что он дрожит от страха, хотя дрожал он и от страха тоже. Даже когда стало ясно, что переправа закончится благополучно и они отделаются только испугом, Сиристроу все равно продолжал нервно кусать губы и напрягался при каждом крене плота, глядя на далекие, ужасно далекие берега, покачивающиеся вверх-вниз с обеих сторон от него. Одного из закалонцев, шестнадцатилетнего паренька, стошнило, но он со смущенным негодованием стряхнул со своего плеча участливую руку Сиристроу и пробормотал, стуча зубами: «Со мной все в порядке, господин».

— Что они поют? — прокричал Сиристроу, обращаясь к Тан-Риону.

— О, запевала прямо на ходу сочиняет — что в голову придет, лишь бы работе помогало. Хотя нет, эту песню я, кажется, уже слышал раньше.

— Шардик а молдра конвай гов! — пропел старший, и команда разом подалась вперед, чтобы перехватить канат.

— Шар-дик! Шар-дик! — откликнулись мужчины, с силой потянув дважды.

— Что это означает? — спросил Сиристроу, внимательно прислушиваясь к повторяемым слогам.

— Сейчас, дайте сообразить… Ну там «Шардик умер за детей, Шардик их нашел, Шардик их спас…» — в общем, любые слова, чтоб под нужный ритм подходили.

— А кто такой Шардик?

Плот в очередной раз резко накренился. Тан-Рион широко улыбнулся, беспомощно вскинул ладони и пожал плечами, давая понять, что не расслышал. Через несколько секунд он проорал:

— Все, почти прибыли!

Они вошли в полосу вялого течения, и последние локтей двести мужчины не пели и тянули плот без особых усилий. С пристани сбросили моток каната, и минуту спустя они пришвартовались. Сиристроу взялся за чью-то протянутую руку и впервые в жизни ступил на правый берег Варина.

Плот завели в подобие длинного дока, ограниченного толстыми столбами, вбитыми в дно на мелководье. Именно его с недоумением рассматривал Сиристроу с противоположного берега немногим ранее. Когда дильгайские перевозчики выбрались на сушу, на плот запрыгнули шесть-семь мальчишек не старше тринадцати лет, живо выгрузили багаж, а потом разомкнули железные кольца, вынули из них канат и, отталкиваясь от дна шестами, повели плот к такому же канату в другом конце дока. Сиристроу повернулся и увидел, что Тан-Рион стоит поодаль, показывая рукой на него и его спутников. Он разговаривал с черноволосым юношей, который определенно имел власть здесь на пристани, ибо внезапно прервал Тан-Риона, чтобы выкрикнуть какой-то приказ детям на плоту. На берегу собиралась толпа: очевидно, работники, строившие товарные склады поблизости, побросали свои инструменты и пришли поглазеть на иноземцев. Сиристроу в свою очередь уставился на них с нескрываемым удивлением: почти все они были совсем еще мальчишками. Но поломать голову на сей счет он не успел: к нему подошел Тан-Рион вместе с черноволосым юношей, который довольно ловко поклонился и протянул руку. Наружность он имел непривлекательную, даже отталкивающую — бельмо на глазу и родимое пятно во всю щеку, — однако держался вполне учтиво и доброжелательно, произнося приветствие на бекланском, явно не родном для него. Из-за акцента Сиристроу не разобрал ни слова, но с улыбкой кивнул и дружелюбно дотронулся пальцем до приколотой к груди юноши эмблемы с изображением медвежьей головы между двумя снопами.

— Этот молодой человек — старший по пристани, — сказал Тан-Рион. — Его имя Коминион, но все зовут его просто Горланом. Я уже отправил к губернатору посыльного с сообщением о вашем прибытии и просьбой предоставить в ваше распоряжение какой-нибудь дом. Как только мы узнаем, где вас решили разместить, Горлан доставит туда ваш багаж — вы можете без опасений доверить ему свои вещи. Разумеется, нам придется немного подождать, и я боюсь, вы найдете ваше жилище недостаточно удобным — все-таки это пограничный город. Но по крайней мере, я позабочусь, чтобы вы сытно поели и согрелись, пока ждете. Здесь неподалеку есть неплохая таверна, где вы сможете отдохнуть в спокойной обстановке, «Зеленая роща» называется. А ну-ка, расступитесь, ребятки! — гаркнул он. — Оставьте чужеземцев в покое и возвращайтесь к работе.

Радуясь хотя бы тому, что после стремительного сплава на плоту под ногами у него снова твердая земля, Сиристроу повел своих спутников следом за провожатым через широкий берег, по направлению к городишку, шумному и беспорядочному, как гнездовье грачей.

«…был вынужден оставить лошадей на восточном берегу и по своем возвращении туда намереваюсь отправить данное послание с двоими или троими верховыми, хотя мне будет жаль расставаться с ними, ибо все до единого люди из моего сопровождения прекрасно проявили себя в трудных походных условиях, и я рекомендую их благосклонному вниманию Вашего Величества.

Что касается до переправы через Варин, наведенной здешними обитателями, то придумана она весьма хитроумно, каковое обстоятельство внушает надежду, что мы извлечем немалую выгоду из торговли со столь толковым и изобретательным народом. Варин здесь сравнительно узкий — от города до противоположного берега примерно четыре с половиной сотни шагов по прямой. Соответственно, течение очень быстрое, слишком быстрое для любого судоходства, а ниже по реке находится опасное ущелье под названием Бирел, о котором я писал выше и которого все здесь очень боятся. Однако течение это они обратили в свою пользу, сумев протянуть из Зерая два каната через Варин — один крепится на противоположном берегу где-то в тысяче шагов выше от города, а другой на таком же расстоянии ниже. Дело это потребовало громадных усилий: сначала они перевезли конец одного и другого каната через реку на лодке приблизительно в лиге выше по течению, где вода поспокойнее, а потом, шаг за шагом, вручную тащили их к местам, где те ныне крепятся. Длина каждого каната около двух с половиной тысяч локтей, и на изготовление обоих ушло несколько месяцев.

Всего здесь ходит три плота, каждый площадью локтей сто. Пропустив через железные кольца переправочный канат, плот сначала перетягивают из Зерая на противоположный берег, причем пересекает он реку под таким острым углом, что движется почти по течению. По прибытии плот снимают с каната и разгружают, а затем тащат по мелководью вверх по реке. Расстояние оттуда до места отправления чуть меньше половины лиги, и на всем этом расстоянии они углубили прибрежное дно, выровняли берег и замостили по краю, чтоб копыта тягловых животных не вязли в песке. В тысяче шагов выше от Зерая плот крепится ко второму переправочному канату и возвращается обратно в город, снова двигаясь почти по течению.

Канаты, сказали мне, потребуется раз в год менять, а значит, для поддержания переправы в рабочем состоянии каждый год придется плести чуть ли не пол-лиги прочного каната. Плоты — первые, ими изготовленные, — пока еще неуклюжи и шатки, но цели своей служат вполне успешно. Главную помеху создают ветки, коряги и прочие обломки деревьев, плывущие по течению: они зацепляются за канаты, и перевозчикам приходится одни отцеплять, другие отрубать топором. Но в какой-то мере этого можно избежать, если оставлять канаты ненатянутыми, когда ими не пользуются.

Сейчас мы устроились в хижине — довольно бедной, так как Зерай городишко захудалый, но, по крайней мере, прочной и чистой. Ближе к вечеру я встречаюсь с губернатором и, разумеется, передам послание доброй воли от имени Вашего Величества. В ближайшие дни мы двинемся в город Кебин, расположенный в десяти или пятнадцати лигах к западу отсюда. Насколько я понял, там находится водоем, снабжающий большой город Беклу, — именно в Бекле и в другой столице, под названием Игет или Икет, мы надеемся обсудить с правителями перспективы торговли с Закалоном.

У Зерая есть одна особенность, которую, я уверен, Ваше Величество сочтет весьма необычной: здесь очень много детей, занятых на самых разных работах, зачастую без всякого надзора взрослых, и самостоятельно делающих многие полезные дела в городе. Там, где требуются специальные умения и навыки (как, например, при строительстве торговых складов на берегу), они трудятся под руководством опытных мастеров-каменщиков, но на других, более простых работах подчиняются детям постарше, над которыми уже нет никакого начальства. Все, что выходит из-под их рук, далеко от совершенства, но вполне годно для этого городишки, и все дети, насколько я заметил, веселы и довольны жизнью. В доме нам прислуживают три девчушки лет одиннадцати-двенадцати — они относятся к своим обязанностям чрезвычайно серьезно и явно почитают за великую честь, что их выбрали ухаживать за пришлыми чужеземцами. Мои слуги изумленно таращатся на них, но милые девочки не выказывают ни малейшего смущения. Говорят они на каком-то диалекте, и я их почти не понимаю, но это не имеет значения».

В дверь легко постучали. Сиристроу поднял взгляд и, не вспомнив, как сказать по-беклански «войдите», издал звук, выражающий, как он надеялся, доброжелательное приглашение. Одна из малолетних служанок открыла дверь, почтительно приложила ладонь ко лбу и отступила в сторону, впуская в дом здоровенного мужчину, крупнее которого Сиристроу в жизни не видывал. Кожаная куртка с изображением медвежьей головы и снопов, казалось, вот-вот лопнет на могучей груди, и кожаные же штаны, явно рассчитанные на человека обычного роста, доходили ему лишь до середины голени. На плече он нес огромный, туго набитый мешок. Великан весело улыбнулся, приложил ко лбу ладонь и пророкотал: «Крендро».

Этого слова Сиристроу не знал, но поскольку прозвучало оно как приветствие, он тоже произнес «крендро» и выжидательно умолк. Из последующих слов гостя, однако, он не разобрал ни одного и заключил, что тот изъясняется на каком-то незнакомом ему языке или диалекте.

— Нельзя ли… по-беклански? — с запинкой спросил Сиристроу. — Я… немного понимаю бекланский.

— Дак я тоже, господин, — расплылся в улыбке великан, переходя на искаженный, но вполне внятный бекланский. — Живучи здесь, хошь не хошь, а научишься худо-бедно калякать по-ихнему. Да, город у нас диковинный, спору нет. Так вы, значится, тот самый иноземный принц, что прибыл на пароме? Обогатить всех нас собираетесь, да? Во всяком разе, так говорят. Примите мое почтение, господин.

К этому времени Сиристроу уже сообразил, что перед ним чей-то слуга, судя по манерам — привилегированный, которого надобно слегка осадить, ибо такая словоохотливость граничит с дерзостью. Посему он, без улыбки и деловитым тоном, осведомился:

— У тебя какое-то сообщение для меня?

— Ага, так точно, господин, — ответил мужчина. — Меня Анкрей звать, я служу губернатору и его жене. Губернатор воротился из Лэка через час или два после полудня и узнал о вашем прибытии. Вот он и говорит: «Анкрей, — говорит, — коли ты пойдешь на берег, можешь принесть мне полный мешок толстых плашек, что на днях доставили из Тонильды, а на обратном пути, — говорит, — можешь зайти к чужеземному господину принцу и сказать, что я буду превелико рад встретиться с ним в любое время, когда он пожелает прийти». Так что, ежели вам сейчас удобно, пойдемте со мной, дороги-то вы не знаете, а я вас доведу.

— Во всяком случае тебе сейчас удобно, насколько я понял, — заметил Сиристроу, невольно улыбаясь.

— Ась, господин?

— Ладно, не важно, — добродушно промолвил советник, теперь уразумевший, что могучий детина слабоват умом. — Я пойду с тобой, подожди минутку.

Он ожидал совсем не такого приглашения от губернатора. Но не имеет значения, подумал Сиристроу, ничего важного в этом паршивом городишке он не узнает и не сделает, настоящая дипломатия начнется позже, в больших городах на западе. Тем не менее следует проявить вежливость к здешнему правителю, который может даже оказаться создателем замечательной паромной переправы. При мысли о количестве предстоящих официальных встреч — не говоря уже обо всех трудностях путешествия — Сиристроу тяжело вздохнул. Король Луин в известном смысле оказал честь философам, послав одного из них разузнать о перспективах торговли. Однако, что бы там себе ни думал король, на самом деле общество развивается за счет идей, а не торговли. Идей же в этой стране наверняка раз-два и обчелся. Он снова вздохнул, свернул и положил в карман незаконченное письмо к королю, а потом крикнул Тивала.

— Принеси мне парадный плащ и сам приоденься, чтобы сопровождать меня до дома губернатора, — распорядился советник.

Великан шагал впереди, непринужденно болтая на своем корявом бекланском и явно нисколько не заботясь, понимает его Сиристроу или нет. Огромный, битком набитый мешок он нес с такой легкостью, словно это была рыболовная сеть.

— Да уж, город сильно изменился, скажу я вам, господин. Вот барон, он завсегда говорил: «Анкрей, — говорил, — как только мы наладим переправу через реку, сюда валом повалят чужеземцы, чтоб поживиться у нас чем можно… — прошу прощения, господин, — они принесут нам много разной пользы и среди всего прочего процветание, помяни мое слово». Конечно, барон изумился бы до столбняка, когда бы увидел, сколько здесь нынче ребятни, хотя сам я детей люблю, и спору нет, что у них все ладно получается, как только они берут в толк, что надобно делать. Я и помыслить не мог, что такое возможно, но это все губернатор придумал, знаете ли. Вот всего третьего дня там, на берегу…

В этот момент они заметили стайку детишек, человек восемь-девять, которые бежали за ними, криками пытаясь привлечь внимание. Двое несли в руках тяжелые, толстые гирлянды цветов. Озадаченный, Сиристроу остановился, и запыхавшиеся дети приблизились.

Темноволосая девочка лет двенадцати вложила ладошку в руку великана и спросила:

— У-Анкрей, это тот самый чужеземец? Принц, что сегодня приплыл с другого берега?

— Да, он самый, — ответил Анкрей. — И что с того? Он к губернатору идет, так что не след его задерживать, голубонька.

Девочка повернулась к Сиристроу, прикоснулась ладонью ко лбу и обратилась к нему на бекланском уверенным и радостным тоном, чрезвычайно удивившим советника:

— Господин, когда мы узнали о вашем прибытии, мы сплели гирлянды и пришли с ними к вам в дом, чтобы приветствовать вас и ваших слуг в Зерае. Но Лиррит сказала, что вы пошли к губернатору. «Но вы его догоните, если поторопитесь», — сказала она, вот мы и побежали, чтоб отдать вам гирлянды и сказать: «Добро пожаловать в Зерай, господин».

— Что они говорят, сэр? — спросил Тивал, недоуменно таращась на детей. — Они хотят продать нам цветы?

— Да нет, похоже, это подарок, — сказал Сиристроу.

Как он ни любил детей, в подобной ситуации он оказался впервые, а потому несколько смешался.

— Благодарю тебя, — промолвил он, обращаясь к темноволосой девочке. — Вы все очень любезны. — Советнику пришло в голову, что надо бы задать несколько уточняющих вопросов. Возможно, человек, распорядившийся насчет этого очаровательного знака внимания, будет ожидать от него изъявлений признательности. — Скажи-ка, а кто велел вам сплести гирлянды? Губернатор?

— О нет, господин, мы сами нарвали цветов. Нас никто не посылал. Видите ли, мы работаем в саду неподалеку от берега, и нам сказали… — И девочка радостно затараторила свое объяснение, в котором он не разобрал ни слова, а две ее подружки встали на цыпочки и надели гирлянды на шею Сиристроу и Тивалу. Почти все цветы были одной разновидности: маленькие, бледно-лиловые, с тонким терпким ароматом.

— Как они называются? — с улыбкой спросил Сиристроу, дотрагиваясь до гирлянды.

— Планелла, — ответила девочка, и поцеловала его руку. — Они называются планелла. А вот эти красненькие — трепсис.

— Давайте споем для них! — крикнул хромой смуглый мальчуган, стоявший позади всех. — Ну же, давайте споем!

И тотчас завел песню, которую все подхватили слегка задыхающимися голосами и в разных тональностях. Тивал растерянно поскреб в затылке:

— Что они поют, господин, вы хоть что-нибудь понимаете?

— Практически ничего. Они поют на каком-то другом языке, не бекланском, — хотя несколько слов кажутся знакомыми. «Что там такое… ловит… рыбу (кажется)… в реке…» Ну знаешь, обычная детская песенка, какие повсюду распевают.

— Они сейчас, наверно, денег попросят, — предположил Тивал.

— А ты уже раздобыл здешних денег?

— Нет, господин.

Но песня закончилась, и дети со смехом побежали прочь, прощально махая руками и увлекая за собой хромого мальчика. Сиристроу стоял и смотрел им вслед, окутанный ароматом планеллы, исходящим от гирлянды.

— Забавное приключение, — пробормотал Тивал, собираясь снять с себя гирлянду.

— Оставь, не снимай, — быстро сказал Сиристроу. — Вдруг это считается здесь оскорблением — лучше не рисковать.

Тивал пожал благоухающими плечами, и они двинулись за Анкреем, показавшим пальцем на каменный дом на возвышенности впереди. Построен он явно совсем недавно, но невелик размерами и выглядит непритязательно, подумал Сиристроу, рассматривая второй этаж, видный над стеной двора. В Закалоне такой дом сошел бы для состоятельного купца или управляющего рынком, но никак не для представителя знати. С другой стороны, из слов Анкрея понятно, что город только-только начал разрастаться — с появлением переправы, надо полагать. Если идея пустить здесь паром принадлежит не самому губернатору, то, скорее всего, он какой-нибудь старый солдат или иного рода дельный человек, получивший поручение превратить город в торговый речной порт. Кто бы он ни был, у него определенно нет ни малейшего понятия о стиле.

Деревянная калитка в стене — массивная, с диагональными стяжками, сколоченная железными гвоздями с широкими шляпками — была приоткрыта. Сиристроу проследовал за Анкреем, вошедшим в нее без всяких церемоний, и оказался во дворе, который напоминал отчасти двор фермера, а отчасти двор купца, торгующего строительными материалами. Повсюду вокруг лежали, стояли и громоздились кучами разнообразные предметы, относящиеся к деятельности одного и другого: мешки на дощатых поддонах (похоже, с посевным зерном); несколько новых воловьих хомутов и кожаных упряжек; железный бак для дождевой воды, наполовину наполненный; две груды обтесанных камней (в одной крупные, в другой помельче); пахотный плуг; штабели бревен и длинных жердей; с десяток грубо выструганных весел и куча конопатной пакли; сложенные кольцами канаты и высокая стопа досок. На противоположной стороне двора, у самой стены дома, размещался столярный верстак, и там стоял седой мужик в летах, с виду похожий на старого солдата, — в левой руке он держал стрелу, а правой аккуратно прилаживал к концу древка подрезанное гусиное перо. Рядом с ним толпилась кучка оборванных мальчишек во главе с молодым мужчиной, и было ясно, что седой мужик объясняет, как оперять стрелы, ибо он одновременно говорил и пояснял свои слова, выбрасывая вперед стрелу, зажатую между большим и указательным пальцем, чтобы показать, каким образом влияет оперение на точность ее полета. Один из пареньков задал вопрос, и наставник ответил, указывая пальцем на какую-то особенность стрелы, а потом одобрительно потрепал его по плечу.

Когда Сиристроу приблизился, по-прежнему следуя за Анкреем и чувствуя себя по-дурацки в цветочной гирлянде, щекочущей мочки ушей, все разом обернулись, а молодой мужчина тотчас направился к нему, хлопками стряхивая опилки с ладоней и говоря через плечо:

— Все в порядке, Кавас, ты продолжай, а когда закончишь — взгляни на плашки, что принес Анкрей, хорошо?

Поскольку Анкрей явно не собирался докладывать, кого и зачем привел, Сиристроу, призвав на помощь все свое скудное знание бекланского, старательно выговорил:

— Я здесь, чтобы увидеться с губернатором.

— Я и есть губернатор, — с улыбкой ответил мужчина.

Он наклонил голову и поднес ладонь ко лбу, а потом, словно слегка нервничая, вытер ее о рукав и приветственно протянул руку, которую Сиристроу машинально пожал, испытывая, однако, сильное замешательство. Может, он употребил неправильное слово для обозначения губернатора? Он попробовал еще раз:

— Мне нужен… э-э… правитель… правитель города.

— Да, я правитель города. Верно, Анкрей?

— Да, господин. Вот, я принес вам толстые плашки и привел чужеземного принца, как вы просили. А тот малый, Горлан, он говорит, чтоб я передал вам….

— Ладно, Анкрей, позже расскажешь. Будь добр, доложи сайет, что принц уже здесь, а потом попроси Зильфею принести вина и орехов в приемную комнату. Проследи, чтобы все было в порядке, и позаботься о слуге принца.

— Будет сделано, господин.

Направляясь вместе с хозяином к дому, Сиристроу пробормотал:

— Если я правильно понимаю значение слова, то должен заметить, что я никакой не принц.

— Ничего страшного, — весело откликнулся губернатор. — Пускай вас считают принцем: вам от этого одна выгода, а людям приятно.

Впервые за несколько дней Сиристроу рассмеялся и, сумев наконец посмотреть прямо на губернатора без непристойной и даже оскорбительной оторопи, принялся составлять о нем мнение. Выглядел тот лет на тридцать, но точно сказать было трудно, поскольку, несмотря на внешнюю веселость, в нем чувствовалась глубокая серьезность, заставлявшая предположить, что на самом деле он старше. Не было понятно также, является он преимущественно человеком действия или человеком мысли, ибо в нем чувствовалась одновременно и скрытая опасная сила, и какая-то печаль, что ли, некое затаенное страдание. Если же перейти к вещам более очевидным — губернатор определенно не принадлежал к знатному сословью. Во-первых, он, честно говоря, был не особенно опрятен и чист, хотя загрубелые руки, трудовой пот и грязные потеки на щеках изобличали в нем скорее городского ремесленника, нежели деревенского дурня. Но было в нем еще нечто, что выдает неаристократа гораздо явственнее, чем любая грязь: серьезный пыл человека, страстно желающего сделать мир лучше. В общем и целом, решил Сиристроу, губернатор — личность довольно загадочная и неординарная, требующая весьма осторожного подхода. В мочке одного уха у него была уродливая рваная дырка, но без серьги, а левая рука двигалась несколько скованно, точно из-за старой раны. Какое прошлое у него за плечами и как он стал губернатором Зерая? Он не производил впечатления ни корыстолюбца, жаждущего обогащения, ни честолюбца, стремящегося к власти. Идеалист? Единственный человек, согласившийся принять должность? «Впрочем, не важно, — подумал Сиристроу, — мы в любом случае ничего не знаем об этой стране, а зерайский губернатор, какое бы прошлое он ни имел, слишком мелкая рыбешка для сети, которую король Луин поручил мне растянуть здесь». Позже он встретится с другими, более важными представителями власти, хотя мнение, составленное о нем здесь, достигнет их раньше, чем он сам.

Они вошли в просто обставленную, чистую комнату с каменным полом, устланным соломой, где в очаге горел бледный огонь, обесцвеченный солнечным светом. Губернатор, улыбнувшись, осторожно снял цветочную гирлянду с плеч Сиристроу и положил на стол. Сплетенная не очень прочно, она уже начинала расползаться.

— По дороге ко мне подошли дети и надели это на меня, — объяснил Сиристроу.

— Вот как? А вы, случайно, не знаете, кто именно?

— Маленькая Васа, господин, — раздался чистый девичий голос. — Мне Анкрей сказал. И несколько ее ортельгийских друзей. Прикажете налить вина?

В комнату вошла молодая женщина, неся поднос с серебряными чашами и кувшином. Когда она поставила поднос на стол и, повернувшись к Сиристроу, приложила ладонь ко лбу, он невольно содрогнулся от жалости, так как сразу понял, что она немного не в своем уме. Ее большие улыбающиеся глаза посмотрели на него открытым пристальным взглядом, не приличествующим служанке и женщине, потом, не меняя выражения, обратились на бабочку с развернутыми крыльями, сидевшую на стене, и наконец устремились на губернатора. Тот ласково взял женщину за обе руки:

— О, Васа? Значит, принцу повезло, правда? Спасибо, Зильфея, и да, конечно же, налей нам вина. Только я выпью чуть позже — сначала мне надо умыться и переодеться. Я должен принять вас по всей форме, — промолвил он, поворачиваясь к Сиристроу. — Ваше прибытие имеет огромное значение для всех нас — для всей страны на самом деле. Я уже отправил в Кебин посыльного с известием. Вы позволите мне ненадолго покинуть вас? Как видите, — он развел руками, — сейчас я выгляжу совершенно неподобающим образом, но моя жена составит вам общество, пока я не вернусь. Она придет с минуты на минуту. А между тем, я надеюсь, вы отдадите должное вину. Это одно из лучших наших вин, хотя в вашей стране, вероятно, есть гораздо изысканнее. Его изготавливают в Йельде, на юге.

Губернатор удалился, а Зильфея принялась выметать золу из очага и подкладывать поленья в огонь. Сиристроу стоял в солнечных лучах, все еще чувствуя терпкий травяной аромат планеллы, источаемый гирляндой. Откуда-то издалека донесся крик неизвестной птицы, очень необычный: две протяжные мелодичные ноты, а потом короткая переливчатая трель. Вино и впрямь оказалось на удивление хорошим, не хуже закалонских: вне сомнения, король Луин останется доволен любым торговым соглашением, предусматривающим среди всего прочего поставки здешнего вина в Закалон. Нужно держать это в уме. Сиристроу быстро поднял глаза, когда в комнату вошла другая молодая особа.

Невзирая на пожилой возраст, Сиристроу по-прежнему знал толк в женщинах, и эта сразу всецело завладела его вниманием. В первый миг он отметил лишь поразительную грациозность движений: плавную, почти торжественную поступь, свидетельствовавшую о спокойствии и самообладании. Потом, когда женщина подошла ближе, он увидел, что она настоящая красавица, хотя уже и не в расцвете юности, с огромными темными глазами и тяжелой черной косой, перекинутой на грудь. Во весь перед прямого темно-красного платья, от плеч до щиколоток, серебром и золотом была вышита фигура вздыбленного медведя на фоне живописного пейзажа с рекой и деревьями, выполненного с чрезвычайным тщанием. Рисунок был почти по-дикарски груб и примитивен, но расцветка и качество шитья поражали настолько, что Сиристроу, как говорится, чуть не забыл о мече ради ножен. Изделия такого рода, подумал советник, будут пользоваться огромным спросом в Закалоне. Однако как здесь принято держаться с женщинами высокого звания? Видимо, совершенно непринужденно, раз губернатор позволил своей супруге остаться с ним наедине, а значит, несомненно, предполагал, что между ними завяжется беседа. Ну что ж, он совсем не против. В конце концов, возможно, он недооценивал эту страну, хотя по первому впечатлению от Зерая встретить здесь особу образованную и культурную было бы странно.

Хозяйка дома с достоинством и изяществом приветствовала его на бекланском, но не вполне уверенном, и Сиристроу заключил, что для нее, как и для слуги-великана, этот язык не родной. Из окна, подле которого они стояли, были видны недостроенные товарные склады и пристань на берегу бурной реки. Женщина с улыбкой спросила, не страшно ли было переправляться, и Сиристроу ответил, что очень даже страшно.

— Я отчаянная трусиха, — промолвила она, наливая вина себе и подливая ему. — Ни за что не соглашусь переправиться через реку, сколько бы здесь ни жила.

— Мне известно, что ваш город называется Зераем, — сказал Сиристроу. — А селение на другом берегу имеет название или совсем недавно возникло и еще не поименовано?

— Это еще и не селение в полном смысле слова, как вы видели, — ответила женщина, отбрасывая длинную косу за спину. — Не знаю, как там его называют дильгайцы, — не удивлюсь, если что-нибудь вроде Туда-Сюда. Но мы называем его Бель-ка-Тразет.

— Благозвучное название. Оно имеет смысл?

— Это имя человека, замыслившего навести здесь паромную переправу и придумавшего, как это сделать. Но он умер, так и не увидев своего замысла осуществленным.

— Очень жаль. Пью за него.

— Я тоже. — Она дотронулась своей чашей до чаши Сиристроу, и те легонько звякнули при соприкосновении.

— Скажите, пожалуйста… — медленно проговорил советник, с трудом подбирая слова, — как вы понимаете, я ничего не знаю о вашей стране и должен узнать по возможности больше… какую роль здесь играют женщины в… э-э… в жизни… то есть общественной жизни? Могут ли они владеть землей, покупать и продавать, обращаться в суд и тому подобное — или же они ведут уединенное существование?

— Нет, ничем подобным они не занимаются, — ответила хозяйка дома с нескрываемым изумлением. — А в вашей стране занимаются?

— Да, подобные вещи женщине вполне по силам — скажем, состоятельной вдове, желающей следовать своим правам и самостоятельно вести свои дела.

— Никогда в жизни о таком не слышала.

— Но вы… прошу прощения… ваши манеры наводят меня на мысль, что представительницы вашего пола здесь пользуются большой свободой.

Она рассмеялась, явно довольная:

— Не судите по мне, когда доберетесь до Беклы, иначе чей-нибудь муж вас зарежет. Я немного не такая, как все, — долго объяснять почему. Некогда я была жрицей, но, помимо всего прочего, моя жизнь… ну очень отличалась от жизни большинства женщин. Опять-таки Зерай все еще остается удаленной полуцивилизованной провинцией, и мой муж умеет договариваться почти со всеми мужчинами и женщинами, особенно когда речь идет о помощи детям. Я свободно веду дела от его имени, и люди не возражают — отчасти потому, что я жена губернатора, а отчасти потому, что нам требуется каждая голова и каждая пара рук, что у нас есть.

Может, в прошлом она была кем-нибудь вроде храмовой проститутки, подумал Сиристроу. Хотя не похоже. В ней ощущалась утонченность и чувствительность, несвойственные такого рода женщинам.

— Жрицей? — переспросил он. — Бога, которому поклоняются в вашей стране?

— Владыки Шардика. В известном смысле я по-прежнему остаюсь его жрицей — его слугой, во всяком случае. Девушка, которую вы видели здесь пару минут назад, Зильфея, тоже была в прошлом жрицей владыки Шардика. Она была тяжело ранена при выполнении своих священных обязанностей — вот так и стала такой, какая есть сейчас, бедняжка. Зильфея пришла сюда из Беклы. С нами она чувствует себя спокойнее и счастливее.

— Понимаю. Но Шардик — я уже второй раз сегодня слышу это имя. «Шардик отдал свою жизнь за детей, Шардик спас их». — У Сиристроу была великолепная фонетическая память.

Женщина изумленно хлопнула в ладоши:

— Да вы же сейчас по-дильгайски говорите! Где вы это слышали?

— Перевозчики на плоту пели сегодня утром.

— Дильгайцы? Неужели?

— Да. Но кто такой Шардик?

Она отступила на пару шагов назад и широко развела руки в стороны:

— Вот он, Шардик.

Сиристроу, слегка сбитый с толку, присмотрелся к платью. Да, вышивка поистине необычная. Громадный красноглазый медведь, весь словно бы в языках пламени, стоит с оскаленной пастью перед мужчиной с натянутым луком, а позади и чуть в стороне, на лесистом речном берегу, жмутся друг к другу оборванные дети. Понятно, что здесь изображалась какая-то драматичная сцена, но смысл ее оставался смутным. Поклонение зверю? Или человеческое жертвоприношение? Сиристроу боялся, что попал в затруднительное положение, а он еще недостаточно хорошо владеет бекланским. Нельзя каким-нибудь неосторожным словом оскорбить чувства этой жизнерадостной женщины, явно имеющей большое влияние на мужа.

— Надеюсь, мне представится возможность узнать о нем побольше, — наконец промолвил он. — Прекрасное платье — и великолепная вышивка. Оно изготовлено в Бекле или где-нибудь поближе?

Женщина снова рассмеялась:

— О, гораздо ближе. Ткань доставили из Йельды, но я и мои служанки расшили платье здесь, в этом самом доме. У нас ушло на это полгода.

— Превосходная работа, просто превосходная. Это… э-э… священное одеяние?

— Нет, не священное, но я держу его для… ну, для разных важных случаев. Вот для вас надела, как видите.

— Вы оказали мне честь — и платье под стать своей хозяйке. Если я правильно выразил свою мысль на языке, который изучаю всего два месяца! — Сиристроу получал огромное удовольствие от беседы.

Женщина ответила лишь взглядом, острым, ясным и веселым, как у грача, и Сиристроу ощутил легкий укол сожаления: повреждена у него рука или нет, все равно губернатор гораздо моложе.

— Как вы полагаете, подобного рода платья — не столь прекрасные, как ваше, но похожие — можно будет поставлять на рынки моей страны?

Теперь она поддразнивала Сиристроу, потирая руки и подобострастно кланяясь, как какой-нибудь елейный старый купец, старающийся угодить богатому покупателю.

— Разумеется, господин хороший, вне всякого сомнения. Будем счастливы. Сколько штук изволите? — Потом приняла серьезный вид. — Вам нужно обсудить это с моим мужем. Вы убедитесь, что он знает все о любых товарах, которые изготавливают или продают повсюду от Икета до Ортельги. Он просто влюблен в торговлю, страстно в нее верит, называет ее кровью, что обращается в теле мира, и придумывает для нее много разных других восторженных сравнений и уподоблений, особенно когда пьет йельдашейское вино. Позвольте, я вам еще налью. — И она снова взяла серебряный кувшин. — Как называется ваша страна?

— Закалон. Там очень красиво — большие города, утопающие в зелени и цветах. Надеюсь, вы как-нибудь посетите нас, если только преодолеете свое нежелание переправляться через реку.

— Возможно. В жизни я мало путешествовала. Даже в Бекле не бывала ни разу, не говоря уже об Икет-Йельдашее.

— Тем больше причин стать первой женщиной, посетившей Закалон. Приезжайте, возбудите зависть в наших дамах. Коли вы любите пышные торжества, вам следует прибыть к великому… э-э… празднику летнего солнцестояния, если так правильно сказать.

— Да, правильно. Вы настоящий молодец! Ну что ж, может быть, вполне может быть… А скажите, господин…

— Сиристроу… сайет. — Он улыбнулся, только сейчас вспомнив слово «сайет».

— Скажите, У-Сиристроу, вы собираетесь задержаться здесь на несколько дней или же сразу отправитесь в Кебин?

— Это решать губернатору. Но мне еще нужно перевезти моих спутников и… и животных из… из… э-э… Бельда-Бразета…

— Бель-ка-Тразета.

— Из Бель-ка-Тразета. И в любом случае я немного нездоров после долгого похода. Думаю, мы выступим в Кебин не раньше чем через несколько дней. Путешествие через дикие леса и пустыню было трудным, и моим людям необходимо отдохнуть и, возможно, немного… не знаю этого слова… ну там попить вина, повеселиться…

— Развлечься.

— Вот-вот, развлечься. Прошу прощения, я запишу это слово.

С улыбкой покачивая головой, она пронаблюдала, как Сиристроу записывает, а потом сказала:

— Если вы задержитесь здесь на пять дней, то сможете принять участие в нашем весеннем празднике. Это очень веселое торжество: вы получите замечательную возможность развлечься, ну и увидеть красивейшую церемонию на берегу — по крайней мере для нас она имеет огромное значение, особенно для детей. Праздник называется День Шеры — день, когда огни божьи горят ярко, как звезды.

— Огни божьи?

— Это выражение моего мужа. Он называет детей «огни божьи». Но я говорила о церемонии. Огромный деревянный плот усыпают цветами и зелеными ветками, а потом поджигают, и он уплывает вниз по реке, объятый пламенем. Иногда плотов три или четыре. Дети лепят из глины медведей и украшают цветами — трепсисом и меликоном, — а вечером кладут фигурки на дощечки и пускают по течению.

— Это в память о чем-то?

— Да, в память о владыке Шардике и Шере. В этом году мы ожидаем на праздник нашу старую дорогую подругу — она уже в пути и, если все сложится благополучно, прибудет через два или три дня. Она была моей наставницей — давным-давно, когда я была ребенком…

— То есть совсем недавно.

— Благодарю вас. Я люблю комплименты, особенно теперь, когда у меня самой двое детей. Если вам нездоровится, я настоятельно советую задержаться здесь и обратиться к ней за помощью. Она самая искусная целительница в стране. На самом деле отчасти именно поэтому она и направляется к нам — не только на праздник, но и для того, чтобы позаботиться о больных детях. К концу зимы у нас многие хворают.

Сиристроу хотел расспросить подробнее, но тут в комнату вошел губернатор. Он сменил грубую рабочую одежду на простую черную тунику с вышитой на груди медвежьей головой между серебряными снопами, и этот строгий наряд, разительно отличавшийся от великолепного одеяния женщины, подчеркивал серьезное выражение его резких черт и почти мистическое спокойствие, которым дышал весь его облик. Когда губернатор опустил взгляд, чтобы налить себе вина, Сиристроу внимательно всмотрелся в его лицо и внезапно понял, что этот человек по сути своей тоже метафизик, хотя и не обладающий ни научным словесным запасом, ни ясными идеями и понятиями. Странно, но на ум советнику пришли слова закалонского поэта Митрана, которые говорит герой Серат своей супруге после любовного соития: «Свободный от всяких желаний, я пребываю в средоточии мира, где печаль и радость — одно». В следующий миг, однако, губернатор поднял глаза, чаши застучали на подносе, и чары рассеялись.

Сиристроу похвалил вино. Хозяйка дома извинилась и покинула комнату, а губернатор, пригласив гостя сесть, тотчас заговорил о перспективах торговли — с пылким воодушевлением жениха, говорящего о предстоящей свадьбе. Советнику, не ожидавшему ничего или почти ничего от беседы с неотесанным правителем пограничного городка, пришлось поднапрячь ум. Вопросы губернатора сыпались как стрелы. Далеко ли находится Закалон? Сколько постоянных лагерей или фортов потребуется, чтобы обслуживать торговый путь? Уверен ли Сиристроу, что в тамошних лесах нет враждебно настроенных обитателей? Да, торговые суда смогут спускаться по Тельтеарне, но вот смогут ли подниматься? Что же до языковой проблемы — если угодно, он отправит сорок старших детей в Закалон, чтобы из них подготовили проводников и переводчиков. Дети обучаются быстрее, чем взрослые, а многие просто обеими руками ухватятся за такую блестящую возможность. Какие товары может предложить Закалон? Лошади — что за звери такие? Он недоуменно уставился на собеседника, когда тот принялся объяснять, потом возникли непреодолимые языковые трудности, и в конечном счете оба расхохотались, когда Сиристроу попытался нарисовать на столе лошадь пальцем, обмакнутым в пролитое вино. Потом советник пообещал губернатору, что уже завтра, на этом берегу или на другом, он увидит, как человек едет на лошади со скоростью, больше чем вдвое превосходящей скорость его бега. Если это правда, сказал губернатор, тогда в ближайшие годы Закалону не придется думать ни о каких иных товарах для обмена. Но как думает Сиристроу, если честно, какова торговая ценность этих самых лошадей — со скидкой, разумеется, на издержки по их доставке из Закалона? Они стали прикидывать обменную стоимость вина, железа и разных изделий ручной работы, вроде великолепного платья, вызвавшего восхищение у Сиристроу.

Губернатор крикнул подать еще вина, и слабоумная девушка выполнила распоряжение, чувствуя приподнятое настроение мужчин и сияя улыбкой при виде своего хозяина, такого воодушевленного и счастливого. Сиристроу выпил за Зерай. Губернатор выпил за Закалон. Они поздравили друг друга с успешной встречей и принялись вдохновенно рисовать картины будущего, где люди путешествуют вольно, как птицы небесные, а через Зерай провозят товары со всех концов света. По просьбе гостя губернатор спел куплет песенки, которую исполняли дети на улице, и пояснил, что на самом деле она на ортельгийском — его родном языке — и пропетые строки являются частью песенной игры в кота, поймавшего рыбку.

— Но что касается вашего путешествия в Беклу, — спохватился губернатор, возвращаясь к действительности, — дорога между Зераем и Кебином пока недостроена. На протяжении семи лиг она замощена, но на протяжении других восьми представляет собой не более чем извилистую грязную тропу.

— Мы справимся, не беспокойтесь. Но мне хотелось бы задержаться здесь до вашего весеннего праздника — День Шеры называется, да? Ваша жена говорила о нем. Рассказала о горящем плоте — в честь владыки Шардика, насколько я понял. Кроме того, полагаю, мне будет полезно встретиться с вашей старой подругой, что должна прибыть на торжество: во время путешествия мне нездоровилось, а ваша жена говорит, что она великая целительница.

— Тугинда?

— Кажется, ваша жена не упоминала ее… имени. Или это звание?

— В ее случае и то и другое.

— Она прибудет по той самой недостроенной дороге?

— Нет, по реке. Нам повезло, что у нас есть водный путь из северных областей. Провинция наша все еще дикая, хотя уже не такая глухая, как раньше. Там и сям мы основываем поселения, хотя детей никогда не посылаем в опасные отдаленные местности. По пути в Кебин есть детская деревня, вы через нее пройдете. Пока что она небольшая — десять старых солдат и их жены опекают около сотни детей, — но мы собираемся ее расширить, как только земля там начнет давать урожаи побогаче.

— Меня удивляет количество детей в вашем городе, — сказал Сиристроу. — Похоже, их здесь очень много — они работают на пристани, я видел, и на строительстве товарных складов. Такое впечатление, что добрых две трети населения здесь дети.

— Да, так и есть — примерно две трети.

— Значит, они не все потомство местных жителей?

— А, так про детей вам еще не рассказали? Ну да, конечно, вы же совсем недавно в городе. Они прибыли сюда из разных уголков страны — из Беклы, Икета, Теттита, Дарая, Ортельги, даже из Терекенальта. Это все дети, по той или иной причине потерявшие родителей или семьи. Боюсь, многих из них просто бросили. Никто не принуждает их селиться здесь, но для многих это лучше, чем нищета и лишения. Жизнь у нас нелегкая, но, по крайней мере, они чувствуют себя нужными и полезными, а это само по себе очень им помогает.

— А кто их присылает сюда?

— Я поддерживаю связь с самыми разными людьми, которые так или иначе работали на меня, когда я… э-э… жил в Бекле. И бан Саркида оказывает нам большую помощь.

Сиристроу невольно почувствовал легкое отвращение: очевидно, молодой губернатор, страстно увлеченный торговлей, развивает провинцию и строит здесь порт, пользуясь трудом обездоленных сирот.

— И какой срок они обязаны у вас отработать?

— Они никому ничего не обязаны. Они вольны уйти, если захотят, но большинству идти некуда.

— Значит, они не рабы в полном смысле слова?

— Они рабы, когда прибывают сюда: рабы сиротства, рабы чужого равнодушия и даже жестокости. Мы стараемся освободить их, но зачастую это очень непросто.

Сиристроу начал улавливать связь между этим и тем, что среди всего прочего говорила ему хозяйка дома немногим ранее.

— Это имеет какое-то отношение к владыке Шардику?

— А что вам известно о владыке Шардике? — удивленно спросил губернатор.

— Ваша жена упоминала о нем и о празднике в его честь. Кроме того, перевозчики на плоту пели песню: «Шардик умер за детей». Мне бы хотелось узнать побольше о культе Шардика. Я интересуюсь подобными вещами, и, вообще-то, я… э-э… учитель, можно сказать.

Губернатор, задумчиво взбалтывавший вино в своей чаше, поднял глаза и улыбнулся:

— Вот уж кем мне никогда не стать. У меня язык плоховато подвешен, но, по счастью, для служения владыке Шардику мне особого красноречия не требуется. Мое учение состоит просто-напросто в том, что на свете не должно быть брошенных или несчастных детей. В конечном счете только от этого зависит судьба мира, ведь дети — наше будущее. Если в мире не останется несчастных детей, за будущее можно не тревожиться.

Он говорил со скромной уверенностью горного проводника, рассказывающего путешественникам об ущельях и пиках, которые хорошо знает, сколь бы дикой и пустынной ни была местность. Сиристроу понял не все сказанное, но затруднился сформулировать уточняющие вопросы на чужом языке, а потому вернулся к словам, прозвучавшим минутой ранее.

— Вы сказали «рабы сиротства и чужого равнодушия» — что это значит?

Губернатор встал, медленно подошел к окну и устремил задумчивый взгляд на реку и пристань. Наконец он заговорил, неуверенно, с запинками, и Сиристроу с удивлением понял, что прежде этому человеку редко выпадал случай (если вообще выпадал когда-нибудь) выразить свои мысли на сей счет.

— Дети… они рождаются от взаимной любви и наслаждения… во всяком случае, так должно быть. И богу угодно, чтобы они росли… ну, образно выражаясь, водонепроницаемыми, как крепкие челны… способными работать и резвиться, получать и отдавать, смеяться и плакать. Рабство — подлинное рабство — начинается тогда, когда у них отнимают возможность быть цельными. Никому не нужные, обездоленные и брошенные — да, они самые настоящие рабы, даже если сами не понимают этого.

Сиристроу не испытывал желания углубляться в тему. Одно дело — проявить вежливый интерес к чужеземным верованиям и обычаям, и совсем другое — выслушивать пылкие излияния непросвещенного человека.

— Но возможно, среди брошенных детей есть и вполне довольные жизнью?

— Кто из них сказал вам это? — спросил губернатор, столь забавно изображая неподдельный интерес, что Сиристроу невольно рассмеялся.

Тем не менее он напряженно соображал, как бы поделикатнее положить конец неприятному разговору. Он сам его затеял, задав вопрос, и просто резко переменить тему было бы неучтиво. Лучше всего, пожалуй, сначала затронуть какую-нибудь другую сторону вопроса, а потом незаметно направить беседу в более приятное русло. Искусство дипломатии преимущественно состоит в том, чтобы не задевать чувства собеседников.

— Так вы говорите, Шардик был медведем?

— Да, владыка Шардик был медведем.

— И он был… э-э… ну, который послан свыше? Боюсь, я не помню слова.

— Божественный?

— О, точно. Благодарю вас.

— Он был силой божьей, но при этом самым настоящим медведем.

— И давно ли он являлся?

— Недавно — я присутствовал при его смерти.

— Вы?

Губернатор ничего не ответил, и Сиристроу, теперь всерьез заинтересованный, решился задать следующий вопрос:

— Обычный медведь — и все же вы говорите о его учении. Как же он учил вас?

— Своей святой смертью он явил нам истину, прежде от нас сокрытую.

Сиристроу, слегка раздраженный, воздержался от того, чтобы скептически пожать плечами, но все же не удержался от следующего вопроса, хотя и постарался принять вид искренний, неуверенный и даже робкий:

— А не может ли какой-нибудь глупец высказать предположение — дурацкое, конечно, но оно все же может возникнуть, — что все произошедшее было чистой случайностью… что на самом деле медведь никакой не посланник божий?..

Он умолк, испугавшись своих слов. Нет, не следовало этого говорить. Надо все-таки следить за своим языком.

Губернатор молчал так долго, что Сиристроу испугался, уж не оскорбил ли он его своими словами. Такую оплошность будет нелегко исправить. Он уже открыл было рот, но так ничего и не успел сказать, поскольку губернатор взглянул на него с едва заметной улыбкой человека, твердо убежденного в своей правоте, но забавляющегося собственным своим неумением перевести мысли в слова, и после паузы промолвил:

— Эти ваши животные, которых мы будем покупать у вас… То есть ты на них садишься и они тебя везут очень быстро?

— Лошади. И что?

— Должно быть, они умные — умнее наших волов?

— Трудно сказать. Пожалуй, поумнее будут. Вы это к чему?

— Если бы для них и для нас играли музыку, полагаю, их чуткий слух уловил бы звуки, недоступные для нашего с вами уха. Однако, несмотря на это, они мало что понимают. Мы с вами можем заплакать, а они — нет. Те, кому истина явилась, не питают никаких сомнений. Однако всегда найдутся другие, точно знающие, что ничего необычного не произошло.

Он наклонился и подкинул полено в огонь. Начинало смеркаться, ветер стих, и Сиристроу видел в окно, что у берега поверхность реки теперь совсем гладкая. Возможно, если переправляться завтра с утра пораньше, это будет уже не так страшно.

— Я много странствовал, — сказал губернатор. — Я видел мир поруганный и лежащий в руинах. Но сейчас у меня нет времени предаваться скорбным размышлениям. Дети, знаете ли, они требуют нашего внимания. Когда-то я молился: «Забери мою жизнь, владыка Шардик», и моя молитва была услышана. Он забрал мою жизнь.

Сиристроу встрепенулся, наконец-то почувствовав себя в своей тарелке. Избавление от бремени вины, насколько он знал, главное назначение большинства — если не всех — религий.

— Вы полагаете, что Шардик снимает с вас… э-э… то есть прощает вас?

— Насчет этого мне ничего не ведомо, — ответил губернатор. — Но если ты твердо знаешь, что нужно делать, прощение не имеет особого значения — значение имеют только твои труды. Бог знает, что в жизни своей я сотворил много зла, но все это теперь в прошлом.

Он умолк, заслышав шаги за дверью комнаты, уже погрузившейся в полумрак. Вошел Анкрей и выжидательно остановился у порога. Губернатор подозвал его.

— Там к вам дети пришли, господин, — доложил великан. — Которые намедни приходили, их Кавас привел. А тот малый с пристани, Горлан…

— Коминион?

— Ну, иные и так его кличут, — согласился Анкрей. — А вот барон, он не стал бы…

— Ты мне скажи, что нужно Коминиону, — перебил губернатор.

— Говорит, нужны распоряжения на завтра, господин.

— Хорошо. Я схожу на пристань, там все с ним и обсудим.

Едва он повернулся к двери, как на пороге возник мальчонка лет шести — он неуверенно вступил в комнату, обвел взглядом всех присутствующих и остановился, серьезно уставившись на губернатора. Сиристроу наблюдал за происходящим, внутренне забавляясь.

— Привет, — промолвил хозяин дома, отвечая ребенку столь же серьезным взглядом. — Какая нужда привела тебя к нам?

— Мне нужен дяденька губернатор. Там возле дома сказали…

— Я и есть дяденька губернатор, и ты можешь пойти со мной, коли хочешь. — Он подхватил малыша на руки.

Мелатиса, вновь появившаяся в дверях, с улыбкой покачала головой:

— Где твое достоинство, милый Кельдерек Играй-с-Детьми? Что подумает господин посол?

— Что я одно из тех быстроногих животных, которых он намерен продавать нам.

И губернатор выбежал из комнаты с ребенком на плечах.

— Вы поужинаете с нами? — спросила Мелатиса, повернувшись в Сиристроу. — Ужин через час, и вам нет необходимости покидать нас. Вот только как нам развлечь вас тем временем?

— Прошу вас, сударыня, не беспокойтесь, — ответил Сиристроу, радуясь тому, что вновь оказался в обществе очаровательной хозяйки. В глубине души он считал, что она слишком хороша для своего мужа при всем его увлечении торговлей. — Мне нужно дописать письмо королю Закалона. Поскольку мы наконец достигли вашей страны, я намерен завтра же отправить посыльного с обстоятельным докладом о нашем прибытии и всех прочих событиях. Возможность дописать письмо придется мне очень кстати. Наш король с нетерпением ждет известий. — Он улыбнулся. — Я устроюсь, где прикажете, и никому не буду мешать.

Она удивленно вскинула брови:

— Вы действительно будете писать письмо? Сами?

— Да, сударыня… если можно.

— Конечно можно… если мы найдем, на чем и чем вам писать… что представляется весьма затруднительным. Вы позволите понаблюдать на вами немного? Я в своей жизни видела только двоих людей, умеющих писать: тугинду и Эллерота, саркидского бана. Но где же нам достать писчие принадлежности?

— Не стоит беспокоиться, сударыня. Мой слуга здесь, он может сходить за ними.

— Я попрошу, чтобы его прислали к вам. Думаю, вам будет удобнее расположиться в этой комнате. К вечеру холодает, а единственный другой очаг у нас в кухне, хотя позже Зильфея растопит еще один, в дальней комнате. Когда у нас гости, мы устраиваемся не хуже любого деревенского старейшины. Но ведь вы нас обогатите, правда? — И она улыбнулась, словно забавляясь отсутствием роскоши в своем доме.

— Вы сказали, у вас есть дети, сударыня?

— Двое, совсем еще маленькие. Старшему еще и трех не стукнуло.

— Вы позволите мне пообщаться с ними, пока мой слуга ходит по делу?

«…был приятно удивлен, обнаружив, что молодой губернатор города прекрасно представляет себе перспективы торговли. Он заверяет меня, что крупные города смогут поставлять нам следующие товары: металлы (железо точно и, возможно, золото, если я правильно понял), вино (оно здесь превосходное, лишь бы по дороге не скисало) и несколько разновидностей драгоценных камней (или полудрагоценных, я не разобрал). Взамен мы, по моему мнению, должны поставлять преимущественно лошадей. Вне сомнения, за них будут хорошо платить, поскольку здесь таких животных не водится. Разумеется, необходимо тщательно обдумать, как лучше наладить торговлю, ибо она полностью изменит жизнь этого народа и в обозримом будущем спрос на товары будет практически неограниченный.

Здешние жители, во всяком случае по первому впечатлению, мне скорее понравились, нежели наоборот. Они, конечно, полу-варвары, невежественные и безграмотные. Однако искусство у них, по крайней мере в некоторых своих формах, весьма развито. Мне сказали, что в Бекле есть очень красивые здания, и я в это верю. Иные ремесленные изделия (вроде виденной мной великолепной вышивки), несомненно, будут пользоваться огромным спросом в Закалоне.

Ваше Величество знает о моем увлечении религиозными и метафизическими материями, и вы хорошо меня поймете, когда я доложу вам, что меня чрезвычайно заинтересовал местный древний культ, имеющий большое влияние не только на жизнь этой пограничной провинции, но также, насколько я выяснил, на жизнь центральных провинций, расположенных дальше на западе. Культ этот я бы охарактеризовал как смесь суеверия и визионерского гуманитаризма и отнесся бы к нему скептически, когда бы не поразительные последствия, из него проистекающие. Эти люди, если я правильно понял губернатора, почитают память гигантского медведя, коего полагают божественным. Разумеется, нет ничего необычного ни в варварском поклонении какому-нибудь большому и свирепому животному, будь то медведь, змея, бык или любое другое существо, ни в идее спасения через священную смерть. Согласно их верованию, смерть медведя каким-то образом (я еще не понял, каким именно) послужила к спасению детей-рабов, и поэтому они считают, что безопасность и счастье всех детей угодны божественному медведю, а забота о благополучии детей — их святая обязанность. Можно сказать, что они относятся к детям как к зреющему урожаю, из коего нельзя потерять ни малой толики. По всеобщему мнению, родители, причиняющие вред ребенку — расставаясь ли друг с другом, бросая ли своего отпрыска или же иным образом нанося ущерб его безопасности, — совершают зло, равносильное продаже ребенка в рабство. Все последователи Шардика, как называют божественного медведя, обязаны заботиться обо всех без изъятия бездомных и брошенных детях. В этом городе очень много малолетних сирот и беспризорников, доставленных из других провинций, и за ними здесь более или менее добросовестно приглядывают. Губернатор — человек явно небесталанный, хотя не особо высокого положения и, пожалуй, немного чудаковатый, — и его молодая жена являются ревностными поклонниками культа и на самом деле подчинили весь город детям, которых здесь примерно вдвое больше, чем взрослых. Они трудятся где под надзором мужчин и женщин, а где под надзором старших детей, и хотя многие произведения их рук сработаны неумело, неуклюже и грубо, это не имеет ни малейшего значения для такой малоразвитой провинции, где требуются быстрые результаты и внешний лоск ценится гораздо меньше практичности и полезности. Нельзя отрицать, что этот поразительно гуманный культ требует от человека щедрости и жертвенности — и здесь пример подает сам губернатор со своими домочадцами, ибо живут они просто и скромно, как все остальные. Да, условия жизни у детей здесь не самые лучшие, но у губернатора ровно такие же, и он всячески старается воспитывать в детях дух товарищества. Несмотря на суеверное поклонение медведю, я не могу не признать главную идею культа весьма ценной. Интересно наблюдать, как из легенды вырастает практический смысл — подобно тому, как самое это поселение сейчас вырастает из окрестных лесов, уже отдаленно напоминая города Вашего Величества, полные цивилизованных удобств, отсутствие коих, как Ваше Величество наверняка понимает, я ощущаю чрезвычайно остро».

Советник остановился, размял затекшие пальцы и поднял глаза. Уже почти стемнело. Он встал, отодвинув лавку, подошел к окну и устремил взгляд на запад. Дом губернатора находился на самой окраине, и между ним и дикой местностью, расстилавшейся дальше, не было ничего, кроме узкой тропинки и частокола, выполнявшего, надо полагать, роль городской стены. В свете желтого закатного зарева бескрайний лес простирался в темнеющую даль. На переднем плане Сиристроу видел разбросанные клочки возделанной земли, несколько оросительных канав, широкие полосы тростника и ручейки, бледно отблескивающие желтизной. Становилось прохладно. Похоже, опять поднимался ветер: Сиристроу различал, как в угрюмой глухой дали раскачиваются косматые деревья. Наступала ночь, промозглая и бесприютная, и на всем обозримом пространстве ни огонька, ни дымка. Сиристроу зябко поежился и уже собрался отойти от окна, когда вдруг услышал частые шлепающие шаги, приближающиеся по тропинке. Из праздного любопытства он остался на месте, и немного погодя показалась старуха в черном, с вязанкой хвороста за плечами. Она чуть ли не бежала, торопясь домой: босые ноги шлепали по земле, и вязанка подпрыгивала на спине. Старуха несла на руках маленькую белокурую девочку и что-то напевала ей вполголоса — что-то бессмысленное и ободрительное, как мерный звук мельничного колеса или пение птицы. Когда они проходили под окном, малышка вскинула глаза, заметила Сиристроу и помахала ладошкой. Он помахал в ответ, а в следующий миг почувствовал, что кто-то стоит позади него. Слегка смущенный, он обернулся и увидел служанку Зильфею. Девушка приблизилась и произнесла несколько слов, которых он не понял. Догадавшись, что гость пребывает в затруднении, она улыбнулась, показала поднос с незажженными светильниками и кивнула в сторону очага.

— О да, конечно, зажги их, — промолвил советник. — Ты мне нимало не помешаешь.

Взяв горящий прутик, Зильфея запалила фитили один за другим, предварительно подрезав каждый. Несколько ламп она расставила так, чтобы комната была хорошо освещена, а остальные унесла. Снова оставшись в одиночестве, Сиристроу сел подле очага, протянул руки к огню и, как в далеком детстве, принялся рисовать в воображении разные образы и картины: речной остров, сверкающий нож, зарешеченная клетка, какая-то старуха, глубокая лощина, мохнатый медведь. Жаркий огонь ровно гудел и резко потрескивал. Поленья дрогнули, осыпаясь золой, и видения растаяли.

В комнату быстро вошла Мелатиса, сменившая роскошное одеяние на обыденное серое платье до пят. Она несла свиной окорок на вертеле, и Сиристроу, проворно вскочив на ноги, с улыбкой спросил, не может ли и он тоже поучаствовать в приготовлении стола.

— В другой раз, возможно… в другой вечер, когда вы уже будете нашим добрым другом, каковым вы непременно станете. Видите, какой замечательный повод для пиршества дает нам ваш визит? Не холодно ли вам, У-Сиристроу? Хотите, я подкину еще дров?

— О нет, прошу вас, не беспокойтесь, — ответил Сиристроу. — Мне тепло у вашего очага.

Content

Ричард Адамс
Шардик

От автора

ЧАСТЬ I. Ортельга

1. Огонь

2. Река

3. Охотник

4. Верховный барон

5. Ночное путешествие на Квизо

6. Жрица

7. Ступени

8. Тугинда

9. Рассказ тугинды

10. Шардик найден

11. Рассказ Бель-ка-Тразета

12. Уход барона

13. Песнопение

14. Владыка Кельдерек

15. Та-Коминион

16. Мыс и насыпная дорога

ЧАСТЬ II. Гельт

17. Дорога в Гельт

18. Ранзея

19. Ночные вестники

20. Гел-Этлин

21. Переход через Гельтские горы

22. Клетка

23. Сражение в Предгорье

ЧАСТЬ III. Бекла

24. Эллерот

25. «Зеленая роща»

26. Король Беклы

27. Совет Зельды

28. Эллерот раскрывает свои карты

29. Праздник огня

30. Эллерот приговорен

31. Горящий уголь

ЧАСТЬ IV. Урта и Кебин

32. Секретная дверь

33. Деревня

34. Уртские избоины

35. Пленник Шардика

36. Шардик потерян

37. Повелитель Однорукий

38. Улицы Кебина

ЧАСТЬ V. Зерай

39. За Врако

40. Рувит

41. Легенда об Уртских избоинах

42. Дорога в Зерай

43. Рассказ жрицы

44. Откровение сердца

45. В Зерае

46. Кайнат

47. Весть из Лэка

ЧАСТЬ VI. Геншед

48. За Лэком

49. Работорговец

50. Раду

51. Проход Линшо

52. Разрушенная деревня

53. Ночной разговор

54. Расколотая скала

ЧАСТЬ VII. Сила Божья

55. Тиссарн

56. Погребение Шардика

57. Ужин с Эллеротом

58. Сиристроу