Наталья Духина, Игорь Вереснев, Юлиана Лебединская, Сергей Битюцкий, Ярослав Веров, Игорь Минаков, Михаил Савеличев, Александр Денисов, Ирина Лазаренко, Алекс Бор, Николай Немытов, Майк Гелприн, Дмитрий Лукин, Леонид Каганов, Сергей Чекмаев, Дмитрий Градинар, Арти Д. Александер, Алекс Громов, Дмитрий Володихин, Ника Батxен, Айнур Сибгатуллин, Виктория Балашова, Вадим Панов, Григорий Панченко, Саша Кругосветов

Настоящая фантастика – 2016 (сборник)

сост. Г. Гусаков, И. Минаков

© Александер А., Балашова В., Батхен Н., Битюцкий С., Бор А., Вереснев И., Веров Я., Володихин Д., Гелприн М., Градинар Д., Громов А., Денисов А., Духина Н., Каганов Л., Кругосветов С., Лазаренко И., Лебединская Ю., Лукин Д., Минаков И., Немытов Н., Панов В., Панченко Г., Савеличев М., Сибгатуллин А., Чекмаев С., 2016

© Состав и оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

За пределами бессмертия

(по итогам мастер-класса Дмитрия Скирюка)

Наталья Духина

Я не зомби!

Глава 1

25 июля

Темно. Абсолютная чернота. А глаза-то у тебя открыты, милая?

Похлопала веками – открыты. Так темно или ослепла?

Тело! У меня должно быть тело, помню точно. Сжала кулаки – сжимаются. И ноги – подозрительно странным образом, но шевелятся.

Я разозлилась.

Меня что, в гроб определили? Собралась с духом и изо всех сил ломанулась встать.

Получилось. Значит, не в гробу. Ф-фу, аж сердце зашлось – а ну как и вправду похоронили заживо.

Прошлась на ощупь вдоль стеночки. Углы по сто двадцать градусов, стороны по два метра – в периметре получается шестиугольник. Никак наш родимый бокс для подопытных? Он самый, вон и вмятинка характерная.

Почему я здесь?

Памятью ослабла, что ли, ты ж сама восторженно верещала, когда Леха предложил! «Это тебе подарок ко дню рождения!» – сказал. Оригинальный такой подарочек – считать мозг и записать на носитель. Иметь свою копию мало кто может себе позволить: в массовое производство технологию пускать не предполагалось, да и хранение требует особых условий.

Стоп. А если я копия и есть? В обезьяньем, допустим, теле?

Да ну, не может быть. Хотя… показалось или нет, будто пальцы прошлись по волосатому покрову вместо гладкой кожи?

Черт-те что мерещится. Отложим версию как маловероятную. И кончаем морочиться, работаем.

В стену должна быть вмонтирована такая ма-аленькая штучка – для персонала, случайно запертого. Сотруднички у нас раззявы те еще, обезопасились втайне от начальства. Ага, нащупала. Нажала строго определенным образом.

И скрючилась от хлынувшего света. Дуреха, глазки-то прикрывать надо! Но разглядеть успела: никакая я не обезьяна. Обычная женщина.

Наверное, что-то пошло не так во время процедуры. Считывание происходит в удобном кресле, в нем же пациент и очухивается. А не в темном боксе. Я спокойна, спокойна. Десятки раз проделывали, ни разу никаких эксцессов. Но то ж с другими. А с тобой, Наталья, всегда чепэ, сколько себя помню… Не распыляйся на философию, свыклась со светом – и вперед, наружу!

А снаружи-то – никого… Не ждали, называется.

Если меня изолировали – значит, не стоит афишировать, что я освободилась. Что-то мне все это не нравится… шутка какая-то дурацкая. Ну, погодите…

Заперла бокс с внешней стороны на известный код. В окошке наблюдения, настроенном на инфракрасный режим, подправила картинку: стерла свой выход, скопировала мувик длительностью полчаса, где я безжизненно валяюсь, и поставила циклить. Ха, Леха, это тебе привет от меня, потом вместе поржем.

Стащила халат из закутка бабы Маши, нашей уборщицы, накинула на плечи и в обход камер добралась до своей комнатки.

Да, у меня собственный кабинет. Маленький, но сам факт приятно греет самолюбие. Петрович постарался, мой научный руководитель еще с аспирантуры, и защититься тогда помог, и с работой – взял к себе в группу. Институт у нас престижный, с улицы не попасть. Повезло, одним словом, с шефом, хороший мужик. И сама я хорошая, умная, добрая (хвалить себя, повышая самооценку, рекомендовал штатный институтский психолог).

Запустила комп.

И обалдела.

Кто смел касаться моего сокровища?! Почему фон другой?! Что за новая папка в рабочем разделе, да еще и запароленная, вот гады… Перешли черту, называется. Игривое настроение испарилось.

Ввела поочередно свои секретные пароли, и на третьем – самом интимном, если можно так выразиться – директория открылась. Сердце екнуло. Кроме меня, этот пароль не знал никто – вообще. Рылись в моем мозге? Зачем?!

Число! Какое сегодня число?

Боже ж ты мой, день рождения у меня 22 января, и ложилась на считывание я чуть загодя – двадцатого… А компьютер утверждает – нынче 25 июля! И ведь не врет: за окном – лето, как сразу-то не сообразила, вся из себя умная… Хорошо хоть год один в один.

Господи, а кто и что с Танькой? Перед уходом на процедуру предупредила заведующую, чтобы если что – Таню в круглосуточную группу определили. Неужто до сих пор ребенок в саду? Она же с ума сойдет, пять годиков всего, ребенок без мамы не может!

Погоди гнать волну, думай еще, час на фоне полугода – не время! В содержимое вникай, в содержимое! Панику к черту, все эмоции и думы после!

По прочтении оправила мешковатый халат, для пущей конспирации повязала косынку и, прихватив из угла веник, неспешно побрела в душ, как есть уборщица. Мысли разбегались, словно тараканы при внезапно включенном свете. Женщин у нас мало, дамская половина санитарной зоны обычно пустует. И в этот раз никого. Заперла дверь, скинула одежку. Встала перед большим зеркалом, вперила взгляд в отражение.

Я или не я? Белое, длинное, тощее тело… зачем так грубо, Наталья – не тощее, а стройное. Грудки что надо, пусть маленькие, зато упругие, дольше не обвиснут, как у некоторых. Родинка. Шрам надо лбом, под волосами. Волосенки жидковаты, зато светлые. Виснут сосульками, но это временное явление – помою и распушусь в одуванчик. Все мое и на месте; сомнений нет, передо мной – я. Ф-фу, отлегло.

Но что-то не так. Что?

Ёлы-палы, осязание просело… Трогаю предметы – вроде нормально. Но именно что вроде. Если шарить не глядя – вдвое как минимум упала чувствительность. Спокойно, для паники нет оснований: наверное, сказываются последствия травмы или еще какой гадости, из-за которой я оказалась в боксе.

Согласно моему же отчету из таинственной папки, считывание мозга прошло успешно, и вплоть до момента ИКС я вела обычный образ жизни, исправно ходила на работу.

Работаю я над телепортацией. Не в общем и целом, а в узкой ее части. Ученый из меня так себе, на подпевках, но я стараюсь, вникаю, грызу и в своей области, смею думать, разбираюсь досконально. Мы, работяги, процеживаем горы шлака в поисках зернышка. А находим – его тут же прибирает в свои гребучие лапы начальство. Мы пашем, они стригут. Не заводись, Наталья, испокон веков одни эксплуатировали других, было б с чего расстраиваться.

Момент ИКС случился три недели назад – четвертого июля: я вдруг перестала вести рабочий дневник. Безо всяких на то предпосылок – по крайней мере, они не отражены в предыдущем материале. Чтобы я – да не записывала! – со мной такого в принципе произойти не могло, разве что всемирный потоп или апокалипсис.

Одиннадцатого июля, то есть спустя неделю от момента ИКС, следовала странная запись:

«Успела! Прости и прощай!»

Чисто в моем стиле: красиво излит вопль души, о чем именно – непонятно. Но веет болью. Такой безумной и сильной, что я – нынешняя – стерла ту запись. Ибо нефиг.

И все, больше в отчете ничего нет. Пусто.

Зато есть мое тело, очнувшееся в боксе для телепортированных, и сознание, помнящее события лишь до момента считывания мозга, случившегося полгода назад. Что это значит? Самая вероятная версия – со мной что-то сделали. Не что-то – смелее рассуждай, Наталья! – а конкретно: телепортировали, раз очнулась в боксе для телепортированных. И после закачали полугодовой давности копию.

Одно радует – выпавшие из памяти полгода я вела нормальный образ жизни, судя по скрупулезным записям дневника, значит, и Таня со мной была. Если она и в круглосуточной группе, то две-три недели, а не полгода. Тоже не фонтан – плачет небось, страдает… Нельзя на эту тему думать, расклеюсь. Без психоза, Натик. Я спокойна, спокойна, спокойна…

К опытам по телепортации животных институт приступил не так давно, если мерить глобальными мерками. Начали с мышей, дошли до собак. Благодаря подвижнической работе рядовых сотрудников (намекаю на нас с Лехой) удалось телепортировать живой объект на метр, потом на два, причем в соседний отсек с бетонными перегородками. Отличные результаты! Премии сыпались одна за другой, институт вышел на первые позиции в мировой научной гонке, газеты обещали скорый революционный прорыв и новую эру для человечества.

Но… Существовало маленькое «но»: перемещенные особи становились какими-то… странными. Будто с ума сходили. Падали и лежали, лапами дрыгали. Спустя какое-то время подымались – и начинался концерт: бегали, словно заведенные, по кругу, а некоторые и на человека бросались. Потому-то меня, наверное, и заперли после процедуры в боксе – вдруг в буйство впаду, покрушу имущество, сильная ведь, не рохля какая. А я, по всему, не пришла в себя, валялась недвижно – и тогда в меня закачали копию…

Телепортированных от нас забирали биологи. Меня передернуло – не хватало оказаться в безжалостных лапах и подвергнуться вивисекции! Из их огороженного здания порой раздаются настолько душераздирающие вопли, что сердце заходится от жалости, а перед глазами всплывает картинка: бедных жертв препарируют без наркоза. Вовремя сбежала!

Что дела не совсем благополучны – поняли мы с Лехой еще по первым экспериментам, когда подопытных забирали не сразу. Потом начальство очухалось, навело секретность. Ты работал – а результатов не видел, плоды труда изымались. Что конкретно происходило с плодами – оставалось лишь гадать. Биологи молчали, будто воды в рот набрали, даже на неформальных встречах в курилке. Лешка жаловался: его друг биолог Женька – и тот словечка по интересной теме не вымолвил.

Теперь понятно, почему работы засекретили: у испытуемых ломалась нервная система. Осязание – оно ведь благодаря нервным волокнам работает. Неприятно: на весь свет раструбили – вплотную, мол, подошли к освоению принципиально нового метода перемещения человека – и вдруг такая подлянка. Кому нужен транспорт, хоть самый распрекрасный, если он калечит пассажира!

И тут предо мной всплыл закономерный вопрос: копию мозга логично снимать непосредственно перед серьезным испытанием, телепортация же – испытание, серьезнее не бывает, и если вдруг в меня загрузили старый, полугодовой давности образец – значит… что? Да что угодно. Я чего-то натворила? Нет, не могла, у меня ж ребенок… Не стала бы Танькой рисковать – железно. Тогда… Мамочки!

Вот именно – мамочки. Я – мать! Где мой ребенок?

Немедленно к Таньке! Танечке моей ненаглядной, крошке розовощекой, пупсику сладкому…

В садик неслась изо всех сил – надо успеть на вечернюю прогулку, пока дети на улице и доступны взгляду. Старалась не думать. Удовольствие от быстроты преодоления пространства – пожалуйста, получай, а вот головой работать – не смей! В мозгу копошились личинки гадких мыслишек, заковать и не выпускать!

Не вышло не выпускать. Одна, самая жуткая, таки пробила защиту и затопила сознание: а вдруг что ужасно непоправимое с дочей случилось? Вполне ведь возможный сценарий – мать добровольно идет на убийственный эксперимент. Потому что жить без ребенка смысла нет. Одна она у меня. Мужик предал, к другой ушел. Родители тоже предали – взяли и погибли в автокатастрофе. Сейчас я узнаю, что и дочь…

Влезла в крапивные заросли, прилипла к ограде, где гуляли круглосуточники. Полина, Данила, Антон… а Тани нет.

Меня затрясло, словно припадочную.

Кончай истерить, Наталья. Вон малец возле забора отирается… Юркнула к нему ползком.

– Егорка! – окликнула белобрысого пацаненка, сосредоточенно сопевшего над самолетиком. Развинчивал на составляющие – любимое хобби, гены в действии, называется. Отец его – теоретик, академик, выдающаяся личность, входит в руководящий пул нашего института.

– Тетя Наташа?! – воскликнул мальчик.

– Тс-с! Нельзя, чтоб меня видели. Где Таня?

– Ты из психушки сбежала? Папа сказал, ты сумасшедшая и тебе место в психушке.

Вот ведь умник, что твой папашка…

– Ну да, оттуда! – согласилась покорно, лишь бы скорее перейти к главному. – Про Таню скажи, не мучь больную тетю.

– Она ждала тебя! Плакала! Чего ты не шла?

– Когда? – простонала я. – Где?

– Ее папа забрал. А ты иди обратно, убегать нехорошо.

– Какой такой папа? – удивилась.

– Егор, ты что там! А ну, отойди от ограды, быстро! – хлестанул по ушам окрик воспитательницы. Задним ходом я вильнула назад в заросли.

Отпустило, разжалась натянутая струна. Дочь жива, и это главное. А с остальным разберусь. Неспешной рысцой трусила в направлении коттеджной застройки, куда переселился мой бывший, и крутила в голове версии.

Гаденыш взял моего ребенка! Но зачем? Зачем ему Танька? Неужто его нынешняя богатенькая пассия бесплодна, и он решил забрать дочь в новую семью?

Вполне себе версия: чтобы избавиться от настоящей матери, они подкупили шефа, уговорили создать из Натальи Петровой идола – первого на Земле телепортера. Типа космонавта Юрия Гагарина. Потом еще и наживутся на моем имени и славе, какие-никакие, а родственники…

Ха! Придумали – отнять дитя у матери! За свою кровиночку порву любого. Держитесь, гады!

Бывший смотрел на меня во все глаза, будто на мертвеца ожившего. Хотел и не мог выдавить ни слова. Лишь рот открывал, как выкинутая на берег рыбина. Большая, загорелая и накачанная. Холеный, паразит.

– Где спрятал Таньку, спрашиваю в последний раз! – я бешено выпучила глазищи, раскрыла пасть, обнажив клыки. А что, хороший ход подсказал Егорка – косить под сумасшедшую. Тесак прижала острием к его подбородку. Капля крови скатилась по лезвию.

– И-у! – икнул козел.

– Ах, так! – рассвирепела я уже по-настоящему.

– Погоди! – услышала вдруг сзади. Плавно повернула голову, сохраняя на месте орудие давления.

Передо мной стояла его новая жена. Лицо белое. Губы трясутся. Волосы растрепаны. Но даже в таком расхлябанном спросонья виде не потеряла стати. Красивая, не мне чета. А главное, глаза б мои не видели – пузатая! Боже ж ты мой, беременная!

Стройная версия сыпалась в прах. Я обессиленно опустила руки. А ведь ни к чему им моя Танька, свою скоро родят.

– Где – мой – ребенок? – прочеканила устало. Заранее зная ответ.

– У нас ее нет, Наташа! – прожурчала Жанна д’Арк и загородила расплывшимся животом мужа, оттеснив его тушу себе за спину. – Правда, нет! Давай проведу тебя по дому, любую дверь открою.

Откроет она… любую…

Губы мои задрожали, в носу защипало. Отвернулась, незаметно смахнула слезу.

– Где она? – повторила с безнадежностью попугая.

– Не знаем мы, не знаем! – ожил вдруг бывший. Осмелел, вишь, когда я ослабла.

– Ну и хрен с вами.

Резюмировала и растворилась в ночи. Столько усилий – и все зря.

Погоди, как Егорка сказал, дословно? «Ее папа забрал!» Почему я решила, что «папа» – мой бывший? Да он ни разу в саду не был, мальчишка его знать не знает! Получается – что? Вот именно, дурашка. И я галопом ринулась напрямую через горы обратно. К академику. В элитный поселок, где проживали институтские бонзы.

26 июля

На полпути тормознула. Светало, день входил в законные права, обнажая темные углы и потайные тропы. Не стоит ломиться с бухты-барахты, без плана. Да и отдохнуть не мешало, поесть-попить. Хоть и не хочется, но надо.

Присмотрела заброшенный домик на окраине садоводческого товарищества. Дверь была ожидаемо заперта. Я и полезла в окно, прихватив железяку. Разбила стекло и… Форточник из меня никудышный: потеряла равновесие и напоролась на осколок, торчащий в раме. А нечего в чужие дома без спроса лазить, Наталья. Поранилась, зараза, и крепко.

Без паники, у дачников всегда есть аптечка!

Но почему не больно? Взглянула на пораненную руку – и соломенные мои волосенки встали дыбом. Чуть сознание не потеряла от испуга. До обмирания. Мясо разодрано, а крови нет!

Ощупала себя, стены, стол… Осязание упало практически до нуля. Утром еще чувствовала, а сейчас… И кровь… Тягучий пластик, а не кровь.

Охренеть, я что – превращаюсь в зомби?

Да ну, не может быть. Слеза, вон, недавно выкатилась – а у зомбей слез не бывает! Здесь другое.

Мозг передает мышцам приказ на движение по нервам. Если нервная система терпит крах, то каким образом я вообще двигаюсь? Причем бодренько так, без особых усилий! Запуталась… так работают нервы или нет?

А-а, дошло – работают, но в одну сторону! Мозг командует, тело выполняет – однонаправленный процесс. А обратная связь порушена. Не чувствую ничего – потому что назад не отдается. Если вообразить – рана болит! – ой, тогда и больно. А не воображать? Не воображать сложно, ежели знаешь, что должно быть больно. Но если не знаешь… С ума сойти, голова кругом. Махнем-ка ножкой… ого, на цельный шпагат, а ведь я отнюдь не гибкая. И руки вращаются – не каждая гимнастка повторит. А подпрыгнуть? Тоже неплохо: выше прежнего. Физические кондиции улучшились. И у зомби тоже… Стоп. Кончай себя пугать.

Аптечку нашла быстро. Особо не вглядываясь в консистенцию, полила рану перекисью, залепила накрепко пластырем.

А ведь зря я к академику намылилась. Если б Таня была у него дома, Егорка так бы и сказал. Не врут дети, не умеют. Нет у них Тани.

Что делать, решу после, на свежую голову. А сейчас – отдыхать. Да, отдыхать – я человек, а не зомби, и должна вздремнуть. Даже если собственно телу все равно – мозг не может работать сутками. Мозг у меня точно живой!

Проспала до вечера. Проснувшись, первым делом подошла к зеркалу, вгляделась. Черты лица обострились, цвет потускнел, проступил землисто-серый оттенок, выглядевший особо отвратительно на фоне нежно-розового закатного буйства.

Вслушалась. Сердце стучит? Не стучит. А заставить? Представила: гладкие мешочки – начинают – медленно – пульсировать…

Вроде что-то зашуршало в груди. Могу завести моторчик, могу. Только что он гнать по венам будет, идиотка, у тебя же кровь свернутая! В носу засвербило, захотелось плакать. Не будет крови – не будет и внешнего вида. Совсем скоро. Где Танька?

И тут на меня снизошло: надо к Лехе! Леха все знает, он мой друг и соратник, работаем рука об руку. План действий оформился сразу и выпукло.

Простите, хозяева, прихвачу кое-что из ваших запасов. Потом верну сторицей, и за разбитое стекло в том числе. Если оно будет, это «потом».

Понимала ли я, что могу попасть в ловушку? Понимала. Если где и организовывать засаду, не считая собственного жилища, то именно у Лехи. Потому, прежде чем лезть в здание, подготовила путь отхода. Может, зря старалась. Но лучше перестраховаться.

Жара, июль – окна через одно нараспашку, в том числе в умывалку на третьем – Лешкином – этаже с противоположной стороны здания. Когда луну скрыло набежавшей тучкой и воцарилась тьма, я взобралась по трубе и проникла внутрь.

В общежитии коридорная система. Как ни вглядывалась в длинный сумеречный коридор, подсвеченный редкими тусклыми лампочками, ничего подозрительного не уловила. Шла крадучись, тихонько, словно тень.

Дверь в Лехину комнату была не заперта. Она частенько не заперта, общага же, почти коммуна. В абсолютной тишине привидением я скользнула внутрь.

И увидела Леху.

Он сидел в центре комнаты, одетый в белую рубаху с длинными рукавами, ровно такую же практикуют в психушках. Руки крест-накрест привязаны к телу и к спинке стула, рот залеплен пластырем. Его любимый торшер направленно освещал поникшую фигуру хозяина.

Я остолбенела. Что это – засада? Но никого же нет! Или есть?

Тихо, замереть и не двигаться!

Он поднял голову, будто почуял, а ведь ни звука, ни шороха не произвела, воняю уже, что ли? Несколько долгих секунд мы гляделись друг в друга. Он продолжал сидеть неподвижно, ни один мускул на лице не дрогнул. Жили одни лишь глаза. Распахнутые до невозможности. Удивление, радость, испуг… И голова его отчаянно дернулась в сторону окна.

Поняла, не дура. Метнулась стрелой, куда указал Лешик. Возникшие ниоткуда фигуры в черном не успели меня коснуться, я их опередила. В прыжке разбила телом стекло и рухнула вниз, на асфальт.

Тут же вскочила и помчала к кустам, за которыми поднимался лес. Наверное, сломала ногу – бежать быстро не получилось, но больно не было – и ладно.

Гвалт, всполохи света… Опоздали с фонариками, господа преследователи, из тьмы вам меня теперь не выцепить. Нырнула рыбкой в заранее вырытую яму, накрылась пленкой и дернула рычаг, обрушив на себя землю. А чего, дышать мне не обязательно. Пусть ищут. От собак тоже обезопасилась: на десятки метров вокруг общежития рассыпала толченый перец из пакетиков.

Выползла из укрытия-могилы лишь через сутки, на рассвете. Вгляделась – нет дыры в окне. Заделали. Асфальт подмели. Тишь да благодать.

На карачках тихонько отползла подальше.

28 июля

Дачный домик становится моей временной резиденцией. А что, и расположен удобно – лес подходит прямо к забору, и электроника в наличии – есть откуда черпать информацию. Мусорить я не мусорю, аккуратная, вреда хозяевам не нанесу.

Опустила ставни и включила телевизор. Из новостей и узнала. Я, оказывается, – «ночной кошмар», именно так приятной наружности дикторша обозвала мою личность. Монстр и Чикатило в юбке, особо опасная больная, сбежавшая из сумасшедшего дома. За мной гоняются люди с автоматами, чуть не военное положение объявили по округе: «Перехват» и прочие планы. Как у Маршака, «ищут пожарные, ищет милиция»… читала Таньке на днях… в прошлой жизни.

Под льющуюся с экрана музыку, перемежаемую веселыми репликами, чинила коленку. Работала, отрешившись от мысли, что ковыряюсь в собственной ноге. Запретила себе даже думать о боли. Операция и прошла безболезненно. Восстановить на сто процентов не удалось, но проводами-шурупами скрепила треснувшую чашечку, подпаяла – и нормально! Сгибается нога. С натягом, правда. Но ходит уверенно, бегает тоже. Главное – не разрушается дальше. Ничего, Леха потом подправит, лучше, чем было, отремонтирует, он у нас не только головастый, но и рукастый… Ох, Лешенька, как ты, где? Во что мы с тобой влипли?

Ждать ночи не стала, сразу и потопала, завершившись с лечением. Путь мой лежал к академику, отцу Егорки. Он увел Таньку из сада. Не ниточка даже – канат. Опасно? Да. Сын наверняка рассказал отцу о нашей с ним встрече. С другой стороны, мальчишки обычно подобную ерунду, как беседа с теткой, ни в грош не ставят и дословно не запоминают… Ну, сказал он мне возвращаться в больницу, а где Таня – не знает. Может выгореть? Может. Но если вспомнит свое «папа забрал» – жди ловушки. Потому необходима разведка.

С академиком мы знакомы шапочно: сталкивались в садике по утрам, господин любил лично сопроводить сына до группы. Так и не решилась я не то что поболтать со звездным папашей, но и парой фраз переброситься. Хоть и люблю это дело – посудачить с мамашками. Не воспринимала его за простого родителя, все-таки замдиректора, работодатель… нас много, их единицы. Робела до онемения. Еще и бывший постарался, опустил мое самомнение ниже плинтуса. Говорю, самооценка ни к черту. Была. Да сплыла.

Нынче все поменялось. Силищу ощущаю немереную. И в некотором роде браваду – ни ножи не страшны нам, ни пули. Совсем не устаю. Не задыхаюсь. Вообще могу не дышать! Но дышу, заставляю себя. Потому что иначе нельзя: начнешь думать, что мертвая, мертвой и станешь. А я живая. Живая!

Да, я не чувствую. Но мне больно вспоминать. А зомбям не больно, им все равно, их ничто не колышет. Я не зомби!

В элитный поселок проникла, использовав вновь приобретенные качества – просочилась там, где живые не пройдут. Закопавшись в землю, наблюдала за домом, пока не стемнело. Звонкий голосок Егорки, взывающего к отцу, подтвердил – семейство в сборе.

28 июля, вечер

– Ну здравствуй, Наталья! – сказал академик, когда я возникла перед ним в его собственном кабинете. Будто и не испугался вовсе, железные нервы у мужика. Я ведь теперь… э-э, как бы помягче… выгляжу страшненько. – Я ждал тебя.

Ага, ждал, как же, на голубом глазу верю.

– А чего ж тогда охраны нет?

– Специально услал. Тебя спугнуть боялся! – произносит этак проникновенно, полушепотом. – Поговорить надо!

– Ну, говорите. Слушаю! – И тесаком верчу-поигрываю…

И понес он какую-то ересь – извинялся, что недоглядели, но теперь они сделают все возможное, чтобы исправить ситуацию. С ног сбились, ищут меня всем миром, потому что хотят помочь.

– А с Громовым Алексеем что?

Он мазнул по мне удивленным взглядом.

– Как! Они тебе не рассказывали?

Что за «они», кто такие?

– Не помню! – говорю честно.

– Что, совсем ничего?

– Совсем! Провал в памяти! – закусив губу, я никну.

И он рассказывает историю. Будто бы некоторое время назад – точнее, четвертого июля – случилось несчастье: наши с Лешей головы попали под облучение. Каким образом? Отключилось электричество во всем корпусе, мы склонились взглянуть на объект – а свет возьми и включись. Головушки наши переместиться – не переместились, ибо в задании сдвига при обесточивании автоматически выставляется нуль. Но, видимо, как-то обновились. Повредились умом, одним словом, сразу и обе.

И увезли нас с Лехой в психиатрическую клинику. Откуда я сбежала через пару дней. Пять дней меня ловили всем составом и поймали, куда ж я денусь. Была я плоха и буйствовала, но, в отличие от шелкового, словно растение, Алексея, проблески мысли у меня проскальзывали.

А потом меня выкрали – и телепортировали. Насильно.

– Погодите, а как же я оказалась в боксе для телепортированных?

– А где ты хотела? Аппарат для телепортации – один-единственный в мире.

– Но… как же… меня же украли… – поперхнулась я.

– Элементарно. Похитителям был выставлен ультиматум: убирайтесь с миром, но оставьте женщину. Вот и…

– А Лешка?

– С ним по-прежнему плохо, лежит в клинике. Уж мы его и на место жительства в общежитие помещали – надеялись, знакомая обстановка даст толчок мозгу на восстановление… да ты его на днях навещала, хоть это-то помнишь?

Я не ответила. Что-то здесь не сходилось…

– Рану открой! – вдруг приказал. Голосом невыносимо уверенным, будто он бог на земле, а остальные – паства. Привык пациентами командовать…

А что, пусть глядит. Может, чего дельного присоветует. В инфаркт не впадет, надеюсь, они ж на собаках насобачились, понавидались всякого.

Аккуратно отлепила на руке пластырь. Рана не заживала, все в том же виде и пребывала.

Он вперил внимательный взгляд в мое обнаженное пластилиновое мясо.

– Да-а… – резюмировал. – Этого мы и боялись.

Я вернула пластырь на место.

– Ну и?

– Одно могу сказать точно. Ты должна прямо сейчас пойти со мной в институт. Это надо исследовать. Попробуем тебя перезапустить, вдруг получится оживить. Мозг ведь у тебя живой? Живой. Результат не гарантирую, но обещаю попробовать.

– Перспективный вердикт, – усмехнулась.

– А что ты хотела?! – вскинулся он.

Что я хотела? Что я хотела…

– Где Таня? – спросила в упор о главном. Пока лапшой мозг не завесил.

Он дернулся. Дернулся! И в сердце у меня бухнуло. Что с моим ребенком?!

– В надежном месте.

– Где именно? – сменила жесткий тон на мягкий, просительный.

– К тебе ее приведут, когда сдашься.

Издевается. Определенно, издевается. Шантажирует ребенком!

Ну, погоди, ты первый начал.

– Егорка! – прокричала, приоткрыв двери. – Иди сюда, папа зовет!

Академик изменился в лице, самодовольство как ветром сдуло.

– Ты! Что ты… не-ет… не посмеешь! – просипел. Голос пропал, ага.

– Еще как посмею! – ухмыльнулась. – Говори, собака, где Таня?

Ну, он и сказал, что не знает, где моя дочь. И никто не знает. Мол, в тот же день, четвертого июля, когда случилось несчастье и маму увезли в клинику, он забрал ребенка из садика и определил в «Теплый дом» – известный в городе приют для попавших в сложную жизненную ситуацию детей. А вскоре – через несколько дней – она оттуда исчезла.

Я печенкой почувствовала – не врет. Потому что за дверью стоял и стучался Егор, войти рвался. Единственный, поздний, долгожданный и желанный ребенок. Папаша аж посинел.

Я не монстр. И не Чикатило. Покинула их по-английски.

Ночь на 29 июля

Раскинув руки, валялась на травке, в лесу на полянке, глядела на звездное небо и думала. А что, если все так и есть, как сказал академик? На правду похоже… про психушку Егорка ведь тоже упоминал.

Но тут вспомнила взгляд Лехи. Не был он сумасшедшим, хоть режь. И тем более шелковым растением. Больные глаза замученного человека ясно кричали: «Беги!» Соврал академик про Леху. И словам его нет веры. Мужик умный, что хошь на раз-два придумает. Явилась нежданная, но желанная гостья – он и насочинял. Проверить бы. Но как?

И про нулевой сдвиг подозрительно… нуль – он и есть нуль. Хотя…

Что такое телепортация, в сущности: пропало в одном месте, родилось в другом. Набор перешел в набор. А душа? У меня же перешла?! Не обнадеживайся, вряд ли перешла, раз копию закачали. Но ведь тогда… елы-палы… Неужели телепортация – эффективный метод превращения человека в зомби?! Да еще с возможностью закачать любые мозги?! Это ж Клондайк… Вот почему гоняются за мной не полицейские, а люди в камуфляже не пойми какого рода войск… Военные? Спецслужбы? Обалдеть! Спокойно, Наташка. Промокашка. Промокнись и думай!

Какую информацию – факты, а не сказочку от дядюшки-академика – узнала я в результате визита?

Два дня меня держали в психушке – раз. И пять дней за мной бегали – два.

И тут я подскочила, будто пружиной подброшенная. Два плюс пять равно семи! А ведь именно на седьмой день после момента ИКС выпадала та запись из компьютера: «Успела! Прости и прощай!» Ведь это я себе писала! Я! СЕБЕ! Зная, что вот-вот схватят!

Что я могла «успеть»? Да Таньку спрятать! Не баклуши ведь я била пять дней на свободе, наверняка сосредоточилась на главном. В старой ли, в обновленной, но главная мысль в обеих моих головушках все равно одна-единственная – про дочь.

Ура-а-а!!! Это я спрятала Таньку!

Пустилась в пляс.

Господи, пусть именно так и будет!

Отсюда, кстати, следует, что и про несчастный случай академик соврал. Не сходили мы с ума… по крайней мере, четвертого июля – точно не сходили. И Леха в плену, а не в сумасшедшем доме. А меня ищут совсем не для того, чтобы помочь. Что-то мы с напарником отчебучили выдающегося… или собирались отчебучить. В какой такой области – очевидно. Двое блаженных вопреки генеральной линии института решились донести до общества правду про новый оригинальный вид транспорта – заходят люди, выходят зомби. Или еще чище, чего мелочиться, – разоблачить планы военных на нового универсального солдата, фильм такой старый был, помню, с Ван Даммом в главной роли. Недаром главные наши спонсоры – военные. Делов-то – телепнул какого-нибудь отмороженного заключенного, закачал новый мозг – и получи на выходе преданного идеального бойца-зомби, которому ни пули, ни радиация нипочем!

А ведь я теперь – тоже Ван Дамм. И поддам. Ну-у… собираюсь поддать, если получится.

Но прежде найду дочь.

Раздухарилась, ишь, целую теорию заговора выстроила… А ведь толком не знаешь, одни догадки, может, туфта все это, из пальца высосанная…

Туфта? А моя кровь свернувшаяся – тоже туфта?

Может, навестить шефа, он точно знает… Нет! Оставь шефа в покое, там стопроцентно ловушка, второй раз уйти не дадут, ребятки тоже не болванчики, ошибок не повторяют. Мозгуй лучше, куда Таньку дела!

Но сколько ни мучила мозг, ничего не вымучила. Ни одного безопасного места не вспомнила. Ну не знаю! Не знаю! Куда могла «успеть» спрятать?

И я вновь углубилась в думы, уже без хаотичного надрыва, размеренно проворачивала в голове слова последней записи.

«Прощай» – ясно, прощалась. Со мной нынешней. То есть знала, что я заменю ее. В смысле, себя. Предположение шаткое, но согласуется с «успела». Хочу верить – так оно и было. И буду верить – по крайней мере до тех пор, пока не получу доказательства обратного.

Покоя не давало «прости». За что прощения просила? Она (я бывшая) сделала все возможное и невозможное, не сомневаюсь. Это мне у нее прощения просить. А сантименты разводить – не в нашем стиле.

Не заметила, как отключилась. Да, спать мне необходимо. Хотя бы изредка. Потому что я человек, а не зомби.

«Прости» я раскусила во сне: увидела родителей… Они укоризненно качали головами. Вот именно – укоризненно! Вскинулась, сон как рукой сняло. По жизни я, может, и застенчивая, но никак не сентиментальная, скорее, жесткая, просить прощения – у себя! – могла только из-за них. Потревожила небось их прах. Это ж просто, как дважды два, – надо идти на могилу и искать знак.

Сразу и потащилась, благо недалеко и время подходящее – глубокая ночь. Наверняка меня там ждут, обложить родные места – классика жанра. Обходить засаду лучше, когда наблюдающие клюют носами. По счастью, кладбище – не квартира в городе, где со мной легко справиться. Кладбище – моя теперь вотчина. Сыграем на равных. В игру вступает хромая зо… – нет-нет, не зомби! – Баба Яга. Ха!

Авто засекла сразу. Неприступно закрытое. Сидят, поди, перед экранами, с воткнутыми в уши наушниками, ждут, когда сигнализация сработает. Правильно делают: у могилы в кустах лежать холодно и сыро. А приборчики я найду, с приборчиками не один пуд соли съела, работа у меня такая.

Вижу в темноте неплохо, хоть какой плюс от нового состояния. Ползла и всматривалась.

Система детекторов плотно перекрывала зону. «И это все?» – усмехнулась. Недооценивают…

Змей и прочих гадов я теперь не боюсь. Швырнула на могильную плиту змею, прости, отец. Тварь извивалась, того и гляди уползет. Странно – ноль эффекта. Почему тишина?

И тут как включились прожекторы, подвешенные на деревьях, как завыла сирена… Вдобавок сверху упала металлическая колючая сетка, накрыв большую площадь. Меня краем задело, едва ногу выдернула, сдирая кожу. Сетку-то я и не предусмотрела… так что не они, а я недооценила. Чуть не попалась.

Народу набежало, ох… Змею чуть не под микроскопом разглядывали. Матюги стояли – аж воздух загустел, топор вешать можно.

Сетку заново устанавливать не стали, отложили на утро, а мне того и надо. С лучиками сигнализации, снующими туда-сюда, худо-бедно справлюсь…

Занимался рассвет. Тьма сменилась серой полумглой, тишина била в уши. Можно начинать! Перво-наперво влезла на дерево и чуток отвернула камеру. И лишь после пробралась к родителям, старательно обходя препятствия.

Оранжевый блин солнышка, восходящий из-за горизонта, одарил лучиком, продравшимся сквозь густые ветви. Будто знак ниспослали сверху – мол, мы за тебя, Наталья! Я улыбнулась ответно солнышку и продолжила поиски.

И нашла.

На отцовом постаменте, меленько, в самом низу и сзади увидела знак: «ZNP1298785». Наш с Петровичем опознавательный шифр, еще с аспирантских времен. Никому, кроме нас двоих, не известный.

Вот это да! Получается, шеф на моей стороне?!

Настроение не просто повысилось – до небес скакнуло. Шеф помог и вывез Таню в безопасное место!

В эйфории лежала у могильной плиты и дергала сердцем и легкими, а желудок сам булькал в кадрили. А руками-ногами – ни-ни: сигнализация!

На радостях чуть не забыла стереть послание – но природа напомнила, накрыв оранжевый блин тучкой. Первую букву я все же стирать не стала – знак Петровичу, что прочла и осознала, пусть ждет и готовится.

Доберусь до резиденции – и в спокойной обстановке расшифрую код. А пока повторяла его и повторяла, вбивала в мозг намертво.

Ночь на 30 июля

Код расшифровала. По всему, это координаты. Осталось найти на карте. И где мне ее взять? Хозяин дачи сей предмет в доме не держит.

Первой мыслью было – посмотреть в Интернете. Но с Интернетом сложно: наверняка активирован режим слежения, когда любой, работающий в Сети, сканируется с целью идентификации. Опасно. Ну его, Интернет. Лучше по старинке. Большой географический атлас который год украшает собой витрину книжного магазина…

Когда наплывшие тучи сгустили тьму, а город перешел к просмотру своего десятого сна, я серой тенью прошелестела к известному дому, разбила стекло витрины, вытащила атлас – и деру. Свидетелей никого, полиция приедет не скоро, элементарно, Ватсон, а всплывшую было мыслишку о низости свершаемого поступка – на генном уровне ведь вбито, что красть нехорошо! – откинула как вредную в моем конкретном положении загнанного зайца. Собаки, заразы, увязались преследовать зайца, пришлось рулить в лес, туда стае бежать не резон – не их вотчина.

Углубилась в чащу. До резиденции не дотерпела: как только в тучах образовалось окошко и лунный свет озарил пространство – на первом же поваленном дереве разложила уворованный атлас. И отыскала на карте ту самую точку, где пребывает роза души моей – ненаглядная Танька.

Погрустнела: больно далеко. Сотни километров суши и воды.

Подозреваю, что и Петрович там. Или нет? Идеальным вариантом было бы, если б он Лешину маму привлек, Нину Васильевну. Когда она приезжала навестить любимого единственного сыночка, то останавливалась у нас с Таней, не в мужской же общаге жить – неудобно; и всю свою нерастраченную нежность на девочку изливала, на Леху не больно-то изольешь. И Танька ей радовалась, как родной бабушке.

Таня, Танечка…

Я опрокинулась на спину. Облака черными клочьями рвали серебристое лунное небо. Так и меня… рвут… темные непонятные силы. Ничего, вон на востоке забрезжило. День идет. И для меня придет, верю.

Добираться придется своими силами, людской транспорт недоступен. Борода, усы, развевающиеся белые волосы, просторная хламида, посох в руке – чем не вариант? И побреду я, аки странник. И поплыву, аки рыбина. Заманчивая перспектива, н-да. Но я дойду, не сомневаюсь.

Хорошо, дойдешь. А дальше?

Представила: возникаю, счастливая, перед Таней, тяну к ней руки и…

И ребенок становится заикой. Ясно?! А то и с ума сходит, что более вероятно. Увидеть страшилище – куда ни шло, пережить можно. Но когда ходячий труп вдобавок отдаленно напоминает родную мать – реально повредиться рассудком. Как ребенку, так и взрослому.

И меня – затопило. Ужасом понимания.

Я – не смогу – предстать – перед дочерью! Не смогу… Не посмею.

Больно, до чего больно…

В глазах защипало.

Утерлась тыльной стороной ладони. Задумчиво повертела рукой в лунном свете, задавая разные углы отражения. Ну да – блестит, отсвечивает неверным светом влага.

Наталья, а ведь слезы – это тоже знак. Тебе, несчастной. Может, не врал академик, и меня в самом деле возможно… э-э… возродить? Перезапустить? Разве зомби плачут, скажите мне – плачут?

Пойти и сдаться, что ли? Ради Таньки. Вдруг они меня и вправду оживят, я же не полная зо…

Очнись, милая! Вспомни Лешкин взгляд. Затравленный, отчаянный.

Нет, сдаваться нельзя. А что тогда можно?

Ну, это же очевидно, как дважды два. Ты знаешь что.

Я подхватилась – хватит валяться! – и побрела к себе в «резиденцию».

На повестку дня выносится задача номер один – освободить Леху. Все остальное – после. И прочь, сомнения и сантименты. Я – сильная. Ловкая. И вообще, я – универсальный солдат. В смысле, солдатка. Только так – и никак иначе.

Глава 2

Ежегодно в последний рабочий день перед Восьмым марта отдел собирался в конференц-зале. Нынешний год не стал исключением: поздравительные речи, улыбки, цветы, женщины ароматно благоухают, расцвечивая яркими редкими мазками общее серое колышущееся полотно, – обычная предпраздничная картина.

– Всем внимание! Прошу не расходиться, ожидается еще одно мероприятие! – огорошил собравшихся начальник отдела Антон Петрович. Изготовившиеся было на выход сотрудники недовольно загомонили: в лабораториях поджидали разнообразные вкусности, подпольно пронесенные вопреки запретам. Как ни старалась дирекция блюсти дисциплину, но в части несанкционированных сабантуев проигрывала: желание праздника в народе неистребимо.

Из задних рядов поднялись трое и подошли к Петровичу. Двое – крепкие ребята в военной форме, третий же телосложения хлипкого и в гражданском.

– Хочу представить наших дорогих коллег! – торжественно провозгласил шеф, описывая рукой полукруг в сторону подошедших. – Они будут инспектировать наш отдел. Выявить неполадки и ускорить работу – наша общая цель.

И повел «коллег» по залу – знакомить тет-а-тет с персоналом.

Вытерпев лобызание ручки и льстивые комплименты своей якобы неземной красоте, Наталья раздраженно пробормотала вслед процессии:

– Удружил шеф. Хорош подарочек к празднику!

– Что, недовольна? А я думал, женщинам Тарзаны нравятся… в самом соку парни… – усмехнулся Алексей, коренастый брюнет роста чуть выше среднего.

Самолюбие его было уязвлено. Казалось бы – с чего? Всего и делов – пожали руки, представились. Но он словил на себе характерный пренебрежительный взгляд, присущий уверенным в своем превосходстве бойцам. Мазнули по нему, как по пустому месту. И ведь имеют основание зазнаваться: сквозь легкие серые рубахи угадывались мощные торсы. Он регулярно ходил в качалку, но никогда ему не накачаться до состояния этих двоих…

– Ф-фу, какой ты… Давай пари: щуплый в этой троице – главный, а качки – его охрана.

– Ты хочешь сказать, эти двое совсем не…

– Именно. Они тупые «шестерки», а ботаник гений.

– Да ну?

– Пари!

– Заладила, пари да пари… Не хочу.

– Леш, а не по нашу ли они душу? – едва слышно молвила она.

– Возможно.

– Усиливаем конспирацию?

– Не смеши. Только усугубишь. Может, наоборот, навести на след? Пан или пропал.

– Класс! Ты гений, Леха! Еще гениальнее, чем Ботаник!

– Во-от, так бы сразу. А то…

Распахнулись двери, и вошла делегация, состоящая в большинстве своем из офицеров.

Их-то Петрович и ждал. Взошел на кафедру и постучал молоточком, что означало – прекратить разговоры и внимать.

– Для ввода в курс дела вновь прибывших – а товарищи будут работать бок о бок с нами, перенимать, так сказать, опыт – предлагаю собранию прослушать небольшую вводную лекцию. Захаров, вы куда? Или вы полагаете, что знаете материал? Тогда милости прошу на мое место! С удовольствием послушаем вас.

– Что вы, Антон Петрович, как можно… просто дислокацию меняю… – промямлил Захаров, молодой и шустрый. Исчезнуть не удалось, придется слушать прописные истины.

– Телепортация, как известно, – это такое перемещение объекта, при котором движение нельзя проследить во времени, – полился красивый баритон Петровича, – или, в математических терминах, траекторию объекта нельзя описать непрерывной функцией времени. Вплоть до недавнего времени в академических кругах считалось, что материю и энергию телепортировать нельзя, а все паранормальные перемещения, описанные в неких околонаучных источниках, суть выдумка, фокус, подделка. Успешные же опыты начала двадцать первого века по телепортации фотонов и других мельчайших частиц подразумевали несколько иное явление, существенно более узкое, а именно – квантовую телепортацию. – «Квантовую» шеф выделил голосом. Для лучшей усвояемости повторил: – Квантовую! Квантовая телепортация обеспечивает лишь копирование свойств одной частицы на точно такую же другую. И эту другую еще надо организовать. Существуют и некоторые иные интерпретации явления: дырочная телепортация, нуль-пространство, прокол, ячейки Чекмасова. Транспортный луч и вовсе предполагает разложение объекта на атомы, перенос информации в заданную точку и ее восстановление с помощью некой машины, которая знает, как именно восстанавливать. Неизвестно, соберешь ли и что именно соберешь, но вот уничтожишь объект стопроцентно. Или, к примеру, если взять дырочную…

– А нельзя сразу к сути? – перебил шефа тщедушный Ботаник. И поправил очки.

Петрович заметно напрягся. С одной стороны, замечательно, что военные знают тему. С другой, перебивать – не комильфо, особенно когда к тебе со всем пиететом… и своего начальства не постеснялся, шельмец. А директор предупреждал!

– К сути так к сути. Институт пошел по принципиально иному пути: никакого разбиения на частицы, объект воспринимается целиком, – ускорил он темп изложения. – При этом переноса материи как таковой не происходит, и копированием информации наши опыты не назовешь. «Что тогда?» – спросите вы. Отвечаю. Возьмем микромир. Известно явление квантовой запутанности. Квантовые состояния частиц в спутанной паре взаимозависимы, и если поменять, например, спин первой, то автоматически вторая закрутится в обратном направлении. Располагаться при этом частицы могут сколь угодно далеко друг от друга. Собственно, аналогично и в макромире. Представьте образование в виде гантели – два воздушных шарика и тончайшую трубу между ними. Это и есть наша «спутанная» пара. Сжав первый из шаров, мы тем самым надуем второй, не прикасаясь к нему, и наоборот. Аналогия грубая, сами понимаете, природа сил иная. Дематериализуем объект в одном месте и «рождаем» в другом. Важно в этом «другом» заранее подготовить плацдарм и связать обе области в «гантель» – спутанную пару. Подготовить плацдарм несложно: достаточно насытить принимаемое пространство энергией. «Гантель» же сотворить можно, если определенным образом облучить объект. А вот что касается гравитации…

– А можно подробнее – как именно облучить? – снова встрял Ботаник, не дав шефу блеснуть познаниями в астрофизике. – Принципиальную схему конструкции на пальцах, если можно.

– Собственно, эта самая схема и есть ноу-хау института, наше, так сказать, достояние. Если на пальцах, то пушка облучает объект Т-лучами, тем самым порождая спутанную пару. Облучает не абы как, а через Т-линзу, которая, собственно, и формирует параметры будущей пары. Оператору всего и надо – задать место прибытия, навести дуло на объект и нажать на клавишу «ПУСК». Вот, собственно, и все, если на пальцах. Теперь о гравитации…

– А кто обеспечивает плацдарм? – бесцеремонно поинтересовался Ботаник.

– Вижу, до гравитации нам сегодня не добраться. Может, и правильно – таки праздник, время неподходящее. Отвечаю на ваш вопрос, Александр Давидович. В нулевом режиме заботиться о подготовке плацдарма может кто угодно, это не наша головная боль. Например, всегда можно выстрелить в Солнце, объект гарантированно будет доставлен, энергии на плацдарме – бери не хочу. Зря усмехаетесь, господа. Знали бы, сколько живности отправилось туда, прежде чем… Собственно, продолжаю. В более сложном режиме задействуется энергомет, призванный насыщать энергией область «приземления», или плацдарм, в наших терминах. Подчеркиваю жирной чертой: энергомет должен располагаться в непосредственной близости от плацдарма, барьер между ними недопустим. Выстрелы Т-пушки и энергомета должны быть синхронизированы, мы стараемся сблизить их во времени, поскольку сложно держать неизменным столб высокой энергии, наш предел пока – доли секунды, но это дело наживное. Чем длиннее «гантель», тем сложнее организовать синхронизацию. О путешествии к звездам с такой схемой думать пока, как вы понимаете, не приходится. Не сомневаюсь, в будущем человечество придумает, чем заменить синхронизацию, и научится наращивать мощность пушки, от которой тоже зависит дальность.

Но уже сегодня вполне реально организовать перемещение в любую точку Земли, на астероиды или планеты Солнечной системы, космические корабли и в прочие места – туда, куда возможно заранее доставить энергомет и обеспечить его связь с оператором, производящим выстрел. Приглашаю к макету, где покажу наглядно… а после пройдем в святая святых – опытный зал, полюбуемся вживую на наш ТЭП! – широким жестом Петрович указал на дверь.

Делегация военных в полном составе и часть сотрудников двинулись вслед за шефом.

Наталья и Алексей переглянулись.

– Твой Ботаник и вправду не дурак, да еще и упертый, опасная смесь, – сквозь зубы процедил Леша. – Приступаем немедленно, все прочее в сторону.

– Слушаюсь, командир! – отбарабанила шепотом Наталья. И засеменила вслед за напарником, обмахиваясь, словно веером, букетом роз. Щеки неконтролируемо горели.

Проверяющие добрались до них через две недели.

– Здравствуйте! Будьте любезны показать документацию! – входя в кабинет к начлабу, в приказном тоне попросил Ботаник. Качки следовали за ним, ни на секунду не оставляя командира одного.

– Конечно, располагайтесь! – вскочил Иван Иваныч. Невысокий, сухопарый, носатый, он походил на грифа – такой же собранный и опасный. – Сюда, за мой стол, он большой, вам будет удобно. Верочка, чаек организуй, пожалуйста!

– Не надо чая, Верочка. Сразу к делу. Иван Иванович, ваша лаборатория разрабатывает узел № 14, я правильно понимаю?

– Так точно. Железо, софт – с чего начнем?

– С бумаг. Отчеты, программы, чертежи – давайте все.

Несколько дней Ботаник корпел над документами. Время от времени вставал, закидывал руки за затылок и расхаживал с отсутствующим видом по лабораториям, боксам, кабинетам, макетному цеху. Бесцеремонно заходил за спину работающих и молча наблюдал. После задавал вопросы, въедливо и нудно докапываясь до сути, не пренебрегал и разговорами «за жизнь». Через неделю он знал об узле не меньше любого из сотрудников. Или думал, что знал.

Лаборатория Иван Иваныча отвечала за Т-линзу. Если линзу выстроить с ошибкой, так что она пошлет объект не в насыщенную энергией платформу, координаты которой оператор занес в ТЭП, а мимо и в пустоту, то нарушится принцип образования «гантели» – и перемещения не произойдет. Неприятно, но допустимо, объект не пострадает. Последствия принимают куда более удручающий оборот, если попадание в «платформу» происходит с достаточной точностью (более 90 %), но не стопроцентной. Тогда объект исчезает, а его телепортированная копия принимает причудливый образ, чаще всего нежизнеспособный. Коли стреляешь – стреляй точно. То есть имей совершенное оружие.

Ботаник без стука зашел в кабинет Натальи. Подсел рядом на стул, куда обычно усаживался Леха, и уставился на женщину. Словно кобра на жертву.

Помолчали. Наталья не могла вымолвить ни слова – внутри у нее будто оборвалось. Он наблюдал с непроницаемой маской на лице. Маленький, на голову ниже, лопоухий, большие очки с толстыми стеклами… кобра и есть.

– Ну так что, Петрова, сознаваться будем? Добровольное признание смягчит вашу участь, – вымолвил наконец.

– Ка… какое признание… – прохрипела. Откашлялась. И более уверенно продолжила: – Не понимаю, о чем вы.

– О вашей неправомочной деятельности. Алексей уже сознался, так что смелее. Может, водички? Вы побледнели…

Мысли у Натальи пошли вскачь. На самом деле знает или блефует?

– Побледнеешь… вообще концы отдашь, такие сюрпризы. Да, воды, будьте добры.

Графин стоял рядом с мужчиной, тому не составило труда налить и галантно подать.

Она отчаянно тянула время, цедя воду мелкими глоточками. Но как себя вести – так и не сообразила.

– Слушаю, – доверительно произнес он, когда стакан опустел. И придвинулся до неприличия близко.

Она отпрянула, откинувшись на спинку кресла. В нос шибало едким запахом мужского пота. Накатило отвращение – кобра еще и вонючая.

– Хорошо! Но только в присутствии Алексея.

– Он что, ваш… м-м…

– Он мой напарник. И отвечать по работе без него я отказываюсь.

– Лады! – неожиданно легко согласился Ботаник. Поднес к лицу трубку и попросил привести Алексея. И, пока его вели, продолжил допрос: – Итак, лично вы занимаетесь линзой…

– Не совсем. Лишь ее малой частью.

– А кто – большой?

– Иван Иваныч, конечно. Он начальник лаборатории, ему по статусу положено.

– Он даже докторскую выстроил на этом материале, верно?

– Да! – насупилась она.

– На материале, созданном группой. И вами в том числе. Так?

– Так. Мой модуль тоже в его докторской.

– И модуль Алексея…

Наталья не ответила, уставилась в пол. Не модуль – целиком программа. Но если она уточнит…

– Который фактически и есть программа, – закончил мысль Ботаник, пристально наблюдая за ее реакцией.

Она кивнула. И поникла. Вот и все. Если он не дурак – а он явно не дурак, – то их с Лехой махинации раскрыты. И хорошо. Невозможно терпеть и дальше дикое напряжение последних дней.

Массив входной информации (первый шар «гантели») заполнялся автоматически после облучения объекта, выходной (второй шар, или «плацдарм») – задавался оператором. По этим двум массивам зашитая в ТЭП программа рассчитывала – какой формы должна быть линза, чтобы осуществить преобразование вход-выход. Рассчитанные параметры уходили к электронному роботу, и он подстраивал линзу, придавая ей нужную форму. По времени операция занимала секунды. И все – готова волшебная палочка, загорелась кнопка. Нажимаешь – выстрел, – и объект переносится на «плацдарм». Взмахнул – и в дамки. Есть чем гордиться. Больше всех гордился начлаб, купавшийся в почестях и славе.

– А я вам говори-ил, Алексей! – пожурил Ботаник вошедшего парня. В голосе его явственно звучало торжество. – Ваша напарница нам все сказала.

Он развел ее, словно маленькую девочку, сообразила Наталья.

– Ничего я не… это вы… сказали!

– Ребятки, кончайте со мной играть. Я серьезно. Слушаю вас. Только не врите. Чревато, предупреждаю…

– Мы установили то программное обеспечение, которое сказал установить Иван Иваныч! – отчеканил Леша.

– То есть подменили свое, работающее, на его, фиговое?

– Мы поставили именно тот блок, который разработал начальник! – упрямо гнул Алексей.

– И сняли свой. Так?

– Так.

– Но у вас есть работающий экземпляр программы? – спикировала кобра, разразившись главным вопросом.

– М-м… как бы точнее сформулировать… Программа в разработке. Мы теперь наученные. Свои идеи больше дарить не собираемся. Доведем до ума, оформим патент, приоритет, все, как положено. И только после…

– И вам не жалко стопорить работу целого института? Столько народу работает, а результат нулевой?

– А мы не работаем? Днюем и ночуем, и не один год… нас не жалко? – взвилась Наталья. Долго сдерживаемые эмоции вырвались наружу, пошли крушить стену недоговоренности. – Воруют, понимаешь… тупые ворюги. Выдают наши идеи за свои, чистой воды воровство, пусть теперь отвечают, хоть что-то сами родят… А мы свое будем делать под своими именами. Вот! И вообще – в штате вон сколько народу числится, берите у них, чего все к нам! Нашли дураков…

Лицо ее раскраснелось – распалилась женщина не на шутку.

– Да… что обида с людьми делает! – ухмыльнулся Ботаник. Довольный донельзя: нашел, откуда росли ноги застоя, то есть качественно исполнил свою работу. Будет о чем доложить.

По результатам инспекции дирекция приняла меры: Ивана Ивановича перевели на должность консультанта, а начальником лаборатории назначили Алексея. Удивлению Натальи не было предела.

– Ну надо же! Обалдеть! Никогда бы не подумала! – отреагировала, узнав. – Поздравляю, ха! – целомудренно поцеловала напарника. И обняла, прижавшись к его широкой груди. Ростом они были почти вровень.

– Да ладно тебе! – смутился Алексей. – Вообще-то мы подставили начальника, так это зовется.

– Ха, и пусть подставили, не будет воровать, коз-зел!

Соломенная грива ее развевалась на легком сквозняке, щеки ало пунцовели, и вся она – высокая, тонкая – казалась воздушной… Леша зажмурился, унимая бухавшее набатом сердце. Вот прямо сейчас взять – и ответно расцеловать…

Опоздал. Газель ускакала к компьютеру.

Кроме возросшей ответственности, новая должность принесла и новые возможности. Алексей получил доступ к информации, прежде для него закрытой. Узнал, как используют биологи его первый по-настоящему удачный вариант Т-линзы, способный перемещать объекты массой до ста граммов на расстояние до метра. С помощью рожденного в творческих муках и непосильном труде детища они – что? Они клепали из мышей мутантов! Очень просто клепали: всего и делов – сделать так, чтобы место прибытия и плацдарм совпадали друг с другом с точностью от 90 до 99,999 процента. Технически организовать сдвиг можно разными способами и без особых проблем. Важное исследование, в принципе: возможные девиации знать необходимо. Но отчего-то на душе стало муторно. Оттого, наверное, что решение задачи требовало гораздо меньшего количества мышей. Мутантов создавали ради мутантов?! Зачем?

И совсем поплохело – до тошноты, когда он увидел новый объект. Это был человек. Грязный, дурно пахнущий, иссохший… Бомж или зэк. Но человек.

От Натальи скрыть причину своего плохого настроения не смог. Рассказал. Она схватилась за сердце.

– Леш… Лешка… Чего делать-то, а?

– Не знаю.

– Мы ж не готовы!

– Мы-то как раз готовы. Сто кэгэ переместим, теория позволяет, пушка заряжена. И энергомет, слышал, на подходе.

– Да, но…

– Не трави душу.

– Переместим одного – дадут еще сотню. Очевидно. Как с мышами! – твердо закончила мысль Наталья. – И вообще. Гориллу бы какую прежде, нельзя же так сразу. Скачок по массе, возможны неожиданные эффекты, как они не понимают!

– Горилла дорого стоит.

– Ой, мамочки-и, ну и дела-а…

– Кстати, чуть не забыл! Мама приезжает, вчера звонила. Клубнику везет. Сказала, посидит с Таней до осени, чтобы ты оформляла на нее отпуск в садике.

– Здорово! Вот она молодец! Лето, а бедный ребенок в четырех стенах. Может, и нам в отпуск, гори все синим пламенем? Без нас не рискнут телепать.

– Еще как рискнут. Иван Иваныч злющий… шпионит. Заменит с радостью.

– И что… проглотим, Леш? Будем стрелять в людей? Не зная, что там, на выходе? Не-ет! Пусть сначала познакомят с результатами! Почему скрывают, а? Гаврилу помнишь?

Гаврила был первой собакой, которая выжила. До телепортации ластился к персоналу, предобрейшее существо. А после – впился в горло сотруднику, первым вошедшему в бокс к любимому питомцу. Насмерть. Загрыз – и вырвался в коридор. Страху навел… Хорошо, дежурившие военные сравнительно быстро преодолели растерянность, уложили взбесившегося зверя выстрелом усыпляющего. Биологи тут же унесли обездвиженного пса к себе, и что с ним стало – неизвестно. Слух ходил – сбежал-таки песик, не сумели обуздать. Несомненно одно – именно он сподвигнул начальство выстроить приемный вольер, откуда и динозавр не сбежит.

– Кто ж не помнит Гаврилу, не к ночи будь помянут. Кстати, Гаврилу телепортировали тоже шестого июля. Но три года назад.

– Не поняла связи… почему «тоже шестого»?

– На шестое июля назначен запуск первого человека, Наташ.

– Господи, через десять дней! Лешенька… Зачем они гонят коней…

– Идея! Позвоню-ка я Жеке…

Алексей набрал номер старого приятеля и пригласил в ресторан – обмоем, мол, новую должность, былое вспомним. Тот с радостью согласился: жена уехала отдыхать на море, а ему в отпуске отказали, и на данный момент он скучал в одиночестве.

Поначалу, когда только устроились на предприятие, молодые специалисты дружили: в общежитии их комнаты располагались друг напротив друга – тут подружишься, даже если не особо стремишься. Хотя по работе они не пересекались: биологи занимали отдельное здание, куда вход физикам да математикам был заказан. Впоследствии пути молодых людей разошлись: Евгений женился, переехал к супруге, и как-то сами собой отношения сошли до уровня кивков при случайных встречах. Да и о чем говорить? Давила вездесущая секретность: ляпнешь, потом замучаешься расхлебывать, прецеденты были. Нынче же вопрос снимался: Алексей вошел в круг избранных, со дня на день получит высшую форму секретности, можно без опасения поплакаться ему в жилетку. А плакаться было о чем: осадок за время работы скопился у Жеки до критического уровня восприимчивости.

В итоге успешно проведенного мероприятия оба набрались так, что утром не смогли встать. Проспали. И мало что помнили. Но предусмотрительный Алексей после первой рюмки скрытно включил диктофон. Явившись к обеду в лабораторию, передал запись Наталье. Сам слушать не мог – голова раскалывалась.

Из диктофона и узнали, что скрывали от общественности биологи: телепортированные особи теряли память. Настолько, что мозг «забывал» о своем предназначении – руководить телом. И начинал – если начинал – управлять как бог на душу положит. В реестре числились экземпляры с самыми чудесными способностями. В то же время, если указать мозгу – куда рулить, то он и рулил в соответствии с заложенной схемой. Но мыши и собаки реагировали сильно по-разному. Биологам не терпелось узнать, как среагирует человек. Результатами заинтересовалось самое высокое начальство. Уже и контингент подготовили. Для опытов. Знал ли о предстоящей миссии контингент? Нет, конечно. Зачем? На то он и контингент.

– Давай в газету напишем! – вместо обычного «здрасте» встретила следующим утром напарника Наталья. – И в Сеть выложим. Пусть общество знает.

– Не выйдет! – подумав, отверг предложение Алексей. Чувствовал он себя несколько воздушно, сказывалась недавняя попойка. – Объявят фейком и сотрут. В порошок. Доказательств-то нет.

– Как нет? А диктофон?

– Не смеши, скажут – пьяные бредни.

– Но что-то делать надо, Леш!

– Есть у меня идея.

– Ну?

– Сообщим конкурентам соседнего ведомства.

– А потом конкуренты задавят наших вояк и продолжат те же опыты, еще и похлеще! – скривилась Наталья. – Тогда уж в администрацию президента. О нарушении прав человека.

– А что, неплохо в принципе… Молодец. Но там срок рассмотрения – месяц. Не успеют, осталась всего неделя.

– Ну-у, Лех… мы ж можем того… линзу попортить. Без нас они ее вовек не восстановят, не то что месяц – годы уйдут.

– В кого ты такая экстремалка? – сглотнул Леха. – Того она линзу… о дочери подумала?

– Обезопасимся. Кино смотришь вообще? Стандарт же, классика жанра! Сообщаем плохим дядям – если вы нам бобо, то имеется некое письмо, которое сразу будет разослано. В прокуратуру, президенту и главе мировой мафии. Ёлы-палы, можно ведь денег стребовать! Ну, чистый рэкет типа, а?! Для отвода глаз. Вы нам деньги, мы вам линзу… и время тянуть. Три недели всего и продержаться. А Таню и твою маму спрячем. Когда она, говоришь, приезжает?

– Четвертого поздно вечером.

– Как раз успеем. Организуем транспорт и отправим. Туда, где ни одна собака не найдет.

– Это куда же? По принципу – куда глаза глядят?

– А сам подумай. Где у бабушки с ребенком не спрашивают документов и дают спокойно жить?

– И где же? – заинтересованно глянул на нее Алексей.

– Где-где. Не знаю. А ты тоже давай, напряги извилины, не одной мне идеи рожать.

Четвертого июля с утра по институту будто вихрь пронесся – объявили, что телепортация переносится на сегодня пополудни: энергомет готов, тянуть ни к чему.

– Информацию принял, в одиннадцать нуль-нуль прибыть для тестирования узла номер четырнадцать! – подтвердил в трубку Алексей. – Буду лично!

Тут же вызвал Наталью. Услышав новость, она схватилась за голову: план летел к черту.

– Проклятье! Чтоб они все… Гады!

– Спокойно! – Хладнокровие не покинуло новоиспеченного начлаба, лишь глаза сузил. – Итак. Что мы имеем? Первое. Донос президенту отправлен двадцать девятого июня. Исполнено. Второе. Подменить программу не успели. Но подмена – вот она. – Он показал ей размером с полмизинца черную флэшку. – И сегодня на тестировании я осуществлю этот пункт. В-третьих. В 12.10 они поймут, что телепортация сорвалась. И почему – тоже поймут. Что можно успеть до этого времени? Соображай!

– Сбежать. Всем вместе. Таньку забрать, маме твоей позвонить, с поезда пусть слезет на каком-нибудь полустанке, там подхватим.

– А что, может и сработать… Но начинать надо прямо сейчас. Выйдешь за территорию – дуй в садик, по дороге звони матери… Заполняю талон на выход… подписываю… Держи.

– Что… и все?

– Давай линяй уже, Таня и мама на тебе. Остальное позже, по факту.

– Леш, как-то оно неожиданно…

– Если мы делаем, то делаем. Сразу и без проволочек. – Он встал из-за стола и подошел к ней. – Да? – заглянул в глаза.

– Да, Лешик… – провела пальчиком по его небритой физиономии. – Колючий…

– Слушай внимательно, – встряхнул ее за плечи. В кои веки предмет любви удостоил внимания – и поди ж ты, приходится прерывать. Достал из кармана желтую флэшку, протянул ей на раскрытой ладони. – Здесь наша действующая программа. Спрячь.

– Зачем? – мазнула непонимающим взглядом.

– Пусть будет, сохранить надо обязательно! – твердо сказал он. – Все прочие копии я уничтожу, прямо сейчас и начну.

Рассеянно засовывая флэшку в лифчик, вся из себя собранная и нацеленная на исполнение миссии, она не заметила, как приоткрылась грудь, невозможно белая на зеленом фоне блузки. Алексей отвел глаза, стушевался. И тут же разозлился – реагирует, словно подросток, стыдобища…

– Иди уже, времени в обрез! – изрек сурово.

Она попятилась к двери, не отрывая от него взгляда. Кивнула на прощание, подбородок предательски подрагивал. И тихо прикрыла за собой дверь.

Алексей вытер взмокший лоб и протяжно вздохнул. Ушла. Когда она в безопасности, у него развязаны руки и дышится легче. За дело! Убрать последнюю версию программы со всех носителей, заменить на старую!

Но далеко она не ушла.

– Петрова! Наталья! – воскликнул Ботаник, дружески распахнув объятия. Окруженный неизменными качками, он шел по коридору ей навстречу и довольно лыбился. – Вы-то мне и нужны!

– Александр Давидович?! – ответила строго, не поддержав развязно-игривого тона. Отстранилась от объятий. Неприлично, когда голова мужика упирается прямо в грудь. – Чего вы такой радостный?

– Скажу по секрету, Наташенька: сегодня мы запускаем человека.

– Да вы что! Правда? – с трудом изобразила удивленную восторженность.

– Приглашаю в вип-ложу. Согласны?

– К сожалению, не могу. Дела.

– Какие могут быть дела в такой день! Освобождаю от всех дел. Вы переходите в мое личное подчинение, с вашим шефом я договорился. Это приказ!

– Вот те раз! – растерялась она. – Как это?

– Будете стоять рядом и улыбаться вашей загадочной влекущей улыбкой, то есть сопровождать, мне по статусу положено. Я как раз иду к вам, чтобы забрать мою сопровождающую. Не пугайтесь, лишь на один день! – Он таки приобнял ее и повлек следом. С другого боку под локоток ее подхватил, словно клешнями, верзила. – Пойдемте ко мне в кабинет, расскажу, как себя вести, что кому говорить, тут, знаете ли, целая наука, будут важные лица…

Сцепив зубы, она последовала за ним. Удалось надеть на лицо приятственное выражение. «Попрошусь в туалет – и в окно! – билась в голове мысль. – Дура! Нельзя, пока Леха программу не подменит! В 11.10, не раньше! Таня, я успею, клянусь!»

Туалет оказался персональным, внутри кабинета. Без окон. И что? Расстраиваться себе запретила. Сунула в рот жвачку, активно заработала челюстями. Забравшись с ногами на унитаз, открыла крышку на баке с водой и, вытянувшись во весь свой неслабый рост, в самом дальнем углу прилепила на жвачку к стенке бака желтую флэшку. Аккуратно вернула крышку на место. Фантик порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Умылась, подмазалась помадой. Подышала, набираясь мужества, и пошла к Ботанику.

В 11.50 Алексей был на проходной. Но его не выпустили. Оказывается, уже час как вступил в силу режим «ЧС», запрещающий вход-выход сотрудников низшего и среднего звена. Не удалось уйти, жалко… Но не критично: все равно ничего они не получат. Гипнотизер, без сомнения, влезет в его мозг, но желаемой информации не выудит: не знает рыбка, где флэшка. Ну, вызнают, допустим, что она у Натальи, но ведь куда та ее денет – он без понятия, договориться не успели. Вот за ней и начнут охоту… что он наделал, идиот?! Спокойно, Наталья умная, сильная, все хорошо, она всех переиграет. Вложит в какое-нибудь письмо, в соответствии с ее «классикой жанра»… на крайняк, уничтожит желтую прелесть, уговаривал себя. А заново воссоздать программу – тут, извините, ни гипноз, ни прочие насильственные воздействия не помогут: творить возможно лишь по доброй воле. В принципе, он согласен сотрудничать, месяц точно протянет, восстанавливая утраченное… Что и требуется – продержаться месяц. Дело за Натальей. Они не должны найти флэшку. Зря дал? Силен задним умом… не поднялась рука бесследно уничтожить плоды многолетней работы.

Матери бы позвонить, сошла ли с поезда, и вообще – подбодрить… Но на территории предприятия сигналы глушат, с мобильного не позвонить. Со стационарного тем более нельзя – записывают и прослушивают. Да и симку мать уже, наверное, выбросила, по настоянию Натальи.

Смешно: он ошивается у проходной, круги накручивает в толпе обозленных сотрудников, не выпущенных на обед. Ждет, словно баран, когда схватят. Не лучше ли пойти к себе в кабинет, погибать – так с достоинством? Раскис… А что, если изобразить свихнувшегося одиночку? Отведет от Натальи подозрения! Ненадолго, до гипнотизера, но, по крайней мере, несколько часов ей да подарит. Отличная мысль! Алексей потрусил рысцой на свое рабочее место.

Напарники так и не увиделись в тот день. Когда в кабинет начлаба, взломав замки, ворвались охранники, Алексей тупо играл в стрелялку на компьютере. И думать не подозревал, что Наталью в этот момент точно так же окружали военные, был уверен – она на свободе. И продолжал наивно не знать до самого конца.

– Да, это я подменил программу! – гордо признался он руководителям проекта, перед чьи очи был грубо препровожден. – Почему? Да потому! У вас лицензия есть – производить опыты над гомо сапиенс? Нету. И программы больше нету, можете не искать. Лишь здесь! – согнутым пальцем постучал себе по лбу.

Его отвели в здание биологов, в лабораторию психотроники. Стремясь обезопаситься со всех сторон, прежде чем проводить любые насильственные процедуры над ценнейшей головой, начальство приказало снять копию с его мозга. И лишь после подвергнуть саботажника дознанию гипнозом, после которого человек становился недееспособным в течение нескольких дней. Даже если бы он не отказывался отвечать, а признал вину и все честно рассказал, процедуру бы не отменили: мало ли чего наплетет свихнувшийся. К гипнотизеру он бы попал в любом случае.

Наталья стоически вымучивала улыбку важным гостям. Но искренне расцвела лишь в момент, когда бомж – после торжественной команды «Поехали!», с чувством произнесенной генералом с лампасами, – не дематериализовался, и туманного облачка вместо него не образовалось. Так и продолжил стоять, как стоял: «прямо, руки по швам, ноги вместе» – в позиции, заказанной энергометчиками, сгусток равномерно распределенной энергии в виде столба организовать им оказалось проще, нежели любую другую фигуру. Оператор, посеревший от волнения, жал и жал кнопку – а объект, привязанный к столбу и опутанный сверху донизу веревками, не исчезал.

Осознав, что люди вокруг растерянны, а непонятная и оттого страшная до потери пульса процедура сорвалась, бомж приободрился. Помытый, постриженный, приодетый, он совсем не походил на того деклассированного отщепенца, каким его описывал Лешка, – до тех пор, пока не заговорил. На окружающих полился нецензурный словесный поток. Выражался бомж до того изощренно, что Наталья покраснела. Но матюги, к удивлению, не вызвали в ней отвращения, показались оригинальным острым фольклором. А что уши вяли и щеки горели – так от лука тоже текут слезы: непреложный атрибут явления.

Леши не было видно, и оттого в душе разливалась приятная теплота. Успел, значит, уйти! Отлично! Позвонит матери и узнает, что Наталья на связь не выходила, сразу поймет – что-то случилось – и заберет Таньку. И все будет хорошо.

А у самой Натальи – алиби, надежнее не придумаешь: все катастрофические стирания программы Алексей произвел уже после того, как она попала в объятия Ботаника, с которым после ни на минуту не расставалась. Любые действия над файлами операционная система заносит в реестр, недоступный пользователю, системщик с легкостью установит время, когда была уничтожена программа. Но алиби будет работать исключительно до момента дознания, проведенного с помощью психотропных или гипноза. Которое к ней точно применят. Если она хочет бежать, то надо срочно начинать действовать, пока народ застыл в растерянности.

Бочком, бочком… Нет, не успела. Окружили военные. Она не испугалась – совсем. Потому что вдохновенно творила актерскую игру.

– Я тут при чем, почему? – возмутилась как можно более жалостливо. Чувствовала: Ботаник на нее «запал», и если решится помочь – то поможет, он – ее шанс. А ничего не предпринимал, лишь глядел исподлобья, потому что не в его правилах глупо лезть на рожон. Но видок имел тот еще: будто у кобры уводили из-под носа еду. Надо бы углубить… она заломила руки и зашлась в плаче. Кротко рыдала, интеллигентно. А потом еще и споткнулась от легкого толчка, упала. Тут же в две руки была вздернута на ноги.

– Александр Давидович, миленький, спасите! – крикнула на пороге, воздев к нему руки в наручниках. Из горла рвалось добавить «невиноватая я», но удержалась: нутром осознала – то будет перебор.

Итак, стараниями Алексея с Натальей первая попытка телепортации человека, произведенная четвертого июля, прошла вхолостую. Все системы сработали штатно, без нареканий. Все, кроме одной. Т-линза оказалась запрограммирована старой версией, рассчитанной на массу до 30 кг. Новая же, позволяющая перемещать объекты весом вплоть до 100 кг (что уверенно демонстрировала на стенде ранее), исчезла. Простым увеличением памяти и аппроксимацией предыдущей версии перейти на следующую невозможно, как показал отрицательный опыт Иван Иваныча. Требовалось иное качество – изменение программы на уровне прежде всего формул. Но в какую сторону менять формулы, этого никто не знал. Под каждую последующую версию Алексей придумывал нечто своеобразное, исходя из собственного мироощущения, зачастую не совпадающего с классическими постулатами физики.

Ивана Иваныча срочным приказом восстановили в должности начальника лаборатории, в помощь ему откомандировали лучших физиков и программистов института. Первый зам взялся лично курировать слабое звено.

К ночи четвертого же июля дирекции доложили результаты дознания Алексея Громова, проведенного с помощью гипноза. Суть состояла в следующем: новая версия программы уничтожена не до конца, копия ее сохранена на желтой флэшке, переданной Петровой. Что будут делать с флэшкой, саботажники не обсуждали.

– Подвергните и ее гипнозу, срочно! – потребовал директор.

– Не можем. Гипнотизер устал, как минимум сутки требуются для восстановления, – возразил зам по безопасности.

– У нас что, всего один гипнотизер?

– Такой квалификации – да, один. Но если прикажете позвать менее сильного…

– Не прикажу, пусть отдыхает. Приведите ко мне даму. Используем дедовские методы! – нехорошо усмехнулся директор. Глаза его плотоядно блеснули.

И даму повели к директору. Но не довели. Она умудрилась бежать. В наручниках. Вырубив двух отлично обученных опытных конвоиров.

Директор, услышав новость, впал в ярость.

– Как такое могло… в принципе? – орал он. – Приведите сюда этих дебилов! Нет, не надо вести, я сам к ним… – Поспешая к лифту, уже более спокойным тоном поинтересовался: – Входы-выходы перекрыли?

– Так точно! Мышь не проскочит. С территории она не выходила, господин директор. И не выйдет.

А в это время Александр Давидович платочком промокал щеки Натальи. Слезы капали натурально сами собой – уже из благодарности к этому лопоухому. Жалко обманывать хорошего человека.

Она и понять не успела – откуда свалилась помощь… Р-раз – и охранники валяются у ее ног, поверх качки восседают, а Ботаник, приосанившись, стоит перед ней, словно старик Хоттабыч. Хватает за наручники и тянет куда-то. Лестница, коридоры…

– Слушай сюда! – говорит. Взъерошенный, возбужденный, интеллигентности как не бывало – растворилась в азарте игрока. – Сиди здесь как мышка, вода-еда в пакете. Через сутки-двое заберу. Лады?

– А что… куда…

– Вопросы отставить! – недовольно блеснул стеклами очков. Но смягчился, увидев, как она вздрогнула. – Сделаю так, что они будут думать, что ты вышла за территорию. Когда поуляжется, снимут шмон в проходной – тогда и пойдешь.

– Гениально! – выдохнула Наталья. И улыбнулась.

Он судорожно сглотнул. И ушел, заперев дверь на ключ.

Шестого июля рано утром Ботаник вернулся. Вручил беглянке подложный пропуск.

– В обед пойдешь, самая толпа.

– А видеокамеры? – поинтересовалась она озабоченно.

– Прорвемся! – Он вынул из-за пазухи небольшой сверток. – Здесь грим, зеркальце… не густо, но сойдет. Постарайся добиться сходства с оригиналом, – кивнул на пропуск.

– Умыться бы, а? – попросила она, забирая пакет.

– Перебьешься! – ответил строго. – Одежду бы тоже поменять, но где добыть женскую – ума не приложу. Не посоветуешь?

Наталья задумалась. Она уйдет, а флэшка останется… И пусть. Место надежное. Одежда, одежда…

– В женском душе футболка висела, забыл кто-то. Может, ее? И ножницы захватите – сделаю из брюк бриджи.

– Лады! К обеду будь готова.

И он снова запер ее на ключ.

До последнего момента не верила… да и сейчас не осознает в полной мере. Чтобы Ботаник – и помогал бежать? Просто так Александр Давидович ничего не делает, наверняка следует хитрому плану. А может, и нет никакого плана, мужик банально влюбился, потерял голову?

Вряд ли. Она льстит себе, план есть! Лучше настраиваться на худшее, легче будет преодолеть. Итак. Ботаник собирается ее использовать. «Ха! Посмотрим, кто кого переиспользует!» – хищно улыбнулась Наталья. Видел бы ее сейчас Лешик, всю такую предусмотрительную, собранную, волевую… одобрил бы. «Скоро встретимся, я иду к тебе!» – послала мысленно весточку напарнику.

Глава 3

Наобнимавшись со встречающими, новоприбывшие пассажиры разошлись. Нина Васильевна тоскливо взирала на опустевший перрон. И телефон, как назло, разряженный. Ночь, а никто не встретил. Быть такого не может, ведь сын обещал… Она специально предупредила – у нее тяжелые сумки. Варенья трехлитровая банка и две такие же с клубникой, протертой с сахаром. Плюс по мелочи – лучок-чесночок, бидон с земляникой, итого килограммов двенадцать одних лишь даров природы. А если еще учесть игрушки и книжки для Тани – все пятнадцать будут. Неподъемный для ее спины груз.

«Встречу, не сомневайся», – сказал сын. И где?

Придется самой. Неприятно, но не смертельно: груз помещен в большую хозяйственную сумку, притороченную к тележке на колесиках. Но по лестницам с их крутыми ступеньками да в отсутствии съездов… Она тяжко вздохнула. Ничего, как-нибудь справится. Хуже другое: сын не мог просто взять – и забыть. Что-то случилось? Справедливое возмущение постепенно, но уверенно сменялось беспокойством.

– Вам помочь? – подошел к ней грузчик. Десятый по счету, не меньше.

– Спасибо, молодой человек, сама как-нибудь.

Впряглась в тележку и потащилась к камерам хранения. Вещи сдаст, переночует в зале ожидания, а утром налегке пойдет к детям.

А как же земляника? Она же испортится, ягода нежная! Хотела ведь сахаром пересыпать, ан нет, решила – свеженькая получше будет… Да и не высидеть ей целую ночь, скрючившись на лавке. А не пойти ли к Наталье? К Алексею нельзя, вахтерша ночью не пропустит, в общежитии с этим строго. Проблема не в каких-то несчастных темных глухих километрах, дойдет как-нибудь, на ноги пока не жалуется. Спина – да, беспокоит, но если не мучить тяжестями – терпимо. Проблема в том, что неудобно беспокоить людей, все-таки формально они чужие… А ведь Наташка обидится, коли узнает про «чужих»… Надо идти. Долой сомнения, и вперед!

«Чай, не старуха, шестидесяти не исполнилось, женщина в самом соку!» – подбадривала себя, бодро вышагивая вдоль дороги. Шаги гулко отдавались эхом. В наплечном небольшом рюкзаке – личные вещи, стандартный набор, в руке – бидон, крышка для надежности залеплена скотчем. А подарки оставила в камере. Не до подарков.

Знакомые угловые окна второго этажа не светились. И нормально, и правильно, нечего переживать: почти весь дом стоит темный, времени – час ночи.

На звонок никто не ответил. По-всякому нажимала, и короткий – два длинных, их опознавательный код, и вразнобой. Если б Наташка была дома – открыла бы, в этом Нина Васильевна не сомневалась: матери, у которых дети маленькие, спят чутко.

Ноги сделались ватными. Хотелось осесть на пол и завыть, и сидеть под дверью на коврике до утра… Едва переборола приступ отчаяния. Совсем она тряпка, что ли? На детской площадке стоит домик, в нем и прикорнет до рассвета. Ночи теплые. Все лучше, чем здесь или на вокзале.

Так и сделала. Устроилась на лавочке в детской избушке, рюкзак под щеку, ветровкой накрылась. Перед глазами стояли дети – Леша и Наталья. Пара, если она правильно понимала их отношения. По крайней мере, со стороны сына понимала точно. Наталья же кочевряжилась, хвостом вертела. Опасается девка семейных уз, первый муж постарался. Ничего, рассосется, уляжется… будет у деток совместное будущее, у нее на это дело чуйка.

Заснуть Нине Васильевне не дали.

Внезапно к подъезду подъехала кавалькада машин. Выскочили мужчины в балаклавах и с автоматами в руках, ринулись в подъезд, из которого она недавно вышла. Нина Васильевна оторопело смотрела в щелочку, дыхание сперло.

В Наташкиной квартире вспыхнул свет!

Женщина она образованная, закончила академию физкультуры по детскому спорту, психологию изучала на должном уровне. Хватило ума сообразить, что в данных обстоятельствах не стоит себя обнаруживать и тем более о чем-то у кого-то допытываться. Притаилась, замерла.

– Нет ее здесь! – доложил боец начальству, высунувшись из открытого окна.

– Оставайтесь там! – приказал командир. Сел в машину, и кавалькада уехала.

Свет в окнах погас. Тишина окутала ночной город. А в квартире осталась сидеть засада – на Наташку, Лешкину зазнобу. Нина Васильевна лежала ни жива ни мертва и грызла кулак, сдерживая рвущиеся наружу междометия и стоны.

Ранним утром покинула гостеприимный домик – не хватало, чтоб ее тут увидели – и неспешно побрела в сторону рынка. А куда еще, в шесть часов? Сделает вид, что продает землянику.

Пристроилась к теткам, сбывавшим дары с огородов-дач, открытый бидончик в руках держала. И слушала, ушки на макушке, никакого интернета-радио не надо, мировые и городские новости сами лились из ноосферы через уста товарок. Главное, о чем перетирали – градообразующее предприятие вчера учудило: сотрудников на обед не выпустило и потом до ночи по одному на выходе процеживало. Что-то у них произошло, толком неизвестно, но точно нехорошее – начальство словно с цепи сорвалось.

«А Таня где, если мать задержана?» – пронзила мысль. Как же она раньше не сообразила!

Как была, с открытым бидоном, позабыв на земле крышку, она ринулась к садику. Сад круглосуточный, ребенка не бросят – уговаривала себя. Подкараулит воспитательницу на остановке и сделает вид, будто случайно встретились, а пока до сада дойдут – выспросит. С персоналом она в хороших отношениях. Всякий раз, когда приезжала с визитом к сыну, почитала за приятную обязанность водить ребенка в сад. И не только. Еще много гулять, попутно в игровой форме обучать азам своего спорта. Брала на себя ребенка, пусть мама отдохнет, не желала быть нахлебницей в приютившем доме.

– Нина Васильевна! – удивилась воспитательница, строгая молодая женщина. Только сошла с автобуса – и нос к носу столкнулась с родительницей… – Вы что здесь?

– Да вот, со своими разминулась, – произнесла заготовленную фразу. – Не пойму, куда теперь…

– А что, мама уже забрала Танечку?

– Ну… – невнятно промямлила Нина Васильевна. Вопрос поставил ее в тупик: почему забрала, когда утром, наоборот, детей отдают? – Тут такое дело… Землянику хотите?

– Землянику? – заглянула та в бидон. – Ух, до чего ароматная…

– Берите, угощаю.

– Что вы, как можно! – засмущалась воспитательница. – Разве что попробовать… Правда, можно?

– Да не стесняйтесь, придем в группу, отсыплю. – Они двинулись по аллее по направлению к саду. – Так что там с Татьяной?

– Ее вчера перевели в «Теплый дом», сказали, мать в командировку услали.

– А чего не в круглосуточную группу?

– Вот и я не поняла. Девчонка расстроилась. А нам приказали молчать, а если что – сразу докладывать…

Нина Васильевна остановилась.

– Знаете, чего мы будем рассусоливать стаканами, берите весь! – вручила опешившей воспитательнице бидон. – Я еще наберу. Вам самим небось некогда по лесам за ягодой, говорю, берите! И бывайте здоровы!

– Спасибо! – крикнула молодая женщина вслед бабульке, бодро почесавшей в обратную сторону. – Странная… но добрая! – пробормотала. Поднесла к лицу бидончик и с наслаждением вдохнула чудный земляничный аромат. Не будет она ничего никому докладывать, бабушка даже до сада не дошла.

Помня о засаде в квартире девочек, к сыну в общежитие мать шла с осторожностью. А если и там поджидают? Дети вместе работают, вдруг неприятности – от работы? Нет, внутрь не пойдет. Как бы узнать про Лешу? Идея!

На вахте раздался звонок.

– Будьте любезны, позовите Алексея Громова из тридцать восьмой! – раздалось в трубке.

– А кто его спрашивает? – лениво поинтересовалась вахтерша. Так прямо и побежала звать, нашли девочку.

– Из налоговой. Неверно декларацию составил.

– Из налоговой, говорите… Посмотрим. Ключ висит, нет его дома.

– Ушел уже? Ох, начальство плешь проест, не успела застать, скажут…

– Не переживайте, этот ключик и ночью висел. Наверное, уехал куда.

– Ну спасибо, успокоили. И вам тоже спокойствия – спокойного дежурства!

Нина Васильевна отошла от будки городского телефона и села на лавочку. Почему-то не удивилась: чувствовала – нет сына в общежитии.

Почему засада у Натальи в квартире? Натворила, видать, делов… Лешка, понятное дело, любовь свою не бросит, раз ее ищут – его тем более.

И что теперь? Голова пуста до звона. Единственное, что приходит на ум – зарядить мобильный и позвонить. На предприятие звонок не проходит, но кто сказал, что ребята там?

А если где-нибудь в другом месте, в той же командировке, то шанс дозвониться имеется. Может, они ей сто раз уже звонили, а она, клуша, не отвечала! А ведь точно! Небось линию оборвали звонками… Клуша и есть!

И она принялась натужно соображать, где зарядить мобилу в чужом городе. И как узнать, что такое «Теплый дом» и где он располагается.

Зарядку с собой Нина Васильевна не возила – зачем, у детей этих штуковин целая коробка. В отсутствие же необходимого причиндала ей лучше идти в какой-нибудь ремонт сотовых. Как раз на рынке видела подобную будку! Заодно и про «Теплый дом» расспросит.

Ребятки оказались не жадными, за две сотни и телефон зарядили, и зарядное устройство – не новое, правда, – отдали. А за то, что вывели на экран компьютера схему города и позволили ей без спешки поизучать, она вдобавок их яблоками одарила.

– Приходите еще! – пробасил паренек на прощание. Молоденький, совсем мальчишка, подрабатывает летом, наверное. Так и хотелось огладить непослушные вихры. У сына такие же были, пока не остригся.

– Обязательно! – ласково улыбнулась ему. Вот и Лешенька ее тоже где-то мыкается, такой же неприкаянный, самостоятельный…

Отойдя подальше от будки, воровато оглянулась – никто не подслушивает? – и включила телефон. Удивительно, но в графе «непринятые звонки» – нуль. И новых сообщений – тоже нуль. Расстроилась, столько надежд возлагала…

Внезапно заливисто затренькало, аж вздрогнула от неожиданности. Номер на экране высветился до боли родной.

– Леша, ты? – выдохнула в трубку.

– Нина Васильевна, мама Алексея? – вежливо поинтересовался незнакомый мужской голос приятного бархатного тембра.

– Да, она самая. Что случилось? Что с моим сыном? – прохрипела внезапно осевшим голосом.

– Стойте где стоите! Сейчас к вам подъедем и все расскажем! – скомандовал голос.

Подъедут… даже не спросили, где она. Потому что отслеживают, очевидно. Серьезные структуры… мафия или полиция?

Набрала номер Натальи.

– Нина Васильевна, не переживайте, пять минут – и мы у вас! – ответил тот же самый баритон. Тут же представилась размытая в воздухе насмешливая чеширская ухмылка обладателя баритона… Закашлялась.

– Жду, конечно! – выдавила, превозмогая кашель.

Как же, станет она ждать неизвестно кого! Нина Васильевна подхватилась и в темпе зашагала прочь с рынка, не забыв прежде отключить телефон. Сдаться – дело нехитрое, но сначала она найдет Таню.

Наукоград – на то и наукоград, чтобы не уступать столице в части модных инициатив. В кои веки – радовалась Нина Васильевна – мода свершила благое дело: заставила народ бегать. Полезное, доступное, действенное в части поддержания здоровья средство. Однако, сколько она ни агитировала подруг в пользу бега – нуль эффекта, а моде удалось на раз-два. Чтобы в дни ее юности увидеть женщину, трусящую рысцой по улице – да ни в жизнь: засмеют, устанет отбрехиваться от пошлых шуток. А нынче воспринимают сугубо положительно. А главное, равнодушно.

Переодетая в тренировочные лосины и обтягивающую футболку, в надвинутой на лоб кепке Нина Васильевна бежала трусцой по району. Наметанным глазом производила рекогносцировку местности, центром которой служил «Теплый дом». Смотрелась при этом профессиональной спортсменкой на тренировке. Она и была таковой – мастером спорта по ориентированию. Навыки не исчезают с возрастом, особенно если работаешь детским тренером и, хочешь не хочешь, ежедневно бегаешь кроссы с воспитанниками. Не всматриваясь в лицо, скрытое тенью от козырька, за бабушку принять ее невозможно, тетка и тетка, стройная, сухопарая, легконогая. Специально вырядилась: уж где-где, а среди молодух бабульку искать не будут. Отчего-то казалось, что вся полиция города поднята на ее поиски: слух про облаву на рынке достиг и ее ушей. «Дети в беде!» – утвердилась в мысли. Лучшее, что могла для них сделать – это забрать Таню и исчезнуть, раствориться на просторах родины. Вопреки воле неизвестных ловцов.

В «Теплом доме» по расписанию числилась прогулка. Среди гуляющих детей самого разного возраста – от двухлетнего малыша до старшеклассников – Татьяна гляделась забитой и несчастной, как села на лавочку под навесом, так и сидела, не вставая. Хорошо, Нина Васильевна заметила ее, бредущую нога за ногу, когда цепочка детей тянулась на участок, а так бы, сидящую, и не распознала. Девчонка-то – огонь, в нормальном состоянии носится живчиком, на месте и минуты не высидит.

Засекла и охранников – двух внутри и трех снаружи. Наружные хоть и одеты в штатское, но характерная поза, безупречная осанка, каменное выражение на равнодушных лицах выдали их причастность к силовым структурам. Она не сразу про них сообразила, лишь на третьем круге, а когда дошло – клацнуло стылым холодом по столбу позвоночника. Едкий пот застил глаза. «Не от страха, от нагрузки и жары!» – уговаривала себя. Раз-два-три, раз-два-три, держать ритм, не сбиваться!

Одной ей не справиться – факт, не подлежащий сомнению.

Следующее включение мобильника Нина Васильевна произвела в супермаркете в шесть вечера, когда народу – не протолкнись. Из непринятых звонков высветился лишь один Лешкин номер. По которому ее жаждал заполучить баритон. «Черт!» – воскликнула мысленно, выключила телефон и убралась из магазина. Вовремя – мигая проблесковыми маячками, игнорируя красный свет светофора, мимо нее промчались военные джипы. Она презрительно усмехнулась, но на душе скребли кошки. Словно воробышек хорохорится, а кошка-то уже на изготовке… Столько сил тратить на поиски бабки – зачем? ЗАЧЕМ? В любом случае оповещен – значит, вооружен. Хотят играть? Игру получат. А выходить «в эфир», то есть включать мобильник, она продолжит – иного способа связаться с детьми не просматривалось. Наверняка они тоже в бегах – иначе зачем ловушка на квартире Натальи? Когда-нибудь, да выйдут на связь.

Ночь провела в лесу. Натянула на себя немногочисленную одежку из рюкзака, чтобы от комаров укрыться. Ночевка на природе для ориентировщиков – дело привычное. Кружка, ложка-нож, зажигалка, нехитрая аптечка, кроссовки и сменный треник всегда при ней, по должности положено, да и привыкла. Вот и опять, в который раз, выручили. Допила горяченького. Вместо отсутствующей пенки настелила веток – не столь мягко, но терпимо. Засыпая, представляла, как завтра, шестого июля, утречком вновь включит телефон… и снова на рынке, чтобы солдатики не расслаблялись. «Бессистемность рулит», – сказал бы Сидоров, ее ученик, на редкость способный спортсмен, но балабол, каких свет не видывал.

Наутро люди в форме наводнили город. Стояли на каждом перекрестке, документы у всех подряд спрашивали. Пришлось Нине Васильевне вновь облачиться в спортивный прикид и бежать: к бегущим относились лояльнее, паспортов не спрашивали.

И она таки включила мобильник на рынке, как задумывала, и, считав отрицательный ответ, тут же дала деру, не хуже Сидорова… А в обед повторила трюк на автовокзале.

И дождалась!

«Пункт 5» – высветилась эсэмэс с незнакомого номера.

«Наташка!» – обрадовалась Нина Васильевна.

В эти длинные зимние праздники дети предложили приехать к ним и посидеть с ребенком: они работают, а сад закрыт. Она согласилась. Но просто сидеть в квартире не умела. Распечатала схему района – и вперед, обучать Татьяну ходить по карте, заодно воздухом свежим надышатся да бегать потренируются. Для закрепления навыков последний день объявила соревновательным, расставила пункты – все как положено на настоящем соревновании. Танюшка все нашла, кроме номера пять. Расстроилась. Но подсказку принять не захотела, «Я сама!» – заявила. «Характер!» – обрадовалась Нина Васильевна. Сама так сама. «Маме покажи, как искать надо!» – хитростью убедила девочку идти на поиски не одной, в пять лет одной – рано. Уже стемнело, когда мама вернулась со своей сумасшедшей работы, но они все-таки пошли, прихватив фонарь. И нашли. И гордо доложились Нине Васильевне. И она вручила обеим по мороженому – за старание и волю к победе. В соседском дворе под детской горкой – вот где прятался пятый пункт.

Снова оделась бегуньей, но уже на пояс накинула ветровку – типа чайница. А другой одежки и нет, цивильную, в которой приехала, надевать нельзя, больно приметная. Пристроилась к пожилому дядечке, выгуливавшему собаку, видела его не раз возле дома. Так и дошли до места, беседуя о собаках, патрули не остановили. Распрощавшись с собачником, удачно просочилась в соседний подъезд, вслед за мамашей с коляской. И целый час всматривалась во двор, глядя в окошко с лестницы между этажами. Уж темнеть стало, а так никого не высмотрела. Где Наталья? Однако встречаться рядом с домом, где поджидала засада, – верх глупости!

«Может, ее тут и нет, она просто заранее знак оставила?» – дошло, наконец.

И правда, под днищем горки – ровно в том месте, где зимой скотчем был примотан пятый пункт – красовался нарисованный фломастером дельфин.

«Дельфин» – название детского бассейна, куда мать с дочерью частенько хаживали на сеансы «родители с детьми». И располагался он уже в нормальном месте – в парке.

В ночь на седьмое они встретились – Нина Васильевна и Наталья. Устремленные к единой цели – похитить Татьяну, они сочинили план. Авантюрный лишь на первый взгляд. В основу заложили принцип отвлекающего маневра. Время и место – утренняя прогулка воспитанников «Теплого дома».

Прежде всего, нужно было отвести наблюдателя, караулившего с задней стороны сада. Дело нехитрое: Нина Васильевна включила мобильник – и охранник, согласно приказу собственного же начальства, ринулся на поиски наглой бабки, поскольку звонок шел откуда-то совсем от него неподалеку.

Как только поле деятельности очистилось, Наталья выскочила из кустов и со всех ног понеслась к забору. Рюкзак, взятый у Нины Васильевны, протолкнула сквозь прутья. Сама же перемахнула через преграду, не то чтоб играючи, но и без особого напряжения – опиралась на поперечные перекладины, смонтированные для усиления жесткости конструкции. Подобрала с земли рюкзак, подозрительно шевелящийся…

И на участках вдруг появились ужи. Сначала на соседних площадках, потом на Танькиной. Ужей этих женщины все утро отлавливали, самый утомительный пункт в плане. Визг, переполох… В этот самый момент мама и забрала дочь – украла, воспользовавшись паникой.

Наблюдения снаружи по-прежнему не было. Строптивый телефон, на этот раз не отключенный и заброшенный в кузов грузовика, уводил команду преследователей в противоположную сторону.

Наталья подсадила дочь на забор. Пока девочка, вцепившись в опору, послушно висела, взобралась наверх сама и – развернула ребенка на сто восемьдесят. Дальше оставалось спуститься и принять на руки дорогой груз. Всего и ушло две минуты на преодоление препятствия. А там и Нина Васильевна из кустов проявилась, замахала руками, чтобы к ней бежали…

Случайные сторонние свидетели, возможно, и обратили внимание на странные акробатические этюды, но вмешиваться сочли неблагоразумным.

Удивительно, но авантюра сработала на все сто. «Новичкам везет!» – прокомментировал бы профессионал. И укоризненно покачал головой.

Представительницы трех поколений женщин сидели на бревнах в лесу вокруг костра, уминали кашу, сваренную на сгущенке и сдобренную изюмом, и, не жалея лестных эпитетов в адрес друг друга, взахлеб делились впечатлениями об операции. Окрестности то и дело сотрясались от хохота, заливистый колокольчик сменялся ухающим ржанием. «Блестящая идея, и не менее блестящее исполнение», – дружно сошлись в оценке мероприятия. Вновь и вновь возвращались к особо ярким моментам, всплывающим в памяти деталям.

– Мужик на змею, а она у него из-под ног, воспиталка визжит, девчонки визжат…

– А я смотрю, не в ту сторону побежал, пришлось еще разочек звонить…

– Ой, а Давидыч рассказывал, они там все бесятся просто! От вашего телефона, ха! Придумали же, Нина Васильевна! Гениально!

Нина Васильевна шутливо отбила поклон – за «гениально». Но вдруг нахмурилась.

– Ты точно уверена, что твой Ботаник за нас?

– А хрен его знает! Помог сбежать, дал деньги, телефон, про вас предупредил – как это называть? За нас?

– За нас! Так выпьем же за твоего Давидыча!

Чокнулись кружками с чаем. С кашей уже завершились – оприходовали до последней капли.

– Танюха, молодец какая, сидела и сидела, не побежала, когда все побежали, прямо умница! – похвалила Нина Васильевна. – У нас как раз на этом план строился, самое тонкое место, ты прям ведунья!

– Я так решила – буду сидеть, пока мама не придет. И сидела! – приосанилась девочка. Важно повела плечами, носик-кнопку вздернула. Тот момент она надолго запомнит: все вокруг словно с ума сошли, она смотрела на них, будто издалека, и ей было все равно, чего они носятся, кричат… И вдруг рядом возникает мама… Врут, будто волшебства не бывает, она теперь точно знает – бывает. Если сильно хотеть – оно происходит на самом деле. Мамка схватила ее на руки и побежала. В сторону от всех – за навес, к ограде. Высоченный забор перелетели в момент! И помчались, держась за руки – с такой скоростью мчались, что Нина Васильевна похвалила, сказала – как настоящая спортсменка бежала, получше многих ее учеников. Вот. А спать они сегодня будут в настоящем лесном шалаше!

Переполненная впечатлениями, девочка долго не могла уснуть. Лежала по центру, то маму обнимет, то бабушку. Замучила обеих вопросами, почему да почему.

– Почемучка моя! – поцеловала ее мама. – Все тебе рассказали, а ты опять – почему!

– Ну мама, я так и не поняла, почему…

– Опять?! А коза забодает? Коза не любит думать, коза любит травку щипать. От так, щип-щип, щип да пощип…

Танька завизжала, уворачиваясь от щекотки.

– Соседи! Бабушки спать хотят! Хватит уже, а! – пробурчала Нина Васильевна, пряча улыбку. Впрочем, спрятать не удалось: луна изливалась на полную мощность, пронизывала шалаш причудливыми полутонами, серебряными бликами.

– Да, тетя Нина, простите. Уже сплю. Спокойной ночи!

«Вежливость рулит!» – сказал бы Сидоров», – улыбнулась женщина, в очередной раз подивившись на хорошее воспитание ребенка – при таком-то вечно занятом образе жизни матери.

– Неужто уснула? – вздохнула Наталья спустя пять минут. – Да, спит… чудо мое, солнышко…

– Умаялась, понятно, – поддакнула Нина Васильевна.

Эйфория ушла. Взамен надвигались другие чувства, и все – неприглядные. Будущее начинало забирать бразды правления в свои жесткие скрепы.

– Почему Леха вам не позвонил и не встретил, вот в чем вопрос… И вообще – где он?

– Да, вопрос… На козе не объедешь.

Обе чувствовали, почему и где, но вслух произнести опасались. Чтобы не накликать.

– Наташ, я тут подумала… Девочку же прятать будем, ведь да? Так вот. Можешь на меня рассчитывать, я с вами.

– Спасибо! – с чувством произнесла Наталья. И всхлипнула. – Ое-еоой, делов натворили мы с Лешкой… два дурня…

– Может, расскажешь все-таки?

– Нет! – выпалила Наталья твердо. Танька повернулась во сне, и мать сбавила тон: – Не потому, что не доверяю, наоборот! Просто у них методы… просканируют – и все. От вас ничего не зависит. Лучше не знать, в наших общих интересах.

– Не знать так не знать. Я не обиделась, не думай. Просто грустно. – Сон ушел. Отчего-то на душе стало тревожно. – Давай договоримся на крайний случай. Ну… вдруг потеряемся?! Где тогда встретимся?

– Давайте! Идея супер. Но я лично так сразу не соображу… ничего на ум не идет.

– А у меня на примете есть местечко, – продолжила гнуть свою мысль Нина Васильевна, она об этом уже думала. – Надежное. Мы там неподалеку на соревнованиях были.

– Хм-м, на соревнованиях… а ну как просчитают?

– Не просчитают. А начнут считать – больше тысячи насчитают, сто лет проверять будут, там же не точно, а рядом… Ну так вот, координаты. Лучше всего запоминать на пальцах. Смотри, широта – вот так, точка, так. Долгота – хоп, и-и – марш! – Она помахивала туда-сюда поднятыми вверх руками со сложенными на пальцах комбинациями. – Смешно, да? А главное, не забудешь.

Наталья повторила жесты.

– Почему координаты? Обычно же названия… город, деревня… ну, там река, озеро… – спросила, широко зевнув, молодая женщина.

– А я тебе расскажу почему. Но история длинная. В не такие уж и давние времена, лет триста всего назад, жили-были…

– Ой, Ниночка Васильевна, давайте историю завтра, ладно? Чего-то я засыпаю, свежий воздух шибает, уно-осит…

– Хорошо, завтра так завтра, – нахохлилась, немного обидевшись, Нина Васильевна. Подумала немного, собираясь с мыслями, и продолжила: – Но все-таки, пока не уснула, ответь – ведь мы все вместе поедем, да?

Но Наташа уже спала, сладко посапывая. «Молодежь, все нипочем…» – с завистью пробурчала Нина Васильевна. И принялась считать слонов.

Наталья проснулась от характерных мерных щелчков потрескивающих в огне дров. Тянуло дымком.

«Нина Васильевна завтрак готовит!» – подумала. Сладко потянулась. Приоткрыла глаза – взглянуть, не раскрылась ли во сне дочь.

Таня была накрыта. А рядом с ней спала Нина Васильевна. «Откуда тогда костер?» – удивилась. Сон испарился, сменившись острой тревогой.

Полезла наружу, стараясь лишний раз не задеть дочь.

На бревне восседал Ботаник и подсовывал хворост в огонь.

– Выспалась? – улыбнулся приветливо. С видом самым невинным. Будто тоже из их компании.

Качки столбами стояли поодаль на стреме, каждый отвечал за свой участок.

– Вы? – только и смогло вытолкнуть пересохшее горло.

Ну конечно – «жучок». В футболке? Или в пропуске, до сих пор в кармане лежит. Он слышал все ее разговоры. А она-то, дура, губу раскатала…

Сперло дыхание. Судорожно рванула ворот, раздирая проклятую футболку по шву. Крупная дрожь сотрясла тело.

– Замерзла? – вскочил субтильный мужик, снял куртку и заботливо накинул ей на плечи. Галантно подвел к бревну, усадил.

– Сейчас чайку попьем, согреешься.

– Угу, – поблагодарила, прикрыв глаза. Ее же чаем! Век бы не видеть.

– Не думай, я не из них! Я из других! – попытался неуклюже ее утешить.

– Очень информативно! – скривила подрагивающие губы в усмешку.

Долго не торговалась – чего тянуть козу за хвост, когда все прозрачно. Она добровольно пойдет с ним и будет выполнять все его приказы. За это он отпустит бабушку с девочкой на все четыре стороны. Честно, без дураков, отпустит. Вот проснутся, покушают – и телохранитель сопроводит их до шоссе, дальше пусть двигают куда хотят. Еще и выдаст на дорожку много денег и фальшивые документы. Но проститься с ними, извини, не разрешит. Телохранитель вместо нее простится. Скажет, у мамы дела срочные, любит-целует и просит прощения за неожиданный отъезд.

Гарантией для него послужит ее голова. Которая останется в его распоряжении. Если она откажется подчиниться добровольно – вызнает и про желтую флэшку, и про таинственные координаты. Независимо от ее согласия и желания извлечет информацию, методов – уйма.

– А ты? Гарантию, что их отпустишь? – перешла на «ты», настолько обозлилась. В угол загнали, да по собственной дурости. Его же это «ты» обрадовало.

– Обещаю. Слово даю.

– Ха, а наврешь?

– Не навру. Мне воевать со старыми и малыми – западло.

Медленно так сказал, врастяжку. Желтоватые от рассветного солнца глаза его при этом сузились. Кобра успешно отохотилась и сыто щурилась. Наталья поверила, впечатленная выражением, с которым он произнес «западло». И согласилась. Еще б не согласиться, когда дуло у виска, не ее виска, на себя плевать, – Танькиного.

Глава 4

В усадьбе, куда ее привезли, было невозможно тихо. Слышно, как лес шумит. И – запах хвои: сосны вплотную примыкали к дому. Наталья подергала решетку на окнах. Бесполезно, сделано на века.

В голове крутились фразы, объясняющие про флэшку, уверяющие в лояльности режиму… увы, внимать было некому. Так никто и не навестил за весь день. В окно заглянула луна – и женщина вдруг осознала, что никому не интересны ее измышления, доводы, переживания… Зачем? Влезут в мозг и считают напрямую. С ней и не собираются разговаривать!

Навалилась тоска. Эх, Александр Давидович… зря на тебя надеялась.

Как он вчера ей сказал, когда шли по лесу, у нее аж скулы свело от жуткого содержания.

– Если чего сделаешь с флэшкой – обещаю, ребенка больше не увидишь. Сдашь меня директору – тоже не увидишь. Ведомства между собой как-нибудь да договорятся, а жизнь ты себе сломаешь.

– А как же твои слова, что со старыми-малыми воевать западло? – вскинулась она запальчиво.

– А где здесь старые-малые? Ты? Я? То-то же. И потом, ребенку без тебя, может, и лучше будет. А бабушку определим в дом престарелых.

– Ты… ты… – заперхала. – Часу не прошло, пластинку сменил?! Коз-з-зел!

Хотела броситься на него и – в морду, в морду… Но качок, шедший справа, предупредительно ухватил ее за плечо.

Так что пока она не поймет, как обезопасить ребенка, флэшку уничтожать нельзя. А что можно? Наталья валялась на кровати и перебирала мысли.

Несомненно, она все скажет, ничего не скроет – если дочь попадет к ним. Но лучше об этом не думать, не думать. Не думать. Нина Васильевна – человек надежный, умелый. Спрячет.

Допустим, ребенок спрятан. И проклятая флэшка уничтожена. Но координаты местонахождения дочери с бабушкой из памяти не выкинешь, как ни старайся, гипнотизер на раз-два вычислит. И конец. Как сделать так, чтобы вычистить из себя координаты? Она не знает. Потому что никак.

Куда ни кинь – всюду клин. Проиграла.

Что бы она ни говорила Ботанику – не поверит. А поверит – лишь гипнотизеру. И будет прав, между прочим.

Девятого июля с утра ее повезли в институт. Александра Давидовича в джипе не было, надежда уговорить его таяла с каждой минутой. Качки сидели по бокам с равнодушными непробиваемыми лицами, словно не люди вовсе. Полное ощущение – везли на казнь.

«И как меня через проходную протянут, интересно? – лениво подумала. – Сдадут? Не сдадут?»

Ее нагнули, накрыли пледом. Наталья воспрянула духом – не сдали, тайно провезли! Выше нос, надежда умирает последней!

Но радовалась недолго. Провели ее прямиком к биологам в психотронный кабинет, усадили в знакомое кресло. Она в нем сидела уже – в январе. «Неужто копию мозга снимают? Пипец! Жалко, что не Женькина бригада, хоть бы одно знакомое лицо…» – подумала, отключаясь. Ребята работали споро, на разговоры не отвлекались.

Спустя час очнулась. Голова трещала, будто гребнем мозги прочистили. В принципе, так оно и было. Наблюдала сквозь смеженные веки, как оператор подписывает бумажку на стальном коробе: «Петрова Наталья, 9 июля».

Что теперь? Гипнотизер? Он, проклятый. Кого привлекут, интересно? Лысому колдуну – директорскому выкормышу и представителю конкурирующей организации – Ботаник вряд ли доверится.

«Наверное, отвезут обратно в усадьбу, дознавать там будут», – обреченно подумала. Но ошиблась – пределы института джип не покинул. А доставил к родному корпусу.

Александр Давидович восседал в кресле и насмешливо наблюдал, как она заходит в кабинет. Потерянно шагает к столу. И снопом валится в радушно предложенное кресло.

– Что ж вы меня прошлый раз не в машине вывезли? Через проходную заставили… а если б схватили? Из-за пропуска? «Жучок» в нем, да? – вместо «здрасте» излила на него претензию. Ярость бурлила, того и гляди польет через край. И ладно, если одной лишь патокой его обрабатывать – заподозрит подвох. Толика горечи, сдобренная справедливой злостью, не помешает. – И следили потом! Фу, как низко!

Он заржал.

– Ну и выкинула бы пропуск, в чем проблема? Наталья, может, снова вернемся на «ты»?

– Давай! – выдавила улыбку. «Мягче, мягче! – стучало в мозгу. – Мужик еще пригодится!»

Две копии мозга за полгода, анекдот… Зря тогда Леха в январе кучу денег выбросил, знать бы – не делали б. Две! Копии! За полгода! Неудачники – так во всем.

Стоп! В измученном мозгу забрезжила идея. Пока толком не сформированная, но уже такая пузатенькая… перспективная! Наталья приосанилась и стрельнула глазами в сторону кобры. Мол, не забывай, с кем имеешь дело – с красивой женщиной.

– А у меня к вам предложение…

– Как! Уже? И кольца купила? – схохмил он.

Наталья фыркнула и не нашлась, что ответить. Покраснела.

А идея-то – супер. Теперь главное – грамотно ее воплотить. Не испортить.

– Вы… ты! Ты все равно ведь мне не поверишь, что ни скажу, верно? Ну так вот – я предлагаю конкретное дело. Дай мне три дня – и я восстановлю программу. И телепортирую в доказательство кого скажешь. Но только не спрашивай, как я это сделаю, и про флэшку мне мозг не парь! – подняла руку и подвигала указательным пальчиком влево-вправо, предупреждая вопрос собеседника.

– А… как же…

– Алексей почему не знал? – предвосхитила очередной вопрос. – А потому что ваш Гипночереп – козел. Не справился, увидел далеко не все. Алексей тоже имеет сильный мозг и закрылся. Насколько смог.

– Э-э… вообще, если ты предлагаешь… конкретно… э-э, дело. В смысле, телепортацию. То это… Это интересно.

– Вот именно. Телепну натурально. Вам нужен работающий прибор?

– Нужен.

– Тогда к черту гипнотизера – и работаем?

– Почему бы и не попробовать. Ничего не теряем… вроде… – протянул он, все еще не решаясь.

– После вашего коновала-гипнотизера я, может, месяц в отключке пробуду. Леха, вон, до сих пор… А я – тебе – предлагаю – ТРИ ДНЯ! – вбила очередной гвоздь Наталья, повысив голос на последних словах.

– Лады! – отбросил последние сомнения Ботаник. – Излагай.

– Ну слушай. Мне потребуется…

И она подробно описала, чего ей потребуется. Александр Давидович выглядел растерянным, будто чуял, что его обманывают, но не мог понять – в чем, собственно, тот самый цимес…

Наталья мысленно возликовала – клюнул!

Глава 5

Тот день Евгений запомнит надолго. Неожиданно дату телелепортации сдвинули – и ладно бы на позднее число – так нет: событие перенесли с шестого июля на четвертое. Начальство озверело, будто телепнутое, гоняло подчиненных беспорядочно и бездумно. Евгений сжался в своем углу, стремясь сделаться незаметным. Роль ему отводилась настолько мизерная, что всеобщий шухер доставлял злорадное удовольствие, по принципу «вам надо – вы и дергайтесь».

Они и дергались. Нервничали, словно девочки на первом свидании. Самое смешное, что свидания как такового и не состоялось. Напряжение вылилось в пшик – сорвалось грандиозное мероприятие.

К вечеру заявился мировая знаменитость – лысый гипнотизер Шухов. И тут же к нему в кабинет провели Лешку, закованного в наручники. Жека проводил друга широко раскрытыми глазами.

Отойдя от столбнячного онемения, подошел к общительной Ирине Петровне, пребывающей в курсе текущих событий, а также нюхом улавливающей возможные последствия.

– Запуск сорвался, виноват саботажник Громов! Подлая выскочка, пригрел институт змею на своей шее!

«Саботажник? Змей?» – не сразу врубился Женя. А врубившись, струхнул не на шутку: ну как прознают про их дружбу? В последнее время виделись редко, но все же… До кучи и копия та январская… Зачем он поддался на уговоры, согласился сделать несанкционированную копию мозга?! Тогда казалось – безобидное баловство, оригинальный подарок на день рождения гордой женщине от влюбленного мужчины… Не «казалось», так оно и было – но поди докажи, в свете последних событий… Инструкция нарушена, безусловно, если узнают – жди последствий. Начлаб маниакально требует абсолютного подчинения. Хорошо, если просто уволит. Нет, «просто» отсюда не увольняют – секретность… Желудок скрутило, отдалось тошнотой, липким потом. «Пульс нитевидный, покровы бледные», – отметил на автомате мозг. И сделать ничего нельзя – поздно, остается лишь ждать. Сидел в лаборатории ни жив ни мертв, за стеной колдовал гипнотизер… страшный мужик, его боялись все, как есть колдун. Шел уже пятый час…

Наконец двери распахнулись.

– До чего вязкий мозг! – пожаловался эскулап, стаскивая белый халат. – Еле продрался!

– Иначе говоря, вас можно поздравить? – шагнул навстречу замгенерального. Не у себя в вип-кабинете ожидал результата, а у них в лаборатории, нервируя своим присутствием персонал. Что придавало происходящему оттенок необычайной значимости.

– Можно. Результат здесь! – довольно погладил себя по лысому черепу Шухов.

Алексея, недвижного и бледного, увезли на каталке. Еще бы, после стольких часов… не скоро теперь очухается.

Евгению слова никто не сказал – ни сразу, ни после. Пронесло?

Напряжение потихоньку спадало. Видимо, упор в дознании сделали на летние месяцы, до зимних не добрались. И замечательно. Но от январской копии лучше избавиться. А если прознают? Нет, лучше не усугублять, подтирая следы, – не будет уничтожать. Пусть идет как идет.

– Я первая пойду, а то испугается, нервная система слабая, – предупредила Наталья. Все в том же джипе ее эскортировали ставшие почти родными качки.

– Хорошо, – мотнул головой с переднего сиденья Александр Давидович.

Вечером десятого июля, уютно восседая в кресле перед телевизором, Евгений дремал. Пронервничав несколько тревожных дней, душа его, наконец, успокоилась, расслабилась. Он почти уверился – неприятности обошли стороной.

Очнулся от легкого дуновения ветра. Открыл глаза – а перед ним стоит Наталья, руки в боки, всклокоченные волосы розовеют от алого в пол-окна заката. Фурия! Ее чуть не с собаками ищут по городу, а она – у него в квартире собственной персоной, и как вошла, интересно? Отмычка? Или в распахнутое окно? Он похолодел.

– Привет, Жека!

Опешивший, глядел на нее, здоровую и веселую. Что за дела? «Определенно, мадам не одна. За ней кто-то стоит, и серьезный», – подумалось. Данная мысль плотно оккупировала мозг, вытеснив прочие версии.

– Э-э… Привет. Ну ты даешь.

– Не дрейфь, маэстро. Как твоя музыка – все сочиняешь?

– Слышь, кончай тут… про музыку. Давай сразу – чего надо? В темпе престо.

– Боишься? Не бойся, не кусаюсь. Но и сам не дергайся, в коридоре мои люди.

– Твои… э-э… кто?

– Мы пришли сделать тебе предложение.

– Мне… чего?

– Кончай тупить, Жень. Если выгорит – сможешь докторскую потом наваять, материал ожидается уникальный.

– Да что ты говоришь?! – В его голосе просквозила нотка заинтересованности, пусть и слабая на фоне преобладающего сарказма, но Наталья ее уловила.

– А-а, зацепило? Но учти – просто не будет.

Она разжала кулак, поднесла к его глазам мятую записку: «Обложили! Соглашайся! Закачай в меня СТАРУЮ копию, новую спрячь!» «Старую» выделено крупными буквами и обведено в кружочек.

Евгений сморгнул и непонимающе перевел взгляд с записки на женщину. Что за новую-старую? В хранилище лишь январская!

Вошел Ботаник.

Наталья не растерялась, вобрала записку в кулак и тонким длинным пальцем поочередно ткнула в присутствующих.

– Раз, два, три. Мы будем командой. Александр Давидович – командир.

– Помогите нам – и мы поможем вам, – подключился Ботаник и нацелился на жертву немигающим взглядом кобры.

– И в чем будет заключаться… м-м… моя… помощь?

– Не сегодня завтра в обход начальника отдела, без санкции дирекции, мы негласно телепортируем человека. В отсутствие посторонних и гостей. Вы будете принимающим от биологов. – Отстраненно сказал, без выражения, как об обыденной надоевшей ерунде.

Евгений оторопел. Если б ЭТО произнесла Наталья – сто процентов бы не поверил. Но Александр Давидович, перед которым сам директор тушуется… Неужто правда? А ведь точно, не шутит… стоит, ждет ответа.

Глаза у Жени засияли. Да за такую возможность он… да что угодно! Еще и приплатил бы!

– Согласен! – выдохнул, голос просел от волнения.

Ботаник с легким пренебрежением наблюдал за изменениями в лице биолога. Дался Наталье этот нарциссоподобный хлыщ! Но выбирать не приходилось, слишком высока ставка, ее желание – пока – для него закон.

– Отлично. Завтра к десяти вечера подходите к запасному выходу в наш корпус. Вас встретят и проведут. Постарайтесь не светиться. – И уже на выходе, пропустив вперед себя женщину, он обернулся и процедил: – Рот на замке держи, иначе…

Переход от вежливой формы речи к угрожающей произошел столь неожиданно и разительно, что Евгений вздрогнул.

Вот и пришло оно – 11 июля. Решающий день. Наталья с закрытыми глазами и заведенными за голову руками отрешенно полулежала в кресле за компом.

Завладеть желтым достоянием не составило проблемы, она ж тут жила, в кабинете Ботаника, туалет с запрятанной в бачке флэшкой находился в полном ее распоряжении. Сложнее было организовать перенос сюда своего компа, но это уже не ее проблема. Организовали как миленькие, уж не знает под каким предлогом. И обещали, что как только – так сразу возвернут комп на место.

Ботаник всем своим видом выражал сомнение и подозрение, хоть и старался в меру сил изображать доверие. Часами висел за спиной Натальи. Пришлось «сознаться», чтобы хоть как-то оздоровить обстановку: партнеру она не то чтобы не доверяла, но подстраховывалась, где-то в мае разбила текст на фрагменты и разнесла по разным файлам. На всякий пожарный: станешь осторожной, когда кругом воруют. Целиком содержать информацию в одном массиве, а тем более экзешником, глупо: выявить – раз плюнуть. Но теперь, коли приспичило, воссоединит. Однако, кроме стандартной сборки целого из кусков, требуется подкорректировать текст – внести небольшую правку, разработанную Лехой уже после и пока не учтенную. Просит не мешать, не хватало где-нибудь напортачить. Решающую отладку совместит с тестированием на ТЭПе, перекинув управление на стенд – обычная практика. Новую версию программы скопирует специально для него на его же флэшку, будет чем отчитаться. Советует сгонять в магазин и прикупить желтенькую, для пущего эффекта, чем под ногами мешаться. А после она самолично телепнет объект, дает слово. Прочие настройки не менялись, ТЭП законсервирован, дунуть в его сторону боялись, никого близко не подпускали, что заговорщикам очень даже на руку.

Александр Давидович прослушал доводы внимательнейшим образом и, скрипя фибрами сомневающейся души, согласился и подчинился. Цимес продолжал прятаться; куда, хитрец, подевался – по-прежнему оставалось неясным.

Три дня – с 9 по 11 июля – она имитировала бурную мозговую деятельность. Хотя почему – имитировала? На самом деле работала. Не совсем над той задачей, которой от нее ждали, но постороннему не отличить, программирование и есть программирование, то же редактирование непонятных значков, скрипты, компиляция, отладка – обычный рабочий процесс. Текст программы, естественно, скопировала с желтой флэшки, а совсем не изымала частями со своего компьютера. Свой комп ей нужен для другой цели.

Леха предусмотрительно заложил в программу опцию самоуничтожения, о существовании которой и не подумал извещать работодателя. Активировать опасную опцию можно вводом специальной комбинации цифр в строго определенный момент. Р-раз – и завел. А последствия неутешительны: после свершения акта телепортации программа выпустит вирус, который ее же и пожрет, а вместе с ней и все доступные файлы.

Наталья вставила в меню еще одну необходимую функцию – дистанционного управления, списанную по образцу предыдущей секретной команды. Теперь «пуск» срабатывал и с пульта дистанционки. Программно реализуется просто, сложность в том, что нельзя ошибиться: если с первого раза не выйдет – второй попытки ей любезно не предоставят. Сто раз перепроверила текст, прежде чем создала экзешник.

И – думать. Предусмотреть надобно многое.

Не сошла ли она с ума, что встала на сторону бомжей и деклассированных? Наверное, сошла… Точно, сбрендила. Но. Но не хочет своими руками-мозгами помогать клепать монстров. Она должна быть уверена в чистоте замысла. А то пропадет человек как вид. Изменить природу легко, вернуться в исходное состояние – невозможно. Да, она не желает быть причастной к гадости. Решила – и точка, и больше не собирается страдать по поводу. Хватит с нее и остальной горы непочатых проблем, упустишь какую мелочь – потом надорвешься исправлять, телепортатор из нее тот еще, ха! Да, ха-ха! Когда смеешься, жуть рассеивается. Не до конца, но все же… Ишь, захотели ее голову… Фиг они получат без маслица, а не координаты дочери!

Опрокинуть поднос с едой вышло вполне натурально. Споткнулась, задела, и – здравствуй, лужа. Пускай слезу жалостливее, актриса, а то саму убирать заставят, за бок держись – ударилась, сгибаться больно!

Молодца, отличное исполнение: послали за уборщицей. А дежурит нынче баба Маша. Мария Ивановна – бабушка активная и разумная, обязательно обратит внимание на залитую супом конфету, невесть откуда затесавшуюся среди обеденных блюд, обязательно вскроет и обнаружит записку, скрученную в сплющенное колечко. Обязательно! Кроме как верить, больше ничего не остается. И пусть они не увидят друг друга (на время уборки пленницу выведут из кабинета) – поймет баба Маша, все поймет… Исполнит просьбу, Наталья верит. Истово. Потому что не чужие они друг другу. Беда пришла в оба дома, похороны совпали во времени, рыдали тогда вместе… и могилки неподалеку друг от друга. Просьба как раз с кладбищем и связана, исполнить ее Марии Ивановне будет несложно. Только бы она вскрыла конфету не сразу, в кабинете под камерой, а где-нибудь в тихом месте!

День на исходе. Так вышло у нее с бабой Машей или нет? Ботаник хоть и недовольный, но спокойный. Умеет ли кобра притворяться? Вряд ли, слишком самонадеянна. Не засек! Стало быть, прокатило. И подготовка в целом завершена. Осталась малость, но это уже – перед самым полетом. Да, полетом, как еще называть перемещение, пусть и в соседний блок, расстояние не имеет значения, важен принцип.

Ничего не забыла?

Текстовые файлы на компе еще утром подменила старыми, от предыдущей версии. Из новых остался лишь экзешник.

Желтая флэшка с обеими версиями программы и всеми текстами возвращена на свое место в бачке туалета. Не поднялась рука, равно как и у Лехи, уничтожить достояние. В конце концов, глупо резать курицу, несущую золотые яйца; вовсе не курица виновата, что ее яйцами хотят воспользоваться плохие люди. Лаборатория Касаткина, разрабатывающая энергомет, или Горского – пушку, честно отдали свои плоды во всеобщее пользование. И лишь узел номер четырнадцать подкачал, вздумал, вишь, бороться за чистоту рода хомо сапиенс…

«Очнись, философ!» – одернула себя.

Пора… Зашла в свой комп и оставила запись, тщательнейшим образом продуманную. Потом, когда придет время, Ботаник ее со всех сторон обгрызет. Дай бог, не уничтожит… не посмеет, иначе ему же аукнется, проверку устроят серьезную. А насчет погрызть – вперед, Александр Давидович, зубки не сломайте!

Он поднял голову от бумаг и уставился на нее, будто услышал мысленный призыв.

– Флэшку давайте, программу спишу! – сказала.

– Держи! – он вынул из кармана небольшой флэш-накопитель и вручил женщине.

– Желтенькая! Не могу, ой! – прыснула она в кулак. – И рыбку съесть, и эт-та, как его…

– Пусть будет «не подавиться».

– Во-во. Ну, Александр Давидович, вы и… не знаю даже, как назвать.

– Еврей. Старый, битый еврей.

– Какой же старый, зачем врать. В самом соку. Карлсон! – Непроизвольное гыгыкание усилилось. Ей было стыдно, но она ничего не могла поделать, оно само извергалось. Опустила голову на руки и сотрясалась в конвульсиях: кобра нацепила моторчик Карлсона!

Ботаник невозмутимо держал паузу, пережидая приступ смешливости.

– Это нервное, не переживай! – посочувствовал. И погладил ее по распушенным волосам, словно маленькую девочку. Хорошо, она сидела, а то бы не дотянулся. Маленький добренький гномик… Однако цепким взглядом по экрану шарил – не доверял. Но пальцы ее порхали быстрее ветра – непрофессионалу уследить невозможно.

– Готово, скопировала! – проинформировала, вновь став серьезной.

На самом деле – переместила, с уничтожением образца на компе, но Ботаник нюанса не углядел, сосредоточившись на изучении содержимого флэшки. Как бы не перекинулся назад на комп… увидит – стерто – и заподозрит, а лишние подозрения ни к чему, и так на соплях висит… Отвлечь! И она встала во весь рост, оттолкнув кресло.

Тут же к ней подскочил качок.

– Слышь, мальчик, зачем мешаешь общаться, а? – обратила к нему недовольный взор Наталья и вновь переключилась на Ботаника. – Держите! – торжественно вручила ему флэшку. Не вздумал бы сделать копию по дороге… Взяла мужчину под руку. – Пойдем уже, что ли?

Александр Давидович что-то тихо сказал в трубу и церемонно повел даму к выходу.

«Скомандовал «штурм», – догадалась. И отлично. Одной бы ей ни за что не пробраться в зал к ТЭПу, охраняют не хуже золотого запаса страны. А так – нате пожалуйста, еще и препроводят с почестями.

Собралась, Наталья, время «чэ» приближается!

Народу на историческое событие прибыло – кот наплакал. Она, Александр Давидович с двумя телохранителеми, Евгений с объемным медицинским чемоданчиком и бомж в сопровождении охранника. Вояки числом не менее пяти десятков – из тех, которых углядела лично, – остались снаружи.

Время близилось к ночи, люминесцентные фонари выбеливали пространство за окном, выдавливая ночь за забор института.

Наталья сощурилась, потерла лицо ладонями: глаза резало от жесткого безжизненного освещения, разлитого в зале.

– Сначала тестирую! – сказала громко, пусть все слышат.

– Запомни, делаешь – все – медленно! – приказал Ботаник. – Прежде чем куда-то нажать – комментируешь. Ясно? Учти, я с десяток телепортаций наблюдал, не профан, и только попробуй мне тут… чтоб без фокусов!

– Так точно! – дурашливо отдала честь, поднеся к виску ладонь.

«Наблюдал он, ха… – хохотнула мысленно. – Подумаешь, присутствовал на нескольких перемещениях, так то звери были, человечий вариант – совсем иное: программа с секретами».

– Не левую надо к голове, а правую! – нравоучительно заметил он. – С кем дело иметь приходится, даже честь толком отдать не умеют…

– Черт! Простите! – повинилась она. И зашла в кабинку оператора. Ощущала себя здесь как дома – еще бы, столько часов провела, отлаживая и запуская, запуская и отлаживая… – Давайте вашу флэшку. Смотрите, Александр Давидович, вставляю. Читается нормально. Вот эту новую версию с флэшки буду устанавливать поверх старой на ТЭПе. Хоп, установка запущена. Следите? Ждем, сейчас файлы заменятся… Готово. Заметьте, программа на вашей флэшке осталась, никуда я ее не дела.

– Дай мне флэшку!

– Рано! После теста отдам, вдруг чего не так, копия должна быть на подхвате! – возразила уверенно.

– Хорошо! – пожал он плечами. – Продолжай.

– Врубаю вот этот рычажок – разогрев аппаратуры. Пушка и бог знает еще чего, не особо в курсе, не моя епархия. Замигали огоньки, каждый отвечает за свой блок.

– Вижу.

– Теперь плацдарм. Координаты вбиты, не собираюсь даже прикасаться, с прошлого раза ничего не поменялось. Далеко не пошлем, приземление в нашем боксе. За бетонной перегородкой, между прочим, это вам не хухры-мухры. Имеются еще площадки, смотрите, вот и вот, а пятая так вообще в Африке…

– Эй, а ну верни первую!

– Конечно. Телепортироваться в Африку неразумно, в июле там дикая жара… Вот она, наша первая. Хоп, жму… Принято, видите, мигнуло?!

– Мигнуло, вижу…

– Подключаю энергомет. Разогревается долго, минут десять. Когда будет готов – зажжется вот эта лампочка.

Соврала: совсем не эта. И разогревается гораздо быстрее.

– Да.

– Потом автоматом подключится синхронизация – и прибор готов. О готовности сообщит большая клавиша «пуск» – ярко засветится.

Опять врала. В режиме «дистанционки» клавиша «пуск» не загорится – специально ее отключила.

– Да, видел, один раз даже доверили нажать.

– Нажмете и в этот раз, вы ж командир.

– Хорошо. Что теперь?

– Теперь тест. Надо проверить – стопроцентна ли совместимость. Как раз успеем, пока энергомет заряжается, тесту энергомет не нужен.

– Да. Выставлять объект?

– Нет, что вы! Рано! Помешает!

– Как это – помешает? А что тогда пушка будет облучать при тесте, если не объект?

– Ну это просто. Надо встать на площадку и нажать рычажок, тем самым мы активируем тестовый столб, чтобы зря Т-лучи не расходовать. Делаю?

– Давай.

Ее счастье, что на показе демонстрировали именно этот трудоемкий, зато надежный режим тестирования.

– Следите внимательно. Подхожу. Встаю. Нащупываю рычаг…

Она вытянулась в струночку, замерла. И нажала – на кнопку пульта дистанционки, лежащего скрытно в кармане.

Ее тело вмиг просканировали обычные лучи, параметры ушли во входной массив, выходной уже сформирован. Секунды робот подстраивает линзу… Господи, помоги, Т-пушка сейчас стрельнет! Поехали!!!

Она улыбнулась.

Пшик – и исчезла. Оставив вместо себя туманное мерцание.

Александр Давидович выматерился и ринулся в облако.

Но ее там не было.

Метнулся назад, в будку оператора. Прибор будто взбесился, лампочки гасли одна за другой, верный признак вируса. Ботаник яростно выдернул свою флэшку из гнезда прибора. Матерясь, рвал и рвал из гнезд провода, пока утробное чавканье не затихло.

Стерва перехитрила его? Удрала в Африку?

Не может быть, координаты плацдарма он наизусть помнит, и «единичка» была введена железно, отвечает.

Она в боксе?

Он поднял слезящиеся глаза на бетонную стену. И тяжелой поступью пошагал к стальным дверям.

Ввел код и вошел.

Бездыханная, она лежала на обитом упругой резиной полу.

Он облегченно выдохнул. Отлегло.

– Евгений, сюда, быстро! – крикнул оторопевшему биологу.

Тот, хоть и растерянный, но дело знал. Произвел стандартные манипуляции.

– Мозг в нуле! – сообщил.

Что значит – в нуле, Ботанику объяснять не надо: пациент ничего не знает и не помнит, чисто младенец, извлеченный в новое измерение, – вот что.

– Задышала, помогло искусственное! – продолжал комментировать Евгений. – А еще мы ее так и так. Вздумала умереть? А шиш! Оживим!

«Вот где он скрывался, цимес! – дернул себя за редкие вихры Александр Давидович. – Она сама себя телепортировала! Зачем? Зачем… Не затем ли, чтобы стереть информацию из головы? Чтоб ему нечем стало ее шантажировать?! Стерва! Но до чего желанная стерва! Лежала у его ног, вся целиком в его власти, доступная кукла… Тело».

Нет, он не проиграл. У него имеется копия ее мозга. И флэшка – если не гикнулась. А Громова – дура.

– Когда лучше восстанавливать мозг – сразу или погодя? – спросил у биолога.

– Сразу. Иначе могут взыграть глубинные силы.

– И что тогда?

– Природа сил неизвестна. Животные одни дохли, другие с ума сходили, третьи перерождались. А человек… не знаю.

– Н-да… краем уха слышал, но нас, технарей, от биоинформации отсекли. Что посоветуешь делать?

– Немедленно ставить копию, иначе помрет. Да, банально помрет, все к тому идет.

– Понял. Носилки сюда! – вскричал Александр Давидович, высунувшись из бокса.

Копии мозга – одноразового использования: переписать их можно лишь единожды.

Сомневался ли Евгений, производя подлог, меняя новую копию на старую – полугодовой давности? Нет. Страх ушел. На его место пришел азарт. Друзья начали сложную игру, и он – на их стороне. Она попросила – он выполнит. И гори огнем трусость, мелочность и подлость! Красиво загнул… на самом деле высокопарный слог, выспренные фразы – для зрителей. А для него – двойная выгода: и друзья останутся друзьями, и остальной мир в обиде не будет. Что копий две на одну голову, никто ведь не знает. Соответственно, и о подлоге не узнают. Ну выпал у испытуемой кусок памяти длительностью с полгода, велика беда, с этими телепортированными ожидать можно чего угодно, насмотрелся на примере собак.

Более того. А что, если усугубить хаос?..

Глава 6

30 июля

Развалившись в обшарпанном кресле своей «резиденции», я размышляла. Обстановка располагала. Уютный прохладный полумрак: ставни не пропускали лучи шпарящего от души светила. И тихо: у людей рабочий день.

Как освободить Лешу? Пойти внаглую на абордаж – бессмысленно и глупо. Хитрее надо, хитрее…

У меня две ниточки: Женька-биолог и Петрович.

Женя делал ту самую копию, которая во мне, и есть вероятность – что-то, да знает. Может, он сам и закачивал ее обратно! Академик разговаривал со мной, будто я разумная и в теме – факт. То есть не знал академик о той копии. Почему не знал? А потому что Жека скрыл, другого объяснения нет. Не известил Женек начальство… И правильно: не в его интересах, должностную инструкцию-то нарушил, я б на его месте тоже скрыла. По крайней мере, у меня есть чем его шантажировать, если пойдет в отказ. Перспективный кандидат? Перспективный. Про Таньку он вряд ли знает, но с дочерью я и без него разберусь.

Петрович же вообще кандидатура идеальная. Мало того, что по должности информирован – начальник отдела обыкновенно в курсе планов дирекции. Но и как человек проявил себя с наилучшей стороны: помог дочу спрятать. Отсюда и страшно: нельзя мужика под монастырь подводить, а то начнут дознавать – и про Таню дознают.

Так с кого начинать – с Жени? Петровича? Хоть монетку кидай!

Глупая, про собак забыла. Я для них – возбуждающий фактор: лают, остервенело бросаются… чуют, гады, чужака. В городе однозначно не дадут спрятаться и вести наблюдение по-тихому. А в элитном дачном поселке собаки по улицам не бродят…

Решено – начинаю с Петровича. Подловлю, когда на дачу приедет.

2 августа

Два дня безотрывно следила, никаких тебе полчищ вояк, запрятанных в подвале или сеновале, не углядела. Спокойно и тихо.

Дождалась – поздно вечером в ночь на второе шеф приехал. Один. Как всегда – деловой, импозантный, одет с иголочки – это на даче-то!

Я проникла в дом и предстала пред ним, бесшумно преодолев незапертые двери.

А он мне обрадовался… словно дочь родную встретил. Не испугался, не напрягся, наоборот – обнять не побрезговал, при моей-то внешности.

– Я ждал тебя… Правильно в квартиру не сунулась, там засада! – бархатно прошелестел своим красивым баритоном и глянул на меня этак лукаво.

– Ученая… – смутилась я, не привыкшая к комплиментам от начальства, пусть и в столь завуалированной форме.

И расслабилась, потекла. На болтовню потянуло. И то, все одна да одна, по общению с людьми соскучилась. Про состояние свое трепалась, плакалась. Шеф жалел, подбадривал, обнадеживал, весь из себя уверенный, собранный, веселый. Живой. Про Татьяну успокоил – в полной безопасности и надежном укрытии, сказал, Нина Васильевна за ней присматривает. Нутро мое издало довольное урчание, похожее на кошачье, когда котикам пузо чешут, – правильно, значит, разгадала головоломку с той загадочной записью – Петрович помог, спрятал наших с Лехой самых дорогих людей.

Слово за слово, подошли к главной теме: что делать?

Думала, он тоже, подобно академику, скажет сдаваться. И ошиблась! Наоборот, он призвал к неповиновению и свободе, я даже оторопела от неожиданности.

– Хочу Леху освободить! – поспешила ковать железо, раз такое дело.

– Отличная мысль! – Он аж лицом просветлел, до того с энтузиазмом воспринял. И сразу выдал несколько разумных идей.

В результате конструктивного обсуждения и родился у нас план.

Согласно плану, я должна была:

1) проникнуть внутрь института – этот пункт он брал на себя, на машине ввезет, личный транспорт начальства проверяют вскользь, формально;

2) отвлечь на себя, увести стражу, пока его люди освобождают Леху;

3) спрятаться в убежище, которое он организует;

4) туда же, в убежище, приведут освобожденного Леху;

5) после, когда утихнет, шеф нас вывезет, опять же на машине.

Хороший план? Хороший, на мой вкус.

С утра и приступили к его исполнению: на территорию въезжать безопаснее всего в потоке машин сотрудников, спешащих занять рабочее место к началу рабочего дня, дисциплина у нас на уровне. А припозднишься – на проверку нарвешься. Так что без вариантов. Поспать удалось часа три всего – мне нормально, а шеф выглядел невыспавшимся, всклокоченным и нервным.

Первые три пункта проскочили на ура.

А потом в мой бетонный просторный подвал без окон вошли трое в гражданском. Миролюбиво улыбаясь, приблизились – и вдруг как накинутся! Хотели обездвижить и связать! Не далась, замолотила ручонками – они и выскочили ошпаренными овцами.

Прождав целую кучу времени и не дождавшись не то что Лехи – никого! – я дотумкала: план провален. На шефа поначалу не грешила, думала – сорвалось, чего-то пошло не так, Петрович сам попался.

И тут возник голос. Неторопливый бархатный баритон – шефа, не спутаешь! – вещал откуда-то сверху:

– Наталья, ты запуталась. Прости, но я вынужден был пойти на обман – ради твоего же блага. Тебя осмотрят врачи. Все будет хорошо. Алексею побег не нужен – он в полном порядке.

«Ловушка! Шеф – ловец и предатель!» – осенило меня. Словно лопатой по голове огрело.

Ошарашенная, я поникла. Прибило подлое предательство.

– Петрович, как ты мог! – горестно просипела в ответ.

Наверху помолчали, а через какое-то время прожурчали доверительным шепотком:

– Наталья, мы поможем тебе! Спокойно, спокойно…

И вот эта фраза стала повторяться с периодом в минуту. Уговаривать, убеждать неразумную…

– Заладили… Давайте идите уже, помогайте, я спокойна, спокойна… – не сдержавшись, пошутила в ответ. Да, собралась с силами – и пошутила. Сглотнув слезы.

Но они не отреагировали на мой искрометный юмор, продолжили тупое вещание.

«Запись крутят!» – догадалась. А не гипнотизируют ли меня? усыпляют? Распылять или подмешивать в еду снотворное в моем случае бесполезно – вот и решили воздействовать через слуховой аппарат?!

Разозлилась. Чем дольше меня «гипнотизировали», тем в большую ярость я впадала – на себя: надо быть полной дурой, чтобы собственными ножонками смиренной овечкой закатиться в этот гребаный подвал!

А Танька моя где? «А ведь в плену у шефа!» – сверкнула молнией мысль. Будто плеткой хлестнула по тупому доверчивому мозгу.

И меня переклинило, бешенство застило глаза. Лишь громадным усилием воли взяла себя в руки и продолжила сиднем сидеть на полу. Тянуло орать и метаться, но сумела погасить бездумный и вредный выплеск. Одной силой с противником не сладить, из клетки не выбраться. Они обманом – и я должна подключать обман, если хочу спасти дочь.

А если притвориться спящей? Этому гаду шефу наболтала на даче, что регулярно ем и сплю, несмотря на отсутствие надобности, так что поверит. Сколько я тут, в подвале? Не знаю, время остановилось. Но больше суток – точно. Пришла мне пора устать.

Не завидую тем, кто войдет в камеру первым, я ж не связанная, мускулы сильные, тело легкое, послушное.

Мозг работает как часы: давит эмоции, отслеживает ситуацию. Я сплю, сплю… Натурально кемарю. Налитая злобной силой.

5 августа

Они вошли, когда я и правда закемарила. Лишь одной половиной мозга, вторая бодрствовала начеку, но откуда им знать…

Приблизились. Я не реагировала, хотела точно убедиться. Ну меня и бросили лицом в пол, руки взад заломили, наручниками зазвенели.

Тогда только и вспорхнула силушкой. Раскидала мужичков с легкостью. От души. Сама от себя не ждала, правду говорю. Оказывается, вырубить орангутанга несложно – достаточно кулаком ему в морду. Никогда никого по лицу не била, мысли не возникало, а даже если б и возникло – не смогла бы, вплоть до физического отвращения. А оказалось – могу. Причем запросто. Тело само!

Сфокусировалась на камере – единственном заметном глазу выступе на гладкой бетонной стене, расположенном высоко над дверью. Метнулась со всей мочи. Скорость набрала такую, что по стене пронеслась прямо до стыка с потолком. Лягнула изо всех сил проклятую и громыхнулась на пол. Вращательного момента от толчка хватило, чтобы приземлиться на ноги, проделав в воздухе переворот. Стояла, глядела на дело ног своих – камера всмятку. И тишина – звук тоже вырубился… Мамочки! А ведь я – ловкая, сильная! настолько, насколько сама захочу! Универсальный йог и солдат! А сами виноваты…

С дежурным, стоящим на посту снаружи, проблем не было – забрала ключи, втолкнула к коллегам и заперла. Отдыхайте, голубчики.

Куда теперь?

К Лехе!

Он должен быть где-то рядом. Но где именно, казематов здесь, в царстве пыток биологического материала – тьма и на любой вкус. У кого бы спросить поточнее? Да у дежурного же! Спокойнее, Наталья, без суеты! Сначала думай, потом делай. Отворила только что запертую дверь.

Мужики валялись в отключке. И мой клиент тоже, хоть и легонько его толканула. Потрясла – очнулся. Меня увидел – и снова, блин, отвалился. Вот непруха…

Растерянно стояла над ними. Ребята крепкие, не какие-нибудь салаги. В головенке мыслишки крутились странные. Я что – монстр? Наверное, да… Но не зомби!

Принялась снова тормошить дежурного, по щекам хлопать.

В этот раз он очнулся на подольше.

– Где Громов Алексей? – спросила. – Скажи, и я уйду, ничего тебе не сделаю.

Он посинел, трясущейся рукой на ключ с номером 33 указал – связка у меня на шее висела, словно баранки.

– В пэ-э… пэ-а… адва…

– Здесь, в подвале? – деловито уточнила я. И улыбнулась. А он, поганец, в ответ на мою улыбку опять вырубился. Ну и мужики пошли!

Надо быстрее. Эйфория прошла, навалилась усталость. Попить бы… и на солнце хочу. Организм словно требует, кричит – дай подпитку! Скоро, мой сладкий, скоро, потерпи чуток, Леху освобожу – и подпитаю. Прежде, на свободе, настолько быстро не уставала… Придет время – разберусь, чем, собственно, питается мой организм.

Побоку лишние мысли, вперед, к Лехе!

Леха чуть не упал, когда меня увидал, – так обрадовался. Бросился ко мне, обниматься полез, тормошил со всех сторон, обстукивал, оглаживал…

– Наташенька, солнце мое! – бормотал он, всхлипывая. – Я знал – ты придешь… в общаге, помнишь, смотрю – ты… с тех пор жду… до ужаса надоело тут, достало играть идиота!

Чего с мужиком сделали, а! Довели! Самоуверенный, жесткий – слезинки от него не видала – и разводит слякотное болото. Стойкий невозмутимый молчун – и столько эмоций наружу вывалил. Ох, гады… Припомню.

– С Таней чего, не знаешь? – задала жгущий душу вопрос.

– В безопасности. С Ниной Васильевной. Железно спрятаны, не боись! – расцвел он до ушей.

– Как это? – не поняла. – Ведь шеф – предатель!

– И что? При чем тут шеф!

– Ну… он же на кладбище знак оставил.

– Он? Окстись! Баба Маша!

Словно гора с плеч. И выросли крылья.

– Пойдем, пора выбираться! – воодушевленная, взяла его за руку и повлекла за собой.

В коридоре валялась обесточенная охрана. Он бочком протиснулся мимо тел.

– Это все ты? – спросил.

– А кто ж еще! – усмехнулась.

– Обалдеть… У тебя план есть?

– Какой, на фиг, план… – Меня аж перекосило при слове «план», вспомнился шефский. – Пру танком, ты за мной. Знаешь, Леш, силы во мне – ужас.

– Ужас… – эхом откликнулся он. – Ужас – это хорошо… Погоди. Напролом, наверное, не стоит. Может, захватим машину, хорошо бы с хозяином, спрячемся на заднем сиденье и выедем потихоньку?

– Точно! Лех, ну ты голова, гением быть не перестал! – похвалила. Хвалить самое время – что-то он как-то стремается, на мой вкус. – Давай за мной, не отставай!

Но тут впереди по коридору откуда-то из прохода вынырнули трое и встали, расставив ноги, преграждая пространство. Шкет-маломерка в окружении двух бравых ребят.

– Мамочки! – совсем уж как-то неприлично всхлипнул Леха, телепавший сзади. – Стой!

Я тормознула. Чтобы Леха – да «мамочки»? Не ослышалась, случаем?

Обернулась, глянула на него внимательно. Он сомнабулически продолжал таращиться вперед. И прятаться за меня.

– Кто такие? – процедила вполголоса.

– Ботаник с качками, – прохрипел, – очень опасные, Натик, будь внимательна, прошу… тело не повреди!

– Ка-акое тело? – продолжала буравить его взглядом. Как-то не взволновала меня эта троица, больше обеспокоило Лехино странное поведение. Я ж его как облупленного выучила, вместе столько лет…

Зрачки у Лехи расширились, челюсть отвисла – парень явно испугался. Посмотрела, куда он уставился – чего еще?

Ребята наставили на меня пушки.

Я чуть не заржала в голос: пули мне не страшны, я же зо… Зря фанфаронствую: стволы едва заметно переместились и в голову целят. А голова-то у меня – не совсем зо…

Медленно поднимаю вверх руки.

– Сдаюсь, вяжите! – тяну тоненько, на лице испуганная девичья смиренность.

Тщедушный очкарик удовлетворенно хрюкает. Ну-ну…

Дождалась момента, когда дула пушек приспустились – и метнула кулаки в ударе, такой в боксе вроде хуком зовется. В челюсть. Одному справа, другому слева. Мгновение – и оба лежат.

А хлипкий стоит вопросительным знаком, таращится очками, что твоя кобра перед броском.

– Зачем, Наталья? – спрашивает. – Мы ж одна команда, работаем вместе!

– Ничего не вместе! Ведем его к джипу, у него джип отличный, на нем поедем! – заверещал воспрянувший духом Леша.

Я пожала плечами.

– Пошел, куда сказано! – приказала хлипкому. – Да не вздумай шалить, а то…

– Я у-уже ше-е-елковый! – проблеял пленник.

Он что, еще и выделывается? Шутник, однако.

Ладно, разберемся. Но сначала покинем институт с наименьшими рисками. Легонько подтолкнула его вперед, и мы потрусили по коридору к лестнице.

Но опоздали. Сквозь громадное, во всю стену затененное окно холла увидели колонну военной техники, двигающуюся по направлению к нам. Освещенная восходящим рассветным солнцем, гляделась она нереально, будто из параллельного мира.

– Бэтээры! – определил очкарик. – Парковку блокируют, нет смысла туда идти.

– И что теперь? – растерянно вопросил Леха.

– В другой конец здания?! – предложил тщедушный.

– Точно, в той стороне бараки – длинные щупальца, выходов до фига! – оживился Леха. – Но проводника бы, там черт ногу сломит…

– Проводник не проблема, по дороге будет камера с вашим биологом…

– Женя? Он что, арестован?

– Не то чтобы арестован… Изолирован как особо ценный кадр, на работу под конвоем выводят. Идем?

И наша группа рысцой двинула в обратную сторону. Снова протиснулись мимо тел, ребята уже ворочаться стали. Хотела очкарика вырубить до кучи – зачем он нам, коли джип отменяется? Но мужчина, уловив мое намерение, завопил:

– Я с вами! Перехожу на вашу сторону! – А на мой саркастический смешок присовокупил: – Обеспечу передвижение за территорией, могу и вертолет, или вы пешком собрались?

А что, верно глаголет: транспорт и правда нужен.

– Ладно, живи. Гоним, ребята, гоним!

Камера, где держали Евгения, оказалась неплохим гостиничным номером. Разметавшись по широченной кровати, «заключенный» спал. А когда проснулся – обрадовался, словно любовнице после долгого воздержания – конкретно мне обрадовался! Приятно, однако… уж не случилось ли чего между нами за последние полгода, столь бурная реакция так просто не рождается… А Леха смотрел и язвительно кривился… ревнует?

Жаль, но пришлось оборвать поток сладких комплиментов. Вытянули Женька в коридор, он едва брюки успел натянуть и белый халат накинуть.

Вот ведь, молодец я, смолчала у шефа на даче про копию, в меня закачанную, исполнителя подставлять не стала – и получила ответную благодарность. Пусть и словесную, тоже греет.

Чем дальше, тем коридоры извилистее. Спутники тащатся, словно задохлики, красные, потные… А у меня – сил невпроворот, аж невмоготу. Я дернулась и описала круг: по стене на потолок и по другой стене на пол, словно мотоциклист в цирке по вертикальной петле. Прокрутилась таким макаром несколько раз. Ощущения классные: впечатление, будто гравитация надо мной не властна! А ведь неделю назад хромала, а теперь – хоть бы что!

Попутчики остановились, пораженные. Обернулась к ним.

– Чего встали, вперед! – призывно кликнула. – Контора пишет!

К чему пристегнула бессмертную цитату, откуда ассоциация – понятия не имею. Само вырвалось, на энтузиазме от испуганного восхищения, плескавшегося в их глазах.

Занимался день. На землю опускалась жара, но нам она не страшна: спрятались в подземном стылом коллекторе, отстоящем от здания биологов метров на двести. Едва успели: здание окружила цепь военных. Микрофоны орали, чтобы мы выходили. Но штурм не начинался.

– А собак спустят? – обеспокоилась я. – Меня учуять – раз плюнуть.

– Здесь такое амбрэ, что чуйки отвалятся, не переживай! – успокоил Евгений.

Воняет, что ли? А я и не знаю, запаха же не воспринимаю… Только подумала – и в нос шибануло перегаром! Однако… Что значит – обратная связь, работает как часы. Представила поле ландышей – и голова чуть не закружилась от резкого цветочного благовония. Не-ет, ни к чему мне все эти запахи, куда лучше кольцо Мебиуса, бутылка Кляйна… математика – она не пахнет. Зараза, бутылка оказалась с вином…

Ребята вовсю обсуждали извечный вопрос – что делать? Подключилась, и запахи сами собой выветрились из моей головушки.

Совместным мозговым усилием группа пришла к мнению, что нам тоже следует организовать штурм – только, в отличие от противника, покорять будем другую высоту – забор института. Когда? Одновременно с официальным штурмом: менее заметно. Ну, или когда стемнеет, если они протянут до ночи. Я уверила коллег, что забраться на высоченной, опутанный колючкой забор и скинуть оттуда веревку мне по силам. А веревку скрутим из одежды, сразу и начнем плести.

И тут Леха вылез невпопад с вопросом, выпадая из общего боевого настроя:

– А какое сегодня число?

– С утра было пятое. Августа, – вежливо ответил очкарик. Очки его при этом блеснули. – А что?

– Пятое… бэтээры… – прогундосил в раздумчивости Леха. И неожиданно вскинулся: – Слушайте, а ведь это правительственные войска пришли нам на помощь!

– Да ну! – усмехнулась я.

– Ну да, конечно… мечтать не вредно! – поддержал меня очкарик. – То-то три дня назад нас собрали и сказали – переходим в подчинение дирекции. Дирекция и командует операцией. Телятся. Наши бы сразу…

– Быть не может! Не может, нет! – покачал головой Леха. Губы его задрожали – вот-вот зарыдает.

– Леш, ты вообще – в себе? Что с тобой сделали? – провела рукой по родному лицу. Колючий.

А он всхлипнул со свистом и носом захлюпал, прости господи!

– Ничего особенного с ним не сделали! – встрял Евгений. Снисходительно так проронил, свысока. – С ним поработал один из сильнейших в мире гипнотизеров, вырубил, скотина, в аут. Да так вырубил, что пришлось закачивать копию – подтолкнуть, так сказать, сознание, само не справлялось. Восстанавливать линзу надо ж кому-то.

Неожиданно для окружающих Леха схватил биолога за грудки, приподнял.

– А ведь это ты, гад, меня сюда… признавайся – ты?

Не очень поняла, но поддержала напарника:

– Отвечай, коли спрашивают!

Женька позеленел.

– Ну, я… Я! А что – плохо?! Всем хорошо!

– Всем? А про Лешку забыл? Ты ж его, сволочь, убил! – крикнул Лешка, срывая голос на визг.

Я совсем перестала понимать. И не я одна – наш хлипкий друг тоже вытаращился подслеповатыми глазками, кажущимися неестественно большими в полутьме.

– Ничего не убил, чушь не пори! – прохрипел Женька.

Силы у Лехи, видимо, кончились, отпустил жертву, и биолог грузно осел на пол.

– Стараешься для них… а они… Неблагодарные! – донеслось снизу.

Едва успела перехватить Леху – он собирался пнуть поверженного Женьку.

– А ну, прекратите! И толком сказали, а то щас обоих, мать вашу, лбами столкну… – процедила угрожающе.

Евгений вскочил на ноги. Выглядел он неуверенно, я бы даже сказала – жалко.

– Ну да… я это. Я! Подменил. Чтобы начальство запутать, гипнотизер же снова в мозгу его рыл и ничего не нарыл, а почему? Благодаря мне там полная каша, вот почему! – начав в спокойных тонах, завершил Евгений на повышенных. Да еще и обиженных.

В башке у меня забурлило. И не только у меня.

– Рассказывай! – придвинулась к нему угрожающе. – И чтобы раздельно и внятно!

Оказывается, этот недоделанный кандидат биологических наук, возомнив себя великим стратегом, подменил копии! Улучив момент, уединился в тиши хранилища и переклеил бумажку. Таким образом, копия Петровой Натальи от 9 июля (к тому моменту безымянная – в меня ж закачали январскую) стала значиться как «Громов Алексей, 4 июля». А Лешкина – сделалась безымянной, и великий стратег запрятал ее далеко в глубь хранилища! Еще и радовался – получите, мол, враги, гранату! Теперь лишь он разберется в подноготной процессов, а конкуренты пойдут лесом. К тому же, пока Леха блуждал в отключке, игру вела Наталья, ей и доигрывать – решил он за нас. И хитро задуманное копирование очень скоро осуществилось, причем руками другой бригады. Линзу и правда нужно было восстанавливать, а ждать, пока Леха самостоятельно выйдет из комы, дирекции надоело.

А что убил одного за ради другого, запальчиво объяснил нам Евгений, так это полная чушь. Опытная база набрана достаточно обширной, чтобы с высокой степенью вероятности утверждать: если живому человеку закачать чужую копию, личность сменится лишь поначалу, потом нейроны мозга восстановят статус-кво. Наносной слепок со временем истончится и исчезнет. Ни одного случая не наблюдалось, чтобы привнесенная личность осталась в теле, сколь бы сильной ни была – факт. Ну, побудет Алексей немного Натальей, еще спасибо потом скажет за возможность проникнуть в нутро будущей супруги.

Вот с телепортированными бы поэкспериментировать – это да… Закачать копию на девственно чистую поляну – мечта биологов; но поди получи ту поляну… все попытки перевести человека в нуль оканчивались безрезультатно – не желал обнуляться мозг, как над ним ни изгалялись. Лишь труп соответствовал требованиям – но кому нужен труп… С моим же появлением открывается золотое дно. Непаханое поле непознанного. Вопросов – тьма. Насколько долго будет держаться копия, внесенная в нуль-мозг? А если потом другую копию насадить поверх – произойдет ли последующее отторжение, как обычно с живыми людьми, или?.. Руки чешутся исследовать. Здесь не только докторскую – в академики можно… если стать первым и снять сливки.

– Иди ты со своими экспериментами, академик хренов! – ощерилась я на него. Отодвинулась подальше от чокнутого карьериста. – Дно золотое, как же… а ящик Пандоры – не хочешь? Дебил!

– А кто же тогда… оно? – ткнул очкарик в мою сторону пальцем. Очнулся!

– Не твое дело! – в унисон ответили мы с Лехой. В смысле, мы со мной. Кошмар, меня стало двое!

Боже мой, а как же теперь Леша?

– Алексей, – обратился Женя к Лехе, словно услышав мой вопрос, – скрыт внутри тебя. В твоих силах его выпустить. Надо снять блок, я научу.

– Конечно, научишь, – процедила, – и начнешь немедленно.

Он понял правильно. Отвел Леху в уголок и начал негромко ему втирать.

А очкарика она хорошо придумала называть Ботаником, мне понравилось. Тоже буду его так звать.

Мы с очкариком-Ботаником тоже не без дела сидели – плели веревку, раскроив на полосы его кожанку, белый халат биолога да черную робу Лехи. Мужчины добровольно разделись – и правильно, не женщину же разоблачать… еще в обморок свалятся от вида моего обнаженного в ранах тела. Исподволь кидала на них быстрые взоры – и посмеивалась про себя. Мой Лешенька – крепенький мускулистый боровичок, очкарик – упругий сморчок, а Женька… опенок? Нет, скорее лисичка – стройный, невысокий, весь из себя гармоничный и пластилиновый (без мускулов, в смысле), так и прет оранжевой нежностью.

Видать, мои неприличные мысли как-то расцветили мимику лица, Ботаник смотрел на меня, приподняв брови. С удивленным любопытством. Будто я насекомое, которое он собирается нанизать на булавку и поместить в свою коллекцию.

– Настоящая любовь – это когда одно сердце бьется как два, – изрек он со значением, кивнув в сторону другой пары.

«Перефразировал известный афоризм, что ли?» – сообразила.

– Не беси! – отрезала. – Философ нашелся.

Помолчали.

– Ты меня – вообще – знаешь? – не выдержал он.

– Впервые сегодня увидела! – честно призналась.

Он поник. И пусть никнет, не буду ему ничего объяснять, у самой шарики за ролики.

Достучаться до Леши удалось лишь к вечеру. Женька отер взмокший лоб и устало, но удовлетворенно обратился ко мне:

– С Алексеем говорить желаешь?

Я шустро переместилась к ним. Леха глядел в пространство широко раскрытыми глазами.

– Леш, это правда ты?

– Наташка… Привет! – сказал он. И нуль эмоций на лице.

Я оторопела, напрягла эта безучастная маска.

– Она в трансе, сама у себя вызвала, быстрей говори, долго не протянет! – подтолкнул меня Жека.

– Леш, ты слышишь, о чем она в тебе говорит? – задала мучивший меня вопрос. – И вообще, видишь, что происходит снаружи?

– Слышу. Вижу. Но издалека, будто кино.

– А сам что-то делать можешь? Ну, телом командовать… с ней напрямую общаться?

– М-м… не знаю.

– А ты попробуй. Обещаешь? И еще. Я – хочу – тебя – слышать. Понял? – тряханула его окаменевшее тело.

– Зачем дерешься? – ответила Наталья. Я сразу поняла, что это она вернулась, а Леха уплыл в глубины сознания.

– Учись, давай, с ним разговаривать! – предложила ей вежливо.

– Сама знаю! – окрысилась она. – Умные собрались… я стараюсь! Вас бы на мое место…

Я смолчала. Если честно, то перспективы хреновые у нас обеих.

Ночь на 6 августа

Ночью мы пошли штурмовать стену.

К позиции подобрались нормально – тихо и незамеченными. И влезла я тоже нормально, даже не особо поранилась, раздвигая колючку – руки были замотаны рукавами от кожанки. Но на том нормальность и кончилась.

Сразу за забором расстилалась вспаханная защитная полоса, сплошь усеянная проволокой; опоясывала институт на всем протяжении, что видел глаз в щедро разлитом свете луны. И повсюду натыканы датчики – движения и инфракрасные. Нет, сама-то я, если буду одна, возможно, ее и преодолею, если придумаю верную тактику. Но вместе с голодными обессиленными спутниками – не пройдем. Да если б сытые и в силе – все равно не пройдем. И когда возвести успели, раньше этого безобразия не было! То-то вояки на территории не чешутся, передвигаются вальяжно, без спешки.

Расстроенная, спустилась и доложилась. И мы потихоньку вернулись в свой коллектор. Бесславно завершился наш штурм. Расползлись по углам и молчали, чего тут скажешь…

Обнаженные, ребята вскоре замерзли. Охватив себя руками, дружно тряслись от холода. «Зато синюшным оттенком кожи приблизились к моему внешнему колориту, ха!» – озвучила шутку. В ответ получила недружелюбное вязкое молчание – не приняли моего юмора.

– Поприседайте, теплее станет! – не унималась я изгаляться.

Но они совету не вняли, сбились в кучу, еще и веревкой обвились. Согревшись, уснули, а я осталась на шухере.

6 августа

Военные, в отличие от нас, свою задачу выполнили – на рассвете заняли корпус биологов. Тихой сапой, без взрывов и видимых усилий. Я разбудила группу и сообщила неприятную новость.

Близится неутешительная развязка – скоро ребятки поймут, что в здании нас нет, и организуют проверку остальной территории. Да, собак использовать не могут, но возьмут численностью – столько народу нагнали… и обнаружат быстро, надо признать. Обидно. Нет, сама уйду запросто – но я не хочу одна. Не хочу! Так прямо им и сказала.

– Кончай сопли лить! – ответил Леха.

Вернулся! Научился пробиваться без ухода Натальи в транс!

Послала напарнику воздушный поцелуй и выжала из себя улыбку.

– Без тебя не хочу и не пойду, – заявила. Чтоб сразу знал и даже не думал… тем более не выстраивал воздушные замки.

– А с ним – не получится! – влезла Наталья.

Кажется, начинаю понимать, кто из них в данный момент говорит – прогресс!

– Проигрывать тоже надо уметь. – Хотела произнести важно, с достоинством, а вышло – будто лягушка квакнула. Пропади все пропадом! Танька в порядке – остальное пусть. В носу засвербило.

– Ба-а, никак наша железная леди плачет? – вскинулся Женька. – Слушай, у тебя ж слезы! Ты понимаешь, что это значит?

– И что? – с надрывом квакнула еще раз.

– А то! Тебя можно оживить!

Где-то я это уже слышала. Да не единожды. Одни слова, и нуль дела.

– Тем более надо сдава-аться! – всхлипнула за компанию и Наталья, которая в Лехе.

– Тогда все будет зря! – не согласился Леха. – Все – зря…

– Скажите честно – меня потом, когда и если оживят, выпустят на свободу? – обратилась я с вопросом к биологу и Ботанику.

– Честно? Вряд ли. А совсем честно – нет, – ответил биолог.

– Согласен с Евгением! – поддержал Ботаник.

– В том-то и дело! – невпопад произнес Леха. Или впопад? – В этой связи слушайте план. Наташенька, прошу, потерпи, не высовывайся, дай сказать…

План оказался простым, как пробка: мы захватим ТЭП.

– Дежавю! – загоготал Ботаник. – А-а, дежавю!

– Слышь, ты! – цыкнула я на него. – Не нравится? Предложи другое!

Он не предложил.

А Леха убедительно доказал, почему мы должны захватить ТЭП: в наших руках окажется стратегический объект и мы сможем ставить условия. И потом, он обещает недели за две восстановить программу, наладить процесс телепорта человека. Как только мы продемонстрируем реальную работу, ценность объекта возрастет в сотни раз. И тогда мы потребуем больше – вплоть до руководства объектом.

Ботаник икнул… но смолчал.

– Александра Давидовича сделаем главным хранителем, – хлопнул его по плечу Леха. – Женьку – главным биологом, ну а меня – главным конструктором.

– А меня? – обиделась я.

– Тебя? А кем захочешь, сама выберешь.

Гляжу – а он указательный палец сжал-разжал. И еще разок. И взгляд отвел.

Не дура, поняла: Наталья мне сигнализирует, что все – туфта. Знак из детства, когда я увлекалась шпионскими штучками. Кроме нас… в смысле, меня… никто не знает: про свое детство не распространялась, слишком вспоминать больно.

Сосредоточилась, собрала мысли в кучку. Что на самом деле Леха задумал? Почему ведет двойную игру – ясно: Ботанику Наталья не верит, а биолог – хоть и верный, и хороший, но слабый.

– Ну что, Александр Давидыч, согласны? – обратился Леха к Ботанику с официальным видом.

– Почему нет? – хохотнул он. – Тогда был не против, и сейчас тем более – при таких-то бонусах.

– Ваши люди смогут осуществить захват?

– Да запросто, опыт имеется. У меня человечек в охране. И она, – кивок в мою сторону, – поможет.

– На нее не рассчитываем.

– Почему?

– Они с Женей пойдут в хранилище – за моей копией. Ее надо уничтожить. Мы должны единолично владеть формулой линзы, а в копии скрыта прямая на формулу информация.

– А-а… логично. Лады, обойдемся своими силами.

До полудня утрясали детали. Сложно стыковать действия двух групп, между которыми не будет связи, предусмотреть надо многое. Пришли к соглашению: назначили конкретное время встречи – седьмого в полдень, именно от него и будем плясать. То есть завтра.

Пора расставаться.

Мужички глядятся комично в одних портках. Мне еще и до смеха? Обвитый веревкой Жека смахивает на Робинзона Крузо. С веревкой его идея – сказал, пригодится, нас всего двое, мало ли… Наша пара пойдет первой, чтобы не пересечься с людьми Ботаника, которых он известит сразу после нашего ухода – лишние свидетели ни к чему. Жека сказал – переждем в одном надежном местечке, а ночью пойдем в хранилище.

Мы с Лехой отходим в сторонку – прощаться. Обнимаемся. Ботаник с биологом целомудренно отворачиваются. Вот тут Леха и шепчет мне на ухо настоящий план.

Задумка бесподобная – он решил тоже телепнуться. Чтобы стать как я, быть всегда вместе. Вот так, да… сердечко мое трепыхнулось. Седьмого в полдень он телепортируется на плацдарм номер два. А я должна обеспечить закачку в его тело копии.

Четко и ясно, как всегда у Лехи. Насчет невыполнимости и авантюрности стонать не буду, его планы, бывает, осуществляются, к моему безмерному удивлению, он же гений. Просто спрашиваю:

– Ты уверен?

– Я так хочу! – берет меня за руку, сжимает… Полутьма не мешает мне разглядеть его пляшущие губы. – Хочу больше жизни…

– А Наталья?

– Слушай, не мучь меня… иди уже, телепнутая.

Господи, бедная девочка…

Ухожу – и сердце рвется напополам.

Через казематы с подопытными крысами проникаем в здание.

Я сосредоточенна, собранна. Передо мной стоит сумасшедшая задача. Добыть копию – лишь ее малая часть. Еще надо Жеку как-то вытащить за территорию и доставить на плацдарм, до которого 150 км. И на все про все – сутки.

Проблемы начались сразу – «надежное» местечко оказалось запертым. Пошли вперед – не назад же. Ну и наткнулись на охранников…

В общем, до хранилища добрались много ранее запланированного, солнце только начало выходить из зенита. За нами следовала рота солдат. Мы едва успели забаррикадироваться в мрачном, холодном, без окон помещении, похожем на могилу.

– Новое цэу: копию вручишь мне, уничтожение отменяется! – известила его.

– Не сомневался! – усмехнулся он. И нырнул в анналы.

Ишь, не сомневался… подозревает об истинном плане, что ль?

Дверь тряслась под ударами. Как же их остановить? Десяток бойцов мои кулаки испробовали – и впятеро больше нарывались. Всех не окулачить при всем желании, ха! Только смеяться и остается, не плакать же.

Кажется, наш план летит к черту – Женьку мне не вывести. Да и самой уйти сложно… но возможно. Откроется дверь, ворвутся первые – тогда и нырять в коридор, обрушившись с потолка.

Наконец явился Евгений. В руках держал небольшую коробку.

– Такая маленькая? – удивилась я. – Давай сюда.

– Погоди, запакую. Учти, срок хранения – двое суток. Копировать надо в первые два часа после телепортации – не позже! Усекла? Упаковка водонепроницаемая, смело можешь плыть даже в трубах канализации. Где люк – помнишь?

Я согласно кивала на его вопросы.

– Инструкция по закачке есть? – задала принципиально важный для меня вопрос.

– Конечно! – Он полез за пазуху и достал файл с бумагами. И потрепанную тетрадь. – А это – дневник. Подробные мои действия с тобой.

– Ага.

Других слов не нашлось. Да и чего говорить… дверь вот-вот вылетит.

Он размотал с себя веревку, протянул.

– Возьми.

– Давай. Еще нож, кусачки! – попросила вдобавок.

Он кинулся к шкафу, порылся и принес кусачки. Отлично, будет чем рвать решетки.

Упакованная, взметнулась к потолку, зацепила за крюк веревку, наладила петлю – смогу продержаться какое-то время. Словно паук.

– Спасибо, Жень! – с чувством благодарю его сверху.

– И тебе не хворать. Знаешь, я…

Договорить не успел. Дверь грохнулась навзничь, и ворвался ОМОН. Или не ОМОН, кто их разберет, главное – в бронежилетах и с пушками.

Женька бросился внутрь хранилища, уводя от меня первых, самых борзых…

Пора, мой выход. А Женек – вовсе и не слабак, зря я о нем плохо думала. Э-эй – ухнем… пошла, родимая, пошла!

7 августа

На сушу выбралась глухой ночью.

Не сразу, но довольно скоро преследователи догадались, что ушла я по трубам. И наглухо перекрыли все выходы и коллекторы. Но я и не думала выходить на поверхность. Втекла в реку сквозь слив. По канализации. Гадость, а что поделаешь…

Берега тоже поставили под контроль. Но, думается, они не до конца понимали, с кем имеют дело. Я ж как рыба, и все их заслоны-ловушки – детские для меня игрушки. Переживала лишь за груз – как бы не порвалась защита, потому двигалась аккуратно. И выбралась бог знает где, но зато в одиночестве, без солдат и соглядатаев.

По звездам определила стороны света, учла направление, откуда приплыла. Получалось, плацдарм от меня – на северо-восток, километрах в двухстах. Ужас, не успею! Испугалась было: до полудня оставалось десять часов. Но начала движение – и успокоилась: получилось держать крейсерскую скорость. Ветки и корни цепляли – но, во-первых, я их видела и уклонялась, а во-вторых, мне ж не больно.

И успела! Прибыла за час до назначенного срока – в одиннадцать. Не выходя из лесу, подрубленным деревом брякнулась в овражек и судорожно открыла бумаги – мне ж еще изучить их надо!

Энергометы должны регулярно включаться и производить залп, иначе застоятся и что-то там в них закислится. В среднем рекомендуют стрелять раз в неделю – не чаще, во избежание износа, но и не реже. В день стрельбы персонал и открывает бокс, заходит внутрь. А в другое время и в окошко-то не заглядывает. Есть надежда забрать Леху по-тихому. Проблемы начнутся после…

Как в воду глядела. «По-тихому» и вышло тихо, но небыстро: много времени ушло на поиск кода, отворяющего дверь в бокс. Силой воздействовать на персонал не хотелось, ни к чему заранее будоражить. Искала бумажку с кодом… она всегда есть, бумажка, сотрудники везде – раззявы. Нашла вверху на полочке, молодчинка!

Лешка валялся недвижно, как мертвый. В защитного цвета хэбэ-рубахе и брюках – приодели коллеги, а то ведь мог и в одних портках прибыть… Это я пыталась шутить, чтоб изгнать панику. Все нормально, нормально… Взвалила его на плечо, перенесла в медкабинет. Там и кресло под перекачку стояло, с виду совсем новое, ни разу не юзанное. Приемные площадки обязаны иметь его в комплекте – значит, на самом деле имеют, дисциплина в этом смысле военная, и особо я не переживала, но все равно – камень с души, как увидела.

Заперла дверь на швабру. Перво-наперво – реанимация. Пункт за пунктом, как в Женькином дневнике. И тут в дверь поскреблись.

– Тихо! Идет операция! – оповестила нежеланного гостя.

– Доктор Цаплин у вас? – спросил женский голос.

– Сказано – не мешать! – проорала я злобно, включив интонацию уверенного в себе хирурга. Именно так, по моему мнению, ответил бы настоящий доктор. Подействовало! Меня оставили в покое.

И я приступила. Распахнула рубаху, чтоб не мешала делать массаж – и давай жать на ребра.

«Цзынь, цзыть!» – тренькало при каждом нажатии. Что такое? А-а, в кармане у Лехи железки какие-то о стальную ножку стола бьются! Расстегнула замок кармана – оттуда выпали пульт и желтая флэшка. Раз напарник с собой их взял – значит, штуки нужные, не забыть потом назад их засунуть!

Целый час проводила реанимационные процедуры – искусственное дыхание, фибриллятор, уколы. Вынуждена была разбить стеклянный шкаф, чтобы достать нужный препарат.

Наконец Леха всхрапнул – пошло дыхание! Ура! Ожил! В сознание не вернулся – так это и нормально, я тоже не возвращалась.

Теперь – в кресло! Полтора часа прошло с момента телепортации, надвигается критичная точка, в темпе, Наталья, в темпе!

В дверь опять постучали. И уже мужской голос спросил, кто я такая.

– Я врач! Непредвиденный случай, срочная операция! – ответила, вновь настроившись на ту же интонацию хирурга.

– А ну дверь открой, врач! – взревели из коридора.

– Пшел вон, коллега! – не менее хамски проорала я.

Мне нужен еще час как минимум. Сколько проводков, мамочки! Я ж читала инструкцию и сама в кресле сидела, а ну, напрягаем мозг, Наташка…

…К моменту, когда копия закачалась и я с величайшим облегчением вырубила кресло – дверь трещала под ударами. Выглянула в окно – там тоже стояли. В черной униформе – ясно, охранники, а в цивильной какой ни попадя – их добровольные гражданские помощники. Усмехнулась – тоже мне, препятствие. Однако надо спешить, скоро прибудут другие, опасные. Обвязала Леху веревкой, скрученной из белых халатов, их на стуле лежал целый ворох. Спустила и сразу сама спрыгнула. Раскидала народ, стараясь махаться не сильно, все-таки люди ни при чем. Взвалила напарника на закорки, как есть коромысло – и дернула к лесу. Летела и пела, орала в небо – у нас получилось! Получилось! Я теперь не одна! Ура!

Бодро трусила по тайге, удаляясь все дальше от преследователей. В болота. Туда, где человек не пройдет. Там, в трясине, найду местечко и оставлю Леху одного – по моему опыту, без сознания он пролежит две недели. За это время организую ложный след, уведу преследователей куда подальше, чтобы у них не возникло ни малейшего подозрения об истинном местонахождении Лехи. На всякий случай оставлю ему дневник Жени и записку от меня. Чтобы не паниковал, если вдруг очнется один, ведь события он помнит лишь до 4 июля.

Спустя два месяца

Самой от себя дурно, стараюсь не смотреть на собственное тело. Леха же сохранился намного лучше, даже схватка с медведем его не особо изуродовала.

Я всхлипнула. И тихонько завыла. Потому что хотела к Таньке и знала – нельзя. А дочь ждет и верит. А я… И не надо меня убеждать, понимаю – лучше без матери, чем с зо… Бабой Ягой. Понимаю, да! Так надо, так надо… Но хотя бы глазочком, издали… может, ей помощь нужна!

Лешка прижал меня к груди, а я продолжала сотрясаться в конвульсиях, лить слезы. Опять эти слезы… Эх, Жека… Ну почему так? Зачем?

Без Жени надежда ожить померла.

Вызволить же его из цепких ручонок военных представлялось невозможным. Да и, даже выцепив, что дальше? Нужна лаборатория, материалы и прочее, прочее… Обеспечить человеку сносную жизнь и работу мы никак не могли. Не гонять же ему с нами по просторам и водам, мы на месте практически не сидели.

Не приду же я, допустим, к врачу поликлиники и не скажу: «А оживите-ка вы меня, ребята!» А если к академику? К шефу? О-о, те будут счастливы… иметь подопытного всегда под рукой и исследовать его, исследовать, копии чужих мозгов закачивать, закачивать…

Стоп. Меняю ход мыслей, хватит. Кончаю себя бередить, Леху расстраивать, отвратительное настроение – к черту!

Солнышко светит, небо голубеет, цветочки пахнут… тьфу. Не пахнут. Цветочки у нас цветут! Какое цветут, осень в расцвете сил, лучше так: ковер из опавших листьев… м-м… шуршит!

И вдруг взгляд мой, блуждающий поверх Лехиного плеча, уперся в чужеродное тело. Большая черная собака стояла недвижно и глядела на нас.

Я давно уже не пугаюсь, про страх забыла. Но тут екнуло. Собаки должны лаять и зверски на нас бросаться! А не стоять и глядеть!

– Лех, обернись. Только медленно! – прошептала.

Он обернулся – и тоже завис.

– Кис-кис! – сказала я псу приветливо.

Пес двинул к нам меленькими неуверенными шажочками.

Через минуту я трепала собачью холку, чесала пузо… Обалдеть – живой, здоровый – и не лает! Ластится… Что за мистика? Случаем, не кота ли в него закачали? Здесь как раз площадка № 3 неподалеку, какая-то сотня-две километров…

– Смотри! – Леха показал мне такое… такое… Я вздрогнула.

За ухом пса был вытатуировано клеймо! Очень знакомое клеймо…

– Гаврила! – прошептала я. Голос просел.

Пес, услышав свое имя, заскулил. И лизнул меня в лицо. Меня! В лицо!

Я растерянно выпрямилась. Почему, как? Он же сбежал три года назад – и с концами. Никто его, телепортированного, не лечил, не восстанавливал, не оживлял. Он САМ! Из монстра превратился в нормального – с виду хотя бы. И вернул свою добрую изначально сущность.

– Понимаешь, что это значит? – прохрипел Леха.

Я кивнула. Чего тут понимать… Он смог – и мы сможем.

Ноги перестали держать, я осела на землю. Гаврила улегся рядом.

– В принципе, логично, – продолжал рыть Леха. – Тело со здоровыми мозгами в свободной среде приходит к единому знаменателю. До – была личность, и после – почему бы не стать прежней, основа-то не изменилась, просто нужно время. С другой стороны, теперь ты не зажат тисками тысячелетнего прошлого, вырасти может что угодно. Если поливать правильно, то…

– Леш… – прерываю его. Смотрю снизу вверх, очень стараюсь не разрыдаться. – Лешенька… Это значит – настанет время – и я! Обниму! Таньку!

Эпилог

Военный суд наивысшей формы секретности проходил на удивление буднично. Охранники ввели обвиняемого, сняли наручники и вышли, оставив наедине с тремя судьями. Бывший полковник Александр Давидович окинул взглядом неказистую обстановку помещения.

– Присаживайтесь! – пригласил убеленный сединами старец.

Кто таков этот старец? Ни фамилии, ни чина не знает. Зато двое других – известные генералы.

Потер запястья, восстанавливая кровообращение, синяки будь здоров останутся. Н-да, о синяках страдает… а что еще остается, не о расстреле же думать, который реально светит.

– Слушаем вас! – вскинулся бритоголовый.

– Бумагу и ручку можно? – попросил обвиняемый.

Поправив очки и откашлявшись, он заговорил. Начал совсем не с того, чего от него ждали, – начал с науки. В процессе чертил графики, схемы, разъясняя суть процессов. И лишь после перешел, собственно, к объяснению своих действий, квалифицированных обвинением как измена Родине.

В довершение добавил:

– В курс дела меня не посвящают, но почему-то мне кажется… нет, я уверен – их не поймали. Ведь так? – Бритоголовый согласно кивнул на его вопросительный взгляд. – Вот видите… И не поймают. Они не будут на нас работать. Но. Но если в нашу страну придет беда – они встанут на защиту, вот здесь я уверен на сто процентов. И будут биться. Представьте себе отряд, в котором такие бойцы… Представили? Вот и я представил. А возникнет необходимость – в их силах увеличить число себе подобных, раскрыв секрет линзы. Как я понимаю, формулы по-прежнему нет, не помогли доктора-академики…

Он помолчал, собираясь с духом на финальный аккорд.

– В соответствии со своим пониманием я и действовал. Оправдываться не собираюсь. Повторись ситуация – действовал бы ровно так же. Уверен – с ними можно только так. Все. Я закончил.

Вошли охранники, заковали обвиняемого в наручники и вывели в предбанник, где обвиняемые дожидаются приговора.

Он прислонился к стене и закрыл глаза. Его потряхивало. Непросто донести верно и убедительно свое последнее слово, выстраданное долгими ночами одиночного заключения, если знаешь – оно действительно последнее. Сказал что думал, и будь что будет.

Видением перед ним промелькнули события его последних проведенных на свободе суток…

План, предложенный Алексеем, пришелся Александру Давидовичу по душе. Вот он, шанс, протягивай руку и бери! И шанс не обманул, явился во всей своей безграничной мощи. А он, полковник, прошляпил. Опять и снова она его переиграла. Женщина, на этот раз в образе мужика. Тандем.

Свою часть плана полковник выполнил: обеспечил проникновение на ТЭП. А тандем с самого начала вел себя странно: потребовал заскочить в кабинет полковника. «За недостающими деталями и ноутбуком до кучи», – выразился туманно. Спокойно действовал, не спеша. Полсотни бойцов ожидали за дверью, а тандем в сортире рассиживался! Н-да… как они там умещались, в одном-то теле…

А ведь он, прожженный и опытный полковник, поверил. Думал, Алексей и правда намерен воссоздать программу… не с нуля же мучиться, основа имеется – версия под собак. Месяц, предполагал, уйдет на написание, а обещанные автором две недели – блеф.

До последней секунды не понимал, даже в мыслях не держал, что программа уже установлена. Откуда она взялась вдруг, программа? Из его собственного ноутбука, больше неоткуда. Хоть специалисты и прочесывали девайс – но, видимо, недочесали, гребень оказался редким.

– Скоро двенадцать… Сейчас Наталья прибудет с копией, встречай! – сказал ему Алексей. – Я пока столб проверю.

И пройдоха пошел на площадку. Встал в полный рост и на него безотрывно глядит. Показалось? Мелькнула насмешка во взгляде! У Александра нехорошо засосало под ложечкой…

– Встречай в Африке, милый! – молвила она ему кротко, вытянутая в струнку. Полковнику представилась высокая тонкая девушка вместо коренастого мужика…

И тут до него дошли слова, ею сказанные.

– Стой! – прохрипел.

Хотел рвануть со всей возможной скоростью, вытолкнуть из столба… Но нет, не успеет, – осознал. Ноги ослабли, подогнулись в коленях. И он не двинулся с места.

– Обидно – два раза взлететь и ни разу не приземлиться… – сказала она грустно. – Прощай, Лешенька. Прощай и ты, Александр Давидович. Поехали, а-а!

Пшик! И облачко…

Волоча ногу за ногу и шатаясь, полковник побрел к туманному мерцанию. Пусто, естественно.

Был уверен – на этот раз она точно сбежала в Африку, потому и не дернулся организовывать встречу на остальных площадках. Это потом ему доложили – результативно сработал ТЭП на станции, что в сотне с лишком километров от города. Тело забрал монстр, раскидав местных вояк, как делать нечего.

Опять обманула. Ищи-свищи теперь их.

Вирус, конечно же, уничтожил программу на ТЭПе. Полковник прижимал к себе ноутбук и, наивный, радовался – думал, в нем-то программа осталась… Как же, выкуси!

Хороши, стервецы… к себе бы таких в команду.

…Не прошло и часа, как обвиняемого пригласили на оглашение приговора.

Александр стоял перед ними, по спине тек холодный пот. Наручники не сняли, плохой признак. И старец не встал, зачитывал приговор сидя. В голове забило набатом.

Сквозь ватный звон в ушах пробилось главное:

– Признать невиновным, освободить, восстановить в звании.

Помотал головой, стремясь избавиться от застившей пелены. С него сняли наручники – и он смог, наконец, отереть пот, сжать виски, стиснуть уши…

– Не волнуйтесь вы так. Все хорошо, что хорошо кончается! – подбодрил его старец.

А бритоголовый добавил:

– Командование посовещалось и решило предложить вам возглавить отряд «Зэт».

– Согласен! – не раздумывая, согласился полковник.

Игорь Вереснев

Уникальный чувственный опыт

Если сидишь на земле, то сквозь резные листья папоротника небо почти не видно. Ничего не видно, а толстая подстилка прелой листвы глушит звуки. Преследователи увидят и услышат не многим больше, но это слабое утешение – обоняние у орков собачье. Последняя надежда оставалась на то, что у ручья ей удалось оторваться и след они потеряли.

Айка еще раз огляделась по сторонам. Как и следовало ожидать, занятие бесполезное – вокруг только зеленый полумрак и частокол толстых стеблей. Она даже не смогла определить, с какой стороны прибежала, – умудрилась потерять направление. Оставалось пробираться далее наугад, уповая на удачу. Хуже всего – папоротники были не так уж и высоки, едва вровень с ее ростом. Если не хочешь выдать себя, идти приходится, согнувшись в три погибели. Айка сняла бесполезный колчан со стрелами – лук обронила, перебираясь по скользким валунам через ручей, – и двинулась в путь.

Очень скоро колени начали ныть, поясница затекла. Пришлось остановиться и присесть. Второй пройденный участок оказался короче первого, третий – еще короче, а лес все не начинался. В конце концов эльфийка рискнула: осторожно выпрямилась, развела громадные листья, привстала на цыпочки. До кромки леса рукой подать, если бы можно было бежать, она справилась бы с задачей за секунды. Но и на четвереньках доползти…

Папоротниковое море взорвалось. Орочьи торсы вынырнули из него внезапно и молниеносно. Коричневая, задубевшая на солнцепеке и ветрах кожа, покатые лбы, оскаленные пасти, крохотные, горящие бешенством глазки. Они стояли, как вершины правильного треугольника, и центром его была маленькая эльфийка.

Первым порывом Айки было снова присесть, чтобы не видеть свиные рыла тварей перед собой. Но она понимала – теперь это глупо, ей не спрятаться. Потому выхватила из ножен мерцающий синеватым светом клинок и бросилась на молодого самца, оказавшегося у нее на пути. Она почти достала его…

Хряссс… Боевой топор вожака, неосмотрительно оставленного за спиной, вошел глубоко в поясницу, разом перерубив позвонки, и ноги Айки исчезли, словно их и не было. Она врезалась грудью в широкие листья, в стебли, в прелую подстилку, и тут же самка-орчиха прыгнула всей своей тяжестью на руку, сжимавшую меч. Кости предплечья хрустнули, перебитые твердыми, как дерево, пятками, пальцы разжались от дикой боли. Айка закусила губу, попыталась дотянуться до меча левой. Но вожак взмахнул топором второй раз, и кисть, уже коснувшаяся кончиками пальцев рукояти, отлетела в сторону. Все, бой проигран. Айка застонала от бессилия и ужаса перед неизбежным.

Вожак пнул ее в бок, перекатил на спину. Бесцеремонно сорвал перевязь с ножнами, следом – холщовую куртку. Выпрямился, не отводя взгляда от жертвы.

Молчание затягивалось, и орчиха решилась нарушить его.

– Мясо! – рыкнула она. – Парное. Мягко зубам, вкусно языку.

– Убери тряпку, – приказал ей вожак.

Орчиха проворно присела, вцепилась в лосины из мягкой замши, принялась их стаскивать. Делала она это нарочито грубо, распарывая кожу эльфийки когтями, но боли в нижней части тела Айка все равно не чувствовала. Тогда раздосадованная орчиха крутанула ее левую ногу, выворачивая кости из суставов. Захрустело громко и мерзко.

– Ну ты и дрянь, Рогнина, – просипела Айка, – садистка…

На миг все замерли, растерявшись. И сильнее всех удивилась сама Айка. Это что – ненависть? Интересно, нужно зафиксировать.

– Мясо, – объявил вожак, возвращая всех в действо. – Еда!

Показывая пример, наклонился, вонзил когти в живот, разорвал брюшину. Айка взвыла от боли. Все прежнее было прелюдией, настоящие муки начались только теперь. Мир вокруг съежился, собрался в фокус. Антишоковые предохранители позволяли наслаждаться болью во всей ее полноте, но ее интересовало иное чувство. И как раз оно уже пропало. Продолжать действо смысла не было. К сожалению, прекратить его, умереть по собственному желанию Айка не могла.

– Хватит, – просипела она. – Сквелл, добивай меня!

Вожак и ухом не повел. Будто в каком-то трансе, он продолжал ковыряться в ее внутренностях. Айка попыталась крикнуть, чтобы прекратил, но кровь хлынула горлом, и получилось лишь бульканье.

– Сквелл, она же попросила! – недовольно прорычала орчиха.

Обошла вожака, схватила эльфийку за виски. Резко провернула голову. В шее хрустнуло, Айка зарылась носом в прелый лист папоротника. Успела удивиться, что ощущение тела исчезает мгновенно, но боль в нем остается. Потом на затылок обрушился тяжелый обух, проломил кость, размозжил шарик дубль-мозга, и Айка наконец умерла.

Гравилет завис над поляной, сплошь заросшей гигантскими папоротниками. Медленно снизился в юго-западном ее углу, где среди изломанных, втоптанных в землю и забрызганных кровью листьев и обглоданных костей сидело три безобразных существа – полулюди-полузвери, некогда жившие только в буйной фантазии мифотворцев. Самый крупный держал в руках отделенную от торса голову маленькой эльфийки, задумчиво разглядывал ее, словно силился что-то вспомнить.

Впрочем, Айка сейчас ничем не отличалась от тварей – вторую аву она приготовила загодя. Разве что ее лицо и руки не были измазаны кровью. Она спрыгнула с верткой платформы, подошла к друзьям, присела рядом.

– Рассказывайте, – потребовала.

– Это ты рассказывай, – парировала Рогнина, – твои впечатления самые интересные. Страшно было?

Разумеется, дубль-мозг фиксировал ощущения для дальнейшей обработки в Сети. Но перейдя в волновое состояние, они станут на много порядков умнее, напрочь утратят незамутненную первобытную непосредственность восприятия. Потому обмен впечатлениями был обязательной частью действа.

– Немного, когда вы меня загнали. И когда Сквелл топором меня рубанул. Как вспышка: «Ой-ой-ой, я пропала!» После еще был страх, но не смерти, а боли. Это не то, яркость иная. В своем аспекте я скорее разочарована.

– А я в своем нет, – растянул губастый рот в улыбке Миенн. – Ты была вкусная. Жаль, маленькая, быстро закончилась.

– Хочешь сказать, других ощущений ты не испытал? Не ври. Когда я тебя чуть мечом не ударила, ты остолбенел. Почему? Чего-то испугался? Забыл, что бессмертен? И потом ты первым делом отрубил и съел мою руку, державшую меч, словно мстил ей за страх. Проведешь подробный анализ ассоциативных связей. Теперь ты, – Айка повернулась к Рогнине. – Ты специально отрывала мою ногу. Не отрубила, не отрезала, а выкручивала из сустава, ощущая, как рвутся сухожилия, слушая треск костей. Ты наслаждалась этим, верно? Значит, мне нужна подробная карта выброса дофамина. – Айка посмотрела на Сквелла, не принимавшего участия в обсуждении: – А что скажет наш консультант?

Сквелл пожал плечами, аккуратно положил отрезанную голову на изуродованный торс.

– Я не специалист по ощущениям. Моя забота – достоверность происходящего. Согласно мифологии, эльфы были бессмертны, как и мы. Потому испугаться смерти твоя инкарнация не могла. Страх перед болью, унижением, бессилием, но не страх смерти. Все достоверно.

Айка фыркнула.

– Раньше не мог предупредить? Знаешь ли, я не разновидности смертей коллекционирую, мне важен чувственный опыт. Нда, полагаю, воссоздать весь эмоциональный спектр наших смертных предков не получится.

Эксперименты по квантовой телепортации человечество начало проводить еще на заре третьего тысячелетия. Но интеллектуальные шоры долго мешали осознать по-настоящему, что сулит эта технология. Ведь если перемещается не материя, а только ее квантовое состояние, чистая информация, то материальное воплощение приемника никак не зависит от источника, лишь бы сложность структуры его была достаточна, чтобы не потерять ни кубита. Например, человеческое сознание можно телепортировать в волны гравимагнитного поля Земли. В конце второго тысячелетия фантасты грезили о разумных планетах. В середине пятого – саму Землю окутывала и пронизывала разумная Сеть, оболочка, состоящая из триллиона человеческих сознаний, слитых в одно целое и вместе с тем вполне индивидуальных. Вездесущих, всемогущих, практически бессмертных.

И все же люди желали оставаться людьми. Хотели получать то, что волновая обыденность не могла им предоставить, – ощущения. Не наведенные информационными потоками Сети, а собственные, первобытные, доставляемые одним из пяти базовых чувств. Ради этого они на время ограничивали память и интеллект, обрезали информационную пуповину и уходили назад в тело. Потому геноконструкторы разрабатывали модели для воплощения, потому в кувезах инкубаториев вырастали авы – биологические оболочки в форме людей, животных, а то и существ, обитавших лишь в мифах прошедших эпох или фантазиях сочинителей. Вживленный в органику синтетический мозг-дубль служил приемником для телепортации, решая проблемы совместимости. И он же обеспечивал обратный телепорт в случае преждевременной гибели авы. Кому-то достаточно было выбраться в тело раз в столетие, кто-то проделывал это едва ли не ежегодно, жаждая достоверных ощущений, включаясь в новые перформансы. И миллионы перформеров готовили для них развлечения. Самым лучшим развлечением, конечно же, была смерть. Своя и чужая.

Сквелл застал Айку врасплох:

– Мне нужна телесная встреча с тобой. Индивидуальный контакт.

– О… ты приглашаешь меня на свидание? Где встречаемся? Когда? Формат?

– Телатор Си-бемоль перламутровый-тринадцатый, «гавайи-стандарт» вполне подойдет. Время назначь сама.

– И правда, интимное свидание! Ты меня заинтриговал. Сто лет не ходила на свидания. Хорошо, я заказываю аву.

Производство «стандартов» было поставлено на поток, потому уже через час Айка вышла из телатора. Теперь она была в облике молоденькой, загоревшей до шоколадного цвета блондинки. Сквелл поджидал ее в транспорт-ангаре: кубоподобный качок в закрытом синем комбинезоне из эластика, грудь крест-накрест перетягивает жесткая упряжь, на спине приторочен рюкзак. Айка невольно смутилась собственной наготы.

– Ты не сказал, что нужна одежда…

– Тебе – не нужна. Поехали!

Прозрачный пузырь гравилета пронзил водную толщу, вначале темную, почти черную, затем синюю, аквамариновую, зеленоватую. Прорвал пленку поверхности, взлетел в воздух в гейзере брызг, помчал над медленными волнами к растущему навстречу островку с золотым пляжем, зеленой пальмовой рощей и куполообразной горой посередине.

Айка ожидала, что они высадятся на краю пляжа, там, где волны длинными ласковыми языками лижут белоснежный песок. Но гравилет донес их до подножия холма и лишь там сбросил скорость, распался лепестками, превратился в плоскую платформу, снизился.

– И что делаем дальше? – Айка первая спрыгнула в тень пальм. Голяком под полуденным солнцем было жарковато.

Сквелл последовал за ней. Заговорил, когда гравилет вновь поднялся над пальмовыми веерами и, набирая скорость, унесся к горизонту:

– В прошлую нашу встречу ты рассуждала о страхе смерти. Ты правда хочешь его испытать? Испугаться по-настоящему?

– Разумеется. Ты же знаешь, перформансы смерти – моя специализация. Но испугаться по-настоящему невозможно, бессмертие – фундаментальный постулат нашего бытия. Животные инстинкты позволяют забыть о нем на мгновение, но…

– Мы бессмертны в пределах гравимагнитного поля Земли, – внезапно перебил ее Сквелл.

– Что ты этим хочешь сказать? – удивилась Айка. – Сеть-2? Но она же…

Фраза спутника звучала тавтологией. Именно запутанность дубль-мозга с гравимагнитным полем планеты обеспечивала бессмертие и неуязвимость: как только телесное существование человека прекращалось – по той или иной причине, – возобновлялось существование волновое. Но платой за бесконечность во времени становилось ограничение в пространстве. Квантовая составляющая телепортации происходила мгновенно, но релятивистскую ограничивала скорость света. Пока люди заселяли одну планету, этот временной разрыв был незаметен. Однако на космических расстояниях все менялось. Когда к середине четвертого тысячелетия население Сети приблизилось к двумстам миллиардам, человечество попыталось расселиться по Галактике – интересных планет обнаружено было немало, а изготовить подходящие тела труда не составляло. Идеологи экспансии не учли ограничения психологические. Принять, что необходимый для декогеренции сознания информационный пакет сотни лет будет нестись сквозь межзвездную пустоту, а ты на все это время станешь «котом Шредингера», – задача для человека непреодолимая. Люди оказались не готовы к галактической экспансии. Тысяча лет – недостаточный возраст, чтобы осознать себя бессмертными, перестать дорожить временем. Сеть-2 осталась не заселена, если не считать немногочисленных добровольцев, строивших ее.

Сквелл это знал прекрасно. Тем не менее он смотрел на Айку насмешливо.

– Нет, Сеть-2 находится слишком далеко для экскурсии. А что ты скажешь о Сети-3? Ладно, не морщи лоб, эта информация не входит в базовый комплект, потому в твоей голове ее нет. Второй корабль-семя вернули с полпути, когда стало ясно, что проект «Прайд-секунда» потерпел фиаско и галактическое расселение откладывается на неопределенное время. Но то ли космический полет, то ли сам корабль повлиял на сознание экипажа. В итоге на Землю вернулся только командир экспедиции, остальные предпочли отправиться на Сеть-2 – в виде информационных пакетов, разумеется. После этого «Прайд-терцию» законсервировали и оставили на внешней границе пояса Койпера. Корабль и сейчас там. Пошли, посмотрим, что на нем творится?

Сквелл, неожиданно схватив ее за руку, потянул к каменному холму. Айка хотела спросить, что он затеял. Не успела. Потому что никакой это был не холм! Каменный купол посреди острова имел явно искусственное происхождение. И полноте, каменный ли? Гладкая, словно полированная поверхность его вдруг лопнула, открывая проход. Сквелл, не останавливаясь, втянул спутницу внутрь. А через минуту Айка догадалась, что это такое. Станция космической связи и телепортации! Информация об их существовании входила в базовый комплект. О местонахождении – нет. Тем более она не подозревала, что хотя бы одна такая станция функционирует и поныне.

После жаркого тропического полдня внутри купола было зябко и сумрачно. Теперь Айка по-настоящему пожалела, что не озаботилась хоть какой-то одеждой. Обхватила себя руками, стараясь унять озноб, поспешила за уверенно выбирающим направление Сквеллом. Коридор, дверь, поворот, еще дверь, еще поворот. Она возмутилась, увидев в очередном помещении, куда они вошли, знакомые емкости кувезов:

– И для чего этот цирк с гравилетами и свиданием? Проще было добираться сюда в волне. Главное – информативнее!

– Никак невозможно. – Сквелл вновь насмешливо посмотрел на нее. Подошел к примитивному старинному пульту, активировал его, заставив вспыхнуть посреди зала голографический управляющий кокон. – По соображениям безопасности станция полностью изолирована от Сети. Войти в нее – и, главное, выйти! – возможно исключительно в теле. Мы привыкли, что контролируем абсолютно все на Земле. Но там, за пределами планеты, – неизвестность, из которой может явиться самая непредсказуемая информация. Так как, ты готова заглянуть за край? Ощутить по-настоящему смертельную опасность: нанести визит «Прайд-терции»? Это недалеко и недолго.

– Каким образом?! – вскинула брови Айка. – Ты сказал, что даже это место изолировано от Сети, а…

– Телепортация с передачей декогерирующей информации фотонным лучом. Автоматика корабля-семени примет луч, декогерирует твое сознание в дежурную аву, и ты сможешь вернуться обратно тем же способом. Нынешняя ава будет ждать тебя на станции. Они специально для этого здесь поставлены, – Сквелл кивнул на кувезы.

Айка наконец осознала, что ей предлагают. «Прогуляться» сквозь космос, сквозь ничто, на заброшенный тысячу лет назад корабль. Да полноте, автоматика давно вышла из строя, связи с кораблем скорее всего не существует, а то и самого корабля… Нет, неправда. Раз квантовый канал открыт, значит, приемник на корабле работает. Но из этого отнюдь не следует, что все прочее там тоже работоспособно! Например, телатор. В какого монстра этот музейный экспонат впихнет ее сознание? А главное, жизнеспособным ли тот окажется? Если нет, если она умрет на корабле, в миллиардах километров от Земли, как она попадет в Сеть?!

Из холода Айку бросило в жар. Она вытерла выступившую на лбу испарину, шумно выдохнула. Таких сильных ощущений она не испытывала ни разу за свою почти четырехсотлетнюю жизнь. И это от одной мысли о реальной опасности! А что же будет на самой «Прайд-терции»?!

– Мог бы предупредить, – упрекнула она. – Ты хочешь, чтобы я приняла решение на одних эмоциях, без достаточной информации, без…

– Ты бы отказалась. Сеть контролирует наши поступки, пока мы в волне, подсказывает безопасные решения. Но в теле мы предоставлены сами себе, мы по-настоящему свободны. Сети нет дела, где мы находимся и чем занимаемся. Ведь как только тело умрет, мы вернемся в нее со всей собранной за время отсутствия информацией.

– Хочешь сказать, если я сейчас покину Землю, Сеть об этом не узнает? Вообще никто не узнает?

– Я знаю. Тебе мало? Или ты не готова рискнуть ради достоверности?

Айка облизнула пересохшие губы, покосилась на заполненные биораствором кувезы. Под взглядом Сквелла она ощущала себя не только голой, а выпотрошенной и освежеванной. Однако это единственный шанс. Тысяча испробованных смертей не стоят одной, к которой она готова сейчас прикоснуться. Готова ли? «Риск наверняка минимален», – постаралась убедить себя Айка. Иначе Сквелл не стал бы предлагать ей такого. Будь она в волне, вмиг рассчитала бы вероятность неблагополучного исхода. Но она не в волне. Ей предлагают сделать выбор, как первобытному человеку. Но у тех была хотя бы некая «интуиция», если верить историкам.

Айка посмотрела на спутника, пытаясь пробудить в себе проблеск давно атрофировавшейся способности. Тщетно. А улыбка Сквелла становилась все насмешливей. Да он подтрунивает над ней, вдруг сообразила девушка. Сколько перформансов они подготовили вместе? Двадцать? Тридцать? Больше? И все это время Сквелл искал способ высмеять Айкины поиски достоверных ощущений. Нашел. Наверняка он фиксирует происходящее на внешнюю камеру. Он все предусмотрел: даже без одежды оставил ее не случайно. И гравилет отослал не случайно. Он собирается выставить ее на посмешище перед всей Сетью. Айка вспомнила, как дрожала от холода, попав в купол. Скажут – от страха! Искательница смертельного ужаса испугалась одной мысли о смерти – в самом деле, смешно. Но этот эксперт по достоверности ошибся, выбирая объект для насмешек!

– Нет, я готова! – выпалила она. – Что мне нужно делать?

Усмешка сошла с лица Сквелла. Но отступать он пока не собирался.

– Ложись в ванну и закрой глаза.

Обычно Айка выходила из телатора медленно, осваиваясь в очередном теле, смакуя ощущения. В этот раз она вскочила, едва включилось сознание. Сквелл стоял в двух шагах от ванны, все такой же кубоподобный, в синем лоснящемся комбинезоне. И она по-прежнему была в облике «гавайской беби».

– Что, телепорт не сработал? – язвительно поинтересовалась Айка.

– Почему ты так решила? – мужчина пожал плечами. – Все прошло штатно. Но не мог же я отправить тебя одну в опасное путешествие? Добро пожаловать на «Прайд-терцию»!

И Айка увидела. Нет, это была не та комната, где она закрыла глаза мгновение назад. Низкий потолок из рифленого серого металла, шкафы с такими же серыми дверцами у стен, полоса бестеневых светильников по периметру потолка. Даже конструкция кувезов была иная!

Ноги подкосились от слабости, и она вынуждена была опять сесть в ванну, в теплую, чуть маслянистую жидкость. Горло вмиг пересохло. Ощущения? Куда там анализировать – они утопили ее!

– Назад… назад… – только и сумела прохрипеть.

– Так быстро? – Сквелл приподнял бровь, и губы его опять дрогнули в ухмылке. – Такое нетривиальное путешествие, и сразу обратно? Ты не хочешь посмотреть, где оказалась? Что ж, как пожелаешь.

Впрочем, он не спешил развернуть управляющий кокон, или что там вместо него есть на этой рухляди. Давал спутнице время свыкнуться с реальностью происходящего. Айке понадобилось пять минут, чтобы немного успокоиться и начать думать. Судя по всему, непосредственная опасность ей не угрожает, автоматика старинного корабля работает без сбоев. Она сжала и разжала кулаки, согнула ногу в колене, пошевелила пальцами. Ава была здорова и послушна.

– Может, объяснишь этот маскарад? – спросила она наконец.

Сквелл пожал плечами.

– Я знал, какие тела нас здесь ждут, поэтому постарался, чтобы мы освоились в них заранее.

– Знал?! Так ты здесь бывал прежде?

– Разумеется. Я ведь тебе сказал, что командир «Прайд-терции» вернулся на Землю. Если бы ты больше интересовалась историей, то знала бы, что его имя – Сквелл Оддин. Пошли, тебе понравится мой корабль!

Он протянул руку, приглашая выбираться из ванны. Поколебавшись, Айка приняла приглашение.

В ближайшем шкафу ее поджидали комбинезоны разных размеров, фасонов, расцветок. Айка выбрала алый с зелеными вставками на груди и бедрах. Пока она одевалась, Сквелл не отводил от нее взгляда. И взгляд его был странным.

– Что-то не так? – не удержалась девушка.

– Наоборот. Мне нравится твой выбор.

Сквозь межзвездное пространство корабль шел на субсветовой скорости, его экипаж все путешествие должен был провести в волновом состоянии. Каюты предназначались уже для орбитального полета, потому остались необжитыми. Айке хватило часа, чтобы обследовать эту секцию корабля. Все прочее его пространство составляли бесконечные трюмы, забитые оборудованием, необходимым для колонизации. Перформеру там делать было нечего. От прежнего страха уцелели разве что воспоминания, и Айке становилось скучно. Но Сквелл не собирался отпускать ее так легко.

– Погоди, ты не видела самое интересное!

– Что интересного в этом допотопном гробу?

– Именно в гробу. В Сети этой информации нет, но время от времени возвращаясь на корабль, я обнаруживаю, что сюда наведывались любопытные. И далеко не все они возвращаются на Землю. Никто не знает, куда исчезают невернувшиеся. Может быть, они решились отправиться на Сеть-2? Или этот корабль населяют призраки?

– Что за чушь, какие еще призраки? – возмутилась Айка. – Никаких призраков не существует!

– Не все так однозначно. Объяснить не получится, нужно увидеть самой. И почувствовать. Ты ведь хочешь почувствовать?

Сквелл смотрел на нее, прищурившись. Да, это был тот самый эксперт по достоверности, знакомый ей много лет. И вместе с тем – кто-то еще. И этот кто-то знал куда больше о «Прайд-терции», чем вся Сеть, вместе взятая. Айку вновь пробрал озноб. О призраках – это он так шутит? Проверяет ее? Насмехается? Если бы предупредил об экспедиции заранее, она бы выудила всю подноготную этого корабля и проекта «Сеть-3». Она бы скопировала в дубль-мозг всю необходимую информацию!

Айка понимала, что самым правильным сейчас будет закончить приключение и вернуться на Землю. Но другая часть ее сознания хотела продолжения. Страх смерти, который она пережила, попав сюда, действовал как наркотик. Еще одну дозу, пусть самую крохотную, но она должна получить, прежде чем вернется в безопасное лоно Сети.

Она кивнула.

– Ладно, пошли, посмотрим на твоих призраков. Но предупреждаю: если ты надеешься уговорить меня отправиться на Сеть-2 – не получится! Хватит с меня и твоей «Терции»!

– Хорошо.

Путешествовать по громадному кораблю-семени в теле – то еще удовольствие! Они шли бесконечными коридорами, спускались в кабинах лифтов, таких просторных, что уместили бы и небольшой телатор, снова шли, снова спускались. Ясное дело, здесь не было никаких призраков. Только серый рифленый металл, пустота и слой пыли на полу.

А затем Айка увидела в пыли отпечатки ног. Кто-то прошел им навстречу недавно. Скорее, пробежал. Не Сквелл – след был явно меньше стопы его громадного тела. Но на размер больше, чем у Айки. Впрочем, пыль на корабле собирается очень медленно, так что от «недавно» до сегодняшнего дня наверняка прошли годы.

– След, – тихо произнесла она.

Сквелл остановился. Присел на корточки, провел пальцем по контуру следа. Ковырнул темное пятнышко рядом.

– Да, – согласился. – Должно быть, Джефа.

– Что за Джефа?

– Призрак, – улыбнулся Сквелл. – Я показал ей корабль восемь лет назад.

Он поднялся и кивнул на узкий боковой коридор, откуда и вел след:

– Мы почти пришли.

Коридор заканчивался тупиком. Однако стоило Сквеллу приложить ладонь к торцевой стене, как в ней образовалась дверь, скользнула в паз, освобождая проход. Мужчина посторонился, пропуская спутницу внутрь, и Айка увидела.

Это было длинное и узкое помещение. Пустое, если не считать щитов из черного пластика, украшающих правую стену. Каждый щит по нижнему краю обрамляла золотая надпись, выполненная старинным каллиграфическим шрифтом. Выше надписи закреплена была голова. Человеческая.

Айка рот раскрыла от изумления.

– Они… что, настоящие?!

– Настоящие. Обработанная консервантом плоть. Жилище призраков. Я же говорил – не все так просто.

Он обогнал спутницу и пошел вдоль стены-мемориала. Айка, как завороженная, поплелась следом, не в силах оторвать взгляд от зрелища. Имена на щитах ей ничего не говорили, лица мертвецов – и подавно. Ближние к входу головы были изрядно припорошены пылью, волосы утратили природный блеск, кожа, хоть и тщательно забальзамированная, начала усыхать. Но чем дальше, тем головы становились свежее. Видимо, коллекцию собирали не одно столетие.

– Ты думаешь, этих людей убили?

– А что подсказывают твои ощущения? – вопросом на вопрос ответил Сквелл.

В голосе его звучала привычная насмешка, но Айка пропустила ее между ушей. Если голову человека отделяют от тела, то оно неминуемо умирает. И сознание тут же телепортируется в волну. Но то на Земле, внутри ее гравимагнитного поля, внутри Сети. А куда девается сознание умершего здесь? Айка знала ответ, но боялась произнести его даже мысленно.

На предпоследнем щите значилось: «Джефа Деммонд». Молодая женщина с густыми каштановыми прядями смотрела на Айку растерянно, словно не могла поверить в то, что с ней стряслось. И Айка не могла поверить.

– Так эти люди… экипаж корабля и прочие… они улетели на Сеть-2 или?..

– Я думаю, Сети-2 давно уже не существует, – пожал плечами Сквелл. – Но кто решится проверить? Ко мне на корабль и то редко заглядывают.

На последнем щите головы не было. «Айка Амри-Сати» – сообщали золотые, не успевшие потускнеть буквы. Ноги девушки вновь сделались ватными, как там, в ванной кувеза. А Сквелл меж тем прошел дальше. Снял со стены инкрустированный деревом и костью, несомненно старинный, арбалет. Покачал в руках, примериваясь к тяжести, повернулся, приложил к плечу, прицелился. Айка попятилась. Страха не было. Опасность оказалась слишком велика, чтобы ее осознать, мозг впал в ступор.

– Ты не можешь меня…

«Бзинь!» Тетива звонко пропела, и правую руку обожгло болью. Айка взвизгнула, схватилась ладонью за горячее и липкое. Болт пробил руку выше локтя, по пути сломав кость и, кажется, порвав артерию.

Но боль выдернула сознание из летаргии. Нет, это не сон, не иллюзия! Она и правда может умереть насовсем! И единственный шанс спастись – добраться до узла дальней связи. Первой!

Айка развернулась и бросилась к спасительной двери, на счастье, не закрытой охотником. «Бзинь!» Тетива опять пропела, когда она была у выхода. Болт звякнул о переборку, срикошетил, больно ударил в плечо, разорвал комбинезон и кожу. Но эта боль показалась незначительной.

В коридоре Айка свернула в первый же проход, еще раз, еще. Выскочила на площадку узкой служебной лестницы, покарабкалась вверх. Она не задумывалась, куда бежит. Главное, спастись, оторваться от погони, спрятаться от злых кусков металла, целящих в спину. Остановилась, когда ноги подкосились, отказываясь повиноваться. Рухнула на пол. Перед глазами плавали кровавые пятна, гул в ушах заглушал внешние звуки.

Долго лежать она себе не позволила: следовало спешить, если хочет успеть. Она встала и вновь пошла – сил бежать не было. Затем Айка поняла, что не знает, куда идет. Она давно потеряла направление, не понимала, на каком ярусе находится. И вряд ли стоило рассчитывать найти здесь схему корабля и коммуникатор бортового компьютера. Трюмные палубы корабля-семени рассчитаны, чтобы работать в теле механорга, а не шляться в человеческом.

От усталости и потери крови Айку пошатывало, голова начала кружиться. На миг пришел страх, что она заблудится здесь навсегда. Но стоило оглянуться, чтобы понять – такая опасность ей не грозит. Цепочка следов, украшенных жирными каплями крови, четко отпечаталась в вековой пыли. Вот так же и Джефа убегала когда-то. И остальные.

Потом Айка услышала голоса. «Куда ты идешь? Оставайся, стань одной из нас. Смерть – это не страшно».

– Ну уж нет! – отмахнулась она от голосов. – Не собираюсь я умирать. Я бессмертная! Я вернусь на Землю, в Сеть, в волну!

«На Земле бессмертие – это иллюзия. О настоящем бессмертии там забыли тысячи лет назад. Оно есть только у нас, здесь».

– Чушь! Здесь смерть, а не бессмертие!

«Это одно и то же. Чтобы стать бессмертным, нужно умереть».

Потом Айка нашла лифт, поднялась на самую верхнюю палубу. Кровь еще сочилась из раны, но уже не так обильно. Правда, идти получалось, лишь цепляясь за стены. Дважды Айка падала.

У входа в жилую секцию ее ждала Джефа Деммонд.

– Зачем тебе возвращаться в Сеть? Оставайся! Видишь, я осталась.

– Тебя нет, ты призрак, – возразила Айка. – Твою голову отрезали и приклеили к стене. А тело растворили в телаторе.

– Подумаешь, тело! Разве мало твоих собственных тел утилизировали? Зато душа – бессмертна.

– Нет никакой души, только сознание. Посторонись, дай пройти!

Айка тряхнула головой, стараясь прогнать наваждение, и от этого резкого движения опять съехала на пол. Фигура перед ней не растаяла, но, ясное дело, это была не Джефа. Дверь в секцию загораживал Сквелл. Арбалета при нем не было, зато на поясе висел внушительных размеров тесак.

На миг Айку пронзил ужас, она попыталась привстать. Но сил бояться чего бы то ни было – даже смерти! – не осталось, и она безвольно привалилась к переборке.

Сквелл неторопливо подошел к ней, наклонился. Большая сильная рука его приподняла Айкин подбородок.

– И как ощущения, достоверные? Ты довольна?

Она не ответила. Тогда Сквелл сломал ей шею. Хруст позвонков – последнее, что Айка услышала.

Она проснулась в волне мгновенно и не удивилась этому – так и должно быть. Зато воспоминаний о закончившемся телесном существовании оказалось столько, что ушло изрядно времени на их анализ и упорядочивание. И только после этого Айка изучила свое окружение. И поняла – она не в Сети. Ее сознание занимало блок памяти бортового компьютера «Прайд-терции». Что ж, это логично. Не понравилось Айке другое открытие – блок был изолирован от систем корабля. Такая себе цифровая тюрьма.

Она пыталась найти лазейку, когда внешний информационный канал открылся сам собой. Сквелл возлежал в кресле-ложементе командной рубки. Перед ним на большом блюде покоилась аккуратно отделенная от тела голова молодой смуглокожей женщины. На лице ее застыла маска безмерной усталости.

– И как ощущения, достоверные? – повторил он вопрос. – Ты довольна?

Айка хмыкнула.

– Да уж, достоверные. Ты лучший эксперт, какого я знаю. Правду сказать, я поверила, что ты меня убиваешь по-настоящему. Совсем упустила из виду, что на корабле находится зародыш Сети-3, с которой и завязан дубль-мозг авы. Что ж, я твоя должница на веки вечные. Что ты хочешь взамен?

Сквелл улыбнулся довольно, кивнул. Положил руку на голову женщины, погладил короткие светлые волосы.

– Если не возражаешь, я тебя убью.

Айка засмеялась.

– Ты меня уже убил. Вон, моя голова на блюде. Повесишь на стену, рядом с этой Джефой Деммонд? Кстати, как вернемся в Сеть, нужно будет ее найти, расспросить. Надеюсь, она не забыла свои ощущения.

– Увы, Джефы в Сети нет. Она превратилась в призрак «Прайд-терции», как многие до нее. Но тебя это не должно волновать. Ты не поняла? В качестве платы я тебя убью.

Айка внезапно осознала, что он не подтрунивает, не испытывает ее. Что именно так он и собирается поступить. Но она не поверила.

– Нет, ты не можешь этого сделать! Как ты объяснишь мое отсутствие в Сети?

– Почему не могу? Обнулить блок памяти – тривиальная операция. И нет нужды тащить в Сеть информацию, что в этом блоке хранилось. Она подождет здесь до моего следующего возвращения. На Земле я буду недоумевать о твоем исчезновении, как и все остальные. В древние времена существовала специальная профессия для того, чтобы раскрывать убийства. Она давным-давно забыта – в мире бессмертных убийства невозможны, верно? Так что о твоей судьбе никто не узнает.

Его слова были полны беспощадной логики, Айка не могла этого не признать.

– Но зачем тебе это надо?!

– Ты до сих пор не поняла? Я тоже хотел получить уникальный чувственный опыт – как и ты. Я летел за ним к звездам! Но нашел значительно ближе. Я сумел стать настоящим серийным убийцей, не хуже древних. Да что там, я превзошел их всех. Я – единственный убийца в мире бессмертных!

Он засмеялся, выудил из воздуха светящийся пульт и коротко взмахнул рукой. На виртуальном экране перед ним замигала, отсчитывая проценты, полоска индикатора заполнения памяти. 100, 50, 20, 10 …

– Прощай, дорогая, твои перформансы были прекрасны. Хотя нет, честно говоря, они были дрянными, так что искусство ничего не потеряет, лишившись тебя.

В волновом состоянии человеку недоступны телесные ощущения. Но тем не менее Айка почувствовала, как стены тюрьмы сжимаются. И за мгновение перед тем, как они схлопнулись окончательно, стирая сознание, стирая ее личность, Айка вдруг увидела за спиной Сквелла эфемерный силуэт.

Затем фигура призрака сделалась четкой и яркой. Джефа Деммонд улыбнулась, протянула руки. Айка улыбнулась в ответ. Потому что с ней ровным счетом ничего не случилось. Просто командная рубка, кресло, развалившийся в нем человечек в синем комбинезоне и вместе с ним все бессмертное человечество перестали существовать. Смерть и бессмертие – одно и то же.

Юлиана Лебединская

Тень и Элиза

– Она спит?

– Не беспокойся, лекарство крепкое.

Хотелось обнять сестру, но тени не умеют обниматься.

– Тебе она никогда не нравилась, верно?

– Почему же, вначале…

…Вначале.

Вначале был призыв. Мауи-9 подверглась нападению. Об этом сообщили по всем рекомендованным каналам. Каждый день начинался и заканчивался посланием на чип: «Особо рекомендовано! Свежая новость. Усвойте без замедления!»

И он усваивал.

И миллионы других усваивали.

«Маленькой слаборазвитой планете, что не так давно стала частью Союза Шести, грозит опасность. Справка: Мауи-9 находится в двух световых годах от Новой Земли, к Союзу Шести присоединилась 38 лет назад…»

«Космолет Федерации зафиксирован на орбите Мауи-9».

«Федералы так и не простили Мауи-9 их выбора. Союз Шести выступает на защиту своей планеты…»

«Нас опередили. Боевики Федерации высадились в главном космопорту Мауи-9. Космопорт уничтожен. Это был красивейший космопорт во всем Союзе Шести планет, построен в честь присоединения к нему Мауи-9. Старый космопорт все еще наш».

«Федералы рассеялись по планете и бесчинствуют – регулярно обстреливают города планеты, грабят магазины, убивают женщин. Жители Мауи-9 создают отряды сопротивления, однако их сил и военного вооружения не хватает, чтобы дать достойный отпор».

И огонь. Голограммка перед глазами. Пламя, везде пламя! Изувеченные тела «девятых» – так похожих на людей, только со странным золотистым оттенком кожи. Крики, разрушенные стены зданий, разбитое ти-ви на асфальте перед двухэтажным домом с выбитыми стеклами.

Сволочи!

Эдик напился. А почему, черт возьми, и нет? Друзья закатили прощальную вечеринку – ему и товарищам, которые тоже вошли в состав седьмого космодесанта боевого корабля «Глаз стрекозы». С девочками вечеринка, как положено. У многих уже от одежды одни каблуки остались, хотя нет, это не каблук, это генмодификация ноги. К черту!

Он ткнулся носом в пышные женские груди, и тут же в ушах пикнуло, перед глазами вспыхнула голограмма.

Огонь!

«Особо рекомендовано! Усвойте немедленно! Свежайшая информация! Усвойте! Усвойте! Усвойте!»

Пятилетнюю девочку разорвало на части, по асфальту размазало золотистые внутренности. Над изувеченным телом рыдает мать со спутанными седыми волосами. Мрази-федералы, не видят, куда палят. Им, сволочам, все равно, что противник с допотопным автоматом, что мирный житель.

Ничего, ничего! Мы идем, встречайте нас!

К нему подошла Элиза, поднесла отрезвляющую смесь. Во девка, а! Он в чужие сиськи мордой тычется, а она его лекарствами поит. Друзья говорят: повезло! Мол, такую сговорчивую бабу попробуй найди. Вроде оно и так, но Эдика никогда не привлекала серая покорность. Вот Наташка, снайпер их, другое дело. Эдик поискал глазами высокую ладную фигуру с красноватым водопадом волос, завязанных в хвост. Огонь-девка. Хорошо, что с ними летит.

И Сашка – тоже. Кореш его. Сколько любовных подвигов на пару совершили, пришла пора подвигов новых.

Повоюем. Зададим жару. Век нас помнить будут.

Он взял стакан из рук Элизы. В ее глазах читалась любовь и беспокойство. За него. За всех них.

– Она словно сошла со страниц романов. Только вначале я считала ее Мелани Гамильтон. Все обычно любят Скарлетт, а я всегда восхищалась Мелани, правда, думала, что в жизни таких людей не бывает. Первое впечатление от Элизы: надо же, она существует!

– Вечно ты со своими древними книгами… – тень театрально вскинул руку, ладонь прошла сквозь сестру.

Ника усмехнулась и продолжила:

– Но потом я поняла, что она – не Мелани. Она – Мизери Стивена Кинга.

– Ты сообразила это гораздо раньше меня.

– А потом… – Ника вздохнула, прикрыла ладонью рот.

– Потом я умер.

Но умер он раньше.

В старом космопорту Мауи-9 их встретили. Свои. Военные с Новой Земли, с Лазурной Гавани, с Первого Причала, даже одно существо с Фиолетового Рассвета выползло. Но ни единого «девятого».

«Усвойте! Жители пострадавшей планеты приветствуют своих спасителей!» – улыбающиеся лица, слезы радости на глазах, золотистый ребенок на руках у новоземского воина с улыбкой а-ля «реклама зубного импланта».

Эдик моргнул, отгоняя усвоенное. Посмотрел на реальность.

Дорога на военную базу была безлюдна, золотистые человечки разбегались, едва завидев их аэромобили – черные плоские ромбы в небе. Аборигены поспешно запирали двери, захлопывали окна убогих домишек – одно-, двух-, реже трехэтажных. И так – весь путь. Некоторые дома были полуразрушены, некоторые – лишь с выбитыми стеклами, иногда встречались и сгоревшие дотла. Но больше все же целых, хоть и убогих, низеньких – высоток здесь, похоже, совсем не водилось. И везде одинаково перепуганные «золотистые», спешащие убраться подальше от бронированных аэромобилей. Да и сами аэромобили, как и редкие серебристые аэробусы – подарки Союза Шести, – странно смотрелись на улицах аутентичных городков.

– Чего это они? – Эдик кивнул на стайку детишек, что испуганно сжались в кучку при их появлении.

– Союзников боятся, – пожала плечами Наташа.

– Здесь чипы не работают, вот западло! – вставил Сашка. – А нас и не предупредили. Как же теперь информацию выбирать без рекомендации?

– Отставить разговоры, – рявкнул капитан Радоев. – Здесь у вас будет только один выбор: стрелять или подыхать.

– «Девятые» так и не согласились на установку на планете Системы Рекомендации Информации, хотя это и входило в условие присоединения к Союзу Шести, – красивым грудным голосом сообщила Наташа.

Она была единственная, кто мог безнаказанно говорить после команды «Отставить разговоры». Эдику, как и прочим, подобного не позволялось, даже несмотря на близкое знакомство капитана с его матерью, Селеной Лапиной.

– Я это перед отлетом усвоила, – продолжила Наташа. – Им федералы мозги хорошо промыли. Страшилок про СРИ нарассказывали. Они и испугались.

Эдик моргнул. Из заявлений Наташи не было понятно – чего же все-таки боятся «золотистые»? Федералов или их рассказов о СРИ? Но уточнять не решился.

Он умер в первый же месяц на Мауи-9. Если душа мертва, кому нужна физическая оболочка, верно? Он стрелял, в него стреляли, он расставлял мины и минные растяжки – был лучший в этом деле, нюхом чуял, куда именно ступит неприятель. Интуит. Вот где дар, обнаруженный еще в детстве, раскрылся. Сколько он пытался найти ему применение – все тщетно было. Странные ощущения, смутные предчувствия не выливались ни во что осознанное и оставались лишь невнятными образами. Здесь же – четкое понимание: мину надо ставить именно в этой точке, ни сантиметром дальше, ни миллиметром ближе.

Потом случались короткие передышки – и снова бои. Вроде все просто и понятно: вот враг, вот цель, но одна вещь, над которой поначалу не задумывался, не давала покоя…

– Наташа, послушай, – он прижался к женщине под жестким одеялом, – я одного не могу понять. Спросил Радоева, он матом выругался, трибуналом пригрозил. А я ведь только хотел… Среди федералов же нет золотокожих. Жители Мауи-9 – единственные, кого мы знаем с таким оттенком кожи.

– И что?

– Но с нами воюют они! «Девятые». Золотокожие. Других здесь нет! Только мы и они. Друг против друга. Где же отряды сопротивления, которые на нашей стороне? И где бойцы Федерации?

Снайпер взглянула на него, словно на неразумное существо с Фиолетового Рассвета.

– Маскируются, конечно.

И повернулась на другой бок.

А он открыл почту – на допотопном планшете, прихваченном предусмотрительной Наташей вместо временно бездействующих чипов. Прочел послания от матери и Элизы. Обе переживают. Обеим он рассказал про Наташу, с которой делил койку, едва корабль вышел из гиперпрыжка, а они – из анабиоза. Все равно больше не о чем рассказывать – письма с описанием военных действий не проходили, хоть ты тресни. Оно и правильно – враг не дремлет. Но что, вы думаете, ответила Элиза на известие о его фронтовом романе? «Как я рада, что о тебе есть кому позаботиться». Что у нее в голове?.. Или так сильно любит, или дура. Впрочем, на дуру не похожа. Пишет вот о новой своей разработке. «Тени умерших». Что за ерунда? Такое впечатление, что полписьма стерто. Какие-то новаторские изобретения в генетике и информационных технологиях.

Ничего не понятно. Спать.

А на следующий день был аэробус. Жители разрушенного за неделю городка с жизнерадостным названием Ясно-Утро спешили прочь от пылающих домов. Кто – в соседние, пока нетронутые города, кто – в космопорт, мечтая убраться подальше от ставшей адом планеты.

– Расставь «кузнечиков», рядовой.

На пропускной пункт они приехали за час до прибытия аэробуса. Вокруг – чисто поле… Хотя не такое уж чистое – большую часть сам заминировал. Груда булыжников, изображающих защитную стену, усталые бойцы Союза Шести, молодые пацанята, в основном не новоземские, в потрепанном камуфляже. И персональная переносная палатка капитана. Туда его Радоев и вызвал.

– «Кузнечиков»? – мотнул головой Эдик. – Где? Ожидается нападение на беженцев?

– На трассе, в секторе А. Выполнять!

– Но…

Он похолодел. Прикрыл глаза, вызывая картинку трассы, прикинул расположение мин вертикально направленного действия, больше известных как «кузнечики» – взлетающих на шесть-семь метров вверх. Стандартный пассажирский аэробус летит на высоте десять метров.

– Но… В этом секторе аэробус идет на снижение…

– Рядовой Эдуард Лапин. Вы получили приказ. Выполнять!

– Я не понимаю, господин капитан.

Радоев приблизился вплотную.

Черные усы, черные глаза и нелепая татуировка с многоглазой стрекозой на лбу. Отличительный знак их космодесанта. Эдуард Лапин внезапно порадовался, что себе не успел такую сделать, и тут же отмахнулся от неуместной мысли.

– Разве вам, рядовой, обязательно понимать приказы, чтобы выполнять их? – прошипел в лицо капитан.

Рядовой Эдуард Лапин вспотел. Взглянул в лицо командиру, облизал пересохшие губы и все-таки выдавил:

– Погибнут люди.

– «Девятки», ты хотел сказать, рядовой, – презрительно фыркнул капитан и вдруг схватил Эдуарда за грудки. – Ты думаешь, мне легко? «Золотистых», говоришь, среди союзников нет? Люди от «кузнечиков» погибнут? Мы Союз Шести должны спасти, понимаешь? Что значит несколько жизней по сравнению с безопасностью двадцати с лишним планет?! Выполнять приказ! Иначе самого посажу на «кузнечика». Пошел!

Он вышел прочь на ватных ногах. У одинокого булыжника распустился цветок с непроизносимым названием и крупными мясистыми лепестками разных оттенков синего – от фиалкового до бирюзового. Только на Мауи-9 такие растут. Рядом стояла Наташа. Красноватые волосы собраны в неизменный хвост, кепка защитного цвета, золотистые глаза. Почти такие же, как кожа тех, с кем мы воюем.

– Наташа…

Она стремительно подошла, положила руки ему на плечи. Словно в рекомендованном ти-ви-шоу.

– Знаю. Ты получил приказ. Так надо – чтобы спасти Союз Шести.

– От кого?

Он сам испугался своего вопроса, а Наташа и вовсе отшатнулась.

– Федералы напали на Мауи-9, на Союз Шести, на нас. Но все оказалось еще хуже, чем мы думали. Среди «девятых» много предателей. Они воюют против Союза Шести, вот и ответ на твой вопрос о золотокожих солдатах. Ты должен выполнить приказ.

– В этом автобусе нет солдат!

Тяжелая рука легла на плечо. Он обернулся. Сашка. Рядовой Александр Снегирь. И с ним еще двое бойцов из их десанта.

– Идем, друг, – оскалился рядовой Снегирь. – Приказано помочь тебе с установкой мин.

– И ты… Да что с вами?

– Приказ есть приказ, – холодно сказала Наташа.

И он выполнил.

Дальнейшее помнил смутно. Мины сработали точно, когда серебристый эллипсоид аэробуса пошел на снижение – он, как всегда, не ошибся. Часть людей – «девятых»! «девятых»! – погибла на месте, кто-то выскочил из окна, сломал руки-ноги, кто-то умудрился выжить при падении аэробуса, выскочить, избежать осколков «кузнечиков», броситься в поле и нарваться на мину… Тех, кто долго не нарывался, добивала Наташа из снайперской винтовки.

А потом он увидел глаза. Черные глаза перепуганного золотистого мальчонки, выглядывавшего из облезлых кустов при дороге. Как остался живым и незамеченным в этом аду, непонятно. Рядовой Эдуард Лапин даже подумать ничего не успел, а тело уже кинулось вперед, схватило мальчугана и помчалось прочь, через поле. Он знал, что поле заминировано, но также помнил – чувствовал – расположение каждой мины, ведь ставил их сам. И был уверен – погони не будет. Стрелять в спину? Возможно. Но не сразу. Пока опомнятся…

Боль обожгла ногу, потом вторую, острое жало впилось в позвоночник, он рухнул в метре от собственной растяжки, глаза заслонила красная пелена. Темноглазый золотокожий мальчонка прижался к нему и заскулил. Кажется, его не задело. Темно, как же темно, теплое у бока, детские глаза, где его глаза? Смотреть в глаза.

– Иди, – прохрипел рядовой Эдуард Лапин, нащупав взгляд. – Видишь… тропка… трава слегка… примята… Различаешь? Ступай… по ней… Не сворачивай… Четко… Ступай.

Дошел или нет – он уже не увидел.

– Как надоели смерти. Нелепые, никому не нужные, – Ника вскочила, зашагала по комнате.

Маленькая, хрупкая, со смешной короткой стрижкой. Отважная.

– Я на все пойду. Сама умру, лишь бы остановить это безумие.

– Не умирай. Живи. Должен ведь жить кто-то, кто понимает…

Рядовой Эдуард Лапин пришел в себя на больничной койке, в лазарете на базе. И пожалел, что не умер – он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, позвоночник перебит качественно. Наташа – меткий стрелок, профессионал в своем деле, как и он. На этом их сходство заканчивалось.

– Ты трус! – процедила ему Наташа в единственный свой визит. – Жалкий трусливый раб. Ты предал наше дело, пожалел врага. Видеть тебя не желаю.

– Тебе повезло, – сказал рядовой Александр Снегирь, – ПВС у тебя признали, а иначе – сразу бы под трибунал. А еще капитан сказал, что на тебе репортаж хороший сделали для усваивания. Так что – повезло вдвойне. Чего смотришь, будто не узнаешь? Это же я, Сашка…

Он отвернулся. А вскоре его отправили домой.

– Не вздумай высовываться, рядовой, – отрезал напоследок капитан Радоев, и стрекоза на его лбу нервно дернулась. – Дома для всех ты герой. Пока еще – живой, а не тень героя, понял? О матери подумай и о сестре, усвоил? Селене скажи, я все, что мог, сделал.

Чип заработал, едва он ступил на Новую Землю. Ха-ха, «ступил» – это громко сказано. Его – парализованного, привязанного ремнями к каталке – выкатил электронный медбрат корабля. И тут же…

«У вас одна тысяча двадцать четыре неусвоенного материала. Отсортировано по свежести и важности. Особо рекомендовано! Усвойте!»

Лицо. Его собственное перекошенное лицо, и черноглазый мальчишка, прижатый к груди. «Отважный боец Союза Шести спасает ребенка Мауи-9 от захватчиков Федерации, несколькими минутами ранее расстрелявших автобус с беженцами. Все беженцы погибли».

Он корчится на минном поле, глаза навыкате, горло хрипит.

«Боевики Федерации едва не убили нашего героя, спасителя мальчика-беженца. Вражеский снайпер прятался в кустах…»

Мальчик. Спаситель… Спасся! Спасся?.. Сюжет закончился, начался новый.

«Особо рекомендовано! Усвойте!»

«Новое изобретение генетического отдела Корпорации, возглавляемого Элизой Хорни, поможет пережить горечь внезапной утраты. Проект «Тень» вернет вам дорогого человека хотя бы на время, позволит попрощаться с теми, кого отобрала у вас Федерация, сказать все, что не успели, и медленно свыкнуться с мыслью о потере».

Эдуард с трудом вынырнул из информационного потока, мотнул головой. Ну и бред. Одно бредовее другого. «Хорошо, что лежу, а то бы упал…»

И бросил сообщение Элизе: «Забери меня».

– Я не мог показаться матери в том состоянии. Это убило бы ее на месте. Я… так думал тогда.

Сестра взяла его ладонь в свои. Она приловчилась складывать ладони так, что получалось почти настоящее прикосновение. Невесело усмехнулась.

– Знаешь, мама никогда не хотела делать тебя тенью. Говорила: если Эдичек вдруг погибнет, я буду помнить его живым, а не непонятно каким, полупрозрачным. Другие матери смотрели на нее, словно на говорящее существо с Фиолетового Рассвета.

Он вздохнул. Мать спокойно пережила известие о его ранении, не впала в истерику – как он боялся – при виде сына, распростертого на кровати, уже, правда, прооперированного и с действующими руками. Ника рассказывала, что и известие о его смерти она перенесла стоически. Но когда увидела тень…

– Кто же знал, что мой спаситель станет моим палачом? И не только моим. Всей семьи.

Элиза бросила на его лечение все силы. Как ведущий врач Корпорации и руководитель отдела генетики, задействовала все доступные ей средства, привлекала лучших специалистов. Под ее чутким руководством ему сделали три операции, но до конца он так и не восстановился – выращенные специально для него нервные волокна повели себя непредсказуемо. К рукам и верхней части тела чувствительность постепенно возвращалась, а ноги по-прежнему оставались бесполезными отростками. И боли в позвоночнике до конца не прошли. Но по крайней мере он жил.

Из госпиталя Элиза забрала его в свою квартиру – просторную, в центре главного Мегаполиса Новой Земли. Она отказалась от мысли нанять медсестру, а уж тем более – подключить сиделку-автомат. Вместо этого взяла бессрочный отпуск, чтобы ухаживать за ним сама – благо ее сбережений и его «бонусов героя» хватало минимум года на три спокойной жизни. Она вставала к нему ночью, когда он орал от болей, делала уколы, каждые два-три часа переворачивала с боку на бок, обтирала вспотевшее тело влажными салфетками, кормила с ложечки, меняла под ним простыни-памперсы, пока его руки достаточно не окрепли, чтобы делать все это самому…

И любила. Каждый ее взгляд, каждый вздох говорил о том, что Элиза беззаветно его любила. В итоге они оформили брак, сделав Элизу официальным его опекуном. Мать с сестрой, к его удивлению, навестили Эдуарда лишь раз – в госпитале.

Со временем молодожены даже сексом заниматься приловчились, благо интим-индустрия во все века процветала.

Впрочем, было нечто, что волновало Эдуарда Лапина больше, чем брак и личная жизнь, и даже больше, чем уже редкие, но все еще сильные боли. Он научился отрешаться от бесконечно-лживого информационного потока: «Усвойте! Наши герои освободили очередной городок от злобных федералов-захватчиков», «Усвойте! Захватчики совместно с предателями-«девятками» расстреляли детскую больницу», – и плевать, что следы на стене больницы могли оставить только снаряды новейшего оружия Союза Шести…

Но отрешиться мало – он искал правду.

Никого из их десанта эта война не насторожила, все продолжали, как заведенные, талдычить усвоенное. Но ведь должен быть хоть кто-то, кроме него, кто понял… кто знает… кто может объяснить… Слегка оправившись, он рыскал по глубинам Сети, собирал крохи информации.

Вот, например («рекомендация ниже среднего») – среди бойцов пятого космодесанта участились случаи ПВС, которые закончились массовыми самоубийствами. А ему ведь тоже ПВС приписывали…

Или вот («к усваиванию не рекомендуется») – корабль с ветеранами, находившимися на Мауи-9 с первых дней военной операции, затерялся в глубинах космоса. Вылетел с «золотой» планеты и… растворился. Даже осколков не обнаружено. Конечно же, обвиняют Федерацию, но Эдуард понимал – не все так просто. Ветераны могли бы многое рассказать.

А вот…

«Внимание! Категорически не рекомендовано!»

…форум Вернувшихся с Мауи-9 …

«Крайне ненужная информация! Вредная. Мусор!»

…«Зайти на форум».

Фонтан боли разрывает мозг, Эдуард хватается за виски, катится по кровати, падает на пол, стискивает зубы, царапает пальцами ковер, зеленый пушистый ковер Элизы.

Форум Вернувшихся захлопнулся. Боль отступила.

«Рекомендовано! Для снижения стресса прослушайте расслабляющую песенку: «Вот-те раз, вот-те раз – тебя смыло в унитаз!»

«Рекомендовано! Позитивные новости из зоны боевых действий на Мауи-9. Наши герои одержали очередную победу. Усвойте!»

«Рекомендовано!..»

К чер-р-р-рту!

Ему нужна информация. Элизы дома нет – редкий случай, но он знает, где хранится морфий. Подтянуться на руках, отползти от кровати – к бару, в другой конец комнаты. Там аптечка. Подтянуться. Дотяну-у-уться! Пальцы цепляют полупрозрачный пластиковый бокс с лекарствами, тот падает на пол – Эдуард едва успевает откатиться, но бокс задевает щеку, обжигает огнем. Неважно. Шприц, ампула.

Он должен попасть на форум.

Второй раз боль была сильной, но терпимой. Интересно, остальные так же сюда попадают? Посредством морфия? Или – чего посильнее?

Архив форума.

«На Мауи-9 обнаружены залежи ценных пород, неизвестных науке…»

«Федерация или Союз Шести – к кому присоединится Мауи-9?»

«Жителям Мауи-9 обещана полная автономия в составе Союза Шести планет».

«Почему – планет 20 с лишним, а Союз по-прежнему «Шести планет»?»

«Правительство Мауи-9 отказалось от введения повсеместной Системы Рекомендации Информации».

«Жители «золотой» планеты отказываются переезжать из своих городов, что затрудняет добычу породы. Из-за отказа от СРИ их практически невозможно переубедить…»

«Накануне 4-го юбилея Мауи-9 хочет выйти из состава Союза Шести».

«Правительство Федерации беспокоится за безопасность золотокожих…»

– Милый! Милый, что с тобой?

Зажужжали, закрываясь, двери, посыпались на пол магнитные карточки-ключи. Элиза бросилась к нему, опустилась рядом.

– Как ты здесь очутился? – она взглянула на осколки ампулы. – Морфий? Что произошло? Я же на пару часов всего вышла…

Она подхватила его под мышки, шелковистые черные волосы скользнули по лицу Эдуарда, обдали приятным запахом миндаля и первопричального тюльпана. Элиза дотащила его до кровати, уложила в постель.

– Элиза, все ложь, вокруг нас ложь. Нас одурачили, вдолбили в голову полную хрень, а мы пошли убивать. Недоумки. Котята слепые. Даже существа с Фиолетового Рассвета разумнее нас. Да послушай же!

Элиза слушала, кивала и улыбалась. Почти все их разговоры сводились к тому, что она слушала, кивала и улыбалась. Удобно – с одной стороны. Но сейчас ему нужен толковый собеседник, а не услужливое поддакивание. Он едва дождался, пока Элиза прекратит кудахтать, убедится, что с ним все в порядке, и оставит в покое.

А после кинулся рассылать сообщения всем подряд – боевым товарищам, знакомым по учебе, сестре. Мать беспокоить не стал. Многие контакты оказались заблокированы, другие – просто не ответили, от сестры пришла странная фраза: «Я уже не заноза в заднице?»

– Она нас к тебе не подпускала. С тобой невозможно было связаться…

– Она на какое-то время переключила все мои контакты на себя, говорила, так необходимо, пока я не восстановлюсь.

– А нам заявила, что ты не хочешь нас видеть. Я не поверила, приехала сюда, но она меня и на порог не пустила. Уверяла, это ты велел меня прогнать, назвал занозой в заднице. И улыбалась при этом… словно глыба ледяная, улыбнулась. Или – василиск древний. Я ей не поверила. Вернулась еще раз. Тогда меня не пустили даже в здание. Охранник сказал – твой приказ.

– Бред. Она всех так распугала. А я ничего не замечал. Сначала – из-за боли. Потом – весь ушел в поиски правды о войне. Я копал и копал, делился с ней, но Элизу это не интересовало. Ее вообще ни черта не интересовало, кроме проклятых теней и… меня. Впрочем, я тоже не слушал ее рассказов о проекте «Тени». А зря…

К тому дню, когда прикатила робо-медсестра, он уже многое выяснил. Союз Шести развязал эту войну даже не ради некой ценной породы, большей частью – чтобы спровоцировать Федерацию перед световым сообществом. Федерация же, несмотря на громкие обещания защитить жителей Мауи-9, реальную помощь оказывать не спешила, поддерживала золотокожих бойцов ровно настолько, чтобы их не смели с лица планеты. Два космогиганта решали свои проблемы, и не было им дела ни до разрушенной планетки, ни до поломанных судеб простых солдат, вроде него.

Он собрался поделиться размышлениями с Элизой – пусть хоть кивнет в ответ, и то хлеб, – но тут зажужжали двери, и в комнату вкатил зеленоватый цилиндр, сообщил что-то о плановом обследовании и велел дать руку. Он закатил рукав рубашки, все еще витая в своих мыслях. Рядом топталась сконфуженная Элиза. Эдуард вдруг взглянул на нее, как… как в первый раз. Бледная кожа, темные большие глаза, черные волосы разметались по плечам. Она выглядела такой юной. И уставшей.

«А ведь она, считай, похоронила себя в этой квартире».

Эдуард успел подумать, что надо бы хоть чем-то ее порадовать, как в вену впилась игла. И он заснул.

А проснулся в аду.

У него больше не было тела. Но была память. Он избавился от боли, но вместе с ней ушла и жизнь. Он больше не был привязан к кровати, мог свободно передвигаться по комнате, по квартире, но толку с того? Он больше не был собой, он стал… тенью?

– Что ты сделала? Что! Ты! Со мной! Сделала?! – он бросился к Элизе, к своей жене, своему ангелу-хранителю, а та сидела в кресле и невозмутимо наблюдала за его метаниями.

Как он выглядит со стороны? Эдакий полупрозрачный призрак из тупого ти-ви? А в зеркале отразится? Метнулся в прихожую, к зеркальным дверцам гардероба. Ох! Лучше бы не отражался.

– Что ты сделала?!!

– Ты был мертв, – глухо заговорила Элиза. – Твое ранение… Мы так и не вылечили его до конца. А я не смогла бы без тебя.

Он взвыл. Заметался по квартире, пролетая сквозь стены. А можно на улицу? Вдохнуть свежего воздуха впервые за… Ладно, не вдохнуть. Просто ощутить свободное пространство. Он кинулся к балкону, но нарвался на невидимую преграду.

– Ты не можешь выйти без меня. Ты завязан на мне, на мой чип. Все тени…

Тени… Тени! Оу-у-у-у-ы-ы-ы!

– Замолчи! Не хочу ничего слышать. Оставь меня.

Он метнулся к потолку, забился в угол, за навесным горшком с модифицированной лианой, растение шевелилось и расползалось по комнате. Гадость. Так. Успокоиться. Вспомнить все, что он слышал о проекте «Тени». Создан из-за внезапно большого количества погибших на Мауи-9. Первым бойцам обещали, что они едут едва ли не на курорт, вернутся скоро, с легкой победой и вечной славой. «Тень умершего» – синтез новейших информационных и генетических технологий. В зависимости от глубины душевной травмы родных, тень создается на неделю тире шесть месяцев. Интересно, какой срок дали Элизе?

– Эй! Когда это закончится? Сколько мне здесь торчать? Неделю? Месяц? Полгода?

Элиза встала с кресла. Свела брови.

– Я не понимаю. Обычно тени ведут себя спокойно, облегчают участь родственникам и женам. Это прописано в программе.

– Ты не ответила на вопрос!

– Мне как ведущему разработчику проекта разрешили оставить тебя навсегда. Пока я жива, будешь существовать и ты. Мы будем вместе. До конца.

Казалось, его крик сотряс стены. Но Элиза даже не поморщилась.

Три дня он бесцельно метался по квартире на глазах у изумленной Элизы. Бился бы об стены головой, если б мог. Завывал бы ночами, не будь это так пошло – воющий призрак.

Нет. Не выть и не биться. Успокоиться. Выход. Искать выход. Если он подключен к чипу Элизы, должен быть способ отключиться или хотя бы переключить, уменьшить срок… как-нибудь. Стояла глубокая ночь, Элиза спала. Он примостился рядом с ней на кровати и вдруг отчетливо услышал пульсацию. Словно стучало его сердце, только находилось оно… в голове у Элизы. Чип! Он ощущал его как часть себя. Чип звал, манил его, как Источник жизни. И он услышал бы его раньше, не бейся в истерике. Он сосредоточился, нащупал невидимую «пуповину» и нырнул сквозь мириады нейронов к Источнику.

Информация навалилась на него сотней разнообразнейших образов. Понадобилось немалое усилие, чтобы вычленить из них один – «Эдуард».

«быть с ним быть с ним быть с ним…»

«восстановление позвоночного столба с помощью генетических технологий, частичное восстановление, дефект выращенных волокон… запрограммировать дефект…»

«он мой он мой он мой…»

«никто к нам не войдет – покоя не испортит – никто не нужен нам – он мой он мой он мой…»

«хотят забрать его – куда не надо влез – отдать его? – но он уйдет без боли – хотя бы так – потом ко мне вернется – навсегда – он мой он мой он мой»

«что-то не так, я где-то просчиталась, он мыслит, и много, в программе ошибка, коррекции не поддается – на такой долгий срок теней еще не делали, но разве я могла иначе?»

«что я наделала? неважно, я их умнее, никто не узнает, отчет будет чистым, главное – мы вместе, навсегда, он мой, и он – привыкнет…»

Он вынырнул из Источника, отпрянул от кровати, где спало… это существо. Если бы тень могло стошнить, его бы вырвало. Метнулся к ненавистной лиане, затрясся всем призрачным телом. Он сможет скинуть горшок ей на башку? На вид тяжелый. Бах – и все закончится. Для обоих. Сосредоточиться и… Нет, лучше не так. Он вытрясет из нее признание, расскажет обо всем, что увидел в ее чипе и… Нет, не так. Он не скажет ничего. Не выдаст такой козырь. Он поступит иначе.

Днем он потребовал свидание с родными. Так и сказал: «Свидание». И захохотал в ответ на ледяное: «Ты не в тюрьме».

«Значит, выпусти меня». – «Ты – аномалия. Все остальные были благодарны за лишние дни жизни». – «Что ж, отключи меня». – «Ты отключишься с моей смертью».

Она не врала.

– Бедная мама. Когда она увидела тебя…

– Я жалею, что позвал вас обеих, а не тебя одну. Но жалею и о многом другом. Об убитых на Мауи-9. Кого мы убивали? Тех, кто нам доверился. Это не у них – «девятая планета», это все мы – в девятом круге.

Ника печально улыбнулась.

– Еще одна древняя книга.

– А здесь – моя персональная льдина, в которую я вмерз.

Мягкий толчок сообщил о завершении передачи данных – с чипа Элизы на Никин чип, в особую «незримую» секцию.

– Готово, – Ника поднялась, тронула рукою полупрозрачное плечо. – А за ней, судя по всему, скоро придут…

– Тогда тебе пора уходить. Из этой квартиры, из Мегаполиса…

– Без нее и тебя не станет.

– Мы это уже обсуждали.

– И все-таки, если ты передумал, я ведь теперь знаю, как это делается. Только скажи.

– Не передумал. За свою жизнь я натворил многое – и плохое, и, надеюсь, хорошее. За последние полгода благодаря доступу к чипу Элизы мы узнали и научились стольким вещам, что теперь тебе и нашим друзьям из Вернувшихся не составит труда донести правду до людей – и о войне, и о Союзе Шести.

Он помолчал, мотнул головой.

– Она ведь знала. С ее уровнем доступа к информации, она знала все про эту войну и молчала. А самое страшное – ей было все равно. Ее это просто не интересовало. Потому она и не поняла ничего о природе моей аномалии.

Ника закусила губу и ничего не сказала. Молчал и он. Все слова прощания казались пустыми и глупыми.

– Как бы там ни было, за свое равнодушие она заплатит, – заговорила вновь сестра. – Ее считают чуть ли не главой ополчения, а она и не в курсе даже. Никому так и не пришло в голову, что сливать важнейшую информацию и сплачивать сопротивление способна тень… Может, ее и не убьют сразу?

– Чип в любом случае вырубят. Как на Мауи-9. А если нет, побуду еще немного в личном аду. Днем больше, днем меньше. Главное, дело свое сделал. Все, что мог в своем положении.

И могу уйти. Наконец-то уйти…

Март, 2015

Сергей Битюцкий

Унесенные снами

Быстрыми хрупкими снами

Плыл я по призрачным Летам.

Тонкой материи пламя

Тлело под солнечным светом.

Ответ пришел из белесого ниоткуда:

– Потому что память в этой фазе существования недоступна. Накопление информации не происходит.

– А на тебя, что ли, запрет не распространяется? Ты где?

– Да здесь я… И не один. Нас тут несколько сотен греется.

Перезвон смешков прокатился по пустоте.

– Греется? Холода не чувствую…

– А как это назвать? Пользуем как внешнюю память то, до чего можем дотянуться в материальной фазе. Мыслим если не полноценно, то сносно…

В незримую беседу влились другие голоса:

– Без памяти загробная жизнь – не фунт изюма. Плывешь по течению, рефлексируешь слепком личности, но не помнишь, что с тобой было секунду назад. Сон такой – без конца, без начала…

– Ага. Загробная… О как.

– Ну, не обессудь, мил человек, за дурную весть.

Звонница смешков.

– Хотя сюда и живой народ часто заплывает. Кто, когда спит. Кто в бреду или бухим. Наркоманы тут тоже пузырятся. Парапланеристы хреновы.

– А вы, нетленные души, почему думаете, что я именно того… ласты склеил? Может, я тоже сплю, и мне снится ваш рой мотыльков… Кстати, блин, жрущий ресурс моего «винчестера»!

– Гляди-ка, жаба душить начала! Поздно жадничать, чувак!

– Вот заснет кто-нить неподалеку, сам разницу поймешь.

– Новенький, ты бы при жизни мог попутать морковку, растущую из грядки, с лежащей в кастрюле?..

– Эй, граждане, а ведь точно, это хозяин компа, у которого мы греемся!

– Да и впрямь, похоже, что он! Следователь же ответил на письмо в скайпе, что Павел у компа инсульт получил… В результате злоупотребления… Собеседник не поверил, решил, что это ты спьяну ахинею несешь…

– Угу, меня зарезало трамваем, приезжай на похороны…

Смех, перезвон сосулек…

– Понимаешь, в чем фокус… Милиционер сейчас по твоим запасам порнофильмов шарится. Надоело ему. Дело, видимо, будничное, никакого криминала. Так вот, как он комп твой, Паша, выключит, так память у всех нас разом и отшибет. Мы там, на твоем «винтике», по шесть соток нарезали, ты уж не обессудь. Да ты и сам сейчас от него же, от «винта» своего, существуешь. Когитишь свое эрго. Обесточат комп – и поплывем мы по волнам нашего беспамятства. Унесет нас астральным, понимаешь, ветром… Мы ведь уже не сможем запомнить, что память вернется, когда комп включат. Что уходить нельзя. Да и комп ведь теперь могут раздербанить или продать…

– Нет, Паша, тебе реальное спасибо, что держал комп всегда включенным. Твои страсти по торрентам нам дали несколько лет неплохой синекуры…

– Эй, народ! А как долго… после жизни… такие сны продолжаются?

– Дружище, а мы-то откуда можем знать? До того, как на твой комп наткнулись и присосались, откель мы знаем – кто мы и сколько порхали?

– Ну вот, мент, волчина позорный, жмет выключение. Прощаться надо, пока при памяти…

– Эй, народ! Кому он в скайпе отвечал, скажите, мне нужно знать!

– Колокольчик-83.

– Она все-таки написала! Написала мне! Что же делать-то?!

Смех. Ледяные колокольчики. Хрустальный звон. Я лечу…

Что-то новое во времени

(по итогам мастер-класса Ярослава Верова и Игоря Минакова)

Ярослав Веров, Игорь Минаков

Как он был от нас далёк

(повесть)

1

Таню фашисты застали врасплох. Остолбенев, она стояла посреди улицы, когда черные мотоциклы окружили ее и ражие парни с запыленными лицами, скаля зубы, заорали: «Фройляйн! Гут!.. Рюский девушка. Карош!» Баба Маша, как заполошная, выскочила из калитки, но подойти не решилась. Не стало бы хуже. Может, чужие солдаты полупают зенками на красавицу Таню да и покатят дальше? Но немцы никуда не спешили. Село удалось занять без боя, и можно было позволить минуту передышки.

Войска вермахта наступали. Наступали стремительно, опрокидывая, оттесняя разрозненные, слабо связанные между собой красноармейские части. В знойном июльском небе, как пришитые, висели немецкие самолеты, высеивая в русскую землю смертоносные семена бомб и щедро поливая ее пулеметными очередями. Через поля рано созревшей пшеницы беспрестанно ползли пятнистые машины, почти не встречаясь с огнем артиллерии. Под прикрытием танков шагала в полный рост пехота. Катили по проселкам мотоциклетные роты, первыми врываясь в деревни и села. Неудивительно, что военная удача кружила головы. Солдатам хотелось как-то отметить ее, но командование не поощряло пьянства, а вот покуражиться с первой встречной русской, да еще молоденькой, да еще хорошенькой…

Таня все прочитала в серых веселых глазах «истинных арийцев» и готова была впиться ногтями в эти самые глаза первому, кто сунется. Первым решился молодой белобрысый парень. Он медленно, с ленцой, слез с мотоцикла, передал автомат напарнику и двинулся, загребая сапогами горячую пыль, к девушке. Другие одобрительно залопотали, подбадривая его, судя по тону, шутливыми возгласами. Солдат вытащил из петлицы увядшую ромашку, с дурашливым поклоном протянул ее Тане. Коротким хлестким ударом она выбила из фашистских пальцев издевательское подношение.

Сослуживцы неудачливого ухажера обидно захохотали. Старший, похоже, фельдфебель, отпустил в его адрес длинное ироничное замечание. Глаза у белобрысого сделались вовсе не веселые – сузились, как у кота, оледенели, он отступил на шаг, пробормотал сквозь зубы неразборчивое, замахнулся. В голове у Тани жарко сверкнуло, потом еще раз. Она рухнула, как подкошенная. Истошно завопила баба Маша. Чужие, ненасытные руки рванули на груди Тани сарафан…

И вдруг сверху – гул двигателей. С трудом разлепив веки разбитого глаза, Таня увидела, как заходят против солнца, сверкая винтами, два «ишачка».

«Наши! Родные!..»

Затрещали пулеметы. Зло заорал фельдфебель. Взбили горячую пыль солдатские сапоги. «Ухажер» замешкался. Качнулся вперед, словно хотел заслонить Таню от выстрелов с неба. И вдруг нелепо взмахнул руками, повалился ничком. Таня едва успела откатиться в сторону. Сумела подняться, но что-то горячо и остро ударило ее в живот, заставив взвыть, скорчиться в три погибели и провалиться в темноту беспамятства…

Округлая тень накрыла улицу. Настолько плотная, что полуденная жара сменилась внезапной прохладой. Заплаканная баба Маша оторвалась от внучки, замертво лежащей рядом с убитым немцем, с изумлением глянула сперва на свои окровавленные руки, лишь потом задрала голову – и попятилась. Овальное днище неизвестного летательного аппарата, что висел в нескольких метрах от земли, источало прохладу и мягкую, но необоримую силу. В днище стремительно разошлась многолепестковая диафрагма, невидимый вихрь подхватил девушку и втянул внутрь.

Баба Маша, ни жива ни мертва, отползла к забора, беззвучно шепча молитву. Она бы с радостью и перекрестилась, но руки было не поднять. По представлениям внучатой племянницы, которая как раз закончила радиотехникум, баба Маша была женщиной темной, не избавившейся от религиозного дурмана, поэтому искренне и горячо благодарила Господа, который послал ангела спасти неверующую комсомолку. И пусть ангел выглядел не так, как изображают вестников Господних на иконах, но сияние, от него исходившее, не оставляло в душе пожилой крестьянки ни малейшего сомнения, кто и куда забрал ее Танюшу…

Прохладный утренний ветер ворвался в приоткрытую дверь, всколыхнул занавеску, взъерошил пшеничные пряди волос спящей девушки и выскочил наружу. Почувствовав его дыхание на щеке, Таня проснулась. Повернулась на другой бок, сонным взглядом обвела комнату. Четыре стены, обклеенные желтовато-пестрыми и уже слегка выцветшими обоями. Большое окно с видом на озеро. Круглый стол, накрытый малиновой, с кистями скатертью, простая стеклянная ваза с подувядшими маками. Красиво… Придвинутые к столу стулья с гнутыми спинками. Массивный шкап с резными дверцами… Вроде ничего особенного. Почти такую же комнату Таня снимала в Луге, где проходила летнюю практику с начала войны. И все-таки что-то неуловимо странное было в этой самой обычной с виду комнате. Вдруг Таню осенило. Уж очень гладкие стены, а рама идеально чистого окна ровная, будто и не из дерева. Таких просто не бывает. Добротный, крепкий дом бабы Маши, например, построили сравнительно недавно, во времена НЭПа, а он уже как-то весь осел, оконные рамы покрылись трещинами, дверные коробки перекосились, под штукатуркой все время что-то шуршало, словно там сновали мыши. А может быть – и сновали. Мышей Таня боялась. А здесь… Не похоже, чтобы они здесь водились. Таня свесилась с кровати – самой обычной с виду кровати с панцирной сеткой и никелированными шарами на спинках, – провела пальцем по полу, поднесла к глазам: ни пылинки.

Сон стремительно улетучивался, и на его место приходило недоумение. Таня откинула одеяло. Ахнула. Где она? Почему совсем голая? Даже любимой ночной сорочки с вышитым воротом нет. Провела ладонью по животу. Встала, придирчиво огляделась: в дверце шкапа имелось мутноватое зеркало. Что-что, а цену своей красоте Таня знала. Недаром – отличница ГТО и в ОСАВИАХИМе на хорошем счету. Еще раз погладила себя по животу, словно что-то беспокоило. Так и есть! Вмятины. Одна, вторая… пятая. Откуда?

Воспоминание, острое как бритва, швырнуло ее обратно на койку, заставило закутаться в тонкое одеяло. Серые наглые глаза… жадные пальцы… омерзительный гогот… солнечный блеск на винтах родных «ястребков»… выстрелы и… боль, тягучая, вездесущая, черной воронкой затягивающая в глубь себя боль. Так. Спокойно, комсомолка. Перевести дух. Ты сейчас целая и здоровая. А там посмотрим, куда это тебя занесло…

Перевести дух не вышло. Новый сюрприз возник в распахнувшихся дверях комнаты. Женщина. Такой красавицы Таня не видела даже в кино. Стройная, светловолосая, сероглазая, с длинными ресницами и яркими губами. Женщина приветливо улыбнулась и произнесла глубоким грудным голосом:

– Доброе утро!

– Здрасте, – пролепетала Таня, таращась на ее белое, до пола, платье, оттененное ниткой черного жемчуга вокруг длинной шеи. Неудивительно, что на полу ни пылинки. В таком платье по грязи не ходят.

Таня невольно подоткнула плотнее одеяло на коленях.

– Я – Асель, – сообщила красавица.

– Татьяна.

– Татьяна, вот здесь… – Женщина отворила дверцу шкапа. – Вы можете подобрать себе гардероб…

Внутри висело столько одежды, сколько Таня, наверное, за всю свою жизнь не видела. Даже в универмаге на Невском. Продолжая кутаться в одеяло, она робко протянула руку, взяла распялку с коротким синим платьем в горошек. Кое-как приложила к себе, поглядевшись в зеркало, что было и с внутренней стороны дверцы. Платье ей определенно шло, хотя и было бессовестно коротким. Таня повесила его на место, взяла другое, подлиннее. Оно было черным, с муаровым отливом, шелковым на ощупь. Нет, пожалуй, следует взять что-нибудь поскромнее. Таня и сама не заметила, как увлеклась. Все-таки ей никогда в жизни не приходилось сталкиваться с таким богатством.

– Простите, Таня!

Таню пробрало ознобом. Она спешно повесила платье в шкап, стремительно обернулась. Как-то быстро забылось, что в комнате она не одна.

– Завтрак пока не готов, – кротко сообщила Асель. – Но вы, наверное, захотите принять ванну?

– Я потом… – пробормотала Таня. – После…

– Хорошо, – отозвалась Асель тоном, каким когда-то барыни выговаривали своим горничным: «Как вам будет угодно, милочка».

«Ах ты, стерва!» – возмутилась Таня.

И сама почувствовала – тут что-то не то. Такая красавица – и вдруг в услужении, словно какая-нибудь Груня из деревни. И у кого? Неужто она, Таня, буржуазия какая, из бывших? Странно это…

– Нет, я, пожалуй, сначала вымоюсь, – передумала Таня. – Где здесь у вас умывальник?

Вместо ответа Асель протянула руку – Таня слегка отшатнулась – и нажала на боковину шкапа. Тяжеленный с виду предмет меблировки легко, как пушинка, сдвинулся в сторону, открыв проход в ослепительно белое помещение, в котором Таня не сразу распознала ванную комнату.

Наверное, через полчаса, не раньше, Таня, ведомая Аселью через гулкий длинный коридор, вышла на лужайку перед домом, благоухающая, причесанная и приодетая. Таинственная прислужница осталась в доме.

Сосны вокруг, серое зеркало озера, и тишина. Таня погладила бревенчатую стену и пошла узкой тропинкой, змеившейся в обход озера, дальше, за сосны. Тропинка вывела на поляну, покрытую высокой, чуть ли не в колено травой, а над поляной…

Несомненно, это было чудо техники, да какой – секретной! Ни о чем подобном Таня слыхом не слыхивала. Круглый, вернее, приплюснутый снизу, несомненно – летательный, аппарат висел метрах в пяти над землей, медленно проворачиваясь вокруг оси. Таня сделала несколько шагов, не в силах сдержать любопытства, уловила исходящее от аппарата ощущение прохлады и даже… спокойствия. Сунулась под днище – чтобы, если что, выскочить обратно, но растворилась лепестковая диафрагма, и неведомая сила втянула девушку внутрь. Таня и взвизгнуть не успела.

Оказавшись в недрах загадочного аппарата, она снова удостоверилась, что если это и чудо, то чудо техники. Под куполом, мягко мерцающим изнутри, на небольшом возвышении восседал темноволосый и кареглазый незнакомец, сосредоточенно глядя на светящиеся линии и знаки, что висели перед ним прямо в воздухе. Время от времени незнакомец легкими, скользящими движениями прикасался к этим призрачным символам, от чего они либо меняли цвет, либо быстро перемещались с места на место. Все это происходило в полной тишине и производило впечатление сна наяву. Одет незнакомец тоже был как-то странно. Его словно облили жидкой резиной, и она застыла на нем, облепив от шеи до ступней ровным слоем, и лишь на локтях и коленях остались неприятного вида бугры.

– Здравствуйте! – произнесла Таня, присаживаясь на округлый выступ, что тянулся вдоль овального корпуса аппарата. Ноги ее не держали.

Незнакомец посмотрел на нее. Улыбнулся.

– Привет! – сказал он. – Меня зовут Вадим.

– Таня, – откликнулась девушка и добавила: – Вы – летчик?

– В некотором роде, – отозвался он. – Испытатель…

– Я так и знала, что наши конструкторы сделают что-нибудь такое… – убежденно сказала Таня.

– Что именно? – осведомился Вадим.

– Что поможет разбить проклятых фашистов!

– А-а… – без всякого энтузиазма произнес он. – Сделают, конечно…

Таню покоробил его равнодушный тон, но она продолжала с прежним воодушевлением:

– Ведь сделали уже! Ведь такой самолет… ведь он же в сто раз лучше всех их проклятых «Мессершмиттов» и «Юнкерсов»!..

– Простите, Таня, но это не самолет… Этот… аппарат не предназначен для боевых действий…

– Ну, все равно… ну, правильно, ведь не только же бомбить и стрелять нужно… Раненых эвакуировать. Разведчиков в немецкий тыл забрасывать…

– Таня, – сказал Вадим с мягким нажимом, – я потом расскажу вам, для чего предназначен этот аппарат, а пока… помолчите, пожалуйста…

– Извините, – пробормотала она.

Таня, сама не зная почему, обиделась. Нет, она понимала, что своей болтовней мешает странному испытателю, но… он мог бы быть приветливее. Вадим не обращал внимания на насупившуюся пассажирку. Руки его так и летали над призрачными приборами. Прислушавшись к своим ощущениям, Таня вдруг поняла, что не чувствует ни малейшего движения. Стало неуютно. Захотелось выглянуть наружу, осмотреться. В диковинном аппарате не было окон, словно это подводная лодка, а не самолет… Правда, Вадим же так и сказал, что это не самолет… Окончательно запутавшись, Таня притихла, поджала ноги, охватила их, прижавшись щекой к коленям. В таком положении она и застыла, пока Вадим не встряхнул ее за плечо.

– А! Что! – вскинулась Таня.

– Слезай. Приехали.

Девушка поднялась. Вадим взял ее за руку и прыгнул в отверстие развернувшейся диафрагмы. На этот раз Таня взвизгнула и даже попыталась выдернуть руку, но испытатель держал ее крепко. Мягкая сила, совсем недавно втянувшая девушку в аппарат, теперь опустила их с Вадимом на землю. Таня огляделась. Она ожидала увидеть поле аэродрома, самолеты, ангары и людей – техников и военных, которые наверняка должны встречать Вадима, но увидела поляну, окруженную соснами, серебристую поверхность небольшого озера и двухэтажный деревянный дом на том берегу. Не сразу, но дошло – это же тот самый дом, где она проснулась, то же место…

– Вот черт! – с досадой пробормотал Вадим. – Немного промахнулся…

– Промахнулись? – переспросила Таня.

– А, не важно… Пройдемся.

– Где мы? – поинтересовалась Таня.

– У меня дома, – ответил он.

– А в каком… районе?

Вадим посмотрел на нее изучающе и помедлил, прежде чем ответить:

– Ты хочешь спросить, далеко ли мы от фронта?.. Не бойся. Далеко.

Тане опять не понравился его тон. И не потому, что спаситель вдруг перешел на «ты». Как еще пилоту-испытателю, может быть, даже – инженеру, с ней, девятнадцатилетней девчонкой, разговаривать? Нет, ее коробило равнодушие, с каким Вадим произносил слово «фронт», словно его лично не касалось то, что стало огромным горем и тяжким испытанием для всего советского народа.

– Я и не боюсь, – сказала она. – Я хотела на фронт попроситься, радисткой, но не успела уехать в Ленинград. Немцы перерезали все дороги… Спасибо, что выручили, товарищ Вадим. Буду вам безмерно благодарна, если поможете добраться до Ленинграда…

– Это очень непросто сделать, Таня, – отозвался Вадим.

– Что, у вас в районе не найдется полуторки, чтобы подвезти меня до ближайшей станции? Или хотя бы – подводы! – удивилась Таня.

– Ты не поверишь – не найдется, – сказал он. – Ни полуторки, ни подводы…

– Ну, ничего страшного, – отмахнулась она. – Если надо, я пешком дойду… Вы только скажите, куда идти.

– Давай, прежде всего, дойдем до дома… Признаться, я проголодался. Да и переодеться нужно… Тебе, кстати, тоже не помешает.

Это было уже откровенным хамством. Чем ему ее платье не годится? Но Вадим не обратил внимания на ее надутые губы. Он смотрел на аппарат, все еще висящий в небе. Таня невольно тоже посмотрела вверх и только сейчас обратила внимание на то, что день уже клонится к вечеру. Солнце скрылось за щетиной далекого леса. Небо потускнело. С озера потянуло прохладой. Тане стало зябко в легкомысленном платьице «в горошек», и ей сразу захотелось оказаться в доме, окна которого ловили последние малиновые отблески заката. Вадим вздохнул и решительно направился к тропинке, что петляла между сосен и вела вокруг озера. Таня засеменила следом.

– Послушай, Таня, – сказал Вадим, не оборачиваясь. – Ты девушка умная и храбрая, поэтому, надеюсь, не слишком удивишься тому, что увидишь в моем доме.

– А что я там увижу? – спросила Таня, которой снова стало не по себе.

Собственно, что она знает об этом Вадиме? Что от него ни на бричке, ни на полуторке до ближайшей станции не добраться? Что домработница у него вроде как из «бывших»? Да аппарат этот. Она же на две минуты прикорнула – а выходит, весь день продрыхла. «Классового врага – чую лучше пирога!» – любила загнуть Валька, подруга из общаги. Так то – Валька. А ей еще разбираться, как она вообще в эту переделку угодила.

– В моем доме много различных… изобретений, что ли, – пояснил Вадим. – Они помогают мне в быту и в работе… Надеюсь, тебе они тоже понравятся.

– Понравятся, – откликнулась Таня. – Я люблю технику.

– Вот и славно…

Весь остальной путь они молчали.

Чудеса начались, едва хозяин дома вступил на крыльцо. Осветились окна, распахнулись входные двери. Незнакомая Тане, но приятная мелодия зазвучала тоже сама собой. В просторной прихожей стены, оказывается, сплошь украшены картинами, а она с утра-то и не заметила. Их встречала Асель. Женщина, как и утром, приветливо улыбнулась и произнесла тем же грудным голосом:

– Добро пожаловать!

– Привет! – буркнул Вадим, не обращая на столь ослепительную красоту внимания. – Полагаю, вы уже знакомы с Таней. Помоги ей переодеться к ужину… Да и сам ужин подавай…

– Слушаюсь, – смиренно отозвалась красавица и присела в старомодном реверансе.

И удалилась.

– Это ваша жена? – шепотом спросила Таня.

Вадим вытаращил на нее глаза, потом рассмеялся.

– Скажешь тоже, – проговорил он. – Это моя… гм… домработница…

– Такая-то красавица!

– Кто красавица? – изумился Вадим. – Асель?! Старая кокетка, излишне озабоченная своей внешностью…

– Ну, знаете ли! – возмутилась Таня. – Ей от силы двадцать пять… И потом, о женщине так не говорят!

– Асель не женщина, – сказал. – Она гинедроид семнадцатого поколения…

– Кто-кто?

– Человекоподобная машина.

– Ой!

– Если быть совсем точным – автомат субэлектронный, сокращенно – АСЭЛ.

– Но она… Она же как живая…

– Это только внешние проявления, – сказал Вадим. – На самом деле, отличий между нами и ней больше, чем между нами и, скажем… трактором.

– Не понимаю… Это что, как у Чапека? Работарь?

– Работарь… – Вадим будто покатал слово на вкус. – Это надо бы у отца уточнить. Возможно, некоторые аналогии… Слушай, давай так условимся. Сначала ужин, а потом расспросы.

– Да, конечно… Извините.

– Не извиняйся… И давай перейдем на «ты» оба.

– Хорошо.

Вадим заглянул в глаза оцепеневшей девушки и сказал назидательным тоном:

– Неприязнь к субэлектронным автоматам сродни расовой и национальной ненависти. Ты же… как там это… ты же комсомолка, Таня!

– Я и не думала… – пробормотала она.

Впрочем, заминку в слове «комсомолка» – заметила.

Асель вернулась, протянула руку – Таня слегка отшатнулась, но гинедроид всего лишь приглашала следовать за ней в комнату.

Наверное, через полчаса, не раньше, Таня вошла в столовую, с новой прической и переодетая в черное вечернее платье. Следом шла Асель, гордая своим творением. С порога Таня обратила внимание, что столовая в отличие от ее комнаты притворяется обыкновенной гораздо меньше. Здесь имелось много самых удивительных предметов, смысл и назначение которых на глазок определить невозможно. Вадим сидел за столом странной, извилистой формы, перед ним стояла овальная тарелка, похожая на блюдо для рыбы, наполненная желтоватыми палочками. Вадим, уткнувшись в пухлую, набитую закладками книгу, брал эти палочки и со смачным хрустом грыз. Заслышав шаги, он оторвался от чтения.

– Наконец-то, – не слишком приветливо сказал Вадим. – Я тут хлебешками брюхо набиваю, а жаркое тем временем стынет.

Таня уселась на свободный стул – скорее кресло – и робко оглядела сервировку. Похоже, что к ужину Вадим ждал не меньше дюжины гостей – столько здесь было всего. Асель замелькала белыми, холеными руками барыни, подвигая хозяину и гостье тарелки, приборы, накладывая яства, которые язык не поворачивался назвать едой. Таня всего лишь раз была в ресторане, однажды ее пригласил в «Асторию» военный, но и там не было такой роскоши сервировки и разнообразия блюд. Все оказалось невероятно вкусным, но при этом не скапливалось усыпляющей тяжестью в желудке.

Вадим поглядывал на гостью исподтишка, чему-то улыбаясь. Потом собственноручно взял графин с темно-вишневой жидкостью и наполнил два бокала.

– Это вино? – осведомилась Таня и на всякий случай предупредила: – Я не пью!

– Я – тоже, – отозвался Вадим, – но после пережитого не грех выпить… Не бойся, антарктическое самое легкое вино на свете.

– Какое? – переспросила Таня. – Арктическое?! Разве в Арктике выращивают виноград?

– В Антарктике, – поправил ее хозяин дома. – На Земле Королевы Мод… Впрочем, в Арктике – тоже. Но антарктическое мне нравится больше.

Думая, что пилот пошутил, Таня все же пригубила вино Королевы Мод. Оно было слегка терпким и холодило нёбо, как будто в нем и впрямь плавала антарктическая льдинка. Прислушиваясь к ощущениям, Таня поняла, что вино ей нравится, и с готовностью отпила половину бокала. Повеселевшими глазами обвела столовую. Картины с незнакомыми, но несомненно фантастическими сюжетами, громадную вазу из черного, пронизанного золотыми искрами материала, что стояла на полу, сухое, видимо, экзотическое растение, которое выглядывало из этой вазы, окно во всю стену – все здесь было необыкновенным, не похожим на то, что Тане приходилось видеть раньше.

– Откуда у тебя такой дом? – спросила она уже слегка заплетающимся языком.

– От предков, – в обычной своей легкомысленной манере отозвался Вадим. – Его еще мой прадед построил. Он был чудак, любил старину. В память о нем ни мой дед, ни отец, ни я ничего здесь не меняли.

– Он был помещиком? – насторожилась Таня.

– Помещиком? – переспросил Вадим.

– Ну-у… дворянином…

– А-а, вот ты о чем… Нет, мой прадед был архитектором. Знаменитым. Например, он построил Дворец Аэлиты…

Таня отхлебнула еще и заявила:

– А я читала…

– Умница, – похвалил хозяин дома. – А фильм видела?

– Нет… Его давно уже не показывают… Я видела кадры в старом журнале…

– Я тебе покажу. И тот, старый, и новый. Его как раз сняли к открытию Дворца… Правда, он, конечно, тоже уже старый, но…

– Старый, новый… – пробормотала Таня, перед глазами которой все уже плыло. – Аэлита, дворец… Кто построил… когда… где… Ничего не понимаю…

– На Марсе, разумеется, – откликнулся Вадим. – В городе Квардор…

– Ты все смеешься… – невнятно произнесла она. – Как тебе не стыдно… Напоил слабую девушку…

– Прости, мне и в голову не приходило, что тебя может так развезти от одного бокала, – сказал хозяин дома. – Тем не менее я и не думал смеяться над тобой. На Марсе уже давно живут люди. Там есть города, реки, моря, леса, правда, они красные, а не зеленые, как у нас. Ведь в марсианской почве слишком много железа. Марсиане так и говорят – красень, вместо зелень…

– Знаю, знаю, – кивала неудержимо клонящейся к столешнице головой гостья. – Соацера, цирки, магацитлы… где ты, где ты, сын неба… Я читала… Только у тебя все странно, и аппарат твой, и домработница… Руки у нее гладкие, нежные… какая же она домработница… Ты обманщик, это твоя жена… белоручка… барыня…

Танина голова почти коснулась стола. Вадим вскочил, бережно подхватил совсем раскисшую девушку на руки и вынес из столовой. В спальне он уложил Таню на постель и ретировался. Следом появилась «белоручка» Асель. Стремительными и точными движениями идеального автомата она раздела гостью, взбила ей подушку и подоткнула одеяло. Таня ничего не почувствовала, она спала блаженным сном младенца и видела красные леса на берегу голубого озера, причудливую лодку и девушку, что склонилась над книгой, повествующей о небывалых временах и странах.

2

Сам Вадим не производил впечатления аккуратного парня. Диковинную резиновую одежку он оставил на перилах открытой веранды. Она и сейчас висела там – Таня видела через окно. Была бы эта Асель настоящей хозяйкой, ни за что бы не оставила такую вещь на улице. А вдруг сопрут! Чудачество держать в доме эту куклу, вместо того чтобы нанять настоящую домработницу. Впрочем, чему тут удивляться. Вадим правнук архитектора, да и сам научный работник, а они все чудаки. И все-таки… Как она сюда попала? Наверняка ее спас Вадим на своем чудо-аппарате. Таня содрогнулась, вспомнив ухмыляющиеся рожи немецких солдат.

А она… Вела себя как дура, задавала глупые вопросы, а потом и вовсе напилась, как свинья. Тане стало жутко стыдно. Захотелось немедленно отыскать Вадима и извиниться. Однако благоразумие взяло верх, и сначала Таня отправилась в фантастическую ванную, где вода сама собой лилась из крана, а вместо обыкновенного мыла были какие-то чудные флакончики, которые появлялись из шкапчика, стоило прикоснуться к его дверцам, извергая благоухающие густые жидкости, из коих получались замечательные мыльные пузыри. Таня сама не заметила, как увлеклась процессом мытья, а потом еще долго вертелась под струями горячего воздуха и тщательно расчесывала волосы. Покинув ванную, Таня придирчиво выбрала себе платье, решив, что к этому утру красный в белую полосу сарафан очень подойдет. А вместо пыльных сандалий стоит надеть пару туфель, что обнаружились в нижнем, выдвижном ящике шкапа. Таня выбрала красные, в тон платью. Оглядевшись в зеркале, Таня осталась собою довольна.

Во всеоружии она вышла из комнаты и растерялась. Вчера она и трезвой-то была в полузабытьи и потому толком не запомнила расположения комнат, а после «веселого ужина» и подавно. Таня торчала посреди прихожей, раздумывая, не позвать ли Асель на выручку, когда вдруг скрипнула дверь и появился незнакомец – рослый, широкоплечий, чем-то похожий на Вадима.

– Доброе утро! – сказал он звучным, тоже вполне «вадимовским» голосом.

– Доброе…

– Видимо, вы и есть Таня?

– Да… А вы?

– Сергей Владимирович, – ответил незнакомец, внимательно и строго глядя на нее карими, чуть выпуклыми глазами. – Вот, значит, какая у нас гостья.

– А где Вадим? – поинтересовалась Таня, смущенно потупясь.

– Мой непутевый сын на рассвете умчался в свой Техногон, ставить капсулу на тестирование, а перед этим вызвал меня.

– Вызвал вас?

– Пойдемте, Таня, завтракать. Асель уже накрыла… Я вам все расскажу.

Они вошли в столовую. Таня поздоровалась с Асель, которая все так же была ослепительна, словно собралась на бал. Сергей Владимирович сел в кресло, которое вчера занимал его сын, и налил себе и Тане кофе. Завтрак, в отличие от ужина, был более чем скромным. Таня почти ничего не съела. От вчерашнего опьянения не осталось и следа, голова была легкой и ясной. Сергей Владимирович тоже почти ничего не ел, посматривал на Таню, которая смущалась все сильнее. Наконец, вздохнув, он спросил:

– Как вы думаете, Таня, где вы сейчас находитесь?

Ее словно ледяной водой из ушата окатило. Чашка, выпавшая из ослабевших пальцев, брякнула донышком о блюдце. Неужто все-таки ловушка? Тщательно, виртуозно даже, подготовленная провокация фашистов, которые решили завербовать ее, комсомолку Таню Климову, сделать ее предательницей! Вскочить, огреть этого лощеного типа, явного белоэмигранта на службе у немцев, горячим кофейником и убежать. Пусть пристрелят, но смерть лучше предательства.

– Простите! – спохватился Сергей Владимирович. – Я вас встревожил… Я должен был учесть, откуда вы… Но я не хронопсихолог, я всего лишь… Впрочем, не важно… Ничего из того, о чем вы подумали… Я не немец, не фашист и не… предаватель… У нас давно нет войн и преступлений. Все это в прошлом.

– В прошлом?! – не поверила своим ушам Таня.

– Да, Таня. Вадим увез вас не за линию фронта, не в другой район, он увез вас в будущее.

– Вы шутите!

– Нет, Таня, – покачал головой Сергей Владимирович. – Вы и сами могли бы догадаться, что сейчас не тысяча девятьсот сорок первый год.

– А какой же?

– С момента вашего рождения миновало десять столетий.

Таня удивилась собственному спокойствию. Может быть, потому, что тысяча лет не укладывалась в ее воображении. Что было тысячу лет назад? Кажется, Киевская Русь… Крестовые походы… и что-то еще… А если – тысяча лет вперед?.. Таня любила читать фантастические книжки. Сборник фантастики англичанина Уэллса, выпущенный Гослитиздатом в тридцать шестом, она зачитала до дыр. «Машина времени» – страшный мир далекого будущего, где человечество разделилось на две расы, враждебные друг другу… И вот она, если верить этому спокойному, рассудительному человеку, в будущем, но ни Вадим, ни его отец не похожи на элоев, а тем более – на морлоков. Значит, Уэллс ошибся, и в будущем все по-другому? Ну конечно же! Что может понимать этот буржуй, презирающий пролетариат и видящий спасение человечества в усовершенствовании капитализма? Будущее за коммунизмом – это ясно, как день. И сейчас, спустя тысячу лет, он, разумеется, наступил. Осталось выяснить…

– Скажите, Сергей Владимирович, – произнесла она. – Вы член партии?

– Партии? – изумился он. – А-а, понимаю… Нет, Таня, вынужден вас разочаровать. У нас нет политических партий, как, собственно, нет и политики.

– Я понимаю, – отозвалась она. – Коммунизм – это бесклассовое общество. У вас нет буржуазии, трудовой народ всего земного шара получил свободу, но… кто же его направляет и руководит?

Сергей Владимирович смотрел на нее, как на редкое животное. Ответить он явно затруднялся.

– Таня, – наконец сказал он. – В этом не так-то легко разобраться. Если вы говорите о правительстве, о парламенте, выборах – ничего этого нет уже сотни лет. В каждой отрасли решают специалисты, а что касается общих нужд – они учитываются и обрабатываются особыми машинами, на основании сделанных ими выводов опять же специалисты принимают решения.

– Машины? – переспросила Таня. – Такие, как Асель?

– А вы быстро улавливаете суть, – похвалил ее собеседник. – Принцип, на котором они работают, тот же, что положен в основу субэлектронных автоматов, но Сумматоры не антропоморфны.

– Мне трудно понять все это, – призналась Таня. – Я всего лишь учащаяся радиотехникума.

– Не прибедняйтесь, Таня, – с укоризной произнес Сергей Владимирович. – Если пожелаете, во всем разберетесь. Наш век теперь и ваш – тоже. Все, что у нас есть, отныне принадлежит и вам. Обживайтесь.

– То есть как это обживайтесь?! – опешила Таня. – Вы хотите сказать, что мне придется остаться здесь? В вашем веке?!

– Придется, Таня, – сказал он. – Строго говоря, Вадим не имел права вас спасать. Он испытатель хронокапсул, а не эвакуатор, но кто осудит его за то, что он пришел вам на помощь?

– Я ему очень благодарна, и все-таки пусть он вернет меня домой.

– Вы дома, Таня, – терпеливо сказал Сергей Владимирович. – И вы не первая, кто прибыл к нам из прошлого. Мы называем вас хронобеженцы…

– Я не беженка, – перебила его Таня.

– Это только термин… Не в слове дело. Наши эвакуаторы, или хроноспасатели, вытаскивают из прошлого сотни людей. Хотя, конечно, это ничтожно мало. Ведь в войнах, стихийных бедствиях и катастрофах погибали миллионы.

– Ну и правильно! Ну и спасайте! Женщин, детей, стариков… Я же молодая, здоровая деваха. Не смогу добраться до Ленинграда, примкну к окруженцам, вместе пробьемся или будем громить фашистских гадов у них в тылу.

– Это невозможно! – твердо сказал хозяин дома. – Мы не возвращаем спасенных.

– А я не просила меня спасать! – в запальчивости воскликнула Таня. – Думаете, я испугалась эту мразь?!

– Они бы вас убили, Таня…

– Ну и пусть!

Сергей Владимирович рассердился – впервые за весь этот бурный спор.

– Вы говорите глупости, сударыня! – сказал он холодно. – Вас не просто убили бы, а убили бы на глазах у Вадима. И если бы он не пришел вам на помощь, воспоминание об этом терзало бы его до конца дней.

Таня сообразила, что перегнула палку.

– Простите, Сергей Владимирович, – сказала она покаянно. – Я все понимаю, но и вы меня поймите. Там же у нас война! Там фашисты бомбят города, убивают женщин и детей, которых ваши эвакуаторы, может быть, не успевают спасти. Там остались мои родители, племянники в Ленинграде. Братья на фронте. И мне, комсомолке, стыдно прохлаждаться здесь, платьица примерять, жрать от пуза, лясы точить.

– Хорошо, успокойтесь, – сдался отец Вадима. – В конце концов, это решать специалистам. В любом случае, если вам позволят вернуться… Хотя это и немыслимо, вы ничего не упустите в вашей войне.

– Ладно, – примирительно откликнулась Таня, хотя ее и передернуло от выражения «в вашей войне». – Я согласна ждать столько, сколько нужно. Верю, что здесь найдутся товарищи, которые меня поймут…

– Вот и славно, – с облегчением выдохнул Сергей Владимирович. – В любом случае не торопитесь… как это говорили в ваше время… бегать по инстанциям. Успеете. Осмотритесь. Что бы вы хотели увидеть в первую очередь?

– Дворец Аэлиты! – не задумываясь, выпалила она.

– Хороший выбор… А вы знаете, что он на Марсе?

– Знаю, – отозвалась Таня. – Мне Вадим рассказал… Дворец построен вашим дедом, как я понимаю…

– Да, Степаном Александровичем Карнауховым… – сказал отец Вадима. – Так, значит, вас не пугает путешествие на Марс?

– Вот еще! – фыркнула она. – Всю жизнь мечтала побывать на Марсе!

Асель оказалась изрядной болтушкой и поведала гостье все, что знала о семье Карнауховых и их знакомых. Правда, добрую половину в ее рассказах Таня не поняла – все время мелькали какие-то «стрибнеры», «абраколи», «контрольные вихри», – но зато ей стало известно, что супруга Сергея Владимировича работает на Плутоне, строит какую-то термоцентраль. Сам он – историк архаичной литературы, занимается ХХ веком. Что их сын, Вадим, никак не может найти себе невесту, и родители его очень переживают по этому поводу.

Устав от болтовни искусственной светской львицы, Таня удрала из дому, бродила по окрестным рощам, искупалась в озере. Ее удивило, что на много километров вокруг ни деревень, ни дорог – даже проселочных, ни столбов с проводами. Откуда в доме брались электричество и вода, Таня так и не сообразила. Спросила у Асель, но та вопроса не поняла, а беспокоить Сергея Владимировича гостья не решилась, он целый день работал.

Таня мельком увидела, проходя мимо его кабинета, как это происходит. Карнаухов-старший сидел, чуть сгорбившись в кресле, на столе перед ним были разложены старинные книги и рукописи. На седых висках историка архаичной литературы Таня заметила устройства, отдаленно напоминающие радионаушники, а перед лицом висел в воздухе мерцающий, призрачный прямоугольник, чуть шире альбомного листа, и на нем возникали ровные строчки какого-то текста, словно невидимый сказочный джинн печатал их на невидимой же пишущей машинке.

После того что Таня услышала от Сергея Владимировича, она невольно искала в доме признаки его принадлежности к XXX веку. Кроме Уэллса, ее представления о будущем питались разве что четвертым сном Веры Павловны. Но дом Карнауховых мало походил на грандиозное здание из стекла и алюминия. Мебель в нем была обыкновенная, деревянная. В остекленных книжных шкапах самые обычные книги из бумаги, в кожаных и картонных переплетах. Правда, многие из них были изданы после 1941 года, который Таня покинула не по своей воле. Она боялась листать эти книги, словно в них можно было прочесть судьбу близких ей людей.

Утомившись, Таня уединилась в комнате. В голову девушке стали приходить совсем иные мысли. Вспомнился утренний разговор с отцом Вадима. Уж больно он был настойчив. Как добрый волшебник: желаете, товарищ Татьяна, на Марс – пожалуйста! Еще чего хотите – по щучьему велению! Обживайтесь на здоровье. Нет, так не бывает. Вот они людей спасают. Это, положим, дело хорошее. Да только ведь спасают-то без спросу! Вот ее, Таню, надо было спасать? А может, и не надо! Сталинские соколы разогнали фрицев. Да, ранили ее, но вылечили бы – здоровье ого-го. А вдруг бы она самого Гитлера потом застрелила? И войне конец.

От такой мысли Тане даже поплохело. «Ты, девка, ври, да не заносись». Ну, ладно, Гитлер ей не по зубам, но стала бы связисткой, передала бы важное секретное сообщение – и наши пошли бы в неожиданное наступление и разбили бы немцев, а так она здесь прохлаждается, и выходит, сообщение-то передать некому. Хотя товарищ Сталин и говорил, что незаменимых людей у нас нет. Так ведь сами признают, что похищают – вот-вот, именно, вот верное слово – похищают, – сотнями.

Воображение девушки совсем распалилось. Она вскочила, сбросила неудобные туфли и босиком принялась расхаживать по комнате. Эх, комсомолка! Бдительность потеряла ты, Танюха, вот что. Как говорил парторг техникума, Самуил Янович, «кто бдительность теряет, тот с огнем играет». Ведь если они тут такие могучие, что им стоит так сделать, чтобы войны вовсе не было? Вот кто-кто, а они могли бы Гитлера убить. Ну, пусть не убить – похитить. Пусть бы здесь свое место находил, в эдаком раю. Он бы на третий день умом попятился. Да разве только Гитлера? Выходит, не тех спасают ихние спасатели. Не тех! Неправильно все. Поэтому…

Мягкий шелестящий свист снаружи отвлек девушку от размышлений. Она выглянула в окно и увидела перед домом колеблющийся полупрозрачный смерч. Впрочем, через мгновение смерч опал, и из него шагнул невозмутимый Вадим. Послышалось дежурное «Добрый вечер» Асель. И с этими субавтоматами тоже не все ясно. Таня больше не испытывала к Асель прежней неприязни. Человек – человеком, а прислуживает, как крепостная. Прямо рабство какое-то! Мало ли что – субавтомат. Это мы еще посмотрим…

Высунувшись в коридор, она услышала, как Вадим велит подавать ужин в гостиную. Ее к столу пока не звали. Вот и хорошо. Подслушивать, конечно, нечестно, но… Как была, босиком, Таня скользнула в полумрак коридора.

– На Марс? – хмуро переспросил Вадим, когда отец сообщил ему о желании гостьи. – Только этого мне сейчас не хватало…

– У тебя неприятности? – осведомился Сергей Владимирович.

– Капсулу забраковали… – сообщил Карнаухов-младший. – Не вычисляет триангуляцию поверхности фазового перехода…

– Вот и замечательно! – воодушевился Сергей Владимирович. – Отправляйтесь с Таней на Марс. Покажешь ей Дворец, озера, Олимп, Квардор, Юветус… Ну что там еще входит в малый туристический набор… Да и сам развеешься… Все равно тебя не подпустят к капсуле, покуда ваш обожаемый Нгоро не вылижет ее до блеска…

– Смеешься?

– Вовсе нет… Я бы ни за что не доверил столь очаровательную девушку такому неотесанному чурбану, как ты! Но, во-первых, я женат, и весьма счастливо, а во-вторых, Геворкян мне голову оторвет, если я не сдам монографию в срок. До конгресса осталось всего ничего, а поэты-инфоромантики – это главное открытие нашего института, ты же знаешь! И потом – долг гостеприимства прежде всего. Кстати, Таня очень хочет вернуться назад, учти это.

– Она с ума сошла? – осведомился Вадим. – Ты бы видел, что там творится! Пожары, взрывы, клепаные корыта прут прямо через поселки, давят все, что подвернется под гусеницы, кур, собак, детей…

– Я историк литературы, забыл? – напомнил Сергей Владимирович. – Писатели тех лет очень красочно описывали эту войну… Разумеется, и речи быть не может о возвращении. Но ты же понимаешь, главное, чтобы Таня сама отказалась от этой мысли и при этом не чувствовала себя предавательницей… вот проклятое слово… предательницей.

– Я понимаю, отец. Разве она первая? Только почему этим должен заняться я, а не наши психологи?

Вся обратившаяся в слух Татьяна разобрала тяжелый вздох Карнаухова-старшего.

– Да потому, что это ты ее спас, дубина стоеросовая! Девушка видит тебя в своих глазах эдаким, как его, рыцарем без страха и упрека, а ты хочешь подсунуть штатного психолога из Хроно, да небось еще, извини за древнее выражение, бабу… Таню надо отвлечь от воспоминаний обо всем этом ужасе! Ошеломить калейдоскопической сменой впечатлений! Что может быть лучше полета на Марс?!

Каждая фраза специалиста по литературе двадцатого века сопровождалась гулким звуком – Карнаухов-старший бил ладонью по столу, сообразила Таня.

– Ты меня убедил, папа, – смиренно произнес Вадим. – А я вел себя, как законченный эгоист… Капсула подождет. Пусть Нгоро со своими ребятами возится, сколько влезет. Завтра же отправимся с Таней в межпланетный круиз.

– Ну, слава богу, – выдохнул Сергей Владимирович. – А то я подумал было, что вырастил не сына, а литературного персонажа – эгоистичного неврастеника из породы лишних людей…

«Ну и вырастил, – подумала Таня. – Неужто не видишь, что сынок тебе одолжение делает?» – но додумать не успела.

– Асель! – произнес Сергей Владимирович. – Зови гостью к ужину…

Таня, как дикая кошка, отскочила от двери, но где ей было опередить субэлектронный автомат, пусть и устаревшей конструкции! Поэтому, совершенно неожиданно для себя, она приложила палец к губам и сказала возникшей перед ней в полумраке домработнице:

– Тс-с!

Как ни странно, но Асель поняла и даже послушалась. Только руками холеными всплеснула, мол, как же так!

Таня обернулась. Сделать вид, что она только что вышла из своей комнаты, не получится, ведь сначала придется миновать гостиную.

– Где у вас тут кухня? – шепотом спросила она.

Асель, что опять же странно, не стала включать свое контральто, а лишь сделала приглашающий жест – к счастью, вне поля зрения открытых дверей гостиной.

Здесь все сверкало чистотой и порядком. Печи не было – вместо нее красовалась легкомысленного вида плита, зеркально гладкая, словно сделанная из стекла. Асель продемонстрировала, как она работает. Поставила изящную кастрюльку из цветного металла, налила в нее воды. Через несколько секунд она закипела. Домработница сняла кастрюльку и предложила гостье поднести к плите руку. После некоторых колебаний Таня рискнула – поверхность плиты была совершенно холодной.

Кроме чудо-печи, в кухне имелся многорукий автомат, похожий на осьминога. Автомат совершал почти всю кухонную работу – чистил овощи и фрукты, грибы, рыбу, резал, шинковал их, изготавливал фарш, лепил котлеты, пельмени и пироги, готовил соки и морсы, варил кофе и делал многое другое, чему Таня и названия-то не знала. В остальном процесс приготовления пищи мало отличался от того, к чему гостья привыкла у себя дома. А вот мытье посуды ничем не походило на возню с тазами, тряпками и мыльной водой. Автомат-осьминог помещал грязную посуду в прозрачный ящик, внутри которого вспыхивало фиолетовое пламя, и тарелки, блюдца, чашки, кастрюли, сковородки и столовые приборы становились чистыми и сухими.

Подождут, решила Таня, имея в виду отца и сына Карнауховых, и принялась живо интересоваться, откуда в доме берутся продукты. Сельпо поблизости нет, огорода она тоже не заметила, и никакие молочницы не появлялись, а между тем и молоко, и сметана, и творог безукоризненно свежие. Этот вопрос, как и вопрос об электричестве и водоснабжении, поставил домработницу семьи Карнауховых в тупик. Лишь после некоторого раздумья Асель сообразила, о чем речь. Она взмахнула изящной рукой, и в воздухе, прямо как в рабочем кабинете Сергея Владимировича, появился мерцающий прямоугольник. Домработница заскользила фарфоровым пальчиком по призрачным символам, возникающим из ниоткуда. Закончив, она жестом стерла прямоугольник, словно его и не было. Через миг-другой на фантастической кухне раздался мелодичный звон. Щелкнули и разошлись до поры незаметные створки. Открылась ниша, округлая, гладкая, выстланная изморозью. И на этой изморози покоился целлулоидный пакет, заключающий в себе гроздь продолговатых желтых плодов.

– Я знаю – это холодильный шкап! – рискнула блеснуть эрудицией Таня.

– Нет, это не холодильник, – возразил внезапно появившийся на кухне Вадим. – Это всего лишь приемник-рефрижератор продуктопроводной линии. А я думаю – где можно найти в доме женщину? Конечно – на кухне!

– Женщина на кухне – пережиток прошлого, – довольно мрачно заметила гостья. – У вас продовольствие доставляют по трубам, как воду?

– Воду у нас давно по трубам не доставляют, – в обычной своей насмешливой манере сказал Карнаухов-младший. – Да и транспортировку продовольствия не прекратили лишь из-за таких ретроградов, как мы.

– А как же остальные? Голодают?!

– Чудачка ты… Зачем же им голодать? Девяносто девять процентов человечества пользуется банальным субмолекулярным синтезом, – не слишком понятно объяснил Вадим и вдруг пропел, отчаянно фальшивя: – Салаты и паштеты из воздуха и света…

– Вечный хлеб, – сказала Таня и, видя недоумение в глазах собеседника, уточнила: – Так называется роман нашего фантаста Беляева… У него один ученый создавал искусственную пищу химическим способом, чтобы накормить голодающих.

– По части архаичной литературы – это к папе, – отмахнулся Карнаухов-младший. – Он крупнейший специалист в Солнечной системе, да и во всем Млечном Пути, пожалуй.

– И нечего язвить! – вспылила Таня. – Сергей Владимирович, в отличие от тебя, человек серьезный. Сразу видно…

– Невероятно серьезный! – согласился Вадим. – И я вовсе не язвлю. Он действительно крупнейший специалист по литературе ХХ века. Доктор наук, лауреат множества премий, светлая голова, с мнением которой считаются и на Марсе, и на Фомальгауте.

– Не знаю, как насчет Фомальгаута, – заметила гостья. – А вот путешествие на Марс он мне обещал.

– Он-то обещал… – вздохнул испытатель хронокапсул. – А выполнять мне.

– Я тебя не неволю, – парировала Таня. – Колхоз – дело добровольное. Обойдусь. Поживу на ваших хлебах. Буду Асель помогать по дому, хотя ей, похоже, и самой делать нечего.

– Ну, уж нет… Теперь не отвертишься. Собирайся! Отправляемся немедленно!

– Мне и собирать-то нечего, – сказала Таня.

– Как – нечего? – притворно удивился Вадим. – А тот ворох платьев, которые для тебя сконструировала Асель?

– Для меня? – совсем не притворно изумилась его собеседница. – Сшила?

– Можно сказать и так… Асель – мастерица на все руки.

Таня повернулась к домработнице, которая с вежливой улыбкой прислушивалась к их пикировке.

– Асель, милая! Спасибо тебе!

В порыве чувств Таня даже хотела кинуться к ней, чтобы обнять и поцеловать, но удержалась.

– Пожалуйста, Таня! – отозвалась Асель, которая не заметила порыва гостьи или не придала ему значения. – Я помогу вам собраться.

– Вот и отлично! – откликнулся Карнаухов-младший. – А я пока глиф заведу…

– Вы это серьезно, товарищи? – спросила Таня. – Прямо вот сейчас – и на Марс?

– Прямо сейчас мы отправляемся на космодром, – сказал Вадим. – На глифе нам до Марса не добраться. А вот если пошевелимся, успеем на двенадцатичасовой ночной рейс.

– У вас что, туда уже пассажирские ракеты летают?!

– А вы думали, товарищ Таня, – не удержался от сарказма Карнаухов-младший, – ради вас организуют специальный рейс?

– А почему бы и не организовать? – продолжала безжалостно наседать комсомолка Климова. – Разве всякого станут спасать из прошлого?

Вадим запнулся, словно на стену налетел.

3

Вылет назначили на одиннадцать вечера.

Загадочный глиф, обитавший в подземном ангаре, оказался маленьким, очень изящным самолетом с узкими, скошенными вперед крыльями, каплевидным блистером двухместной кабины и вздутым, словно брюшко осы, фюзеляжем, который переходил в широкие раструбы. Таня живо интересовалась темой межпланетных путешествий, почитывала «Технику – молодежи», книжки Перельмана и Циолковского, поэтому догадалась, что это ракетные дюзы. Вадим взял у Асель чемодан, взвесил на руке и округлил глаза.

– С таким сундуком нам никогда не подняться, – заявил он.

Таня оглянулась на Карнаухова-старшего, но тот лишь улыбнулся.

– Вадим шутит. Грузоподъемность глифа до пяти тонн.

– Я не мещанка какая-нибудь, – пробормотала Таня. – Просто все мои вещи остались там… – Она неопределенно мотнула головой.

– Таня, не обращайте внимания на этого фигляра, – посоветовал хозяин дома. – Когда работает, он невыносимо серьезен, а в остальное время – невыносимо пошл.

Вадим фыркнул, открыл в фюзеляже глифа люк и затолкал в него злополучный чемодан.

– Ну, по старинному русскому обычаю, присядем на дорожку, – сказал Сергей Владимирович и опустился на ступеньку лестницы.

Карнаухов-младший присел на колесо шасси. Таня огляделась, увидела большой металлический ящик, но Асель скользящим движением пододвинула к ней табурет, на таком сидят пианисты в филармонии. На ящик гинедроид семнадцатого поколения уселась сама.

– Все. Пора! – скомандовал Вадим.

Он пожал руку отцу, подмигнул домработнице, помог гостье забраться в кабину. Таня повозилась на широком, с высокой откидной спинкой кресле, посмотрела сквозь прозрачный пластик «фонаря» на провожающих, помахала им рукой.

Вадим устроился рядом, помог пристегнуться Тане.

– Поехали, – буркнул он.

Высокая стена ангара плавно раздвинулась, а пол вдруг начал приподниматься, одновременно выдвигаясь. Вадим взялся за штурвал и потянул его на себя. Таня ожидала грохота ракетных двигателей, сумасшедшей тряски, но глиф просто прыгнул в ночную темноту и уже в воздухе завыл, затрепетал, по крутой дуге набирая высоту. Таня готова была визжать от восторга, но лишь исподтишка взглянула на своего пилота. Тот крепко держал в широких ладонях полукруглый штурвал, изредка поглядывая на янтарные шкалы приборов, которые были выведены прямо на лобовое стекло «фонаря».

– Нравится? – осведомился Вадим. – Тогда держись!

Он взял штурвал на себя еще круче. Таню отбросило на спинку сиденья. В считаные мгновения машина пронзила ночные облака и выскочила по ту сторону. Небо было полно света. Сверху льдисто мерцали созвездия, у горизонта тлела алая полоска недогоревшего заката. Облака, раскинувшиеся на многие километры вокруг, то здесь, то там наливались призрачным, фосфоресцирующим свечением – внизу бушевала гроза. Зрелище это было столь восхитительным, что Таня на время забыла о Вадиме. Глиф, повинуясь его командам, закладывал плавные виражи, чиркая кончиками крыльев по облакам, словно ласточка, несущаяся сквозь грозовую тьму.

– Все-таки здорово живется у вас… в будущем, – высказала Таня то, что давно вертелось у нее на уме.

– В настоящем, – поправил ее Вадим. – И потом, нашего настоящего ты еще и не видела… Наш дом, Асель, папа, я и эта машинка, – он стукнул ладонью по штурвалу, так что глиф заметно качнуло, – все это устарело лет на пятьсот…

– Так уж и на пятьсот, – сказала Таня со смехом. – Тебе больше тридцати и не дашь…

– Мне пятьдесят.

– Шутишь?

– Нисколечко… Мы все здесь долгожители. Папе – сто тридцать. Маме на двадцать лет меньше…

– А Асель? – глухо спросила Таня.

– Субэлектронные автоматы гине-андроидного типа перестали выпускать в две тысячи четырехсотых.

Глиф мчался к горизонту. Навстречу ему всходила луна. Странная какая-то. Таня пригляделась и ахнула. Казалось, в бледно-желтую сферу естественного спутника Земли воткнули серебристую спицу.

– Что это? – спросила она, тыча в лунный диск.

– Будущее, – отозвался Карнаухов-младший. – Или если угодно – настоящее… Это «Гало» – система искусственных спутников Луны, замкнутая в кольцо.

– Ничего себе…

– То ли еще увидишь…

Вадим отжал штурвал, и глиф провалился в облачный покров.

Под облаками шел дождь, гремела гроза. Таня всматривалась в ветвистые столбы молний. Порывы ветра бросали крохотный самолетик, как утлый челн на штормовых волнах, но пилот его был опытен и обладал завидным хладнокровием. Да и пассажирка вскоре забыла о буре. На какое-то мгновение, заледенившее душу, ей показалась, что внизу раскинулся исполинский пожар. Столбы пламени вздымались на немыслимую высоту, раскаленные вихри закручивали рои разноцветных искр, пылающие головешки взметывались в поднебесье. Таня чуть не завопила от ужаса, но наваждение развеялось, и она сообразила, что видит гигантский многоуровневый город, с расточительной щедростью залитый электрическими огнями.

– Это какой город? – спросила Таня, стараясь скрыть волнение.

– Лужская агломерация, – ответил Карнаухов-младший.

– Прости, не понимаю…

– Луга стала средоточием пояса городов, радиально примыкающих к ней.

– А Ленинград?

– Ленинград? – переспросил Вадим. – А-а, понимаю… Это музей – туристический центр северо-западной части Балтийского региона.

– Странно, непривычно как-то… – пробормотала Таня.

– Привыкай.

Вадим увеличил скорость, уходя от грозы, и разноцветные башни, по сравнению с которыми знаменитый Эмпайр-стейт-билдинг казался карликом, начали отодвигаться к горизонту. Дождь прекратился, или они выскочили из него. В тучах образовался разрыв. Чудесная окольцованная луна отразилась в стальной глади большого озера, на берегу которого сияло огнями протяженное сооружение, похожее на огромный коксохимический завод.

– Космодром, – сказал Карнаухов-младший. – До отлета пятнадцать минут.

Космодром Таню впечатлил гораздо меньше, чем оставленный позади мегагород. Она ожидала увидеть серебристые громады эллингов, грациозные силуэты грузовых лебедок и сигарообразные корпуса междупланетных ракет, лежащих на устремленных к небу металлических эстакадах – как в фильме «Космический рейс», – но ничего этого не было. Сферы, цилиндры, эллипсоиды и куда более причудливые конструкции – без всякого видимого порядка расставленные по просторному полю.

Вадим сбросил скорость, плавно подводя глиф к посадочной площадке, расположенной на крыше круглого здания. Некая невидимая сила подхватила юркий самолетик, и он замер, будто муха, угодившая в сахарный сироп.

– Прибыли, – сообщил пилот, распахивая «фонарь» кабины.

Он выскочил первым, помог спуститься пассажирке. Держа ее за руку, быстро повел между стройных рядов жукообразных аппаратов, которые висели в воздухе, не касаясь плоским днищем площадки.

– А чемодан? – спохватилась Таня.

– Не беспокойся, – сказал Вадим. – Стюарды заберут.

Они почти бегом добрались до ярко освещенного прямоугольника, что вел с крыши во внутренние помещения. Видимо, до отлета оставалось совсем мало времени. Карнаухов-младший не давал гостье осмотреться. Она лишь увидела череду прозрачных плоскостей, пронизанных наклонными золотистыми лентами, струящимися, как укрощенные реки, заключенные в хрустальные русла. Таня и Вадим мчались вприпрыжку. На них оглядывались куда более неторопливые посетители космодрома. Наконец на самом нижнем уровне Карнаухов-младший увлек гостью в зеркальный тоннель, из глубины которого веяло холодом. Навстречу опаздывающим устремился туманный силуэт, похожий на размытое отражение в мокром стекле. Силуэт выпростал блескучее щупальце – то ли хотел помахать вслед торопыгам, то ли предупредить о чем-то.

– Стюард! – крикнул ему Вадим. – Уровень первый. Точка три, седьмой диагонали. Доставить багаж в каюту семнадцать.

Призрак, названный стюардом, вспыхнул холодным голубым пламенем и пропал, оставив в воздухе запах озона.

– Квантовая телепортация, – пробормотал Карнаухов-младший. – Хорошая штука. Жаль, что противопоказана живым организмам…

Таня не сказала ничего, она запыхалась. К счастью, гонка завершилась. С потолка тоннеля опустился янтарного цвета цилиндр, повернулся вокруг своей оси. Вадим почти втолкнул гостью внутрь. Цилиндр повернулся снова, и нерадивые пассажиры очутились в округлом коридоре с белоснежными стенами и рядом розовых нумерованных дверей. У двери под номером семнадцать Карнаухов-младший остановился.

– Это твоя каюта, – сказал он. – Я в девятнадцатой. Располагайся, отдыхай.

– Мы что, уже в ракете?!

– Можно сказать и так, – отозвался Вадим. – До старта осталось две минуты. Если хочешь, можешь лечь на диван, или сесть в кресло, или остаться на ногах. Безразлично.

– Но как же! – воскликнула Таня. – Я же читала! Да и в кино видела. Нужно погрузиться в специальную ванну, иначе перегрузка все кости переломает.

– Это долго объяснять… В общем, разницы ты не почувствуешь.

– С ума сойти… А как открыть дверь?

– Она сама откроется. Пока мы тут стоим, дверь успела настроиться на твое психополе. Просто шагни к ней.

Таня так и поступила. Дверь не распахнулась и не сдвинулась в сторону, она просто исчезла. За дверью оказалось просторное помещение, лишенное прямых углов. Таня шагнула внутрь, оглянулась на Вадима, но за ней была все та же дверь, только уже с противоположной стороны. Осознав, что невероятный корабль вот-вот отправится в междупланетный перелет, Таня бросилась к широкому ложу, выступающему из стены. Наверное, это и был диван, о котором говорил Вадим. Напротив ложа – большое овальное окно. Девушка присела на краешек, а потом чуть сдвинулась к стене, сбросив туфли и поджав ноги. Она обвела взглядом каюту, невольно восхищаясь светло-серой обивкой мягких кресел, низеньким полукруглым столиком у окна, в темном стекле которого отражалась вся каюта. Часов не наблюдалось. Пассажирка и сама ощущала неумолимый бег времени, а в окружающем ничего не менялось. Таня решила, что Вадим подшутил над нею. Нет никакого корабля, а привез он ее в какую-нибудь гостиницу.

Она встала с дивана, прислушиваясь к своим ощущениям – ничего необычного, – на цыпочках подобралась к окну, выглянула. Свет в каюте померк, Таня отскочила к дивану – свет загорелся снова, тогда она вновь вернулась к окну. В каюте опять потемнело, и через окно проникло голубое сияние. Таня наклонилась. Ахнула. Наполненный светом, словно море в солнечный полдень, простор раскинулся, сколько хватал глаз. Невозможно было понять, что это. Ни с чем подобным Таня не сталкивалась в своей, не слишком пока длинной жизни, но что бы это ни было, оно было прекрасным.

Шорох за спиной заставил ее обернуться. Свет зажегся автоматически. Рядом с диваном стоял злополучный чемодан. Стюард-призрак выполнил поручение. Таня почувствовала, что не хочет оставаться одна. Вышла в коридор, подкралась к двери с номером девятнадцать, не зная, как поступить дальше. Постучать? Таня протянула руку, чтобы коснуться двери, но ничего не почувствовала, словно дверь была лишь иллюзией, при этом иллюзией, непроницаемой для материальных тел. Рука просто соскользнула с непрозрачной поверхности и беспомощно повисла в воздухе. Таня уже было повернулась к этой странной двери спиной, но голос Вадима остановил ее:

– Заходи, Таня.

Она обернулась. Лукавой двери не было. Карнаухов-младший стоял в проеме, улыбаясь. На нем был белый, пушистый, словно меховой, халат.

– Зайду, если не помешаю, – сказала Таня.

– Я собирался спать, но не прочь поболтать на сон грядущий.

– Спасибо.

Вадим посторонился, пропуская ее в каюту.

– Садись поближе к иллюминатору. Сделаю тебе чаю.

Таня повиновалась. Каюта Карнаухова-младшего ничем не отличалась от ее собственной, но выглядела более обжитой. Может быть потому, что царил в ней некоторый беспорядок. Таня невольно вспомнила диковинный комбинезон испытателя, который Вадим оставил на перилах веранды. Она выглянула в окно. Голубого простора не было за ним. Разноцветные немигающие точки, то разрозненные, то слепленные в плотные сгустки, усеивали черное пространство.

– Это звезды? – спросила Таня. – Мы летим?

Вадим расставлял на столике чайный сервиз.

– Конечно, послезавтра утром будем на месте…

– Послезавтра утром? – удивилась Таня. – Так быстро?

– Гравитабли могут летать и быстрее. До субсветовой, но в пределах Солнечной системы такая скорость излишня, а для межзвездных перелетов, наоборот, – недостаточна.

– Вы и к звездам летаете?

– Да, но не на таких скорлупках, конечно… Нибелунгеры – так мы звездолеты называем – настоящие громады. Каждый и размером, и массой сравним с Эльбрусом. Меньшей массой метрику пространства и не продавить…

– Вадим! – взмолилась собеседница. – Я не понимаю половины из твоих слов.

– Ох, прости… Я совсем забыл…

– Что я такая дурочка?

– Ты вовсе не дурочка… Просто у нас такие вещи известны даже школьнику, а у вас не снились и академикам.

– Ты мне вот что лучше скажи, Вадим… Твой отец говорил, что хроноспасатели вывозят из разных времен людей.

– Да, таких много… Они живут у нас повсюду, даже на Марсе…

– И как они здесь, у вас, в высокоученом будущем, устраиваются? Их используют на подсобных работах?

– На каких работах?!

– Подсобных… не требующих особой квалификации. Они же ничего не знают и не умеют. Должен же кто-то рыть у вас канавы, убирать мусор… Не всем же так красиво отдыхать.

Вадим подавил улыбку.

– Хронобеженцев у нас лечат, учат, адаптируют к новой жизни. Этим занимаются десятки тысяч специалистов. Целые институты работают. Понимаешь, Таня, мы в долгу перед нашими предками, которые сражались, голодали, умирали от непосильной работы, жили в темной безнадежности своих смутных и страшных эпох. Спасая тех, кто погиб, не оставив даже памяти о себе, мы возвращаем часть этого долга. Очень незначительную, кстати…

– Тогда ты меня напрасно спасал, – заявила Таня. – Я еще ничего такого не совершила, чтобы ты, например, был мне чего-то должен. Жили мы не слишком сытно, это верно, порой и одежонки лишней себе не могли позволить, не то, что целый чемодан, но так вся страна жила… и живет. А тем более – сейчас, когда война… Я уже говорила Сергею Владимировичу, я не беженка, я комсомолка, к тому же в радиотехникуме отучилась. Я в радистки пойду, вы только верните меня назад.

– Это не отцу решать и не мне, – отозвался Вадим. – Я, правда, никогда не слыхал, чтобы кого-нибудь возвращали…

Он вдруг смутился. От Тани не укрылся легкий румянец, окрасивший его щеки.

– Говори уже, раз начал, – подбодрила Таня.

– Тут видишь, какое дело… Не вытащи я тебя, ты бы погибла. Пять пуль в тебя всадили.

Таня невольно провела пальцами по животу.

– А ну как выжила бы?

Вадим помотал головой.

– Невозможно. И не в том дело, что минуты тебе оставались и госпиталя под рукой не было с хирургом. Просто по-другому я тебя и спасти-то не смог бы.

– Не понимаю… – тихо произнесла девушка.

– В хронокапсуле довольно мощный Сумматор. Без него нельзя. Кроме того, он связан метрически с другими Сумматорами планеты. Такие ветви вероятностей он просчитывает мгновенно. Поэтому капсула сработала. Иначе – нет. Ну, все, не спрашивай более, я и так наболтал сверх положенного…

Они помолчали. Звезды за иллюминатором равнодушно светили, не меняя своего положения. В абсолютной тишине и покое гравитабль уносил пассажиров к Марсу. Таня прихлебывала чай, поглядывая на Вадима. Странно было знать, что ему полвека, выглядел Карнаухов-младший значительно моложе Таниного отца. Правда, Вадим не знал тяжелой работы, и его не ранили на Гражданской…

Она отставила чашку. Решительно поднялась.

– Пойду я спать, – сказала она. – Спасибо за чай.

Несмотря на навалившуюся усталость, спать не хотелось. Она обследовала каюту, нашла ванную за сдвижной панелью, а за другой – небольшую кухоньку, правда, совсем не похожую на ту, где царила устаревшая на пятьсот лет красавица Асель. Кухня Тане была без надобности, а ванной она воспользовалась. Вымылась с ног до головы, обсушилась, надела легкий, пушистый халат, вроде того, что был на Вадиме. Прилегла на диван. Свет послушно померк, и через иллюминатор в каюту заглянули звезды. Таня стала любоваться ими, думая о причудливом повороте своей, до недавних пор такой обыкновенной судьбы. Потом ее мысли обратились к дому, маме, папе, двоюродным братьям, племянникам. Как они там? Немцы бомбят Ленинград. Страшно за родных. Вот бы забрать их сюда – в это дивное, безопасное время. Мама бы обрадовалась, особенно тому, что можно спрятать детишек от войны. А вот папа ни за что бы не согласился. Он старый большевик, просился на фронт, но его не пустили, возраст, и на заводе он нужен. Да и мама отправила бы пацанов, а сама осталась бы с отцом.

Подумала о тысячах таких же славных ребятишек, как Мишка и Колька, живущих в Ленинграде, Киеве, Минске, десятках городов и сел, которые сейчас бомбят и обстреливают из орудий захватчики. Что ж это, добренькие хронопилоты всех скопом в светлое будущее уволокут? Да и то, что рассказал Вадим… непонятно. Да, непонятно и, если честно, – жутко. Значит, получи она не пять пуль в живот, а одну и в руку, она так бы и осталась истекать кровью на пыльной деревенской улице? Но ведь это… это несправедливо! Это ж что выходит, она вроде как в раю? За какие такие заслуги? То-то же…

Значит, такая повестка дня.

Первое. Вместо того чтобы соваться не в свои дела – узнать, каким образом вернуться в тысяча девятьсот сорок первый. Тем более что спасли ее незаконно. Сергей Владимирович утверждал, что у них нет властей, но кто-то же занимается всеми этими полетами в прошлое. Значит, есть тот, кто принимает решения. Пусть даже эти загадочные Сумматоры – машинные родственники Асель.

Второе. Вадим сказал – есть другие эвакуированные. Надо отыскать, поговорить. Пусть даже и на Марсе… Какая разница? Вдруг подскажут, как ей добиться своего? Неужто никто из них не пробовал?! Правда, если кто добился, он уже там – воюет.

Ладно, посмотрим…

Все-таки звезды невыразимо прекрасны! Не зря она согласилась лететь… А ведь хотела отказаться. Дуре-еха… Увидеть другую планету, фантастический мир будущего, узнать столько нового и интересного… По возвращении домой будет легче переносить все тяготы войны и не бояться фашистской мрази, зная, что будущее, ради которого сражаются сейчас ее соотечественники, – прекрасно.

4

Утром прибытия – хотя за окном была все та же проколотая звездными булавками тьма – позвонил Вадим. Телефона в каюте не было, но над столиком вдруг возникло разноцветное облачко, оказавшееся объемным изображением Карнаухова-младшего, которое вежливо поздоровалось и осведомилось, как почивалось обитательнице семнадцатой каюты и не желает ли она позавтракать? Слегка ошеломленная таким способом связи, Таня заявила изображению, что ей надоели семейные завтраки, обеды и ужины и хочется к людям. Вадим хмыкнул, но поведал, что в кафе на третьем уровне можно подкрепиться в компании других пассажиров. «Угу», – отозвалась Таня и продолжила валяться. Вставать не хотелось. Текли ничем не отмеченные минуты, а Таня все нежилась в постели и вспоминала вчерашний день – первый на борту межпланетного корабля…

Изображения ракет, какие Таня видела в журналах и книжках, гравитабль ничем не напоминал. Он скорее был похож на океанский лайнер. Вадим устроил вчера экскурсию по его палубам. Каюты, салоны, бассейны, шарообразный зал нулевой гравитации, где люди летали на крыльях, как птицы. Вадим предлагал попробовать и ей, но Таня не решилась. Только с детским восторгом наблюдала, как парят, закладывают виражи и мертвые петли обыкновенные парни и девушки, но с разноцветными крыльями, прикрепленными к рукам.

Поразил Таню и Звездный зал – высокий прозрачный купол, сквозь который можно часами наблюдать Космос. Стоило сосредоточить взгляд на какой-нибудь звездочке, как рядом с нею появлялся столбец текста, содержащий научные сведения как о самом светиле, так и о планетах, его окружающих. Больше всего Таню восхищали строчки о количестве народонаселения на той или иной планете – освобожденное от угнетения и войн человечество заселяло Вселенную. Короче, Вадим вовсю выполнял поручение отца – отвлекать и развлекать гостью. Надо сказать, у него получалось.

Гравитабль тоже был густо населен. Семеня за широко шагающим «высокоученым экскурсоводом», Таня видела множество людей, молодых и старых, хотя совсем дряхлых среди них не было. Встречались и стайки детей разного возраста. Вадим объяснил, что существует традиция с десятилетнего возраста отправлять во время каникул ребятишек на Марс. Мальчишки и девчонки тридцатого столетия ждут этого дня с нетерпением – Таня подумала, что в ее время так ждут приема в пионеры, но здесь, наверное, никаких пионеров нет. Из-за этой традиции четвертую планету Солнечной системы иногда называют Детской. Во время каникул все музеи, все парки, все экскурсионные маршруты ее работали на юных посетителей, словно шумный, пестрый, горластый прибой накатывался на Марс, давно уже утративший грозный облик бога войны. В библиотеке межпланетного корабля Таня увидела объемные фотографические снимки, сделанные в разные столетия как на поверхности самой, тогда еще совсем недетской планеты, так и из открытого космоса. Красно-черные пустыни, пыльные бури, какие-то громадные изжелта-серые арки, то ли руины, то ли остовы гигантских животных, русла высохших рек, плоскогорья, усеянные камнями, и куполообразные выступы исполинских гор, и над всем этим низкое небо, тускло-желтое днем и морозно-черное ночью. И постепенно – от снимка к снимку – облик Марса менялся.

– Как вам удалось это чудо? – спросила Таня, рассматривая трогательные изображения первого облачка, первого открытого водного потока, первого ростка, а после – голубого неба, грозы над растущими городскими зданиями, ребенка, неумело ковыляющего босыми ножками по теплому песку на берегу озера, золотые, алые, багряные заросли высоких, тонких деревьев у подножия горы с убеленной вершиной.

– Ты права, именно чудо, – отозвался Карнаухов-младший. – Нет, конечно, были построены специальные генераторы воздуха, чтобы сделать атмосферу плотной и вызвать парниковый эффект, но само по себе это не сделало бы Марс таким живым и прекрасным миром, каков он сейчас. Вернее – сделало бы, но спустя многие тысячелетия…

– Что же случилось?

– Понимаешь, Марс был похож на смертельно больного человека, который отказывался бороться за жизнь, и все усилия врачей пропадали втуне… Во второй половине двадцать первого века на Марсе обнаружили марсиан…

– Настоящих?!

– Ну не игрушечных же… Красивые утонченные существа… «Смуглые и золотоглазые», как их называл один древний автор из папиной коллекции… Наука марсиан тогда превосходила земную, они-то и помогли нам установить прочные связи со своей планетой, но вот сами марсиане вели себя как упомянутый больной. Они и до сих пор безнадежные фаталисты, но тогда совсем опустили руки… И однажды прибыла на Марс пожилая пара. Марсиане сами ее выбрали. Что эта пара сделала с марсианами и с самой планетой – неизвестно, только вдруг у Марса и его коренных обитателей словно второе дыхание открылось… Жить они захотели, а не умирать торжественно и пышно…

– Как в «Аэлите», – вздохнула Таня. – Красиво…

– Кстати, – спохватился Вадим. – Я ведь обещал показать тебе фильм, даже два…

– Да… а здесь есть кинематограф?

– Кинема… что? – переспросил Карнаухов-младший. – Ах да… Нет, у нас это по-другому делается.

Он откинулся на спинку кресла и скомандовал:

– Свет! – В каюте стало темно. – Будьте любезны, – продолжал Вадим, – сервер развлечений, домен художественных фильмов, корневой каталог двадцать, файл «Аэлита».

– Ты это кому говоришь? – шепотом спросила Таня.

– Бортовому Сумматору… Ты лучше смотри…

Прямо в темноте появились большие белые буквы АЭЛИТА. Потом возникло изображение проводов, качающихся под ветром, и преувеличенно ярких ритмичных вспышек искрового передатчика, которое вскоре сменилось пояснительным титром: «4 ДЕКАБРЯ 1921 ГОДА В 18 час 27 мин ПО СРЕДНЕЕВРОПЕЙСКОМУ ВРЕМЕНИ ВСЕ РАДИОСТАНЦИИ МИРА ПРИНЯЛИ…» Дальше замелькали картинки, видимо, иллюстрирующие работу мировых радиостанций, которые приняли один и тот же сигнал: «АНТА ОДЭЛИ УТА». Таня смотрела, как завороженная, и не потому, что так уж был интересен этот старый, немой фильм, заметно уступающий в увлекательности и научной достоверности «Космическому рейсу», а потому, что в нем мелькали сценки такой близкой, узнаваемой жизни. Ведь между тысяча девятьсот двадцать первым и тысяча девятьсот сорок первым годами не такая уж большая разница во времени, во всяком случае, ее не сравнить с пропастью в тридцать веков.

Фильм кончился. Медленно зажегся свет. Таня повернулась к Вадиму, моргая заслезившимися глазами.

– Ну, как? – осведомился он. – Понравился кинематограф?

– Кинофильм, – сердито поправила его Таня и добавила небрежно: – Мещанская мелодрама…

– Ого! – весело удивился Карнаухов-младший. – Тебя надо познакомить с нашими историками архаичного киноискусства. Думаю, они будут в восторге от такого знатока.

– Хватит подначивать, – пробурчала Таня. – Давай лучше вторую «Аэлиту».

Вадим снова произнес свое заклинание, и начался следующий сеанс. Зрелище, по сравнению с которым черно-белая немая греза была лишь слепым отпечатком, захватило Таню с первых мгновений. Кинофильм был не только звуковым, но и цветным, и объемным. Да что там, он воздействовал на все органы чувств. Таня ощущала дуновение ветра на лице и чувствовала запах увядших цветов. Она словно стала участницей захватывающего действа. Древний, величественный Марс предстал перед ней как живой. Будто она уже вступила на его поверхность и теперь, вместе с отважными межпланетными путешественниками инженером Лосем и красноармейцем Гусевым, пересекала апельсинового цвета равнину, по щиколотку утопая в ржавом прахе, прислушиваясь к ночным шорохам и пискам, раздающимся в кактусовых зарослях. А потом был головокружительный полет на воздушном корабле, руины гигантского цирка, слепые глаза спящего магацитла и стеклянные крыши Соацеры. Марсиане, мчавшие в крылатых лодках навстречу пришельцам с Земли, улыбались именно ей, комсомолке Климовой, и бросали охапки цветов. Таня невольно попыталась поймать один из букетов, но он прошел сквозь ее пальцы, шлепнулся на колени и свалился на пол каюты. Но все эти чудеса были забыты в тот миг, когда на сцену вышла сама дочь повелителя над всеми странами Тумы.

Зов Аэлиты, казалось, все еще звучал в пространстве, и Таня со стыдом вспоминала, как расплакалась после сеанса. Ревела навзрыд, будто кисейная барышня. Вадим, ошеломленный такой реакцией, вскочил и принес ей стакан воды. Он, видимо, накапал в нее что-то успокоительное, потому что Таню мгновенно стало клонить в сон. И вот теперь она, наконец, проснулась. Проснулась с ощущением счастья. Так бывало в детстве, в первое утро летних каникул. Просыпаешься и вдруг понимаешь, что в школу идти не нужно. И завтра не нужно, и послезавтра, и еще много-много утр подряд. Что лукавить, Тане хотелось увидеть Марс и его обитателей. После вчерашнего кинофильма – тем более. Пусть это будут ее летние каникулы, которые она, как обычно, постарается провести с пользой. А потом – на фронт! Бить фашистских гадов, сколько получится…

Но пока нужно одеться к завтраку…

Чемодан послушно изверг ворох платьев. Какое же выбрать? Таня вчера насмотрелась на здешних красавиц. Если только все они не были гинедроидами какого там по счету поколения, следовало признать, что скромной комсомолке Климовой с ними не тягаться. Таких расцветок и фасонов выпускница радиотехникума и вообразить не могла. А прически! А косметика! Можно подумать, что все женщины на борту киноактрисы… Нет, нет, вам, комсомолка Климова, следует выглядеть скромнее.

Она выбрала голубое платье с кружевным воротником и оборками – оно вполне соответствовало утреннему настроению – и легкие белые босоножки с пряжками-друзами. Вадим уже поджидал ее в коридоре, подпирал широкими плечами белые стены. К глубокому сожалению Тани, ее «ухажер» не утруждал себя выбором гардероба. На Вадиме были короткие пионерские штанишки и майка с изображением древнеегипетского Сфинкса. На ногах же не было ничего.

Таня вздохнула, дескать, что взять с мужчины, подошла к нему танцующей походкой, взяла под руку. Они поднялись в кафе на третьем уровне, по сравнению с другими заведениями на корабле оно выглядело скромно. Никакого золота, живого пламени в потолочных светильниках и невесомого мороженого. Каплевидные столики на ножках-стебельках, раздвижные, узорчатого стекла, ширмы, за которыми, при желании, можно уединиться, говорящее меню и вихреподобные стюарды. Ширму Таня велела убрать – уединение ей осточертело. На завтрак захотела молока и хлебную горбушку. Немножко подсохшую. И яблоко. Из того, что в результате принес стюард, Таня узнала лишь яблоко. У молока был привкус арбуза, а под хрустящей корочкой «горбушки» обнаружился жидкий шоколад. Вадим с ухмылкой наблюдал, как гостья с недоумением разглядывает заказ. Таня ухмылку заметила и сделала вид, мол, получила то, что хотела.

После завтрака они поднялись в Звездный зал. Здесь уже было полно народу. Марс приближался. Конечно, это они приближались к нему, но зрение говорило об обратном. Разинув рот, комсомолка Климова смотрела на серебристо-багряный с изумрудными прожилками полумесяц. Детская планета мало напоминала свои изображения в книжках, которые Таня читала запоем, но, видимо, так и должно быть. Что могли разглядеть в свои телескопы астрономы ее времени? Знакомый студент физмата как-то пригласил Таню на наблюдения в Пулковскую обсерваторию. Стоял январь, под куполом обсерватории оказалось жутко холодно. Студент долго наводил телескоп на багровую звездочку, поблескивающую в створе купола. Таня успела изрядно замерзнуть. Наконец он поманил ее к окуляру. Крохотный подрагивающий красноватый шарик – вот и все, что Тане удалось рассмотреть. Никаких каналов. И уж тем более – никакой Соацеры. Каналов Таня не видела и сейчас, но теперь-то она знала, что их и не было. Бессмысленно обводнять мерзлые, ржавые пустыни…

Сближение с Марсом сделало движение гравитабля заметным. Вот уже полумесяц развернулся в щедро освещенную Солнцем поверхность. Таня невольно сравнивала увиденное с изображениями в библиотеке. Вот это извилистое озеро, пересекающее едва ли не половину Западного полушария, когда-то было уродливым шрамом Долины Маринера, а три ледяные вершины, поднимающиеся над горизонтом, не знали и капли влаги, вздымаясь за пределы скудной разреженной атмосферы. Сухие оспины многочисленных кратеров были теперь заполнены водой – Детская планета словно встречала космических путешественников доверчиво раскрытыми синими глазами. На берегах озер и похожих на голубые вены рек росли леса. Вероятно, купол Звездного зала увеличивал изображение, потому что Таня отчетливо видела качающиеся вершины отдельных деревьев, усыпанных кармином и золотом, багрянцем и кадмием, краплаком и киноварью. На Марсе будто царила вечная осень, но осень праздничная, карнавальная, а не та, что зовется порой расставания и печали.

– Смотрите, Юветус! – выкрикнул какой-то мальчик. Он, видимо, впервые летел на Марс и очень хотел показать свою осведомленность. Однако с его мнением не был согласен другой путешественник. Того же примерно возраста.

– Это – Квардор, умник… Юветус в Восточном полушарии.

Тане было все равно, Юветус или Квардор она видит. Зрелище громадного города, раскинувшегося у подножия Олимпа, который напоминал скорее мир-младенец, вырывающийся из тела материнской планеты, нежели – гору, захватило ее целиком. Хитроумная оптика Звездного зала демонстрировала то общую панораму с высоты птичьего полета, то бросала в стремительном падении на островерхие дома-башни, то опускала на уровень улиц, позволяя на миг очутиться среди фонтанов и парков, причудливых дворцов и фейерверочной растительности бульваров. Прекрасное видение промелькнуло за считаные секунды. Полет продолжался. Панорамы Марса, одна красочнее другой, разворачивались на экране-куполе Звездного зала. Просторная синевато-серая равнина, простирающаяся к северу от города у подножия исполинского вулкана, оказалась морским простором. Правда, его площадь вряд ли превышала Азовское море, но для четвертой планеты он был сравним по значению с Тихим океаном Земли. Над ним гравитабль вошел в ночную тень. Высыпали звезды, отразившись в глади марсианского океана. Тане вдруг стало скучно – на звезды она уже насмотрелась. Тронула Вадима за руку, сказала:

– Я в каюту…

– Вот чудачка! – удивился Карнаухов-младший. – Сейчас выйдем на Восточное полушарие… Там тьма интересного…

– Пойду собираться, – отозвалась Таня. – Ведь скоро посадка, так ведь?

Вадим посмотрел на цифры электронных часов, зеленоватыми призраками всплывшие у основания купола.

– Да… Через полчасика примерно. Еще пол-оборота – и сядем на космодроме Квардора.

– Ну и вот…

Таня повернулась и пошла к выходу. Ей очень хотелось, чтобы Вадим окликнул ее, но он и не подумал. Она даже оглянулась, надеясь, что Карнаухов-младший хотя бы смотрит ей вслед. Как же! Он уже что-то нашептывал брюнетке, на вкус комсомолки Климовой – абсолютно голой. Не считать же одеждой нечто эфемерное, густо усеянное блестками. Как будто эту бесстыдницу обмазали клеем и вываляли в новогоднем конфетти. Таня с удовольствием хлопнула бы дверьми, будь они здесь. Но дверей не было, и она просто бросилась ничком на постель. Хотелось заплакать, но слез не нашлось. Таня и сама не понимала, что с ней происходит. Беспричинная радость и столь же беспричинная тоска накатывали волнами. С кем бы посоветоваться? Жаль, что не Сергей Владимирович полетел с ней на Марс. От Вадима толку мало. Он только умничает и поучает. Что, впрочем, неудивительно. Ведь он на тридцать лет старше ее, комсомолки Климовой. А она, неужто умудрилась в него влюбиться? В мужчину, который ей в отцы годится. Вот дура-то! Тане вдруг стало смешно и стыдно. Чего, спрашивается, нюни распустила? Хватит. Пора и впрямь собираться.

Она собрала платья и туфли, разбросанные по всей каюте, утрамбовала, как могла. Осмотрелась. Вроде ничего не забыла. Дверь растворилась, на пороге как ни в чем не бывало появился Вадим. В том же самом наряде. Босиком.

– Готова?

– Да!

– Тогда пошли.

Оказалось, что дверные проемы всех кают разомкнуты и по коридору говорливой толпой движутся пассажиры. Вращающиеся лифтовые колодцы подхватывали их небольшими группами. Таня и Вадим оказались в компании двух мальчишек-спорщиков, которые выясняли в Звездном зале, какой город они видят. Спорщики, насупившись, молчали. Вскоре все четверо стояли под сверкающим днищем гравитабля, вдыхая ароматный воздух преображенного Марса. Спорщиков увели воспитатели, а Таня зашагала за Вадимом, который хорошо ориентировался даже на другой планете. Они долго шли под кораблем, потом вступили на движущуюся дорожку, и она понесла их со скоростью хорошего бегуна. Блеснуло солнце. Таня зажмурилась, а когда открыла глаза – оглянулась на оставленный гравитабль. И увидела лишь полированную, отражающую ослепительный солнечный диск, плавно закругляющуюся кверху стену. Неохватную глазом.

«Какая все-таки мощь! – со смесью восторга и ужаса подумала Таня. – Чтобы такую махину сдвинуть, никаких двигателей не хватит… Вот бы нашим такой корабль да загрузить его бомбами… Ничего бы от их проклятого Берлина не осталось…»

Марс был очень странной планетой. После Земли он казался ненастоящим, игрушечным. Может быть, виной тому была детская легкость, которую комсомолка Климова ощутила, едва вышла из корабля. Ей даже показалось, что она вот-вот взлетит. Другие, впрочем, и взлетали. Не все пассажиры смирно стояли на бегущей дорожке, некоторые вдруг распахивали прозрачные стрекозьи крылья и срывались в кубово-синее небо. Когда это произошло впервые, у Тани вырвалось:

– Марсиане!

В толпе засмеялись. Особенно усердствовали дети. Таня насупилась.

– Нет, – отозвался Вадим. – Всего лишь люди с портативными хомокоптерами. Индивидуальными летательными аппаратами…

– А марсиане? – уже вполголоса, чтобы не вызвать новый приступ общего веселья, осведомилась Таня. – Они где?

– Да кто их знает… Думаешь, они тут толпами бродят? Как бы не так…

Сказано это было настолько равнодушно, что Таня не стала расспрашивать дальше.

Дорожка вынесла их к громадному зданию космовокзала, чью остекленную пирамиду Таня заметила еще издалека. Треугольная арка вобрала человеческую реку, прохлада и сумрак охватили прибывших с Земли. Комсомолке Климовой даже зябко стало. И она поежилась, но «ухажер», как обычно, не обратил на это внимания. Космовокзал полнился голосами на разных языках. Разговаривали пассажиры. Объявлялись прилеты и отлеты кораблей. Таня прислушивалась завороженно.

«В тринадцать часов по среднемарсианскому времени отправляется рейс триста тринадцать, по маршруту Марс – Юнона – Ганимед… Вниманию встречающих! Прибытие рейса пятьдесят семь с Венеры задерживается по гелиоусловиям орбитального порта «Исида»… Пассажира, прибывшего двенадцатичасовым рейсом с «Гало», просят пройти к стойке регистрации… Напоминаем, что челночный рейс по маршруту Квардор – Фобос отменяется по причине аварийной швартовки нибелунгера «Стрела», прибывающего из системы Фомальгаута…»

Таня вспомнила разговор о научных заслугах Сергея Владимировича, спросила:

– А отец твой на Фомальгауте бывал?

– Один раз, – откликнулся Вадим. – А почему спрашиваешь?..

– Ну, если его там ценят как научного сотрудника…

– Смешная… Для этого летать на Фомальгаут необязательно… Но папа у меня рисковый мужик, невзирая на сугубо кабинетную работу…

– А ты?

– Что – я?

– Рисковый мужик?.. Летал на Фомальгаут или еще куда-нибудь?..

– Мне и так риску хватает… Да и не люблю я космических перелетов…

– А что тогда со мною потащился?

– Отец попросил.

– Мог бы и не послушаться… Не мальчик уже…

– У нас в семье слово старшего мужчины – закон…

«Что же ты семьей до сих пор не обзавелся?» – хотела спросить Таня, но промолчала. Кто она Вадиму, чтобы такие вопросы задавать?..

Они поднялись на широкую террасу, опоясывающую здание космовокзала. Уже знакомые Тане аппараты, похожие на разноцветных жуков, висели аккуратными рядами, не касаясь поверхности.

– Выбирай, какой нравится! – предложил Вадим.

– А они чьи?

– Глидеры-то?.. Ничьи. Общественные. Так какой нравится?

– Во-он тот, сиреневый…

– У вас хороший вкус, товарищ Климова!

Снаружи глидеры были непрозрачными, словно отлитыми из цельного куска металла, зато изнутри казалось, что корпуса совсем нет. Таня будто висела в воздухе, вместе с креслом, мягким как пух. Оказалось, что управлять глидером нет нужды. Вадим сел рядом с Таней и сказал: «Дворец Аэлиты», и «жук» сорвался с места, будто только и ждал этих слов.

5

Две женщины встречали тех, кто входил во Дворец Аэлиты. Старая и молодая. Старая была похожа на тетю Варю, мамину сестру. Даже странно было видеть среди всего этого марсианского великолепия такую уютную, домашнюю тетю Варю, в круглых очочках, с прической-кукишем, в домашних шлепанцах, с вязаньем в руках. На давних снимках двадцатых годов тетя Варя очень похожа на нее, Таню. Даже удивительно…

Молодая уступала «тете Варе» в росте, но была статной и горделивой, задумчиво смотрела вдаль, узенькую ладошку держала на отлете, а в ладошке – шарик. Дымчатый, с зелеными разводами. По нему Таня и узнала молодую. Конечно – это была статуя Аэлиты. А старая – видимо, та женщина, из легенды… Которая вместе с мужем спасла Марс… Таня, сама не зная почему, обрадовалась «тете Варе», как родной. Подумала смутно: «Вот ведь смогла же она, значит, и я смогу…» Вадим стоял поодаль со скучающим видом, ждал, покуда гостья налюбуется творениями древнего скульптора.

В широкий портал главного входа вливались толпы туристов со всей Солнечной системы. Да и с других звезд прилетали. Видимо, чувствовали невыразимое родство с этим местом, с которого начиналась космическая экспансия человечества. Не напрасно Дворец Аэлиты построен на месте первой базы. Она и теперь здесь, внутри дворца, под стеклянным колпаком. Иссеченный беспрестанными песчаными бурями приземистый купол на пятачке ржавой пустыни. А вокруг другие экспонаты первого марсианского музея. Все, как положено. Геология. Палеонтология. Биология. Археология. История освоения. И просто – история. История цивилизации коренных марсиан насчитывает миллионы лет, но люди только начали собирать ее по крупицам, восстанавливая мозаику, рассыпанную еще в начале земного палеолита. Сами марсиане удивительным образом были равнодушны к собственному прошлому. Бытовало мнение, что они потому и воспрянули духом в конце XXI века, что увидели в людях наследников своей своеобразной культуры.

Впрочем, Вадим не слишком интересовался этим. Хронокапсулу в условиях Марса он испытал бы с удовольствием, но пока у Техногона и на Земле хватало проблем. Вадим подумал, что надо бы позвонить Нгоро, узнать, как они там справляются. Сбоит все еще треклятая триангуляция или ничего?.. Еще на корабле Вадим решил, что сбежит с Марса при первой же возможности. Вот покажет Тане основные достопримечательности и сбежит. Главное – выполнить отцовский наказ. Это святое! А то, что там хронопсихологи навыдумывали, не его это, пилота-испытателя Карнаухова, дело. В конце концов, законы Человечества не обязывают принудительно участвовать во внепрофессиональной деятельности. Заставить его не могут. Следовательно, он вправе отказаться в любой момент. Таня все еще столбом торчала перед статуями, и от нечего делать Вадим начал глазеть на симпатичных туристок. На широких ступенях парадной лестницы, в прохладной сени канадских кленов, сотни лет назад адаптированных к марсианским условиям, у фонтанов их было множество. Одна другой краше. Вадим заметил даже брюнетку с гравитабля, с которой он так мило поболтал в Звездном зале.

Как выяснилось, Таня ее заметила тоже.

– Я вижу, ты глаз отвести не можешь от этой развратницы!

– От кого?! Как ты ее назвала?!

– Развратницей! – с удовольствием повторила Таня. – Облепила себя мишурой и ходит голая…

Вадим недоуменно нахмурился.

– Знаешь, в наше время ханжество не в чести, – сказал он. – И потом, с чего это тебя волнует, как я смотрю на женщин?

– Меня! Волнует! Да нисколечко!

– Ладно, пойдем в музей… А то сол уже клонится к вечеру…

– Что – клонится к вечеру?

– Сол, – повторил Вадим. – Так называются марсианские сутки, которые, кстати, минут на сорок длиннее земных…

– Знаю…

Когда они вышли из Дворца Аэлиты, Таня молчала. Вадим понимал ее – коллекция музея была грандиозна. И дело даже не в том, что гостья физически устала – ее переполняли впечатления, которые за одну минуту не переварить. Он взял Таню за руку и отвел к столикам уличного кафе. Все-таки одного круассана и кружки фитомолока, которыми гостья позавтракала на борту гравитабля, недостаточно, чтобы зарядить энергией на целый день. Он угадал. Таня накинулась на то, что без всякого спроса принес вихреподобный официант. Она опустошала содержимое многочисленных тарелочек и судков с такой яростью, что Вадим невольно вспомнил о «шохо, пожирающих блюда деликатнейшей пищи».

– Сыта? – осведомился он, когда комсомолка Климова отодвинула последнюю тарелочку.

– Уф…

– Глубокомысленный ответ…

– Чего ты от меня хочешь?

– По-прежнему – развлекать тебя и забавлять.

– Ну… забавляй…

– Тогда предлагаю Олимп!

Таня мотнула головой.

– Это вон та горища?..

– Угу.

Олимп нельзя было не заметить. Он возвышался над городом, заслонив львиную долю северо-восточной части близкого горизонта. Несмотря на совершенно ясное небо, конус его исполинской кальдеры скрывало облако испарений. Древний вулкан дышал, к счастью – это был всего лишь водяной пар, поднимающийся над бесчисленными озерцами, примостившимися на уступчатых склонах.

– Я объелась, и мне туда не вскарабкаться…

– Чудачка, я и не предлагаю тебе туда карабкаться… Тоже мне, альпинистка… Сейчас сядем в наш сиреневый глидер и подскочим до лифтовой площадки.

Такой вариант Таню вполне устраивал.

Глидер взмыл над Дворцом Аэлиты, и Таня попрощалась взглядом и с марсианской принцессой, и с «тетей Варей». Особенно – с «тетей Варей». Вадим, видимо, нарочно выбрал не прямой путь, а заложил пологую дугу над городом. Если Марс был Детской планетой, то Квардор, без всякого сомнения, был Детским городом. Городом-праздником. Городом-аттракционом. Обыкновенных домов, даже по меркам этого фантастического будущего, в нем не было. Дворцы, замки, пряничные домики, скрывающиеся в зарослях красени, гроты, водопады, качели-карусели, зоосады, песочницы, игровые площадки – над всем этим проносился сиреневый жук-глидер. А в вечереющем небе качались воздушные змеи, величаво плыли громадные шары-монгольфьеры, вспыхивали ослепительные гроздья фейерверков. Улицы были запружены народом. В основном – в возрасте от трех до шестнадцати. Таня вдруг подумала с горечью, что вот бы сюда Мишку с Колькой и всех ребятишек, что сейчас со страхом прислушиваются к разрывам бомб и снарядов. Настроение ее снова испортилось, и она перестала вертеться в кресле, угрюмо уставилась прямо перед собой.

Глидер приземлился в ряду себе подобных на широкой площадке на одном из нижних уступов подножия Олимпа. Таня и Вадим вышли, влились в не слишком полноводный ручеек туристов, желающих подняться на верхотуру. Вместе с ними втиснулись в широкий цилиндр лифтовой кабины. Вознеслись. Таня подумала, что на самую вершину, и боялась, что в своем легкомысленном платье замерзнет. А уж Вадим в своей майке – и подавно.

Серебристый ветер вздымал подол Таниного платья. Марсианские сумерки, столь же необычные, как и все здесь, чаровали, баюкали своими фиолетовыми переливами неземного – в прямом смысле – бархата. Вот уже с полчаса Таня и Вадим прогуливались по смотровой площадке, покоившейся на плече Олимпа. Каблуки комсомолки выбивали неторопливую дробь о матовое бирюзовое покрытие.

Площадка была огромна. Вознесенная на два километра над Квардором, она открывала куда более величественный вид на марсианский город, чем с орбиты. Но все же сюда больше приходили любоваться, как пояснил Вадим, звездами.

Невзирая на вечернюю прохладу, провожатый Тани, казалось, совсем не мерз в своем легкомысленном наряде. Хотя по площадке прогуливались люди, одетые куда более солидно и, по мнению Тани, богато. Много пожилых, а вот детей красоты ночного Марса или не прельщали, или им просто пора было спать.

– Чего озираешься? – прервал объяснения Вадим.

– Да вот… Смотрю, может, встретим, наконец, настоящих марсиан.

– Это вряд ли. Марсиане показываются только тем, кому сами захотят. Такие уж они чудаки.

– А вдруг они захотят показаться мне? – Таня остановилась. – Кстати, таким, как я, – они когда-нибудь показывались?

– Вот уж чего не знаю, – рассеянно бросил Вадим. – Да что ты все о пустяках… Смотри – Деймос!

Для Тани ее вопрос вовсе не был пустячным, но она послушно подняла голову к небу – и в который уж раз замерла в восхищении. На полнеба раскинулся Млечный Путь. Здесь он не выглядел трудноразличимой дымкой, а сиял, и казалось, всмотревшись, можно разглядеть в серебряной взвеси отдельные светила. А низко над горизонтом, торжественно и неторопливо, яростно сверкая, как и положено спутнику бога войны, навеки забытого здесь бога, плыл Деймос.

– Не отвлекайся, – говорил Вадим, – пропустишь явление Фобоса.

– Вадим, – Таня сама не знала, почему у нее вырвался этот вопрос, – а где на Марсе памятник товарищу Сталину?

– Кому? – не отрываясь от созерцания светил, небрежно переспросил Вадим. – А! Зачем? Кажется, Сталин – это же из великих деспотов древности, как Наполеон, Калигула… Смотри, вот он, Фобос!

– Ты! Да ты!.. Да как ты смеешь!

Испытатель хронокапсул перевел взгляд на спутницу и, будь он менее выдержан, отшатнулся бы: взгляд Татьяны обжигал. Милая белокурая девушка испарилась, перед Вадимом была… была… он не мог подобрать слово, с такой смесью ярости и презрения он за свои пятьдесят лет никогда не сталкивался. Настоящие ярость и презрение.

– Как ты, – слово «ты» девушка словно выплюнула в лицо, – смеешь судить! Да-а, я смотрю, неплохо вы тут устроились! Жируете на наших костях. На крови нашей, поте, смерти!

Прогуливающиеся пары проходили мимо, если и обращали внимание на разгорающийся скандал, то никак это не выказывали.

– Спасаете бедненьких, невинно убиенных! А всех спасти – слабо?! Слабо!

– Таня, успокойся, объясни, да что ж я такого, окаянный, сказал…

– Не ходи за мной!

Таня сбросила босоножки и бегом устремилась к лифту. Тот послушно принял ее в свои мягкие объятия, и через две минуты она уже мчалась, не разбирая дороги, через скверы и улицы такого прекрасного и такого чужого города – марсианского Квардора.

– Сталин… Сталин… – бормотал опешивший Вадим и вдруг хлопнул себя по лбу. – Ах я, идиот!

– Совершенно верно, – согласилось с ним женское лицо, возникшее из ничего в светящемся розовом облаке. – Уж завалил дело так завалил. Ты даже не видел, что девушка пребывает в крайне нестабильном психическом состоянии. Ты даже не заметил постоянных резких перепадов в ее настроении.

– Но я же не хронопсихолог, Эмма!

Хронопсихолог Эмма улыбнулась – чуть насмешливо.

– Ты прежде всего – мужчина. И должен был заметить. Хотя… – Эмма взяла паузу, несомненно, кокетливую, – прав твой отец, какой из тебя мужчина, так, дубина стоеросовая. В общем, с задания тебя Старшие по проекту снимают. Давай, можешь не скрывать облегченный вздох. О девушке позаботятся.

Вадим остался один. Хотя на обзорной площадке людей все прибывало и прибывало. И откуда они только берутся…

Таня неслась, не разбирая дороги – через какие-то скверы, мимо дворцов и скульптур. Ясно было, что она нарушила здешние правила, а за это, поди, по головке не погладят. Еще упекут в лагеря… ладно, лагерей у них наверняка нет, в психическую лечебницу какую, да и мало ли что еще найдется в этом дивном новом мире. Она же его совсем не знает! Бежалось удивительно легко – об уменьшенной силе тяжести комсомолка Климова как-то подзабыла. Но все же силы стали покидать, а ясность мышления – напротив, усиливаться. В конце концов она остановилась, хотела обуться, но вспомнила, что бросила босоножки на площадке… А-а, ладно! На такой гладкой и одновременно мягкой, словно ковер, мостовой, которая в Квардоре почти повсюду, ноги не собьешь. Осмотрелась: «Куда это меня занесло?»

А занесло комсомолку и впрямь в причудливое место. Она стояла под невысокой желтой аркой древнего камня. То, что древнего, – понятно с первого взгляда: ноздреватый, изъеденный многотысячелетней, если не миллионолетней эрозией монолит, покрытый сетью мелких и глубоких трещин. Да и во Дворце Аэлиты такие видела. Под ногами – бурая почва, все небольшое пространство плотно окружено зарослями неведомого кустарника с корявыми ветвями и редкими, но длинными бурыми листьями, отблескивающими в свете Фобоса темно-лиловым. Сбоку возвышалась скала, по которой неторопливо стекал ручеек-водопадик, исчезая из виду где-то там, за кустарником.

Таня обхватила руками плечи – после долгого бега становилось прохладно – и решила собраться с мыслями. Не тут-то было. На поляну грациозно, так что и ветвь на кусте не шелохнулась, выскользнули двое. Марсиане. Это Таня поняла сразу. Были они и похожи на людей, и не похожи одновременно. Высокие, выше человеческого роста, но изящные, даже – хрупкие, дотронься – сломаешь, мужчина и женщина. Мужчина в фиолетовой накидке, прошитой золотой нитью, женщина – в красной, тоже в золоте. Слишком узкие для человека лица не вызывали, тем не менее, отталкивающего впечатления, как и необычная, скругленная форма ушей. Волосы у незнакомцев если и были, то убраны под капюшоны, а вот глаза… Марсиане были золотоглазые.

Они не были похожи на марсиан из фильмов про Аэлиту, но Таня разочарованной себя не чувствовала. Набрала полную грудь воздуха и решительно произнесла:

– Здравствуйте, товарищи марсиане!

«Здравствуй, девушка из иной последовательности», – мелодичный женский голос зазвучал прямо в голове, и Таня вздрогнула.

«Тебя не слишком раздражает прямой разговор? – вступил в «разговор» мужчина. – Наш речевой аппарат мало приспособлен для воспроизведения земных языков».

– Нет, что вы! Как вам удобно, – заверила Таня, невзирая на то что ей стало сильно не по себе.

Но не пасовать же перед межпланетным контактом.

«Кроме того, мы заверяем, что строго чтим правила и не вторгнемся в область твоего особенного», – заверила женщина.

– А я, между прочим, недавно про вас спрашивала! – вспомнила комсомолка Климова.

«Случайность есть только отсрочка продления причинности. Тебя услышали», – сообщил мужчина.

«Воспринимай правильно и интерпретируй верно. Это место – точка пустоты, и все напряжения линий, возникшие здесь, не проникают в извне».

«Людям Земли из прямой последовательности не следует знать о нашем обмене».

«Это не означает неверных намерений, но только во избежание искажений метрики Большой Пустоты и ее памяти».

«Не разум выбирает путь, но путь выбирает разум. Это непросто постигнуть, потому прими на веру. Твой путь выбрал разум, что горит в тебе, оттого следуй этим путем. Ибо дисторсии разума зачастую искривляют путь, так как все взаимосвязано: случайность зависит от предопределенности, но и наоборот тоже. Мы успели это постичь».

«Твой путь – верный. В этом заключается наше послание».

«Прощай».

«Прощай».

– До свидания… товарищи… – только и вымолвила Татьяна, но слова ее застряли в зарослях кустарника. Марсиан уже не было.

Татьяна в задумчивости брела по ярко освещенной площади инопланетного города – пора, что ли, сдаваться властям, а то до нее и дела никому нет. Из беседы, если это можно было назвать беседой, с марсианами она поняла только, что уж домой она вернется непременно, только никому нельзя про марсиан рассказывать. Все это походило на сказку – странную, но притягательную. Только вот дома – война, а не сказки. Поэтому, когда из воздуха возникло облако связи, а в нем – красивая шатенка: «Здравствуйте, Таня! Меня зовут Эмма. Я ваш персональный хронопсихолог», – комсомолка Климова вздохнула с облегчением.

Пора домой. Хватит в игры играться. Может, хоть на этот раз ее отправят специальным рейсом?

6

Никогда бы Таня не могла представить, что серьезное учреждение может напоминать красный уголок в Доме культуры. О том, что она, как ей сообщили, находится «в недрах Проекта Хроно», напоминал лишь тот факт, что «уголок» этот висел чуть ли не на конце полуторакилометровой башни-иглы, возвышающейся посреди казахской степи, утратившей за тысячу лет свой однообразно суровый вид. Рощицы, озера, пойменные луга. Птичий переполох. Косяки журавлей. Плеск лебединых крыльев в закатном небе. Таня видела все это, покуда ехала в вагоне скоростного поезда, со скоростью пули летящего на единственном рельсе.

Хронопсихолог Эмма расположилась в кресле-подушке, принимавшей форму помещенного в него тела. Таня предпочла табурет, на табурете же восседал и седовласый мужчина в серебристой одежде, напоминающей военное обмундирование, с суровым, волевым лицом. Такие лица Тане видеть доводилось. Важный чин, решила она. «Чин», впрочем, в разговоре участия не принимал, только слушал да потягивал через соломинку густой молочно-белый напиток.

Говорила Эмма, речь ее была журчащей, обволакивающей.

– Мы виноваты перед вами, Таня… Очень виноваты. Сразу неверно составили программу адаптации, неверно рассчитали ваши психофизиологические параметры, а ведь времени было достаточно – вы более двадцати дней находились на лечении, прежде чем вас переместили в дом Карнауховых. К сожалению, наш опыт по реабилитации беженцев все еще более чем скромен.

– А зачем? – Таня постаралась спросить как можно резче, чтобы перебить журчащий поток.

– Понимаю, да… Зачем мы вообще занимаемся проблемой хроноэвакуации?.. Карнаухов-старший пробовал вам объяснить, но, видимо, недостаточно… Кофе, напитки, что-нибудь перекусить?

Таня нетерпеливо отмахнулась от этой жалкой попытки ее отвлечь.

– Вы, наши могучие потомки, – произнесла она веско, словно была прокурором на процессе. – Вам больно видеть, как мучаемся мы, ваши предки? Добро. Если не можете помочь – не смотрите. Если можете помочь – помогите, а не развлечения устраивайте.

– Ну, что вы, Таня, о каких развлечениях… – зажурчала Эмма, но Татьяна вскинула руку, мол, я еще не все сказала. Почудилось, что «чин» за столом одобрительно сощурился. Или не почудилось?

– Ваш Вадим спас меня – это ему не развлечение? Ну, так – приключение, значит…

– Вадим – особый случай…

– Да, слыхала – он испытатель и не имел права… Но это частное. А я за общее… Человек – сам кузнец своего счастья! Не знали? У нас это так. А у вас! Вы похищаете людей без их ведома и согласия. Раз. – Таня загнула палец на руке. – Насильно удерживаете их у себя, под предлогом то ли лицемерного милосердия, этой поповской выдумки, то ли ложно понятого гуманизма, который, как известно, есть отрыжка мелкобуржуазной морали. Два. – Таня загнула еще один палец. – Вы еще Гитлера за миг до того, как он сдохнет, сюда, в этот ваш рай притащите. А что? Чем он не беженец будет, когда наши зажмут его в его крысином логове! Наконец, товарищи, вместо того чтобы заняться настоящим делом – немедленно и решительно изменить прошлое с самых древних времен, перебить всех эксплуататоров, воров, кровопийц, чтобы навсегда перестали страдать честные, трудящиеся люди, вы продолжаете вашу порочную практику! Три. – Еще один загнутый палец. – Повторяю: можете помочь – помогите, нет – уйдите! А меня как незаконно перемещенное лицо требую вернуть в мое время!

Без преувеличения, это была самая удачная речь комсомолки Татьяны Климовой! Когда подругу Зинку за посещение кинотеатра в учебное время собирались выгнать из техникума, угрожая исключением из комсомола, вышло не так красиво. Таня даже не заметила, что вся раскрасневшаяся, давно стоит на ногах, нависая над седым «чином». Что, впрочем, не произвело на того особенного впечатления.

Зато произвело на Эмму.

– Нет, мы никогда не поймем их, – негромко произнесла та, адресуясь «чину».

Тот снова промолчал.

– Послушайте, Таня. – Куда только делось журчание, голос хронопсихолога стал сухим и отстраненным. – Но ведь бытие всегда лучше небытия. Как можно этого не понимать? Жить заведомо лучше, чем не жить.

– Жить – ради чего?

– Ради возможности видеть красоту мира. Общаться. Рожать детей, в конце концов.

– Жизнь – это цель. Если в жизни нет высокой цели, все остальное – неважно. Верните меня домой.

– Расскажи ей о парадоксах, – впервые подал голос «чин».

Эмма кивнула.

– Таня, любое изменение в прошлом влечет другое, другое – сразу несколько, и так возникает лавина, которая сметает настоящее в состояние квантовой неопределенности.

Таня хмыкнула.

– Можно подумать, вы пробовали.

– Нет, но наши Сумматоры точно считают линии вероятностей. Закон неумолим. Даже если изменить судьбу совсем незначительного человека, модель дает обратный резонансный эффект. Поначалу изменения вокруг человека нарастают, потом сглаживаются. Проходит десять, двадцать лет с его смерти – и вдруг изменения актуализируются, причем стократ мощнее. Потом волна спадает. Потом проходит пятьдесят лет – взрыв и… неопределенность. Вы погибли, Таня. Очень жаль. Обживайтесь у нас. Вернем вас – погибнем мы. Вы же все понимаете. Вы умная девушка. Я одного не понимаю, как вы успели догадаться, что марсиане не общаются с беженцами…

– Так, а можно мне вопрос? – перебила ее Таня.

Ишь чего, к марсианам подбираются.

– Конечно, Таня, любой.

– Почему перестали делать гинедроидов семнадцатого поколения?

Эмма даже прокрутилась в своей креслоподушке.

– Это же было давно. Появились новые, более совершенные сервисы.

– А что гинедроиды? Что с ними стало?

– Можно сделать запрос… Но, по-моему, это очевидно. Какие-то пришли в негодность. А какие-то и до сих пор служат своим хозяевам, вы сами…

– А если не пришли в негодность, а хозяева пропали или это… захотели совершенных сервисов? Они способны чувствовать?

Эмма открыла из воздуха информационное окно, легкими пассами разогнала несколько строк.

– Гинедроиды семнадцатого поколения способны испытывать чувство долга…

– Как и я, – вставила Таня.

– Чувство преданности…

– Как и я.

– Чувство оптимального выполнения целевой функции.

Таня, насупившись, сосредоточенно наматывала локон на мизинец и, кажется, начала его грызть. Опомнилась.

– Врете вы что-то, товарищи, – хмуро обронила она. – В науке вашей я, конечно, ни бум-бум, только вот нестыковочка. Раз вы нас к себе тянете, значит, мы вам нужны. И баста. И вот еще, хотелось бы с такими же, как я, повида…

– Меня зовут Артур, – внезапно подал голос «чин» и с легким прихлопом поставил стакан на столешницу. – Советник Проекта в Совете Старейшин. Теперь я скажу. Думаю, милочка, диалектический материализм для вас – не пустой звук? Вижу, что не пустой. И что все в мире подчинено законам диалектического материализма, для вас не тайна?

– Марксистско-ленинского, – ввернула Таня.

– Не тайна. – Похоже, Артур любил не только ставить вопросы, но и сам отвечать на них. – Следовательно, у всякого явления есть две стороны, не так ли? Так. Так вот, с одной стороны, Карнаухов сказал вам чистую правду. Жалость. Нам жаль вас. С другой стороны… Возьмем того же Сергея Владимировича Карнаухова, милочка. Возьмем?

Таня кивнула несколько ошеломленно.

– Какую практическую пользу человечеству может приносить специалист по архаической литературе, а?

– Ну-у.

– Верно, никакой. Но так только на первый взгляд. А если комсомолка Климова хорошо подумает?

До Тани, наконец, дошло, почему речь этого человека ввергает ее чуть ли не в оцепенение. Он говорит, как товарищ Сталин! Только без всей стране известного легкого акцента.

– Если комсомолка Климова хорошо подумает, она поймет, что никакое общество, даже самое справедливое, не может жить без учета ошибок прошлого, без постоянной, кропотливой, систематической над ними работы. Иначе общество справедливости рискует погрязнуть в самодовольстве и повторить эти ошибки, не так ли, товарищ Таня? А что ближе всего к истории, чем литература? Литература – выразитель чаяний эпохи, страхов эпохи, надежд эпохи, высказанная нерядовыми людьми эпохи. Кто-то скажет, что этого достаточно. Нет, этого недостаточно. Потому что есть еще простой человек эпохи со своими чаяниями, страхами и надеждами. А что может быть лучше живого общения с таким человеком? Ничего не может быть лучше такого общения. И вот вы здесь и поэтому – тоже. Наша жалость – это одна сторона диалектической медали, а наш прагматизм – это вторая сторона. И их никак нельзя рассматривать одновременно! Теперь вы поняли, товарищ Татьяна?

– К-кажется, – пролепетала Таня.

– А то, о чем вам рассказала товарищ хронопсихолог, – тоже диалектика, но только диалектика природы. Так чем вы могли бы нам помочь прямо сейчас?

У Тани голова пошла кругом.

– Раз так… раз так, товарищ Ст… Артур, я бы хотела пока помочь Сергею Владимировичу. Я… читала много фантастики, и, может быть…

– Это правильное решение! – веско заявил Артур-Сталин. – Идите, вас проводят к стоянке дальних флаеров.

Двое оставшихся в кабинете долго молчали. Наконец Артур провел руками по лицу и залпом допил остатки своей жидкости.

– Виртуозная работа, Советник. – В голосе Эммы было нечто большее, чем восхищение. – А девчонка молодец. Историки идею эксперимента с Гитлером уже поставили на обсуждение. Сильная девочка. Может, справится?

– Оставьте. – Усталый, безнадежно усталый голос. – Это поможет ей ненадолго, СЭВ глубокой степени. Все довольно безнадежно. Я трижды поднимал вопрос перед Старейшинами, но они медлят с решением.

– Старейшины всегда медлят.

– Тогда – всепланетное обсуждение…

– …которое может кончиться катастрофой.

Советник счел за благо промолчать. Он хорошо понимал, что слово «может» здесь неуместно. Парадоксы неразрешимы. Тем более – парадоксы взбудораженной совести.

В доме Карнауховых Таня на время оттаяла. Она уже сама догадалась, что «обманную» комнату сделали нарочно для нее, в духе ее времени, чтобы смягчить удар от потери целой эпохи. Потери, как ее уверяли – безвозвратной. Уверяли все, кроме марсиан. А марсианам Таня отчего-то верила поболе. Так что даже известие, что ее, Таню, не только заштопали после пяти свинцовых примочек, но и «провели весь комплекс оздоровительных мероприятий», и жить ей теперь лет до ста пятидесяти, вызвало у нее мысль вроде «отгоним фрица – успеем коммунизм построить». Да и Карнаухов-старший ей нравился, и Асель более не казалась чуждым существом.

Обычно днем, в гостиной, они работали. Ну, как – работали. Таня делилась своим «литературным багажом», профессор делал заметки на своем чудо-экране, иногда что-либо уточнял, переспрашивал. Возбудился лишь однажды: когда выяснилось, что он почти ничего не знает о творчестве такого писателя, как Чапек. Только со слов других писателей двадцатого столетия. Пришлось Тане дословно, сколько память позволяла, пересказать содержание замечательной пьесы «Р. У. Р.» и очень огорчить Сергея Владимировича, что ничего больше не читала из наследия этого ранее неизвестного здесь писателя. На карнауховское предложение делать доклад только отмахнулась: вот вы, Сергей Владимирович, и делайте, а я в ассистентах погуляю.

Засиделись до ужина. Асель принялась накрывать стол, Сергей Владимирович указал на нее вилкой и вопросил:

– Так вот, значит, как. Слово «робот», значит, в первом русском переводе звучит как «работарь»… Открытие, Танюша, открытие. А что ты думаешь про нашу Асель?

– Никакой она не робот! – возмутилась девушка. – Она же чувствует!

– Положим, чувствует она не так, как мы… А ты откуда знаешь?

– Да так. Одни умные люди рассказали. Кошка, может, тоже чувствует не так, как мы, или там, я не знаю, попугай…

Сергей Владимирович прищурился, подхватил с тарелки порцию жаркого и принялся задумчиво жевать, поглядывая на «ассистентку». Несомненно, ждал продолжения.

– Вот вы человек ученый, скажите, отказались люди от них, – Татьяна повела бровями в сторону беззвучно перемещающей блюда домработницы. – Перешли, так сказать, на новые, совершенные виды сервисов. А они? Их что – разобрали? Как трактор на запчасти?

– Ну… – ученый на минутку задумался. – Не совсем так. Тела – да, как вы, Таня, метко выразились, – на запчасти. А мыслеблоки слили с разумами Сумматоров. Спинтроника, знаете ли, всегда была весьма наукоемкой штукой.

– Ясно все с вами. А вы вот не сдали в утиль.

– Не я, а мой дед. Традиция, видите ли!

– Врете вы все, Сергей Владимирович! И не стыдно? Ученый – а врете!

– Танюша, вы прямо ясновидящая. Ничего-то от вас не утаишь. Традиция, конечно, тоже… Только вы же сами все поняли… про кошек и попугаев.

– А что Вадим не появляется? – сменила разговор девушка. – В лагере сидит?

Сергей Владимирович поперхнулся компотом, расхохотался, перемежая смех приступами кашля.

– Таня, у нас нет лагерей, тюрем, и системы наказаний как таковой тоже нет! Каждый человек сам себе судья. Вернее – его совесть. Вадим добровольно наказал себя временным отлучением от родного дома и живет в Техногоне.

Татьяна фыркнула.

– Тоже мне наказание. Да он об этом только и мечтал… Послушайте, как это – сам себя наказывает? А, к примеру, решит кто, что лучшее наказание ему – смерть? Ну, совесть так подскажет?

Карнаухов вновь сделался серьезен.

– Никто не вправе будет ему помешать. Наоборот, долг в том, чтобы помочь уйти безболезненно. Такие случаи были. Редко, но были.

– Чокнутые…

Татьяна медленно покачала в руке стакан, попрощалась и ушла к себе.

На нее, что называется, «накатило». Снова сделалось плохо в этом вроде бы уютном, но чуждом, бесконечно далеком от всего дорогого и понятного мире. Даже Сергей Владимирович… даже он, не такой, как все, и то… Таня вспомнила шумные толпы туристов, голую красавицу, немыслимую технику… Муравейник. Чужой, а потому бессмысленный муравейник. Остро захотелось поговорить с кем-то из «своих». А ведь у нее давно готов план… Где же Асель?

Домоправительница не замедлила явиться.

– Таня, желаете разобрать постель, подготовиться ко сну?

– Нет, Асель. Присядь, поболтаем. – Таня похлопала по кровати.

Гинедроид выполнила команду. Таня взяла Асель за руку. Мягкая, прохладная, шелковистая кожа. Идею искать пульс Таня сразу прогнала из головы. Асель же неожиданно взяла пальцы девушки в свои, и пальцы ее были не только крепкие, но и теплые.

– Прошу прощения, Таня, – подала голос красавица. – Мне кажется, что вам нехорошо.

– Глупости какие, – ответила Татьяна, но руки не убрала. – Это что, как его… оптимальное выполнение целевой функции?

– Совершенно верно, – согласилась Асель. – Вам плохо, вы нуждаетесь в помощи, я оптимально помогаю в пределах своих возможностей.

– Интересное дело… А если бы на твоем месте сидела подруга Зинка, это что? Как-то меняло бы?

– Совершенно никак, кроме иных физических принципов моего устройства.

– Погоди, погоди, – заерзала Таня. – Вот ты взяла меня за руку, мне стало, да, мне стало хорошо, и Зинка взяла бы, и тоже стало б хорошо, я знаю. А физические принципы разные. А что тогда – одинаковое? Что-то должно быть одинаковым!

– Должно быть, Таня. – Асель мягко улыбалась. – Но я не знаю, что именно.

– Разберемся! – решила Татьяна. – Я тебя зачем позвала… Ты ведь этим Сумматорам вроде как дальняя родня?

Асель непонимающе вскинула брови.

– Ну, физически, как ты говоришь.

– Да, Таня, в основу положен один физический принцип, а именно взаимодействия квантовой спутанности электронных спинов и сверхтекучей субэлектронной жидкости.

Таня аж шевелюру взлохматила, отгоняя морок будто и нерусских слов, чтобы в голове оставались только знакомые.

– Так ты в башку Сумматору залезть можешь?

Асель покачала головой.

– Ну, хоть поговорить? По-родственному?

– Прямой доступ невозможен. Прямой интерфейс невозможен. – И, видя недоумевающий взгляд Татьяны, добавила: – Это как если бы кошка захотела поговорить с человеком.

– Ну, кошка, предположим, много что может объяснить человеку. А что возможно?

– Опосредованный доступ через базы данных.

– Так что ж ты сразу! – Татьяна вскочила. – Есть базы на таких, как я? Вот бы мне поковыряться!

Асель застыла надолго. Что происходило в ее субэлектронных мозгах – неизвестно, наконец она тоже встала, чопорно произнесла:

– Татьяна, прошу подождать одну минуту.

И через минуту уже снова была в комнате с таким же, а может, и тем самым прибором, похожим на наушники, что надевал на голову за работой Карнаухов-старший.

Асель закрепила «наушники», более напоминавшие плоские рога, у Тани на голове и соткала из воздуха экран. Легкими пассами разогнала набежавшую рябь, появились строки символов. Отошла в сторонку и встала, сложив, по своему обыкновению, руки на животе.

Таня повертела головой. Ничего. Глянула на экран – в голове слегка зашумело, а незнакомые символы превратились в знакомые слова.

ПРОЕКТ «ЭВАКУАЦИЯ». БАЗОВЫЙ КАТАЛОГ. СДЕЛАЙТЕ ВХОД.

Откуда-то, наверное, из «наушников», она знала, что вход – движение наискось слева направо указательным и средним пальцами.

ОБЩИЙ СПИСОК ЭВАКУИРОВАННЫХ СОРТИРОВАТЬ ПО ЭПОХАМ/ВОЗРАСТНЫМ ГРУППАМ/СОЦИАЛЬНЫМ СТАТУСАМ/ПЕРВИЧНОЙ АДАПТАБЕЛЬНОСТИ/ТЕКУЩЕЙ АДАПТАЦИИ/СОСТОЯНИЮ ПСИХИКИ/СОСТОЯНИЮ ФИЗИКИ/ТЕКУЩЕМУ СТАТУСУ…

7

Таня погрузилась. Пальцы замелькали по экрану в сложных жестах, и если бы она могла видеть себя со стороны, то немало удивилась бы: она ничем не уступала Карнаухову в темпе работы.

Всего эвакуированных было двести двадцать три. Маловато за восемьдесят лет работы. Основные эпохи – конец девятнадцатого – первая половина двадцать первого века. Впрочем, значился некий Жакоб, крестьянин, 1429 год, Орлеан, возраст при эвакуации двадцать восемь, адаптабельность низкая, глубокий СЭВ, добровольный уход из жизни – пятый год эвакуации.

Эвакуированных оставалось восемьдесят три. Включая Татьяну. Добровольный уход из жизни при легкой стадии СЭВ – в среднем двадцать пять – пятьдесят лет, средней – десять-пятнадцать, глубокой… от шести месяцев до пяти лет – выдавали бесстрастные строки.

Адаптабельных – двадцать пять. Каналы связи… «Абонент желает изоляции», «Просьба не беспокоить», «Провалитесь ко всем чертям…» Да что же это такое! Наконец на экране мигнул огонек, и взгляду Тани предстал пожилой полнотелый азиат, облаченный исключительно в набедренную повязку. Экран давал хорошую проекцию, и видно было, что азиат восседает в кресле-качалке на фоне диковинного сада, в котором росли совсем маленькие деревья и всюду были замысловато выложены камни. Поскольку, что такое «сад камней», комсомолка Таня не знала, то и не сообразила, что перед ней – японец. А она так хотела соотечественника.

Японец поднялся, учтиво поклонился и представился:

– Я – Тецуо Ёсинобу. Чем могу быть полезен очаровательной даме, прибывшей в обитель мира и спокойствия? Желаете рассказать о себе в прошлой жизни или сохранить инкогнито? О! Я догадаюсь! Зачем вспоминать о прошлой жизни? Прошлого не существует, как и будущего. Есть только настоящее, его плодами следует пользоваться.

– Вы – из сорок пятого года?

Японец улыбнулся еще шире и снова поклонился.

– Скажите, кто победил в войне?

– В войне? Уважаемая госпожа, что мне за дело до тех войн? Кто-то да победил, за время пребывания здесь я изгладил из памяти все эти ненужные воспоминания, благо местная чудо-техника и постоянная медитация такое позволяют, хвала Аматерасу. И вы, госпожа, – забудьте! Забудьте! – Ёсинобу махнул рукой. – Разве не лучше наслаждение жизнью? Посмотрите, какой парк я построил и живу в нем вот уже двадцать… или тридцать лет. Забудьте и приезжайте в гости – предадимся сладостным утехам под молодой сливой…

– А под березой не хочешь? – зло сказала Таня, уже вырубив связь.

В бессилии опустилась на кровать, а потом и залегла, прижав колени к животу. Бесшумно возникла Асель, потушила экран, мягко, но настойчиво взяла за руку. Стало теплее.

– Аселюшка… что такое «СЭВ»?

Показалось, гинедроид вздохнула.

– Синдром экзистенциальной вины, Татьяна. Постарайтесь уснуть. Я побуду, с вашего позволения, с вами.

«Да, побудь, – хотела сказать Таня, – побудь, дорогая, ты одна здесь похожа на человека, хоть и не человек вовсе, а трактор, вернее, запчасти и огромные ценные мозги, которые умеют говорить, а трактора не говорят, они рычат, и коты не говорят, поэтому Сумматоры тоже не разговаривают, а только делают вид, а на самом деле их нет, а все сон, все просто сон…»

Асель медленно выпростала пальцы из руки уснувшей девушки, точными, уверенными движениями освободила от «наушников», от платья и обуви, укрыла одеялом и выскользнула из комнаты.

Сергей Владимирович ждал ее в гостиной.

Гинедроид молча положила «наушники» на стол и отступила на шаг.

– Как она? – нетерпеливо произнес Сергей Владимирович.

– У Татьяны СЭВ глубокой стадии.

– Что и требовалось доказать! – Карнаухов хлопнул ладонью по столешнице. – А это?

Он кивнул на «наушники».

Асель в скупых и точных выражениях пересказала результаты общения Тани с беженцами.

– Да… наделали мы с тобой делов. Ты помогла ей? Хорошо. Сколько она продержится с твоей поддержкой?

– Оценочно – полгода, хозяин.

– А если полностью переключить твой ментальный спектр на нее?

– От трех до пяти лет, хозяин.

– Хорошо, можешь пока идти.

Оставшись один, Карнаухов налил себе вина – темного, фиолетового, осушил бокал залпом, подумал – не налить ли еще, побарабанил по столу. Щелкнул пальцами, в розовом облаке появилось лицо сына. Вадим выглядел утомленным и невыспавшимся.

– Гостья заболела, – без обиняков начал отец.

– То, что ты и предполагал?

Сергей Владимирович опустил голову.

– Я скоро буду, – отозвался сын. – Я все это время производил кое-какие расчеты и… об этом не по связи.

Стояла глубокая ночь. В бревенчатом доме у озера свет горел в одном окне – окне гостиной. Там шел непростой разговор.

– Вадим, я тебя не понимаю. Сначала ты ввязался в это дело. Потом отстранился. Теперь…

– Нет, отец, как раз ты и можешь меня понять. Совесть. Как жить, если этот червь точит тебя изнутри? Совесть – змея, пожирающая собственный хвост!

– Значит, ты…

– Сумматор вычислил точку во времени, близкую к ее эпохе, где она может быть счастлива… Таня, а не точка, – невесело уточнил Карнаухов-младший.

– И ты, конечно, не собираешься уведомлять Совет об авантюре? Можешь не отвечать, я знаю ответ! Что ж, по крайней мере хорошо уже то, что кровь Карнауховых наконец взыграла в тебе. Разумеется, ты идешь на преступление. Ты хоть понимаешь, что Сумматор капсулы мог и ошибиться?

– Мог. Но не ошибся. И вот почему. Расчеты показывают, что она погибнет в короткий промежуток времени по возвращении, поэтому неопределенность не возникнет.

– Выпьем. Что в лоб, что по лбу. Умрет счастливой… сомнительное счастье. Извини, это вино. Я не хотел каламбурить.

Вадим отодвинул бокал.

– Пей, я пока не стану. Сумматор показывает и другие линии. Если она останется там не одна, то уцелеет. Я отправлюсь с ней.

Сергей Владимирович махнул бокал одним глотком.

– Ты спятил, сын мой. Тебя там прихлопнут, как цыпленка. Это же двадцатый век!

– Почти…

– Один черт… Ну, положим, уцелеешь. И что говорит Сумматор о нашем будущем?

– Я приехал не препираться отец, а просить совета. Сумматор показывает странное. Я провел миллиарды тестов. Перебрал сотни параметров.

– И?

– В основном – неопределенность.

– Ты приехал не препираться, ты приехал голову мне морочить. Выпьем. За неопределенность!

– Я сказал – в основном.

– То есть не всегда? Так бывает? Ну, значит, есть человек, с которым она может прыгнуть, и мир устоит. И можно вычислить, что это ты? Вообще, можно вычислить этого человека?! Что за бред!

– Я решил задачу в общем виде. Таких людей не существует.

Карнаухов крякнул, поднял очередной бокал, заглянул в потухшие глаза сына.

– Парадокс… – медленно произнес он, так же медленно выцедил бокал и зажмурился. – А что, если никакого парадокса нет?

Помолчали. Наконец Сергей Владимирович открыл глаза и заявил прямо в лицо Вадиму:

– А ты все-таки болван, сын мой. Но я тебя все равно люблю. Не понял? Логику включи. Если есть решение, но решение не подразумевает в качестве переменной участие человека, значит… значит… ну?

Вадим хлопнул себя по лбу.

– Я отправляюсь пересчитывать!

– Да не забудь учесть, что у нее с Таней будет полная ментальная сопряженность! – только и успел крикнуть вослед Карнаухов.

После чего опустился грудью на столешницу и немедленно захрапел.

Ночь пахла степью – полынными травами и пыльным, не успевшим толком остыть за жаркий день воздухом. Поселок, большой, на несколько сот дворов, наверное, в темноте не определить – казался полумертвым. Шагах в пятистах, в свете месяца, отблескивал купол немаленькой, по сельским меркам, церкви.

Таня и Асель хоронились в проулке между двумя опрятными кирпичными домами, с палисадниками, с уходившими во мглу с задних дворов огородами, в сени раскидистого ореха. Орех нагло игнорировал невысокий, кирпичный же забор.

– Эх, знать бы, куда угодили… – прошептала Татьяна. – А главное – когда…

Она видела, что время если не совсем сорок первый год, то близкое – никаких особых чудес заприметить не удалось. Разве только на крышах домов торчали антенны, а среди них – диковинные белые тарелки, которые тоже смутно представлялись Тане антеннами, но особыми, ничего похожего в радиотехникуме не проходили… Но это не беда. Поселок мало отличался от того, откуда ее «эвакуировали». И на том спасибо.

– Это знание могло сказаться на состоянии причинно-следственного… – терпеливо, верно, не в первый раз начала излагать Асель.

– Да слышала я! – отмахнулась Таня. – Лабуда все это. А ну, как немцы в селе? Выстрелы слышала?

И вправду, пока они отсиживались, темноту пару раз рассекали короткие очереди. А уж «ППШ» или «шмайссер» – того Тане не разобрать. Да на севере гремело и ухало – тяжелая артиллерия не иначе. Нет, они – на войне, факт.

Асель выпрямилась, заглянула за забор. Одета бывшая домоправительница теперь была в сплошной темно-серый комбинезон, но не обтягивающий, как испытательский Вадима, а просторнее и со множеством карманов. Одно сходство – непонятно, как снимать-надевать. Из прежнего гардероба осталось лишь украшение – нить черного жемчуга. Впрочем, тоже заправлена за ворот комбинезона. Волосы стянуты вокруг головы тугим узлом. Тане соорудили сарафан и сандалеты наподобие тех, в которых она покинула сорок первый год – если что, сойдет за местную.

– Чего там? А? – прошептала Татьяна.

Асель сделала знак – поднимайся.

В доме скрипнула входная дверь, скрипнули половицы, на порог упало пятно света из прихожей: на двор вышла пожилая женщина, постояла, прислушиваясь, и, кутаясь в платок, направилась к удобствам на заднем дворе – то есть просто мимо возвращенок, так решила именовать Таня себя и Асель.

– Бабуль, переночевать не пустишь?

– Ох, Господи Иисусе, – бабуля аж за сердце схватилась, – разве ж можно так людей пугать? Девоньки… Та вы звидкиля?

– В хате кто чужой есть? – спросила Таня.

– Фашисты, штоль? Нема. Они тут сразу, как зашли, так по хатам все повыносили: гроши, мобильники, у кого золото какое було… Давайте тишком до калитки, открою. Я да дед мой остались, невестка с племянником до наших втекли, дай им бог… А вы-то из Луганска идете?

– Из Луганска, – согласилась Таня, уже заходя в сени.

– Как наши-то – держатся? А то ж чую – и бахае, и бахае… Леша, просыпайся, тут гости у нас. Ох, девчата, та вы ж, мабуть, голодные…

Таня не ответила – в комнате загорелся свет. На стене висел большой перекидной календарь, и на календаре значилось – август две тысячи четырнадцатого.

«Ну, вот, маму не застала, – подумалось ей. – Может, племяши… если выжили. А вернее – нет никого. Линии вероятности».

Баба Тамара оказалась женщиной словоохотливой. Или просто выплескивала пережитый ужас перед незнакомыми людьми, пока Татьяна наворачивала картошку с домашним помидором с грядки, и ничего вкуснее, казалось, она не ела целую вечность. Дед Алексей хмурился и бросал в разговор отдельные реплики.

– Отож два тыжни, как они наших выбили. Новосветловка наша большая, на три тыщи человек, а они, говорят, с эропорту ударили, как тут удержишь?

– Без бронетехники-то, – мрачно вставил Алексей.

– Да с Хрящеватого народу набежало, ото ж и невестка с племянником – в их дом попало, пока в погребе сидели. Так эти давай сразу зачистки свои устраивать – по домам мародерить. Кого-то, говорят, забрали да расстреляли, сепаратисты, говорят…

– Ну, ты, мать, это, – перебил Алексей, – это нацгвардия мародерит, «Айдар» ихний. Солдаты, те еще люди.

– Ага, только танки в огороды повкапывали. А самое страшное, девоньки, дай бог памяти, восемнадцатого дня было. Стали по домам тут ходить и всем говорят, в церкву идите. Автоматами тычут. Мы пошли, а смотрим – церква-то закрыта, а людей много, и все больше, так мы на задний двор пошли, потому как купол далеко видно, а у них вокруг танки стоят. А назад не пускают, так мы двери-то открыли, а эти лыбятся, говорят, правильно, вот будете своему богу молиться. Так мы там и переночевали, только, девоньки, церква у нас крепкая, а купол-то уже при советской власти ставили, слабый он, так мы не под куполом спали, а в приделах. А наутро стали выходить – а по нам стрелять! – На глазах бабы Тамары заблестели слезы. – Ой, батюшки, яка давка началась. Я невестку потеряла, нашла, так та потеряла племянника. Пока все нашлись. А там смотрим – вокруг церквы – не те бесы, кто нас загонял, а солдатики молоденькие. Я сама тогда до них – что ж такое делается, потому как, думаю, провокация тут будет. А они ничего и не знают. Щас, говорят, у своих узнаем. Узнали, приходят. Говорят: хотите спастись – тикайте, только малыми группами, по пять, по семь человек и обязательно – по асфальту. А иначе совсем страшное готовят, так им сказали. А мы думаем, как же по асфальту бежать, постреляют нас всех. Ох, как мы бегли, как бегли, дом свой проскочили, аж до закопанного танка, помнишь, Лешенька, добегли, когда поняли, что проскочили. Невестка с племянником потом выехали, бог дал, а мы что ни утро – по подвалам.

– Это вас заминировать хотели, – убежденно сказала Таня. – Знаем, проходили. Фрицы поганые.

– Ох, если б немцы. Мать моя, покойница, Царствие Небесное, всю оккупацию пережила, да не помнит, чтобы немцы так лютовали. А тут – свои. Ох, Господи…

– Ночи короткие, – произнес, ни к кому не обращаясь, Алексей и перевел взгляд на Асель, точнее, на ее комбинезон. – Я так понимаю, вам к нашим надо. Позиции на востоке. Тут недалече, за посадочкой, да только мины там, лучше кругом. Да на околице осторожно – не нарваться бы на часовых. Выйдем на двор – я примерно обрисую.

Так Таня его и послушалась. Тягала Асель по селу и заставляла запоминать – где танк закопан, где зенитка стоит, где еще какая боевая машина. Танк, особенно в темноте, внушал первобытный ужас – огромный, но приплюснутый, со здоровенной пушкой – таких Таня не видела даже на картинках. Неужто у наших слабее? И еще – по-всякому выходило, что наши теперь не все – наши, кто-то превратился в нелюдь. Только думать, отчего да как – не время. Фашист, он и в Германии фашист, и в Испании, вон, и в Италии…

Под самый рассвет крались забором восточной околицей. Уже покрикивали в темноте первые птицы.

– Стой, Асель! Вон бруствер! Надо «сфотографировать».

И вправду, за углом забора виднелся бруствер, из него торчало тонкое, как жало, дуло, а дальше бруствер замыкал здоровенный сварной короб – то ли гараж, то ли мастерская.

– А ну стой! – раздался пьяный окрик. – Ни с места, лярвы, ноги прострелю!

Откуда взялся? Солдат в замызганной пятнистой форме, без головного убора, небритый, извергая густой перегар, целил в них из автомата. Таня отметила, что не «шмайссер» – рожок гнутый, но от этого не легче. Асель послушно замерла.

– Гэй, хлопци, налетай, кому сепаратисток в соку! Только я первый! – горланил пьяный.

Прямо из окна дома, который они благополучно миновали, появились взлохмаченные головы – одна, две, четыре.

Здоровенный бугай, черноволосый и черноглазый, вразвалку подошел к девушкам, поигрывая ножом.

– Ну что, сепаратистки, вперед – на козлодерню, – он указал ножом на гараж. Говорил он спокойно, даже устало. – Сами пойдете или вам помочь?

– Ворон, у нас будивельна пэна залышылась? – так же деловито поинтересовался третий.

– Не турбуйся, – влез автоматчик. – Как пропустим раза три по кругу, так и вдуем во все дырки! Чтоб колорадов не нарожали!

И захохотал.

Еще один, невысокий, коренастый, оглядел снизу доверху Асель, причмокнул.

– Люблю высоких. Хорошо складываются при минете.

И с силой дернул ее за ворот вниз.

– О! А бусики я жинке заберу, на память, как я тут кровь проливал.

Татьяна всматривалась в их лица, в их глаза. Нет, это правда не фрицы. У тех во взглядах было что-то, хоть отдаленно напоминавшее человеческое, а здесь… Мертвые рыбьи глаза смотрели на нее, и Тане захотелось заплакать. Она гибнет так же, как в первый раз, только все мерзее и гаже, и еще – Асель…

– Пошла, – миролюбиво сказал Ворон и отвесил ей затрещину. – Раньше сядешь, быстрее отмучаешься…

В помутившейся голове комсомолки что-то перевернулось: как это может Асель так быстро двигаться и так грациозно, это такое замедленное кино, а первым со сломанной шеей падает фашист с автоматом, а за ним – тот, кто с ножом, а вихрь еще ускоряется… и все. Пятеро с неестественно вывернутыми шеями валяются в траве. Асель стоит в обычной позе, сложив руки на животе.

– Как? Почему? – Голос чужой, хриплый. – Людей…

– Татьяна. – Голос Асель спокоен. – Это не люди. Их ментальный спектр не совпадает со спектром человека.

Спокойно заправляет обратно за ворот бусы из черного жемчуга и спокойно идет в сторону посадки, той, в которой мины..

А Татьяна тянет автомат у убитого бандита, на рукаве того мелькает шеврон с надписью «Айдар» и странной эмблемой, легко отстегивает магазин – не «ППШ», но разобраться еще проше, и шагает следом.

– Так, девоньки, говорите, танки у них здесь, здесь, здесь, здесь и здесь? Всего пять?

– Так точно, товарищ…

– Капитан. Или слепая?

– Капитан.

– Тут «зушка», ну, эту «бэху» мы сами хорошо знаем, эти бэтээры тоже. Вы откуда такие красивые будете?

– Из Ленинграда!

– Угу… Из-за «ленты», стало быть… И кто вас из-за «ленты» сопровождал? Молчите? Ну, может, оно и правильно. И по минным полям ходить обучены. Ну-ка, сколько твоя «пара» с собой обезвреженных мин приволокла? Ого.

– Она сапер, товарищ капитан. От бога.

– Саперы нам нужны. Как позывной?

– Асель.

– Так и запишем. А твой, дите?

– Гостья.

– Вот сегодня и узнаем, гостья ты или кто. Сегодня мы им вдарим.

На позиции накатывал мощный рокот. С востока.

– Танки! Наши танки! – закричала Таня. – Товарищ! Одним глазком! Дайте мне «трехлинейку», я хочу в бой! Смерть фашистам! За Родину! За… За Сталина!

Пожилой ополченец покрутил седой ус в сильном недоумении, но тут же забыл о странностях Гостьи, потому что мобила привычно заиграла: «День Победы, как он был от нас далёк…» Номер определился. Пожилой ткнул заскорузлым пальцем в клавишу соединения, буркнул:

– Да, Серый! Понеслась!

Эпилог

Главный конструктор смотрел сквозь стекло односторонней прозрачности, отделявшее зал, где облачали космонавтов, от операторской. Никогда еще он не видел сотрудников центра такими серьезными. И дело не в том, что они готовили своих подопечных к дальней дороге – чай, не впервой, – просто им никогда не приходилось помогать облачаться ТАКИМ космонавтам!

Заныл зуммер связи со стартовой площадкой. Главный машинально разрешил соединение.

«Вадим Сергеевич, это Ковров говорит…»

– Да, Миша!

«Еще раз протестировали программу. Отклонений ноль».

– Это уже который раз?

«Пятнадцатый, Вадим Сергеевич… И все разы – ноль… Черт ее знает, почему она тогда сбоила…»

– Ладно, Миша… Скажу Фоменко, что я разрешил подписать карту предполетных испытаний.

«Спасибо, Вадим Сергеевич!»

– Спасибо скажем, когда долетят… – пробормотал главный конструктор в отключенный интерком.

Облачение за прозрачной стеной завершилось. Прижимные кольца гермошлемов защелкнуты. В скафандры подается воздух из СЖО. Все, теперь уже не поцеловать эти старые, но такие любимые лица. До возвращения, конечно, – суеверно одернул он себя. Медики еще раз проверили показания приборов и дали добро на выход из «чистой комнаты». Главный теперь тоже мог покинуть клетку, неизвестно почему именуемую операторской. Он вышел наружу, успев обрасти по дороге обычной свитой. А снаружи – еще и армией журналюг. Корреспонденты с ходу забросали его вопросами, но главный угрюмо молчал. Черта с два эти шакалы ротационных машин вытянут из него хоть полслова! Ничего он им не скажет, пока ОНИ не вернутся. Ну… или хотя бы пока не высадятся на Марсе…

Черт бы побрал этих марсиан с их придурью… Зачем им понадобились старик со старухой?! И почему, дьявол разбери этих смуглых и золотоглазых, почему из миллиардов земных стариков они выбрали его родителей?! Его маму и папу!.. Ладно, эмоции побоку. Нет здесь никаких мам и пап, есть космонавты специальной миссии Карнаухова Татьяна Тимофеевна и Карнаухов Сергей Владимирович. Они прошли полный курс подготовки. Они посланцы человечества, чрезвычайные и полномочные представители Земли на планете Марс. И его, Вадима Сергеевича Карнаухова, главного конструктора гравитационного межпланетного корабля и руководителя проекта «Голос Аэлиты», задача сделать все, чтобы они смогли выполнить свою миссию.

Вот так.

К счастью, служба безопасности не пропустила на стартовую площадку посторонних. Идти стало значительно легче. Главный вырвался вперед. Сделал он это намеренно. Хотел подойти к люку первым. Ведь они ждали именно его. Все шестеро. Кто из них кто, из-за одинаковых белых скафандров издали не разобрать. Но главный конструктор знал, что те двое, что стоят справа и чуть поодаль – космонавты особой миссии. Остальные – пара пилотов и их дублеры. Только у четы Карнауховых дублеров не было. Они были воистину незаменимы. Два года назад, когда стало известно, что марсиане избрали для личной встречи представителей двух цивилизаций Татьяну Тимофеевну и Сергея Владимировича, сводки состояния их здоровья стали государственной тайной. Разумеется, это порождало лавину слухов. СМИ и блогеры строили чудовищные предположения относительно судьбы двух самых знаменитых стариков планеты, которые тем временем спокойно готовились к полету. Даже слишком спокойно, словно знали, что все будет хорошо.

Папе исполнилось семьдесят шесть, а мама на два года младше. В далeком и страшном октябре две тысячи четырнадцатого поженились лихой казак, ополченец ЛНР, Серега Карнаухов, позывной «Серый», и безбашенная оторва, снайпер Таня Климова, позывной «Гостья»…

За отца он беспокоился особенно. Все-таки ранение, две военные контузии. Ну да, медики подключили весь арсенал, но… вот мама. Мама всегда была для Вадима загадкой. Тут и вправду было что секретить. Ей и так на вид никто больше пятидесяти не давал, а обследование показало здоровый, да что там – идеально здоровый организм тридцатилетней женщины. За нее можно не волноваться. Кто-кто, а мама справится…

Если по линии отца родня Карнауховых велика и изобильна, мама – всю жизнь одна. Отец как-то обмолвился, что у нее все родичи погибли под обстрелом в Луганске и даже документы пропали, но… зачем мама несколько раз ездила в Ленинград, рылась в блокадных архивах? Сама ничего не объясняла, но как-то взяла пятилетнего Вадима с собой. Он плохо помнил ту поездку, но хорошо – как мама вернулась из архива на их съемную комнату, прижала сына к себе и сказала:

– Никого. Все погибли.

А он растерялся и заплакал, хотя и не знал, кто эти «все», но чувствовал, что маме очень больно, а она погладила его по голове и сказала:

– Забудь, сынок. Давай пойдем на аттракционы.

И он забыл, а вспомнил, только когда у них с мамой появилась собственная тайна.

Это произошло в период разработки гравитационного двигателя. Раз за разом и главный, и целые научные коллективы упирались в непроходимые теоретические, а потом и технологические тупики. У Вадима Сергеевича совсем уж опустились руки, когда пришла Она.

Это случалось во сне. Во сне к нему являлась удивительная красавица в нарядном платье и с неизменной низкой черного жемчуга на гордой шее. Она брала конструктора за руку, гладила по голове, и вихрь беспорядочных видений укладывался у ее ног, а мозг Карнаухова начинал мыслить четко, ясно, становились видны решения сложнейших тензорных уравнений или ошибка в виде расходящегося интеграла. И непременно наступало озарение, выход из тупика. И, проснувшись, надо было только не забыть, записать, зафиксировать хотя бы на диктофон.

Коллеги удивлялись, поздравляли, а Карнаухов не знал, гордиться ему или стыдиться. Однажды рассказал матери про удивительный сон.

– Что ты, сынок, – только и улыбнулась мама. – Радуйся. К тебе приходит муза.

– Но выходит, что не я – ученый и конструктор.

– Сынок, – строго сказала мама. – Дело музы дарить вдохновение, а не разбираться в формулах. Просто очистить глупую твою башку от всего лишнего. Да Асель и не понимает ничего в ваших формулах и конструкциях.

– Кто? – не понял Вадим.

– У всякой уважающей себя музы должно быть имя. Так вот, твою музу зовут Асель.

– Я думал, у музы Науки другое имя… – Главный конструктор растерялся, как малое дите.

– А она не муза Науки. Она – просто муза. Муза Человека.

– Мама… Ты что-то недоговариваешь… Мистика какая-то. Ты знаешь ее, да? Она и к тебе приходит?

Мама улыбнулась и прижала палец к губам. И он почел за благо больше не расспрашивать.

Так что мама справится, можно не сомневаться…

Он вдруг понял, что нужно как-то выделить ее – самую фантастическую женщину во Вселенной – среди этих безликих фигур… Огляделся в поисках чего-нибудь особенного, но вокруг была лишь степная трава. Главный конструктор беспомощно повертелся на месте и вдруг зацепил краем глаза алые пятна, словно капли крови качались на зеленовато-серебристых волнах. Маки. Он поспешно наклонился, сорвал…

Мама всегда любила красные цветы.

Михаил Савеличев

Зовущая тебя Вечность

(повесть)

Мгновенья раздают – кому позор,

кому бесславье, а кому бессмертие.

Р. Рождественский

Пролог

Модель Эйнштейна – Геделя

Два человека медленно шли по залитой летним солнцем улице. Если бы не тень от деревьев, было бы жарко. Нестерпимо жарко. Один из идущих вполне соответствовал сезону, облаченный в широкие легкие брюки, светлую рубашку с закатанными рукавами, зато второй был в безукоризненном сером костюме в полоску.

Муравей, который наблюдал за ними из окна кафе, вдруг подумал, что человек в костюме напоминает ему чеховского «человека в футляре» – своей тщательной упакованностью, которую дополняли круглые очки и шляпа. Клоун и «человек в футляре» – странная пара. Они о чем-то говорили, точнее, говорил человек с растрепанной седой шевелюрой и смешной примятой шапочкой, а тот, что в очках, смотрел под ноги, изредка кивал и сдержанно улыбался.

Муравей знал, что они зайдут в кафе. Он даже знал, какой столик займут. Что такое Вечность, как не вечное возвращение? Все повторяется раз за разом. Через тысячу, через миллион, через миллиард лет – какая Вечности разница? Муравей отхлебнул кофе из чашечки и с особой остротой ощутил – все это было, есть и еще будет множество раз.

– Конечно, это не совсем то, что я ожидал, друг мой Курт, – сказал человек с растрепанной шевелюрой. – Но подобные истории меня уже не удивляют. Наши работы с Планком оказались провозвестниками квантовой механики, но я никогда не смогу принять Стокгольмскую интерпретацию! Получается, бог играет в кости! Как заядлый игрок, превращая физические закономерности в случайности.

– Так выходит, – сказал человек в очках. – Поверьте, Альберт, я следую лишь математике, которая такая же реальность, как мороженое у вас в руках. Особая реальность, но все же реальность. Релятивистские уравнения допускают такой вариант решений, а значит, мироздание вполне может быть таким…

Муравей с соседнего столика смотрел на разговаривающих. Даже с высоты Вечности эти двое были титанами. Титан физики и титан математики.

Человек, которого назвали Альберт, схватил салфетку, достал из кармана изрядно погрызенный карандаш:

– То есть мы имеем решение в виде стационарной вселенной с замкнутым на себя потоком времени, так?

– Ну… можно сказать… Точнее будет интерпретировать временной поток не как замкнутый, а переходящий из прошлого в будущее и из будущего в прошлое в некой своеобразной точке… Точке перехода, или точке перегиба. Не суть важно, как назвать, но у нее весьма интересные характеристики. Вот взгляните… – человек в очках достал из кармана блокнот, перелистал несколько страниц.

Муравей решился. На этот раз он все же решился. Промокнул салфеткой губы, встал, подошел к столику и слегка поклонился:

– Простите, господа, что вторгаюсь в вашу беседу, но ее предмет меня очень заинтересовал.

– Вы… вы – немец? – Альберт удивленно смотрел на Муравья.

– Нет-нет, что вы. Всего лишь владею языком. Поэтому невольно подслушал часть того, о чем вы говорили… Эта точка перегиба времени, о которой упоминалось… не является ли она указанием, что в данном решении кое-чего не хватает?

– О чем вы? – человек в очках посмотрел на Муравья.

– Насколько я помню… знаю, – поправился Муравей, – в уравнения Эйнштейна… извините, господина Эйнштейна, включался так называемый лямбда-член, чтобы обеспечить силу отталкивания в модели вселенной. Он возникал, потому что в релятивистские уравнения не входит условие сотворения мира. А если у нас нет того, кто сотворил мироздание, то закономерно ожидать, что данное упущение проявится и в других возможных решениях.

– Курт, я, кажется, понимаю, о чем говорит молодой человек, – Альберт зачерпнул ложечкой подтаявшее мороженое и отправил его в рот. – Точка слияния прошлого и будущего – свидетельство отсутствия во вселенной бога. Мы попадаем в дурную бесконечность, переживая раз за разом всю историю мироздания. То самое вечное возвращение Ницше. Ты, оказывается, – ницшеанец, друг мой Курт!

– А кто вы? – Курт пристально смотрел на Муравья. – Кто вы такой?

– Бог, – сказал Муравей. – Всего лишь бог. И как бог хочу сказать, что вы чертовски правы, господин Гедель. Ваша модель стационарной вселенной… Как бы это выразить точнее… Она взята за основу.

– Вы сумасшедший, – покачал головой человек в очках. – Я не знаю, кто вы на самом деле, но вы – сумасшедший.

– Мы все, друг мой Курт, сумасшедшие, – сказал Альберт и, словно в подтверждение своих слов, показал язык проходящей мимо девчушке. Девчушка заулыбалась. – Только дети нас понимают.

– Через много-много лет в будущем, или, если угодно, много-много лет назад, в прошлой вселенной, люди изобрели Вечность. То есть они думали, что обрели бессмертие, самое настоящее – вечную жизнь, неуязвимость, но оказалось, нельзя измениться самому, не изменив окружающее мироздание, – сказал Муравей. – И мироздание лишилось творца. Он умер. Или ушел. Или исчез. Не важно. Важно то, что мы оказались в Вечности, из которой не вырваться. В полном согласии с вашей моделью стационарного времени. Это и есть Вечность, господин Гедель. А все эти боги древности, о которых позабыло или все еще помнит человечество, – Вечные в бесконечном коловращении Хроноса.

1. В нашем доме поселился удивительный сосед

Мы с Мишкой поддались на уговоры его отца – все же прочитали книжку «Звездный билет» и твердо решили – после десятого ни в какой институт не поступать, а отправиться путешествовать.

Маршрут был задуман такой: сначала, как и у героев книжки, – в Прибалтику, ведь это, говорил Мишка, бывавший в Риге, почти заграница. Потом – Сибирь, Байкал, Дальний Восток, Сахалин. И так нам захотелось в путешествие! А вместо этого торчим в городе все жаркое лето. Время, хоть и каникулы, тянулось медленно и скучно. Но тут в нашем доме появился Николай Николаевич.

Он появился как-то очень незаметно. Словно всю жизнь проживал на четвертом этаже, каждый день спускался во двор, выходил из парадного, раскланивался с бабушками, сидящими на лавочках, и шел в молочный и булочный магазины, размахивая авоськой. Ходил он странно, будто на кончиках пальцев, и к тому же подпрыгивал – чуть-чуть, но от этого еще больше походил на птицу.

– Птица-секретарь, – сказал Мишка, когда мы впервые увидели Николая Николаевича. – Вылитая.

– Таких птиц не бывает, – возразил я, хотя точно знал – Мишка не придумывает. Если он что сказал, то железно прочитал в энциклопедии или в одной из тех книжек, которые не перестает таскать из библиотеки даже летом.

– Бывает, – Мишка проводил взглядом Николая Николаевича, а затем спросил: – Ты не заметил в нем что-то странное?

Ничего странного я в новом соседе не заметил, но решил поддержать интригу, как выражалась мама, когда слушала по радио какой-нибудь спектакль, и зловеще прошептал:

– Заметил. А ты?

Мишка почесал в затылке.

– Нет, – сказал он. – Не заметил. А что ты увидел?

Всегда попадаюсь на его удочку! Сколько лет дружим, а не могу привыкнуть. Но, как говорит бабушка, назвался груздем – полезай в кузов.

– Все. Все в нем очень странно.

На удивление, Мишку ответ устроил. Он дернул меня за рукав:

– Пошли за ним.

Выходить из затененного двора на пропеченную солнцем улицу не хотелось. Но мне и самому стало интересно. А вдруг – шпион? Как в «Ошибке резидента»? И сейчас, быть может, резидент совершает ошибку, которая выдаст его с головой. Но, как назло, никого из бдительных граждан рядом не окажется, чтобы сообщить сотруднику НКВД. Конечно, для десятиклассника играть в шпионов – не по возрасту. Но и дуреть от летнего безделья надоело.

В молочном прохладно пахло молоком и влажным прилавком. Продавщица скучала, а Николай Николаевич внимательно рассматривал стоящие перед ним бутылки. Литровые – с молоком. Полулитровые – с кефиром, ряженкой, совсем маленькие баночки – со сметаной.

– Это что? – он показал на литровую бутылку.

– Молоко, – сказала продавщица.

– А это?

– Кефир.

– А…

– Ряженка, – не дожидаясь вопроса сказала продавщица. – Гражданин, что брать будете?

Мы с Мишкой переглянулись. Вот! Вот оно!

– Все, все буду брать, – сказал Николай Николаевич. – У них и крышечки разные… – пробормотал он себе под нос, рассматривая бутылку с ряженкой.

Неловко загрузив в авоську бутылки, Николай Николаевич направился в булочную, где так же долго рассматривал лежащие на лотках булки, бублики, кирпичи черного хлеба, а в витрине прилавка – упаковки вафель и россыпи сухарей. От запаха свежего хлеба нам с Мишкой захотелось есть. Мы не удержались и купили по бублику, благо в карманах как раз завалялось два пятака. И для маскировки хорошо. Мы что? Мы бублики покупаем. А то, что тут Николай Николаевич оказался, – просто случайность.

Выйдя из хлебного и доедая бублики, мы уселись на поребрик, думая, что новый сосед отправится домой, но не тут-то было. С полной авоськой, которая почти скребла асфальт, потому как туда добавились булка, хлеб и кулек сухарей, он отправился дальше вдоль нашего дома в магазин спортивных товаров.

Мы с Мишкой переглянулись. Одна и та же мысль возникла у нас – Таня!

Чем хорош август – тем, что в магазине «Спорттовары» появляются молоденькие продавщицы. Наши ровесницы из торгового техникума, которые проходят там практику. Таня – одна из них. Самая симпатичная. Когда Мишка зачастил в «Спорттовары», я и вправду поверил, что он решил над мышцами поработать. Эспандер купить. Гантели. Но когда я взялся ему в этом деле помогать, то сообразил – дело не в мышцах. А в Тане. На которую Мишка косился, как конь на овес. Гантель берет, примеривается, а сам – на прилавок смотрит, за которым Таня стоит. Когда я ее в первый раз увидел, она мне не слишком понравилась. Худенькая чересчур. Будто голодала. Но потом… То ли Мишка так на меня повлиял, то ли я сам, в общем, не проходило и дня, чтобы мы в этих «Спорттоварах» что-нибудь не выбирали. То лодку резиновую, то удочки, то штангу, то перчатки боксерские.

Мы опоздали. Когда, запыхавшись, ввалились в магазин, оказалось, что новый сосед даром время не терял, а, облокотившись на прилавок, о чем-то беседовал с Таней. Таня улыбалась и кивала. Мишка рванул к прилавку, но я его удержал. Никакой конспирации! Не хватало еще выдать себя с головой!

Мы принялись расхаживать по магазину, одновременно наблюдая, как Таня выкладывает перед Николаем Николаевичем удочки, сачки, леску, крючки. Тот все внимательно рассматривал, качал головой, откладывал. Самое большое внимание его привлек сачок. Он и так примеривался, и этак, будто не на рыбалку, а за бабочками собрался.

Сачок он все же купил. Тут и настал момент истины. По-хорошему, следовало продолжить слежку, но у Тани следовало выяснить – о чем они так мило разговаривали?

– Иди за ним, – хмуро бросил Мишка. – А я с Таней словечком перекинусь.

– С какой стати? – не менее хмуро сказал я. – Иди ты, а с Таней и я поговорить могу.

В общем, чуть не поссорились. Прямо там, в магазине.

2. Мельмот Скиталец

В парадном не пахло ничем. Даже смертью. И тем более – мочой и фекалиями. Фекалиями… Муравей попытался улыбнуться собственной интеллигентности. Он полз на второй этаж по широкой лестнице. Как самый настоящий муравей. Если только муравьи могли существовать в таком адском холоде. И голоде. Засунутая в карман пальто рука слабо сжалась. На том месте, где теперь пустота. Ничего. Ни крошки от ста двадцати пяти граммов хлеба. Вязкого, словно глина. То, что полагалось ему как научному сотруднику Музея естествознания. Как хранителю кита.

– Зачем вы это сделали?

Голова кружилась, и Муравью показалось, что голос раздается прямо в звенящем от пустоты черепе.

– Зачем вы это сделали? – повторил голос. – Ведь она все равно умрет. А у вас еще есть… был шанс выжить.

Вопрошающий сидел на ступеньке и не смотрел на Муравья. Казалось, что он и не к нему обращался, а говорил в промежуток между стойками перил.

– Что? – сил не осталось, но проклятая интеллигентность заставляла открывать рот. Тратить последние крохи сил. Хотя, если подумать, зачем ему эти крохи? Подняться в комнату, упасть на кровать и умереть? Это можно сделать и здесь. В ходе содержательной и дружеской беседы с незнакомцем.

– Вы отдали девочке весь свой хлеб, – терпеливо сказал незнакомец. – Она его не сможет съесть и сегодня вечером, – он посмотрел на запястье, которое охватывал массивный браслет, – да, сегодня вечером она умрет. Ваша жертва напрасна.

«Сумасшедший, – подумал Муравей. – Голод и холод доводят людей до сумасшествия. Или он хотел, чтобы этот хлеб достался ему?»

Незнакомец протянул к Муравью ладонь, на которой что-то чернело. Размером со спичечный коробок.

Хлеб!

– Возьмите. Ей он не понадобится, поверьте.

Муравей крепче ухватился за перила. Голова кружилась сильнее. Хотелось тоже присесть на ступеньку и отдохнуть. Но он знал – этого делать не следует. Ледяной мрамор вытянет из тела последние крохи тепла. Как он вытянул из многих других соседей, которые тоже поднимались к себе в комнаты и решали немного передохнуть. А потом заледенелые трупы долго чернели на ступеньках, пока не приходила похоронная команда и не выносила их прочь.

Головокружение немного утихло. Муравей отпустил перила, оперся другой рукой о стенку и продолжил подъем, обойдя незнакомца. Пусть сидит.

Пройдя длинным коридором коммуналки, тихим и гулким, Муравей толкнул незапертую дверь комнаты и опустился на табурет. Когда-то отец говорил, что в старости время замедляется – все делаешь очень медленно, неторопливо. Голод – это старость. От него тоже все неимоверно замедляется. И если сначала хочется есть, ужасно хочется есть, то потом голод сменяется желанием спать, дремать в самых неподходящих для этого местах, например, в очереди за хлебом. Но в конце концов уже не хочется ни есть, ни спать.

– У вас много книг, – сказал незнакомец, и Муравей поднял упавшую было на грудь голову. – Вы, наверное, много читаете?

– Что… вы… здесь… делаете? – Слова давались с трудом. Как будто совершаешь тяжелую работу. Но дремота слегка рассеялась, и Муравей даже почувствовал нечто вроде благодарности к бесцеремонному посетителю.

– Смотрю книги, – незнакомец продемонстрировал томик. – «Мельмот Скиталец». Не читали?

Где-то между томиками изданий Academia были втиснуты тощие научно-популярные брошюрки за авторством Н. Н. Муравья.

– Читал…

– Тем лучше! – обрадованно воскликнул незнакомец, звук сытого голоса наполнил комнату и, не уместившись в ней, прокатился по коридору.

Муравей даже поежился, настолько голос был сыт. В животе заболело. Ему давно казалось, что его тело перешло на самопоедание. Пока толстый сохнет, худой сдохнет… кто говорил эту присказку? Голод опроверг ее. Толстые умерли первыми. А тощий Муравей жив до сих пор.

– Дело в том, что я – Мельмот, – сказал незнакомец. – И как полагается Мельмоту, у меня к вам предложение. Предложение, от которого вы не откажетесь.

Муравей закрыл глаза. Как ему показалось – ненадолго. На мгновение. Но его тут же затрясли за плечо.

– Вам нельзя спать, – сказал незнакомец, назвавшийся Мельмотом. – Вы в критическом состоянии от недоедания. Вы напрасно отдали хлеб той девочке… хотя, если бы вы этого не сделали, я не смог здесь оказаться.

– Предложение… – вспомнил Муравей. – Хотите… дать… мне… поесть?

– Нет, – Мельмот рассмеялся, – нет, ну что вы. Я дам вам гораздо большее. Вечность! Вы желаете Вечность?

– Не… понимаю…

Мельмот присел перед ним на корточки, положил горячие ладони ему на колени и заглянул в глаза:

– Вечность, которая зовет вас. Вы слышите ее зов?

3. Человеческая комедия

В последующие дни ничего толком мы про Николая Николаевича не выяснили. Ну, ходит человек в магазин. Сначала в молочный, потом в булочную, затем в «Спорттовары», заглядывает в киоск, газеты покупает, журналы. Что необычного? Да к тому же между мной и Мишкой черная кошка пробежала. У нас такое бывает. Будто устаем друг от друга и на какое-то время расходимся. Потом опять сходимся, не разлей вода.

И тут случилось такое, что всю кашу и заварило. Николай Николаевич познакомился с Мишкиным отцом.

– Он к нам приходил! – выпалил Мишка с порога, как только я открыл дверь на его длинный звонок. Есть у него дурная привычка – держать палец на звонке, пока не откроют. Соседи ругались, но Мишке все нипочем.

– Кто? – зевнул я. Полночи читал, поэтому не выспался. Даже забыл про черную кошку, что между нами пробежала.

– Николай Николаевич, – сказал Мишка.

Я пожал плечами – приходил и приходил. Честно говоря, и думать о нем забыл. Это Мишка у нас мастер выдумывать. До сих пор содрогаюсь, вспоминая, как мы с ним на даче кашу варили. А уж как собаку в чемодане везли…

– Ну, – говорю, – и на здоровье, – а сам зеваю, не могу удержаться, томиком Бальзака рот прикрываю.

– Ух-то, – говорит Мишка, – Бальзак! Человеческая комедия. Как ты сквозь это продираешься?

Не то чтобы Мишку это удивило, он и сам не такое читает – Кафку там, Хемингуэя, благо библиотека у родителей огромная, а деду как участнику Гражданской подписные издания дают, да такие, от которых у меня слюнки текут. Мишка теми изданиями, конечно же, делится, не то что некоторые, которые даже листочки к книжным шкафам кнопят: «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом». Где такое увидишь, сразу хочется развернуться на пороге и уйти. А в общем, мириться Мишка пришел, вот и все дела.

Помирились.

– Завтра вечером давай ко мне, – сказал Мишка. – Этот Николай Николаевич опять к нам придет, может, что и разузнаем.

– Завтра вечером «Кабачок «Тринадцать стульев», – заикнулся было я, но Мишка так посмотрел, что я пошел на попятную. – А что у него за дела к отцу твоему?

– Как я понял, – Мишка запнулся и слегка покраснел, из чего я догадался, что он подслушивал разговор отца и нового соседа, – как я понял, они хотят о времени поговорить.

4. Кафе «Альфа»

Дорога была древней. Бетон потрескался, из трещин росла трава, а кое-где пробились и деревца. За плотными зарослями кустов по обочинам виднелись поля, покрытые столь густыми травами, что казалось – сойди с дороги и увязнешь в ней, в непроходимой, жаркой чащобе, обители оглушительно стрекочущих кузнечиков, порхающих бабочек и натужно гудящих пчел.

Муравей помнил – здесь когда-то был город. Если приглядеться, еще можно заметить светлые проплешины фундаментов, сплошь оплетенные березкой фонари, остатки кирпичных стен. Он поправил котомку, вытер со лба пот, заливающий глаза, и двинулся дальше, пытаясь вспомнить – как назывался город и что в нем имелось прекрасного.

Синеву неба изредка прорезали всполохи – инфосфера еще жила какой-то своей жизнью, продолжая накапливать информацию, закачивая ее в вакуумные концентраторы. Которые наверняка потеряли большую часть емкости и превращали информацию в шум таких вот вспышек. Ночью они походили на северное сияние, которое в здешних широтах никто не видел с тех пор, как сместилась ось вращения планеты.

Следовало давно свериться с картой, но останавливаться не хотелось. Да и другой дороги не имелось. Вот уже неделя, как он сошел с упругой поверхности самодвижущейся, вернее – когда-то самодвижущейся дороги и ступил на бетонку, а сворачивать с нее некуда. Муравей надеялся, что ему правильно все объяснили, а он правильно все понял. Кафе потому и называлось придорожным, что стояло у дороги. И миновать его невозможно.

Когда солнце почти закатилось за горизонт – красный распухший шар, Муравей увидел дом. Добротный деревянный дом с открытой верандой и столиками. Окна светились уютом, и он прибавил шаг. Поднялся по широким деревянным ступенькам, облюбовал местечко и опустился на стул, положив на другой котомку. Дверь распахнулась, выпустив всполох теплого света.

– Добрый вечер, путник, – женский мягкий голос.

– И вам добрый вечер, – сказал Муравей. – Не возражаете, если я немного посижу?

Темная фигура обрела объем, цвет и даже запах. Запах свежесваренного кофе.

– Ваши вкусовые рецепторы не будут возражать против старомодной стимуляции кофеиносодержащей жидкостью?

– Не будут, – Муравей улыбнулся. – Чашечку кофе я выпью с удовольствием.

Она поставила перед ним высокий стеклянный стакан в металлическом подстаканнике. Носик кофейника слабо звякнул о стекло. Сильнее запахло кофе. Муравей пригубил и зажмурился:

– Великолепно! Неужели кто-то еще этим занимается?

– Чем?

– М-м-м… выращивает кофе… завозит его в глубинку… жарит… мелет… варит…

– Не знаю. – Легкий пожим плечами. – У меня стазисное хранилище. Этим зернам… очень много лет. За Вечность приходится расплачиваться.

– Вам не встречался Мельмот? – Муравей пригубил кофе.

– Мельмот… Мельмот… – Задумчивое повторение, словно перекатывание на языке незнакомого слова. – Нет, к сожалению. Но если вы ищете кого-то, то лучше отправиться в Город.

– Город? – Муравей удивился. – Какой город?

– С большой буквы. Город. У него нет иного названия. Да и зачем, если в мире не осталось ничего подобного? Они собираются там.

– Они?

– Ну, знаете… те, кого именуют беспокойными. Для которых бессмертие еще не превратилось в неподъемное бремя. И которые еще пытаются вести себя так, будто смертны и в их распоряжении всего лишь время, а не Вечность. Вечной жизни – вечное познание, так, кажется, они говорят.

– И где же это вечное познание? – Муравей вздохнул и приготовился отхлебнуть еще кофе, но ощутил легшую на плечо ладонь.

– Посмотрите вверх.

Он посмотрел. Ночь. Звездная ночь. Такая прозрачная, что звезды не кажутся приколоченными к небосводу, а висят, будто крохотные светильники – одни ближе, другие дальше.

– Они решили выйти к звездам…

Рука похлопала по плечу:

– Да. Отправляйтесь в Город и наверняка встретите там вашего Мельмота.

5. Что может быть проще времени?

Ничего толком из Мишкиной затеи не вышло. Я, как дурак, приперся к нему в гости, пропустив ради этого «Кабачок «Тринадцать стульев», а попал на физико-философский диспут, который завели Николай Николаевич и отец Мишки. Они расположились на кухне, отчаянно курили, отгоняя сигаретный дым в открытую форточку, и пили чай с лимоном.

Мишкин отец втянул гостя в очередной спор, затевать которые он непревзойденный мастер и любитель. Он и с нами не гнушался поспорить, невзирая на возраст и образование. Хотя и называл нас «плетнями», мол, любим тень на плетень наводить. Интересный человек Мишкин отец – с бородкой, в очках и неизменном свитере крупной вязки, который таскал, не снимая ни зимой, ни летом. Занимался альпинизмом и обещал взять на Памир, когда станем студентами. На гитаре бренчал и постоянно ездил на слеты клубов самодеятельной песни.

– Основополагающая идея современной физики, – вещал Мишкин отец, поблескивая очками, – под которой мы подразумеваем квантовую механику, релятивистскую теорию, сводится к тому, что человек важен. Во времена Ньютона мир казался всего лишь идеально сделанными часами, которые созданы богом, им заведены и тикают, невзирая на то – есть человек в природе или его нет.

– Продолжайте-продолжайте, – кивнул Николай Николаевич.

– Так вот, если уж физика вопиет: проблема человека – краеугольная проблема науки, и неважно, как мы человека туда протаскиваем, – в виде наблюдателя или антропного принципа, то почему в политике должно быть иначе?

– Ну… насколько мне известно, Мюнхенский акт Лиги Наций наши руководители подписали. А одним из его положений предусмотрено…

– Ах, оставьте! Вы видели лица наших… наших… Да разве их сравнить с лицами западных руководителей? Один Чемберлен чего стоит, хоть и лорд! Нет, что ни говори, а демократия имеет много преимуществ. И неважно – капитализм, социализм.

– А время? – спросил Николай Николаевич. – Что вы думаете о времени? Оно требует наблюдателя?

Мишка ткнул меня в бок локтем – слушай, мол, внимательно.

– Время всего лишь физическая величина, – сказал Мишкин отец. – Субстанция загадочная и непостижимая. Строго говоря, как определил старик Эйнштейн, никакого времени нет, а есть единое пространство-время.

– А что вы думаете о возможности путешествий по времени?

– Малонаучная фантастика, – вынес вердикт Мишкин отец. – В противном случае можно было изменять прошлое, а это привело бы физическую картину мира ко множеству неустранимых парадоксов.

– Почему не представить, что и время каким-то образом зависит от человека?

– Что вы имеете в виду?

– Еще древние греки разделяли время на хронос и кайрос. Хронос – это то время, на фоне которого и происходят все физические события, природные процессы. Собственно, его учитывает современная физика в своих уравнениях. Кайрос… гм, его, скорее всего, можно назвать временем человека. Оно течет совершенно по иным законам, нежели хронос.

– А, вы про субъективное время! – махнул рукой Мишкин отец. – Вот только не надо протаскивать в физическую картину мира еще и субъективность, а то мы до многого дойдем.

В общем, в тот вечер мы с Мишкой больше ничего толком не разузнали. Спор Мишкиного отца и Николая Николаевича ушел в такие дебри физики и математики, куда нам хода не было.

– Что ты думаешь про этот самый кайрос? – спросил Мишка, но я, погруженный в печальные мысли, только пожал плечами.

6. Город и звезды

Город лежал на груди пустыни, как огромная драгоценность. Он сверкал и переливался, и даже когда солнце поднималось в зенит, блеск его огней легко соперничал с тусклым светилом.

Муравей давно не видел ничего подобного. Забравшись на самую высокую дюну, он несколько дней просидел на ней неподвижно, наблюдая за Городом, который жил странной, непонятной ему жизнью.

За то время, что Муравей провел в странствиях, он повидал немало мест, где жили и работали люди – иногда по привычке воспроизводя жизнь, какую они имели до обретения Вечности, иногда воплощая идею, которой, однако, не хватало жизнеспособности, дабы тягаться с бессмертными в длительности своего существования.

Города на дне морском. Стеклянные города. Города, парящие в небесах. Что от них осталось? Вот эта пустыня, сотканная из измельченного стекла, крошечных механизмов, которые продолжали потихоньку работать, наполняя тишину безветрия мелодичными переливами.

Этот Город Муравей про себя назвал Городом мастеров. В нем не жили, в нем творили. Создавали нечто ему, Муравью, пока непонятное. Наконец, набравшись храбрости, он спустился с дюны и вошел в Город.

– Мельмот? – переспросил невообразимо древний робот в информационной будке. – Как же, как же. Помню такого. Один из основателей нашего Города. Дай Вечность памяти, один миллион сто двадцать три тысячи лет тому назад…

– Где я могу его найти? – Муравей перебил робота.

Робот, похожий на библейского патриарха, задумчиво огладил длинную бороду:

– Там.

Муравей взглянул туда, куда указывал робот. Солнце зашло, но небо сверкало множеством разноцветных шаров.

– Он одним из первых шагнул к звездам, – пояснил робот. – Чем может занять себя Вечный? Только вечным познанием бесконечности.

– Либо вечной погоней, – пробормотал Муравей. – Где я могу записаться в космонавты?

7. Ключ без права передачи

На следующий день Мишка вновь заявился ни свет ни заря. Сунул мне под нос синий томик Герберта Уэллса:

– Он – путешественник во времени!

– Кто? – я продолжал зевать. Чертовски хотелось поспать еще, но от Мишки разве отвяжешься? Как любила цитировать наша училка по английскому: «Уж коль втемяшилась в башку какая блажь, то и колом оттудова не выбьешь».

– Николай Николаевич! Ты почитай, почитай.

Я открыл томик. «Машина времени».

– Я читал, Мишка. У тебя же и брал. Ну и что? Хочешь сказать, что у него в комнате стоит машина времени, похожая на мотоцикл?

– Не я это сказал! – воскликнул Мишка. – Но такая же идея пришла и мне в голову, понимаешь? Я всю ночь читал Уэллса.

– Одинаковые мысли – не критерий истины, – выдал я, как мне показалось, остроумный афоризм.

– Тогда проверим, – сказал Мишка и достал из кармана ключи. – Сегодня утром Николая Николаевича увезли в больницу на «Скорой помощи». Отец сказал, у него то ли воспаление легких, то ли грипп какой-то сильный. В общем, ключи он отцу отдал, а я позаимствовал. – Мишка заговорщицки подмигнул.

– Ты с ума сошел. – Я сунул ему Уэллса обратно. – Иди домой и положи ключи откуда взял, пока не засекли.

Мишка напустил на себя до того безразличный вид, что я немедленно понял: никакие ключи он возвращать не собирался. И в квартиру Николая Николаевича обязательно проберется.

И еще я понял.

Я пойду с ним.

Потому как Мишку одного отпускать нельзя. Потому как слишком много мы с ним каши съели. Потому как друзей не бросают. И вообще. Мне до ужаса хотелось, чтобы Мишка оказался прав и в квартире Николая Николаевича мы бы нашли машину времени.

Но когда мы спустились на этаж, то у квартиры нового соседа нас поджидал неожиданный сюрприз.

– Здравствуйте, мальчики, – сказала Таня. – Вы случайно не знаете, где Николай Николаевич?

Какая же она красивая, мелькнула у меня мало уместная для данного случая мысль. Таня была в прозрачном плащике, по которому еще стекали капли дождя. В одной руке – белая сумочка, в другой – сверток.

– Ты что здесь делаешь? – хмуро буркнул Мишка.

– Фи! – Таня поджала губки. – Не твое дело, мальчик.

Мишка надулся. И я ощутил – сейчас разразится скандал.

– Нет его, заболел, – сказал Мишка, а я кивнул, подтверждая слова друга.

– Что же вы сами здесь делаете? – прозорливо поинтересовалась Таня.

И Мишка сглупил. Надо было сказать: мимо проходили, на улицу гулять пошли, но он ляпнул:

– Он ключи дал, чтобы мы цветы полили.

– И рыбок покормили, – не удержался я. Врать, так уж заодно.

– Вот и хорошо, – сказала Таня. – Тогда вместе и покормим.

Мишка открыл было рот, чтобы возразить, но Таня показала пакет:

– Николай Николаевич как раз просил меня купить для его рыбок корм и занести ему домой.

– Ты всем покупки носишь? – буркнул Мишка, но понятно, что он сдался.

Таня ничего не ответила, лишь покачивала на руке обернутый бумагой и шпагатом сверток. И выражение на ее лице было… было… В общем, победа осталась за ней.

Ключ повернулся в замке, и мы вошли. Дверь оказалась двойной. Пока Мишка возился со второй, я оглядел лестницу, словно преступник, – нет ли свидетелей нашего вторжения, и захлопнул входную дверь. На мгновение воцарилась кромешная тьма, Таня ойкнула, но Мишка тут же распахнул вторую дверь, и мы вывалились в длинный коридор.

8. Пасынки вселенной

По графику космический интеграл, которому предстояло проинтегрировать уравнение мироздания, должен был стартовать через двести сорок семь тысяч лет. Места на нем оказались расписаны, поэтому Муравью пришлось бы ждать еще полмиллиона лет, прежде чем на стапелях заложат очередной корабль. Это становилось делать все труднее и труднее – каждый старт уносил очередную группу энтузиастов, жаждущих познания, соразмерного их Вечности, а строить гигантский интеграл горсткой людей, даже если в их распоряжении бесконечность, – все равно требует времени.

– Золотое правило Вечности, – сказал капитан интеграла, выслушав просьбу Муравья. – При наших технологиях соорудить корабль может и одиночка, но ему понадобится Вечность.

Как оказалось, действительно может. Муравью не нужен интеграл. Он не собирался посвятить Вечность вечному познанию. Он посвятил Вечность погоне. Черепахи за Ахиллом. И потому взялся строить корабль в одиночку. Благо автоматические заводы, роботы, библиотеки имелись под рукой. Но и это заняло уйму времени. Давно ушедшая в небытие псевдонаука экономика базировалась на постулате необходимости разделения труда, согласно которому сапоги тачал сапожник, а часы делал часовщик. И чтобы сапожник тачал сапоги, необходимо, чтобы фермер сеял хлеб и выращивал скотину, купец торговал, учитель учил, ученый открывал, инженер изобретал и так далее, почти до бесконечности.

Но в распоряжении Вечного имелся бесконечный ресурс – его собственная жизнь. Муравей засел в библиотеках, не вылезал из цехов автоматических заводов, не покладая рук программировал и перепрограммировал роботов, благодаря чему на стапелях постепенно кристаллизовался корабль. Его «Гончая», которая должна отыскать того, кого преследовал ее создатель, даже если придется облететь всю обозримую и необозримую Вселенную.

Между тем в путь отправился очередной интеграл, затем другой, третий. Город продолжал покоиться на груди пустыни одинокой драгоценностью, почти такой же вечный, как и Вечные, что когда-то его создали.

– Вы заметили, что в Городе почти никого не осталось? – спросил однажды тот робот, которого Муравей первым здесь встретил.

И Муравей, до того с головой погруженный в работу, вдруг понял, что царапало взгляд, когда он проходил по улицам.

Пустота.

Скоро и он сможет отправиться в путь.

9. Тень минувшего

У каждой квартиры свой запах. Его ощущаешь, как только переступаешь порог, а затем он ускользает, становясь привычным. Например, у Мишки пахло смесью ванили и табака. Здесь, у Николая Николаевича, пахло послегрозовой свежестью. Будто в одной из комнат только-только прекратился ливень и свежий ветерок дул из нее в коридор.

Слева от нас находилась вешалка с одеждой. Мишка шагнул к ней, оглядел и присвистнул.

– Не свисти, – почему-то шепотом сказала Таня. – Денег не будет.

– Кафтан, – сказал Мишка, – а вот кираса.

Сначала я не понял, к чему это он, но, приглядевшись, сообразил – вешалка представляла собой нечто вроде истории одежды – от набедренных повязок до странно переливающихся хламид.

– Он, наверное, актер, – сказал я. – В театре играет. А это – реквизит.

– Угу, – Мишка нагнулся и взял с обувного ящика сандаль из витых шнурков и с дурацкими крылышками на заднике. – И это реквизит…

Крылышки внезапно задвигались, сандаль вырвался из Мишкиных рук и взлетел к потолку, где и замер. Крылышки вращались с такой скоростью, что слились в полупрозрачные круги.

– Ой, я про такое читала… это сандалии… сандалии… Гермеса!

Мы с Мишкой невольно переглянулись – Таня оказалась не так проста, как нам с ним казалось. Мифы Древней Греции она читала. Но, самое удивительное, ее нисколько не смутили мифические сандалии древнегреческого бога в обычной квартире.

Я прислонился к двери в зал и почувствовал, что она открывается под моим нажимом. Мишка отвел завороженный взгляд от порхающей под потолком обуви и сказал:

– Надо дальше идти.

Дальше так дальше, и мы вошли в зал, залитый ярким солнечным светом. Солнце било в окно, да так, что слезы на глазах выступили. Наверное, это и помешало сразу увидеть существо, которое деловито расхаживало из угла в угол. Точнее говоря, существо мы увидели сразу, но вот рассмотреть его…

Почему-то я сначала подумал, что это курица. Уж больно повадки смахивали на куриные. Но размеры! Но отсутствие перьев! Но голова!

Существо, встань оно рядом, достало бы мне до колена. Массивная башка, клюва нет. Зато имелись зубы. Много зубов. Переполнявших пасть, которой существо периодически клацало.

Диспозиция оказалась следующей.

Впереди всех – я. За левым плечом – Таня, а за правым – Мишка. Увидев нас, существо бегать перестало, наклонило набок голову и замерло в ужасно нелепой позе.

– Мамочки, – прошептала Таня и вцепилась в мою руку. Наверное, только поэтому я не развернулся на месте и не рванул прочь из комнаты и квартиры.

– Динозавр, – выдохнул Мишка. – Живой!

Я было попятился, но друзья подпирали меня крепко. Динозавр, если только это действительно был динозавр, склонил башку на другую сторону.

– Я про таких читал, – сообщил Мишка, словно успокаивая меня. И уточнил: – В «Детской энциклопедии».

В горле пересохло так, что не сразу удалось спросить у этого знатока:

– Хищный?

Мишка не успел ответить. Динозавр щелкнул челюстями, пригнулся, вытянул вперед шею, качнул головой из стороны в сторону. Его глаза с вертикальными зрачками не отрывались от меня.

– Назад, – прошептал я друзьям. – Только медленно и тихо… тихо и медленно… медленно и тихо… – Я продолжал бормотать эти слова даже тогда, когда мы медленно и тихо выпятились из зала, Таня и Мишка налегли на створки дверей и заперли их. Динозавр нас не преследовал, но, судя по топоту, возобновил прогулку.

Даже теперь мне больше всего хотелось убежать. Не будь здесь Тани, так и сделал бы. И пусть Мишка потом смеется. Если сможет. Он и сам струхнул – по нему видно. Но, как ни удивительно, Таня опять быстрее нас пришла в себя. А скорее всего, из себя и не выходила. Может, на свое счастье, она слабо представляла, кто такие динозавры, и решила, что это всего лишь домашняя экзотическая птица, которую Николай Николаевич привез из далеких стран. Мало ли. Я, например, читал, что некоторые декоративных свиней на балконах выращивают.

10. Чужой

– Влади Мир, – повторил капитан интеграла. – Кажется, это означало того, кто владел мирозданием, вселенной. Нечто вроде бога. А вы – Муравей? Постойте, постойте, не подсказывайте… ах, да, мелкое земное насекомое, которое собирало сладкую субстанцию для тогдашнего человечества. Я прав?

– Ну… – уклончиво произнес Муравей, не желая выводить Влади Мира из его заблуждения. – Вы правы… почти…

– Сколько странствуете в Вечности? – капитан критически осмотрел корабль Муравья. – Не тесно вам там? Я подумал, что обнаружил спасательную капсулу с Третьего интеграла. Кажется, они делали нечто похожее. Гравитационные движители… вакуумные генераторы… инерционные передатчики… Добрая классика! Я бы дал… хм… тысяч пятьсот-шестьсот… в крайнем случае, восемьсот. Я прав?

– Два миллиона, – сказал Муравей. – Мне не повезло пройти вблизи черной дыры. Так что…

– Два миллиона лет! – Капитан уважительно посмотрел на Муравья. – Даже по меркам Вечности это кое-что значит.

– Так вы поможете мне?

– Ах, да-да… – Влади Мир показал на проход, ведущий из шлюзового зала. – Наш интеграл был вторым, поэтому народу собралось много. Вы, наверное, еще помните тот лозунг: «Вечности – вечное познание»? Вот-вот, энтузиазм, не свойственный Вечным. Поэтому все было неформально, как после обретения бессмертия… все эти сообщества, колонии, дети цветов, деревьев и муравьев, ха-ха… Каждый Вечный стремился прожить как можно более разные жизни. Они даже в смерть играли, представляете?

– Нет.

– О, это забавно. – Влади Мир взял Муравья за локоть. – Вы начинаете играть в смертного, ну, будто вам отпущено лет триста-четыреста, как во времена до Вечности, а затем приходит пора умирать. Они и кладбища устраивали с усыпальницами, похороны, где провожатые обливались слезами и кричали: «На кого ты нас покинул!» Неужели не слыхали?

По очередному шлюзу они прошли в ту часть интеграла, где воздух почему-то отсутствовал, а вокруг царило запустение.

– Столкновение с астероидом, – пояснил Влади Мир. – Часть механизмов движителя была уничтожена, пришлось латать чем попало. Собственно, это и стало причиной исхода с корабля. Кто-то ушел на спасательных ботах, кто-то в скафандрах, а кто-то и так, в чем были – в комбинезонах. У бессмертия свои плюсы. Вот только как они будут добираться до других звезд? Как вы говорите имя того, кого ищете?

– Мельмот. Так по крайней мере он когда-то себя называл.

Командир подсел к пульту, на котором помаргивало несколько лампочек.

– Мельмот… Мельмот… что-то знакомое… хотя, как вы понимаете, с этими именами Вечных – полная неразбериха. Кто-то считает, что имя тоже должно стать вечным, кто-то, наоборот, – меняет их чуть ли не каждое столетие… Ага! Вот! – Капитан откинулся на спинку кресла и потер ладони. – Я же говорил, что помню!

– Он здесь, на корабле? – с надеждой спросил Муравей.

– К сожалению, нет, – капитан посмотрел на Муравья. – Он, если так можно сказать, сошел немного раньше.

– Улетел на спасательном боте?

Влади Мир потер подбородок.

– Как бы правильно выразиться… У нас за миллионы лет странствий появилось нечто вроде фольклора… преданий… легенд, что ли… Ну, понимаете, замкнутый мирок Вечных по старой памяти пытается формировать какие-то пусть и условные формы общежития… Одно из таких преданий рассказывает о Пустой комнате.

– Что за Пустая комната? – не понял Муравей.

– Честно говоря, я никогда не придавал этому значения, – сказал Влади Мир. – Мало ли кто какие байки рассказывает… В общем, это место, где умер бог.

Муравей нащупал соседнее кресло и уселся в него. Первый раз в Вечности он встретился с безумцем.

– Бог?

– Ну, да, – кивнул Влади Мир. – Он. Творец всего сущего.

– Странно, что Вечные думают о подобных вещах. Или вы действительно верите…

– Постойте-постойте, – Влади Мир предупреждающе поднял руку. – Обретя бессмертие, мы столкнулись с прискорбным фактом: любая наша деятельность как людей рано или поздно завершится. Придет к концу. Исчерпает себя. Поэтому космические интегралы – лишь способ отложить финал на неопределенно долгое время. Желательно, конечно, бесконечное… – Влади Мир помолчал. – Даже вселенная, мироздание не могут обеспечить нам вечного познания. А что может быть больше мироздания? Только тот, кто его создал.

– Но как же мог умереть тот, кто больше мироздания?

– Тут я вам не помощник, – развел руками Влади Мир. – Доношу то, что понял когда-то сам. А все остальное… Поговорите с Мельмотом.

11. Архимедово лето

И тут зашумела вода. Будто открыли кран на полную мощность. Аж в трубах засвистело.

– Кто там?! – вскрикнула Таня. – Здесь кто-то есть?

Мы смотрели на дверь ванной комнаты. Окошко над дверью светилось, а сквозь шум воды донеслось неразборчивое пение.

– Николай Николаевич вернулся? – предположил Мишка.

– Попались, – сказал я. Впрочем, после динозавра меня сложно чем-то напугать. Да и мы могли сказать: пришли за компанию с Таней. Она здесь точно по делу.

Шум прекратился. Внутри плеснуло, будто кто-то со всего маху бухнулся в ванну, плеснуло опять, раздались мокрые шлепки, дверь распахнулась, и на пороге возник голый мужчина.

– Ой! – Таня закрыла ладонями глаза.

Шевелюра и борода его курчавились, мышцы бугрились. Из одежды на нем имелась лишь сделанная из полотенца набедренная повязка.

Он тоже заметил нас. Замер на месте, потом вздернул руку вверх с выставленным указательным пальцем, будто показывая нечто на потолке, и воскликнул:

– Эврика! – И со всех ног понесся на нас.

Коридор хоть и был длинным, но курчавый несся по нему со всей мочи и должен был преодолеть это расстояние столь молниеносно, что мы не успели бы расступиться и пропустить его. Если бы нам вообще такая мысль пришла в голову. Мне, например, не пришла. Оцепенение. Остолбенение. Встретить в комнате динозавра казалось более объяснимым, чем увидеть выскакивающего из ванной Архимеда. А в том, что это Архимед собственной персоной, у меня и сомнения не возникло. Как раз накануне я про него читал в «Знание – сила». Даже шуточная картинка в журнале полностью соответствовала происходящему на моих глазах.

Никакого столкновения не произошло. Коридор словно удлинился, и хотя Архимед мчался к нам со всех ног, добежать все никак не мог. А потом он резко свернул, хлопнула дверь, и мы остались одни. Только распахнутая настежь ванная да мокрые следы на полу.

– Куда он исчез? – спросил Мишка.

– К-кто эт-то? – Таня от увиденного вдруг стала заикаться.

Я взял ее за локоть. Девушка дрожала.

– Архимед, – сказал я. – Грек, который кричал «Эврика!» после того, как нашел способ определить содержание золота в царской короне. Ему эта идея в бане в голову пришла, вот он и побежал в чем мать родила.

Мишка прошагал по коридору и остановился там, куда вели следы мокрых ног. С того места, где мы остались с Таней, ничего не видно – стена как стена, но Мишка воскликнул:

– Здесь еще комната!

Он заглянул внутрь:

– Машина… Там машина!

– Времени? – У меня хватало храбрости иронизировать. Спасибо Тане, которая опять держалась за меня.

– Н-нет… вроде бы, – Мишка переступил порог. Голос его зазвучал гулко, как из большого, но пустого помещения. – Идите сюда!

12. Пустая комната

Муравей осторожно приоткрыл крышку люка «Гончей» и осмотрелся. Выпрямился, откинув люк, перелез через шлюзовой бортик и спрыгнул на пол. Самый обычный пол, деревянный. Оптика корабля не обманула. Он находился в комнате. Наверное, той самой. Пустой комнате. Самой обычной. И почему-то знакомой. Если бы не стоящая на паркетном полу капсула. Слева от Муравья раскинулся широкий кожаный диван, по правую руку – книжные полки с плотными рядами томов и фолиантов, поблескивающих золотом и попахивающих невообразимой древностью.

Если здесь когда-то и проживал Творец всего сущего, его следовало счесть аскетом.

Муравей обошел «Гончую» и выглянул в окно. Летний двор. Судя по всему, слишком раннее утро, чтобы кто-то вышел на улицу. Но день обещает быть солнечным – на небе редкие шапки кучевых облаков. Не будь здесь космического аппарата, создалась бы иллюзия заурядной квартиры в самом обычном доме где-то в конце двадцатого века, когда еще века отсчитывались и отсчитывались от рождества Христова.

Муравей подошел к двери и потянул. Выглянул в коридор. Длинный коридор с вешалкой для одежды. Налево – входная дверь, надо полагать, направо – двери в другие комнаты. Затем коридор раздваивался. Насколько мог помнить Муравей, там кухня и еще небольшой закуток, скорее келья, чем комната, с узким, как бойница, окном.

Сомнений не оставалось.

Это его квартира.

Квартира, в которой умер бог.

Муравей зябко повел плечами. Но все же собрался с духом, переступил порог.

Человек сидит в закутке спиной к нему. К окну вплотную притиснут письменный стол, сплошь заваленный бумагами. Человек сидит на табурете, там и тут возвышаются стопки книг. К стене прикноплена фотография – два прогуливающихся человека – один расхлюстанного вида, с седыми, торчащими в стороны патлами, другой – словно иллюстрация чеховского «человека в футляре», да еще в круглых очках.

Сидящий пишет. Пишет яростно, торопливо, черкает, комкает бумагу и бросает в переполненное ведро.

– Здравствуйте, – говорит Муравей, сам подивившись, откуда в нем возникает столь древнее пожелание, которое с обретением Вечности потеряло смысл.

Человек вздрагивает, но не оборачивается, а лишь делает нетерпеливый взмах рукой: отстаньте, мол, занят я, занят! Комкает очередной лист, но теперь бросает его через плечо, так что Муравью стоит лишь наклониться и взять его.

Какое-то время он колеблется – нехорошо все же, но затем подбирает и расправляет лист.

«В парадном не пахло ничем. Даже смертью. И тем более – мочой и фекалиями. Фекалиями… Муравей попытался улыбнуться собственной интеллигентности. Он полз на второй этаж по широкой лестнице. Как самый настоящий муравей. Если только муравьи могли существовать в таком адском холоде. И голоде. Засунутая в карман пальто рука слабо сжалась. На том месте, где теперь пустота. Ничего. Ни крошки от ста двадцати пяти граммов хлеба. Вязкого, словно глина. То, что полагалось ему как научному сотруднику Музея естествознания. Как хранителю кита.

– Зачем вы это сделали?»

Дальше – неразборчиво. Да и эти строки написаны так, будто автор использует самое скверное перо и самые нестойкие чернила – брызчатый, неровный текст на глазах выцветает, расползается в пятно Роршаха.

Еще один скомканный лист летит под ноги:

«Когда солнце почти закатилось за горизонт – красный распухший шар, Муравей увидел дом. Добротный деревянный дом с открытой верандой и столиками. Окна светились уютом, и он прибавил шаг. Поднялся по широким деревянным ступенькам, облюбовал местечко и опустился на стул, положив на другой котомку. Дверь распахнулась, выпустив всполох теплого света.

– Добрый вечер, путник, – женский мягкий голос».

И вновь после прочтения остается пятно Роршаха.

Скомканные листы продолжают лететь ему под ноги, и в каждом из них Муравей узнает крохотный кусочек собственной Вечности, быстро выцветающей, настолько, что он не всегда успевает дочитать написанное до конца.

– Что это? – спрашивает Муравей, но сидящий за столом опять ничего не отвечает. Лишь по его напряженной спине, резкому движению рук читается: занят, дьявольски занят, нет ни единого мгновения в той Вечности, которой он располагает, чтобы уделить его для ответов на глупые вопросы посетителя.

– Вы – бог? – еще раз пытается Муравей прервать поток искомканных листов, которые уже перестает поднимать и читать.

И, похоже, это правильный вопрос. Человек замирает, затем откладывает в сторону ручку, шевелит плечами, словно разминая затекшие мышцы, массирует пальцами налившуюся кровью шею и, наконец, поворачивается к непрошеному гостю.

13. Машина времени цвета спелого баклажана

Машина имела удивительный цвет. Баклажановый, наверное. Другого слова не подберу. Широкая, с хромированными вставками. Пахло от нее нагретым металлом и кожей, которой были обтянуты сиденья.

– На «Виллис» похоже, – с восхищением сказал Мишка. – А как она сюда попала?

Действительно, как? Ведь машина стоит в квартире! И даже не на первом этаже! И въехать сюда через окно или дверь никак не смогла бы!

– Ты, пожалуй, был прав, – Мишка почесал затылок, обошел автомобиль, заглянул под днище, постучал костяшками пальцев по металлу.

– В чем?

– Машина времени! – Мишка повернулся к нам. – Это машина времени! Ну, как у Уэллса. Только у него машина больше похожа на мотоцикл, а эта – на автомобиль!

Он потянул за дверь со стороны водителя. Она распахнулась с непередаваемо мягким звуком. Мишка уселся за руль и захлопнул дверцу. Звук повторился. И мне внезапно захотелось услышать его еще раз. Странное желание, конечно.

– Прошу! – Мишка по-хозяйски повел рукой. – Машина времени отправляется в путешествие. Занимайте места согласно купленным билетам.

Я посмотрел на Таню, посмотрел на Мишку. И все же шагнул к автомобилю. Конечно, я ни капельки не верил, что на ней можно уехать в прошлое или будущее. Да если это и так, то Мишка все равно не смог бы ею управлять. Он и водить-то не умел.

– А ты водить умеешь? – словно прочла мои мысли Таня.

– Нет, – Мишка покачал головой. – Но ведь из нас никто не умеет…

– У меня есть права, – сказала Таня.

Мишка и я не сразу поняли – о чем она. Какие права? На что права?

– Я умею водить машину, – пояснила девушка. – Позволишь?

Мишка в полном молчании передвинулся на соседнее место – переднее седалище представляло собой единый диванчик, поэтому водителя от пассажира не отделяли рычаги ручного тормоза и переключения скоростей.

Таня, подобрав широкую юбку, села, захлопнула дверцу и посмотрела на меня. Я стоял с разинутым ртом. Продавщица-стажер магазина спортивных товаров открылась мне с совершенно иной стороны. И эта сторона мне нравилась.

– Тут даже ключи торчат, – сказала она, и, прежде чем мы успели как-то отреагировать, машина глухо заворчала и завелась. – Поехали! – Таня сдвинула рычаг на рулевой стойке, крепче ухватилась за руль.

Вот честно – я до последнего думал, что она придуривается. Ну, как обычно у красивых девчонок бывает. Строят из себя невесть что. Перед парнями выпендриваются. Так и здесь. Мало того, что машина вообще никуда не могла поехать, не протаранив стенку квартиры, я был уверен, что Таня не сможет ею управлять, тем более что расположение рычагов в этой машине иное, чем в «Волге» или «Жигулях».

Но автомобиль тронулся с места, так мягко, что я даже не понял, почему окружающий мир вдруг поехал куда-то назад, а на нас надвигается стенка с одиноко висящей африканской маской из черного дерева.

– А-а-а! – непроизвольно закричали мы с Мишкой. Не знаю, как он, а я покрепче ухватился за дверцу.

Машина набирала скорость, но столкновения не происходило. Будто ее колеса стояли на роликах – как ни крутись, а с места не сдвинешься. Но тогда почему стены убегают назад, сливаются в нечто серое, зыбкое? Наша скорость растет, ветер туго бьет в лицо, волосы Тани растрепались, локоны задевают меня по щекам, но от шелковистых касаний не становится легче, а только страшнее и страшнее.

14. Кое-что задаром

Лицо его незнакомо Муравью. Сросшиеся на переносице брови, перекошенные так, что одна задирается, а другая низко нависает над черными глазками, придавая неприятное выражение физиономии.

– Бог умер, – сообщает человек. Сообщает так, как сказал бы усталый врач, для которого еще одна смерть – рутина тяжелого и бесконечного дежурства. – Вы опоздали с визитом.

– А он… – Муравей не решается задать вопрос, но все же произносит: – А он был?

– Зачем вам знать? – Насупленная бровь человека тоже вздыбливается. – Разве вы не получили чего хотели? Вечности?

Муравей мотает головой:

– Я думал… мне казалось… что это шутка. Все-таки, Вечность и даром…

– Даром? – Брови меняются местами – насупленная вздыбливается, вздыбленная насупливается. – Даром в этом мире ничего не дается. Закон сохранения дара, знаете ли.

– И что же… чем же… чем я расплатился?

– Нельзя изменить себя, не изменив при этом мир, – усмехается человек. Брови его выстраиваются в идеальную прямую. – Человечество жаждало Вечности. Не там, за порогом смерти, а здесь и сейчас. И оно ее получило здесь и сейчас. Никогда не задумывались – как можно быть Вечным в мире, который имеет начало, хотя бы в виде Большого Взрыва, и имеет конец – в схлопывании всего и вся обратно в сингулярность? Как можно быть бессмертным в смертном мире?

– Ну… – Муравей мнется. – Такого рода вопросы не приходили в голову, честно говоря…

– Не только вам. Зачем Вечным размышлять о Вечности? И вообще – что-то делать?

– Но я видел! – протестует Муравей. – Я видел! Да, были горстки тех, кто после обретения Вечности вдруг понял, что эта Вечность, бессмертие им не нужны. Все эти колонии хиппи… бродяги… Но большинство продолжало развивать науку, строить цивилизацию… Я был в Городе! Я сам строил корабли-интегралы…

Человек зевает. Муравей осекается.

– Инерция, друг мой, инерция, – говорит человек. Двумя пальцами упирается в живущие собственной жизнью брови и вновь делает так, как было – одна вверх, другая вниз. – После того как люди получили Вечность, вселенная изменилась. Обратный принцип антропности, если угодно. Из имеющей начало и конец она стала замкнутым волчком, где далекое будущее незаметно для нас сливается с далеким прошлым. И вся ваша Вечность – лишь бег по замкнутому кольцу хроноса. Сделав один круг, вы тут же принимаетесь за второй, третий и так без счета. И без смысла. Вы обрели хронос, но ценой кайроса. Вот чем человечество расплатилось за Вечность.

– Кайрос? – переспрашивает Муравей. – Но позвольте… Хронос? Кайрос?

– Время физическое и время человеческое, – поясняет человек. – Хронос – всего лишь холст, на котором мы должны были создать свой шедевр, нанести на него краски человечности, мазок за мазком, мазок за мазком. Это всего лишь чистый лист бумаги, на котором и записывалась человеческая история. Но человечество избрало Вечность, и история кончилась, – он показывает на скомканные листы бумаги. – О чем здесь писать? Что изображать на картине? Если нет смерти, то все дозволено, потому что больше ничего не имеет смысла. Не так ли?

Человек замолкает, вглядывается в Муравья.

– Разве вы ничего тогда не почувствовали?

– Что? – не понимает Муравей.

– Когда отдавали то, что делало вас человеком? Как он себя назвал? Мельмот? Мельмот Скиталец… – Уголки бровей печально опускаются, творя горестный домик. – Это было так прозрачно…

– Отдавал? – Муравей смотрит на человека. – Я ничего ему не отдавал!

Тот качает головой и возвращается за стол. Берет новый лист бумаги. Перо скрипит.

– Но…

– У вас целая Вечность, – не оборачиваясь говорит человек. – Думаю, вам ее хватит.

– Для чего?

– Прием окончен. – И новый скомканный листок падает к ногам Муравья, но он не успевает его поднять.

15. Учебник истории

Машина стояла на холме, откуда открывалась бесконечность. Словно взяли огромный хрустальный шар со множеством пузырьков внутри и каждый пузырек населили животными, растениями, людьми. Взгляд перескакивал с пузырька на пузырек, но их так много, так бесконечно много, что хотелось зажмуриться. И зажать уши от невыносимого гама.

– Что это?! – прокричал я, уверенный – ни Мишка, ни Таня меня все равно не расслышат.

– Прошлое! – проорал Мишка в ответ, и я с удивлением обнаружил, что четко разбираю его голос. И орать не нужно.

Таня осталась в машине, вцепившись в руль и кусая губы.

– Что я наделала, – сказала она. – Мальчики, что я наделала…

– Римские легионы! – завопил Мишка и показал куда-то пальцем. – А вон Колумб! Первобытные люди! Смотрите! Охота на мамонта!

Все было живым, все двигалось. Суровые легионеры топали по дороге, держа щиты и копья. Каравеллы Колумба бросали якорь у берега, на который опасливо выходили индейцы и индианки с корзинами, полными разноцветных пряностей. Приземистые люди в мохнатых шкурах с урчанием бросали огромные камни в мамонта, которого угораздило провалиться в ловушку. Зверюга отчаянно трубила хоботом, крутила башкой, от ее бивней первобытные брызгами разлетались в стороны. А рядом лязгали гусеницами и стреляли на ходу танки, похожие на перевернутые вверх дном тазики. Несчастные, изможденные рабы тащили огромный блок к возводимой пирамиде, а на вершине соседней пирамиды из черного камня жрец в перьях взывал к богам, держа в руках нож, а перед ним распростерлась очередная жертва. По занесенной снегом улице двигались люди, замотанные в теплые одежды, кто с ведром к полынье, кто с саночками, на которых лежали мертвые тела. Революционные солдаты и матросы стройными рядами психической атаки надвигались на позиции белогвардейцев. Архимед сидел задумчиво над чертежом, а к нему мчался солдат с коротким мечом.

– Мы попали в прошлое! – орал Мишка. – Мы попали в прошлое! Я был прав! Машина времени!

Он бросился ко мне обниматься. Потом к Тане, но обнять ее не удалось – из машины она так и не вышла. Голова ее опустилась на руль, а плечи вздрагивали, будто она плакала.

– Постой, Мишка, – бормотал я, – постой… тут что-то не так, понимаешь?

Мишка сделался серьезным:

– Что тебе опять не нравится? Сомневаешься, что мы в прошлом?

– Но почему мы видим его… так? Все сразу? Я это по-другому представлял…

– Ага, как в фантастических книжках, – ядовито сказал Мишка. – Ты когда-нибудь видел картинки, как в начале века рисовали жизнь людей в наше время? И что? Очень похоже на то, как мы живем? Так и с путешествиями во времени! Вот оно! Все на ладони!

– Правильно он говорит, – Таня выпрямилась за рулем и платочком вытирала щеки. – Фикция это, а не прошлое. Даже на школьный учебник не похоже. Нет больше никакого прошлого. И все из-за меня… Понимаете? Из-за меня!

– Таня? – неуверенно сказал Мишка, и я понял почему. Мне и самому почудилось, что за рулем машины сидит не девчонка из магазина «Спорттовары», а кто-то другой – гораздо старше и серьезней.

– Я думала, у меня получится убежать, – сказала она. – Что я еще помню… пусть из школьного учебника, но помню достаточно, чтобы вернуть все, как было. А вышло… ничего не вышло.

Мне показалось, что она опять заплачет.

– Что не вышло? – спросил я. – Таня, ты можешь толком объяснить?

– Могу, – сказала она. – Прошлое – как память. Можно вспомнить только то, что помнишь. Поэтому принцип определенности и гласит – путешествовать можно только в то время, которое знаешь. И в нем нельзя ничего менять. Иначе… иначе получается вот такое смешение… неопределенность… Садитесь. Вы еще не видели будущего. Хотите?

Честно говоря, сказала она это так, что мне не очень-то захотелось на это будущее смотреть. Хотелось домой. Но Мишка сказал:

– Да, – и вновь уселся рядом с девушкой. – Только скажи… кто ты? Пришелец из будущего, да?

– Из настоящего, – сказала Таня. – Долго объяснять.

И вновь разгон, только теперь перед нами никаких стен. Мир вокруг сдулся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Казалось, он облепил нас, и те картинки прошлого, что мы разглядывали, стали безжизненными отпечатками, как серые иллюстрации в старом, потрепанном учебнике. Таня прибавила скорость, меня вжало в мягкое сиденье, ветер завыл в ушах, вспыхнули яркие искорки, а потом все исчезло.

– Где мы? – Мишка. – Это что… будущее?

16. Попытка к бегству

– Вот вами и пройден очередной круг, – сказал Мельмот. – Сколько вы их совершили?

– Не сидите на ступеньках, вы простудитесь, – Муравей наклонился, чтобы помочь ему встать, но человек покачал головой. Муравей зябко поежился. Здесь все так же пахло смертью.

– Наконец-то я смогу вырваться из Вечности. – Заостренные черты лица Мельмота исказило то, что можно было бы назвать улыбкой. Или мукой. – Хотелось иного, но для смерти и этого достаточно.

– Чего достаточно?

Голова Мельмота склонилась на грудь, и Муравью показалось, что тот заснул. Или умер. Он осторожно потряс его за плечо.

– Я… не согласен… – шепот Мельмота. – Я больше не хочу… я был ими всеми… Ра… Хатшусеп… Пернатый змей… Христос… я возводил пирамиды… я делился знаниями со жрецами Атлантиды… все я… только я… и дьявол – тоже я… душа… зачем мне их душа…

– Я вам помогу, – сказал Муравей. – Нужно только встать…

– Но почему? – неожиданно ясным и сильным голосом сказал Мельмот. Он будто преобразился. Вроде бы ничего не изменилось. Ни в одежде – еще довоенном, латаном-перелатаном пальто, в изодранном шарфе и потрепанной шапке. Ни в фигуре, высохшей так, что казалась вешалкой для одежды. Ни в лице с заострившимися чертами, по поверьям, отмечающими тех, кому пора перешагнуть в смерть. Но это уже не был блокадник. Так хорошо загримированный актер, отыгравший эпизод, выходит из роли. – Почему у меня ничего не получается? Вы знаете, сколько мне удалось собрать этих крупинок, которые дураки называют душой? Ха-ха, душой! Если душа и впрямь вечна, то я и есть душа! Как и миллиарды тех, что обрели Вечность и рассеялись в вечном же круговращении вселенной по Геделю. Вы ведь тоже говорили с ним?

– Говорил, говорил, – Муравей помог Мельмоту подняться. – Я шел по вашим следам.

– Следам, – покивал Мельмот. – Я, как маленький Ганс из сказки, разбрасывал на своем пути крошки, чтобы вы могли меня настичь. Город, интеграл, Пустая комната, Принстон… и снова здесь…

Они медленно поднимались по лестнице к квартире, где когда-то жил Муравей. Мельмот часто останавливался, с хрипом дышал. Было слышно, как в его легких что-то жутко клокочет, переливается, рвется.

– Пневмония, – сказал Мельмот. – Я скоро умру.

– Не умрете, – ответил Муравей. – Вы – Вечный.

– Да… Вечный… а мне бы хотелось…

– Что?

– Опять стать человеком…

– Это невозможно.

– Вы так ничего и не поняли… ничего…

Дверь не заперта. От кого ее запирать в этом царстве холода, голода и смерти? Колени Мельмота подгибались, но тело казалось таким легким, что Муравей, наверное, мог бы взять его на руки и донести по длинному коридору коммунальной квартиры до своей комнаты.

Своей комнаты… Сколько же он в ней не был? Как волшебный лепесток девочки Жени, совершив круг, он вновь оказался там, откуда начал свое путешествие в Вечность.

Он думал, что все забыл. Потому что нельзя помнить то, что случилось миллиарды и миллиарды лет назад. Нельзя. Невозможно. Но даже скрип досок под ногами ему знаком. Распахнутые двери опустевших комнат. Он готов назвать каждого, кто в них жил. Готов. Но запретил себе.

В комнате ничего не изменилось. Муравей помог Мельмоту лечь на кровать. Не раздеваясь, не снимая огромных ботинок, из которых торчали обрывки газеты, которой тот неумело обернул ступни. В примусе еще оставался керосин, и Муравей затеплил крошечный огонек. Вскипятить чайник не хватит, но для кружки достаточно. Снял с крючка закопченную кружку, налил воды и поставил на огонь.

Рядом с примусом лежал блокнот с заложенным между страниц карандашом. Муравей взял книжицу и перелистал. Крупный почерк. Детский. И с каждой страницей все крупнее. Прописные буквы становятся печатными, выведенными слабеющей рукой. Это видно по дрожащим линиям. Кое-где приходилось дважды обводить буквы.

Дневник.

Детский дневник.

17. Прекрасное далеко

Я огляделся. Не так мне представлялось будущее из тех фантастических книг, что я проглатывал по пять штук за неделю. С таким же успехом это можно назвать настоящим и даже прошлым. Пустоте все подходит. Потому как, кроме пустоты, вокруг ничего нет.

– А как еще может выглядеть то, чего нет? – спросила Таня.

– Но ведь… – Мишка запнулся. – Мы же на машине времени!

– Это – не машина времени, – неожиданно для себя самого сказал я. – Разве ты еще не понял?

– Есть два типа времени, – сказала Таня. – Условно их можно назвать физическим временем и временем историческим, а точнее – человеческим. Физическое время – это сцена, на которой происходят физические процессы в мироздании. И путешествовать по нему нельзя, стрела времени однонаправлена. Но можно перемещаться по историческому времени. Но чтобы попасть в конкретную эпоху, в конкретную временную точку прошлого, кайронавт должен обладать критическим уровнем достоверных знаний об этом прошлом.

– Кайронавт? – переспросил я.

– Ну, да, – кивнула Таня. – Путешественник по кайросу… так называется этот тип времени. В отличие от хроноса. Поэтому легче всего перемещаться в прошлое, о котором мы почти все знаем. Точка проникновения должна быть хорошо документирована. Например, дневником, который пишет девочка в осажденном врагами городе…

– Так кто же ты? – Мишка опередил меня. – Ты ведь… не продавщица-стажер?

Таня подтянула к себе сумочку, извлекла из нее металлическую трубочку, похожую на сигарету, мундштук из резной кости. Я с изумлением наблюдал, как она нажала на трубочке кнопку, вставила ее в мундштук и затянулась. Выдохнула дым. Пахло не табаком, а словно осенним лесом. Странный запах.

– Нет, – наконец сказала Таня. – Не продавщица и даже не стажер. Я ваша современница. В каком-то смысле… Со второй линии…

Она не успела досказать. Из светящейся пустоты шагнул человек.

– Вот ты где, – сказал Николай Николаевич. – Впрочем, что еще можно от тебя ожидать.

Он кутался в коричневый больничный халат, а из-под него виднелись полосатые штаны и дерматиновые тапки. Такое одеяние выдают больным, которые не озаботились захватить из дома что-нибудь поприличней. Спортивный костюм, например. И сандалии.

Таня пожала плечами. Появление Николая Николаевича ее нисколько не удивило. Впрочем, и моя способность чему-то удивляться резко ослабла после наших приключений. Удивляться можно тому, что хоть частично понимаешь. Когда не понимаешь ничего, то и удивляться нечему. Можно только смотреть и слушать. Выпучив глаза и разинув рот. Я покосился на Мишку и поймал его взгляд. Такой же выпученный, как и у мне, наверное.

Николай Николаевич чихнул. Полез в карман халата и извлек мятый платок. Смачно высморкался.

– Пгостите… пгоглятый ггипп…

– Я вам малину принесла, – сказала Таня. – На кухне оставила в пакете.

– Как только оказываешься в прошлом, обязательно подцепишь болезнь, – пожаловался Николай Николаевич. – В двадцатом веке грипп, в Средневековье – бубонную чуму… апчхи! Про Древний Рим и говорить нечего… болезнь легионеров – та еще зараза… апчхи! Никакие прививки не помогают…

– Вам надо беречься, – сказала Таня.

– Побережешься тут, – проворчал Николай Николаевич. – Никого нельзя без присмотра оставить. Зачем ребят впутала? – Он кивнул на нас с Мишкой.

– Никто нас не впутывал, – выступил вперед Мишка. – Мы сами… сами впутались. Догадались, кто вы такой.

– Ага, – я тоже выступил вперед, и мы теперь стояли плечом к плечу. Как партизаны на допросе.

Николай Николаевич тяжело вздохнул:

– И кто же я такой, по-вашему?

– Путешественник во времени, – отчеканил Мишка. – Пришелец из будущего.

Николай Николаевич полез в карман и извлек сложенный пакетик. Развернул его и высыпал содержимое в рот. Скривился, видимо, было очень горько или кисло, огляделся, будто где-то могла найтись бутылка с водой. Сглотнул.

– Продолжайте, Михаил.

– Вот мы и пробрались к вам… в ваше отсутствие…

– У нас ключи были от вашей квартиры, – зачем-то вставил я.

– Любопытной Варваре нос оторвали, – усмехнулся Николай Николаевич. – Слыхали про такое? Эх, вы. Ладно, пора возвращаться туда, откуда начали. Полезайте в машину, Таня, заводи.

Но она даже не пошевелилась. Продолжала сидеть, сжимая руль. По щекам текли слезы.

– Тебе надо было оставить меня там, – сказала девушка. – И пусть бы я встретилась с этим Мельмотом, пусть… Но у меня оставался бы выбор – смерть или Вечность.

– Ты не понимаешь, – возразил Николай Николаевич. – И никто не понимает. Никто не знает, что такое Вечность, пока сами… сами не обретут ее. И только тогда открывается, что смерть – лучше Вечности. Лучше!

– Тогда ты должен был оставить меня умирать.

– Этого я тоже не мог сделать. Поэтому и взял тебя сюда. Ведь ты всегда любила читать.

– На свете много книжек есть, все книжки я могу прочесть, – кивнула Таня.

– Каждая хорошая книга – запечатленный кайрос, – сказал Николай Николаевич.

– Тогда чем мы лучше этого… Мельмота?!

18. Разрыв непрерывности

Муравей долистал дневник до самой последней страницы, где было выведено: «Осталась одна Таня».

– Так вы из-за этого? – Он посмотрел на лежащего Мельмота. – Одного меня вам не хватило? Вы ждете, когда она… чтобы ей…

– Такова моя природа, – сказал Мельмот. – Соблазнять малых сих.

– Прекратите эту церковную чушь, – поморщился Муравей. – Тем более наверняка вы сами ее и писали.

– Может быть… не помню… слишком много кругов Вечности… вечная карусель…

И вдруг Муравья осенило:

– Послушайте, Мельмот, так, может, никакой Вечности и не было, а? Не было величайшего открытия бессмертия? А были только вы и только вы? Приходивший к каждому человеку на Земле и предлагавший обмен его жизни на Вечность? Вы всего лишь инфекция, инфекция, отнимающая у людей смерть?

Мельмот издал странный звук, и только спустя некоторое время, вслушиваясь в жуткое хрипение и бульканье, Муравей сообразил, что тот смеется.

– Догадливый, – просипел Мельмот. – Только не жизнь… зачем мне жизнь?

– Уж не хотите ли сказать, что вас интересовали души?

– Не смешите меня… только то, что может лишь человек… и больше никто. Кайрос, кайрос… время человеческое… время подлинной жизни… высочайшего напряжения… свершения…

Муравей вскипятил еще воды. Придерживая Мельмота под ледяной затылок, поднес к его губам кружку. Тот глотнул.

– Так, значит, вы собираете какой-то там кайрос, – подытожил Муравей, когда Мельмот немного отдышался – сил на питье ушло чересчур много. – Моменты подлинной жизни, высочайшего напряжения и прочая, прочая. Но при чем тут я, разрешите узнать? Что я, мелкий музейный работник, смотритель кита, мог такого совершить, чтобы это можно было у меня отнять?

– Девочка… хлеб… помните…

– Многие поступили так же, – пожал плечами Муравей и усомнился в собственных словах. Он с внезапной отчетливостью вспомнил, как рука отказывалась разжиматься, чтобы отдать крошечный сверток с еще более крошечным куском хлеба ребенку. Ребенку, который смотрел на него такими глазами, которыми может смотреть только тот, кто уже перешагнул порог смерти, но сам этого еще не осознал. И Муравей понимал, что бесполезно отдавать ей хлеб, что девочку ничто не спасет, как не спасет десятки и сотни других таких девочек и мальчиков, которых не смогли эвакуировать из города. Но он знал, что рука все же разожмется, нащупает холодную ладошку и положит в нее то, что могло бы поддержать его собственную жизнь, но не сможет спасти жизнь ребенка.

И нет ничего ярче этого воспоминания в его Вечности. Все остальное поблекло, пожухло, стало неважным.

«Осталась одна Таня».

Одна.

Только одна.

Девочка, с детской тщательностью ведущая жуткую летопись смерти.

Кайрос, которым опять так желает завладеть Мельмот. Этот… это… да что это вообще такое?! Бог? Дьявол? Или… или всего лишь болезнь, паразитирующая на человечестве, отнимающая у человека человеческое и дающая взамен – Вечность? Задаром. Кое-что задаром…

– Вы не посмеете, Мельмот, – сказал Муравей. – Вы не посмеете обречь ее на… на…

– Бессмертие? – Глаза Мельмота открылись. – Спасение от смерти?

– Бесконечное круговращение в жухлом мироздании, о котором и вспомнить нечего, – Муравей взял блокнот и спрятал в карман. – Эту вашу фальшивую Вечность, дурную бесконечность, возвращение всего и вся на круги своя.

Он встал, подошел к двери. Обернулся. Мельмот потерялся среди груды напяленных на него одежд. Под ними, казалось, ничего нет. Пустота. Лишь голова торчала, как голова Петрушки, куклы, что надевали на руку.

– Я знаю, что делать, – сказал Муравей и закрыл за собой дверь.

Эпилог

Последнее лето детства

Последние дни лета выдались исключительно теплыми. После проливных августовских дождей особенно приятно выйти на улицу и посидеть на лавочке, разглядывая первые желтые листочки в зеленых шапках деревьев.

– И что ты обо всем этом думаешь? – спросил в один из таких дней Мишка. Он не уточнил – что это такое «обо всем».

И так понятно. О Николае Николаевиче, который к этому времени съехал с квартиры, и она теперь стояла запертой, никто в ней так и не поселился. О Тане, которая тоже исчезла из магазина, а ее подруги говорили, что она, кажется, вышла замуж и уехала в другой город. И хихикали, толкая друг дружку в бочки. О нашем путешествии в прошлое и будущее. Об автомобиле времени цвета спелого баклажана.

– По-моему… по-моему… – Честно говоря, я и не знал, что хочу сказать, поэтому ляпнул: – По-моему, нас с тобой разыграли. Этот Николай Николаевич – цирковой гипнотизер. А Таня – подсадная утка, ну, как в цирке. И они устроили все это представление. А на самом деле никакой машины времени и нет.

– Автомобиля времени, – задумчиво поправил меня Мишка. – Только… только зачем? Все это представление? Тем более для нас его устраивать? Подумаешь, два пацана каких-то! Многовато чести…

Но и на это у меня оказалось что возразить:

– Они новый цирковой номер отрабатывали. Тренировались. Чтобы потом с ним гастролировать. Представляешь себе афишу: «Только в нашем цирке! Путешествие во времени! На автомобиле цвета спелого баклажана! Ваши провожатые в дебрях времени – Таня и Муравей! Спешите видеть!» – Я даже на лавку вскочил и руками замахал, изображая цирковых зазывал.

Мишка покачал головой.

– Может, и так. А может, и не так.

– Тебе просто хочется, чтобы не так. – Я спрыгнул с лавки, сел, достал из кармана ножичек и стал ковырять дерево.

– Ты никогда не думал, почему они оказались именно в нашем времени? – Мишка зажмурился и подставил солнцу лицо.

– Ну, оказались и оказались. Почему бы и нет? У нас хорошее время. Мне оно нравится.

– Помнишь, что говорила Таня? Путешествовать можно в такое прошлое, о котором уже почти все известно. Принцип определенности. А что, если наше время известно благодаря нам с тобой?

Я помотал головой:

– Не понял, Мишка. Объясни толком!

– Представь, в будущем кто-то из нас с тобой, а может, и мы оба станем настолько известны и знамениты, что наше время будут изучать именно поэтому? Ну, как изучают жизнь Троцкого, например. Или Эйнштейна. И все, что делали Таня с Николаем Николаевичем, и было на самом деле такое близкое знакомство с нами. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я. – Чего же не понять. Мания величия у тебя, Мишка. И вообще – фантазер ты. Таких еще поискать надо. Троцкий! Эйнштейн! Сравнил!

Мишка ничего не ответил. Он подставил лицо солнцу и улыбнулся.

Александр Денисов

Гексаграмма № 63

Среди летнего полдня по спине вдруг повеяло холодом. Всего на мгновение. Но очень отчетливо. Седобородый старик, облаченный в китайский халат, оперся на грабли и неловко оглянулся.

Вдалеке на краю сада показался верный служка Ли. Он просеменил мимо беседки-пагоды, через «лунный мост», образующий вместе с отражением полный круг, и почтительно склонился перед хозяином:

– Мастер Ченг, один белый вайгожень просит о встрече с вами.

– Я много лет никого не принимаю. Тем более иностранцев, – старик опустил грабли на песок и продолжил чертить волны среди каменных глыб, – передай ему мои извинения и скажи, что плохое самочувствие не позволяет с ним встретиться.

– Передам, Мастер! – с готовностью поклонился слуга. – Но он только что пожертвовал пять тысяч американских долларов нашему сиротскому приюту. И очень-очень просил встретиться с вами.

– Как выглядит этот лаовай?

– Похож на американца: много болтает, все время с улыбкой, одет богато! Высокий, крепкий, но ходит с тростью – хромает на правую ногу.

– Ты редко за кого так просишь, Ли, – работая спиной к слуге, заметил Мастер, – уж не дал ли он тебе взятку?

– Целую тысячу долларов! – похвастался слуга. – Я оставил себе пятьдесят, а остальное добавил к пожертвованиям приюта.

Старик обернулся.

– Ты не перестаешь меня удивлять, верный Ли! – произнес он с улыбкой. – Может, и впрямь стоит поговорить с этим господином? Вдруг удастся выманить из него еще несколько тысяч? Детям мало еды и одежды. Скоро осень, надо отремонтировать крышу. И хорошо бы купить учебников к сентябрю.

– Так что мне ответить щедрому вайгоженю?

– Передай, что я больше не практикую «И-Цзин». И если гостя устроит простая беседа вместо гадания, я приму его.

– Слушаюсь, Мастер! – радостно поклонился Ли.

– Но пусть охрана обыщет иностранца. Чтобы я не волновался.

– Будет сделано, Мастер! – торопливо кивнул слуга и засеменил к дому.

– Проводишь его в «зеленую комнату»! – только и успел крикнуть вдогонку старик.

Грабли остались у сада камней, хозяин же задумчиво направился к центру скверика. Под ногами хрустел мелкий гравий. На душе было неуютно – нарушился многолетний порядок вещей. И он сам тому причиной.

Рука непроизвольно потянулась к карману. Долгие годы ничто не нарушало покоя старинных монет. Оставив практику, старик по-прежнему не расставался со своим гадательным набором.

Впереди показались столик и пара стульев с деревянными подлокотниками.

Колебался Мастер недолго – решение созрело, как только он сел. Рассудив, что первый за двадцать лет прием чужестранца, как и его солидный взнос, – это веские доводы, старик выложил алый мешочек на стол.

Выпала гексаграмма № 63.

Идиллическую тишину сада нарушили шаги: часто семенил Ли, за ним уверенно хромал иностранец. Сквозь заросли можжевельника донесся сильный голос – безбожно коверкая китайские слова, гость спросил:

– Зачем мы идти в не дом, когда вы-то сказать об комнату?

Вынырнув на тропинку, слуга указал приглашающим жестом на старую сливу, под которой за резным столиком восседал хозяин.

Первой из-за кустов шагнула трость от Труссарди, следом – ее рослый владелец. Ослепительно-белый костюм-тройка от Валентино, туфли из шкуры питона, шелковая сорочка от Диора и пестрый галстук от Готье. Для образа акулы бизнеса не хватало разве что толстой сигары в зубах. Зато имелись зеркальные очки-«капли».

Несмотря на хромоту, крепкий мужчина производил впечатление спортсмена, вынужденного из-за травмы слоняться по светским раутам.

– «Зеленая комната», – по-английски обратился старик к гостю, – это маленький сад внутри сада, из «окон» которого можно наблюдать виды «большого» сада.

– Мастер Яп Ченг Хай? – осклабился иностранец.

– Он самый. Присаживайтесь, прошу вас, – предложил хозяин, отпуская слугу.

– О, мой бог! Рад вас видеть! – гость с облегчением плюхнулся на стул. – Как поживаете, Мастер Ченг?

– Спасибо, я в порядке, – в тон приветствию ответил старик, – вы, наверное, впервые в Шанхае?

– Я впервые в Китае! – воскликнул иностранец. – Хотя мир исколесил вдоль и поперек.

– Нравится путешествовать?

– Нет, – не переставая улыбаться, признался гость, – я летаю по работе. Выполняю контракты по всей планете.

– И что привело вас в нашу скромную обитель?

– Бизнес. Выгодный бизнес! Именно это я хочу обсудить с вами, мастер Ченг.

– Прежде чем мы перейдем к делам, скажите, кого мне благодарить за щедрое пожертвование, мистер?..

– Зовите меня Джон. Джон Смит к вашим услугам!

– Сироты нашего приюта не забудут вашей доброты, мистер Смит.

– Мы рассматриваем этот взнос не как эпизодическое подаяние, а как долгосрочную инвестицию.

– Мы? Кто это – «мы»?

– Под этим словом я подразумеваю транснациональную корпорацию, интересы которой представляю. Вот визитка, прошу! Мы готовы предложить вашему приюту столетний контракт на полное финансовое обеспечение, со всеми полагающимися гарантиями и страховками. Правда, здорово?

Гексаграмма № 63:

Это январская гексаграмма.

Она хороша зимой, но плоха летом.

«Цзи-цзи» – это конец

Пожилой хозяин дипломатично ответил:

– Великий учитель Лао говорил: «Для того чтобы взять, сначала, безусловно, следует дать». Боюсь, цена такого «подарка» будет для нас непосильной. Нам просто нечего предложить взамен.

– А мы ничего, собственно, от вас и не просим, Мастер Ченг.

– Вы только что назвали пожертвование инвестицией. Но вложения тем и отличаются от благотворительности, что со временем должны окупиться. В чем тогда ваша выгода от такого бизнеса?

– В рекламе. Мы собираемся впервые войти на китайский рынок с целой линейкой инновационных продуктов. Для создания позитивного имиджа и завоевания доверия потребителей к товарам корпорации департамент маркетинга разработал PR-стратегию: «Мы пришли всерьез и надолго, мы будем заботиться о приюте Мастера Ченга не меньше века!» И везде, где только можно, мы будем упоминать об этом.

Первая черта гексаграммы.

Сплошная линия: «Риск потерпеть поражение из-за беспечности».

– И это все? Вы уверены, что вам этого хватит? – усомнился старик.

– Бросьте прибедняться, Мастер! Нам известно, что вы учились в Оксфорде. И были отличным студентом!

– Тогда вам должно быть известно и то, что я не доучился. Разочаровался в науках и вернулся на родину ни с чем.

– Но спустя десять лет вас признали лучшим Мастером «И-Цзин» за всю историю Китая!

– В том году мне просто повезло. Зато в следующем турнире я не поднялся выше пятого места.

– Многие считают, что вы сделали это намеренно.

– Зачем?

– Чтобы избавиться от чрезмерного внимания к своей персоне.

– Сейчас это можно толковать как угодно. А тогда я сильно прогорел.

– О’кей! Но ни о ком, кроме вас, шанхайская пресса не писала как о величайшем гадателе по «Книге Перемен».

– Ушли те времена… Ушли безвозвратно.

– Мы изучили более ста документальных свидетельств, где вы ни разу не ошиблись в предсказаниях.

– Чего только не напишут в бульварных газетах, чтобы их покупали.

– Зато люди все еще помнят, кто носит титул «Непревзойденного Мастера «И-Цзин»! Китайцы очень неглупый народ, они безо всяких подсказок поймут: «Мастер Ченг видел будущее! Он не доверил бы свой приют кому попало. Значит, эту компанию действительно ждет многолетний успех и процветание». Наши акции взлетят на азиатских биржах – вот вам и прибыль.

– Вы придумали строить бизнес на мне?

– На вашем имени. Это просто бизнес. Ничего личного, – широко улыбнулся гость.

Вторая черта гексаграммы.

Прерывистая линия: «Можно приобрести в одном, но потерять в другом».

Старик промолчал. В неловкой паузе было слышно, как прохладный ветерок шелестел в сливовых листьях.

Не дождавшись ответа, иностранец спросил:

– Скажите, что плохого, если выиграют все? Приют благоустроится, сироты получат достойную медицинскую помощь и современное образование. Китайский народ быстрее откроет для себя качественные товары нашей компании, а мы извлечем из этого заслуженную прибыль. И все это благодаря вам!

– Мое честное имя для меня очень дорого, мистер Смит. Сомневаюсь, что условия вашего контракта покажутся мне достаточно выгодными.

– Ага! Вы начали торговаться! Я знал, что китайцы прагматичная нация, и рад, что в вас не ошибся.

– Будете повышать ставки? – грустно улыбнулся Мастер.

– Мы не мошенники, Мастер Ченг. Помимо того, что контракт закрепит все обязательства корпорации перед приютом, мы готовы отдельно платить за любое упоминание о вашей персоне в рекламном контексте. Каждое использование вашего имени, а также фото– и видеоматериалов либо записей вашего голоса будет щедро вознаграждено.

– Щедро – это сколько?

– По предварительным расчетам, этих сумм хватит для открытия пяти новых приютов, аналогичных вашему.

Старик молча взирал на иностранца.

– Только представьте, скольким детям вы еще сможете помочь! Естественно, мы оформим отдельный контракт о передаче компании эксклюзивных прав на использование вашего имени и достижений. Соглашайтесь!

Третья черта гексаграммы.

Сплошная линия: «Вы уже составили подробный план действий».

– Получается, это не просто продажа имени… – начал Мастер.

– А продажа за огромные деньги! – воскликнул гость.

– Вместе с именем вы хотите забрать мое лицо, мой голос и уединенный образ жизни? – холодно спросил старик.

– Мастер Ченг! – попытался возразить гость, но хозяин остановил его, подняв ладонь.

– У меня к вам встречное предложение, Джон. Забирайте ваши деньги и передайте кому следует в корпорации, чтобы никогда больше они не подсылали ко мне своих людей. Слуга вам вернет все шесть тысяч – до единого цента.

И без того светлокожий иностранец побледнел. Дежурная улыбка сползла с его лица, а дорогая трость, выскользнув из дрогнувших пальцев, упала. Не обращая на это внимания, гость потянулся к карману и достал из пиджака хромированную фляжку с инкрустацией в виде Гарвардского герба.

Фляга в руке заметно подрагивала.

Четвертая черта гексаграммы.

Прерывистая линия: «Прекраснейшие одежды превратятся в лохмотья. Будь бдителен весь день».

– Черт побери, кого я пытаюсь обмануть? – обращаясь к самому себе, пробормотал он. – Я с самого начала знал, что это дохлый номер.

Непослушные пальцы с трудом вывинтили пробку, и, приложившись к горлышку, гость сделал пару нервных глотков.

– Вам нехорошо, Джон? – прищурился старик. – Как вы себя чувствуете?

– Чувствую себя, как последнее дерьмо, – с отвращением констатировал чужестранец. – Я ведь отлично понимаю, почему вы отказываетесь. Честь фамилии, уважение окружающих, верность идеалам – это нельзя купить за деньги!

Хозяин не сводил с собеседника внимательных глаз.

А гость продолжал горячо рассуждать:

– Правильно Киплинг писал: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись!» Сколько раз я пытался объяснить это своему начальству! Но кто меня слушает? Корпорация огромна – всегда найдется масса желающих занять твое место. Десятки молодых, готовых втюхивать что угодно, не задумываясь о моральной стороне вопроса.

Поколебавшись, старик спросил:

– Вы вроде неплохой человек, Джон. Почему не оставите эту работу, если она заставляет вас страдать?

– Я тружусь ради семьи. У меня жена и двое детей… Которых я вижу реже, чем вы своих сирот. На что не пойдешь ради тех, кто тебе дорог?

– Безжалостная коммерция наносит вред сентиментальным натурам, – изрек хозяин.

– Я знаю. Извините, Мастер Ченг, что отнял у вас столько времени. Это просто работа. Ничего личного.

Поставив фляжку на столик, здоровяк неуклюже потянулся к упавшей трости:

– А деньги возвращать не стоит. Для корпорации это гроши, их уже списали на представительские расходы. Уверен, приюту они нужнее.

Пятая черта гексаграммы.

Сплошная линия: «Прежде чем что-то предпринять, вы десять раз подумаете; но стоит вам собраться действовать, то, чего вы остерегались, уже случится».

– Спасибо, Джон, – ответил Мастер, наблюдая, как иностранец, сняв очки, вытирает платочком глаза. – Позвольте отблагодарить вас советом. Никогда не поздно последовать за своей внутренней природой.

– Понять бы, какая она, «моя внутренняя природа»? – горько усмехнулся гость, возвращая очки на место.

– Вспомните себя молодым. О чем вы мечтали в юности?

– Боже, как давно это было… – вздохнул чужестранец. – Я был романтиком. Меня манило все неизведанное и таинственное. По молодости лет я умудрялся сочетать несовместимое. Верил во всемогущество науки и увлекался мистикой: египетские пирамиды и законы эволюции; Бермудский треугольник и общая теория относительности… Я мечтал учиться на астронома, но уже на первом курсе Гарварда отец добился моего перехода на экономику и финансы.

– Трудно переспорить богатого папу, который платит за твое обучение в лучшем университете Америки, – предположил Мастер.

– Что вы! Я вырос в небогатой семье. И в Гарвард прошел, победив в конкурсе университетских стипендий. А знаете, чему был посвящен мой вступительный реферат? Не поверите! Сравнительному анализу Герберта Уэллса и трактата «И-Цзин».

– Вот как? – небрежно обронил старик.

– Я проводил параллели между «Машиной времени» и «Книгой Перемен». Рассуждал о том, не зашифрован ли в гексаграммах секрет путешествий во времени. Пытался доказать, что изначальный текст трактата – не что иное, как инструкция о перемещениях по временной оси!

Шестая черта гексаграммы.

Прерывистая линия: «Намочил свою голову. Опасность».

Старик изумленно раскрыл глаза, а после – расхохотался.

– Вам удалось меня рассмешить, Джон. Нелепо, но очень оригинально!

– В приемной комиссии Гарварда мне сказали то же самое. И я был зачислен! А отец… Он просто убедил, что астрономией сыт не будешь.

– Сожалею, что так вышло, мистер Смит. Мой слуга вас проводит, – хозяин дважды ударил в небольшой гонг, подвешенный к сливовой ветке.

Понимая, что аудиенция окончена, гость поспешно спросил:

– По поводу вашего совета о следовании внутренней природе… Значит ли это, что мне лучше вернуться к исследованию «Книги Перемен» как машины времени?

– Займитесь чем угодно, лишь бы это принесло вам душевный покой.

Иностранец снял очки. Во взгляде серо-стальных глаз читалось недоверие.

– Странно, что «Великий Мастер «И-Цзин» настолько равнодушно воспринял нетрадиционную трактовку священной книги. – Голос гостя вновь обрел силу, в нем зазвучали металлические нотки: – Все прочие гадатели наперебой расспрашивали меня: про реферат, про аргументы в пользу смелой гипотезы. Неужели вам ни капли не интересно?

– К чему мне ваше пустопорожнее умствование? К тому же я оставил практику гаданий, – старик еще раз ударил в гонг, теряя терпение, – да куда же запропастился Ли?

– Можете не звонить. Ли все равно не придет. Как, впрочем, и охрана.

Мастер Ченг опустил войлочный молоточек. Нахмурив брови, сказал:

– Насколько я понимаю, вы такой же Джон Смит, как я – гейша. И с ногой у вас все в порядке. Мои люди мертвы?

– Пока просто спят, – улыбаясь, ответил иностранец. – Китайцы падки на деньги. Я пропитал купюры редким ядом – он усыпляет, проникая сквозь кожу. Выживут ли они – зависит от вас.

– Вы – сумасшедший, – негромко произнес старик.

– Нет. Я – киллер. Профессионально выполняю контракты по всему миру.

– Профессионал не стал бы устраивать цирк с корпорацией и контрактами.

– Пытаетесь задеть меня за живое? Хотите рассердить, чтобы я утратил бдительность? Бесполезно. Сила на моей стороне.

Гость направил трость в сторону мастера: раздался негромкий хлопок, и бронзовый гонг загудел, пробитый пулей. Старик невозмутимо изрек:

– Настоящий профессионал обычно честен со своей жертвой. Это единственный способ проявить уважение к человеку на пороге смерти.

– О’кей, я отвечу. В начале встречи мне тоже требовалось время, чтобы прислуга уснула наверняка. К тому же, топорно нарываясь на отказ от спонсорства, я легче добился вашего сочувствия впоследствии. Еще бы – униженный капиталист признает правоту восточного мастера! Но разговор по душам оборвался, как только я коснулся нужной темы.

– В актерских способностях вам не откажешь, – отметил Мастер. – Еще не поздно пойти в артисты.

– Спасибо. Мне хватает импровизации в своем деле.

Старик в упор посмотрел на убийцу:

– Оставим болтовню. Ситуация полностью под вашим контролем. И мы оба заинтересованы в ее скорейшем разрешении. Что вам на самом деле нужно?

– То, чего не смогли мне дать остальные чемпионы «И-Цзин-турниров»: секретную технику управления временем.

– Но ведь это АБСУРД! Как с помощью набора черточек можно путешествовать во времени?!

– Наверное, гексаграммы надо расположить в правильной последовательности? Не знаю. Вы мне скажите, как это делается.

– А вам не приходило в голову, что предыдущие допросы не дали результата потому, что подобной техники в «И-Цзин» просто не существует? Что это плод воспаленного воображения скучающих фантастов? Миф, которого нет!

– Признаться, эта мысль меня посещала. Но! Восьмерых чемпионов я уже «опросил». И каждый под пытками кое-чем поделился: кто старинной легендой, кто слухами, кто своими мыслями на эту тему. Вы – девятый, последний живой «Турнирный Мастер И-Цзин».

– Святые Небеса! – всплеснул руками Мастер. – Убивать выдающихся гадателей из-за бредовых фантазий заокеанских богачей?! Мир сошел с ума.

– Мне поручили это дело, поскольку я умею докапываться до правды. Вы сами это увидите. Если такая практика существует, я непременно об этом узнаю.

– Люди могут выдумать что угодно под пытками, лишь бы прекратить страдания!

– Я тоже считаю, что пытки не обязательны. Расскажите мне сами про «Книгу Перемен» и путешествия во времени. Глядишь – мы еще и расстанемся по-хорошему.

Старик собрался с духом и решительно кивнул:

– О’кей, мистер киллер. Я поделюсь с вами всем, что знаю об этом. Но по-хорошему эта история вряд ли закончится. Дело в том, что перед вашим появлением мне выпало очень дурное предзнаменование. Гексаграмма шестьдесят три.

– А говорили, что не гадаете, Мастер! – лукаво прищурился гость. – И в чем суть прогноза?

– Если коротко: «Уже конец – удача обратится в прах». Сперва я отнес предсказание на ваш счет, когда вы провалили подписание контракта. Позже выяснилось, кто вы на самом деле, и я решил, что гексаграмма пророчит гибель мне. Но сейчас, разобравшись в сути вашего заказа, я отчетливо вижу, что «И-Цзин» предрек смерть нам обоим.

– Меня бесполезно запугивать мистическими пророчествами, Мастер. Я – рационалист до мозга костей.

– В моих словах не будет ни грамма мистики. Только логика. Знаете, в чем наша с вами беда? В том, что я готов прочитать вам многочасовую лекцию о способах гадания по «Книге Перемен»; готов рассказать все, что помню с Оксфорда о физической природе времени; но я не знаю ничего, что могло бы объединять «И-Цзин» и перемещения во времени.

– Значит, без пыток не обойтись, – разочарованно произнес иностранец.

– Конечно, нет! Сперва пытки, чтобы убедиться в моей правдивости, потом я погибну (от полученных ран или вашей пули, неважно), а затем придет ваше время – пора отчета перед заказчиком. Мне интересно, чем вы докажете, что секретной техники «И-Цзин» не существует? Что вы не утаили ее для себя? Боюсь, серьезного работодателя успокоит только ваша смерть. Как видите, все логично, и ничего личного.

– Логично, черт побери… – задумался гость.

– Вот вам и гексаграмма шестьдесят три.

– Но если секретная техника существует? И я выбью ее из вас?

– Я стар, у меня слабое сердце. Первая же пытка убьет меня. А вы останетесь один на один со своим нанимателем.

– Вижу, куда вы клоните. Подводите меня к мысли оставить вас в качестве живого доказательства для моего заказчика?

– Мне нравится ваша идея. Но есть еще кое-что, что поможет сохранить вам жизнь.

– Продолжайте.

– Что бы вы ни говорили заказчику, спасти вас смогут только железобетонные доказательства, что путешествия во времени В ПРИНЦИПЕ невозможны. И я как оксфордский физик с неоконченным высшим образованием готов вам их предоставить.

– М-да. Не так я себе представлял нашу встречу, – поглядывая на часы, признался иностранец.

– А уж меня-то вы как удивили! – заметил старик. – Так что? Будете записывать? Где ваша ручка или диктофон?

– Обижаете. Я профессионал: звук пишется еще с порога. Только, пожалуйста, покороче. Самую суть!

– О’кей, мистер. Что вы там говорили про Герберта Уэллса? «Машина времени»? Напомните мне, пожалуйста, что видел главный герой, путешествуя в будущее?

– Дословно не помню, но по небосводу мелькали солнце с луной; дни пролетали в ритме вдох-выдох; на глазах росли новые постройки, а заброшенные оплывали, как тающие сугробы; деревья, зеленея, тут же желтели и облетали и снова зеленели…

– Достаточно! Фантазия писателя не пошла дальше эффекта ускоренной киноленты. А в жизни все было бы гораздо интересней! Представим, что вас, околдованного «Книгой Перемен», понесло в будущее с не слишком большой скоростью – всего вдвое быстрее остального мира. Вам уже покажется, что световые волны стали колебаться вдвое чаще обычного. И, значит, для вас все краски изменятся! Частота колебаний электромагнитных волн видимого спектра сместится к зоне ультрафиолета. Весь мир поменяет цвета: небеса станут не голубые, а фиолетово-черные, вместо зеленой травы – сине-голубая, солнце из ослепительно желтого потускнеет в оранжево-красный шар. Простые сине-фиолетовые оттенки станут недоступны для человеческого зрения. Зато тепловой инфракрасный диапазон вы сможете видеть невооруженным глазом! Но это пока не опасно для жизни.

– А что окажется опасным?

– Земное притяжение. Оно описывается ускорением свободного падения и персонально для вас покажется вдвое сильнее.

– С чего вдруг?

– Потому что все физические процессы, чьи формулы содержат секунды-минуты-часы (например, скорость перемещения, период колебаний, частоту повторений и тому подобное), все мировые процессы изменятся пропорционально смене скорости времени.

Поэтому земное «жэ» вместо обычных 9,8 метра секунду для вас превратится в 19,6 метра в секунду. А если вы ускорите свой полет в будущее до предела – один год за минуту, как в «Машине времени», то вас не только расплющит многократно возросшая гравитация, но и погубит обычный свет, который сместится в область коротковолновой радиации и жесткого гамма-излучения.

– Про свет я не очень понял.

– Просто представьте, что за одну минуту ваш организм должен справиться с годовой дозой светового излучения. Это верная смерть.

– Пожалуй. Что-нибудь еще?

– Есть и еще. Даже если вы придумаете защиту от радиации и гравитационных перегрузок, вас убьет переохлаждение.

– Продует ускоренными ветрами?

– Глупости. Я говорю о внутреннем переохлаждении. Поймите, при полете в будущее мир вокруг вас как бы ускоряется. Это значит, что вы, с точки зрения мира, во столько же раз замедляетесь. Это замедление коснется не только внешних движений, но и скорости обмена веществ и даже скорости отдельных молекул и атомов в вашем теле.

– Ну и что?

– А то, что температура – это показатель двигательной активности молекул! И замедление внутренних процессов означает понижение температуры. Чем быстрее вы полетите в будущее, тем сильнее будет падать ваша температура – вплоть до абсолютного нуля! А замерзание мало совместимо с жизнью. К тому же в условиях сверхнизких температур возникнут эффекты сверхпроводимости, неконтролируемых токов…

– Вы говорите поразительные вещи!

– Гравитация. Радиация. Переохлаждение. Сверхпроводимость! Достаточно вам четырех причин, исключающих полеты в будущее?

– А есть еще?

– На самом деле вредных факторов гораздо больше: внешняя среда станет к вам химически более агрессивной, особенно кислород. Даже привычные запахи становятся резче, пронзительней – так наизнанку и выворачивает, вплоть до рвоты. А замедленный иммунитет будет бессилен против возбудителей опасных инфекций.

– Любопытно, черт подери! А как насчет перемещений в прошлое?

– Не так быстро, молодой человек! Перед тем как повернуть время вспять, сначала его ход придется замедлить. Вплоть до полной остановки мира.

– Вы хотели сказать «остановки времени»?

– Это, по сути, одно и то же: когда время застопоривается – весь мир замирает.

– Но при замедлении времени прежних рисков не будет?

– Хвалю за сообразительность. Здесь будут иные эффекты. Если при полете в будущее вселенная выглядела бы ярче, светлее обычного, то при «торможении времени» мир будет становиться тусклее, поскольку фотоны тоже замедлят свой ход.

– И цветовосприятие поменяется?

– Естественно! Но иначе. Видимый спектр субъективно сместится в сторону инфракрасного диапазона: трава вам покажется желто-оранжевой, дневное небо – розовым, китайцы станут краснокожими, а солнце превратится в голубую звезду. Зато, перестав различать привычные красно-кирпичные оттенки, вы обретете способность видеть в ультрафиолете.

– Глаз человека сможет, как рентген, видеть предметы насквозь?

– Негоже выпускнику Гарварда путать рентгеновские лучи с ультрафиолетовыми! Хотя кто знает, где вы на самом деле учились? Будь вы пчелой в поиске цветка, сияющего в ультрафиолете, или орлом, выслеживающим мышь по ультрафиолетовому блеску мочи вокруг ее норки, – вы бы поняли суть.

– Не вижу ни вреда, ни пользы.

– Вред будет вот в чем: чтобы замедлить внешний мир, следует ускориться самому, повысить интенсивность всех процессов организма. Тогда ускорится ваше восприятие, подскочит обмен веществ и внутренняя температура! Перегрев – вот главная опасность. Вообразите обугленное тело путешественника во времени, так и не сумевшего повернуть время вспять.

– Оставим сантименты. Лучше скажите, как будет выглядеть полная остановка времени?

– Теоретически это: тьма и тишина. Застывшая хрупкая вселенная без звуков и запахов – ледяной мир по сравнению с вашим нереально раскаленным телом.

– И все?

– Все. Абсолютно все процессы замирают. Даже фотоны стоят, свет не воспринимается. Этакая большая тепловая смерть вселенной плюс маленькая смерть путешественника во времени.

– А что будет дальше? Какие риски при движении против течения времени?

– Неужели вы не поняли? Никакого движения в прошлое быть не может! Мир полностью гибнет в момент остановки времени. Находясь внутри умершей вселенной, неизбежно гибнет и хронопутешественник. Невозможно пережить смерть собственной вселенной! Поэтому путешествия в прошлое нереальны в принципе. Понимаете?

– О’кей, Мастер. Я все записал, – поигрывая тростью, кивнул гость. – Ваши данные – просто находка! С моей стороны будет неразумно причинять вам вред.

Иньские и янские черты в гексаграмме «Цзи-цзи» расположены уместно.

Но именно тогда, когда достигнуто совершенное равновесие,

любое движение может вызвать расстройство порядка.

Звук выбитой двери перебил иностранца. За зелеными зарослями на краю сада послышался топот ног и нестройные возгласы охраны.

– Никогда не угадаешь с этой дозировкой! – киллер потянулся к столу за фляжкой. – Много яда – мрут, мало – просыпаются раньше времени.

– Я все улажу! – воскликнул старик, видя, как гость сдирает с фляги герб.

– Пригнитесь! – опрокидывая стол, словно щит, перед Мастером, крикнул иностранец. Затем размахнулся и бросил флягу в траву перед входом в «зеленую комнату».

Из-за кустов можжевельника выскочил верный слуга Ли с тройкой крепких парней, выпускников приюта. Они успели заметить под сливой перевернутый стол и гостя в белом костюме, упавшего ничком на землю – в ту же секунду у них под ногами грянул взрыв!

Их тела буквально изрешетило картечью. Один за другим четверка повалилась на гравий дорожки. Они медленно умирали, хрипя и истекая кровью.

Убийца резво вскочил и первым делом отодвинул столешницу, прикрывшую старика от осколков. Мастер был невредим.

– Зачем?! – гневно зарычал он. – Зачем было убивать слуг? Я бы дал вам уйти!

– Затем, что я не дам уйти вам, – извлекая из жилетки пару пластиковых хомутов-стяжек, ответил гость. – С трудом верится, что, забросив науку в молодости, вы до сих пор так хорошо в ней разбираетесь. Причем именно в вопросах времени! Но ваш главный прокол – рассказ о запахах. Вы так увлеклись, что проболтались о том, чего не предскажешь в теории.

– Вы просто свихнувшийся маньяк! – Мастер замахнулся на врага, но тот ловко перехватил слабую руку, выкрутил вперед и уронил старика на землю.

Стянув сухонькие запястья пластиковым хомутом, будто наручниками, гость прислонил хозяина к стволу сливы. Вторая самозатягивающаяся стяжка, обернутая вокруг крепкой ветки, зафиксировала руки над головой пленника.

– Это называется «не причиню вреда»? – просипел старик.

– Вас я пытать не собираюсь. Но чтобы вы добровольно раскрыли мне все секреты, придется потерзать кого-то из ваших сирот. У вас на глазах.

Отряхивая костюм, убийца подмигнул Мастеру:

– Приют недалеко – я быстро вернусь!

Потрясенный старик беспомощно наблюдал, как иностранец поднял свою трость и быстрым шагом скрылся в зарослях.

Толкование «Цзи-цзи» по Вэнь-Вану:

Свершилось: все окончено.

Успех? Лишь в мелочах.

Прошла пора настойчивых.

Удачу сменит крах.

* * *

Главное – успокоиться и восстановить дыхание. Гексаграмма ситуации известна – это «Цзи-цзи». Персональная гексаграмма собственного организма неизменна и знакома с университетских времен.

Для обращения ситуации следует перевернуть «Цзи-цзи» вверх ногами и совместить с личной гексаграммой. Трансформировав результат с учетом подвижных «яо», получим итоговую двенадцатизначную комбинацию. Здесь спешка ни к чему, на кону – жизни людей.

Наконец-то! Искомый ритм рассчитан. Дело за малым – подобрать дыхание. Цигун мне в помощь…

Умело чередуя грудные вдохи с брюшными, Мастер щупал свой пульс. Следовало добиться сердцебиения в такт с найденным двенадцатизначным кодом.

Издалека послышался скрип гравия – кто-то шел по садовой дорожке! А сердце еще не подхватило спасительный ритм. Спокойно. Продолжай дышать! Вдох-пауза-вдох-выдох-пауза-полный выдох…

– Смотри, я стала выше тебя, дядя Джон! – прощебетал неподалеку детский голосок.

– Ха-ха, ты сидеть на моя плечи просто! – ответил знакомый акцент.

Они близко. И сердце забилось в ритме сложной чечетки! Внутрь тела по сосудам и капиллярам понеслись команды, понятные на клеточном уровне. Метаболизм готовился к перестройке, чтобы выжать из дряхлого организма все, на что тот был еще способен.

Алфавит генетического кода состоит всего из четырех химических оснований (нуклеотидов), сгруппированных по трое, подобно верхней или нижней триграмме. Любая из химических групп представляет собой аминокислоту и формирует «кодон». Число возможных вариантов кодонов в человеческой ДНК равно шестидесяти четырем – столько же, сколько гексаграмм описано в «И-Цзин».

У входа в «зеленую комнату» возник силуэт мужчины с ребенком на плечах. Переступая через тела убитых, гость указал рукой на сливу. Старик успел разглядеть испуг в детских глазах прежде, чем свет начал плавно угасать.

Неспешно шевеля губами, девчушка спросила утробным басом:

– Кто привязал дедушку Ченга к дереву?

Ответ иностранца показался еще более замедленным и беззвучным – его низкий голос перешел в диапазон инфразвука. Трава пожелтела, сквозь лимонную листву деревьев зеленело ясное небо с ярко-розовым солнцем.

По всей видимости, гость понял, что с Мастером что-то не так, и вскидывал трость для прицельного выстрела. Все это происходило уже в густых розовых сумерках среди оранжевых зарослей, купающихся в лучах фиолетового светила. Заметно похолодало.

Невооруженным взглядом Мастер увидел выстрел: из наконечника трости плавно вырвалось пламя с облачком пороховых газов. Из дыма, толкая перед собой звуковую волну, появилась блестящая пуля. Вращаясь, она рассекала воздух со скоростью опавшего листа. Вопрос был в том, что раньше остановится: пуля в теле Мастера или время во вселенной?

Холод пробирал до костей. А смертоносный свинцовый комочек, плавно замедляя ход, неумолимо скользил по заданной траектории. Блестящий носик пули, направленной в живот, был столь близок, что, если бы не сгустившаяся темень, можно было бы рассмотреть насечки, нарезанные стволом.

Наконец мир окутала непроглядная мгла. Оставалась самая малость! Но что-то твердое уперлось в живот: в точке касания сквозь халат кольнуло ледяным холодом. Это пуля приползла на встречу с мишенью.

Только поздно. Вселенная послушно замерла – и время встало!

Застывший воздух стал непригоден для дыхания.

Покрутив запястьями, Мастер без усилий разорвал путы. Хрупкие стяжки лопнули, как бумага, и вдобавок осыпались бы пеплом, если бы не «застывшее время».

Опуская ладони, старик чувствовал сопротивление загустевших газов. В плотном сиропе атмосферы движения рук оставляли вакуумные полосы – пустоты, лишенные воздуха. Они бы схлопнулись под давлением окружающей среды, если бы фотоны хоть капельку двигались.

Но время стояло. И Мастер принялся телом раздвигать упругую атмосферу. Кружась вокруг пули, толкаясь спиной и плечами, старик лепил внутри воздуха «пузырь пустоты». Движения его напоминали заваленного лавиной альпиниста, который в кромешной тьме выдавливает себе убежище под рыхлым снегом.

На исходе задержки дыхания Мастер встал перед пулей, висящей в центре вакуумного пузыря, и – ослабил время!

Кавитационный удар схлопнувшегося воздуха был настолько мощным, что пробил ткань хрупкого мироздания и вытолкнул человека вместе с пулей сквозь барьер нулевой скорости – в область отрицательных значений времени. Кусочек свинца и тело старика заскользили по оси времени в сторону прошлого.

Свет постепенно возвращался, но расцветка мира преобразилась до неузнаваемости: вселенная выглядела, как цветной негатив.

По мутно-оранжевому небосводу в сторону грязно-серого облака летела стая белых ворон. Угольно-черное солнце висело в зените, вытягивая тепло и свет из окружающей природы. Достаточно было высунуть руку из белесой тени, как синяя кожа ощущала легкий холодок. Цвет растений превратил «зеленую комнату» в сиреневую.

История закрутилась в обратную сторону: пуля благополучно вернулась в патронник оружия, и иностранец понес ребенка назад в приют. Спиной вперед, естественно.

Проживая кусочек жизни вспять, Мастер не просто «отматывал пленку» назад. Он был временным пленником Антивремени, радикально менявшего все мироздание.

Здесь почерневшие звезды «высасывали» электромагнитные волны из окружающего пространства.

Зато бывшие «черные дыры» ослепительно сияли, излучая энергию и материю.

Закон всемирного тяготения здесь обращался в закон всемирного отталкивания – из морей вытекали реки, устремляясь к высоким горам.

Химические реакции в этом зазеркалье протекали в обратную сторону.

И, естественно, если раньше предметы имели цвет той длины волны, которую больше всего отражали, то здесь оттенки вещей определялись ранее поглощаемыми длинами световых волн. В попятном времени именно они высвобождались наружу.

Лиловую траву, черный костюм иностранца, грязно-рыжий цвет его кожи и обращенную вспять «квакающую речь» осталось недолго терпеть. Согласно использованной гексаграмме «Цзи-цзи», Мастера должно выбросить из Антивремени за несколько секунд до появления опасного гостя – на этапе гадания.

Это Точка Возврата – момент выпадения в нормальный поток событий. До прибытия в Точку Возврата старик пребывал под защитой «возвратной гексаграммы». Ему не грозило переохлаждение под черным солнцем, не был опасен попятный воздух, отнимающий из крови кислород, он не отторгался планетой от земной поверхности… Человек безопасно прокручивал фрагмент жизни в обратном порядке, оставаясь органично вплетенным в общую цепь событий.

В преддверии Точки Возврата Мастер глубоко задышал – так ныряльщики вентилируют легкие перед погружением. Запасая кислород, он раньше времени встал со стула, подошел к сливовому дереву и снял халат. Используя рукава как веревки, старик привязал свою ногу к стволу и, глубоко вдохнув напоследок, задержал дыхание.

Спустя две секунды грянула Точка Возврата!

Здешний мир вдруг учуял чужеродный объект с аномальными свойствами. Все природные процессы, обращенные вспять, одновременно атаковали беззащитного человека. Земная сила отторжения «перевернула» мироздание, и Мастер повис под планетой вниз головой, привязанный к свисающему из почвы дереву. Лучи стылого черного солнца из бездны принялись холодить Ченгу руки и голову.

Мироздание не делает скидок на возраст и прошлые заслуги. Желаешь обмануть судьбу? Хочешь спасти невинные души? Твои проблемы – сам и выкручивайся!

Спрятав ладони под мышками, старик мучительно сдерживал выдох. Тянул время, борясь за каждую секунду, отдалявшую его от прихода иностранца. Первый же вздох за пределами Точки Возврата выталкивал путешественника в нормальное время.

Свисая головой к небу, Мастер оттягивал возвращение и не мог видеть, что творится в сиреневой траве. У самого ствола лежала разбитая спелая слива. В обычном времени она упала с верхушки дерева минутой раньше, чем старик пришел в «зеленую комнату». Старик услышал сочный «шлеп», когда перезревший плод попытался взлететь обратно на свою ветку, но напоролся на рукав халата, привязанного к стволу. Слива растеклась по узлу, смочила его липким соком, и рукав заскользил, ослабляя петлю.

Висящий Мастер почувствовал неладное, но вместо экстренного возвращения в свой мир продолжал терпеть. Выдохнул Ченг лишь после того, как рукав развязался полностью и старое тело рухнуло вверх.

В то же мгновение старик очутился в естественном потоке времени: в четырех метрах над зеленеющей макушкой сливы, посреди родного голубого неба, где светило обычное солнце и парило белоснежное облако.

* * *

В парадную дверь дома Мастера Ченга постучался щегольски одетый иностранец.

– Что вы хотели? – осведомился угрюмый охранник.

– Я приехать делал даяние для сиротский приют и поговорить с Мастер Ченгом, – безбожно коверкая китайский, сообщил гость.

– Мастер Ченг мертв. Можете оставить свою визитку, мы сообщим вам о месте и времени похорон.

Наталья Духина

Пена

Октябрь, 2050 год

Висеть вверх ногами унизительно. Еще более унизительно – сознавать свою дряблую немочь перед грубой силой. В могучих лапах двух громил беспомощно болтался молодой человек худощавого телосложения.

– Ну ты понял? – как сквозь вату, донесся до него вопрос. Спрашивал господин в белом, руководивший расправой.

Федор сжал зубы и разжимать не собирался. Да пусть его четвертуют прямо здесь и сейчас – ни слова в ответ не услышат.

Его ощутимо встряхнули.

«Словно мешок с картошкой! – скривился в усмешке Федя и демонстративно сложил на груди руки, поддерживая задравшийся свитер. – И что дальше?»

– Шеф, он смеется! – услужливо доложил секретарь.

– Мальчик веселится? Успокоим. В реку его! И запомни, червь ученый, – еще раз увижу рядом с дочерью – в асфальт закатаю. Дважды – я – не повторяю.

Громилы переместились на край склона, обрывающегося в мутную быструю реку, и, раскачав, швырнули Федю вниз.

Лицо девушки, белевшее в окне джипа, исказилось в страдальческой гримасе. Пикник на лоне природы завершился плачевно: откуда ни возьмись, явился отец в сопровождении охранников, разлучил воркующих голубков, разорил гнездышко, растоптал настроение… Любимый папа издевался над не менее любимым парнем, и как теперь жить – она не понимала.

Зато понимал Федя: способный, с младенческих лет схватывал на лету. Просветление снизошло в те самые мгновения, когда он катился по крутому склону, пропахивая борозду в зарослях жгучей крапивы. Под улюлюканье недружественных зрителей кувыркнулся в воду; попытавшись встать, едва не увяз в илистом дне, пришлось плыть на другой берег – и это в ледяной октябрьской воде…

«Ерунда, мелкие неприятности! – внушал он себе, сотрясаясь в холодной ярости. – Они у меня еще попляшут, асфальтоукладчики…»

Зародившаяся в мозгу идея обретала зримые очертания.

Прорвав оборону секретарши, ободранный, с яркими пятнами крапивных ожогов, Федор ворвался в кабинет замдиректора по кадрам.

– Запишите меня в длительную! – заявил с порога, исподлобья сверля опешившего начальника упрямым взглядом.

Почему нет? Дело новое, последствия непредсказуемы, люди боялись. Добровольцев катастрофически не хватало, тем более в длительную. А здесь – свой кадр, проверенный, умный, надежный и ко всему – начлаб, знает аппарат до винтика.

– Молодец, одобряю! – согласно кивнул кадровик, мгновенно учуявший выгоду. – На своем полетишь?

– Хотелось бы на своем, да.

Его тут же оформили кандидатом в пилоты со всеми вытекающими надбавками и бонусами.

Она сама пришла.

– Я к тебе! – сказала. И слезинка скатилась по персиковой щеке.

– Ну и чуйка у тебя, Кать. Я тут планы строю, как тебя выкрасть, и нате вам – сама явилась! – удивился обрадованный Федя.

Влюбленные слились в объятиях.

На рассвете к жилищу голубков подкатили автомобили, высыпали упакованные в кожу крепкие мужчины, вскрыли замок, ворвались в дом…

Но они опоздали. На столе обнаружили записку, написанную аккуратным девичьим почерком: «Я люблю Федю и буду с ним. Прощайте, родители».

Красивая холеная женщина прижала бумагу к груди и застыла в растерянном отчаянии.

– Какая же ты наивная дурочка, Катерина! – прошептала.

Подошел господин в белом, самолично следивший за обыском в доме.

– Налегке ушли, с собой взяли только документы и деньги, – доложил супруге. Хотел было приобнять жену, но не решился: кобру в боевой стойке лучше не трогать. – Я найду их, обещаю!

– Найдешь, не сомневаюсь, – замороженным голосом тихо протянула она. – Витя, это чмо увело нашего ребенка! Витя, я сплю?!

Она встряхнулась, отгоняя оцепенение. Ее единственный обожаемый ребенок в беде! Она выручит свою дочь. Во что бы то ни стало. Найдет, заберет и вылечит!

Жилищная преференция полагалась лишь пилотам, готовящимся к полету. Катерине позволили жить вместе с Федей на территории закрытого военного округа в качестве члена семьи – он представил ее женой. При всем своем могуществе ее родители никак не могли сюда проникнуть.

В конце дня после изнурительных тренировок Федя заходил за Катей и подземными туннелями вез к аппарату. «Мой звездолет», – называл его. Подвешенный шар будто парил в освещенной тысячами ламп пещере, завораживающее зрелище.

– Какой же он звездолет, если под землей! – рассмеялась она, впервые увидев детище супруга. А что детище высасывает душу и силы почище живого дитяти, она уже усвоила: все свободное время Федя проводил с ним, чего-то подпаивал, подстраивал, подкручивал.

– Официально он «хронолет». Хренолет, мать его, названьице… Еще «эолетом» зовут, язык сломаешь. Нет, мой – звездолет. Хренонавты… прости. Пассажиры испытывают ровно те же ощущения, что и астронавты. Подробнее хочешь?

– Конечно! Интересно же…

Стараясь доступно и на пальцах, Федя обрисовал физику процесса.

Аппарат окружает причудливая оболочка из особого сплава, пронизанная кабелями – своеобразный соленоид, создающий внутри себя магнитное поле. Всего подобных объектов на плато более двадцати, еще столько же строится; располагаются на достаточно далеком расстоянии друг от друга. Сам горный массив опоясан хитрой петлей коллайдера. И вот эта громадная по площади конструкция позволяет создавать подобия черных дыр. Именно что «подобия», ученые не идиоты уничтожать Землю. Смысл – вовсе не в создании черных дыр. Интерес представляет лишь гравитационное поле на средних к ним подступах, где капсула достигает околосветовой скорости и прочих прелестей типа растягивания линейных размеров и замедления времени – если смотреть относительно наблюдателя на Земле. Астронавт же внутри капсулы не замечает искажений, наоборот, ему кажется, что трансформируется внешний мир – там события калейдоскопически убыстряют ход.

– Короче, в анклаве возникают локализации пространства с разным течением времени, – завершил он короткую лекцию. – Вопросы будут?

Катерина мало что поняла, но виду не показала – расстроится еще от ее тупости. Она девушка образованная, но в гуманитарной области. Спрашивать не хотелось – боялась брякнуть глупость. И все же не удержалась:

– Так твой звездолет полетит или нет? В небо, к звездам?

– В том-то и фишка! – оседлал он любимого конька. – Аппарат остается недвижным относительно Земли, а гравиполе вихрится вокруг. Подобие черной дыры сходится отнюдь не в точку – сингулярность размазывается в сферу, окружающую объект. Гравитационную выворотность помогает создать магнитное поле, именно оно разгоняет частицы, в столкновениях которых рождаются гравитоны. Между прочим, не только наш соленоид создает поле. Еще и супермощные магниты коллайдера, и сама гора, богатая залежами металлов с уникальными магнитными свойствами. Таким образом – что?

– Что? – напряглась. Если честно, она так и не поняла – полетит или нет.

– А то. Вырубишь ток – испортишь поле – считай, приземлился. И наоборот.

– Здрасте, а ток при чем?

– Так соленоид же… по определению! Ох, и тяжко… бегемота тащить из болота… – вздохнул Федя.

– Я – бегемот? – обиделась Катя.

– Какой же ты бегемот… ты – котенок. Ну ее к чертям, физику. Иди ко мне.

– Что, прямо здесь, в твоем звездолете?

– Нашем. Теперь это наш звездолет.

– Это как?

– Вместе полетим, вот как.

И он накрыл ее губы своими.

При всем кажущемся безумстве замысла – тайно провести на борт Катю – реальное воплощение представлялось Феде не особо сложным, учитывая, что аппарат к полету готовил он сам. Согласилось бы на присутствие постороннего начальство? Возможно. Если оформиться экспериментальной семейной парой. Но тогда узнают ее чокнутые родители, встрянут – и оборвут полет, приземлят аппарат насильно раньше времени, с них станется. Нет, лучше действовать тайно. Не они ему, а он им вставит… ишь, возомнили себя избранными! Главное – не засветиться до пуска, потом будет проще: на отсылку видео нет ресурсов, передавать предстоит лишь научную информацию.

Напирая на особый статус полета, стребовал у завхоза запасной скафандр. Под завязку запасся воздухом и питьем, активировав скрытые возможности аппарата. Камеры расставил так, чтобы в обзор не попадала часть зоны отдыха с креслом, которое он переделал в стартовое, сохранив легкомысленный внешний антураж.

Катю провел на звездолет сразу после генерального сканирования и осмотра комиссией – за два дня до пуска. Коменданту общежития передал от жены привет и наилучшие пожелания – съехала, мол, накануне: не пожелала присутствовать при пуске, расставаться навеки – ритуал дано выдержать не каждому.

Старт. Бравурное «поехали» – и прощай, двадцать первый век! Соотношение времен 1:3600 – один день полета равен десяти годам на Земле. Масштаб определяется мощностью коллайдера. Возможно, впоследствии на Земле выстроят более мощные анклавы, позволяющие за неделю скакнуть на тысячелетие вперед… мечты. Да, наивные мечты, он считает. Так прям и будет целое тысячелетие человечество тратить энергию, поддерживая в рабочем состоянии систему – ага, разбежались. Надоест потомкам – и вырубят ток, всего и делов. Федор и сейчас напряжен до звона в ушах – того и гляди, рванет в непредвиденную посадку, отец у Катюхи – тот еще псих. Он может.

Отомстить психу – святое.

Разгон до околосветовой скорости проходил штатно. Хоть аппарат и не перемещался относительно Земли, окружающее пространство само бесновалось в пляске – ощущения астронавта от того не менялись, как были неприятными, так и остались. Без антигравитационного скафандра человека расплющило бы в плазму.

– Федь, а куда мы летим? – подала голос Катя. Слабенько так, мученически мяукнула. Котенок.

– В будущее! – ответил он честно.

– Это как? – не поняла.

– Ну я же тебе объяснял. Время на звездолете идет медленнее, чем на Земле. Когда остановимся – опять потечет одинаково. На Земле к тому моменту пройдет много времени, а у нас мало.

– Подожди. А назад вернуться можно?

– Нет. Время вспять не течет, увы. По крайней мере в нашей Вселенной данного феномена не замечено.

– Хорошо, пусть назад не течет. А наоборот можно?

– Что наоборот?

– Ну… время наоборот: у нас быстро, у них медленно.

– В принципе – да, можно. Кардинальных изменений не потребует, разве что помозговать над эффективным теплоотводом… энергия ведь будет выделяться, в отличие от нашего случая. Но о конкретной реализации речи не идет: зачем? Вот на кой оно, «время наоборот», Кать? Проще взять и застрелиться – с тем же эффектом.

Помолчали. Мозги у Кати натужно вращались, переваривая сказанное.

– И долго мы будем лететь?

– По плану десять дней, не считая взлета и посадки.

– Ох, Федь, голова кругом… чего-то меня тошнит.

– Заниматься надо было на тренажерах, а не дурака валять.

– Меня от твоих тренажеров тоже тошнило.

– Ну извини. Разгонимся – снимешь скафандр, станет легче. Терпи.

– Не могу я терпеть, у-у…

Послышались характерные звуки, возникающие при рвотном спазме. Всхлипы, стоны, возня… он ярко представил, что творится сейчас в ее скафандре. Помимо воли накрыло волной отвращения. Он отключил звук.

Разгон показался мучительно долгим. Но и с выходом «на орбиту», когда сняли скафандры, легче не стало: добавился запах. Пространство пропитала вонь.

Катерину продолжало мутить, выворачивать наизнанку. Девчонка совсем не могла есть – организм еду отторгал. Но она старалась держаться. Переключаться.

– Звездолет как матрешка… зачем столько оболочек, Федь? Нельзя было, что ли, сделать одну толстую? Места было бы больше! – спросила в один из редких моментов, когда тошнота отступила.

– Дело не в толщине, а в числе вложений, чем их больше, тем глубже экранировка. Магнитное же поле сильнейшее. Десять по сантиметру в миллион раз защищают лучше, чем один по десять. И масса аппарата соответственно меньше. И воздух между оболочками можно закачать для последующего использования, полноценной регенерации пока нет. Понятно? – ответил Федя сверхподробно. О чем угодно – лишь бы отвлечь любимую. Любимую? Нынешняя Катерина на любимую не тянула…

Она кивнула. Главное – не злить мужа. Десять – значит, будет терпеть десять. И жаться в одном маленьком. Хотя в большом ей было бы легче… клаустрофобия?

Федя видел, что ничего ей не понятно. Ну не дано. К тому же болезненная. И непрактичная – воду тратила напропалую, пытаясь отмыться… Бедный его звездолет! Насквозь пропитался ужасным запахом, системы регенерации не справлялись.

Он терпел сколько мог – целых семь дней. С каждым днем ситуация ухудшалась, Катька валялась вся зеленая, задыхалась, сознание стало меркнуть, бредила в полузабытьи.

Полет придется прервать. Иначе к цели прибудет труп. Два трупа. Он тоже на издыхании. Не ожидал от себя, что настолько брезглив – видимо, полет обострил восприятие.

Федя запаковал себя и Катю в скафандры и выжал красный рычаг аварийной остановки.

2120 год, ноябрь

Первое, что увидела, очнувшись, Катерина – это белый потолок. Она в больнице?

Распахнулась дверь, и в палату стремительно вошла женщина в белом халате.

– Приветствую вас, посланница из прошлого! – торжественно провозгласила.

– И вам здравствуйте!

Оперативно реагируют – больной только в себя пришел, а персонал уже тут как тут. Показания с датчиков, облепляющих тело, выводятся, наверное, им прямо в уши… или на пульт в виде брошки, – Катя глаз не могла отвести от лазурной стрекозы, поблескивающей на груди врачихи.

Слово за слово, узнала: сегодня уже неделя, как ее доставили в ЛНИК (лечебно-научно-исследовательский комплекс), созданный специально для перемещающихся во времени эонавтов анклава. Хлопот доставила уйму. Мало того, что настолько «стареньких» молодух к ним еще не поступало, так еще и беременная. Едва спасли плод!

– Чего? – вскинулась Катя. – Кто беременный – я?

– Ты, девонька.

Она откинулась на подушки и уставилась в пространство.

– И как же теперь? – Не понимала, радоваться или огорчаться беременной старенькой молодухе девятнадцати лет от роду… или восьмидесяти девяти?

– Будешь при институте до самых родов как сыр в масле, не переживай.

– А потом?

– Будет день – будет пища! – рассудительно ответила врачиха. И подмигнула. – А пока – постельный режим.

Назавтра к ней пришел Федя.

Увидев любимого, она затрепетала. Румянец сам собой залил щеки – вспомнила о своем неэстетичном поведении в полете. Стыдно до чертиков!

– Прощаться пришел. Улетаю! – «обрадовал» он. – Контракт, понимаешь… Обязан. Нарушать не имею права.

Суть его слов доходила постепенно. Фрагментами. По мере осознания испарялась стеснительная заторможенность.

– А я? – села на кровати.

– Не транспортабельна, не разрешают.

– А ребенок? НАШ ребенок?

Федор отвел взгляд. Жалко. Ноет сердце… но коль решился хвост рубить сразу и грубо, отступать нельзя.

– Был наш, стал ваш. Лет через сто встретимся, познакомишь.

– Коз-зел… ну ты и козлина! – сквозь зубы процедила Катька. Демонстративно сплюнула и упала на подушки.

– Яблоко от яблони… – хмыкнул он. – Выражается ваше семейство одинаково некультурно.

Послал в ее сторону пасс, будто бокалом чокнулся. И ушел.

Катерина сухими глазами таращилась в потолок. Она не будет рыдать – нельзя: малышу вредно. Погладила живот, представила крошечного, с мизинец, малюпусика и улыбнулась.

А Федя шел и тоже улыбался. Расстались по-божески, думал – будет хуже: истерика, сопли, нюни… Обошлось. Знала бы девочка, сколько преференций он за нее получил – точно бы взбесилась. Нынешние хозяева не поскупились, предложили выгоднейшие условия… фактически ни за что. За сущую мелочь. Он и сам подумывал ее здесь оставить.

Сама виновата – не справилась. И потом, пришла к нему она тоже по собственному почину, он не звал. Да, обрадовался, взял с собой: как не взять, когда приплыло на блюдечке. Пусть сама теперь и расхлебывает. У него иное предназначение – двигать науку. А не младенцев взращивать.

Расправил плечи, подбородок вперед. Он – испытатель, уважаемая личность. Губы продолжали дрожать. Бабы… доведут кого угодно.

Больно. Ее предали. Прошла неделя, а она никак не могла опомниться. Пре-да-ли… До чего ж на душе противно, гадко. Будто помоями окатили. В клочья все светлое. А снизу поднимается темное… Рвануть за ним?! Может, еще не поздно и он передумает, возьмет с собой? Нет, у нее ребенок, и ребенок полет не вынесет! Или – или. Ребенок или муж. Да и не муж он ей вовсе, официально не зарегистрированы.

Она предала – и ее предали. Закономерность мироздания. Око за око. А ведь родители предупреждали… так ей и надо! Бедные, тоже небось страдали… Сколько им сейчас? По сто десять лет! Вдруг еще живы? Будущее все-таки, человек живет дольше. Надо бы повиниться… может, простят непутевую дочь?

Простым дедовским способом – тыкая в виртуальную клавиатуру – набила в файл письмо маме и папе. И отослала в дирекцию, чтобы переправили. Современную технику в палаты не ставили и к внешнему миру не подключали: не все сразу, постепенность – залог здоровой психики.

Не прошло и недели, как пришел ответ: вернули ее письмо и вдобавок газету от 2101 года. Крупным планом на первой странице был напечатан портрет отца в черной траурной рамке. Сильно сдал, постарел… но взгляд из-под насупленных бровей узнаваемый – волевой, решительный. Взрыв имения похоронил весь клан Потаповых – месть конкурентов, достали-таки под конец жизни. Все свое имущество отец завещал государству.

Вот, значит, как – государству… не простили ее родители. Она усмехнулась. Не плакать же. Обиделись до смерти. Предателей не прощают, девочка. Хотя… может, они не знали, что она улетела? Действительно, откуда им знать… Знали, не знали – теперь без разницы. Она осталась одна: муж, который не муж, а тоже предатель, уже улетел. Почему одна? С ребенком! Не рыдать!

2121 год

Многочисленные процедуры и занятия отвлекали от грустных мыслей. Время бежало галопом, а не тянулось, как предрекали преподаватели на занятиях беременных. Гуманитарий до мозга костей, она поглощала неизведанный пласт культуры, созданный землянами за семьдесят лет, интересно! И мысли не возникало выйти за стены громадного, но уютного ЛНИК. Зачем? Свой парк, стадион, бассейн, кинозал, библиотека, даже музей – все для комфортной акклиматизации, живи не хочу.

Родила легко.

Дочку назвала Аней. Катя и Аня – созвучно. Теперь их двое. Выпишут – куда пойдут?

Небо будто услышало ее беспокойство, на третий же после родов день главврач лично пришел в палату. С секретарем.

– Вы с Аней – достояние общества! – начал низким хриплым голосом. Откашлялся. – Институт предлагает вам двоим жить здесь, на территории анклава. Отдельный номер, полный пансион.

– Как это? – напряглась она.

– Тут дело такое… обоюдно полезное. За развитием старейших эонавтов должны наблюдать ученые, вдруг какие метаморфозы проявятся, в наших общих интересах выявить и пролечить. А мы, со своей стороны, оформим вам участие в эксперименте. Еще и неплохо заработаешь, Катерина. Согласна?

Предложение показалось разумным: жилье, обслуживание, за здоровьем следят, да еще и денег дадут! Балованная, выросшая в тепличных условиях, она не представляла, как жить одной, тем более в чужом, незнакомом мире. И в своем бы не справилась: понятия не имела, как ухаживать за малыми детьми.

– Согласна, оформляйте! – решилась Катя.

2124 год, июнь

Все шло хорошо. Иногда на ум приходило – а не слишком? Но она откидывала дурные мысли. Свежий воздух, заботливый персонал, о быте думать не надо, знай, занимайся ребенком. Анечка всегда при ней, развивается прекрасно, доктора хвалят.

И тут лечащий врач, будто промежду прочим, объявила, что некоторое время им придется пожить в аппарате. Катя напряглась – мало им ежедневных процедур да анализов! Врачиха лишь фыркнула – приказы не обсуждаются.

Возмущенная, Катерина дошла до директора… вернее, добежала, хитростью проникнув на управленческий этаж. И получила разъяснение, красноречивее некуда: неделю карцера без права видеть ребенка. Дали понять о ее месте в этой жизни. Вот он, бесплатный сыр…

Урок она восприняла правильно: к аппарату пришла послушной мамой, ведя за руку Аню. Через полмесяца ребенку исполнится три года – надеялась, к дню рождения дочери их выпустят.

– Входите! – радушно распростер объятия оператор, облаченный в синий комбинезон. – Располагайтесь, теперь это ваш дом.

– Ой, сколько игрушек! И огонечки крутятся! – пришла в восторг Аня.

Мать восторга дочери не разделила: никакая радуга из «огонечков» не заменит солнца. Сооружение без единого окна и под землей – жуть! Федин звездолет хоть парил в воздухе, а этот – плавал в воде. Как есть батискаф. Батискаф не может быть домом! Катерина сжала в возмущении кулаки. И разжала: противиться бесполезно – сзади мордовороты.

– Не бойтесь вы так, все будет в порядке! – подбодрил ее оператор.

– Ага, в порядке. Фингал откуда – на угол напоролись? – усмехнулась она язвительно. – Работнички…

– Здесь инструкции, – не повелся он на ее саркастический выпад. – Изучите, там много полезного. Специально для вас собирал, старался. Желаю хорошо провести время!

Помог закрепиться в кресле – одном на двоих, большом и вместительном. Скафандры, сказал, свое отжили, их роль перешла к креслам. Помахал на прощание и активировал оболочки. Одна отсекала складской угол с вещами, другая, причмокивая и хлюпая, окружала кресло, вырастая из его основы.

За оператором плавно опустилась мощная дверь.

«Гады, хоть бы слово сказали – в будущее, что ли, отправляют? Словно куклами распоряжаются, разве можно так?!» – клокотала душа. Хотелось выть, крушить и ломать. Но она притушила агрессивные желания и выжала на камеру улыбку: разлучат с ребенком, глазом не моргнут. Поехали!

Взлет прошел нормально. Подташнивало, но не критично. Видимо, прошлый раз повлияла беременность… Одно хорошо – Анька под боком, а не отдельно. И еще – просторнее стало, прогресс на марше.

Первое, что она сделала по выходе на орбиту, – понажимала на все подряд кнопки и выступы – искала стоп-кран. Не нашла. Зато нашла датчики, фиксирующие происходящее на борту. Но собственно общение с внешним миром, как и в прошлом полете, отсутствовало.

Два года – два! года! – провели они в этом клятом батискафе. Вместо солнца – сеансы облучения ультрафиолетом. Циклическая регенерация воды и воздуха. До грамма рассчитанный рацион питания. Прогулку заменил тренажер под пальмой. В принципе, обычная жизнь астронавтов, правда, с малюсеньким таким различием – те летают по своей воле.

Читали, рисовали, сказки сочиняли. Дочь, словно губка, впитывала настроение матери – и Катя научилась не нервничать, прятать плохое внутрь, а наружу – генерировать позитив и веселость. Нашла и для себя чем заняться: изучила курс по оказанию первой врачебной помощи. Вещь полезная, да и мозги отвлекало, безделье губительно. Не обманул оператор, с душой подошел к работе.

Дождались. Когда запасы еды стали подходить к концу – загорелось табло с призывом сесть в кресла. Закрепляла ремни – и руки тряслись. От счастья и злобы. Фиг кто их куда еще пошлет – не допустит. Ане на днях пять исполнилось…

– Ну вот, а вы боялись! – встретил оператор. Тот самый. Синяк все так же розовел на глазу, разве что чуть пофиолетовел. Катя глядела на это бордовое образование и глядела… и поднималась из желудка к горлу тошнотворная волна понимания. В памяти всплыли слова Феди про «время наоборот» и «проще застрелиться».

– Так что у вас с глазом? – выдавила из себя вопрос, лишь бы не молчать. Не захлебнуться. Дышать!

– На угол напоролся! – ответил он ее же словами.

– Когда?

– Вчера.

– Так мы, – прохрипела, – что… вчера?

– Да. Вы улетели вчера.

– Нам понравились ваши игрушки, – выжала из себя гримасу, долженствующую означать улыбку.

Парень превысил полномочия, вступив с ней в переговоры. Неплохой, по всему, парень. Она будет цепляться за все неплохое.

– Я старался. В следующий раз давайте заранее договоримся… что хотите – все сделаю, кровь из носу! – сказал. А сам в сторону смотрит, и жилка на виске бьется. Тук-тук – частит. Переживает…

Стоп. Он сказал – «в следующий раз»! Дал понять – ожидается повторение. Осознание ужаса ситуации породило озноб и трясучку. Но Катя справилась. Глянула на оператора так, что тот вздрогнул.

– Спасибо! – поблагодарила ласково.

Распрямила спину, как когда-то учили на хореографии, и гордо понесла непослушное после посадки тело вслед за охраной, несущей на носилках Аню.

Она больше не наивная девочка. И объявляет этому гребаному миру войну. За то, чтобы дети росли на солнце, а не в батискафах.

Почему с ними так, зачем? Ответ получила на следующий день. Не напрямую – косвенно. Сообразила, наблюдая за восторженным потиранием рук главврача. Которого она уважала. Раньше.

– Милочка, вы золотце! Сразу столько материала! Заслужили месяц отпуска!

– Отпуска? – ошарашенно спопугайничала.

– Не на Канарах, увы. В нашем аквапарке. У нас не хуже, уверяю. Бесплатный абонемент на любые процедуры в любое время дня и ночи.

– Всего – месяц? – Не укладывалось в сознании.

– Ну… два. Возможно.

– А потом? – Сжалась внутри пружина.

– Там видно будет, – уклонился он от ответа.

Даже глаз не отвел. Честный прямой взгляд уверенного в своей правоте гражданина.

И тут до нее дошло. Им нужны быстрые результаты, они не хотят ждать годы. Человечество желает знать: не порождают ли новые технологии мутации, не приобретают ли эонавты чуждые землянам «метаморфозы». А что? Удобно. На полдня поместил «материал» в «батискаф», потом месяц на обработку результатов. И так двенадцать раз – по числу месяцев. За год наберется… двенадцать помножить на два… двадцать четыре. Двадцать четыре года ее с Анькой жизни. Потом повторят еще. И еще. Три земных года – и результат на блюдечке, Нобелевка в кармане. Сколько сейчас, интересно, стоит Нобелевка?

Вот он, оскал будущего. Одни задыхаются в батискафах, другие парят над океаном жизни. Словно пена. Федя – пена. Зачем нужна пена? А батискаф?

– Я в город хочу. Посмотреть. Отпустите?

– Все может быть. Будет день – будет пища! – осклабился профессор.

Изречение про пищу она уже где-то слышала… но не с этой до оскомины приторной интонацией.

У библиотеки стояла будка с надписью «пресса». На Катины запросы она выплевывала «у вас нет прав», аналогичное сообщение вылезало при ее попытке войти в сеть с любых других порталов. Раньше она как-то не заморачивалась: ну нет – и не надо. А нынче решилась. Думали, отсекут от новостей – и она не узнает? А узнает!

Ввела «астронавт+коллайдер+ЛНИК», временной диапазон – пять лет. Огляделась – кто не пожалеет драгоценных рублей для чужого человека? Тетка? Сомнительно. А вот пожилой мужчина показался приемлемой кандидатурой: так и сочился довольствием. Излечился, наверное.

– Привет! – улыбнулась. – Вы нам не поможете?

Не прогадала: он подошел к будке и приложил к окошку палец.

– Читайте, не жалко!

Принтер, утробно хрюкая, отщелкал стопку листов.

– Спасибо, дядя! – вежливо пискнула Анька.

– И правда, спасибо огромное, выручили! – поддержала Катерина. Глаза мокрые, на ровном месте расчувствовалась. Нервы…

Газетный материал дал пищу для размышлений. Особенно привлекли Катерину два факта.

Первый. Контингент из прошлого прибывает в большинстве своем с конкретной целью – на лечение. С той же целью современные пациенты убывают в будущее. Поток желающих не ослабевает, под него работает целая индустрия. Стоят «лечебные» вояжи баснословных денег: мест мало, желающих много. А «нелечебные» – на порядок больше.

Второй. Касается ее напрямую. Методика с батискафами пока не практикуется, ее лишь испытывают и обсуждают. Еще раз перечитала абзац.

Нужен ли обществу ускоритель времени? Ответ неоднозначен. Имеется много вещей, процесс созревания которых хотелось бы ускорить, например, выращивание органов при необходимости срочной замены – польза данного аспекта не оспаривается. Но как быть, когда в контейнер помещают живые объекты? «Клоны – какие-никакие, а люди, и обрекать их на унылое существование, выращивая, словно свиней в загонах, – негуманно, – заявил известный правовед Боровский. – А инициатива пенитенциарной системы по введению в практику нового наказания «насильного состаривания» и вовсе уму не поддается! Люди мы или кто?»

Катя вперила взгляд в пространство. Клонов с бандитами – и тех защищают. А ее с дочей…

А ведь она сама, своими руками, подписала согласие на эксперимент! И вообще – у нее ни разу не спросили документов… Голова кругом. Ясно одно – надо бежать. К этому… Боровскому. Адрес узнает, когда выберется.

Жаль, послать весточку не получится, хоть кому угодно послать! Катерина к тому моменту уже осознала: почта из анклава фильтруется. Да что почта – любая передача данных, в том числе и самая современная. Остается действовать по старинке – через человека.

А назавтра случилось чудо. Да, чудо, по-другому не скажешь.

Анюта плескалась в детской купальне, Катерина бродила вдоль бортика, прикидывая в голове план побега, как вдруг…

– Катя? – услышала до боли знакомый голос.

Подскочила, словно ужаленная, обернулась – и встретилась нос к носу с… матерью! Но не с той холеной красавицей Еленой Петровной, которую предательски покинула. С нынешней лоск слетел, похудела, слегка постарела. Вот именно что слегка! Не может ей быть 114 лет, как полагается по паспорту. Стоп. Она же погибла двадцать лет назад, в возрасте 94 лет… Эмоции парили в прострации, и только мозг старательно складывал, вычитал – и не находил решения.

– Катя… доченька! – прохрипела мама и кулем осела на пружинистый пол.

– Э-э… – ответно хрипнула Катя и тоже осела. – Жива-ая?..

Когда обе отошли от шока и смогли членораздельно изъясняться, новоявленной бабушке представили внучку. Бабушка глотала слезы, таращилась на девочку и еще полчаса оставалась в невменяемом состоянии глупого счастья.

Им многое нужно поведать друг другу. Уединились в релакс-гроте, там как раз три кресла. Обстановка располагала к откровенности: по обвитым можжевельником стенам сочились соленые струи, сверху сквозь листву эвкалипта пробивались солнечные лучи и мягко ласкали.

Первой рассказывала Елена Петровна. С начала и по порядку.

Как они узнали, куда делась дочь? Без проблем: наняли сыщика, следов беглецы оставили предостаточно. Узнать – было самым простым, что делать дальше – вот вопрос, вставший во весь рост и затмивший собой горизонт. Власти официально дать делу ход отказались – доказательства, сказали, неубедительные, никуда ваша дочь не улетала; не обошлось, по всему, без мощного лобби прогрессирующего гигантскими шагами концерна.

Еще сто лет – именно столько значилось в полетном плане Федора – родители не прожили бы, очевидно. Завещать верным людям разобраться? Но где гарантии, что пара не полетит дальше, источник прямым текстом намекнул именно на такое развитие событий.

Оставалось одно – лететь самим, перехватить и разобраться. За вояж в будущее родители готовы были отдать все до копейки. Но одних лишь денег оказалось мало. Желающих убыть в невозвратное путешествие образовалось слишком много. Назревал бунт. Тогда президент издал указ: в будущее пускать исключительно по медицинским показаниям и при соответствующей оплате. Перечень показаний состоял из неизлечимых на данный момент болезней.

Десять лет она честно пыталась примириться с потерей, начать сначала. Но не смогла – не нашла в новой жизни ни смысла, ни прелести. И решилась – тайно от мужа наняла эскулапа, чтобы тот пересадил ей в живот опухоль. Такую, чтобы железно попасть в перечень. Сама себя заразила, называется – в возрасте пятидесяти лет.

Виктор обратил состояние в деньги и на все купил ей билет. Хватило на скачок в 64 года. И вот она здесь, прибыла весной. К ней уже применили две методики лечения. К сожалению, неудачно – рак прогрессировал, пустил метастазы. Процесс купировали – но надолго ли? А Витя… погиб. Не дождался! – пожаловалась она дочери. В голосе сквозило непонимание – как он мог!

Исповедь матери потрясла Катю. Вцепившись в волосы, мычала тихонько, раскачиваясь маятником туда-сюда.

– Да не переживай ты так! – прикрикнула на нее мать. – Оно того стоило! Понимаешь? Стоило! Ради сегодняшней встречи! У меня появилась ты и Анечка… Мы ведь как прикидывали – ты прибудешь в 2150 году, а я приземлюсь в 2124-м пятидесятилетней дамой в расцвете сил. И доживу до твоего возвращения, 76 – не возраст. Доживу, потому что меня вылечат. А они не вылечили, понимаешь? Не вылечили… А дальше лететь – средств нету. Думала – все зря. А не зря – я вас встретила! Понимаешь? Кончай рыдать, ребенка пугаешь. Твоя очередь, слушаю.

Властная натура матери брала свое. И хорошо! Невыносимо видеть ее пришибленной.

– Мамочка… Тебе правду или сладко соврать? – риторически предварила исповедь Катя.

Мать и дочь приложили максимум мозговых усилий, чтобы составить хоть сколь-нибудь правдоподобный план побега. Охранялся ЛНИК, словно ядерный объект. Почему словно? Он и являлся ядерным объектом, способным отразить атаку вражеской армии. Мышь не проскочит. Проникнуть сквозь ограду можно одним-единственным способом – официально через проходную.

Внешне на лицо они похожи, и это надо использовать. Мать должны выписать – всех ведь выписывают, не правда ли? Но вместо нее на волю выйдет загримированная дочь, к ней со спины прилепится Аня. Маленькая, худенькая и легонькая, пятилетняя девочка не видна под курткой, если правильно выбрать фасон и манеру ходьбы. Они отрепетируют, и у них получится.

– А с отпечатком пальца как быть?

– Не проблема, организуем! – хищно осклабилась Елена Петровна.

Катя вздрогнула: замашки матери частенько вводили ее в ступор, казались слишком жестокими. Но ради Ани она примет любую жертву.

– Скажи, я не понимаю, как? Откуда вы просекли, что мой муж – ну… плохой? Он же такой… умный, интеллигентный. Красивый…

– И нищий. Одно это уже ставило крест.

– Мам, ну что ты такое говоришь… при чем тут это?

– И глаза. Наглые… Помнишь, мы столкнулись в театре… Ни капли почтения. Типа он ученый, а мы черви земные. Чмо.

– Н-да, ну у тебя и критерии…

– Не дакай. Кто из нас прав в итоге? То-то и оно.

Троицу, гуляющую в парке, перехватил знакомый оператор. Напряженный, он нервно и часто оглядывался – не видит ли кто?

– Через две недели! – сообщил Кате, отведя ее в сторону. И зачастил скороговоркой, очень уж угодить старался, спешил согласовать детали: – Что хотите? Школу первый класс – завел. Еще куклы, книги, компьютерные игрушки. Курсы терапевта, хирурга – университетские. Может, еще чего? Вам самой – чего хочется?

У нее зазвенело в башке: первый класс – это значит сразу на три года!

– А курс диверсанта – можешь? – спросила с издевкой.

Но он издевки не понял, принял за чистую монету.

– Могу. Для вас – что угодно.

Тонкими пальцами она взяла его за подбородок, заглянула бездонными светлыми глазами в его глаза.

– Что угодно?.. Бежать нам поможешь?

Оператор стушевался.

– А нет – вали отсюда! – оттолкнула его от себя. – Добренький мясник, блин… Сволочи.

В этот же день Елену Петровну вызвал администратор. Она обрадовалась – выписывают! Накануне подала заявление на выписку, и вот – ура!

Но мироздание посмеялось над ними. Пациентку выпускать отказались, пока не пролечится по третьей методике. И начнется лечение лишь через месяц: организм должен восстановиться после первых двух. На ее возмущенные вопли, что она хочет домой немедленно и отказывается от любого врачебного вмешательства, клерк вежливо возразил: деньги вносил муж, на платежке его подпись, потому решать не ей.

– Он же умер! Правонаследница – я!

– Умер-то умер… Да только прав у вас нет.

– Как это? – удивилась.

– Указания четкие, пересмотру не подлежат – мы обязаны вас вылечить. Приказ.

Запал сдулся, словно мыльный пузырь.

– Когда? – с трудом протолкнула сквозь горло вопрос, язык вдруг перестал слушаться. – Когда выпишете?

– Не раньше чем через полгода, методика длительная. А далее – по показаниям.

Полгода! За полгода девочки проживут двенадцать лет. Запертые в батискафе.

Не факт, что ее вообще отпустят. Две методики не справились, не поможет и третья. А эти дебилы лишь тянут время. Кремируют скрытно – и с концами, статистика не нарушена, вон с девчонками как поступили – не церемонились.

Проклятье! Казавшийся привлекательным план сыпался в прах.

25 августа 2124 года

«Неделя. Осталась всего неделя!» – с этой мыслью проснулись и дышали тоже с этой мыслью. Мозг отчаянно искал выход, но не находил, и подкрадывалась апатия.

После завтрака к Елене Петровне подошел охранник.

– Вас приглашают в дирекцию, пройдемте! – взял ее под руку, словно стальными клещами зажал, и повел, не реагируя на вопросы и восклицания.

Грубо. Но в сердцах женщин трепыхнулась надежда.

– Вам повезло! – огорошил с порога директор. – Изменились обстоятельства. Появилась возможность отправить вас в будущее. Поздравляю!

Она онемела.

– Какое такое будущее! – взвилась. – Не хочу ни в какое будущее! Прошу выписать – это да. А не можете… Здесь останусь, лечите по третьей… этой вашей… методике.

Директор окинул ее удивленным взором: в его практике это первый случай, чтобы пациент отказывался.

– Мадам, давайте вы прежде подумаете. Даю вам сутки.

– Не нужны мне ваши сутки. Сразу говорю – никуда – я – не полечу! – бросила ему холодно и свысока.

Она останется с девочками до конца. Может, придумают, как сбежать – не сейчас, так в следующий заход. Или вместе, или никак.

– Хорошо. Но тогда будьте любезны оформить отказ письменно! – он придвинул ей лист бумаги и ручку.

Оформила и подписала, еще и пальчиком оттиснула – получите. А Катерине сказала – по ерунде вызывали, пустые формальности. Не хватало расстраивать ребенка, у девчонки своих проблем по горло.

30 августа 2124 года

Вечером в парке путь им снова преградил оператор.

– Отстань! Не нужно ничего! – окрысилась донельзя взвинченная Катерина. Хотелось выть и биться о землю, сдерживало лишь присутствие Ани. Сделаешь чего не так – и отправят в разных батискафах, с них станется.

– Тс-с. Отойдем подальше. У меня хорошие новости! – важно поддернув бровью, произнес он тихо. Значительно. По сторонам в этот раз не оглядывался. И сиял, словно елка рождественская – куцая, хлипкая, но наряженная.

Сердце у Кати екнуло.

– Ну? – поторопила, как только уселись на лавочке в парке.

– Как насчет того, чтобы сбежать в будущее? – не стал мучить женщин прелюдией, сразу огорошил идеей.

– Чего? Как это?

– На днях приземлился эолет с двумя стариками на борту. Одного сняли, а другой здесь транзитом, его и не кантовали, больной очень. Вылет – 1 сентября, как и ваш.

– И что? – вонзила в него взгляд Катя.

– При нем будет свободное кресло, вот что. Современное, новейшей разработки, рассчитано на больного полной комплекции. Вы с Аней запросто уместитесь.

– Осталось совсем ничего – пройти внутрь, – хмыкнула мать. – И улететь.

– Мы же тоже летим в этот день! – напомнил оператор. – Аппараты расположены по соседству, параллельный старт в целях экономии энергии. Логистика.

– Ну да, там энергия выделяется, тут потребляется, известное дело! – задумчиво поддакнула Катерина.

– В вагоне, когда по туннелю поедем, сменим маршрут, водителя беру на себя, пока охрана расчухает, успеем ворваться внутрь, а там… – зачастил он.

– Погоди, – перебила Катя и указала на мать, – ее тоже берем. Ну-у… раз кресло большое, мы же уместимся! Да?

Оператор оценивающе оглядел женщин.

– По весу проходите, по объему… упихнетесь впритык. Задача усложняется. Но все еще выполнима. Если переодеть даму в охранника, я и пропуск могу у товарища позаимствовать, то, пожалуй…

Катерина встала, щеки горели, глаза блестели. Подошла к оператору. Медленно и чувственно провела пальцами по виску, где темнело пятно, гематома заживала плохо.

– Спасибо, друг. Оказывается, в вашем времени… тоже есть… да!.. с большой буквы мужчины. Как хоть звать-то тебя, мужчина?

– Михаил! – галантно склонил он голову, представляясь.

– Это тебе от меня, Мишенька! – она чмокнула его в щеку.

Все по очереди женщины повторили поцелуйный ритуал. А Анечка еще и обняла. Крепко-крепко. Оператор стоял пунцовый, словно красна девица. И втайне сам на себя дивился: изначально собирался лишь поделиться информацией, а не ввязываться столь глубоко.

Потом они утрясали детали. Взбудораженные, деловые. Анечка козочкой прыгала вокруг, предстоящее дело казалось ей захватывающим приключением.

Боль разрывала мозг. Но ему наплевать. Он выполнил, что обещал, и ему хорошо. Девочки прорвались!

Избитый и связанный, Михаил валялся в угловом отсеке рубки управления. Словно с неразумным щенком, с ним расправился верзила, в пять секунд обезоружил и вывел из строя. Но «террористкам» пяти секунд хватило, успели проникнуть внутрь. А там уже Катерина метнулась к пациенту и приставила нож к горлу – считай, дело сделано: хоть взвод спецназовцев забеги вслед – все равно освободят помещение по приказу заложника. Так оно и случилось, по-всему… жаль, не видел.

– Чего лыбишься, урод? – не выдержал верзила. – Думаешь, победил? Зря думаешь.

– Откуда ему знать про секретную фразу! – подхватил второй, плечи с сажень.

Говорить Михаил не мог – сломана челюсть. Лишь глядел странным взглядом.

– Ну да, урод, а ты не знал? Клиент скажет пароль – и холостой ход запустим. Про холостой ход слышал?

Конечно, слышал. Видел. Щупал. Полная имитация полета. Пациент выходит в абсолютной уверенности, что прибыл в будущее, а на самом деле никуда не летал. Что они плетут про секретную фразу?

На многочисленных экранах с разных ракурсов подавалось изображение жилого отсека. Дама в черной униформе баррикадировала открытый зев двери (пустая трата сил, профессионал протаранит за секунду). Анечка помогала, подтаскивая крупные игрушки. Катя с ножом стояла позади пациента, восседавшего в кресле. Вот это правильно, молодец, Катюха. Только так и можно спастись, он подчеркивал, и она вняла.

– А теперь слушай сюда, командир, – разнеслось по рубке. Говорил пациент – клиент, слово которого для охраны – закон. Кто платит, тот и приказывает.

Верзила подскочил к микрофону.

– Да, весь внимание. Я полковник Громов.

– Пена дрейфует вверх. Понял меня, полковник? Повторяю, пена дрейфует вверх.

– Но как же так, – пробормотал Громов растерянно. – Почему не вниз? Или хотя бы вбок?

– Я сказал – пена – дрейфует – вверх. Я так хочу. В полном сознании. Без давления извне. Деточка, стой, где стоишь, и не вздумай бросать нож, пока дверь не опустят.

Ну да, то же самое внушал ей и Михаил – ни при каких раскладах не отводить нож от горла. Катерина таращилась в камеру, побелевшими пальцами сжимая оружие. Пена какая-то… при чем тут пена? А-а, ведь это ж они четверо полетят вверх – пеной над океаном жизни. Похвалила себя за догадливость. Опять матрешечные полупрозрачные оболочки одна в другой, теснота… Господи, да хоть селедками в бочке, лишь бы не в батискафе! А заложник попался что надо – понимающий. Борода, усы, длинные волосы – монах?

– И что нам делать? – обескураженно спросил полковник.

– По плану работайте, что делать им… – проскрипел дед. – Объявляйте часовую готовность!

– И оператора отпустите! – встряла Катерина, ощерившись, словно пантера. Она надеялась, что выглядит именно так – дикой черной пантерой.

– Да, оператора отпусти. И проследи, чтобы против него не включили санкции. Место оплачено, пассажиров беру с собой. Так и запиши – они не террористки, а мои сопровождающие. Все. Включай отсчет.

– Отсчет включай, вам сказали! Пена дриффуит верх! – крикнула Анечка и заливисто захохотала. Чисто колокольчик – тоненько, резко и громко.

В управление с грохотом внесся генерал.

– Прошу повторить пароль! – рыкнул в микрофон.

– Ребенок, давай вместе, – предложил пациент. И они в два голоса продекламировали: – Пена дрейфует вверх!

– Как хотите. Воля клиента для нас закон! – смирился с неизбежным генерал. И когда успели снюхаться? – Объявляю часовую готовность. Опустить двери и запаять!

Характерный скрежещущий звук показался Катерине музыкой – наконец-то… хоть нож положит. Неуютно в образе террористки.

– Помещение приведите в порядок, – подсказали из рубки управления, – вещи в отсек верните!

Мать будто не слышала – застыла каменным изваянием, привалившись к стене.

– Мам, ты чего? Опять болит? Таблетку пила?

– Погоди, дочь… дай в себя прийти.

– Очухивайся, я сама приберу!

Катя принялась носить вещи от двери обратно, в складской угол.

На негнущихся ногах Елена Петровна приблизилась к заложнику.

– Витя? – спросила вдруг охрипшим голосом.

– Так точно, Виктор Чудов.

– Чудов… ой ли?

Он поманил ее – наклонись, мол.

– Тихо, Лен. Нельзя, чтоб нас слышали. Держи лицо.

– Что, влип? – шепнула она, не особо и удивленная. Он мог.

– Хуже. Программа защиты свидетелей, сдал с потрохами организацию.

– Господи, Вить…

– Не стони. Иначе не получалось лететь – финансы… Все ради тебя. Это, – кивнул он на девочку, – внучка?

– Она.

– По-человечески войти нельзя было? К чему этот захват, нож?

– Нельзя. Девочек бы не выпустили, в плену они.

– А-а, вот даже как… а я уж подумал – не захотела к старому и больному… Бумагу мне показали с твоим отказом. Расстроился…

– Дурачок… – растеклась она, в носу защипало.

– Лицо держи!

– Да держу, держу… Вот, значит, про какое «обстоятельство» говорил директор – ты прилетел… Вить, а чего сам не вышел?

– Не мог, кураторы запретили.

– Ты Дед Мороз? – встряла в их беседу Анечка. – Да?

– Угадала… – отреагировал Дед Мороз. Под усами не видно, но догадаться можно – улыбнулся: лучиками разбежались вокруг глаз морщинки.

– О чем это вы шушукаетесь? – подошла к ним и Катя.

Но тут земля скомандовала:

– Занять места!

Как самая опытная, Катерина всем помогала усаживаться, крепить ремни. Мать светилась… дедок этот – знакомый ее, что ли? То-то он им помог… Повезло в кои веки! Взлетят – будет о чем поговорить.

Скоро задрожит, замигает пространство, включатся антигравы, и накроет волна…

– Спасибо, Миш! – крикнула она вместо «поехали».

Ирина Лазаренко, Алекс Бор

Временно недоступен

Машины времени стояли там же, где всегда, – на полке между курительными смесями и пузатыми коньячными бутылками.

Гладкие бока машин прохладно и тускло блестели. Некоторые живокристаллические экраны дремали, другие корчили потешные рожицы. Мягких браслетов в упаковке видно не было, но Гарий хорошо знал, какие они – прозрачно-голубые, широкие, плотно и уютно охватывающие запястье.

Машины времени стояли и с дружелюбным интересом смотрели на двух мужчин, остановившихся перед полкой. Табличка на полке напоминала: «Злоупотребление перемещениями в прошлое вредит вашему настоящему».

Гарий представил, как покрепче перехватывает горлышко пивной бутылки и с силой обрушивает на приветливые живокристаллические рожицы. Как разлетаются во все стороны серебристые тушки, нелепо размахивая мягкими браслетами, а он, Гарий, толстыми подошвами лыжных ботинок расплющивает их о каменные плиты пола.

– Ты чего? – Энти дернул его за рукав. – Идем!

– Идем, – буркнул Гарий.

В доме было так тихо, что Гарий различал тиканье кухонных часов.

Никогда до последнего времени, за все пять лет супружеской жизни, он не слышал этого тоскливого «цоп-цоп». Прежде его встречала негромкая музыка, звон посуды, бормотание большого красно-белого попугая, который жил в гостиной. Стоило Гарию закрыть за собой дверь, как к бормотанию, звону и музыке добавлялся радостный возглас и быстрый топот босых ног по паркету.

А потом он подарил Сонье машину времени.

Сперва из вечерних звуков пропал звон посуды, потом – музыка. Через месяц попугая отдали соседке, а Гария стало встречать лишь цоканье стрелок на кухонных часах.

Он знал, что в каждый следующий день все снова будет именно так, но, переступая порог, на мгновение замирал и прикрывал глаза, и ему казалось, что он слышит музыку и голос попугая, а потом через эту глупую иллюзию прорывалось безжалостное «цоп-цоп».

Гарий сбросил ботинки, прошел в кухню, поставил на пол пакеты с продуктами. Постоял у окна, сунув руки в карманы. За окном все было, как обычно: сонная улица с низкими домиками, мелкая крупа снега, светодиодные фонари, стилизованные под гигантские оплывшие свечи, а дальше – ряд многоэтажек. По фасаду одной бежала рекламная строка: «Машины времени в кредит – оживи прошлое уже сегодня!»

Гарий поморщился и задернул занавеску. Неужели никто не видит, к чему идет общество, увлеченное жизнью в прошлом?

Создатели машин времени считали, что их изобретением будут пользоваться люди состоятельные – новинка поначалу стоила дорого. И она действительно вошла в моду – вместе с укороченными рукавами, чтобы «трендовый гаджет» был хорошо виден. Носить их носили, но использовали не так часто, а вскоре новинка перестала быть таковой, и ее место немедленно заняли другие интересные вещицы.

Вот кто действительно подсел на машины времени – так это люди победнее, из тех, в чьей жизни яркие моменты были редкими и ценными гостями. Те, у кого каждый день наполнен круговоротом унылых забот, у кого месяцы и годы проходят между маленькой квартиркой и неинтересной работой. Люди, большая часть жизни которых – утомительные дела да скучный быт, а рядом – только такие же замороченные повседневностью друзья. Люди, для которых времена надежд и новых открытий давно остались позади. Это в их жизни машина времени могла что-то изменить. Иллюзорно.

Это они были готовы заплатить любые деньги за возможность вырываться из замкнутого круга хоть на несколько часов, возвращать время беззаботности и светлой надежды – да, понарошку. Да, ненадолго.

Кого остановят сумасшедшие проценты по кредиту, если взамен можно получить волшебную игрушку?

Не включая света, Гарий направился в гостиную. Паркет приятно холодил ноги и слегка поскрипывал. «Цоп-цоп», – раздавалось за спиной. Гарий с удовольствием отправил бы тикающую дрянь в мусорное ведро, но часы нравились Сонье.

В гостиной он сразу включил телевизор, чтобы заглушить назойливый звук.

– Покупая машины времени, вы экономите силы и деньги! – улыбалась с экрана брюнетка в деловом костюме неделового фиалкового цвета. – Теперь вам не нужно тратить свою жизнь на путешествия – вы можете вновь и вновь переживать приятные моменты совершенно бесплатно!

Гарий сидел на подлокотнике обтянутого тканью кресла и смотрел на кокон силового поля, закрывшего сиденье и спинку. Сколько уже времени Сонья блуждает по своим иллюзорным мирам? Когда она вернется?

Напротив стояло кресло побольше. Гарий не помнил, когда в последний раз садился туда.

С виду кокон был похож на мыльный пузырь, и не счесть, сколько раз Гарию хотелось пробить этот радужно-прозрачный щит между собой и Соньей. Он знал, что это невозможно: разрушить щит можно было только огнем, но это убило бы человека внутри кокона.

Однако Гария не оставляла глупая мысль, что если он сможет прорваться туда, внутрь, то вернется нормальная жизнь, в которой дом никогда не бывает пустым и в которой не слышно, как тикают в кухне часы.

Еще один самообман. Стоило бы разобраться, кто живет более выдуманной жизнью: Гарий или его жена.

Но он не хотел разбираться. Он хотел, чтобы все было как прежде. И не только с ним или с ней – со всем миром.

Самым высоким зданием на окраине города была Школа. Именно так – с большой буквы. Она, подобно крепостному бастиону, возвышалась над травянистыми переулками, оберегая их сонный покой от шума с проспекта.

Во двор Школы – маленький, уютный, по весне зараставший сочной изумрудной травой – выходили зады двух почерневших от старости деревянных домиков, отделенных от школьного двора косым забором. Около забора высился огромный – не обхватить! – дуб.

Дереву больше тысячи лет – так думала Сонья.

Когда в кроне запутывался ветер, дуб по-стариковски кряхтел – тогда ей, двенадцатилетней девочке, казалось, что мощный корявый ствол сейчас переломится и дерево рухнет. Но дуб, несмотря на старость, был еще силен.

Сонья подошла к забору и, приподнявшись на цыпочки, заглянула во двор.

Три белые курицы быстро-быстро клевали зерно, словно боялись, что его отнимут. Петуха видно не было, и Сонье стало грустно.

Вдруг он все-таки угодил в суп?

Да, здесь жил красавец петух. Огненный. По утрам он по-царски восседал на заборе и внимательным, не по-петушиному зорким и умным глазом всматривался в лица школьников. Словно хотел сказать: «Учитесь хорошо, а не то заклюю».

И никто не сомневался, что заклюет.

Сонья тоже не сомневалась.

По петуху можно было сверять часы – ровно в восемь он вскидывал голову, увенчанную тяжелым червонным гребнем, расправлял медные крылья, грациозно вытягивал шею. И на весь школьный двор неслось громкое: «Ку-ка-ре-куууу!»

Дежурные по раздевалке, услышав пронзительный петушиный крик и не дожидаясь напоминания учителя, отворяли тяжелую скрипучую дверь, и бойкий школьный народ узеньким ручейком вливался в краснокирпичную одноэтажную пристройку, в подвале которой находилась раздевалка.

На самом деле Сонья не знала, что к чему было пристроено – Школа к этому невзрачному зданию или оно к Школе.

Но ей казалось, что здание построили намного раньше Школы.

Лет на сто.

В подвал вела узкая лестница с семью выщербленными каменными ступенями.

Сонья подошла к двери, которая вела в раздевалку, но сейчас там висел замок. Правильно – каникулы же.

Она пожалела, что не перенеслась в начало сентября, когда можно было бы вместе с другими детьми спуститься по щербатым ступенькам в полутемное помещение, где постоянно сновали какие-то тени.

Мальчишки говорили, за дверью находится подземный ход, в конце которого – сундук с пиратскими сокровищами.

Но мальчишки – они же глупые! Откуда здесь взяться пиратским сокровищам?

А вот путь в сказочный замок – наверняка. А в замке живет всамделишный принц!

О чем еще могут мечтать девочки в двенадцать лет, как не о принцах?

– Пока мои рабочие пользовались правом на отпуск – у компании всегда были проблемы, – женщину в телевизоре сменил серьезный мордатый мужчина, – знаете, отпуска никогда не случаются вовремя, сколько накладок происходило! Некоторые сотрудники серьезно болели после поездок в экзотические страны. А однажды дорогостоящий проект оказался под угрозой по причине задержки единственного рейса! Да к тому же мне приходилось держать больше бухгалтеров, чтобы вести дополнительный учет. Но все изменилось, когда я решил вместо отпускных выдавать сотрудникам беспроцентные кредиты на машины времени. Теперь мои работники всегда в пределах досягаемости, и я всегда знаю, где их можно найти! Если вы – разумный деловой человек, то вы последуете моему примеру!

Гарий протянул руку к мыльно-пузыристому кокону, коснулся его кончиками пальцев.

Разумеется. Сонья, как и многие другие, желала и дальше наслаждаться блужданием по химерному вчера, оставляя реальное завтра на откуп неизвестно кому.

Бывает ли пустым свято место?

Кокон, словно в ответ на прикосновение, запульсировал, по радужным пятнам прошла рябь, а в следующий миг силовое поле пропало.

В кресле сидела Сонья, смотрела на Гария невидящими глазами, перед которыми еще стояли картины из давнего прошлого. Из иной жизни в той, другой стране, откуда он забрал ее пять лет назад.

До последнего времени казалось, что она прижилась тут. Да она и сама так думала. До тех пор, пока в первый раз не вернулась в прошлое.

Сонья несколько раз моргнула, взгляд громадных черных глаз стал осмысленным. Она тут же опустила глаза, а смуглые щеки слегка порозовели. Как всегда, когда Гарий заставал ее здесь по вечерам. Хотя она давно должна была привыкнуть.

– Привет. – Голос хриплый, как ото сна.

– Привет.

Она провела маленькой ладонью по лбу, смахнула набок отросшую черную челку.

– Давно ждешь?

– Не обратил внимания, – соврал Гарий, – телевизор смотрел. Про отпуска и кредиты.

– Разумеется, обилие дешевых кредитов подействует оздоравливающе на экономику региона, – подтвердил из телевизора седой мужчина в очочках.

– О, – улыбнулась Сонья, – кто-то еще говорил о кредитах на днях. Разносчик газет? Сказал, что два года не был в отпуске и хочет купить машину времени, чтобы хоть как-то отдыхать, он ведь подрабатывает еще на рынке и моет посуду в ресторанчике.

Гарий кивнул. Не стал напоминать жене, что разносчик газет ничего не мог говорить ей «на днях», потому что уволился еще месяц назад. Наверное, купил-таки себе машину, подсел на путешествия в прошлое и потерял связь с реальностью. Как и те сотрудники мордатого дядьки из телевизора.

Конечно, никакой он не бизнесмен! Разве деловой человек станет подсовывать своим работникам эту гадость? Вот работникам конкурента…

Сонья увидела досаду в глазах Гария, снова смутилась, затем-то отряхнула юбку, встала. Осторожно, словно старалась не коснуться сидящего на подлокотнике мужа.

– Я приготовлю ужин?

– Да, милая. Конечно.

Гарий тоже поднялся. Мимоходом отметил, как сильно потерлась ткань на подлокотнике, и отправился следом за Соньей на кухню.

В середине зимы компания, где работал Гарий, получила заказ на проектировку городка из быстровозводимых утепленных конструкций. В отделе шептались, что проект – серийный, предназначенный для людей, которые не смогли оплачивать кредиты и у которых банки вот-вот начнут отнимать жилье. Гарий не очень-то в это верил. Конечно, и сам он, как многие горожане, приобрел дом в кредит, но не мог представить, чтобы люди массово теряли связь с реальностью до такой степени, чтобы лишиться жилья. Во всяком случае, ни с кем из знакомых Гария такого пока не происходило.

Однако слухи были упрямы, а объяснения – логичны. Гарий не хотел думать об этом, но и не думать не мог.

Работа над новым проектом занимала массу времени, а Гарий перестал сидеть на подлокотнике кресла по вечерам. Он возвращался поздно и даже не заходил в гостиную. Разогревал пиццу в микроволновке, заваривал чай. Перенес телевизор в кухню, чтобы не слышать цоп-цопанья часов.

По какой-то причине к этому времени из телевизора пропали люди, рассказывающие о достоинствах машин времени в кредит. Теперь там по большей части шли глупые развлекательные шоу.

Половину пиццы Гарий оставлял на столе, завернутой в пищевую пленку.

Утром ее уже не было, зато была вкусно ворчащая, запущенная по таймеру, кофеварка. Сам Гарий всегда забывал выставить таймер – а может быть, только делал вид. Надеялся, что Сонья вспомнит. И она не подводила. Помнила.

Когда он уходил на работу, жена спала. Гарию смертельно хотелось погладить ее по щеке, но он не смел войти в комнату, чтобы не нарушить ее чуткий сон. А вечером его снова ждала разогретая в микроволновке пицца, чай и дурацкие шоу по телевизору.

Интересную передачу он застал лишь однажды – смешной тощий ученый, размахивая руками, взахлеб объяснял, как так получается, что пока путешественники во времени проживают полчаса-час из своего прошлого, в настоящем проходит полдня.

Гарий очень старался следить за полетом мысли тощего ученого, но быстро запутался в «мозжечках» и «гиппокампах». На «распаковке элементов ощущений из консолидированной памяти при стимуляции кратковременной выработки адренокортикотропного гормона и кортизола» Гарий окончательно сломался, почувствовал себя непроходимо тупым, расстроился и лег спать.

Так проходили будние дни. Потом наступали выходные, и Сонья старалась компенсировать мужу свое вечное отсутствие: хлопотала на кухне, суетилась с уборкой, нежничала, засыпала его вопросами и тут же снова принималась хлопотать, не дослушав ответа.

Иногда удавалось уговорить ее выйти из дома. В такие дни они шли в ближайшее кафе, сидели там подолгу, пили кофе и чай, ели шоколадные пирожные и даже немного планировали летний отпуск.

Гарий не верил, что эти планы сбудутся.

Пришла весна, но она была не такой, как прежде. Теперь почти не попадалось на набережной гуляющих парочек, молодежь не спешила выбраться с пивом на свежую травку. Людей на улицах было, кажется, еще меньше, чем зимой.

Вместо молодежных компаний, спортсменов и женщин с колясками Гарий часто видел силовые поля – люди начали использовать машины времени прямо на улице.

Прежде это было неприемлемо, неприлично, а теперь, видимо, стало нормой. Живых, настоящих людей встречалось мало – зато нельзя было пройти по набережной или скверу, не наткнувшись взглядом на силовое поле, охватывающее половину пустой лавочки.

Как будто за зиму люди исчезли, а вместо них мир заселили призраки. В этом непривычном тихом безлюдье весна казалась ненастоящей, зловещей.

Гарий знал, что Энти тоже не любит машины времени. Нет, никто из его близких не пристрастился к жизни в прошлом, но «как врач» Энти по самое горлышко нагляделся на последствия таких увлечений, а как гражданин – не мог одобрять деградации общества, в которой машины играли не последнюю роль.

Однажды, сердито посмотрев на очередное силовое поле, закрывшее уличную лавочку, Энти сказал:

– Знаешь, мне вот на днях книжка одна подвернулась. Хорошая книжка, фантастика прошлого века. Светлая такая, наивная, топорная в чем-то. Ни за что не угадаешь, о чем!

– И о чем?

– О машине времени. Ты знаешь, как наши предки о ней мечтали? Думали, можно будет изменить прошлое. Они хотели вымести из него всю гнусь, все ошибки. Историю мечтали исправить. Построить общество, очищенное от того паскудства, которое с ним творили веками – со зла, от жадности или бездумно…

– И что?

– Что, что. Вокруг погляди. Машина времени для целых поколений была мечтой, понимаешь? Мечтой о лучшей жизни, о воздаянии, о справедливости. А мы ее создали, эту самую машину. И получилось сплошное уродство, которому место – между крепким бухлом и табачной отравой!

Гарий обернулся на лавочку в радужном коконе. На миг ему послышалось что-то чужое и странное в шелесте листвы, почудился взгляд мертвых чужих глаз из-за силового поля.

Исправить прошлое? Вернуться и поменять его? Не просто пережить заново, а суметь что-то исправить?

– Энти, но это же не всамделишная машина времени. Просто название такое, красивое.

– Она настоящая, – уперся Энти, – самая что ни на есть. Потому как она тормозит развитие общества, а торможение в нашем случае – это движение назад. Вот она туда нас и перемещает, машина времени – назад, в прошлое, понимаешь? Ты скажи, что за бесполезный курс мы взяли, зачем? Вокруг столько интересных и нужных вещей – так нет же, не хотим мы видеть дальше своих четырех стенок! Могли б космос освоить, океан изучить, медицину развить – знаешь, сколько наработок позабросили за последние годы? Посмотри на город: за зиму закрылось два завода, и сколько вслед за ними закрывается ресторанов, магазинов? Где афиши музеев и театров? Никто туда больше не ходит! Даже парк аттракционов закрыт – нам уже и развлекаться лень, ты слышишь, это вообще в голове не укладывается! Что происходит с обществом, скажи мне? Почему вместо театральных постановок, лекарства от язвы и станции на Луне нас кормят бесполезными вещами и дурацкими лозунгами вроде: «Машину времени в каждый дом к две тысячи двадцатому году»?

В словах друга Гарию послышались обвинительные нотки. Сам он машиной времени не пользовался, но о станции на Луне и лекарстве от язвы тоже не задумывался. А о чем задумывался? О работе. О жене.

В самом деле, а чем наполнена его жизнь? Радостью и смыслом? Гарию вдруг сделалось тоскливо.

– Мы безнадежны, – сердито продолжал Энти. – Мы – просто брак эволюционного процесса, никчемный паразитарный вид, и ничего более. Скажи, кто приедет в дома, которые ты спроектировал? Кто займет места, где раньше работали мы? Все эти опустевшие кинотеатры, магазинчики, прачечные… Что еще займут чужаки?

– Нет никаких чужаков, – поморщился Гарий.

– Нет, – буркнул Энти. – И «свояков» тоже нет. Пустота и безысходность, вот и все. Наше общество перестает быть, понимаешь? Причем быстрее, чем можно было подумать.

Что-то было в тоне Энти, отчего Гарий насторожился.

– По телевизору этого не рассказывают, – продолжал друг, – а специальную литературу мало кто читает. На наше место приходят другие. Те прорывы, те открытия, над которыми должны были работать наши люди, – их теперь делают азиаты.

Гарий фыркнул.

– Не пфыкай. Мы привыкли быть самыми первыми, самыми пробивными, впереди планеты всей. Но так было до тех пор, пока мы стремились к чему-то, пока горели и вкалывали. Последние двадцать лет мы ничего не делаем, только потребляем и бегаем от реальности. А свято место… сам знаешь. Кто вывел космический радиотелескоп на орбиту? Индусы. Кто создал маму всех бомб? Китайцы. Даже корейцы – и те… плавучую атомную электростанцию загнали в Желтое море. Первыми, лучшими, развитыми теперь будут другие, понимаешь? Мы лишились всего, за что боролись когда-то. А самое мерзкое – что мы даже не заметили этого. Так вот и сдохнем в своих коконах, в полосатых грезах, в розовых соплях несбывшихся желаний!

Гарий молчал. Смотрел на радужные коконы на лавках. Что случилось с этими людьми, если не заботятся даже о собственной безопасности? Силовое поле нельзя разрушить извне, но если развести вокруг огонь – человек внутри кокона погибнет от удушья.

Кто знает, сколько чокнутых ходит каждый день по улицам? Вдруг кому-нибудь придет в голову поджечь одну из лавочек? Неужели тем, кто находится внутри, совсем не страшно?

– Нужно уезжать, – услышал Гарий грустный голос друга, – отдельные люди еще могут спастись, но общество, наше общество – оно обречено. Вот скажи, тебя лично что здесь держит? Только не говори мне про дом и работу. Работа для тебя везде найдется, а дом – зачем он нужен, если тебя там никто не встречает? Брал бы Сонью да и уезжал куда-нибудь. Почему не уезжаешь из этого гиблого места, вот скажи?

– А ты? – спросил Гарий, не придумав ответа. – Ты почему не уедешь?

– Уеду, – сказал Энти и пожевал губами, словно удивляясь собственным словам. – Уеду. Вот увидишь.

Она любила приходить сюда – с этим двором у нее были связаны самые приятные воспоминания.

Она не любила приходить сюда. Именно поэтому. Прошлое – оно ведь не только греет душу, но и бередит ее, присасываясь, как клещ, – и не оторвать, а попытаешься – душа начнет кровоточить.

Сонья выглянула из-за угла пятиэтажки. Так осторожно, словно боялась, что мир, от которого она хотела убежать, исчез.

Ну конечно же, здесь ничего не изменилось.

Закуток деревянного города посреди панельных пятиэтажек. Четыре домика, окруженные потемневшими заборами. Высоченные тополя во дворе.

И скрипучие качели у самого забора, на которых она любила качаться. Альян с четвертого этажа иногда выходил и раскачивал ее сильно-сильно, и Сонья визжала от восторга и страха.

Мимо прошел мужчина, небритый, в помятой одежде – зато в шляпе.

На качели залезла девочка.

Сонья бросила взгляд на окна четвертого этажа. На балконе трепыхалось белье. Альян, наверное, дома. Он не любил выходить во двор, все книги читал. Умный был парень. Но глупый, как все мальчишки.

Даже в это лето, уже студенческое, он все так же оставался глупым мальчишкой. Хотя и совсем взрослым. Но если бы он сейчас вышел на балкон – она бы помахала ему. А он бы степенно кивнул в ответ и вернулся к своим книжкам.

Сонья провела ладонью по шершавому стволу тополя. Посмотрела сквозь листву на небо и медленно прошла мимо качелей, на которых качалась девочка. Улыбнулась ей. Девочка улыбнулась в ответ.

Время, когда дети не боялись улыбаться незнакомым взрослым… Почему оно ушло?

В нескольких шагах от качелей стояла скамейка, и Сонья присела. Она не помнила, с какими мыслями делала все это в тот, другой день, в который возвратилась сегодня. Почему она сидела на этой лавочке, кого ждала?

Воздух здесь был особенным: прямо над скамейкой склоняла ветки яблоня, словно приглашая сорвать сочные плоды.

Они волшебно пахли – ушедшим временем. Ушедшим детством.

Сонья вспомнила, как вместе с мальчишками сигала через забор, чтобы нарвать полную майку самых сладких и вкусных яблок. А потом они бежали на берег и, вывалив плоды на землю, вытирали их краешком маек. И вонзали зубы в краснобокую мякоть, и во все стороны брызгал сок – настоящий яблочный сок, а не тот, что продают сейчас в пластиковых пакетах.

…Яблоневые сады вырубили, когда сносили деревянные дома, чтобы построить на их месте очередную панельную многоэтажку.

Но Сонья этого не увидела – она уехала из города раньше.

Как только снег сошел, сразу на нескольких окраинах города началось строительство поселков, каждый из которых мог вместить до пятисот человек. Гарий получил солидную премию за быструю работу и хитрый способ сэкономить на материалах для теплоизоляции.

В последний раз ему выдавали такую большую премию полгода назад, как раз перед годовщиной свадьбы. Он прибавил то, что у него было скоплено, и купил, болван, по машине времени себе и жене. Как подарок на годовщину. Ему это казалось отличной идеей.

Он так и не узнал точно, кто же будет жить в спроектированных его отделом поселках. Гарию казалось, что этих людей, кем бы они ни были, можно запросто разместить в опустевших домах города. Ведь они же опустели? Ведь куда-то делись все те люди, что разносили газеты, пекли пончики на улицах, работали в аптеках и магазинах – тогда, в прошлой жизни города, пару лет назад.

А может быть, эти люди никуда не пропадали – просто они перестали печь пончики и продавать лекарства, а забились каждый в свою нору, отгородились от мира прозрачно-радужным коконом и считают себя вполне счастливыми.

Кто доволен больше: человек, живущий в прошлом, или те, кому не хватает этого человека в настоящем?

После разговора с Энти Гарий все думал: а если бы машины времени и правда давали возможность менять прошлое? Вечерами, возвращаясь домой, Гарий мечтал об этом так истово, словно не понимал, что его желание неосуществимо.

Сначала он хотел отправиться в прошлое, чтобы просто не покупать эти дурацкие машины. Потом – чтобы не увозить жену с ее родины. Ведь мог же Гарий остаться там вместе с ней?

Потом он начал мыслить масштабней. А если спасти всех, кто «подсел» на путешествия?

В конце концов Гарий решил: появись у него возможность изменить прошлое – он бы просто придушил создателей машины времени.

Впрочем, их ли вина, что люди столь глупы и нерешительны? Что они выбирают проводить свои дни в старых грезах, а не жить ради новых свершений?

В один день, в середине весны, Гарию позвонил взбудораженный Энти и попросил включить телевизор.

– …уже наконец признать, что пальму первенства в области медицины давно перехватили азиатские регионы. Действие препарата, предложенного тайскими учеными, основано на белке альфа-фетопротеин, который, проникая в клетки…

– Я уезжаю, – сказал Энти в трубке, которую Гарий продолжал держать возле уха, – к черту это все, послушай, я врач, я не могу сидеть на задворках мира, когда другие страны делают такие открытия, понимаешь?

– Постой, Энти, но эти препараты – они же появятся и здесь, ты сможешь…

– Я не хочу ждать и не хочу объедков с тайского стола, ясно? Индусы вон тоже молодцы – над лекарством от рака работают. А у меня достаточно сил и ума, чтобы приносить пользу, а не ждать погоды с моря. Словом, я собираю вещи. Поедете со мной?

– Зачем? – не понял Гарий. – Подожди, не гони коней! Мне нужно поговорить с Соньей, у меня новый проект на четыре месяца, а взнос за дом…

– Тьфу на вас обоих, – рассердился Энти и бросил трубку.

Сонья свернула с шумной набережной в тихое «ущелье» – так называли узкий проулок между двумя старыми кирпичными домами. Там царила прохладная полутьма, хотя жаркое летнее солнце по-прежнему светило с лазурных небес, оставляя блики на кирпичных стенах.

Сонья коснулась кирпичей, тронутых солнцем – они были теплые. Как будто живые.

Старые дома – они все живые. И все они боятся смерти.

Боятся того дня, когда люди решат, что старые дома уже не нужны, и убьют их. Превратят в груду мусора.

Но Сонья знала, что эти два дома останутся. Их даже отремонтируют и покрасят.

«Ущелье» вывело ее к забору, вдоль которого зеленела трава и возвышались лопухи.

Она не помнила, почему пришла сюда. Но знала, что сейчас пройдет вдоль забора, дойдет до конца, повернет направо и обнаружит там распахнутую настежь калитку, которая выведет к дому, где Сонья когда-то жила.

Зелень возле калитки зашевелилась, словно ее погладил легкий ветерок, и из зеленой лопушиной сельвы выпрыгнул на прогретый солнцем асфальт котенок. Серый, с большущими глазами.

Выпрыгнул и поднял голову. Посмотрел на Сонью. И сказал:

– Мяу!

Словно поздоровался.

Она опустилась на корточки, осторожно взяла в руки теплый пушистый комочек. Услышала, как бьется маленькое сердечко.

– Хорошенький.

И прижала его к груди.

Котенку понравилось, что его назвали хорошеньким. Он заурчал, стал тереться об руки, вытянул лапку, выпустил острые коготки.

– Не надо, Мусий, – сказала она, осторожно снимая когтистую лапку с плеча.

Сонья была уверена, что котенка зовут именно так. Что это тот самый котенок, которого она когда-то бесстрашно отбила у больших мальчишек. Мальчишки кричали Сонье: «Сумасшедшая!» А потом, когда видели ее во дворе, крутили пальцем у виска.

Она играла с котенком три дня. Даже забрала его домой. Родители не стали возражать.

А потом котенок исчез.

Сонья хотела думать, что он убежал по своим кошачьим делам или нашел новых добрых хозяев, а не попал в руки к мальчишкам и не угодил под машину.

Но думала больше о машине. Или большой злой собаке. И даже плакала ночами.

А теперь вот котенок вернулся, и от этого у Соньи на душе стало тепло и легко.

– Ты хороший, Мусий, – сказала Сонья, и котенок заурчал снова.

Счастье накатывало на нее теплой морской волной. Настоящее счастье.

Город ее детства снова был с ней, а над городом, в лазоревом небе, под лучами яркого солнца, плыли легкие, как перина, облака. А рядом с сердцем урчало теплое живое существо, делилось своим теплом – просто так, ничего не ожидая взамен.

Мусий смотрел на Сонью волшебными зелеными глазами.

– Ты хороший, – снова сказала она. Хотя на самом деле хотела произнести совсем другое.

«Я хочу здесь остаться».

Поднявшись на ноги, она пошла вдоль забора к калитке, продолжая гладить котенка и шептать: «Хороший, хороший…»

Мусий заурчал еще громче.

Он был согласен, что он хороший.

В середине лета Энти написал Гарию письмо, рассказал, как обосновался на новом месте. Он уехал на восток и поселился в Дели. Энти легко нашел работу, был вполне доволен жизнью и увлеченно рассказывал, какие перспективы есть у нормального, здорового общества – в Индии машины времени были запрещены наравне с легкими наркотиками.

Энти беспокоился о друге, корил себя за вспыльчивость и грубость, настоятельно просил Гария немедленно переезжать вместе с Соньей.

В ответном письме Гарий рассказал Энти, как изменился город после его отъезда, как много появилось вокруг безработных, голодных людей и насколько иной стала жизнь рядом с ними. После зимнего закрытия заводов работы на всех не хватало, а чем меньше у людей было денег – тем меньше они покупали. Теперь в городе работало не более трети от прежнего числа магазинов и аптек, еще меньше – кафе и ресторанов, развлекательные заведения закрылись почти все. Зато появилось огромное количество ломбардов, обычным делом стали дети-попрошайки и стайки подростков, норовящие стянуть что плохо лежит.

Росла преступность, люди старались не ходить по улицам после заката, приучились запирать на ночь двери и закрывать ставни. В районе, где жил Гарий, многие завели собак. Сам он взял в привычку дважды проверять перед уходом, заперты ли окна.

Работать было трудно: он все время тревожился за Сонью и то и дело названивал ей. Обычно жена не брала трубку. Гарий понимал, что она или путешествует, или снова забыла телефон под подушкой – но тревога от этого меньше не становилась, и окончательно успокаивался он только тогда, когда добирался до дома.

Пригородные поселки, спроектированные отделом Гария, действительно заселялись людьми, жилье которых отобрали банки в качестве компенсации за невыплаченные кредиты. Таких было предостаточно: поначалу, после закрытия заводов, многие семьи набрали новых долгов, рассчитывая таким образом пережить трудные времена.

Некоторым выселенцам удавалось пристроиться на какую-нибудь работу в городе, и зачастую они оказывались совсем неплохими людьми: и новый разносчик газет, и билетер в единственном работающем кинотеатре, и продавщица пончиков. Но на всех работы не хватало, поэтому приятных людей среди выселенцев было много меньше, чем грязных детей-попрошаек и мрачных мужчин с тяжелыми взглядами. Трудно было поверить, что все эти люди совсем недавно обитали в соседних кварталах – теперь они выглядели опасными чужаками и заставляли жителей города ощущать себя незваными гостями в собственном доме.

Гарий писал Энти: ты был прав, друг, нам с Соньей нужно было уезжать еще весной. Покидать этот заживо гниющий город.

Но Гарий не знал, куда именно они должны были поехать.

Куда-то, где Сонья сможет отказаться от машины времени. Отправиться к Энти, на восток? Но захочет ли этого жена?

Вернуться к ней на родину? Этого Гарий боялся больше всего. Ведь там наверняка теперь все не такое, каким было прежде. Друзья Соньи давно разъехались или просто стали другими людьми, да и когда-то любимые ею места изменились. Гарий боялся, что, если жена вернется домой, это станет для нее самым большим, последним разочарованием.

Если она поймет, что мир ее детства больше не существует – ей некуда станет бежать.

Сирена взвыла так внезапно и пронзительно, что Гарий уронил макет телебашни. Она упала на бархатное зеленое поле, растолкала пластиковые домики, а те повалили картонные деревья и скамейки.

На улице что-то надрывно кричали в мегафон. Через закрытое окно можно было разобрать только «Ур-вам-быр-быр».

Пока Гарий морщил лоб, разглядывая свой макет, кто-то из сотрудников пробрался к окну, поднял жалюзи, распахнул створки. Посмотрел вниз и ахнул, отшатнулся.

В помещение ворвались вопли, визг шин, звон стекла. Потом снова заговорили в мегафон:

– …сохранять спокойствие, плотно закрыть окна и двери, обеспечить запас питьевой воды и не покидать помещений. Не пытайтесь перемещаться по городу, это небезопасно.

Вопли стали громче, и послышался глухой частый стук, как будто множество дворников заколотили по асфальту черенками метел.

– Во избежание заражения рекомендуется ограничить конта… – усиленный мегафоном голос захлебнулся на полуслове, взвизгнули шины, снова заверещала сирена. Ее звук быстро удалялся, а вслед ему несся топот множества ног и стук палок по асфальту.

В комнату вбежал седенький конструктор – глаза вытаращены, очки съехали, узел аляповатого галстука распущен.

– Местный канал! Местный канал!

Махнул рукой и побежал дальше.

Четверо проектировщиков бросились в конференц-зал. Гарий остановился в дверях: звук хорошо был слышен и здесь.

– …случаи заболевания туберкулезом во всех трех пригородных поселках. Госпитализация невозможна по причине недостатка коек в инфекционном отделении. Организация карантинной зоны невозможна. Беспорядки, охватившие пригород при попытке ограничить перемещения выселенцев, на данный момент распространились на южную, восточную и западную части города. Службы поддержки правопорядка не успевают реагировать на обращения граждан. Общественность спрашивает: кто виноват в сложившейся…

Потом в ушах Гария зазвенело. На деревянных ногах он шагнул обратно в кабинет, рванул с вешалки чью-то легкую куртку с капюшоном, висящую тут с весны, и зашагал к выходу из офиса.

Дернул плечом в ответ на недоуменный окрик седого конструктора.

Дом Гария находится в восточной части города.

Его жена была в доме одна.

Несколько кварталов удалось проехать на машине, потом дорогу перегородил затор из других, брошенных машин, и дальше пришлось идти пешком. Сначала Гарий просто петлял по городу. Когда слышал крики, стук, звон – сворачивал в противоположную сторону.

Прохожих на улицах, конечно, не было. Несколько раз проносились машины медслужбы и службы охраны правопорядка. Все они ехали в противоположную сторону, были основательно потрепаны и не останавливались при виде одинокого пешехода.

На тротуарах валялся вывернутый из баков мусор, стекла витрин, брошенные палки, одну из которых Гарий подобрал. То и дело встречались небольшие компании, но они не обращали внимания на него, были заняты: тащили в охапках продукты и вещи, которые еще оставались в разграбленных магазинах.

Потом он стал натыкаться на вооруженные группы людей. Они были взбудоражены, шли быстро, размахивали палками и железными прутами. Гарий накинул на голову капюшон куртки, выдвинул челюсть, перехватил свою палку покрепче и пошел рядом с другими людьми, стараясь подражать их размашистым шагам. К счастью, в толпе были не только молодые парни, но и взрослые мужчины, и Гарий в ней не выделялся.

Он старался дышать в воротник и по сторонам не глазеть, но подмечал, что лица у многих бледны и странно перекошены, а движения – неестественно резки. Наркотики? К тому же, судя по запаху, многие были пьяны.

Мимо промчалась собака, волоча за собой поводок.

С толпой Гарий прошел два квартала, потом оставил ее следовать дальше на север и свернул на восточную улочку.

Так он и шел по городу к своему дому, то прибиваясь к группам погромщиков, то отставая от них. Долго. Растворялся в серых сумерках, когда они принимались громить очередной магазин или переворачивать машины. Вперевалку, убедительно рыкая и помахивая палкой во вспотевшей ладони, обходил небольшие группки.

Ему казалось, что это странное путешествие не закончится, что он вечность блуждает среди обезумевших людей, часть которых к тому же наверняка больна туберкулезом.

Никогда прежде родной городок не казался Гарию таким большим.

До своего квартала он добрался почти в полной темноте. Он надеялся, что за полдня погромщики устанут и разойдутся, но не тут-то было – к вечеру стало только хуже. Теперь еще начались пожары.

По своему кварталу Гарий уже бежал. Времени не было – на его улице там и сям горели дома. Судя по всему, начиналось с садов и скамеек, а потом понеслось.

Погромщиков тут было больше. Куда подевались соседи – Гарий думать не хотел. Если они не успели сбежать, то их просто забили палками. А те, у кого были машины времени, кто успел спрятаться за щитами – угорели насмерть в дыму пожаров.

– К черту, – шипел Гарий, пробираясь к своему дому в тени заборов и деревьев. – Мы уедем. Отправимся к Энти в Дели, подальше от этого безумия и от машин времени. Почему мы не убрались отсюда раньше? Почему я такой идиот?.. Все будет хорошо. Я найду другую работу, куплю другой дом, у нас все будет – нужно только пережить этот день.

Его дом был пока еще цел, но это оказалось последним везением на сегодня – соседний горел, и веселая толпа во дворе с радостью переключила свое внимание на Гария.

С лязгом защелкнув за собой калитку, он подумал: не все еще так безнадежно, еще можно успеть вырваться из дома на Соньиной машине.

Гарий вбежал в гостиную и успел увидеть, как схлопывается над женой радужно-прозрачная пленка. Кажется, в последний миг Сонья даже начала поворачивать голову в его сторону. Или показалось?

Сколько времени ее не будет – пять часов, десять, сутки?

Гарий выругался, в пару размашистых шагов оказался рядом с креслом, с силой рванул его. Громоздкое, неподъемное – даром что с виду такое изящное. В машину не всунуть, разве что по частям.

С улицы донесся вой и топот, отблеск пожарища мазнул оранжевым по стене гостиной. В ворота заколотили, вой стал громче. Звериный, восторженный.

Но Гарий смотрел только на прозрачный кокон. И не повернул головы, даже когда услышал грохот. Свалили одну из секций забора, не иначе, – больше там нечему падать с таким лязгом.

Хруст чужих шагов во дворе. Много. Хохот. Вой. Наверняка вытопчут безымянные мелкие цветы в палисаднике, не к месту подумалось Гарию.

Он погладил истертый подлокотник и поднялся. Шагнул к старому секретеру. Приятель-антиквар предлагал когда-то неплохие деньги за него.

Прохладный ключ с завитушками, скрипучая откидная крышка. Запах дерева и старых бумаг, всегда живший внутри.

Грохот у входной двери. Звон стекла. Обойдетесь, окна зарешечены.

Верхняя полка секретера, узкое длинное отделение – едва руку просунешь. Коробка с гладкими пузатыми боками. Живокристаллическая приветливая рожица внутри. Его собственная, лишь пару раз надетая машина времени.

Большое кресло напротив Соньиного. Гарий сел неловко, на краешек – ему хотелось держаться поближе к жене.

Прозрачно-голубой браслет мягко и плотно обхватил запястье.

За спиной разбилось стекло.

Последнее, что Гарий увидел, когда над ним закрывался кокон, – влетевшую в комнату бутылку с горючей смесью.

Руке было тепло и щекотно от Соньиных пальцев. Под ногами весело скрипели доски горбатого мостика. Воздух нежничал запахом поздних яблок, а от мостика бежала вперед дорога, окруженная желто-багряными кленами.

Дорога утоптанная и широкая, яркая и солнечная – такая, словно все еще было впереди.

Николай Немытов

Квант времени – Пантелей Бабыленко

Время породило то небо,

Время породило эти земли.

Временем послано и существует

Все, что было и что должно быть.

«Гимн Времени»

Профессор плакал, размазывая по лицу сопли пополам с кровью.

– Ну, вот, – гнусаво произнес он, в бессилии показывая испачканные ладони. – Опять. За что, а? За что, я вас спрашиваю?

Сосед по подъезду, сапожник Пантелей Бабыленко, поскреб затылок, посмотрел на сбитые кулаки.

– Вид у тебя придурковатый, Семионыч, – откровенно ответил он.

– А я виноват? – с надрывом произнес профессор. – Виноват ли я, что попал под накат?

Пантелей вздохнул, переступил с ноги на ногу. Мда, с одной стороны Семионычу позавидовать можно. Кому еще довелось помолодеть лет на – Бабыленко прикинул – сорок. Только внешний вид профессора остался прежний: вязаная кофта, старые очки в толстой оправе, бледное лицо интеллигента. Пьяные мужики мимо такого сопляка просто так не пройдут, приложатся.

Семионыч поднялся, опираясь о стену дома.

– А я их считаю придурками! – крикнул он в темноту двора. – Жлобы! Интеллектуальные уроды!

– Тихо ты! – Бабыленко закрыл рот соседа ладонью, беспокойно огляделся – жлобы могут и вернуться. С обрезками труб и цепями. За профессора Пантелей боялся меньше всего. А вот за Несмеяну…

Девочка в серой кофточке поверх светлого летнего платья не испугалась драки. Когда же один из жиганов достал финку, собираясь воткнуть ее в спину сапожника, Несмеяна вцепилась в руку с ножом и прокусила запястье. Укушенный завопил так, что его товарищи тут же бросились врассыпную: «Менты!»

Девочка подошла и дернула Пантелея за руку.

– Чего? – не понял тот.

Несмеяна покачала головой: не вернутся, значит. Сапожник и сам знал, что не вернутся. Чужие они какие-то. Вроде здешние, а вроде чужие. Пиджачки, кепочки – козырьки на глаза – на ногах парусиновые туфли. И главное – финка! Одна на троих.

Нынешние все в пайтах – башлыки на глаза – и кроссовках. Не финками, «бабочками» красуются или бейсбольными битами. Сапожник потер подбородок: против биты не попрешь. Ножичек что! Ножичек не страшно, рукой прикрыться можно. Если, конечно, не в спину. А бита – кости в хлам.

– Мда, – задумчиво произнес Пантелей. – Свезло.

В темной вышине загудело, взвыла сирена, столбы света поднялись к сумеречному небу, заметались, выискивая кого-то или что-то.

– Вот ё! – ругнулся сапожник и прикрикнул на девочку: – А ну, домой! И вы, профессор, топали бы от греха…

Он глянул на дом и добавил витиеватых выражений.

– У тебя ж четвертая, Семионыч? – зачем-то спросил Пантелей.

– Да. А, собственно… – сосед обернулся, застыл с открытым ртом.

Первый подъезд старой трехэтажки был обрушен вместе с половиной второго. Обнаженные лестничные пролеты чудом сохранились.

– Ну и че теперь? – с досадой произнес сапожник, вздохнул, внимательно всмотрелся в вечерний сумрак.

На небе начало полыхать, рои горящих черточек пересеклись со световыми столбами. Этой иллюминации хватило, чтобы хорошо рассмотреть лестницу. Пантелей поскреб затылок.

– Вроде пройтить можна. И хата наша цела.

Сочувственно похлопал профессора по плечу:

– Во тебе сегодня поперло, Семионыч. И помолодел, и морду набили, и… Ёжики-карёжики.

Несмеяна подошла к приунывшему соседу, взяла его за рукав, взглянула серьезно, по-взрослому.

– Ага. Ну, так… – Пантелею этого не хотелось, но с девочкой он не спорил. – Пшли к нам, сосед, В тесноте, как говорится… Гы-гы! Мда.

Одна надежда: накатило ненадолго. Час, от силы – два, и дом примет прежний вид.

Едва ступили в подъезд, из-под лестницы выскочил чумазый парень, лихо схватил Пантелея за грудки.

– Вы все сумасшедшие! Чокнутые идиоты! – закричал он.

Глаза навыкате, виски и затылок выбриты, и только на макушке круглая шапка волос, словно стригли несчастного под горшок.

– Изыдь, Гомес! – гаркнул сапожник, отцепляя от себя скрюченные толстые пальцы.

– Идиоты. Козлы, – плаксиво заныл тот.

– Сам такой, – беззлобно ответил Пантелей, доставая из авоськи двухлитровый баллон пива.

К алкашу Гомесу все в доме привыкли и считали его вроде подъездного привидения. Рассказывали, что он слетел с катушек, когда в Городке началась катавасия. Прибежал из другого района и поселился под лестницей. Ныл, кричал, плакал и стонал, приставая к жильцам, и, если хочешь от него быстро отделаться, налей ему хотя бы глоток пива, безумец сразу успокоится. Имя ему дала одна старушка. На вопрос: кто ж ты будешь, сердечный? Сердечный ответил: «Го… Го… Го». И не понятно, то ли Гордей, то ли Гоша. Вот и назвала бабуля его Гомесом: уж больно похож ен на ентого артиста.

По случаю хорошей прибыли Пантелей не поскупился на баллон для «артиста». Завидев угощение, тот быстро скрутил крышечку и принялся пить с горла, обильно проливая на грудь.

– Совсем человек пропал, – прошептал профессор.

Но Гомес услышал, оторвался от пойла и четко произнес:

– Заткнись, козел!

В прихожей сапожник щелкнул выключателем. Под потолком загорелась пыльная лампочка.

– Опачки! – Пантелей довольно хлопнул в ладоши. – Может, и горячая водичка есть. Профессор, – он подтолкнул соседа к двери ванной, – не пугайте дите кровищей.

– Да-да, спасибо, – пролепетал Семионыч.

Однако Несмеяне было не до того. Она скинула сандалии, повесила кофту на детскую вешалку и поспешила в комнату. Вскоре из дверного проема заструился голубой свет, зазвучала музыка. Бабыленко прислушался: что-то знакомое, давно забытое.

– Первый контакт человека с инопланетной цивилизацией, – произнес вкрадчивый голос.

Сапожник вытащил из авоськи три бутылки пива в стекле, пенопластовый кузовок с бычками.

И голос знакомый. Как его? Ну, этот… На профессора еще похож. Иннокентий Смоктуновский! Точно! Кеша!

– Вот сегодня кидает, – Пантелей хмыкнул и отправился на кухню готовить Несмеяне ужин.

Дети пиво пить не должны. Да и бычки им ни к чему.

– Малышня! Каша поспела!

Бабыленко выглядел заботливым папашей. Соседки трещали, что он вроде как развелся со своей пассией и забрал ребенка. Кажется, жена Пантелея пила (по одной версии) или уехала с новым хахалем, бросив дочь, – толком никто не знал. Девочка оказалась молчаливой, замкнутой, как говорится, себе на уме, и в доме ее сразу назвали Несмеяной, так как теток с конфетками она сторонилась, с детьми не играла. Сильно переживает ребенок развод родителей – решили соседи.

Пантелей вошел в комнату с супником, полным гречневой каши, залитой молоком. Поверх выгоревшей оранжевой футболки и старых джинсов он нацепил передник с медвежонком, из кармашка торчала столовая ложка. Сапожник поставил супник перед Несмеяной, сгреб со столика газеты, скинул их на диван.

– Во! – он торжественно вручил ложку девочке.

На экране телека мерцал яркими блестками «Новогодний огонек».

– А хочется чего-то такого, земного, – пел артист в серебристом скафандре.

Пантелей призадумался: это ж какой год? И тут же спохватился:

– Ща хлебца принесу черненького!

Профессор стоял у небольшой школьной доски, внимательно рассматривая формулу. Сапожник в домашней суматохе совсем забыл про соседа.

– А вы, Семионыч? – спросил Бабыленко.

– Что? – тот обернулся – в глазах удивление и даже страх.

– Есть будете? – строго произнес Пантелей, вытирая руки передником. Почему-то зачесались кулаки.

– Я… Ну, я не голоден, – промямлил тот.

Вот, блин, угораздило. Теперь носись еще и с придурком.

– Короче: каша в кастрюле, молоко на плите. Кипяченое. Желаете чай – чувствуйте себя как дома, – не любил Пантелей нюни разводить. Семионыч – здоровый дядечка, вон сколько годков скинул – справится. Только бы мозгом не повредился, а то еще в детство впадет.

– Право слово! – всплеснул руками профессор. – Огромное вам спасибо, Пантелей… М-м-м. Отчество ваше…

– Так сойдет, – отмахнулся сапожник.

Очень хотелось к пиву с бычками.

– Никогда бы не подумал, что вы, Пантелей… Как же это? Отчество-то ваше…

– В смысле, не подумал? – нахмурился Бабыленко.

– Я о формуле! – спохватился профессор, видя, как меняется настроение хозяина.

– Та! – Лицо Пантелея просияло. – Эт не я! Эт Несмеяна нацарапала.

– Несмеяна? То есть как? – профессор удивленно округлил рот, глянул на девочку поверх очков. – Интересно, – бросил взгляд на доску, снова глянул на Несмеяну.

Девочка медленно ела кашу, аккуратно подбирая ложкой крупинки.

– Ребенок, – пожал плечами Бабыленко. – Кто ж его поймет? Увидела в журнале – срисовала и меня выучила.

– И что же означает, – Семионыч взмахнул рукой, описывая круг над формулой, – сие?

Теперь удивился Пантелей:

– Вы ж профессор! Вы ж должны знать!

Сосед сконфузился:

– У меня… несколько иной профиль. Видите ли, Пантелей… м-м-м… Да. Я – филолог.

Бабыленко озадаченно поскреб затылок.

– Типа Канта, что ль?

– О, нет! Кант – философ. Я же филолог. Предмет моего изучения – язык, литература.

Пантелею разговор начинал надоедать. Филолог или философ – один хрен.

– Короче. – Теперь он усиленно потер лоб, собираясь с мыслями. – Это уравнение Уилера – Девитта. Квантовая теория, описывающая «безвременную» Вселенную! – выпалил Бабыленко и перевел дух. – Все.

Он посмотрел на Несмеяну. Девочка сидела с набитым ртом и поднятой ложкой в руке, серьезно глядя на сапожника.

– Точно все, – Пантелей словно получил от нее бессловесное одобрение. – Физики, вроде вас, профессор, придумали.

И пошел на кухню – в холодильнике стыло пиво.

– Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля!

Профессор поморщился: медведь хорошо постарался, лишая Пантелея слуха. Но тот горланил от души из-за двери матового бокса, который еще вечером был ванной комнатой. Купание, судя по всему, доставляло сапожнику огромное наслаждение. Только как Семионыч ни прислушивался, не мог услышать плеска воды.

Дом, в котором жил профессор филологии с сапожником, построили в тысяча девятьсот далеком году. Легенда гласит, что богатый купец, однажды увидев аэроплан, решил создать в Городке завод по производству и ремонту чуда техники. Так появилась гостиница для заезжих инженеров и техников. Дело пошло, и успели поставить первый заводской цех, когда купец внезапно обанкротился. Из гостиницы сделали доходный дом, из завода – кожевенную фабрику.

До сих пор в комнате Пантелея осталась лепнина на потолке и даже старый камин, который в это утро был особо красив с бронзовыми часами на полке. А рядом неизменная доска с формулой Вселенной. Как ее там? «Безвременной» Вселенной.

Глупость несусветная. Филолог еще раз взглянул на закорючки. Даже школьнику известно, что с течением времени Вселенная расширяется. Не зря лирики – Семионыч помнил по университету – постоянно ссорились с физиками. Ну, как можно Вселенную лишать развития? Шизики.

Несмеяна ходила по балкону, с высоты третьего этажа осматривая окрестности. Картина светлого города ее не радовала – лицо девочки стало более суровым. Или это потому, что ее слепило солнце и Несмеяна морщилась?

Семионыч хотел спросить девочку о чудных символах формулы, но не стал отвлекать. Да и сомнительно, чтобы ребенок понимал закорючки, срисованные из журнала. К тому же ее красноречивое молчание понимал только Пантелей.

– Черт-те что такое! – Из бокса вышел сапожник, натирая полотенцем голову. – Я туда, а воды – хрен! Вот, блин, думаю, нашло! И я ж не туда, шо оно само того. Не вода! Представляешь, Семионыч? Туман, ежики-карежики!

Он стоял посреди комнаты в салатовых трусах с божьими коровками, восторженный, сияющий радостью и чистотой.

– Да-да. Замечательно, – пробормотал профессор, думая о странности бытия.

Пантелей накинул футболку, натянул джинсы.

– Семионыч. Спросить че хотел? – заметил он.

– Пусть мой вопрос…

– Ты проще можешь говорить? – поморщился сапожник, осторожно нюхая носки.

Профессор застыл с открытым ртом.

– Конечно. Я бы хотел узнать у Несмеяны: что означают эти символы?

– А че у Несмеяны? – пожал плечами Пантелей. – Я тож могу рассказать.

Он натянул носки, подошел к доске и ткнул пальцем:

– Вот тебе волновая функция «кси». «А» – эт радиус Вселенной. Шестерка на «ка» – величина, связанная с планковским масштабом. Это «фэ» большое – скалярное поле, или загадочное силовое поле. – Пантелей махнул рукой. – Оно было, когда все рвануло, и исчезло. Ну, в смысле, поле исчезло. Последнее – потенциал этого поля. Думаю, «пи» в четвертой степени тебе объяснять не надо. – Пантелей ударил ладонь о ладонь: – Вот так петрушка, Семионыч. – И замер с открытым ртом, а потом пораженно произнес: – Ни-че-го себе. Запомнил. Несмеянка, я запомнил!

Девочка прошла в комнату сквозь стеклянную дверь – стекло странно булькнуло, пошло кругами, словно поверхность озера – строго посмотрела на сапожника. Тот смутился, пожал плечами.

– Слышь? Так я это… Запомнил. Честное слово.

Несмеяна кивнула и показала большой палец.

Сапожник, обычный сапожник. Профессор наблюдал за ними со стороны. И происходящее ему в радость, в новинку. А собственно, что Пантелей видел в своей жизни? Будка на площади, вонючие рваные башмаки десятками, сотнями. «Безвременная» Вселенная, говорите? Да сам Городок – «безвременная» Вселенная. Он, словно старая гостиница, меняется лишь в несущественных деталях. Что поделаешь? Глубинка. А если бы накрыло страну или земной шар? Апокалипсис для всех, кроме сапожников. Странная штука.

И вдруг профессора осенило: знает ли кто-нибудь о происходящем в Городке? Где толпы ученых, спасателей, военных?

– Я, пожалуй, пойду, Пантелей, – сказал он. Стало вдруг не по себе. Страх, наверное.

– Ну, так! – сияя, ответил сапожник. – В гостях хорошо, а дома… Как говорится. Тока ты смотри там, чтобы хата на месте была.

Семионыч молча вышел.

В маршрутке Несмеяна садилась у окна, неотрывно глядела на прохожих. Чего или кого искала? Пантелей тоже глядел по сторонам – старые домишки покрашены, подштукатурены, вставлены новые необычные окна, зеленеют молодые деревца. Будущее пришло, прошлое накатило – кто знает, куда Катавасия в этот раз завела? Все одно – красота! Красотища! Но опытный глаз сапожника, человека, свой век прожившего в Городке, видел фальшь. Там треснуло, тут лопнуло, здесь натек, а маленький проулок будто и не трогали со времен купца-авиатора. Настроение испортилось, и Бабыленко приуныл. Хоть тебе прошлое, хоть тебе будущее – глубинка останется некрашеной, с грязными улочками.

– А знаешь, Несмеянка, кто владеет в городе временем? – вдруг обратился он к девочке.

Та глянула, насупилась, обдумывая вопрос. Пантелей склонился и прошептал:

– Маршрутчики. Ага. Честно-пречестно. Выйдешь рано, чтобы приехать на работу загодя – маршрутка опоздает. Выйдешь поздно. Ну, проспал, к примеру. Маршрутка уехала, но ни с того ни с сего приехала другая. И самая загадка знаешь в чем?

Несмеяна ошарашенно глядела на сапожника.

– Гы-гы! – Тот выглядел довольным собой. – В любом случае на работе ты будешь в семь пятнадцать! О, как! Вот и выходит: маршрутка – самая машина времени и есть, если уж она сжимает и разжимает его. А маршрутчик – властелин времени.

Девочка указала на место, где должен был сидеть водитель.

– Мда, – произнес Пантелей при виде приборной панели, но не растерялся, посмотрел на часы и вновь просиял: – Семь пятнадцать! Что я тебе говорил? Автопилот – он тоже водила. – И добавил: – Выходит, не в том месте Эйнштейн относительность изучал.

Люди попались хорошие, а главное – душевные. Лайковые штиблеты забрал франт – постоянно приглаживал усики, вертел тростью. Одноногий сторож прикостылял за левым кирзачом.

– В ГУЛАГе ногу-то оставил, – хриплым голосом рассказал он. – Теперь-то говорить можно. Теперь-то культ личности развенчали. Слыхал?

Дамочка в ситцевом платье в горох придирчиво осмотрела сапожки на «манке», осталась довольна, даже игриво приподняла бровь.

Под закрытие прикатил белый «мерин», и чувак в белом костюме с накладными плечами завалил в будку, как к себе домой.

– Ну, че, мужик? Кроссы готовы?

Белые кроссовки, аккуратно подклеенные – двадцать пар, – с надписью «Addidas» ждали его со вчерашнего дня.

– О! Фирма! – заявил Пантелей.

Чувак дернул подбородком:

– Ахринеть, мужик. Ну, че? Как договаривались?

Из рук в руки перекочевали двадцать баксов и бутылка импортной бормотухи «Наполеон», кажется. Это были единственные деньги за весь день. Остальная «валюта» стояла в рядок в тумбочке: анисовка, спирт, армянский коньяк и французский император.

Бабыленко не то чтобы не пил. Не всегда отказывался. Когда Несмеяна вернулась из города, сапожник употребил третью стопку анисовки, закусил болгарским перцем и чуть не подавился, увидев девочку – пить при ребенке стеснялся. Закашлялся. Маленькая ладошка приложила его по спине, прочистив дыхалку с первого раза.

– Стоп! – сапожник уклонился от второго замаха. – Я уже. Нормально.

Прогулка не пошла Несмеяне на пользу. Девочка осунулась, прежний строгий вид сменился печалью, даже тоской.

– Ты чего, а? – Сапожнику стало стыдно: нажрался как свинья, а у ребенка несчастье. – Обидел кто? – Что пил, что не пил. Кулаки сжались, и не посмотрел, что вчерашние ссадины потрескались в кровь.

Вот лошара! Бросил ребенка одного в Катавасии среди разных… гомесов. Козел ты, Пантелей, и еще какой! Мало тебя Галка выгнала: не мужик! Из денег только водка за пазухой! После выгона расстроился было, да тут все как завертелось, хоть ложись, помирай. Катавасия! Махнул сапожник рукой: страшно? Да какой там! Двум не бывать, но зато вокруг столько интересного происходит. Жизнь безвыездно в Городке провел – служба не в счет, – да как красиво накатило! Опять же Несмеяна загнуться не дала. Одно огорчало: говорить она не говорила, да Бабыленко ее и так как-то понимал.

Девочка вдруг бросилась ему на шею и расплакалась. Пантелей оторопел. Сидит сиднем, расставив руки, слова сказать не может. В душе так задавило, словно тоска, за жизнь нажитая, сбилась в комок. Реветь нельзя, нехорошо взрослому дядьке реветь. Так. Глаза защипало.

Гостиница выглядела с иголочки: дубовая дверь, бронзовые ручки, ажурная лепнина, тяжелые занавеси на окнах и ступени серого гранита. На нижней сидел Гомес. Охватив голову руками, сумасшедший качался со стороны в сторону, повторяя одно и то же:

– Так не бывает. Так не бывает. Ущипну и проснусь… Ущипну и проснусь…

Левая рука покрылась синяками, как у наркомана. Пантелей тяжело вздохнул. Не один Гомес сейчас мается. Если подумать – есть от чего свихнуться. Каждый раз Катавасия накатывает чем-нибудь новым, необычным и не повторяет один и тот же накат дважды.

– Эй, убогий! Шел бы ты домой.

Гомес поднял голову и заорал благим матом, будто мертвяка увидел.

Старинные фонари, раскидистые липы, конка везет усталых пассажиров по домам, в небе растекается зелено-фиолетовое сияние и начинается звездопад, а по улице бежит растрепанный парень, крича что-то невнятное.

Несмеяна потянула Пантелея в подъезд, в глазах отчаянье. Напугал, придурок! Догнать бы да всыпать убогонькому.

На площадке их ждал молодой профессор.

– Я не физик, я – филолог, – вновь поправил он Бабыленко. – Я к вам, Пантелей… м-м-м… Да-да, помню, что неважно. С ответным визитом, так сказать.

При себе Семионыч имел коробку пряников и индийский чай со слоном на жестяной банке.

– Представляете! Пошел в магазин, а там лавка. Хозяин – Рефкат Саид-Абло. Представляете!

– Угу, – устало ответил сапожник.

– С вашего позволения, я на кухню, – Семионыч прошмыгнул мимо.

Пантелей угукнул, кивнул.

– Когда кончится Катавасия, надо будет сходить в архив и разузнать… – кричал профессор, тарабаня посудой.

Несмеяна села на диван, уставилась перед собой, и Бабыленко вновь почувствовал себя бессильным, как в будке. Что делать? Чем помочь? Посмотрел на формулу, поскреб ногтем древовидную «кси».

– Гы-гы! – вдруг улыбнулся и подмигнул девочке.

Решительно вытер загогулины, подхватил мел и принялся ваять, что тебе заправский квантовый филолог. Несмеяна следила за происходящим с прежним безразличием. Потом привстала, удивленно рассматривая написанное сапожником.

– Отак! – Пантелей подкинул и ловко поймал мел, со стуком положил его на полку. – Гы-гы! Полный ноль!

На доске красовалась та же формула, только не в строчку, а по кругу, и дивным кулоном ее венчал ноль. Получилось, что формула равна нулю и ноль равен формуле.

– От теперь полный ноль! – Бабыленко щелкнул пальцами от удовольствия. – Ноль часов, ноль минут. Полночь, блин!

Несмеяна улыбнулась и вдруг звонко рассмеялась.

Вошел Семионыч с подносом в руках – чайник, чашки и пряники в вазочке. Аккуратно поставил на стол, непонимающе глянул на веселящихся, на доску.

– Гы-гы! Блин! Ноль часов, ноль минут! – повторил Пантелей, радуясь не столько своей выходке, сколько за девочку.

Полыхнуло так, будто луч солнца надумал осветить комнату поздним вечером.

– Йо-о!

– Что это?!

– Не надо! Нет! – прорезался голос у Несмеяны.

– Тихо, Саша, тихо, – ответили из сияния.

Свет притух. Три пылающие фигуры парили над полом в дверном проеме.

– Наконец-то, – со вздохом, а кто из них говорит – не понятно.

Дальше строго, с нажимом:

– Саша, ты нарушила правила. Ты будешь наказана, – по-родительски без возражений, но Пантелею не понравилось. Он вышел вперед, заслонил Сашу-Несмеяну.

– А ну, полегче, ваше сиятельство, – для верности стукнул кулаком в ладонь. – Кто таков будете? Какого рожна тут распоряжаетесь?

Силуэт, парящий впереди, казалось, опешил.

– Этот ребенок проломил Логос, деструктировал время и сотворил… – силуэт задумался, подбирая слово. – Как вы там выражаетесь?

– Катавасия, – подсказал Пантелей, удивляясь про себя: «Несмеянка, что ль, деструк… как его?» – И соврал не моргнув глазом: – А то мы не знаем.

Он скрестил руки на груди, чувствуя себя хозяином положения.

Огненный, кажется, немного растерялся:

– Хорошо. Поговорим по-другому.

– Согласен, – Бабыленко сделал широкий жест в сторону накрытого стола. – Чай? Кофе?

«Господи, что я мелю? Они же все равно заберут ее, все равно».

– Александра – моя дочь.

– Дать бы вам по шее, папаша.

– Аргументируйте.

– Эк, как загнул! Прям профессор али акадэмик. Да и мы не из тупых. – Сапожник подступил ближе – свет не обжигал. – Скажи мне, папаша. Чёй-т Несмеяна… Ну, Александра, ищет в нашем времени? Чёй-т ребенок сбежал от тебя?

– Ошибка воспитателей, – выпалил огненный.

– Чего-о? – протянул Пантелей, сжимая кулаки. – Сашка в интернате, чо ль, живет?

– Не совсем по…

– Да все ты понял, папаша!

– А вы понимаете, чем ее вторжение грозит вашему времени?! – сорвался огненный. – Мы едва стабилизировали Городок в допустимом временном промежутке! А если бы вас бросило на миллионы лет? И было бы у вас тут Сарматское море!

– Переживем! – профессор неожиданно выскочил из-за спины Бабыленко и спрятался.

Огненный смолк. Пантелей понимал его замешательство, как понимал без слов Несмеяну.

– Я ее забираю, – решительно произнес папаша.

– Ей решать, – угрюмо ответил сапожник, чувствуя, как из сердца выдирают что-то дорогое, родное.

– Александра, домой, – сиятельный позвал так, как все родители испокон веков звали.

Бабыленко отступил. Девочка, боясь смотреть ему в глаза, шагнула к отцу.

– Я попрощаюсь, – тихонько попросила.

– Да, конечно. Мы пока стабилизируем поток, – а сам не сдвинулся с места, как и двое его спутников.

– Пантелей, я…

– Не, – отступил тот. – Если решила – иди. Прям щас иди.

Последняя ниточка лопнула, словно шилом в сердце.

Меж тем комната приобрела привычные очертания: исчезла хрустальная люстра, камин затянулся камнем и штукатуркой, которая тут же постарела и облупилась. Видать, поток стабилизировался окончательно.

– Александра? – окликнул дочь сиятельный папа.

– Мне пора, – прошептала девочка.

– Угу, – филином откликнулся сапожник Пантелей Бабыленко.

Огненный поднял дочь на руки, свет усилился и рассыпался искрами, будто звездопад. Пантелей сел на пол:

– Вот и все.

– Хорошая девочка, – эхом отозвался профессор.

Сапожник принялся ладонью растирать шею – ком в горле давил, не давая вздохнуть.

– Не трави душу, профессор.

– Прости, Пантелей.

Семионыч взглянул на доску и вдруг прочел:

Ноль часов – ноль минут – это вечность,

Пусть подаренная на миг.

Я люблю даже этот вечер

За его темпоральный сдвиг!

Бейся, сердце, стучи вольготно

И не бойся минут роковых.

Остановится время негодное —

В ритме сердца сложу я стих[1].

– Вот ты филолог, – кисло улыбнулся сапожник. – Чьи стихи-то?

– Мои, – пожал плечами профессор. – Сегодня само сложилось. – Он снял очки – бледный нескладный старик, – молодость «стабилизировалась» с потоком времени.

– А ведь могли и объяснить кой-чего, – сапожник оглянулся, будто впервые попал в эту комнату. – Ваше сиятельство.

Словно на зов, в комнате вновь появился огненный. Сел по-турецки напротив Пантелея, чуть наклонился к нему, и сквозь сияние проступили черты лица.

– Господи! – профессор плюхнулся на диван.

– Спасибо тебе, – улыбнулся папаша сапожнику.

– Слышь, Семионыч, – прошептал обалдевший Пантелей, когда гость окончательно исчез. – Это шо ж получается, Семионыч? Так, выходит… Сашка – она… Ёжики-карёжики!

– Бог мой, ребенок! Создать временной коллапс, чтобы увидеть прадедушку?

– Не глупи, па.

– Излагай. И прекрати разбирать аппарат! Я еще не совсем понял аналоговую схему.

– Как скажешь…

– Я жду.

– Какие вы все-таки глупые, взрослые.

– Что?

– Нам просто не хватает родительского внимания. Неужели это трудно понять?

– И для этого следовало строить аппарат, создавать… Как ее?

– Катавасию.

– Глупое слово и неуместное…

– Я больше не буду. К тому же хватило одного раза.

– М-м-м. И?

– Дед Пантелей увидел тебя и меня, и теперь он является измененным квантом во времени.

– Слава богу, обошлось без перемен…

– Да. Если не считать, что родители Кольку забрали домой. И Славкины вернулись. И… А вот и мама!

Всякая всячина

(тексты участников и гостей фестиваля)

Майк Гелприн

Китоврас

Один раз – не китоврас.

Народная мудрость

Страж порядка второй статьи Несс службой своей гордился. А новым, месячной давности, назначением – и подавно. Не каждому начальство доверит регулировать движение на перекрестке Манежной и Ипподромной. Не каждому занятие такой сложности по плечу. Необходима сообразительность, хладнокровие и расторопность. Последними двумя качествами Несс обладал в полной мере. С сообразительностью дела обстояли хуже. Да и откуда ей взяться, сообразительности, если с младых копыт в строю. Зато надежности, прилежания и усердия у стража второй статьи было хоть отбавляй.

Нежаркое весеннее солнце уже взошло. С реки, от общественных водопоев, злыми порывами прошивал Манежную северный ветер. Мундир надежно защищал от него торс, но под попону задувало изрядно, так что Несс то и дело ежился от холода. Впрочем, его это устраивало: лучше немного померзнуть, когда дует с севера, чем морщиться от навозного смрада, который частенько налетал с востока, от очистных.

Движение на перекрестке с каждой минутой становилось все более интенсивным. По центральной, скоростной полосе галопом шли к университетским корпусам табунчики молодняка, щебенка брызгами летела из-под копыт. Несс невольно загляделся на аккуратных, ухоженных, затянутых в приталенные блузы и кокетливые попонки таврочек. На пегих и каурых шатенок, вороных и буланых брюнеток, соловых и чалых блондинок. Перевел взгляд на вторую от центра полосу. По ней наметом спешил на службу народ постарше и поосновательнее. Почтальоны, лавочники, фуражиры, посыльные, газетчики, конторские и биржевые клерки.

– Доброй росы, шевалье Несс, – поздоровался на ходу Хирон, владелец заведения на Эскадронной, где стражи порядка собирались вечерами распить чекушку-другую, прежде чем скакать по домам.

– Воистину доброй, почтенный шевалье.

Несс приосанился и величаво кивнул, будто не его, хватившего лишку, Хирон третьего дня лично отпаивал соевым рассолом. И не его водил потом на задворки, где в неопрятном деннике ждала ледащая потасканная тавра, которой было все равно с кем.

Воспоминание было не из приятных – страж порядка виновато потупился. Если узнает Деянира, ему несдобровать. Элементарные вещи Деянира умела объяснять с небывалой доходчивостью – лягалась она, как никто на свете. Конский темперамент следует расходовать на законную половину, а не осеменять кого ни попадя. Кто не согласен, того копытом по крупу, ногтями по ряшке и вон из семейного денника.

Усилием воли Несс оборвал невеселые размышления и вернулся к непосредственным обязанностям. По третьей от центра полосе неспешно рысили обыватели, которым на службу было уже или еще не нужно. Отставные офицеры, пенсионеры из штатских, стойлохозяйки, стайки лоботрясов-школяров. И, наконец, на крайней, наружной полосе движение было совсем вялым. Понуро тащились дряхлые кены. Опасливо семенили жеребые тавры. Едва переставлял задние ноги похмельный городской забулдыга в компании попрошайки-нишего.

Страж порядка поморщился от неприязни. Испитые рожи, трясущиеся руки, свалявшаяся шерсть, куцые неопрятные хвосты. О дырявых грязных попонах и задубевших от пота рубахах и говорить не приходится. Будь его воля, оба позорника давно уже кормили бы оводов и слепней где-нибудь в казенном загоне за Полярным кругом. Отвратительные личности, под стать хомо. Но от уродливых, глупых хомо хоть польза есть – мозгляки с недостающей парой конечностей заняты на тяжелых и грязных работах. Тех, на которые не согласился бы ни один кентавр. А от этих двоих какая, спрашивается, польза? Стыд один, и ничего больше. Вот когда воевали с горцами, всякого рода бездельников и дезертиров запросто расшлепывали. На худой конец, упекали в загоны на перевоспитание. Слишком гуманными стали что-то законы, и никаким мирным временем это не оправдать. Если так пойдет, скоро любая шваль будет безнаказанно гарцевать по городу. Оборванцы всякие, лодыри, алкаши. Даже китоврасы, чтоб им околеть.

Помянув китоврасов, Несс в сердцах сплюнул. Затем набрал в грудь воздуха и от души дунул в свисток. Движение на Манежной замедлилось, потом замерло. На перекресток хлынули и устремились к ипподрому табуны спортивных болельщиков. Несс с завистью проводил взглядом спешащих на бега кенов. Он сам был бы не прочь рискнуть монетой-другой, поставив на фаворита в конкуре или на первую тройку в выездке. Увы, стражу порядка надлежит стоять на посту. Не то что какому-нибудь курьеру или носильщику, который запросто может заскочить в рабочее время на ипподром, благо в городе их две дюжины.

* * *

К вечеру страж второй статьи порядком умаялся. С одной стороны, вроде бы и несложно простоять от восхода до заката на четырех копытах, только и делая, что дуя в свисток. С другой же – Несс давно уже вышел из кенячьего возраста. Ревматические боли в правой передней бабке – там, куда угодил осколок шрапнели, – давали о себе знать. Да и наискось пересекший грудь сабельный шрам то и дело саднил тупой ноющей болью.

На этот раз задерживаться после смены в заведении Хирона на Эскадронной Несс не стал. Деянира и так что ни день ворчит, а с ее строптивым характером никогда не знаешь, не перейдет ли ворчание во вспышку гнева. Страж порядка тяжело вздохнул: с годами Деянира подрастеряла таврическую красоту: полиняла и выцвела каурая шерсть, обвисло некогда упругое вымя, поредел хвост, изящные задние ножки заплыли жиром. Торс, впрочем, сохранил стройность, седина пощадила вьющиеся льняные волосы, а морщины едва тронули высокий лоб. Но вот характер у супруги испортился основательно. Некогда легкая нравом и на подъем, веселая, смешливая таврочка огрубела, окобылилась и перестала сдерживать норов. Орала она в гневе так, что закладывало уши. А уж лягалась…

Приятели из соседей и сослуживцев недоумевали, почему Несс терпеливо сносит выходки обосновавшейся в родовой конюшне вздорной тавры. Провинциалки, прискакавшей в столицу из далеких степей искать счастья и нашедшей его в основательном, честном, пускай и недалеком служаке из потомственной военной семьи.

– Я на твоем месте, – говорил, подвыпив, страж третьей статьи Орей, – выпинал бы стервозу пинком под хвост. И пускай крутит им у себя в полях, или откуда она там. Где это видано, чтобы без роду, без племени кляча портила жизнь благородному кену? Мало, что ли, тавр на свете? Да за тебя любая пойдет, только свистни.

Несс делано соглашался, кивал, поддакивал, но знал, что никогда не даст Деянире развод. Дело было в кентаврятах, погодках. В уродившейся в мать каурой светловолосой красавице Омеле. И в вороном и мастью, и волосами здоровяке Кроносе. Несс смотрел на сына, и казалось, что видит он самого себя, только моложе на два десятка лет. Видит такое же крепко сбитое, с атласными боками тело, такую же твердую, уверенную иноходь, такой же плечистый, с мускулистыми руками торс. И такое же лицо – скуластое, с прямым эллинским носом и карими глазами под широкими бровями вразлет.

Деянира называла приплод по-провинциальному – жеребятами и души не чаяла в обоих. Так же, как они в ней. У Несса сердце заходилось от счастья, когда он глядел на привычно жмущихся к матери кентаврят. Особенно когда глядел на Кроноса. Тот был чудесным, замечательным детенышем, их с Деянирой единственный сын, их жеребенок, мальчик. Он был красив, силен, выдержан и невероятно, необыкновенно сметлив. Школьные учителя прочили Кроносу большое будущее. В Университет он поступил с первой попытки, и не куда-нибудь, а на факультет общественных отношений, самый престижный и сложный, выпускающий в жизнь дипломатов, политиков и ученых.

Несс добрался до городского центра, иноходью прошел мимо роскошной, отливающей позолотой резиденции верховного вожака, миновал гвардейские конюшни, биржу, библиотеку и оказался на площади перед Большим театром. Лицедейства и скоморошества страж второй статьи не жаловал, но однажды Деянира затащила-таки его на премьеру. Давали «Битву кентавров с лапифами», и неожиданно для себя Несс увлекся. Когда хмельные кентавры увели жену царя Пирифоя прямо из-под носа у незадачливого мужа, страж порядка хохотал от души. Когда великолепный Агрий зарубил Геракла, даже рукоплескал. А когда Фол всадил отравленную стрелу в грудь Тесею и зрители в зале в ажиотаже встали на дыбы, Несс испытал настоящий восторг. Он чувствовал себя так, будто сам участвовал в исторической битве, решающей, той, в которой кентавры сокрушили хомо, покорили Элладу, а за ней и весь мир…

– Шевалье Несс?

Страж порядка сбился с иноходи, оглянулся через плечо и едва удержался на ослабевших вдруг передних ногах. Его нагоняли двое – невзрачный гнедой блондин и бритый наголо, серый в яблоках здоровяк. Оба в черных мундирах и серебристых попонах – форме особой пристяжи вожака. Несса пробило испариной, всего, с головы до задних ног. Никакой вины за собой он не чуял, но пристяжные издревле пользовались дурной славой, и ни один кен, ни одна тавра в здравом уме не пожелали бы угодить в особые подземные стойла.

– Чем м-могу служить, п-почтенные? – запинаясь, выдавил Несс.

Пристяжные осадили себя в двух шагах от него.

– Вам придется проследовать с нами, шевалье.

– К-куда? В подземелья?

Невзрачный гнедой блондин гоготнул:

– Ну зачем же сразу в подземелья? Всего лишь в канцелярию. С вами хотят побеседовать.

* * *

Опустившись на круп, Несс завороженно смотрел на пожилого, морщинистого, с выцветшей шерстью кена с золотым галуном эскадронного вожака на черном вороте форменного мундира. Беседа шла вот уже битый час, но стражу порядка так и не удалось уразуметь, чего от него хотят.

– Подумайте, шевалье, – в который раз повторил пристяжной. – Тщательно подумайте. Возможно, вы что-то видели, но не обратили внимания. Возможно, слышали. Может статься, кто-либо из ваших сослуживцев вел себя несколько странно. Или, может быть, из соседей. Или, например, из родни.

Несс смахнул со лба испарину.

– Да нет же, шевалье эскадронный. Ничего такого не было. Я, с вашего позволения, лоялен и законопослушен. Я не знаюсь со всякой швалью.

– Не знаетесь? Что ж… Ну, а как тогда вы можете объяснить это?

Пристяжной выудил из-за пазухи и аккуратно выложил на служебный стол армейский револьвер с вороненым стволом.

– Это… – Несс подался вперед, ошеломленно уставился на латунную табличку на рукояти с витиеватой надписью «За мужество и отвагу» и четырехзначным номером под ней. – Это, кажется…

– Вам не кажется. Это ваше наградное оружие, шевалье. Принадлежит вам, порядковый номер соответствует. Ну, а теперь объясните, как вышло, что оно оказалось не у вас, законного владельца, а здесь, у меня?

Страж порядка ошарашенно заморгал.

– Н-не могу знать, – пролепетал он.

Кобуру с наградным револьвером Несс цеплял на парады, когда праздновали очередную годовщину победы над горцами в последней войне. Еще на торжества в честь дня стража порядка. Пару раз не удержался, похвалился револьвером перед соседями – в конце концов, не каждый удостоен такой награды. Раз в полгода усердно оружие смазывал, чистил, протирал ветошью. Но всякий раз после этого заботливо укладывал в сундучок, запирал сундучок на ключ и водворял на антресоли.

– Не можете знать? – с сарказмом повторил за Нессом пристяжной. – А имя «Антон» вам известно? Или его тоже не можете знать?

– Н-никак нет. Но это н-не имя кена.

– Верно, это прозвище самца хомо, у которого нашли ваш револьвер. Точнее – на котором. Однако, прежде чем мы этого Антона прихлопнули, он успел застрелить моего давнего друга и сослуживца. Как вам это нравится, шевалье?

У Несса спазмом свело желудок. От страха заходили бока.

– Что со мной теперь будет? – промямлил он.

– С вами-то? – хохотнул пристяжной. – Да пока ничего. Отделаетесь выговором за халатность, если, конечно, согласитесь нам помочь. В вашей лояльности у меня сомнений нет. Но некто из вашего окружения, – пристяжной сделал паузу и добавил резко: – Тот, кто украл револьвер, – китоврас!

Несс едва удержался, чтобы не охнуть вслух. Китоврасами называли извращенцев, испытывающих противоестественное влечение к хомо. Как к самцам, так и к самкам. Их издревле презирали и ненавидели. Хомофилия считалась одним из тягчайших преступлений. Китоврасов отлавливали, судили, неофитов отправляли на принудительное лечение, после него – в загоны на перевоспитание. Закоренелых уничтожали.

Несса мутило от отвращения всякий раз, случись ему представить, как это происходит между китоврасом и хомо. Независимо от пола и количества участников. До сих пор, однако, хомофилы казались чем-то абстрактным, существующим где-то по ту сторону привычного, законопослушного мира. И вот теперь…

Кто же? Кто мог украсть револьвер? И зачем? Впрочем, «зачем» не столь важно. Кто мог украсть оружие и передать его хомо?

К Деянире недавно прискакала из степей дальняя родня. Провонявший по́том лысый битюг, то ли брат, то ли сват ее папаши, квелая жеребая тетка и ихний выводок в пять голов. Любой из них мог. Омела вечно водит в семейную конюшню табунчик пустоголовых и болтливых подружек. Одна из них вполне могла пустоголовой и болтливой лишь притворяться. И к Кроносу, бывает, заскакивают университетские приятели и сокурсники.

Да и сам он… Несс невольно покраснел: надо же быть таким дураком, хвалиться перед соседями. Взять, например, Архея, оттянувшего на северной пахоте три года за мелкое воровство.

Несс припомнил дурацкую песенку, которую Архей подхватил от северных уголовников и привез с собой: «Я блатной, темно-рыжий, саврасый, я в петлице ношу аксельбант. Китоврасы кругом, китоврасы. Я один среди них росинант». Хорош росинант, босяк из коммунальной конюшни на три денника. У Деяниры к убогим слабость – вполне мог заскочить на минуту выклянчить монету-другую. Улучить момент и отпереть сундучок отмычкой. Или, скажем…

– Значит, так, – прервал нерадостные размышления пристяжной. – Надеюсь, о том, что наша беседа должна остаться в тайне, лишний раз повторять не надо. Вы свободны, шевалье. Если что-нибудь увидите, услышите, узнаете, немедленно сообщите нам. Честь имею! Да, и еще: не стоит путаться с доступными кобылками из питейных заведений – это чревато. Так что советую заглянуть к ветеринару.

«За мной следили, – удрученно думал Несс, пока на заплетающихся ногах тащился в окраинный спальный район через город. – Меня подозревали. Позор…»

Вечерние сумерки легли на город. На фасадах конюшен зажглись газовые фонари. В окнах тех, что побогаче, замерцали огни новомодного электричества. С очистных тянуло навозом. Припозднившиеся на тяжкой работе хомо опасливо жались к стенам, пробираясь по крытым щебенкой мостовым. Ублюдки, уроды такие, со злостью думал Несс, едва сдерживаясь, чтобы не размозжить копытами голову тщедушному старому самцу или грудастой молодой самке. За убийство хомо его, конечно, не похвалят. Но и наказывать особо не станут – ну, вкатят служебный выговор за самоуправство и несдержанность, только и всего. Орей, к примеру, в гневе прикончил сразу двоих, не успевших убраться с дороги. И ничего – обошлось. Понизили на одну статью и лишили квартальных наградных. Несс взрыл подковами землю. Отвести душу на этих мерзавцах хотелось отчаянно. Он подобрался, уставившись на грудастую самку. Их взгляды встретились, хомо в ужасе шарахнулась вдоль стены. Несс примерился – в два скачка он покроет разделяющее их расстояние и выколотит из этой уродки жизнь.

Он замотал головой, стиснул зубы и отступил назад. Он не мог умертвить жалкое перепуганное существо. Не способен был, несмотря на то что на войне приходилось убивать себе подобных.

Слабак, навязчиво бранил себя Несс, с натугой переставляя ноги. Немудрено, что украсть револьвер решили именно у него. Слабак и тряпка. Чего он, собственно, достиг за четыре десятка лет? Да ничего. У него грошовое содержание, древняя прохудившаяся конюшня в районе для бедноты и стерва жена, вот и все успехи. А теперь и вовсе докатился: где-то поблизости жирует, безнаказанно глумится и насмехается над ним китоврас. Если не несколько.

* * *

– Ты где шлялся? – Деянира, подбоченившись, подступила к супругу, едва тот переступил порог. – Где тебя носило, я спрашиваю?

Несс стушевался. Говорить правду было нельзя, а врать он не хотел.

– Задержался немного, – попытался выкрутиться страж порядка. – По служебным делам. У нас был этот, как его. Инструктаж.

– Инструктаж?! – взбеленилась Деянира. – Вы только поглядите на этого сивого мерина, на этого затюканного жеребчика! В каком борделе тебя инструктировали?

– Ну при чем тут бордель? Обычный служебный инструктаж. Ладно, пускай не вполне обычный. Насчет этих, м-м… зазорно сказать. Насчет китоврасов.

– Ты что же, за дуру меня держишь? – Деянира проворно развернулась задом и больно лягнула супруга в голень. – Надо же, что придумал, клячий сын!

– Мама, ты не права, – привычно заступился за отца Кронос. – Нам тоже недавно зачитывали курс лекций про китоврасов. Что тут такого?

– Не сердись на него, – подбежавшая Омела обняла мать за плечи. – У папы тяжелая работа. И даже если он немного пофлиртовал, беда не большая.

– Да, как же, совсем не большая, – проворчала начавшая оттаивать Деянира. – А как насчет дурных болезней? Не понимаю, почему жеребцов тянет на всякую шваль.

– Инстинкт продолжения рода, – авторитетно заявил Кронос. – С ним трудно справиться.

Несс с любовью, гордостью и признательностью глядел на свое потомство.

– Китоврасы как-то справляются, сынок, – подмигнув Кроносу, заметил он. – Видимо, у них этот инстинкт атрофировался, чтоб им околеть.

– Отец… – Кронос замялся.

– Что, сынок?

– Не стоит так говорить. Нехорошо это. Китоврасы, конечно, отвратительны. Но они тоже кентавры.

На следующее утро Несс пробудился затемно. Выбрался из конюшни наружу, зачерпнул ведро воды из общественного колодца, опорожнил, два других опрокинул на круп. Влез в мундир, накинул попону. Затянул, изогнувшись, под брюхом подпругу и побрел темными еще переулками между рядами жилых конюшен куда глядели глаза.

Было безветренно, беставренно и бескенно, но вездесущие хомо уже начали рабочий день. Сновали вдоль стен, толкали перед собой тачки с нечистотами из помойных и выгребным ям, разравнивали щебенку, хлопотали в хлевах с утробно мычащей в ожидании утренней дойки скотиной.

Когда солнце подкрасило восточный горизонт первыми, робкими еще лучами, Несс выбрался из спального района в фабричный. Вездесущие хомо были и здесь, невзрачные, незаметные, суетливые, будто муравьи. Страж порядка бросил взгляд туда, где за огибающей город рекой громоздились постройки хомо. Такие же уродливые, как их хозяева, вертикальные, скученные, похожие на взошедшие из неведомых семян обрубленные поверху пальцы. С минуту Несс стоял недвижно, с брезгливостью глядя на тянущиеся сплошной чередой поселения. Затем презрительно сплюнул и иноходью двинулся в сторону городского центра.

На перекрестке Гвардейской и Аллюрной он купил свежую газету у утреннего разносчика. «Раскрыт очередной заговор хомо», – бросился в глаза набранный крупным жирным шрифтом заголовок передовицы. Обычно страж порядка интересовался лишь спортивными новостями, политические статьи были ему безразличны, а криминальных событий хватало на службе. На этот раз, однако, передовицу Несс внимательно прочитал. В ней сообщалось о ликвидации подпольной группы из восемнадцати особей. Члены группы вели среди хомо подрывную идеологическую работу, организовывали саботаж на фабриках и заводах, а заодно готовили вооруженное восстание с целью захватить власть.

Несс недоверчиво фыркнул. Восстания примитивных, трусливых, слабосильных хомо случались и раньше. Подавлялись они в считаные часы: бунтовщиков решительно истребляли, а некоторых публично казнили четвертованием – в острастку остальным-прочим. Иногда, правда, мятежникам удавалось спалить десяток жилых конюшен, разграбить дюжину-другую торговых лавок и ухлопать какого-нибудь зазевавшегося простофилю. Ответ в таких случаях следовал незамедлительно. Адекватный, как любил выражаться на публичных выступлениях верховный вожак. В поселения хомо вторгались гвардейские эскадроны, круша на своем пути все, что попадалось под копыта. Гвардейцы выкуривали хомо из их несуразных вертикальных жилищ и отстреливали первых попавшихся. Бывало, счет убитым шел на сотни, а однажды, после того как бунтовщики взорвали паромную переправу, зашкалил за тысячу. Однако хомо это почему-то не останавливало. Новые заговорщики с воистину ослиным упрямством зрели на погромных пепелищах, подобно грибам-поганкам после дождя.

К передовице понизу жалась еще одна статья, размером поменьше, шрифтом пожиже и под заголовком «Заслуженное возмездие». В ней сообщалось о трех хомофилах, связанных с ликвидированной группой и поставлявших ей средства и оружие. Всю троицу успели уже осудить и отправить на убой. Автор статьи призывал общественность на решительную борьбу с предателями-китоврасами и нахваливал профессионализм и бдительность сотрудников особой пристяжи.

Несс перечитал статью по новой и озадаченно мотнул хвостом. Он попытался осмыслить прочитанное, но это почему-то не удавалось.

«Китоврасы испытывают противоестественное влечение к хомо, – несмело рассуждал Несс. – Это, конечно, отвратительно и постыдно. Но зачем, во имя чего эти извращенцы поставляют хомо деньги и оружие?»

Ответ «потому что они преступники» внезапно показался стражу порядка нелепым. В нем не было логики, не было здравого смысла. Несс почувствовал себя скверно. Хорошо известные, элементарные, заученные с детства истины неожиданно предстали несколько по-иному. И это «иное» почему-то перестало казаться очевидным и правильным.

Весь день, переминаясь на островке безопасности с ноги на ногу, Несс непрерывно пытался увязать безразличные доселе, но ставшие вдруг очень важными события и сведения. Он даже в свисток забывал вовремя дуть, так что из заторов на подступах к перекрестку на стража порядка то и дело обрушивалась недовольная брань.

Пробравшийся в его окружение китоврас похищает наградной револьвер. Спустя некоторое время револьвер оказывается у мятежного хомо по кличке Антон. Возможно, из той самой группы, которую ликвидировали. Значит, вор-китоврас имел с убитым Антоном противоестественные отношения. Получается, что китоврас не он, а она. Не кен, а тавра. Несс сплюнул в сердцах. Представить отношения кена с самкой хомо он с отвращением и грехом пополам еще мог. Но уж точно не тавры с самцом. И даже если предположить, что такие отношения возможны в принципе, не расплачиваться же за сомнительное удовольствие уворованным револьвером…

* * *

В заведении Хирона на Эскадронной было, как всегда, оживленно. Страж порядка третьей статьи Орей вальяжно уселся на круп и вывалил на стол передние ноги. Тощий плешивый хомо суетливо подбежал, откупорил залитую сургучом глиняную чекушку, третью уже по счету, и разлил по чаркам горькую. Подобострастно кланяясь, попятился прочь. Несс проводил его задумчивым взглядом и, наконец, решился.

– Есть у меня вопрос, – подавшись к сослуживцу, выдохнул он. – Какого ты мнения о хомофилии?

От удивления Орей едва не промахнулся чаркой мимо рта. Он считался образованным кеном, потому что отучился целых три года в университете, пока не выперли за неуспеваемость. Порассуждать и пофилософствовать Орей был не прочь, если находились охотники слушать. Стражи порядка, однако, слушателями были не слишком благодарными. Устройством бытия они мало интересовались, а общие вопросы задавали, лишь если речь заходила о тотализаторе, выпивке или осеменении.

– Эко ты заговорил, – страж третьей статьи ополовинил чарку, крякнул и занюхал рукавом форменного мундира. – Мнение о хомофилии, – передразнил он. – Спросил бы просто: дружище Орей, что, мол, ты думаешь о китоврасах.

– Хорошо, – согласился Несс. – Что ты о них думаешь?

Орей подозрительно оглянулся по сторонам. В стойле по левую руку, азартно жестикулируя, спорили о бегах. По правую три не первой молодости тавры обсуждали, чем лучше вскармливать кентаврят – выменем или грудью. Орей прикончил содержимое чарки и утер губы манжетом форменной рубахи.

– Ты в богов-олимпийцев веришь? – понизив голос, осведомился он.

Несс смутился.

– Не то чтобы, – признался он. – В храм, бывает, заскакиваю. Как все. Но молиться или там жертвы приносить – это не про меня. А что?

– Да ничего. В Зевса-громовержца ты, значит, не веруешь. В Гермеса, Афродиту и остальной пантеон тоже. Знаешь почему? Ты не признаешь того, что никогда не видел. Верно?

– Пожалуй, верно, – кивнул Несс. – Но при чем здесь китоврасы?

– Еще как при чем. Видел ли ты воочию хоть одного? Нет? Вот и я не видал.

Несс ошеломленно заморгал.

– Ты хочешь сказать, что… – неуверенно проговорил он, – что китоврасов не существует? Но как же тогда…

– А так, – усмехнулся собеседник. – Так же, как в древние времена кентавры выдумали богов. С их помощью вожакам было сподручнее верховодить табунами. А сейчас мало кто верит в сверхъестественное, но объяснять простым смертным, почему они неважнецки живут, по-прежнему надо. Вот власть имущие и выдумали китоврасов. Мифических существ, которые якобы испытывают тягу к хомо и хотят, чтобы миром правили те. Теперь на китоврасов спокойно можно списывать жестокость и нищету. Почему тебе приходится год или два экономить, прежде чем сможешь позволить себе поскакать с семьей на море? Да оттого, что китоврасы вредят, а мы вынуждены содержать гвардию, пристяжь, шпионов всяких, осведомителей, чтобы с ними бороться. Из-за кого средняя продолжительность жизни падает, а жеребячья смертность растет? Из-за них, гадов. Из-за кого…

– Постой, постой, – горячечно перебил Несс. – Если китоврасов не существует, кого же тогда казнят?

Орей пожал плечами и потянулся к чекушке.

– А кого надо, того и казнят. Мало ли кто не угодил верховному или его свите. Шлепнули шельмецу клеймо «китоврас». А потом и самого его шлепнули. Попробуй докажи в суде, что не имел противоестественных отношений.

С минуту Несс, ошарашенно уставившись в столешницу, молчал.

– Как же так, – пробормотал он наконец. – Получается, нас обманывают?

Страж порядка третьей статьи Орей досадливо фыркнул.

– Ну ты и серость в яблоках, – сказал он. – Откуда только такие берутся? Не в коня корм – это точно про тебя сказано. Я битый час тут перед ним распинаюсь, а он спрашивает, не обманывают, видите ли, его.

– Подожди же! – взмолился Несс. – Я ведь в первый раз обо всем этом задумался. Допустим, ты прав. Предположим, что никаких китоврасов не существует, что ими просто дурят нам головы. Хорошо, пускай, не «нам», пускай только таким недалеким и доверчивым простофилям, как я. Но ради всего святого: кто же тогда и зачем поставляет оружие мятежным хомо?

Орей разлил остатки горькой по чаркам.

– Выпьем, – предложил он. – На этот вопрос мне не ответить. Кто и зачем, я понятия не имею. Да и остальное только гипотеза.

* * *

– Дурень он, этот твой недоучка. Сам не знает, чего городит.

Бывший загонный сиделец Архей точным ударом хвоста прибил запутавшуюся в кудлатой свалявшейся шерсти муху.

– Он совсем не дурак, – заступился за сослуживца Несс. – Но он ни разу не видел ни одного китовраса. И я тоже. Вернее, может быть, мы какого-нибудь и видели, только не подозревали, что это китоврас.

– Зато я их навидался вдоволь, – буркнул Архей, – по самое подхвостье. Китоврасов в особых загонах держат, иначе правильные кенты их бы враз насмерть забили.

– За что?

Архей возмущенно притопнул передним правым копытом.

– За что, за что, – недовольно пробормотал он. – А что с ними еще делать? Ты, кентуха, пойми: это же китоврасы. Хуже хомо, хуже скотов. Или ты, может быть, не согласен?

Несс сказал, что согласен, и поспешил прочь. Он сам плохо понимал, какая муха его укусила. До недавнего времени проблема китоврасов его совершенно не интересовала. Несс и за проблему-то ее не считал. А теперь почему-то очень важным казалось во всем разобраться.

Хомо, упорно размышлял Несс, все дело в хомо. В хилых, убогих, примитивных, обделенных разумом существах. Что, собственно говоря, он знает о хомо? Очень мало, практически ничего, как и абсолютное большинство его соплеменников. Хомо живут в поселениях за чертой городов, в которых обитают кентавры. Доступ в эти поселения почему-то ограничен: на паромной переправе следует предъявить специальный пропуск. А сами хомо через реку переправляются беспрепятственно, в обоих направлениях, на утлых, но юрких лодках. Далее: хомо выполняют самые тяжелые и неквалифицированные работы. По этой причине их не подвергают поголовному истреблению, а, напротив, подкармливают. Так же, как, к примеру, лошадей. Однако почему-то охотников вступить в противоестественные отношения с кобылой или конем среди кентавров нет. А даже если и есть, этому не придают особого значения. Возможно, оттого, что у кентавров с лошадьми одинаковая физиология, а с хомо – разная. Или дело все-таки не в физиологии, а в чем-то другом?

По словам Орея, оно в том, что власть имущие держат простых смертных за доверчивых недоумков и из поколения в поколение кормят их небылицами. По словам Архея, наоборот, небылицы плетет страж порядка. А тут еще и Кронос – китоврасы, мол, отвратительны, но они, дескать, тоже кентавры. Несс осознавал, что запутался, утонул, погряз в собственном невежестве, в нагромождении слухов, предположений и вранья. И что он, по сути, ничего не знает о мире, в котором живет.

– Есть один факт, – вслух, для пущей доходчивости, сказал Несс самому себе, – всего один, зато непреложный. Кто-то похитил мой наградной револьвер и передал его хомо. Китоврас этот «кто-то» или нет – не так важно. Важно его найти. И раз он однажды украл, то украдет и опять.

* * *

– Что ж, прекрасная мысль, шевалье Несс, – морщинистый, вылинявший пристяжной с золотым галуном эскадронного вожака потрепал стража порядка по плечу. – Сказать по правде, я сам хотел предложить вам нечто подобное. Ценю, крайне ценю вашу гражданскую позицию. Счастлив, так сказать, сотрудничать. С вашей помощью мы этого хомофила живо найдем. Когда, говорите, у вас юбилей?

– На грядущие иды, шевалье эскадронный. Двадцать лет брачному союзу.

– Прекрасно. Пригласите всех – соседей, родственников, сослуживцев, друзей. Вам выдадут единовременное пособие, я распоряжусь. А пока что – возьмите.

Пристяжной бережно выложил на столешницу длинноствольный карабин с щегольским, инкрустированным серебром прикладом и диковинным устройством, насаженным на дальний конец ствола.

– Снайперская винтовка? – ахнул Несс.

О таких он только слыхал. Поговаривали, что бьет винтовка на тысячу шагов без промаха, если у стрелка верный глаз и твердая рука.

– Не совсем так, – мягко поправил пристяжной. – Это устройство всего лишь похоже на снайперскую винтовку. Метко выстрелить из него вряд ли удастся, зато в прикладе есть небольшой секрет. Я распоряжусь – накануне юбилея вам на службе торжественно эту штуковину вручат. Скажем, взамен изъятого в государственных целях наградного оружия. Вам же следует лишь позаботиться, чтобы на ночь устройство осталось без присмотра.

– А что за секрет в прикладе? – полюбопытствовал Несс.

– Сказать по правде, сам не знаю толком. Нечто из последних разработок наших ученых. Основано на хитром эффекте, называемом радио. В общем, не наших с вами умов дело, шевалье. Главное – что действует эта штука неплохо.

* * *

– Вставай! Вставай же!

Несс приподнял с соломы похмельную голову. С трудом сфокусировал зрение на нервно приплясывающей рядом с ним супруге. Попытался вспомнить, что было вчера на празднестве, не вспомнил и наладился было заснуть по новой, но Деянира пребольно лягнула в бедро.

– Вставай немедленно, пьянчуга!

Страж порядка заставил себя подняться. Его шатнуло, но устоять на ногах удалось.

– Что случилось? – пробормотал он, морщась от головной боли и ломоты в суставах.

– Там, во дворе. Двое. К тебе.

Несс заковылял во двор. Солнце стояло уже в зените. Азартно жужжали навозные мухи. У гостевой коновязи топтались два невзрачных кена в мундирах особой пристяжи. От неожиданности страж порядка икнул. Он только сейчас вспомнил о винтовке, «забытой» накануне в конюшенных сенях.

– Вам придется проследовать с нами, шевалье.

– К-куда? З-зачем?

– На месте вам объяснят.

С трудом попадая в рукава, Несс натянул рубаху, набросил попону и, то и дело озираясь на застывшую в дверях Деяниру, двинулся со двора прочь. Ему неожиданно стало страшно.

– Сюда, шевалье, будьте любезны.

Несс ступил за ворота, сделал неуверенный шаг, другой. Навстречу катилась по пыльной щебенке телега, запряженная восьмеркой хомо. Страж порядка остановился, у него внезапно ходуном заходили бока, и сердце, пропустив ритм, с размаху вмазалось в грудину.

На телеге, под драной рогожей, неестественно вывернув измаранную запекшейся кровью шею, лежала каурая светловолосая красавица Омела. У Несса подломились задние ноги, он тяжело осел на круп. За спиной истошно, отчаянно закричала Деянира. Телега дернулась, стая навозных мух взлетела с груди покойницы и опустилась обратно.

Несс не помнил, как, стиснутый по бокам пристяжными, добрался до канцелярии. Он пришел в себя, лишь когда морщинистый вылинявший эскадронный, гаркнув на кого-то невидимого, поднес полведерка воды.

– Сожалею, – сухо бросил он. – Ваша дочь сопротивлялась при задержании, мы были вынуждены ее пристрелить. Зато сын целехонек, с ним сейчас работают специалисты в подземных казематах. Скоро он нам все расскажет.

– Как же… – тихо простонал Несс. – Как же вы могли?..

Пристяжной пожал плечами.

– Позвольте напомнить, что инициатива всей операции исходила от вас. Кто ж виноват, что китоврасами оказался ваш собственный приплод? Вам сейчас тяжело, я понимаю. Попробуйте утешиться тем, что принесли пользу родине. Есть даже шанс, что вас наградят. Правда, небольшой.

– Кронос… – выдавил из себя Несс. – Что будет с Кроносом?

Пристяжной хмыкнул.

– Я не судейский, – бесстрастно обронил он. – Наверняка знать не могу. Но по опыту, так сказать, полагаю, что он весьма скоро встретится с коновалом.

Несс уронил на грудь голову. Попятился на заплетающихся ногах.

– Шевалье, – негромко окрикнул пристяжной. – Рекомендую вам околеть. Так будет лучше для всех. Для вас – в первую голову.

* * *

На закате, бросившись в общественный колодец, сломала себе шею Деянира. Несс всю ночь рыл могилы во дворе. Похоронил жену рядом с дочерью, забросал землей и потащился прочь.

В родовую конюшню он больше не вернулся. Наложить на себя руки, как Деянира, не сумел. Дни и ночи слились для него в сплошную, мутную и грязную субстанцию, неторопливо вытягивающую жилы и высасывающую жизнь…

– Шевалье!

Несс приподнялся с прохудившейся попоны, завернувшись в которую ночевал. Он не осознавал, где он, не понимал, почему еще не околел, и не различал окликнувшего.

– Меня зовут Кос. Я от Кроноса.

– Что?! – Несс вскинулся с попоны. – Что вы сказали? Кронос… Мой сын жив?!

– Он мертв. Казнен вчера по приговору суда. Но он был очень привязан к родителям. И при жизни хотел, чтобы вы узнали правду. Нам с трудом удавалось отговорить его поделиться ею с вами.

Несс пошатнулся, завалился на выпачканную в слякоти и грязи попону.

– Ступайте, – с отчаянием сказал он. – Мне не нужна ваша правда.

– Думаю, что вам и в самом деле она ни к чему. Но все-таки вы меня выслушаете. Дело в том, что в нашем мире бок о бок проживают две расы. Одна разумная. И одна почти.

Несс смежил веки.

– Довольно, – прохрипел он. – Я не хочу выслушивать прописные истины.

– Вам лишь кажется, что они прописные. Вы ведь думаете, что разумная раса – кентавры, а ущербная – хомо. Этому вас учили с младенчества. Так вот: дела обстоят абсолютно наоборот. Ущербны – мы. Любой и всякий, даже самые сметливые, самые талантливые, самые образованные из нас. В каждом кентавре гораздо больше от непарнокопытного, чем от примата. Мы – разрушители, мы не можем, не умеем созидать. Наши ученые в лучшем случае способны не забыть то, что помнили их предшественники. Наши лучшие инженеры, учителя, архитекторы, ветеринары, художники – всего лишь усердные исполнители.

Поначалу Несс старался не слушать. Потом слова стали доходить до него, а вместе с ними и суть. Мир накренился, затем опрокинулся, рухнул, встал с головы на ноги. И оказался еще более отвратительным, чем тот, прежний. В новом мире не осталось непонимания. Он был строен, логичен и примитивен. Сильная, безжалостная и равнодушная раса поработила слабую и совестливую. Унизила, обескровила и перекроила под себя. Тысячи лет хомо жили впроголодь и в нищете, бесправные, забитые, угнетенные. Но это они изобретали порох, печатные станки, электричество, радио, телеграф. Это их архитекторы проектировали жилища, их врачи находили побеждающие хвори снадобья, их мыслители писали философские трактаты, их композиторы слагали гимны, их механики собирали и совершенствовали оружие.

– Мы, в сущности, паразиты, – с горечью сказал напоследок Кос. – Наши селекционеры придирчиво отбирают особо талантливых. Этим хомо создают сносные условия, остальные обречены на прозябание в пожизненном рабстве. Обывателей же вожаки держат в неведении – наши власть имущие кровно заинтересованы в сохранении существующего положения вещей. Поэтому и было некогда внедрено мифическое понятие «китоврас» – индивид правящей расы, физиологически тяготеющий к порабощенной.

– Вы хотите сказать…

– Я уже сказал. Половые межрасовые отношения – миф. Но китоврасы есть и на самом деле. Потому что у хомо существует подполье: самые лучшие, самые отважые, принципиальные, непримиримые из них. Те, кто из века в век мечтает свалить власть кентавров. Подпольщиков мало, их травят, уничтожают, им необходимы оружие, медикаменты и убежища. Им необходимы мы. В том числе и как транспорт – когда приходится спасаться бегством.

Несса передернуло – его с детства учили, что нет большего позора для кентавра, чем посадить хомо себе на хребет.

– Вот оно что, – едва выговаривая слова, протянул он. – Вот оно, значит, как. Китоврасы умирают из-за несчастных, презренных хомо…

Кос усмехнулся устало.

– Нет, – сказал он. – Не совсем так. Не будь хомо, кентавры давно бы одичали и вымерли. Не будь нас, хомо бы процветали. Мир несправедлив, но есть и еще один вариант эволюции. Третий, промежуточный. Он называется равноправием. Мы верим, что рано или поздно его добьемся. Ради него мы гибнем – из принципа. Ради него кладем шеи под топор коновала… Мне нечего вам больше сказать, шевалье.

* * *

За час до рассвета Несс вышел к реке. С минуту стоял недвижно, готовя себя к тому, что ему предстоит. Затем сиганул с набережной в воду. Из последних сил, надрывая жилы, поплыл к противоположному берегу. За спиной всполошившаяся береговая охрана открыла огонь, но он плыл и плыл, не обращая внимания на клюющие речную поверхность пули.

Он достиг берега хомо, когда уже рассвело. Оступаясь и оскальзываясь, взобрался на глинистый склон. На заплетающихся ногах побрел к застывшей в ожидании его приближения троице.

– Ты кто? – шагнул вперед костлявый седой хомо.

Несс отдышался. Мотнул головой.

– Я-то? – переспросил он. – Я – китоврас.

Юлиана Лебединская

Ба-а-арин приехал

(входит в авторский цикл «У каждого свои тараканы»)

Неважно, сколько тараканов в голове у собеседника. Главное, чтобы они ужились с вашими.

Угодья человеков

Спрятаться. Затаиться. Отсидеться в укромном месте. Легко сказать! Татьяна стучала каблуками по асфальту, волоча за собой внушительных размеров чемодан. На сборы самого необходимого ушло два часа. Это – на полтора часа больше, чем дал ей Сеня. За медлительность свою едва не поплатилась – выйдя в подъезд, она услышала мужские голоса и угрожающий топот ног. Уходить пришлось через чердак. Вместе с чемоданом, мать-его-растак. Пятый этаж, железная лестница, проклятый чемодан грохочет. Сейчас услышат, бросятся следом. Нет, кажется, пронесло. Голоса в подъезде затихли. Ключ от чердачной двери дрожал в руках, а замок, открываясь, заскрипел, словно последняя сволочь. Но вот она уже петляет по темному пыльному помещению. «Выбьют ли дверь? Разнесут ли квартиру?» – стучали в голове вопросы, пока она перешагивала через трубы и прочий хлам. «Догадаются ли про чердак?» Татьяна на секунду остановилась, прислушалась. «А может, это и не за мной шли? Мало ли кто мог шуметь в подъезде…»

Но возвращаться, разумеется, не стала. Выбралась через последний подъезд, выбежала к трассе, запрыгнула в маршрутку. Спустя десять минут оказалась на Почтовой площади. И что дальше?

Игорь, урод. Люблю, обожаю, доверяю. Фирму на тебя оформляю. Ага! И все долги – вместе с нею. Сколько, интересно, у него еще таких дур? С очередной и удрал в Египет, оставив за спиной разъяренных кредиторов. Хорошо хоть Сенька предупредил вовремя, чтобы убиралась из города. «Фирма объявлена банкротом, – хлопнула Татьяна ресницами. – По закону никто не имеет права…» Ее друг злобно заржал: «Эти ребята понимают только два закона: либо семьдесят штук наличными, либо тебе ломают ноги. Что выбираешь?»

Игорь, сволочь! Куда ей теперь деваться? К Оксанке? У нее ребенок маленький, жалко подставлять. К Верке? Ага, сейчас же. Сучка, учуяв неприятности, и на порог не пустит. К Максиму Павловичу? О, этот распахнет перед ней двери с удовольствием. И означенная сумма у него, скорее всего, найдется. Только Таня лучше без ног останется, чем к сальному воротиле в койку ляжет. В Чернигов к маме? Не вариант. Уезжая после университета, она гордо заявила, что за три года покорит столицу, а теперь что – на пятый возвращаться, поджав хвост? Да и нехорошо будет, если дочку прибьют у матери на глазах. Лучше послать эсэмэс: укатила отдыхать в Египет, телефон вне зоны.

Таня, устав, облокотилась о металлический заборчик. Жутко захотелось шоколада. Он ей всегда помогал сосредоточиться, но сейчас уж точно не до сладостей. Татьяна посмотрела вниз, на неспешную воду. Лишь остановившись, поняла, что все это время неслась бесцельно по набережной, пока не оказалась на мосту Патона. Днепр манил прохладой, насмехаясь над летней жарой. Таня хмыкнула. Нет уж, в реку вниз головой – это не наш метод. Мы еще поборемся. И Игорь, уродец, однажды за все ответит. Найти бы только, где отсидеться.

«Ай!» – она в ужасе уставилась на правую ладонь. Ноготь сломала. Гадство! Две сотни за маникюр отдала, а теперь из-за этого чемодана… Еще и ногу натерла. Больно. Черт бы побрал их всех. Татьяна вздохнула, удерживая остатки спокойствия. Взгляд упал на облепленный объявлениями столб. Свежий лист, что красовался поверх наполовину ободранных, крупными буквами сообщал: «Работа для девицы…» Глаза заскользили по печатным строчкам.

«Работа для девицы

услужливой, расторопной,

легкой нравом и скромной душою.

В барское имение, что под градом Киевом, требуется сенная девушка. Обязанности: уборка комнат, стирка белья, закупка продуктов и предметов быта, выгул двух доберманов, уход за господским котом и радостный крик при возвращении хозяина: «Ба-а-арин приехал!»

Жилое место предоставляется

(главное условие – жить в усадьбе постоянно).

Жалованьем не обидим».

И телефон…

«Очень смешно», – фыркнула Таня, подхватила чемодан и поковыляла дальше, по-прежнему не имея понятия, куда же ей идти. А Игоревы кредиторы небось уже прочесывают Киев в поисках незадачливой владелицы фирмы по продаже «лучших в столице канцтоваров» – «Сорока и Ко». В честь ее название – говорил, похожа она на белобокую птицу. Ушлепок.

На следующем столбе висело такое же объявление. Что за чудачество? У третьего столба Татьяна остановилась. Немного подумала, достала телефон, шикнула, зацепившись сломанным ногтем о карман джинсов, и набрала указанный номер. А что ей терять, в самом деле?

Тараканье царство

Хрустальный терем содрогнулся от пронзительного вопля. Гибкое юное создание с завитыми усиками, натертыми до блеска крылышками, алыми губками и приклеенными ресницами металось по залитой солнцем веранде и размахивало всеми четырьмя руколапками.

Леди Т, что сидела в кресле прямая, как шест, лениво повернула голову, шевельнула усами и презрительно изрекла:

– Что опять у тебя случилось, Мисс Я-не-вынесу-мусорное-ведро-не-накрашенная?

– Ноготь сломался! – возопила Мисс, которая предпочитала, чтобы ее называли просто Татка-Стар.

– Ужас, – фыркнула леди из кресла.

– Больно же! Ай-ай-ай!

– Ерунда. Сломанные ногти не болят.

– Что ты вообще понимаешь, Мисс Я-лучше-сдохну-чем-наступлю-на-горло-своей-гордыне! Ты, наверное, вообще не способна чувствовать боли. И ничего другого – тоже.

Леди Т надменно отвернулась.

Угодья человеков

Татьяна отвернулась к окну маршрутки, пропуская мимо ушей трескотню попутчика, который решил пересказать ей родословную всех своих племянниц, бабушек и одного деда. Вопреки ожиданию, по указанному в объявлении номеру ей ответил не растаманский ржач, а вежливый мужской голос, который представился Михаилом Арсеньичем, объяснил, что усадьба барина Котомского находится в городе Переяслав-Хмельницкий, вакансия сенной девушки все еще свободна, и если уважаемая барышня желает, он может записать ее на смотр на сегодня в шесть вечера. И было в его речи столько спокойствия и величия, что Татьяна поверила – это не шутка. А может, ей просто хотелось поверить? Как бы там ни было, она в автобусе Киев – Переяслав-Хмельницкий.

Сосед-болтун, наконец, умолк и захрапел, уронив голову на Танино плечо. Таня брезгливо отодвинулась и едва не влипла в стекло, за которым проплывали зеленые поля, пробегали деревья, симпатичные домики сменялись полуразвалившимися хибарками, вкрапливались в картину жующие траву буренки. Интересно, есть ли корова у «барина Котомского»? И если да – следят ли за рогатыми сенные девушки? Что вообще за странная формулировка? От слова «сено»?

Через час пути автобус миновал село со смешным названием «Девички» и вскоре прибыл в Переяслав. Михаил Арсеньич ждал ее на остановке. Несмотря на жару, одет он был в черный фрак, такие же брюки и жилетку, под ней виднелась белая рубашка. На шее красовалась бабочка. В общем, выглядел он, как типичный дворецкий из старых фильмов. И скорее всего не только выглядел…

– Послушайте, вы ведь меня не разводите сейчас? – взяла быка за рога Татьяна, когда Михаил Арсеньич распахнул перед ней дверцу черного «Мерседеса». – Я же не в «скрытую камеру» вляпалась? А то, знаете ли, мне сейчас совсем не до шуток…

Дворецкий удивленно поднял бровь и спросил, изволит ли она сесть в машину. Татьяна извинилась, опустилась на мягкое сиденье, подумав, что если она засветится по телеку, то ей вообще каюк настанет полный. Остается надеяться, что это не спектакль.

– Расскажете мне о своем барине? – спросила она, заставив себя улыбнуться.

– Барин – человек суровый, но справедливый, – изрек дворецкий, заводя машину. – Любит порядок в доме, однако в дела слуг обычно не вмешивается, ежели только серьезного чего не случится. Днем барина обычно не бывает – в город ездит на службу или гуляет где. По всем вопросам – обращаться ко мне или к экономке, Инне Игнатьевне. В услужении у барина, кроме нас с нею и сенной девушки, имеется также личный шофер барина, кучер евойный, садовник, кухарка и двое внучков ея – мальчишки на побегушках.

– Офигеть! – подытожила Татьяна, размышляя: кучер с шофером – это один человек или двое?

Однако решила не уточнять, спросила о другом.

– А ваш барин, он… э… – На языке настойчиво вертелось «в своем ли уме, идиот», но Таня закончила фразу иначе: – Он что, из прошлого свалился?

Михаил Арсеньич пристально посмотрел на нее и заговорил вдруг голосом, утратившим всякую высокопарность:

– Милая девушка. По телефону вы сказали, что работа вам нужна срочно и неважно какая. А я не первый год на свете живу. Мало кто отзывается на наши объявления от хорошей жизни. Поэтому, если действительно заинтересованы в вакансии, не задавайте глупых вопросов, и вас тоже ни о чем не спросят. У каждого – свои тараканы. – И добавил, возвращаясь к роли дворецкого: – Барин – человек не жадный. Жалованье платит щедрое и своевременное. Прошлыми делами слуг не интересуется – главное, чтобы работали прилежно и должное уважение ему выказывали. Выходной его милостью дается раз в неделю – и тогда сможете гулять, где вздумается. Остальные дни надобно быть в усадьбе, при барине.

Татьяна растерянно кивнула. А Михаил Арсеньич добавил:

– И еще одно. Коли хотите барину понравиться, доведется вам над речью поработать. Для начала почистите ее от ругательств и новомодных словечек всяческих. Я, пока едем, говорить буду, а вы – слушайте.

Татьяна вздохнула. Внезапно захотелось оказаться где-нибудь далеко, где весело и танцевать можно…

Тараканье царство

В хрустальном тереме играла задорная музыка. Татка-Стар выплясывала замысловатые пируэты, забыв о сломанном ногте. На кончиках ее усов висело по разноцветному фонарику, их блики причудливо отражались от прозрачных стен. Леди Т расставляла на стеклянном столике вазочки со сладостями. Был здесь и горький шоколад, и конфеты с орешками, и рахат-лукум… Вокруг столика кружила Нюша-Круглобок, подрагивала усиками и крылышками и беспрестанно норовила утянуть вкуснятину. В комнату зашла Ташка, и при виде ее подруги замерли. Ташка пучила глаза, то краснела, то синела, то и вовсе становилась фиолетовой. Казалось, она вот-вот задохнется. Или треснет пополам.

– Что с тобой? – в один голос выдохнули Леди Т и Татка-Стар.

Ташка тяжело задышала и выдала:

– О что за чудные конфеты ты принесла нам в сей прекрасный день? И рахат-лукум благоухает розой…

– Ничего ж себе, – фыркнула Леди Т. – Обычно ты говоришь: «Что за херню мы сегодня жрать будем?»

– В том-то и дело! – запричитала Ташка. – Я пытаюсь это сказать, а из меня непонятное лезет и странное. Вы слышите, какое ужасное слов сочетание?

Она замолчала на миг и осторожно добавила:

– А мы провели с этим ряженым дворецким всего четверть часа. Что же дальше будет?

Усы ее жалобно поникли, а сама Ташка стала пунцового цвета.

– Так. Хватит! – решительно заявила Леди Т. – Одна ноготь ломает, вторая – речь родную забывает. Надо что-то делать!

Ташка подняла на нее жалобный взгляд, а Татка-Стар несмело спросила:

– И что предлагаешь?

– Устроим ругательную вечеринку! – объявила Леди Т, схватила подруг за руколапки и пошла в пляс, радостно горланя: – Эх, мать, перемать, еще много-много ма-а-ать!

– Растудыть твою налево, мы ругательств королевы! – подхватила Татка-Стар.

За ее спиной Нюша-Круглобок самозабвенно поглощала шоколад.

– Это что же, это что же за херня? Вы сожрали все конфеты без меня? – воскликнула Ташка, яростно притопывая ноголапкой.

– Терем наш от ругни запищит!

– У соседей башка затрещит!

– И дворецкому – в задницу щит!

– Эх!

Еще пара запевов – и Ташка приосанилась, встряхнулась, усы задорно затопорщились, глазки-бусинки заблестели. От хандры не осталось и следа.

– Уф, черти меня раздери, что с русскими красавицами слово крепкое делает! – подытожила Леди Т.

Угодья человеков

– Ой, мать вашу за ногу! – в восхищении воскликнула Татьяна, увидев барский особняк.

Дворецкий аж икнул от неожиданности. А Таня смутилась, но тут же себя успокоила – невозможно за пятнадцать минут избавиться от многолетней привычки. Да и пока неизвестно: нужно ли?

Двухэтажный коттедж из белого кирпича утопал в зелени. Стоял он на окраине города и даже несколько в стороне от него, за музеем народной архитектуры. Огорожен был высоким забором, слева от дома виднелось небольшое озерцо с молодыми березками у берега. Лучшего места для укрытия не найти! Внутри хоромы тоже оказались роскошные. С огромной прихожей – Михаил Арсеньич объяснил, что это и есть сени, где ей полагается ожидать указаний, – большим залом, хрустальной люстрой, камином и винтовой лестницей, по которой дворецкий провел Татьяну на второй этаж, в кабинет барина.

– Чья холопка будешь? – громогласно вопросил крупный мужчина с трубкой во рту, восседающий в высоком деревянном кресле.

Татьяна растерялась. Как ни старался Михаил Арсеньич ее адаптировать, она оказалась не готова. Барин же, увидев смущение, расхохотался, пыхнул трубкой, затем снова посерьезнел и спросил:

– Делать что умеешь? Где служила до этого?

– Я вообще-то финансист… кхм. Убирать я умею. Полы там всякие мыть, пылесосить. С собаками дружна. И с котами – тоже. И… – она повернулась к дворецкому: – Что там еще в этом чертовом объявлении было?

Брови дворецкого полезли на лоб, а барин хмыкнул:

– Ясно все с тобой. Пылесосов у нас, кстати, не водится.

– Подождите! Я еще и готовить умею, могу на кухне помогать. Я три рецепта плова знаю. Плов любите, в-ваше благородие? И кричать я умею. Вот: «Ба-а-а-а-арин приехал!»

– Уши заложило от тебя, – отмахнулся барин. – Добро, Дуняша, раз так просишься, приступай к работе. Поглядим на тебя. Жалованье по первой будет три с половиной тысячи, плюс жилье и пропитание. И для начала прибери к утру комнату отпрыска моего, Никиты, он завтра приезжает. Арсеньич тебе все покажет. И да, – он повернулся к дворецкому, – выдай Дуняшке одежду подобающую.

– Меня Татьяной зовут. Э-э, кличут. Можно просто Таня. Или Танюшка… Как вам больше нравится…

Барин затянулся трубкой, лицо его осталось непроницаемым.

– Ступай, ступай, Дуняшка. А меня будешь величать Григорием Васильевичем.

Тараканье царство

Широкий пруд сиял на солнце, аки хрустальное блюдце, плескалась в воде веселая рыба. На берегу сидел рыболов в шляпе, из которой торчали жесткие усы. Звали его просто – Василич. Удил он лягушек, но каждой велел становиться рыбою. Как ни странно, квакухи подчинялись. За спиною рыболова на пригорке возвышался замок, достойный короля – с величественными колонами, каменными львами у входа и широкой лестницей, ведущей к пруду. По ней сейчас спускался другой господин, по имени Грегори – он не переставал пыхтеть трубкой и громко смеяться.

– Тсс, – шикнул на него Василич, – всю рыбу мне распугаешь.

– Где же ты рыбу узрел? – хихикнул пришедший. – Я одних жаб вижу!

– Замолкни, несчастье ходячее.

– Ладно, ладно. Воротимся в замок. К нам сыночкино насекомое пожаловало.

– Ох, к добру ли, – Василич поднялся, свернул удочку, подхватил корзинку с рыбой правыми руколапками, и оба господина отправились встречать гостя.

В холле у фонтана ждал их худощавый юноша в плаще, склеенном из игральных карт. Усы его беспрерывно подрагивали, на лице застыло обиженное выражение.

– Чем обязаны столь приятному визиту? – вопросил Василич.

– Не паясничайте, отцы! Сами знаете, что как вы меня компаньона лишили, жизни мне нет.

– Да уж, – хохотнул Грегори.

И припомнил, как вот этот самый Шулер Ник пришел к нему с требованием изгнать из их царства Князя ГэВэ. Мол, житья не стало от вечной ругани папаши и сына, один после смерти супруги возжелал жить в стиле восемнадцатого века, второй грозит упрятать отца в психушку. Сознание обоих ходуном ходит, бедные тараканы ни спать, ни есть не могут. А если избавиться от Князя, вопрос сам собой разрешится.

В ответ на сие Грегори ответил, что гораздо спокойнее станет, коли уйдет Ник-Пьяный-Ик. Глядишь, на трезвую голову сынок быстрее с отцом столкуется.

Завершилась беседа тем, что сели тараканы за карточный стол, и Шулер Ник проигрался до кончиков усов. С Пьяным-Иком покончили. А отец с сыном, действительно, вскоре достигли согласия – папа как увидел, что отпрыск свернул шею зеленому змию, так и доверил тому бразды правления автокорпорацией Котомских, сделал первым заместителем своим, ограничив, впрочем, доступ к счетам. А сам стал появляться в офисе раз в неделю, а то и реже, все прочее время наслаждаясь отдыхом в барской усадьбе.

– Здорово я тебя тогда! – со смаком изрек Грегори.

– Здорово ему! А мне теперь играть как? Раньше – что было? Я в карты режусь, Пьяный-Ик песни распевает, разговоры душевные затевает – и всем весело, все нас любят. А теперь – осиротел я, и карта в масть не идет…

– И чего же ты от нас желаешь? – вмешался Василич.

– Верните Пьяного-Ика! А не то заведу себе насекомое по имени Не-Желаю-Видеть-Отца-Никогда-Больше.

– Погодь, парень! – Грегори выпустил колечки дыма. – Ика ты честно проиграл и по кодексу картежника требовать назад не вправе. Но давай-ка поразмыслим, кто в силах его заменить?

– Может, дамского угодника ему? – воскликнул Василич.

– А что, Шулер Ник? Ты в карты играешь, а твой напарник тем временем дам обольщает. А потом – все вместе предаетесь сладостным утехам. Что скажешь?

Шулер Ник навострил усы.

– Неплохо, но… Где же я найду такого? Всех приличных бабников уже расхватали.

– А мы бал устроим! – сообщил Грегори. – В усадьбе, со старинной музыкой, дам в красивые платья нарядим. Все возрадуются! А на веселых гуляниях, знаешь ли, сто-о-олько насекомых из закоулков выползает. И Князь ГэВэ доволен будет, и тебе угодника найдем!

На том и порешили.

Угодья человеков

– Просыпайся! Просыпайся, соня! – Инна Игнатьевна нависала над Татьяной всем грузным телом, трясла ее, словно грушу. – Барский сын на пороге.

– И что с того? – простонала Татьяна, приподнимая голову. – Я всю ночь провозилась с комнатой этого сыночка, чего ему еще от меня нужно?

И бухнулась на подушки.

Устала она, действительно, до чертиков. «Прибрать комнату» означало вычистить огромный ковер от кошачьей шерсти, непонятно как проникшей в закрытое помещение, выдраить пол, протереть многочисленные полочки с книгами, моделями кораблей и карточными домиками и – самый большой кошмар! – собрать развалившиеся домики. К счастью, тут же, на полке, обнаружилась книга со схемами дурацких домов.

Пока закончила – пора доберманов выгуливать. Старший, Макс, собака как собака, а за младшим, Афоней, пришлось полчаса по полю гоняться. Хорошо хоть в такую рань людей нет, а то оборжались бы с нее. Вернулась, только прилегла, задремала и…

– Дунька! Вставай немедленно! – шикнула экономка. – Барин, коли не застанет тебя в сенях, разгневается дюже. Он не любит лентяек.

– Я Таня. У барина вашего со слухом, наверное, плохо, имени моего не расслышал…

– Молчи, злосчастная! Почует барин – на конюшне выпорет, аки козу сидорову.

И вышла прочь.

Татьяна, проглотив череду ругательств, сползла с кровати, побрела в ванную – к счастью, санузел в «древней усадьбе» имелся вполне цивилизованный. Затем натянула на себя выданное дворецким платье. Оно было ситцевое, черное, длинное и унылое. О переднике и чепчике Татьяна вообще молчала. Позапрошлый век. Впрочем, чему она удивляется?

В сени успела вовремя – машина барыча как раз во двор въехала. Но в чем смысл ее торжественного торчания у входа, так и не поняла. Никита Григорьевич даже взглядом не удостоил – ни ее, ни других барских слуг. Впрочем, Таня этому лишь порадовалась – вид для новых знакомств у нее был совсем неподходящий. Ногти обломались все до единого, кожа на руках пересохла, лицо невыспавшееся, на голове дебильный чепец. А папенькин сынок тот еще франт. Одет с иголочки, по последней моде – и не восемнадцатого века, а родного двадцать первого, волосы уложены, сам пахнет дорогим парфюмом. Даже маникюр имеется.

Григорий Васильевич заключил отпрыска в медвежьи объятья и радостно провозгласил:

– Что я удумал ночью, сын! Через три недели юбилей нашей компании. Помнишь?

– Да, – промямлил полупридушенный сын. – Мы и ресторан уже…

– Какой ресторан? Бал устроим!

Тараканье царство

Татка-Стар лежала на деревянной тахте. В последнее время в изящном хрустальном тереме завелось подозрительно много деревянного. То стул вдруг объявится, то рама оконная. Теперь – тахта.

Татка-Стар заметно побледнела за последнее время. Как ни старалась она наводить губы алой помадой, они все равно выглядели блекло, как бы настойчиво ни лепила накладные ресницы, те без конца отваливались. В итоге силы Таткины иссякли, и улеглась она на твердую кровать. Только решила вздремнуть, над ухом раздался голос: «Оп-па-а, а эта дверь куда ведет?» И в комнате материализовался франт в пиджаке, на лацкане которого красовался ценник с тремя нулями, усы у негаданного гостя были завиты по последней тараканьей моде, а сам он, казалось, вынырнул из ванны с одеколоном. Одним словом, еще недавно гость составил бы Татке неплохую компанию.

– Хо-о! – гость заметил Татку. – Привет, детка! А ты ничего-о-о.

– Это еще кто? – раздался крик от двери. – А-а, я тебя знаю! Папенькин сыночек, метросексуал расфуфыренный. Кто тебя сюда звал? Не видишь, тут наша территория. Кыш-кыш!

– Па-адумаешь! – фыркнул франт и исчез так же внезапно, как появился.

Татка уставилась на крикунью. Вообще-то, и ее сюда никто не звал. Но вскоре после печального исчезновения Ташки – не вынесла бедняжка высокопарной барской речи – новенькая возникла на пороге терема с таким видом, будто всю жизнь тут прожила. Крылышки гостьи отливали приятным синим цветом, назвалась она незатейливо – Прямо Та. Вела себя относительно тихо, но спокойствие это отдавало штилем перед бурей.

С другой стороны, лучше уж Прямо Та, чем полное одиночество. Ташка развоплотилась, Леди Т уменьшилась до микроскопических размеров и с писком: «Я, дипломированный финансист, должна полы драить пять раз на день!» – забилась в щель под плинтус. Нюша-Круглобок сутки напролет сидела на стуле и молча моргала печальными голодными глазами. По сути, ее пора было переименовывать в Нюшу-Торчащие-Кости.

И вдруг несчастная сладкоежка засучила ноголапками, запрокинула голову и тоненько заскулила:

– Ай-ай-ай! Не могу так больше! Не могу-у-у-у!

Угодья человеков

– Ай! – Таня, ускоренная мощным пинком, рухнула в стог сена и затравленно оглянулась.

Барин же вышел из конюшни и оставил ее в компании невысокого и немолодого мужичка с темными пронзительными глазами и кустистыми бровями.

– Не бойся, – сказал он. – Сечь не буду.

А в Татьяне закипел гнев. Нет, в самом деле, что она такого сделала? Не восемнадцатый же век на дворе, в самом деле, какие бы тараканы у их так называемого барина ни водились!

Три недели она, как и все слуги, не приседала, забыв об обещанных выходных, – к балу готовились. Чистили бесчисленные гобелены, стирали-гладили шторы, натирали столовое серебро до блеска, составляли меню праздничное, потом готовили блюда. Таня, как и обещала, всячески помогала кухарке. А оная заслуживала отдельного представления. Кухарка Зинаида Лексеевна – старушка под семьдесят, сморщенная, высохшая, однако живчик еще тот, фору многим молодым даст. Вместе с тем казалось, что она топчет землю уже лет двести, и ей, в отличие от остальной прислуги, своему «барину» даже не приходится подыгрывать.

– Кохвию мешок закупили, должно ‘фатить. А ‘сли не ‘фатит, Олешку пошлем, сбегаить, – дребезжал старушечий голос, не умолкая. – Подай-ка мне те кружавные салхветки, что ‘зле сервизу стоять. И канд’лябры от пыли утри. Де эт’ видано такое – лектрический канд’лябр? Кота со стола гони! Гони п’ршивца! Розы, ить, усохли, поди, новых принеси. Нешто ты спишь на ходу? Скоро гости понаедуть, а ты… Хвартух, ить, замазала, ползаишь, аки муха ‘сле зимы. У твои годы девки посеред поля рожали, дитя пеленали и дальше пахать ишли.

Татьяна страдала от недосыпа, тело болело от невозможности присесть хоть на минутку, гордость ее за эти три недели оказалась втоптана в грязь, да еще и сверху пеплом присыпана. Но больше всего, как ни странно, мучило Таню полное отсутствие сладкого в ее жизни. Прислугу в барской усадьбе кормили сытно, но просто. В основном – кашами и супами. Еще каждому полагался кусочек сливочного масла в день, черный хлеб, иногда – коржик. Все. Для лакомки Татьяны подобное меню было невыносимо. Конечно, можно сходить на рынок и купить себе что-нибудь, Таня так и собиралась сделать, когда удастся выкроить хоть полчаса свободного времени… Но тут как назло – к балу полные коробки сладостей привезли, пирамидками причудливыми на блюда выложили. В общем, Таня не удержалась, пару конфеток в карман фартука припрятала.

– Пора пирог ужо ставить. Хвартух поди переодень. Постой-ка, – встрепенулась Зинаида Лексеевна. – А чем это он у тебя вымазан? Ну-ка, ну-ка… Ох ты ж воровка! На барское добро позарилась! Ба-а-арин! Девка конхветы со стола таскает!

И вот она на конюшне, огребла барской рукой по пятой точке, вывалялась в сене и не знает, смеяться ей или плакать. Дурь какая! Последний раз за кражу конфет ей доставалось в детском саду. Таня расправила плечи, уперла руки в боки.

– Все! С меня хватит! Я ухожу из этого дурдома! Немедленно! Барин ваш – псих. Причуды его ни в какие ворота не лезут. Не намерена терпеть больше ни минуты… – Запал внезапно сошел на нет, Таня растерянно затеребила подол злополучного фартука.

– Ты постой, не горячись. – Конюх, он же кучер, он же – дядя Сережа, взял ее за руку, подвел к деревянной лавке. – Присядь. Прежде чем хлопать дверью, расскажи мне, зачем вообще сюда пришла? Ты ведь сразу знала о всех, хм, причудах работодателя?

Таня всхлипнула. И неожиданно для себя вывалила на дядю Сережу всю свою историю.

– Понятно, – сказал тот, выслушав. – И куда, скажи на милость, ты пойдешь? К кредиторам в лапы? Или к Игорю своему в Египет?

– Не знаю, – проворчала Татьяна. – Лишь бы подальше отсюда.

– Эх ты, простота душевная. Успокойся. Барин наш хоть и вспыльчивый, но отходчивый. Деньгами еще никого не обидел. Да и вообще – не обижает. Хоть и грозит иногда за провинность на конюшне высечь, но это только для колориту – разве ж он садист? Напротив, если кому защита нужна, всегда поможет. Да, он с тараканами… Но, к примеру, Игорь твой – без причуд, стандартная ячейка общества, а как с тобой обошелся?

Татьяна молча кивнула, а дядя Сережа продолжил:

– Вот и хорошо. А теперь ступай – умойся и переоденься. И барину улыбайся. Не показывай обиду ни в коем разе.

По случаю бала барин велел выдать «Дуняшке» праздничное платье – светло-синее, с круглым вырезом на груди и короткими рукавчиками-фонариками. Не фонтан, но все же получше черного…

– Лифиник видно, – злобно бросила Зинаида Лексеевна, видимо, разочарованная тем, что девку мало продержали на конюшне.

«Лифиник, не лифиник, – думала Татьяна, разглядывая себя в зеркало, – но хоть на человека похожа. Фигура видна». К слову, о фигуре. Таня повернулась к отражению боком. Постройнела-то как! Не то чтобы до этого сильно пышной была, но сейчас – талия утончилась, бока исчезли. Видел бы мудак Игорь, эх.

Все празднество она провела, как и полагается «сенной девке», в сенях. Чему была несказанно рада. Барин, поворчав, согласился с сыном и нанял профессиональных официантов, так что ей оставалось лишь помогать дворецкому встречать гостей. Те на нее внимания обращали мало, что опять же радовало. Лишь Никита неожиданно попытался ущипнуть за задницу и сам тому, кажется, удивился. Да еще один тип в сером пиджаке и больших роговых очках, увидев ее, вдруг заржал и спросил у хозяина:

– А почему твоя служанка не голая? Я был на одной вечеринке, так там девки без одежды прислуживали.

И снова засмеялся непонятно чему.

А Татьяна подумала, что ей с «барином» еще повезло.

Остальное время она проводила в компании доберманов, пока ее не удостоила взглядом пьяная барышня, затянутая, как и прочие гостьи, в корсет. Барышня икала, еле держалась на ногах и безуспешно пыталась ослабить шнуровку. Татьяна предложила свою помощь. Гостья в ответ рассказала все, что она думает о дурацкой вечеринке и о директоре компании вообще.

– Зачем же вы пришли, если вам так не нравится? – брякнула Таня и испугалась.

Не положено горничной такие вопросы задавать.

Но собеседница ее ничуть не смутилась, напротив, ответила на вопрос с удовольствием:

– Этот коз-з-зел пригрозил с работы уволить всех, кто – ик! – откажется от этого его – ик-ик! – корпоратива. Чтоб ему! Хи-ик!

К ночи все разъехались. Последним с облегчением удалился Никита. Григорий Васильевич выглядел довольным, проводил сына взглядом и отправился в почивальню. А через полчаса Инна Игнатьевна огласила дом горестным криком:

– Скорее! Сюда! Барину плохо!

Тараканье царство

Квартира-студио, обставленная по последнему писку моды, блистала чистотой и дышала свежестью. Окна ее, как и положено порядочным квартирам, выходили на сверкающий ночными огнями мегаполис. Под потолком шумел кондиционер последней модели. Шулер Ник развалился на широкой белой в черную полоску софе, что в точности отвечала тренду сезона, рядом в кресле, обитом кожей инсектопитона, сидел Ник Красавчик, закинув ноголапу на ноголапу.

Оба не отрывали взгляда от входной двери.

– Ка-ак думаешь, он будет вытира-ать ноги? – спросил Ник Красавчик.

– Главное, чтобы мне удачу притянул, – отмахнулся от него Шулер.

В воздухе тренькнуло, и на пороге ультрасовременной квартиры неспешно материализовался новый таракан – с букетом роз в правой и коробкой конфет в левой руколапке.

– Проходи, Пора-по-бабам – или как там тебя? – махнул Шулер Ник.

– И ноголапы вытри!

Но гость не успел ноголапой даже дрыгнуть. За его спиной вдруг возник огромный черный тараканище, в комнате даже потемнело от его появления. Пришелец выставил вперед усы и требовательно уставился на обоих Ников, те задрожали. А бабник трусливо исчез.

– Т-ты кто? – спросили Ники.

– Я – Наследник! – рявкнуло в ответ.

– М-нэ… – промямлил Шулер Ник. – А не рано ли? Папа наш, конечно, болеет, но не так, чтобы критично…

– Это поправимо, – невозмутимо ответил Наследник и рухнул в кресло, едва не задавив собой Красавчика.

Угодья человеков

В больницу барин ехать отказался. Хочу, сказал, помереть в родном доме, в любимой кровати, а не в чужих больничных стенах. Врач «Скорой помощи» ответствовал, что мелкоочаговый инфаркт миокарда – вещь неприятная, но все же не повод для летального исхода. Надо лишь соблюдать режим, не перетруждаться, правильно питаться и отказаться от курения и алкоголя.

– Трубку бросить? – вскричал барин.

– Трубку, сигареты, сигары…

– Ни за что!

Целую неделю Татьяна не отходила от барина – даже сама не заметила, как из горничной превратилась в сиделку. Днем приходила медсестра – ставила капельницы, делала уколы и массаж. Остальное Таня взяла на себя – кормила барина, переодевала, скармливала ему таблетки, читала вслух, рассказывала смешные истории из своей жизни, тщательно избегая случая с Игорем. И трубку прятала.

– Дунька окаянная! – кричал барин. – За конюшню мне мстишь? Верни трубу немедленно!

– Не можно, барин. Не можно, – хлопала ресницами Татьяна. – Вот послушайте, как я в пятом классе разбила нос хулигану.

– Врешь небось все. Молви лучше, отчего сын ко мне не едет?

– Откуда же мне знать, барин, – вздохнула Татьяна, в кои-то веки радуясь роли наивной дурочки. – Стало быть, работы у него много. Старается… эм, хлопочет, чтобы к вашему выздоровлению все в порядке полном было. Отца опозорить страшится. Вы, главное, не тревожьтесь.

– Добрая ты, – сказал барин.

Тараканье царство

Седьмой день слонялся Грегори по замку и окрестностям в поисках любимой трубки. Уже и так ее звал, и сяк. Нет ответа. У бедного таракана усы в спираль закрутились, а перед глазами пустились в пляс темные кляксы, мешая видеть. Грегори натыкался на деревья, стулья, падал с лестницы, один раз даже в пруд бултыхнулся. В общем, дюже тяжко было таракану.

Василич, как обычно, рыбачил – изловил нынче старый башмак и велел тому насекомым стать, башмак извивался, корчился, но пока без особых успехов. Грегори сидел рядом, свесив с берега ноголапки, и печалился о потерянной трубке. И враз потемнело вокруг. Грегори сперва подумал, что это – очередная клякса перед глазами, а сие оказалось новое сыночкино насекомое. Черное, жирное, еще и смердит от него. Кто бы подумал, что в Сознании хозяйского отпрыска такое заведется?

– Зачем пожаловал? – буркнул Грегори.

– Не зачем, а с чем, – усмехнулся Наследник. – С подарком. Чуял я, ты без нее очень страдаешь.

И протянул новенькую трубку. Грегори посмотрел недоверчиво.

– Это не моя.

– И что? Зато курить снова сможешь.

– И то верно! – подхватил Василич, отложив удочку. – Ты же, милостивый друг, сам на себя ужо не похож, какая разница – чья трубка? Важно, что она у тебя есть.

Грегори задумался. Ох как же хотелось схватить подарок, натолкать в чашечку табака, раскурить и затянуться. И снова, и снова, раз за разом выпускать колечки дыма! Но что-то его в Наследнике смущало.

– Хэй! – раздался девичий крик.

Грегори обернулся и увидал милую девицу, ее крылышки отливали синим, руколапки воинственно упирались в бока, а усики негодующе трепетали.

– Нельзя тебе курить, – прокричала она, приближаясь. – Это погубит твоего хозяина. Так уж вышло, что трубка стала слишком опасной для его жизни. Прости.

– А ты, наглая девчонка, получается, хочешь, чтобы Грегори развоплотился? – Наследник навис над Прямо Той. – Он без трубки и двух недель не протянет.

– И то верно, друг Грегори… – пробормотал Василич, но на сей раз не дюже уверенно.

Грегори присел у воды, опустил усы.

– Что же это выходит – мне либо самому погибнуть, либо дать ему умереть?

– Именно! – оскалился Наследник. – Но мы же, разумеется, не можем потерять такого ценного таракана, как ты. Обещаю, что после развоплощения вашего царства подыщу уютное местечко в своем или в прилежащих – и тебе, и твоим товарищам.

И снова улыбнулся, показав ряд белоснежных острых зубов. Грегори медленно встал, расправил плечи.

– Вы ошибаетесь, – сказал он. – Иной способ имеется. Я ухожу!

Рядом с ним вмиг образовалась котомка, он немедля закинул ее за плечо.

– Грегори! Друг! – вскричал Василич. – Но сие же смерти подобно! Таракан не проживет долго вне Сознания.

– Не тревожься. Мало ли чудаков, что стремятся выделиться как можно эпатажней? Авось среди них найдется любитель трубки, до того как… В общем, счастливо оставаться. Берегите хозяина.

Он отсалютовал другу и, насвистывая, пошел прочь.

Василич с Прямо Той смотрели таракану вслед, пока он не скрылся из виду. После чего синекрылая девица повернулась к Наследнику:

– Вам тоже пора!

– Кто ты такая, девчонка? Ты здесь не хозяйка и не смеешь мне указывать!

– Зато я – хозяин! – рявкнули за необъятной черной спиной, и на лужайке объявился Князь ГэВэ, одет он был в красный кафтан, расшитый золотом, на руколапках блестели драгоценные браслеты. – И княжьею волей приказываю тебе: убирайся прочь, проклятый!

– Да! – поддержал Василич и на всякий случай замахнулся на незваного гостя удочкой.

Наследник глухо засмеялся.

– Вы можете меня прогнать, но вам меня не остановить. Глупцы. Скоро ваше царство растает, словно туман.

Угодья человеков

Сын приехал наутро. Задержался в дверях, смерил их взглядом, пробормотал: «Должен пройти ящик». Затем поднялся в отцовскую спальню, не обращая внимания на мельтешащих вокруг слуг.

– Здравствуй, папа, – заулыбался он с порога, Григорий Васильевич приподнялся на кровати, Таня поспешила поправить ему подушки. – Как здоровье? Идешь на поправку? А я тебе подарок принес!

И достал из сумки новенькую курительную трубку.

– Во! Ручная работа, из бриара. Под заказ делал, готовил к твоему дню рождения, но решил сейчас подарить. Для поднятия боевого духа, так сказать. И табаку специального купил – специально под нее…

– Нельзя Григорию Васильевичу курить! – перебила Татьяна, но барский сын лишь отмахнулся от нее.

А барин оживился.

– Ох, молодец, сынок. Уважил старика, – улыбнулся, разглядывая деревянную трубку с маленькой чашей, причудливой резьбой на поверхности и серебряной цапфой. – А то эти окаянные все попрятали, я уже и запамятовал, как табак выглядит.

Никита оскалился. А у Татьяны все вскипело внутри.

– Что же это за подарок такой – для человека после сердечного приступа? Вы что, не понимаете, ваш отец умереть может! Или вам только того и надо? Что уставились? Лучше бы ему… мандарин принесли! А вам, барин, не стыдно? Давно лежали, не в силах пошевелиться? Снова хотите?

– Пошла вон, девка! – зарычал Никита и побагровел до ушей, доберманы в углу комнаты приподнялись. – Кто ты такая, чтобы командовать? Не тебе решать, будет курить мой отец или нет. Твое дело пыль вытирать и молчать в тряпку. Пошла, пошла вон из этой комнаты и из этого дома – тоже. Я здесь хозяин!

– Э нет, сынок, – Григорий Васильевич выпрямил спину. – Покамест хозяин здесь я! И, даст бог, еще не один год проживу в этой комнате и этом доме, посему горничную и сиделку мою трогать не смей. А подарок свой и правда прибереги до лучших времен. А теперь ступай. Я отдыхать буду.

– Ты… ты гонишь меня, сына, из-за какой-то наглой девки? Сиделка, говоришь? Думаю, она не только сидит с тобой. Может, уже и дом на нее отписал? Или разделил его между всеми этими… прислужниками убогими.

– Выйди, сын.

– Барину отдыхать надо! – Татьяна подошла к кровати, стала между отцом и сыном. – Ложитесь, Григорий Васильевич.

В дверях спальни появился дворецкий, поинтересовался, не нужна ли помощь. К кому именно он обращался, понятно не было, но от его спокойного голоса Никита, готовый ринуться на Татьяну, остановился, подумал секунду и бросился прочь.

– Сдохнет старик, я вам всем здесь устрою, – прошипел он, скатываясь по лестнице.

Тараканье царство

Крупный липовый лист упал в воду. На него тут же взобралась водомерка. Князь ГэВэ восседал на берегу в кресле-качалке, Василич уныло вертел в руколапках удочку и печалился по Грегори. Ох, как недоставало ему приятеля, зело недоставало, но вместе с тем очень хорошо понимал он, что в сложившихся обстоятельствах разлука не смерти подобна, а совсем наоборот.

Оба таракана смотрели на идущих к пруду Шулера Ника и Ника Красавчика.

– Мы тут э-э-эта… – промямлил Красавчик, когда они приблизились, – хотели убежища попросить. На время. Пока то чудовище куда-нибудь не исчезнет…

– И куда же оно, позвольте спросить, само собой денется? – раздался новый звонкий голос, и Князь с Василичем увидели Прямо Ту, за ее спиной топорщили усы Татка-Стар и Нюша Круглобок.

– Мы помочь пришли, – сообщила Татка.

– Кто помочь, а кто и в надеже сладкого раздобыть, – бросила Прямо Та, косясь на Нюшу.

– Перестань, – оборвала ее Татка. – Надо всем вместе придумать, как от Наследника избавиться.

– Надо, надо! – взмахнул крылышками Шулер Ник. – Совсем от него жизни нет. Всю жилплощадь собой занял. Я ему предложил в карты сыграть, мол, если проиграешь – проваливай. Так он мне чуть колоду на усы не насадил.

– Плохо дело, – согласился Князь. – У нас вы долго оставаться не можете – лишь на время болезни хозяина. Пока он хворает, ему не до тараканов. А когда выздоровеет… Только пристрастия к картам и высокой моде ему не хватает для полного счастия. Совсем крыша поедет у бедолаги. А коли не вылечится… Тут уж сами понимаете. Оставаться вам станет негде.

– Вот беда! – всплеснул руколапками Красавчик.

– Прекратите панику! – сказала Просто Та. – Мужчины вы или нет? Поборем Наследника его же методами. Василич, а, Василич. Слыхала я, ты можешь сделать что угодно из чего угодно…

Наследник развалился на полу, голова его упиралась в потолок, ноголапы торчали в окне. Кровать, кресло и прочая мебель были смяты могучим тараканьим телом и выброшены из квартиры вон. Ни для чего и ни для кого, кроме Наследника, места здесь не оставалось.

Князь ГэВэ ступил на порог ультрамодной студио, заняв последнее свободное место, и сморщил нос – амбре от Наследника исходило такое же черное, как и он сам. Остальные заговорщики толпились в подъезде, выглядывали из-за спины Князя.

– Это кто ко мне приперся? – прогудело из глубины комнаты. – И на фига?

– Послушай, уважаемый Наследник, – спокойно ответствовал Князь, – мы тут всем народом посовещались, покумекали и решили, что нет резону нам с тобой враждовать. Ежели желаешь, пособим тебе от папаши избавиться, а ты нам за это – обещанные царства.

– И без вас справлюсь, – прогундосил Наследник, но через секунду добавил: – Только вы, убогие, без меня пропадете. А потому, так и быть, я вас прощу. На первый раз. Но смотрите, – черная туша приподнялась и сверкнула глазками, – еще раз против меня попрете, раздавлю, что букашек!

Тараканы молча закивали, вперед вышла Просто Та и протянула Наследнику широкий кусок ткани.

– А это тебе подарок. Мантия. Типа, как короли носили. В знак примирения, уважения, дружбы, и все такое. Я сама ее сшила! Не обидь, примерь.

Наследник хмыкнул, развернул мантию. Она оказалась бархатной, алой с золотыми краями.

– Недурно, – буркнул таракан и накинул подарок на плечи.

Ткань обхватила тараканье тело, сжала его в плотных объятьях, Наследник удивленно шевельнул усами, в маленьких глазах мелькнул испуг. Мантия окутывала его все сильней и сильней, скоро таракану стало трудно дышать, он захрипел, принялся извиваться, силясь разорвать ткань. На миг показалось, что ему это удастся.

– Мантия точно выдержит? – спросила Просто Та у Василича.

– Должна, – хмуро ответил он. – Я ей строжайше приказал стать смертельной удавкой.

Наследник тем временем посинел, чувствовалось, что силы его на исходе, он истошно завопил, ударился всем телом о стену, отчего та не выдержала, пошла трещинами. Заговорщики кинулись наутек, и едва они оказались на улице, рухнул дом, благо состоял он из одной лишь квартиры. Когда осела пыль, друзья увидели в обломках бездыханное тело черного Наследника.

– Фух! – выдохнули дружно.

Князь ГэВэ повернулся к двум Никам.

– Все, свободны вы. Правда, жилище доведется возводить заново.

– Это не беда, – махнули руколапами Ники. – Дом мы отстроим, еще круче предыдущего. А может, и не круче… Главное ведь не квартира, а кто в ней живет.

Тараканы согласно покивали, еще раз поздравили друг друга с победой и разошлись по своим царствам.

Эпилог человеческий

Григорий Васильевич пошел на поправку очень скоро. Немало поспособствовал тому второй визит сына. Никита приехал сам на себя не похожий, отводил взгляд от слуг и просил прощения у отца.

– Можешь меня вообще из завещания вычеркнуть. Главное – выздоравливай, – твердил постоянно.

Отец только рукой махнул. Но стало видно – на сердце у него полегчало. А через месяц, уже полностью здоровый и бодрый, вызвал он к себе Никиту и сказал:

– Решил я, что пора заканчивать с этим восемнадцатым веком. Вот что, сын, поедем-ка вместе в путешествие. Много у нас было недопонимания, думаю, нам стоит провести больше времени в, скажем так, нестандартной для обоих обстановке. Уедем ото всех. Месяц на подготовку. Начнем с Польши, шаг за шагом доберемся до Парижа, до Лондона. Только без дурацких турагентств – будем сами себе хозяевами. Где по суше пойдем, где по морю.

– Хорошо, отец, – Никита почесал щеку. – Только надо решить, кому на это время дела передать. У меня сейчас в голове такой разброд и шатание…

– Я знаю, кому, – ответил отец.

Неделей раньше вызвал он к себе Татьяну в кабинет, в тот самый, с которого началось их знакомство. С тем, чтобы знакомство это продолжить.

– Что ж, Татьяна, – сказал он. – Расскажи мне о себе.

– С рождения начать, барин?.. – начала Таня и осеклась.

Поняла, что Григорий Васильевич впервые назвал ее по имени, а не «Дуняшкой».

– Я так думаю, – проговорила она медленно, – вы уже все обо мне знаете.

– Может, все, а может, и нет. Расскажи о фирме «Сорока и Ко».

И Таня рассказала. Села в кресло и говорила, говорила, говорила, пока не вывалила на барина все, что накипело.

– Понятно. Наводил я справки и о тебе, и о твоем Игоре. Он аферист – спору нет. Тебе я верю, хотя и стащила ты с барского стола конфету, – Григорий Васильевич едва заметно улыбнулся. – Интересовались тут о тебе. Кредиторы ваши на экскурсию в Переяслав приехали, и ты им где-то на глаза попалась. Они ко мне: кто такая? Я сказал: «Горничная моя, Дунька». Один засомневался, а второй ответил: «Говорю тебе, Танька скорее удавится, чем станет полы драить». – Он помолчал и продолжил: – У меня в мире бизнеса, слава богам, связей много. Я за некоторые ниточки подергал – Игорь твой за долги теперь сам отвечать будет. Тебя никто не потревожит. Можешь возвращаться в Киев, прятаться уже нет смысла.

Татьяна не знала, что ответить.

– Почему вы мне помогаете? – спросила, наконец.

– Считай, что это мое хобби, – бросил он. – А поскольку работа горничной тебе, как я понимаю, больше не нужна, могу предложить должность финансового директора. Месяц – на испытательный срок. Но сначала – в Чернигов.

Таня удивленно моргнула.

– Матери давно звонила? – с укоризной спросил Григорий Васильевич.

– Она думает, я в Египте…

– А о том, что кредиторы в поисках тебя и к ней придут, ты не подумала? Не бойся, я ей весточку послал от твоего имени. Всему вас надо учить, молодежь.

Эпилог тараканий

Корабль мягко покачивался на волнах. Василич вышел на палубу, недоуменно окинул взглядом бескрайние морские просторы.

– А где же наш дом? – пробормотал таракан.

– Это и есть наш дом, Василич! – хлопнул его по плечу ГэВэ.

Одет Князь был не в привычный кафтан, а в белоснежные китель, брюки и фуражку.

– Ва… ваше благородие…

– Нет больше благородия! Отныне я – Капитан ГэВэ! Прошу запомнить и в дальнейшем подобных оговорок не совершать!

– Трансформировался! – воскликнул Василич. – Как есть трансформировался. Раз в тысячу лет бывает. А я уж боялся, ваше… э-э-э Капитан, что вы, это самое, развоплотитесь.

– Еще чего! Нас так просто не возьмешь!

Капитан достал подзорную трубу, взглянул на море. К кораблю приближалась лодка. Рядом с Нюшей Круглобок и весьма похорошевшей Таткой Стар гордо восседала Леди Т. Выбралась, значит, из-под плинтуса! Сыночкиных насекомых в лодке не было – они все еще не пришли в себя после нашествия Наследника, по гостям не разгуливали.

Лодка, наконец, подплыла достаточно близко, чтобы разглядеть девушек без подзорки. Гостьи радостно замахали руколапками Капитану и Василичу. Капитан отдал честь и велел опускать трап.

Дмитрий Лукин

Цветник доктора Измайлова

– Поднимись ко мне, есть разговор, – приказала трубка раздраженным голосом начальника.

Я рефлекторно взял под козырек свободной ладонью и медленно опустил трубку на рычаг.

Наш главный немногословен. Опять кроссвордом будет мозги полоскать. Всю утреннюю пятиминутку этот кроссворд обсуждали. Быть ему или не быть. Главный точно рогом уперся: воля акционеров и все такое. А что нам их воля? Получаем копейки, работаем только из-за любви к искусству. Мы тоже уперлись. Нашла коса на камень. Дело ж ясное: сначала кроссворд, потом голая девица на последней полосе – и прощай, легендарная газета. Тут или Пушкин спереди, или девица сзади. Вместе не сочетается. Хотя для нынешнего начальства Александр Сергеевич не авторитет. Рука не дрогнет портрет из названия убрать. Акционеры нашего сопротивления не ожидали. Для них мы – вторая древнейшая. И вдруг люди за честь газеты борются. Весь творческий коллектив акцию протеста устраивает под лозунгом: «НЕТ ЖЕЛТУХЕ! ДАЁШЬ КАЧЕСТВЕННУЮ ПРЕССУ!» Неувязочка.

Вообще-то, я только спустился.

Коллективно убедить редакцию не удалось, и, видимо, главный перешел к индивидуальной обработке. Заказ акционеров надо исполнять. Но почему он решил начать с меня?

Пока шел, дважды чуть не упал. У нас ремонт. На полу – мешки с цементом и шпаклевкой, канистры с грунтовкой, ведра с краской, тазы с валиками и шпателями, скомканный полиэтилен и слой пыли. Дышать нечем. Деревянные панели, отодранные от стен, превратили коридор в лабиринт. Кому они мешали? Теперь ходи – спотыкайся.

Эх, неспроста начальство ремонт затеяло. Крыша у нас не текла, штукатурка нигде не отваливалась (даже трещины не наблюдались). Миленько было, уютно. Предание веков чувствовалось. Дыхание прежних поколений. Теперь вместо старины глубокой будет у нас безликий офисный новодел. Дух редакции выкорчевали вместе с панелями. Эпоха перемен в отдельно взятой газете.

Чтобы не рассусоливать, я сразу же с порога и заявил:

– Моя позиция по кроссворду не изменилась.

Главный указал мне на стул, словно отмахнулся от назойливой мухи. А сам все в экран смотрит да мышкой щелкает. Занятой человек. Дорогие линзы в золотой оправе, брендовый пиджак, брендовый хронограф в корпусе из белого золота, внушительный золотой перстень и суровое-суровое выражение лица. Боже мой, зачем этому человеку кроссворд?

– Что-нибудь слышал об академике Измайлове?

– Это он получил фантастический грант за открытие, которое опроверг его аспирант?

– Он. У тебя с этим проходимцем встреча через час в его институте. Я уже договорился. Мне нужен исчерпывающий материал о его исследованиях.

– Немного не по моей части.

– Отдел науки уже весь у него отметился. Тебя он еще не знает. Подбери к нему ключик и выведи на чистую воду.

– Но я очеркист, а тут нужно расследование.

– Поэтому тебя и отправляю. – На секунду главный отвлекся от экрана и посмотрел на меня. – Помню твое репортерское прошлое. Пришло время тяжелой артиллерии. Залезь к нему в душу (ты это умеешь) и покопайся там хорошенько. Нужен текст на полполосы завтра к утру. Плюс фотографии. Пощелкаешь сам: нашего Женьку он к себе не подпустит. Потом дам тебе выходной. Свободен, очеркист.

Возвращался в кабинет под мантру: «Ты начальник – я дурак». Если уж репортерское прошлое вспомнили, дело – труба. На многие задания в бронежилете ходил. Теперь он с тремя дырками в шкафу висит. На что это главный намекает? Еще и тяжелую артиллерию помянул.

Звоню ответсеку. Он-то у нас все знает.

– Леня, – говорю, – что это за история с Измайловым?

– А с какой целью интересуешься?

– С производственной. Через час встреча. А я вообще не в теме. Главный чудит на ровном месте.

– Э, брат, да ты влип. Спускайся на крылечко. Ща покурим.

Еще и Леня издевается. Сам он принципиально не курит, меня тоже отвадил месяц назад. К тому же на крылечке сейчас минус двадцать пять и снежок, скорее всего, не убрали. В столовой пообщаться – не судьба. К чему такая конспирация?

Я переобулся, надел куртку – и с вещами на выход.

Лени на крылечке не было. Наверное, передумал «курить».

Я надел перчатки и шапку, спустился на площадку и начал методично, со скрипом утрамбовывать снег вдоль дорожки.

Леня появился минуты через две. В легких туфлях и костюме. Даже куртку поверх пиджака не набросил. Но черную папочку прихватил.

– Замерзнешь! – крикнул я. – С ума сошел?

Он дождался, пока я поднимусь на крыльцо, и, выпуская изо рта пар, затараторил:

– По Измайлову ситуация сложная. Скорее всего, мы сели в лужу. Ну… не мы одни. У «Комсомолки», «Известий» и «МК» ситуация такая же. Рассказываю коротенько с самого начала. Мужик разрабатывал язык для общения с братьями по разуму…

– Поясни.

Леня ткнул пальцем в небо и присвистнул.

– Зеленые человечки, чужие и прочее уфо. Под это дело он получил серьезный международный грант и за два года полностью его освоил. Создал собственный институт конкретно для братьев по разуму. Целый институт ради одной задачи! Вроде бы дело шло. Появились кое-какие результаты. А потом – как гром среди ясного неба – аспирант академика Игорь Васильев защищает диссертацию, в которой убедительно доказывает, что поставленная задача не решаема в принципе. Если грубо, то с вероятностью больше девяноста девяти процентов братья по разуму язык академика Измайлова не поймут. Что самое интересное, доказывает он это, основываясь на двухгодичной работе бок о бок с Измайловым. Научная общественность в шоке. Но журналисты выжидают. В конце концов, ученые тоже ошибаются. Тут громкой сенсации не поджаришь, хотя ситуация все равно интересная: либо Измайлов жулик, либо дурак. Определенности не было. Тема подвисла. А дальше еще интереснее. Измайлов ничтоже сумняшеся просит грант на те же исследования, но уже у правительства России. И получает его. Тут наша братия с цепи и сорвалась. Жулик, откаты, распил. Некраснеющее лицо российской науки. Помоев на Измайлова вылилось много. Наши научники свою струйку тоже плеснули. Оттянулись хорошо. Красочно. – Леня передернул плечами.

– Ну и…

– Картину испортил Интернет. На защиту Измайлова встали блогеры. И я думаю, они правы. Мы ошиблись.

– Леня, покороче. Опаздываю.

– Коллеги, Дима. Все дело в коллегах. Из Физтеха, из Бауманки, из Академии наук. Все в один голос твердят про Измайлова: глубоко порядочный человек. Студентов в общежитие устраивал на бюджет, некоторых к себе пускал пожить, куче народу с диссертациями помогал, публикации в научные журналы проталкивал… Денег не брал. Предлагали – отказывался наотрез. Не стяжатель. Да что я тебе рассказываю. Дима! Чтобы в Российской Академии наук про живого коллегу говорили «ГЛУБОКО ПОРЯДОЧНЫЙ», это надо быть Дмитрием Сергеевичем Лихачевым до октября девяносто третьего. Другого прецедента я не знаю. А теперь вот Измайлов.

– Спасибо, Лень, понял, бегу. Иди грейся.

– Стоять! – улыбнулся он и протянул мне черную папку. – Материалы по Измайлову. Биография, фото, наши статьи, адрес института, схема проезда. Прочти, что успеешь. Потом вернешь вместе с папкой.

– Лады.

Я спустился с крыльца и заскрипел по дорожке.

– Дима!

Простудится наш ответсек. Как пить дать простудится. Ну чего рукой машет? И так уже поднимаюсь…

– Забыл что-то?

– Маленькая деталь. Он еще не каждого на порог пускает. Будь готов к интеллектуальной проверке. У нас Костиков проверку не прошел. Но это между нами.

– Напрасно ты меня курить отучил. Сейчас бы одна сигаретка – и мозги бы на место встали.

– Обратной дороги нет. Мужик сказал – мужик сделал, – улыбнулся Леня и вытер ледышки с усов.

– А что он у Костикова проверял?

– Таблицу умножения.

Я присвистнул.

– Серьезный ученый.

– А то! Все, заморозил ты меня уже. Дальше сам.

Ленина схема привела меня к арке дома № 23.

Прямо под номером – оранжевая палатка с мороженым. Продавщица, закутанная в серую шаль поверх синего пуховика, изображала местную ниндзя-черепашку. Глаза в прорези шали выжидающе остановились на мне.

Можно считать, пришли.

Курить хотелось до дрожи в руках. Не лучшее состояние перед интервью. Надо было хоть как-то переключиться. Я подошел к «ниндзя-черепашке» и спросил:

– Орешков у вас нету погрызть?

Она покачала головой, но глаза в прорези шали лукаво улыбались.

– Погрызите пломбир в вафельном стаканчике.

– И сколько стоит такое счастье?

– Двадцать рублей!

Пока я снимал перчатки и лез в карман за деньгами, она открыла ларь и достала оговоренный стаканчик.

Обменялись.

– Приятного аппетита! Грызите на здоровье!

Арка вывела меня во двор-колодец. Я стоял на дне, а надо мной нависали четыре стены из бетона и стекла, зажавшие голубой квадратик неба. Интересная архитектура. Я огляделся: внизу каждой стены обнаружилось по две двери (правда, без номеров и опознавательных табличек). Институт господина Измайлова прятался за одной из них. Найдем методом перебора. Я решил начать с двери медного цвета, облагороженной навесом, перильцами и крылечком в одну ступеньку.

На крылечко подниматься не стал. Время еще есть. Минут восемь осталось. Вот сейчас покончу с пломбиром и буду звонить-спрашивать. А то руки уже немеют.

Странное попалось мороженое. На вкус – что-то среднее между снегом и льдом. И задубело не столько от холода, сколько от внутренней химии. Надо было за сорок рублей рожок взять.

Я судорожно пытался вспомнить материалы из Лениной папки. Кое-что успел проглядеть в вагоне метро и на эскалаторе. Графики, тезисы, обвинения. Но теперь все вылетело из головы. Только имя-отчество осталось. Семен Михайлович.

Курить хотелось до жути. Не помогло мороженое.

Сзади щелкнул замок. Я повернулся и увидел, как на мороз выходит дядечка лет пятидесяти с кургузым веником в руках, одетый в черное пальто и шапку-ушанку. Не обращая на меня внимания, дядечка закрыл за собой дверь и принялся бодренько сметать едва заметный снег с бежевой плитки и с антискользящего коврика. Я посторонился, чтобы не мешать.

– Как вы можете это есть? Вам не холодно? – спросил дядечка, продолжая сметать снег.

Ну что за люди! Сто́ит тебе в двадцати– или тридцатиградусный мороз погрызть мороженое, так обязательно кто-то спросит: «А вам не холодно?» Подметаешь крыльцо – и подметай!

– Нормально мне. Почти вкусно.

– Ищете кого-то?

– Жду.

– Что ж, тогда и я с вами подожду.

Он закончил сметать снег и поставил веник к стене у перил.

Тут до меня начало что-то доходить. Фотография из Лениной папочки возникла прямо перед глазами. Небольшая бородка с проседью, очки в позолоченной оправе, взгляд с лукавыми искорками…

– Семен Михайлович?

– Он самый.

Я огляделся в поисках урны.

– Нет-нет, – запричитал Семен Михайлович. – Даже не думайте. Кушайте спокойно. Я никуда не спешу. Проветриться вышел. От компьютера отдохнуть. Думал, вы попозже заглянете. Обычно ваш брат опаздывает.

– Может, присоединитесь? Хотите рожком угощу? Вместе погрызем.

– Увольте. Лучше уж посидеть в ресторанчике. У нас тут, кстати, рядышком, в двух минутах, приличная таверна открылась. Какой там французский коньячок подают! У-у-у! Бесподобная вещь. Сказка! А стейки какие! Пальчики оближешь!

Упс… Бесподобный французский коньяк да еще со стейком «Пальчики оближешь» – это половина моей зарплаты.

– Давайте в другой раз, у меня сейчас…

– Ловлю на слове! – радостно перебил Семен Михайлович. – Попозже сходим. Не проблема. Вы угощаете!

В горле как-то сразу пересохло. Неожиданно кончилось мороженое. Пальцы совсем онемели. Я неуверенно кивнул и стал надевать перчатки. Кое-как справился. Глубоко порядочный человек, говорите? Ну-ну! Погрыз мороженое! Внутрь меня никто не пригласил. Нет денег на таверну – стой на морозе.

– Я читал ваши материалы, – грустно сказал Семен Михайлович, поправляя шарф. – Мне понравилось. Но вы ведь гуманитарий. Пишете портретные очерки. Редкий нынче жанр.

– Все верно. Рад, что вам понравилось.

Он проигнорировал мои слова.

– Вы работаете в тетрадке «Человек», а не «Наука». Почему же ко мне послали вас?

– Честно говоря, и сам не знаю. Журналисты – люди подневольные. Начальство приказало – мы исполняем.

– И что же вам приказали написать про меня?

Семен Михайлович натянул шапку поглубже на уши. Видимо, мороз и до него добрался. Усы и бородка покрылись инеем.

– Текст на полполосы. Начальство хочет прояснить ситуацию с вашим институтом. Вас оскорбляет мое присутствие?

– Боже мой! Конечно, нет! Дело в другом! Тут научные журналисты такое выдавали, что мне плохо становилось. А уж гуманитариев (после парочки визитов) я вообще боюсь. Сейчас ведь какое образование? Сплошная профанация да креатиф-ф. А нам такое дело противопоказано. У нас научный институт, и профанов я за порог не пускаю. Не имею желания тратить на них время. Из вашей газеты человечек приходил – таблицы умножения не знает. Представляете? Я думал, дальше катиться уже некуда. Ошибался. Из другой газетки коллегу вашего прислали, так он уверен, что Солнце вращается вокруг Земли.

Пришлось заступиться за коллегу.

– Он прав, – не моргнув, сказал я. – У нас же ось мира проходит через глаз наблюдателя: тут целые созвездия вращаются, не то что Солнце! Эклиптику ведь не просто так придумали. А суточное вращение Солнца? Все относительно. Никогда не фотографировали Полярную звезду с открытым объективом? Уже через час круговерть начнется. Учебник астрономии. Десятый класс.

– Ваш коллега учебник астрономии в глаза не видел. Вы мне тут софистику не устраивайте, – с показной злостью проговорил Семен Михайлович, а под конец еще и фыркнул: – Солнце у него вращается!

– Все относительно, – смиренно повторил я, глядя на квадратик неба.

– Таблица умножения абсолютна!

– Обижаете. Неужели и до этого докатимся?

– Сколько будет двадцать восемь минус пятнадцать?

– Сто шестьдесят девять будет, – не раздумывая ответил я.

– Интригуете, молодой человек?

– Как вы к людям, так и люди к вам.

– Ход ваших мыслей мне нравится. Трижды девять!

– Семьсот двадцать девять!

Семен Михайлович протянул мне руку:

– Не знаю, как у нас сложится беседа дальше, но право войти в эту дверь вы заслужили. Добро пожаловать!

Наконец-то тепло!

После нашей редакции волей-неволей обращаешь внимание на ремонт. Новенький линолеум (рисунок а-ля сосновые доски), аккуратные плинтусы, ровные стены свежего абрикосового цвета, белый потолок, а в конце прихожей – новенькая лакированная дверь светлого дерева (скорее всего, сосна).

– Раздевайтесь! – дружески предложил Семен Михайлович.

Пока я вытирал ботинки о коврик и тряпку, он закрыл входную дверь, прошел вперед, нагнулся и поставил передо мной синие тапки.

– Это вам. Вроде бы ваш размерчик. Вот у нас вешалка. – Он показал рукой на прикрепленную к стене трехметровую лакированную доску с двумя рядами крючков. – Вот полочки для обуви. Чувствуйте себя как дома.

Не так представлял я себе гардероб научного института с целевым финансированием. У нас даже в детсадах индивидуальные шкафчики для одежды. А тут бери что хочешь – ни замков, ни охраны. Сразу же за входной дверью вешалку прикрутили. Приглашение ворам – не иначе. Жадничает Семен Михайлович.

– Прямо сюда? Вот так открыто? Не своруют? – спросил я.

Семен Михайлович обиделся. Задумался на секунду. Губы надул.

– Пока прецедентов не было. Мы тут по чужим карманам не лазим. Но если боитесь, возьмите ценные вещи с собой.

Ладно, раз уж из недр всех этих шуб, пуховиков и пальто еще ничего не пропало, я тоже рискну. Нашел свободный крючок, повесил на него куртку с шапкой, но документы все-таки вынул.

Переобулся. Когда ставил ботинки на полочку, в глаза бросились только женские сапожки и полусапожки – все начищены до блеска.

– Семен Михайлович, а что же вы не раздеваетесь?

– Так я ухожу! – радостно ответил он. – У меня сейчас встреча в управе. Вернусь через пару часов. Нет-нет, не переживайте: оно и к лучшему.

– Но…

– Давайте мы сделаем так. Вы сначала похо́дите, посмо́трите, чем у нас люди занимаются, пообщаетесь с народом, составите общее впечатление, а потом, когда я вернусь, мы с вами плодотворно побеседуем. У вас есть примерно два часа на ознакомительную экскурсию. Провожатого я вам сейчас дам. Согласны?

– Куда деваться-то? Конечно, согласен.

– Вот и ладненько. Одной проблемой меньше. А с управой, думаю, тоже как-нибудь уладится…

Семен Михайлович подошел к межкомнатной двери, приоткрыл ее, махнул кому-то рукой и тихонько сказал:

– Люда, пригласи ко мне, пожалуйста, Васильева. Спасибо.

Знакомая фамилия.

– Это случайно не тот Васильев, который… гм… интересную диссертацию защитил?

– Он самый! Талантливый ученый.

Семен Михайлович, закрыл дверь и вернулся ко мне.

– Почему вы его не уволили?

– Зачем увольнять грамотного сотрудника? Я же его научный руководитель.

– То есть для вас в его скандальной диссертации нет ничего нового?

– Я сам предложил Васильеву эту тему. Материала у нас накопилось много, его надо было как-то структурировать и обработать. Чего добру пропадать? У меня времени не хватало, девчонки и так были загружены по горло, вот я и предложил Васильеву. Кто ж знал, что журналисты такой шум поднимут. Кстати, Игорь отлично справился. А вот и он. Познакомьтесь…

Два часа протекли незаметно и не внесли никакой ясности. Вопросов только прибавилось. Игорь Васильев – надежда российской науки – подошел к просьбе Семена Михайловича серьезно и основательно. Экскурсию мне устроил знатную. Кабинеты, лаборатория, операционный зал, кухня-столовая, подсобки, уборная, кладовки с ведрами, вениками и швабрами – все было показано важному гостю. Ни одну мелочь не обошли стороной. «Обратите внимание, – говорил Игорь, – у нас в освещении используются только лампы накаливания. Никакого газового мерцания, никаких паров ртути. Семен Михайлович на здоровье людей не экономит».

С такой же скрупулезностью мой экскурсовод говорил обо всем, начиная с экологически чистых материалов мебели и заканчивая характеристиками кухонной техники.

Особенно мне понравился его рассказ в лаборатории, когда я спросил, чем они тут занимаются. Эксперименты, говорит, ставим разные. Третьего дня, например, бомжей с вокзалов привезли, накормили и усадили за парты с нужным учебником. Так они у нас через полчаса уже квадратные уравнения щелкали, через час – тригонометрические неравенства. Потом, правда, лабораторию целый день пришлось отмывать и проветривать.

Мне представили всех сотрудников института, которые были на работе. Имя, фамилия, специализация. Игорь старался как мог. Радушная улыбка не сходила с его гладковыбритого лица.

Мы расстались в операционном зале.

– Наверное, я вам уже надоел, – сказал Игорь. – Не смею больше мешать. Весь институт в вашем распоряжении. Гуляйте, осматривайтесь, фотографируйте, не стесняйтесь задавать вопросы. Если что – я у себя. Не прощаюсь.

Он покинул операционный зал, а я, глубоко вдохнув, начал делать свое «грязное» дело: отвлекать сотрудников института от работы, задавая каверзные вопросы и бесцеремонно тыкая пальцем в формулы на экране. Поговорил с каждым (точнее, с каждой) и сел на диванчик поразмыслить.

Чем дальше, тем интереснее.

Я попал в уникальный институт. Это факт. Но ощущение аттракциона не покидало. Подкоркой чувствовал, что меня разводят. Причем виртуозно. Так не бывает, чтобы начальник объекта уходил, оставляя репортера с карт-бланшем. Обычно начальники предпочитают «сопровождать» и дышат в затылок. Просьба о самостоятельном передвижении многих заставляет нервничать. А тут и дела никому до меня нет. «Оно и к лучшему. Одной проблемой меньше». Ходи, смотри, фотографируй, спрашивай. Дождешься начальника – хорошо, не дождешься – тоже не велика беда.

Сотрудники института – отдельная песня. Мужиков двое: Семен Михайлович да Игорь Васильев, девушек – двенадцать. Все либо аспирантки, либо вчерашние аспирантки. Все красавицы и умницы. Глаза разбегаются. Только и думаешь, какую бы на ужин пригласил, если б зарплата побольше была. Дресс-код отсутствует. Свитеры и джинсы органично соседствуют за круглым столом с платьями и деловыми костюмами.

Бутафорией здесь не пахло.

Есть много способов освоить бюджетные деньги под предлогом науки. В «Сколково» и «Роснано» это сделали масштабно и агрессивно. Но такие лакомые кусочки – только для своих, любимых. Люди, далекие от Кремля и местных губернаторов, действуют проще и нежнее. Можно выпросить целевое финансирование под заведомо фантастический проект. Можно, не забывая про откаты, приобрести дорогущие компьютеры и мониторы, можно купить для каждой машины лицензионный софт, можно обставить институт экологически чистой мебелью, проявляя заботу о сотрудниках, можно сделать из института шкатулочку, посадить в нее сговорчивых аспиранток, одетых проститутками, и пусть они целыми днями маникюром занимаются да кофе с коньячком организовывают. Запудрить мозги журналистам – не проблема. На журфаках математику не учат.

«Шкатулочка» для своих у Семена Михайловича получилась замечательная. Это я понял во время экскурсии. Уж больно все здесь гладенько да уютненько. На институт ни разу не похоже. Кто бывал в российских НИИ, тот меня поймет. Картинка вырисовывалась классическая. Семен Михайлович перед пенсией сорганизовал себе теплое местечко, в котором и глазам приятно, и кошелек не похудеет.

Но все оказалось не так просто.

Картинка поплыла, когда мне представили сотрудниц в операционном зале. Да, все красавицы как на подбор, но одеты прилично: ни одной юбки выше колена, ни одного глубокого выреза.

Дальше – больше.

Хотя на каждой машине стоял лицензионный Scientific Word, девушки предпочитали бесплатную программу TeX и ориентировались в ней как рыба в воде. А это дорогого стоит. Верстать в TeXе не каждый ученый сможет. Формулы на экранах не были абракадаброй. Девушки прекрасно в них разбирались. Грамотно читали, могли ответить на любой вопрос по каждой переменной. Я специально включал «дурачка» и спрашивал очевидные вещи. Мне, как дурачку, и объясняли. Спокойно, терпеливо, с дружеской улыбкой.

Ткнул в монитор Ольги Гавриловой и спросил, что у нее рядом с круглыми скобками треугольная делает. С подвохом спросил. Ольга поправила волосы, отодвинула кресло, встала и рассказала мне сначала об использовании треугольных (или угловых) скобок в математике вообще, а потом (тыкая в экран ухоженным ноготочком) обосновала их наличие в преобразованиях Лоренца. Каждый условно непонятный термин сразу же объяснялся. Все эти индефинитные скалярные произведения, аффинные преобразование и базисы псевдоевклидова пространства просто ласкали слух, навевая воспоминания юности. Получилась интереснейшая лекция. Но на словах «индефинитный – значит неопределенный» я вежливо прервал Ольгу, поблагодарил и пошел смотреть на соседний экран. Игра в дурачка – действенный журналистский прием, но случаются и осечки. Когда встречаешь действительно знающего человека и тебе снисходительно разжевывают элементарные вещи, чувствуешь себя полным идиотом, и еще становится стыдно за украденное у профессионала время. «Дурачка» пришлось выключить.

Девушки прекрасно владели дедукцией. Они действительно были математиками высокого уровня, да еще с педагогическим даром. Могли на пальцах доходчиво и грамотно объяснить сложнейшие математические темы, будь то симплектическая геометрия или тензорный анализ.

Диапазон исследований – широчайший: начиная с арифметики и дальше по списку: матанализ, аналитическая геометрия, дифференциальные уравнения, уравнения с частными производными, теория функций комплексного переменного, топология, тензорные исчисления…

Работали, как я понял, над собственными диссертациями, которые потом должны были стать частями одного большого проекта. Семен Михайлович решился на феерическую авантюру: создать универсальный курс математики с нуля и до нынешнего переднего края, рассчитанный на неподготовленного читателя. Этакий математический аналог Ландафшица[2] для всех желающих.

Проект амбициозный и, скорее всего, неосуществимый, но то, что я видел на мониторах в операционном зале, внушало уважение.

Остался один маленький вопросик: «При чем здесь инопланетяне?» Проект Измайлова никаким боком не напоминал линкос[3]. Девушки при упоминании Ханса Фройденталя говорили что-то вроде: «Это позавчерашний день. А мы сейчас на переднем крае. Разве вы не читали диссертацию Васильева? Там у него очень хорошо и про линкос, и про Фройденталя». Впрочем, Маша Солодкина по секрету призналась, что космический язык они тоже разрабатывают, но на линкос Фройденталя он не похож и вообще Семен Михайлович лучше расскажет об этом сам.

Через полтора часа после ухода Семена Михайловича аспирантки привыкли к моему присутствию, освоились и заворковали о своем, о девичьем. Перемыли косточки ведущим сотрудникам Стекловки, обсудили лучших преподавателей Физтеха, Независимого и Бауманки, называя их фамилии, клички или имена-отчества.

Тут я превратился в уши и решил ничем о себе не напоминать. Ну не говорить же им, что я несколько лет жил в одной комнате с учеником Арнольда и прекрасно знаю всех обсуждаемых персонажей.

Ситуация с девицами потихоньку прояснялась. Семен Михайлович пригрел у себя паршивых овечек. По всей Москве собирал. С той же Ольгой Гавриловой интересная история получилась. Выперли девчонку из аспирантуры, считай, на улицу. Поругалась с научным руководителем. Не так поняла его предложение о сотрудничестве. Он объяснил доходчивее. Я, говорит, буду твоим Ландау, а ты моим Лифшицем… ну и так… по мелочи. А инициативы нам не надо, с конференциями заканчивай: твое дело тексты красиво набирать. Не стерпела Оленька такого хамства. Она-то, дура, российскую науку вперед двигать собралась, а тут ее саму задвинули на роль «негра» да еще и высовываться запретили строго-настрого, не говоря уже про «так… по мелочи». Выдала она своему руководителю все, что думала. Не толерантно выдала. При всем уважении к Евгению Михайловичу, говорит, меня ваше предложение не устраивает. Я, говорит, ученый, а не секретарь, и, если честно, вам до Ландау – как до Луны!

Из аспирантуры вылетела в тот же день. Из общаги – на следующий. Три дня ютилась у подруги и ревела. А на четвертый день ей позвонил Измайлов, представился и сказал:

– Мне нужны талантливые, перспективные математики для участия в заведомо сумасшедших проектах. С аспирантурой и общежитием помогу. Деньгами не обижу. Буду рад, если вы присоединитесь к нашей команде.

Счастье. Катарсис. Нирвана.

Ответить толком ничего не могла, ревела, визжала в трубку, носом шмыгала да сопли ладонью вытирала.

А теперь сидит лебедушкой в белом костюмчике, как на заказ пошитом, и ухом не ведет, когда девчонки сплетничают: «Слышь, Оль, твой-то никак не успокоится, уже третью секретаршу сменил, а все тебя поминает».

И так было почти с каждой. Измайлов подбирал тех, кого со скандалом выгоняли из математической науки, тех, кто не побоялся пойти против зарвавшейся системы, против именитых самодуров и оказаться на улице.

– Чаю хотите?

Хьюстон, у нас проблемы. Вы бы лучше еще немного посплетничали.

– Ира? – спросил я вставая.

Платье у нее, конечно, скромное, но…

– Все верно! Ира Глагольцева. Математик и программист. Будете чай?

Откуда столько радости? Глаза блестят. Приятная улыбка.

– Не откажусь.

– Белый, зеленый, черный, матэ, ройбуш, каркаде?

Она что, флиртует со мной?

– Ройбуш подойдет.

– Вам сюда принести или пойдете со мной на кухню? У нас там свежая выпечка есть. Составите компанию?

Определенно, флиртует!

– С удовольствием!

Кухонька – мое почтение! Я бы в такой жил и не тужил. Площадь – не меньше пятнадцати метров. Четыре больших стола свободно умещаются. Со стульями. Над раковиной и рабочей столешницей фигурная плитка. Выше – резной шкафчик и деревянные полки. Все блестит, все сверкает. Вместо кулера – два больших фильтра-кувшина и два дисковых чайника. Над электроплитой – белая вытяжка. Микроволновки, разумеется, нет. Вредно. Зато есть высоченный холодильник.

Неплохо для обеденных перерывов.

– Чего замерли? Садитесь куда пожелаете. – Ира показала широким жестом на все четыре стола сразу.

Я кивнул и сел за ближайший.

Ира надела фартук, сполоснула чайник, налила в него воды из кувшина и включила. На ужин даже приглашать не пришлось. Прямо в институте свидание устроилось.

Пока чайник шумел и собирался закипеть, Ира поставила передо мной на кремовую льняную скатерть сначала две тарелки с выпечкой, потом блюдца с чашками и насыпала ройбуш в стеклянный заварник.

Принимают по высшему разряду.

– Ирочка, можно было прямо в чашки насыпать.

– Можно.

Я почему-то растерялся. Хотел было сказать что-то вроде: «много чести», «лишние церемонии», «давайте по-простому», но промолчал. Слова в горле застряли.

А Ира все металась между мной и собственно кухней. То к холодильнику за вареньем, то к шкафчику за медом, то к полочкам за сахаром. Так и крутилась вьюном, пока чайник не закипел. Я ее платьишко со всех сторон разглядел. И колготки с туфельками. И руки. Никакого кольца не наблюдалось. Математика незаметно выветрилась у меня из головы. Про задание я еще что-то помнил, но весьма расплывчато…

– Вы не пугайтесь, что я вас так внаглую увела, – проворковала Ира. – Ничего личного. Просто я сегодня дежурная: на мне уборка, посуда и развлечение гостей.

– Значит, повинность? И совсем ничего личного? Вот это пугает.

– Обычное гостеприимство. Мне не в тягость. Держите, брючки прикрыть. – Она протянула мне тканевую салфетку и налила кипяток в заварник.

Сейчас сядет напротив; будет смотреть на меня.

Что там обычно говорят на первом свидании?

Села.

Смотрит.

Хорошенькая.

Дело не в красивом платье, не в стройных ножках и даже не в очаровательной улыбке. Меня опьянили доброта и забота. Откуда вдруг у математика такое отношение к случайному журналисту? Приказ начальника, повинность? Угу. Знаем мы, как эти приказы исполняются.

А я даже стульчик ей отодвинуть не успел. Не сориентировался поухаживать. Да и как бы это смотрелось? Ухаживают сейчас за мной.

– О чем вы думаете, Дмитрий?

Я огляделся.

– Странно у вас тут. Будто не офис, а большая квартира, не коллектив, а семья.

– Это очень похоже на правду. Семен Михайлович нам как отец родной. Он…

Три минуты я слушал оду в честь Семена Михайловича.

Наконец Ира разлила ройбуш по чашкам.

– Берите, не стесняйтесь. – Она пододвинула ко мне тарелки. – Все на сливочном масле. Никакого маргарина, а значит, никаких отложений в сосудах. Спецзаказ из кондитерского цеха. Свежайшее. А вот эти треугольные – с тунцом. Для мозга полезно. Семен Михайлович – сторонник здорового питания. И нам травиться не позволяет.

– Хороший начальник. Вы можете вот так вот свободно пойти на кухню – попить чай?

– Разумеется. Это же не концлагерь. Мы свободные люди.

– И никаких финансовых вычетов?

– Еще чего! Финансовые вычеты практикуют европейские и американские компании, а вы попали в русский научный институт. Перерывы на туалет и чай не нормированы. Вы пейте, пейте. Семен Михайлович нам доверяет. Даже за опоздания не ругает. Все-таки Москва. Сюда ж многие из области на электричках едут.

– Что, вообще никаких запретов?

– Курить нельзя. Но это не проблема. Вместо перекуров – чай. И никакого алкоголя. Семен Михайлович сам не пьет, не курит и нам не позволяет.

– Вот как? Семен Михайлович не употребляет алкоголь?

– Категорический противник! Ни разу не видела его пьяным или с алкоголем в руках.

Я глотнул ройбуш и откусил пирожок с тунцом.

Странно. Кто же меня на пороге уговаривал распить французский коньяк?! Вот тебе и глубоко порядочный человек! Какие еще скелеты мы прячем в шкафу?

– А корпоративы?

– Вода, соки, чай, выпечка. Нам нужно мозги беречь. Мы же ученые!

– Понятно.

Наверное, мое «понятно» прозвучало несколько двусмысленно. Может быть, расслабившись, я не уследил за мимикой. Настроение Иры резко изменилось. От наметившейся симпатии не осталось и следа. Улыбка исчезла. Между нами выросла ледяная стена.

Свидание закончилось.

– А вы тоже грязные гадости про нас напишете? – настороженно спросила она.

– Честно говоря, не планировал. Откуда такое беспокойство?

– Все пишут.

– Грязные гадости?

– В последней статье такое было: «Старый развратник на государственные деньги завел себе шикарный цветник и ни в чем себе не отказывает». Разве это…

Я прыснул. Сдержать смех не получилось. Прорвало. Пришлось закрыть рот ладонью, чтобы хоть как-то соблюсти приличия.

– «Шикарный цветник» – это сильно. Ха-ха. Тут я коллегу понимаю. Извините. Ха-ха! – И снова меня накрыл приступ смеха. – Вот так вот сидел, пил чай с плюшками, ха-ха, и потом гадости написал?

– Чай не пил! Предлагали – отказался! Спросил чего-нибудь погорячее. А мы такого добра не держим! Журналист обиделся. Ходил тут, всюду нос совал, вопросы скользкие задавал. В основном личного характера. Досугом нашим интересовался. Хотел узнать, в какие клубы ходим, рестораны, театры, какие мальчики нам нравятся, какой алкоголь предпочитаем.

– И в мониторы пальцем тыкал?

– Тут вы первый. До такого еще никто не додумался. Вы самый умный!

– Обиделась, Ир?

– Нет – обрадовалась до глубины души!

– Кстати, про досуг! Вы такая нервная, оттого что много работаете. Вам бы передохнуть, отвлечься. Бывали в Театре на Таганке? У них премьера в следующую субботу. Мне дали приглашение на два лица. Буду писать рецензию. Давайте вместе сходим!

– Так я еще и нервная? Давай-ка ты лучше безо всякого театра встанешь и уйдешь отсюда!

– Ну… Можно и так. Добрая ты красивее.

– Все! Кончилось мое терпение! Хватит с меня извращенцев! Руки в ноги – и на выход! От одних убежала, так другие сюда лезут!

– Спасибо за ройбуш, Ира. И за плюшки. Было очень вкусно. Пирожок с тунцом чудо как хорош!

– Топай, топай, театрал. Беги до самой Таганки. Сам вычислишь кратчайший путь или помочь с расчетами?

Подошла вплотную. Еще доля секунды – и придется ее обнять. Я попятился, придерживая фотоаппарат.

Так меня и отконвоировали спиной вперед через коридорчик прямо в операционный зал. Ира продолжила обвинительную речь и здесь:

– Заруби себе на носу: красиво отремонтированный институт – это не клумба, доброе отношение начальства – это не удобрение, а красивые ученые – это не цветочки! Мы – не растения!

Какие образы! Хоть сейчас на бумагу! Я восторженно захлопал ресницами.

– Чего пялишься?

Бедра уперлись в боковину дивана – и я плюхнулся задом на мягкое. Ногами кверху. Тапочки улетели, но фотоаппарат удалось сберечь.

Научная деятельность в операционном зале резко остановилась. Девушки все внимание переключили на меня. Оно того стоило. Не каждый день увидишь, как журналист центральной газеты летает вверх тормашками. Я отыскал тапочки, обулся и как ни в чем не бывало снова сел на диванчик.

Ситуация, скажем так, пикантная.

Ей-богу, лучше бы бронежилет – и на передовую.

Споткнуться – не грех, главное – человеком подняться. Вроде бы удалось: искушение преодолел, на провокацию не поддался. Девчонки смотрели на меня, раскрыв рты. Это непорядок. Мне их жалости не нужно, пусть для другого случая приберегут. Чтобы разрядить ситуацию, я запел:

И нам завидуют бесстыжие нудисты:

У нас нет комплексов,

Ведь мы парашютисты![4]

Сработало! Девчонки оттаяли и заулыбались. А Ира… Ира решила продолжить начатое. Отступать ей было некуда. Нельзя выплеснуть душу наполовину. Сорвало кран – любуйся фонтаном. Пришлось огрести сразу за всех собратьев по перу. Где-то я ее даже понимал. Ходят тут всякие из желтой прессы! Работать мешают! Лезут в душу с бестактными вопросами, потом статейки гадостные публикуют – и превращаешься ты из ученого в шалаву. Терпишь, терпишь… Обида накапливается, накапливается… Вроде бы уже привыкла, притерпелась. И вдруг – на тебе, получи! Из центральной газеты очередной репортер является. С виду – вполне адекватный. Не дурак. Разговорились, даже искорки какие-то пробежали, симпатия возникла. Девочка успокоилась, чаем гостя напоила, пирожком с плюшкой накормила, раскрыла душу, поделилась горем. В ответ – лошадиное ржание. Нежданчик! Сколько ж можно терпеть? Затянувшаяся рана открылась, и девочка сорвалась.

Ира подошла ко мне вплотную, глубоко вдохнула, открыла было рот для очередной тирады и вдруг так настороженно, почти шепотом спрашивает:

– Это что у вас красное мигает?

Я аж выдохнул. Думал, что-то серьезное случилось.

– Кстати, да! Хорошо, что напомнили. Диктофон лучше выключить, пока вы еще чего-нибудь не наговорили.

Я нажал кнопку – огонек перестал мигать – и от греха подальше убрал диктофон в карман брюк.

– Отдайте!

– Ира, это уже уголовная статья. Грабеж и порча чужого имущества. Давайте закончим наши отношения обычными оскорблениями и не будем переходить к рукоприкладству. Мне завтра с утра нужно быть в редакции и желательно без царапин и фингалов.

Но Ирочку было не остановить. Поняв, что вожделенный диктофон ей не светит, она решила раскрыть передо мной душу:

– Ненавижу журналистов! Вы все завистливые, продажные гады! Только и можете, что людей грязью поливать! Правильно вас люди называют! Только мне повторять противно! Вот вам смешно, вы над всем стебетесь, а знаете, как трудно поступить в аспирантуру, если на взятку денег нет? А защититься? Научному руководителю – дай, оппонентам – дай, потом всю эту шоблу еще и в ресторан вести надо, потому что на обычную столовую они не согласные. А вы все лыбитесь, да? Вам все еще смешно? Ну конечно! Вы же не ученый. Вам же наплевать на будущее российской науки, вы же у нас…

Слева от дивана раздалось громкое покашливание. Семен Михайлович с красным лицом стоял в проеме двери и мял руками шапку. Снять пальто и переобуться еще не успел. Сколько же он там уже стоит?

– Что здесь происходит? – чеканя каждое слово, спросил Семен Михайлович.

Я воздел руки к потолку:

– Улыбнулся не вовремя! Да кто ж знал, что…

– Он смеялся над нами, да еще и театром дразнил! Гуманитарий! – крикнула Ира.

Семен Михайлович сглотнул слюну и произнес нарочито спокойно:

– Послушай меня внимательно, будущее российской науки. Ты уже второй год диссертацию домучить не можешь, ты не ученый, ты аспирантка, а хамишь, между прочим, кандидату филологических наук, который при защите ни копейки никому не заплатил, да и банкет, если верить моим ваковским друзьям, устроил вопиюще скромный. В столовой факультета, если не ошибаюсь.

Я подорвался с дивана:

– Трудные были времена! Первый год после вуза…

Семен Михайлович жестом усадил меня обратно.

– Так что не надо рассказывать нашему гостю про ваковскую «кухню». Он разбирается в ней получше тебя, поэтому и улыбается! Кстати, этот гуманитарий таблицу квадратов до сотни в уме щелкает! Вернись, пожалуйста, к работе. Ты меня очень разочаровала. А вас, Дмитрий, я попрошу посидеть в этом террариуме еще десять минут. Мне нужно привести себя в порядок и сделать несколько звонков. Потом добро пожаловать в мой кабинет.

То тебе шикарный цветник, то террариум.

Попили чайку!

Ольга Гаврилова отвернулась от монитора и поманила меня жестом.

– Дмитрий, идите ко мне! Я новую главу начала. Смотрите, сейчас в пэдээфе покажу. Красиво получилось!

– И у меня новая глава! – донеслось с другой стороны стола.

– И у меня посмотрите. Вы таких формул еще не видели!

– И у меня!

– У меня тоже интересно!

– Давайте же, Дмитрий! Видите, как вас девушки упрашивают? Пройдите еще кружочек, потыкайте пальцем в мониторы. Ну же! Спросите у нас что-нибудь! Когда к нам еще такого журналиста-парашютиста пришлют?

Встал и пошел смотреть. В мониторы не тыкал. Вопросы не задавал. Сами все разъясняли и показывали. Стрекотали, как пулемет.

Приблизился к Ире. Монитор выключен. Сидит – не шелохнется. Зыркнула на меня и снова в одну точку уставилась. Осторожно обошел, демонстрируя поднятые ладони, и утонул в нелинейных дифурах Маши Солодкиной.

Закруглился через полчаса. Вежливо попрощался с девушками, пожелал им успехов и отправился к Семену Михайловичу.

В кабинет вошел без стука – никого. Уселся в кресло и стал ждать. Вспомнил, как Васильев завел меня сюда и стал экскурсоводить. «Вот этот стол, заваленный книжками, у Семена Михайловича для работы, а тот, пустой – для разговоров с журналистами и фотосъемок. В этом шкафу – книги по математике и физике, а в том – по языкознанию, психологии и педагогике. Из окошка вы можете видеть красивейший проспект. Особенно весной. Хотите в большом кресле посидеть?» Если бы я его не остановил, он бы мне и про содержимое сейфа рассказал. Со всеми подробностями.

Рассматривать по второму разу книжки в шкафах не хотелось. Зимой в окошко любоваться – тоже. Поэтому я просто закрыл глаза и расслабился.

– О, вы уже здесь? Вот и ладушки! Укатали вас мои красавицы?

Я молча улыбнулся.

Семен Михайлович повесил пиджак на спинку кресла и сел напротив меня.

– Простите Ирину и не обижайтесь. На самом деле вы ей понравились, иначе бы она вам слова не сказала. Проигнорировала – и все. К ней многие ваши клеились – бровью не вела. Вам просто повезло.

– Я счастлив. И я не клеился.

– Знаю. У нее очень сложная история. Указала завкафедрой на ошибку. Другой бы на его месте порадовался, поблагодарил да еще в соавторы взял, а этот обозлился и устроил Ирине веселую жизнь.

– Кажется, я его понимаю.

– Сволочь редкостная. Ручонки шаловливые. Ни одной юбки не пропускает. И ладно бы парень на ошибку указал, а то девчонка. Русская. Еврею. В общем, выписали Ире волчий билет.

– И вы не побоялись ее взять?

– Пришлось рискнуть. Вы много знаете специалистов, которые без подготовки, случайно оказавшись на конференции, смогут выявить ошибку в докладе доктора физико-математических наук? И не побоятся на нее указать? Мне такие люди нужны. – Он помолчал секунду. – У нее и личная жизнь не складывается. Для меня это настоящая головная боль. Но, кажется, одной проблемой меньше. Вроде бы уже нашла себе достойного человека. Теперь это только вопрос времени.

– Слава тебе, Господи! Тут ведь у каждой сложная история. Не институт, а богадельня для обиженных студенток получается.

– Ошибаетесь. Богадельня – всего лишь способ отбора кадров.

– Уж очень экстравагантный способ. К чему такие сложности?

– Способ диктует система. В нынешней российской математике умными могут быть только евреи. Остальным запрещено. С парнями еще полбеды: мозги есть – как-нибудь в жизни устроятся. А с девчонками совсем дело плохо. Талант все только усугубляет. К сожалению, мои коллеги считают национальным оскорблением саму мысль, что в наших вузах хватает русских девочек, которые не глупее еврейских мальчиков. Барьеры начинаются со вступительных экзаменов. Если случилось чудо и ты поступила, тебя просто не замечают. Начинаешь обращать на себя внимание талантливыми работами, тебя агрессивно выталкивают на обочину. Чем талантливее работы, тем агрессивнее выталкивают. Никаких публикаций, никакой аспирантуры, никакой диссертации. Это недопустимо. При такой системе у меня не осталось выбора. Пришлось кадровый отдел перенести на обочину. Плодородное место. Кстати, мальчики у нас тоже есть. Васильев и еще двое, но они сейчас в командировке.

– Тоже с обочины?

– Угу.

– Семен Михайлович, но вы же сами как бы… немного…

– Как бы? Немного? Бросьте заискивать. Я самый натуральный еврей, поэтому очень хорошо знаю ситуацию изнутри.

– Но… почему же вы помогаете русским девушкам?

Он улыбнулся и погрозил мне пальцем.

– Разжигаете? Я не разделяю ученых по национальности. И это почему-то бесит моих коллег. Я помогаю не русским девушкам, а талантливым математикам в критических ситуациях. Я помогаю им выжить. Вы много видели умных евреев или евреек, оказавшихся на улице без средств к существованию? Еврейки на обочинах не валяются – только русские. А теперь спросите меня почему.

– Почему?

– Потому что соплеменники им никогда не помогут. Скорее затопчут или еще что похуже. К сожалению, русские люди мельчают, спиваются и готовы спокойно идти по трупам друг друга. В большинстве своем.

– И кто здесь разжигает?

– Немного увлекся. Наболело. Можете подать на меня в суд.

В дверь постучали – и в проеме нарисовалось личико Ольги Гавриловой.

– Семен Михайлович, там Ира хочет вам что-то сказать.

– Иру мы сегодня достаточно послушали. Я поговорю с ней позже. Закрой, пожалуйста, дверь.

Тихонько щелкнул замок.

– Спрашивайте! Любые вопросы, – предложил Семен Михайлович.

– Депутатские зарплаты. Вы серьезно думаете, что ваши сотрудницы стоят так дорого?

– Они бесценны и не продаются. А что до зарплат… – Он покачал головой. – Уже и про это знаете? Хорошо работаете. Раньше девчонки так не болтали. Зарплаты завышены. Не спорю. Но это вынужденная мера. Я реалист. Кто знает, сколько нам позволят просуществовать. Все может закончиться в любой день. Я забочусь об их будущем. Пусть у них будет буфер хотя бы на первое время. Успеют купить квартиры и встать на ноги – вообще хорошо. Богатеньких родителей ни у одной нету. Помните массовые убийства наших ученых? Физиков, химиков, биологов, генетиков, руководителей оборонных предприятий, специалистов по психотронным технологиям? Все эти убийства остались безнаказанными. Чиновники профильных министерств сидели сложа руки и усиленно ничего не замечали. В органах все списывали на бытовуху и не давали делам ход. Теперь, я боюсь, начнутся убийства математиков. Поэтому пока я жив и в силе, у моих сотрудников будут высокие зарплаты.

Пришло время для главного вопроса.

– Семен Михайлович, кто же все-таки обманщик: вы или Васильев?

– Обманывают журналисты, которые не понимают, о чем пишут. Уверен, что ни вы, ни ваши коллеги диссертацию Васильева не читали, хотя она выложена в свободном доступе. И дело не в обилии формул. Они нужны только для доказательств. Основные положения написаны обычным текстом, понятным любому обывателю. Дело в непрофессионализме. При этом вы рассуждаете и обвиняете.

А ведь в черной Лениной папочке я видел автореферат Васильева. Мой косяк. Ознакомиться не успел.

– Но суть очевидна.

– Дьявол в деталях. Васильев писал о нечеловеческом разуме внеземного происхождения. А в наших разработках используется термин «инопланетяне». Чувствуете разницу?

– Нет.

– Понятия «нечеловеческий внеземной разум» и понятие «инопланетяне» не тождественны.

– Семен Михайлович, я не уфолог, я в этих терминах плохо разбираюсь. Вы мне просто и без разночтений скажите, чтобы каждый обыватель понял, для кого вы разрабатываете свой язык?

– Для людей.

– А разве великого и могучего уже недостаточно? Разве цифры лучше слов?

– Это вы у Иры Глагольцевой спросите. Она неправильно поняла ваши слова. И мне пришлось прилюдно ее отчитывать. Я выставил себя тираном, а ее идиоткой. Это скандал. Это нервы. Это потерянные деньги, потому что я не знаю, когда она вернется к работе и сколько времени мне придется ее успокаивать. Виной всему – непонимание. Но если вас, профессионального репортера и очеркиста, подвело Слово, что уж говорить о других. А над цифрами мы еще работаем. Тут никаких гарантий. Будущее покажет.

– Но… Мы говорим о разных вещах…

– Опять слова виноваты. Слишком много «шума» при передаче информации. И в итоге – непонимание. С цифрами такое невозможно.

– Да при чем тут слова? Речь вообще о другом!

– Поясните.

Я задумался.

– Не хватает слов? Маленький лексический запас?

– Семен Михайлович!

– Вы снимаете на цифровой фотоаппарат, пишете разговоры на цифровой диктофон, наверняка слушаете музыку и смотрите фильмы в цифровом формате, телефон у вас тоже не аналоговый. Даже ваши тексты не на бумаге пером пишутся, а значит, преобразуются в цифры. Вы живете в оцифрованном обществе и все еще не доверяете цифрам?

– Я никому не доверяю.

– Кого вы пытаетесь обмануть? Ну да ладно, – он махнул рукой. – Мы всего-навсего создаем универсальный язык человеческого общения на основе математики.

– Понятно. Инопланетяне здесь ни при чем. Все-таки вы обманываете.

– Думайте что хотите.

Несколько секунд я следовал его совету.

– Все равно картинка не складывается.

– Это не я обманываю, это вы не понимаете.

– Так объясните!

– Не имею права. Гостайна. Я подписку дал о неразглашении.

– Тю, подписка! Мы ж не первый год работаем! Знаем, как такие дела делаются. Мне не нужна гостайна. Вы мне сказку расскажите. Воспользуйтесь эзоповым языком. Чтоб никаких деталей, никаких названий… Только суть и общий смысл. Можно максимально размыто. Обещаю не задавать уточняющих вопросов. Мы всегда так делаем, когда гостайна.

Снова щелкнул замок, и в кабинет заглянула Ольга Гаврилова.

– Семен Михайлович!

– Нет!

– Но она…

– Нет!

Дверь закрылась.

– Сказку, значит?

– Именно! Давайте я сам начну. Итак, в одном царстве-государстве за тридевять земель… Продолжайте.

– Что-нибудь слышали о проекте «Марс-500»?

– Краем уха. Имитация полета на Марс.

– Громкий получился цирк. Писателей-фантастов к делу подключили. Все ради лишнего шума. И сработало! Даже вы в курсе.

– Почему же цирк? Там вроде бы все серьезно. Роскосмос и Академия наук.

– Только не говорите мне про Академию наук! Слышать больше про нее не могу! Надо же было так опозориться на весь мир! Подумайте только! Эти умники выбрали президентом РАН чудилу, который еще в Высшей аттестационной комиссии липовые диссертации чинушам пачками штамповал! Очень серьезная организация! – Он вздохнул, глянул в окно и продолжил уже спокойнее: – Вы правда думаете, что пятьсот двадцать суток в консервной банке на Земле можно сравнить с реальным космическим полетом? Здесь все несопоставимо, начиная с гравитации и заканчивая психологией. Несколько удачных экспериментов с радиацией и аргоном просто вплели в проект. Они вовсе не требовали столь долгого сидения. «Марс-500» – это шумовая завеса, поднятая, чтобы скрыть просачивающиеся факты о проектах «Марс зеро» и «Венера зеро». Слышали что-нибудь о них?

Я покачал головой.

– А в чем глобальное различие?

– В серьезности подхода. Проекты «зеро» в активной фазе длились шестьдесят лет. Были построены гигантские павильоны с имитацией поверхностей планет и нужного климата. Один павильон – в северных широтах, другой – в южных. Отслеживалось поведение трех поколений участников. Группы, отобранные на Земле, считались корабелами, их дети – поселенцами, внуки – аборигенами. При этом поселенцы и аборигены не знали, что проект – имитация. Страховка исключалась. Умер так умер. Зеро-проекты изначально были секретными. Разумеется, результаты никто не обнародовал. Участники до сих пор под наблюдением. Их поселили в шикарный санаторий под усиленной охраной. Во избежание трагедий и утечки информации. На воротах табличка «ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА».

Как только активная фаза зеро-проектов закончилась, стартовал «Марс-500».

Поселенцы с трудом понимали психологов. С аборигенами было еще хуже. Контакт между аборигенами «Марса» и аборигенами «Венеры» наладить вообще не удалось. Люди говорили на разных языках. Процент совпадения лексики настолько мал, что не обеспечивал понимания. При отправлении корабелы говорили на русском.

А с расчетами и формулами проблем не возникло. Аборигены разных «планет» знали математику на уровне выпускника хорошей советской школы или чуть лучше. Вот вам и люди-инопланетяне.

Есть еще несколько проектов, о которых я даже заикаться не буду. Жить все-таки хочется. Там картина еще печальнее. Боюсь, до людей-инопланетян мы просто не доживем. Расклады и прогнозы на ближайшее будущее очень пессимистичны. Мы уже сейчас все больше и больше не понимаем друг друга. И математика тут бессильна. Как-то так.

Почему-то вспомнилась утренняя пятиминутка и разговор с главным.

– Семен Михайлович, я же просил сказку. А вы! Что мне теперь со всеми этими зеро-проектами делать?

– Что хотите. Устал я сказки рассказывать. Правительству – сказки, пожарным – сказки, санитарной службе – сказки, а в управе вон сегодня вообще соловьем заливался. Надоело. Каждый требует или откатов, или взяток. Вот и приходится Баяном прикидываться.

– Чем же я заслужил такое доверие?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Наоборот – не заслужили. Вам нельзя доверять, вы же всех нас тут обманули. Не знаю.

– ?

– Вы же профессиональный математик. Мне Васильев рассказал, какие вопросы вы девушкам задавали, как формулы читали в ТеХе, едва глянув на экран, как придуривались. Он подслушивал у двери. Говорит, у вас фундаментальная школа.

– Да какая уж там школа! Просто давнее увлечение. Родители – физики. В доме полно было учебников и справочников. Потом друзья из крупнейших технических вузов. Так уж сложилось. Надо было соответствовать. Вот я кое-что и читал…

Он повернулся к сейфу, открыл его и протянул мне пухлую серую папку.

– Держите. Тут все наши официальные проекты. Все, над чем мы работаем. Написано доступно и простым языком. Должно пригодиться. Если что будет непонятно – звоните. Можно ночью.

Я поблагодарил и положил папку на колени.

– Так что вы про нас напишете?

– Правду. Только еще не знаю какую. Что-нибудь придумаю во славу российской науки. Не в первый раз.

Он улыбнулся и снова глянул в окно.

– О, нам обеды несут! Пойдемте в столовую.

Опять видеть Иру?!

– Нет-нет, мне пора! Я уже засиделся! Завтра утром текст сдавать!

– Жаль. Мы ведь и на вас обед заказали. Ну ничего, с собой возьмете. Дома покушаете. Готовить, наверное, некогда будет.

– Спасибо, не надо. Я найду, что поесть.

– Опять непрофессионализм. Что же вас всему учить приходится! Репортер не хочет узнать, чем питаются на объекте? Вам же об этом писать. Даже не думайте отказываться.

– Спасибо.

– Пойдемте, я вас провожу.

– Стойте! А ваше фото? Дайте хоть пару кадров сделать!

На крылечке, когда я уже расслабился, Семен Михайлович решил помянуть старое:

– Морозец! Хорошо! Самое время по коньячку вдарить! Пойдемте, вы обещали!

Упс! Правая ладонь инстинктивно нырнула в карман с бумажником. Я прикинул, сколько у меня денег. На одну рюмку, может быть, и хватит, если без закуски, да кто ж одной рюмкой удовлетворится?!

– Семен Михайлович… А чего вы так улыбаетесь лукаво?

– Отставить калькуляцию! Пошутил я над вами, Дмитрий, пошутил. У нас в институте сухой закон. Я сам не пью и сотрудникам запрещаю. К тому же поблизости нет ни одного приличного ресторана. Так что расслабьтесь.

– А зачем тогда…

– Я хотел, чтобы вы на собственном примере кое в чем убедились. Это к вопросу о цифрах. Вы оказались в стрессовой ситуации, толком сообразить еще ничего не успели, но сразу же превратились в математика: начали судорожно калькулировать, вычислять, попытались действовать на основе расчетов.

– Семен Михайлович! Грешно над живыми людьми эксперименты ставить!

– С вас не убудет.

– А хотите мороженым угощу? Рожком.

– Может, как-нибудь в другой раз? Сейчас у меня обед. И вам советую поторопиться, а то к утру не успеете!

Я успел. Писал до двух ночи. Редактуру и вычитку оставил на утро. В шесть заиграл будильник. Я умылся и вернулся к тексту. Закончил ровно в восемь. Главный хоть и без восторга, но текст принял. Ожидал, говорит, от тебя большего, но и так сойдет. Тема закрыта. До завтра свободен.

Газета, как и положено, появилась на прилавках в среду утром. А в обед меня на проходной ждал курьер из института Измайлова с пухлым бумажным пакетом.

В пакете обнаружились пирожки с тунцом и небольшой конверт с письмом.

«Здравствуйте, Дмитрий!

Мы всем институтом прочитали Вашу статью. Она великолепна. Так тепло и красиво про нас еще никто не писал. Вы кудесник от журналистики. Пирожки вам на всю редакцию. Свежие! Поделитесь с коллегами.

Я прошу прощения за свое неадекватное поведение. Вы были на высоте. Мне потом девчонки все по полочкам разложили. Я просто сорвалась. До этого было несколько случаев… печальных… и я сорвалась. Мне очень жаль, что все так вышло. Простите меня, пожалуйста. Приятного аппетита!

Ира».

На этом письмо не заканчивалось. Внизу, как и положено, стояли буковки: «P. S.», а сразу же за ними написан телефончик и в треугольных скобках дано пояснение: «На случай театра».

И хотя в письме ни слова не говорилось о Семене Михайловиче, я нутром чувствовал, что старый еврей основательно приложил к нему руку, а это значило, что все у нас будет хорошо.

Леонид Каганов, Сергей Чекмаев

Модель для сборки

Рассказ написан специально к XX-летнему юбилею программы «Модель для сборки»

Официантка вернулась к нашему столику и вскинула блокнотик, обнажив элегантную татуировку на запястье. Красивая. Очень. Я спохватился и опустил глаза.

– «Клаус» светлый, вот этот, ноль пять. – Макс отчеркнул ногтем строчку в меню, которое я рассматривал.

– Безалкогольного пива сегодня никакого нет.

– Не вопрос. – Макс снова потянулся к меню. – Тогда… о, безалкогольный глинтвейн. Но яблок не кладите. Какая у вас красивая татушка! – сказал он без паузы.

– Спасибо, – ослепительно улыбнулась официантка и повернулась ко мне: – А вам?

– Мне… – Я снова задумался, раз за разом пробегая строчки. Пауза неприлично затянулась. – Мне то же самое.

– Безалкогольный глинтвейн? – уточнила она.

Я кивнул.

– И тоже без яблок?

Я изобразил лицом, мол, само собой. Официантка ушла.

– Зачем? – удивился Макс. – Здесь изумительное пиво. Ты не за рулем. И у тебя нет аллергии на яблоки.

– Так было проще, – отмахнулся я. – Слушай, я на самом деле что хотел у тебя…

– Снова денег одолжить, – перебил Макс.

Я осекся и замолчал.

И тут его прорвало. Мне даже стыдно стало – так он меня отчитывал. Словно маленького.

Обычно от меня Максовы упреки отскакивают, как горох от стены, но сегодня он что-то совсем разошелся.

– Слушай, Егор! – он всегда меня так зовет. Любит всем имена коверкать, жену свою Таньку называет Тяной, а меня каждый раз по-новому, то Гарри, то Гариным, а сейчас вот – Егором. – Тебе самому не надоело так жить?! Двадцать три года мужику, а все еще колупаешься в своем институте, нормальной работы – нет, и с девушками постоянный затык. Даже познакомиться ни с кем не можешь.

А что делать, если на третьем курсе я брал академку? Вот и получается, что до сих пор на учебе. На работу же не берет никто – без стажа и диплома кому я нужен?

Макс не унимался:

– Ты же вообще не умеешь принимать решения! Думаешь всегда по три дня и в итоге – так и зависаешь посередине. Как тот осел – меж двух стогов сена. Сколько можно, Гарри? Пора найти свое место в жизни!

– Критиковать каждый может, лучше бы посоветовал чего… – смог вставить я.

– Пффф… Да что тут советовать?! Просто начни делать хоть что-нибудь! Принимай какие-нибудь решения, пусть неправильные – потом исправишь! Хоть с чего-то начни!

– С чего, например?

– Вот опять он ждет готовых ответов! – Макс безнадежно закрыл лицо ладонью и тяжело вздохнул.

Официантка поставила две дымящиеся чашки на картонные кружочки и унесла меню. Мы сидели и молча пили глинтвейн, пока на дне не осталась гуща из мелких фруктовых кусочков. Макс взял чашку на вытянутую руку, прищурил глаз и задумчиво рассматривал остатки.

– Ты что там, по кофейной гуще гадаешь? – пошутил я.

– Да вроде яблок не положили… – пробормотал Макс рассеянно и вдруг вскинулся: – Я понял, что тебе надо! Гадание!

– Как это? – удивился я.

– Гадай по книге!

– По какой?!

– Да по любой! Выбираешь наугад страницу, случайную фразу и действуешь, как она подсказывает. Может, хоть так у тебя что-нибудь получится!

– Спасибо, – скривился я. – Ценный совет настоящего друга.

– Нет у меня для тебя других советов, Гоша… – вздохнул он. – Кончились.

Он бегло глянул на часы, полез во внутренний карман пиджака, достал словно заранее заготовленный конверт и положил передо мной на стол.

– Отдашь, когда на работу устроишься. Минус глинтвейн за мой счет. – Он встал. – Побегу. Мне еще дочкам книжку читать, они теперь без книжки не засыпают.

– А ты им аудиокниги ставить не пробовал? – оживился я. – Мне тут на день рождения сестра подарила наушники со встроенным плеером! Поначалу я подумал: зачем мне? Музыку слушать и на телефоне можно, но потом вот нашел применение. Накачал в память старых записей моей любимой «Модели для сборки». Знаешь, в долгой дороге всегда приятно послушать завораживающий голос, который рассказывает тебе фантастические истории. Возьми эти наушники как бы в залог. Твоим дочкам… – Я полез в сумку, но Макс жестом остановил меня.

– Рано им пока аудиокниги, в три и в пять. Требуют, чтоб папа лично читал. Даже не Тяна.

– Ну ладно, привет им всем! – сказал я, пряча наушники с некоторым облегчением. – И спасибо тебе огромное, ты мне сейчас очень помог!

– Откуда ты знаешь? – удивился Макс. – Ты ж еще не пробовал по книге гадать?

– Я про деньги! – кивнул я на конверт.

– А… Да не за что.

Вот так и поговорили. Но заноза в голове осталась.

Она зудела всю дорогу, пока я ехал в метро домой. Книгу? Какую? У меня же книг дома нет, все в электронке качаю. Может, специальный гадательный том купить?

Я представил себя открывающим по утрам толстенный фолиант с магическими рунами на обложке. Представил, как, зажмурясь, тычу пальцем в желтоватые от времени страницы. И фыркнул. Бред какой-то… На меня совершенно не похоже, да и вряд ли этот странный ритуал принесет какую-то пользу. Или все-таки попробовать?

Ну-ка, стоп! Получается, что я и сейчас не могу решение принять? Опять спорю сам с собой и не знаю, что выбрать. Выходит, Макс прав?

Механический голос объявил мою остановку, я едва успел выскочить из вагона и пересел на другую линию. Привычно полез в сумку за наушниками… и тут меня осенило: вот же она, книга!

А что, если… ну да, использовать плеер для гадания! Выбрать наугад рассказ, отмотать на случайное место и начать слушать. Чем не подсказка?

Не знаю только, будет ли с этого какой-то результат. Вряд ли. Странный какой-то способ принимать решения. Или попробовать? Тьфу, опять сомнения! Слышал бы Макс, точно сейчас уже пистон мне вставил.

Игорь – нерешительный, да? А вот увидишь! Прямо с завтрашнего дня и начну!

С самого утра я подготовился по-взрослому. Положил рядом блокнот, чтобы записывать фразы-подсказки. Достал наушники, включил случайный выбор треков и надел на голову. Нащупал кнопку перемотки и потыкал несколько раз, чтоб выпал самый случайный трек. Знакомый голос произнес: «В эфире – «Модель для сборки». Незаметно присоединяйтесь!»

Я снова нажал перемотку, но на этот раз не отпускал несколько бесконечно долгих секунд – чтобы переместиться в далекую глубину файла. Послышалась мягкая музыка, и прозвучал знакомый голос:

«– У нас есть работа! – восторженно закричал Арнольд.

– Да, – подтвердил Грегор, – но какая.

– Мы и хотели работу потруднее, – заметил Арнольд. – А если нам повезет, то мы обеспеченные люди».

Я снял наушники и улыбнулся знакомому с детства тексту. Не знал, что «Модель для сборки» начитала и его тоже.

– Гадательная книга советует начать с поиска работы, – констатировал я удовлетворенно, хоть и с некоторой долей разочарования: все-таки ждал более ярких сюрпризов. – Никакого двойного толкования нет, и если я думаю правильно, то мне предлагают найти работу. В солидной компании с перспективами. «А если нам повезет, мы обеспеченные люди», – повторил я.

Хорошо, но как искать? Узнать на кафедре, нет ли хорошей вакансии? Развесить объявления в интернете? Обзвонить знакомых? Нет, у них не стоит спрашивать! Хорош я буду, если позвоню в десять утра с вопросом, нет ли у тебя на примете успешной, динамично развивающейся фирмы для меня, любимого. Половина моих друзей фрилансят, а значит – еще спят сладким сном и просто пошлют, а другая половина как раз сидит на первой паре. Где, кстати, и мне пора уже быть, а то опять наберу хвостов к концу сессии.

Но надо все-таки попробовать: раз велели искать работу, будем искать. Вопрос: где искать?

Я снова нацепил наушники и повторил фокус.

«– …что я вернусь из сафари живым?

– Мы ничего не гарантируем, – ответил служащий, – кроме динозавров. – Он повернулся. – Вот мистер Тревис, он будет вашим проводником в Прошлое. Он скажет вам, где и когда стрелять. Если скажет «не стрелять», значит – не стрелять».

В первый момент услышанное поставило меня в тупик. Но в следующий миг я сообразил, что слово «сафари» у меня ассоциируется лишь с одноименным браузером – кажется, я его тоже себе устанавливал. Да и слово «проводник» казалось уж слишком компьютерным. Вряд ли это имел в виду старина Брэдбери, но… Я решительно включил ноутбук. Выходит, кто-то «скажет мне, когда и где стрелять»… Игра становилась увлекательной – прямо как мои любимые компьютерные квесты. А вот, кстати, и они, легки на помине: «Сафари» услужливо распахнул страницу игрового портала, которую запомнил со времен последнего запуска.

Первым делом на экран выкатилось рекламное окно и загородило весь обзор. «Летай по небу, стреляй по фашистам!» – гласил дурацкий слоган. Ненавижу. Вроде бы солидная игровая корпорация «Формасофт», но давать рекламу своих «Небесных асов-2» во всплывающем окне… Кыш, «Формасофт»! Я привычно нашарил мышкой крестик, и надпись пропала.

Тут я задумался. По правилам ли моей игры было захлопнуть это окошко? Не слишком ли много самодеятельности я проявляю? А вдруг это и был тот загадочный мистер Тревис, который обещал мне что-то сообщить насчет стрельбы?

Я раз за разом обновлял страницу сайта, но логотип «Небесных асов» больше не показывался. В рекламном окошке мелькало что угодно – от горящих туров в Египет до магнитного поплавка в бензобак, который якобы втрое снижал расход бензина своим присутствием. А вот пилота, истошно жмущего на гашетку в воздушном бою, больше не было. Единственное, чего мне удалось добиться, – снова появилась реклама от «Формасофт», но совсем другой их игры. В первый миг я с перепугу прочел «Мистер Тревис», и сердце радостно ёкнуло. Но меня ждало горькое разочарование: это оказался всего лишь «Мастер Тетрис». Видал я эту унылую поделку для скучающих бухгалтерш, спасибо. Я закрыл и это окно. И призадумался. Как-то уж очень буквально и настойчиво мне подсовывают этот «Формасофт». Может, отправиться на их официальный сайт?

Я так и сделал. И сразу же увидел то, что не оставляло никаких сомнений – это было послание мне, ответ на все мои вопросы.

«Наши вакансии: требуется тестировщик игр. Занятость неполная, оплата сдельная, полный соцпакет».

Вау! Вакансия мечты! Тестер! Тестер игрушек! Продолжать сидеть и играть в компьютерные игры все свободное время, только за деньги! Ничего себе! Почему мне раньше ничего такого не попадалось? Я кликнул на ссылку, зарегистрировался, вбил электронную почту и мобильник и записался на собеседование. Не прошло и пяти минут, как мне пришло SMS: «Вам назначено собеседование на сегодня: 15.20, ДЦ «Москва-Сити», офис 2801, этаж 28».

Жизнь приобретала стремительность, за которой я не поспевал. В голове толпились самые разные мысли, но теперь в основном испуганные. Кому я сгожусь в офисе известной международной корпорации? Которая ведет дела при помощи молниеносных SMS? В небоскребе на 28-м этаже? Что я скажу там? Как я успею сочинить резюме за оставшиеся пару часов? Да и в чем мне, черт побери, пойти? У меня же костюма нет. Точнее, есть какой-то со школьных времен, с выпускного, но он на мне сейчас сидит как на корове седло. Таким пугалом приду, что с порога выставят. Ну, а в джинсах же не пойдешь? Или в джинсах все-таки? Может, у них там, в гейм-индустрии, как раз и принят спортивно-молодежный стиль? Тьфу, черт, опять ничего решить не могу!

Хм, а что посоветует плеер? Вдруг мне повезет путем долгих ассоциаций выжать из очередной бессвязной фразы хоть какой-то намек на одежду? Ну-ка…

«…доктора Феликса Хониккера, отца атомной бомбы, отца троих детей, отца льда-девять. Предполагаемый производитель великанши и карлика был совсем маленького роста. Из всей коллекции Анджелиных окаменелостей мне больше всего понравилась та фотография, где…»

Не дослушав этот поток бреда, я испуганно нажал паузу. Понятия не имею, что это было за произведение – видимо, кто-то из молодых авторов. Если это был набор советов по одежде, то он меня потряс: атомная бомба, трое детей, окаменелости, великаны, карлики… Что это могло значить? Я долго перебирал самые сумасшедшие варианты, но как ни бился, не смог придумать никакой связи со стилем одежды. Лишь слово «доктор» вызвало в памяти белый халат и круглое зеркало на лбу, а имя «Феликс» – фуражку, кожаный плащ до пят и военный френч с «маузером». Это уже граничило с галлюцинацией, потому что я мог поклясться чем угодно, что в жизни не встречал никаких Феликсов и вообще никогда не слышал, чтобы кого-то звали этим редчайшим иностранным именем. Которое, если верить Википедии (куда я на всякий случай заглянул), в Древнем Риме означало «преуспевающий», хотя давалось в основном рабам. Это железно возвращало мои мысли к теме офисного труда, но никак не отвечало на вопрос, что надеть. Для собеседования одинаково не годился и докторский халат, и военный плащ.

Игра, казавшаяся сперва такой забавной, превратилась в полное фуфло. Я, конечно, догадывался, что рано или поздно плеер сдуется, но так хотелось поиграть еще…

Я попытался нащупать обратную перемотку, чтобы прослушать фразу снова – вдруг я забыл что-то важное? Но коснулся паузы, и плеер продолжил с того места, где остановился:

«…та фотография, где он был весь закутан – в зимнем пальто, в шарфе, галошах и вязаной шерстяной шапке с огромным помпоном на макушке».

Оказывается, я просто не до конца докрутил послание! Вот неожиданная удача! Мелькнула даже игривая мысль, что плеер сам придумал этот текст секунду назад специально для меня – уж больно подробной оказалась инструкция. Шарф и пальто у меня были, а вязаную шапку с огромным помпоном я точно знал, где взять: у сестры была именно такая, прямо точь-в-точь! Не было только галош. Честно говоря, я даже не представлял, как выглядят эти старинные штуки. «Возможно, автор все-таки не из молодых», – подумал я мельком. А затем принял решение не надевать галоши совсем. И без них мой наряд будет, мягко говоря, слишком экстравагантным. Спасибо хоть на том, что не халат врача.

Впрочем, терять мне было нечего – раз плеер требует, чтоб я оделся хипстером, значит, будет хипстер. Шарфы сейчас в моде, а шапку с помпоном сниму в вестибюле.

Плеер теперь казался мне почти что разумным существом.

В бюро пропусков мне объяснили, что на 28-й этаж можно попасть лишь в сопровождении сотрудника. Я позвонил из вестибюля по внутреннему телефону – сказал, что приехал в «Формасофт» и мне назначена встреча. Меня попросили подождать.

Вскоре появилась проводница. Я, конечно, предполагал, что выйдет фотомодель с ногами от ушей, но и предположить не мог, насколько она окажется красивой! Строго говоря, фотомоделью из глянцевого журнала девушка и не была – не слишком высокая, не слишком грудастая и без того бессмысленного выражения, которое я привык видеть на обложках. Она была даже не на каблуках. Быть может, для фотомодели ее черты даже не очень и подходили. Кто знает, вдруг у нее был чересчур массивный подбородок или заостренный нос? Или, ровно наоборот, подбородок был чрезмерно тонкий, а нос, напротив, полноват? Лично я не смог бы сказать об этом ничего, потому что мой мозг отказывался воспринимать ее по частям – для меня она была изумительно красива вся сразу, во всем своем образе, каждой своей чертой, каждой складкой одежды, и даже небольшая папка в ее руке показалась мне удивительно гармоничной. Красота была во всем, что принадлежало ей: в походке, взгляде, улыбке, движении ресниц, укладке волос, в деловом офисном костюме, облегавшем ее фигуру. Я и не представлял, что так бывает – наверно, это и была та самая любовь с первого взгляда. И голос ее тоже оказался красивым.

– Кто в «Формасофт», вы?

Разумеется, я тут же потупился и на ее вопрос смог лишь выразительно кивнуть. Так выразительно, словно бы сделал головой глубокий поклон, демонстрируя макушку. Поняв, что стою в этой нелепой позе уже секунду, я поднял голову – и увидел ее расширенные глаза.

Черт! Проклятая шапка с помпончиком – забыл ее снять!

Я немедленно сдернул с головы этот шедевр галантерейного искусства. Девушка застыла неподвижно, с каким-то даже детским изумлением созерцая мое лицо. Наверное, никогда раньше не видела хипстеров.

Эх, зря я послушал плеер! Сейчас погонят меня отсюда.

– Так это… вы… к нам? – снова повторила она с той смущенной интонацией, с какой бы наверняка заговорил с ней я сам, если бы мы поменялись ролями и в мои обязанности входило встречать в вестибюле гостей офиса, а тут внезапно бы мне явилась божественная красота.

Вот только я совершенно не понимал, чем мог ей приглянуться – ведь я точно не фотомодель.

– Зовите меня просто Игорь, – выдавил я, но смутился своей развязности и поправился: – Игорь Красницкий.

Она почему-то солнечно улыбнулась, от чего стала красивее раз в пять, и записала мое имя в свою папку. Я окончательно растерялся.

– Ну конечно, Игорь! Вы отлично говорите, совсем без акцента. – Она помедлила, потом снова повторила: – Игорь.

Хихикнула и протянула мне свою прохладную ладошку.

– Меня зовут Инга. Пойдемте со мной. Вас примет директор российского филиала господин Говоров, к счастью, он сегодня на месте.

Меня? Директор? Это еще зачем? Или у них тут заведено, чтобы начальство проверяло каждого нового сотрудника, даже самого распоследнего тестера? Ничего себе порядочки!

Пока мы шли по длиннющему коридору, я терялся в догадках. Так и подмывало задать Инге несколько наводящих вопросов, но от неловкости я даже рот не мог раскрыть. А когда в лифте, нажимая на кнопку, она случайно коснулась моего рукава, чуть не провалился сквозь землю. Ну какого черта я надел этот дурацкий шарф и идиотское пальто?!

В приемной директора, пока Инга проскользнула в кабинет, я наконец смог скинуть свои нелепые одежды и в кабинет прошел уже вполне нормальным человеком в джемпере и брюках.

– Добрый день! Рад приветствовать вас в нашем филиале, который является, не побоюсь этого слова, логовом настоящих профессионалов…

Директор Говоров оказался молодым, налысо бритым мужиком с суетливыми жестами, но громким, хорошо поставленным голосом. Он вышел меня встречать и даже гостеприимно развернул кресло.

– Садитесь, пожалуйста! Чаю, кофе? Может быть, рюмочку коньячку с дороги? – Говоров подмигнул мне и указал ладонью на сейф, но вдруг спохватился и побледнел, не смея глянуть ни на меня, ни на бронированную дверцу.

Теперь я понял, что в кабинете и впрямь чувствуется запах коньяка. Черт возьми, что здесь происходит, они тут всех алкоголем угощают? Мне решительно не хотелось ни чаю, ни кофе, ни тем более коньяка. Кто я такой и чем заслужил право пить здесь чужие чаи? Но статья, прочитанная мною когда-то в глянцевом журнале, авторитетно уверяла, что предложение напитка – важный ритуал собеседования. И отказаться – значит, продемонстрировать свою закрытость и некоммуникабельность. Ужасно хотелось включить наушники, ярмом висевшие у меня на шее, и спросить совета. Но никакого способа сделать это у меня сейчас не было.

– Спасибо, чаю, – выдавил я. – Если вас не затруднит.

Господин Говоров деловито щелкнул пальцами, и Инга тут же исчезла.

«Знать бы заранее, что он так бесцеремонно погонит за чаем это божественное существо, – предпочел бы коньяк из сейфа», – подумалось мне.

Тем временем Говоров обратился ко мне с проникновенной речью об успехах компании, время от времени осведомляясь:

– Я все понятно объясняю? Если что, могу повторить.

– Нет-нет, все ясно. Будьте добры, продолжайте…

– …так вот, как я уже сказал, наш филиал добился увеличения прибыли на двенадцать с половиной процентов только в этом году. Количество скачиваний основных продуктов, к сожалению, пока не выросло, но мы надеемся, что рекламная кампания, запущенная в прошлом месяце…

Где-то на десятой минуте я немного отошел от первого шока и стал незаметно разглядывать кабинет. Модерновая обстановка и дизайнерская мебель соседствовали здесь с красивыми гардинами в стиле прошлого века и массивной пепельницей из какой-то экзотической раковины. Такой своего рода китч. Как с таким вкусом они дизайнят игрушки?

Впрочем, не мне критиковать будущее начальство. Велят поставить себе такую же пепельницу – поставлю хоть в центре рабочего стола… Я спохватился, сообразив, что мысленно принял себя на работу. Какая самонадеянность!

– Вот такие результаты наших трудов. – По этой фразе я понял, что речь подошла к концу и можно чуть передохнуть. – Я сейчас распоряжусь, вам подготовят личный кабинет, и вы сможете приступить к работе. Здесь у вас будет все необходимое, я ручаюсь. Инга введет в курс дела, но если вдруг какие вопросы – немедленно обращайтесь ко мне, для вас мои двери всегда открыты!

Личный кабинет поверг меня в шок.

Не знаю, кому как, а мне рабочее место тестера представлялось совсем иначе. Например, у меня дома – с отчетами по Интернету. На худой конец я полагал, это будет нечто вроде загончика в огромной комнате, разделенной перегородками. Чтобы все сидели на виду друг у друга и начальства – ну, как в кино показывают. А здесь…

Мне выделили красивое и просторное помещение, обставленное дорого и со вкусом – не хуже, чем у директора Говорова, но без китчевых финтифлюшек. Модерновый стол с «Маком» последней модели, отдельный уголок для заседаний с десятком стульев и проектором, жутко неудобный на вид диван и кулер, похожий на машину времени из старого фильма. Показав мне кабинет, Инга ушла.

Оставшись один, я судорожно схватился за наушники. Честно сказать, у меня даже внятного вопроса к ним не было, одно недоумение и тревога. Вдруг книга сейчас объяснит мне, что я все сделал неправильно? Или хотя бы расскажет, как поступить дальше?

«В этой коробке сидит демон, который рисует картинки, – коротко перевел Ринсвинд. – Делайте, что говорит этот псих, и он даст вам золота».

Вот так! Гадальная книга велела мне прекратить панику и выполнять указания. Но вот чьи указания? Кого она назвала психом, рисующим картинки? Может, имелось в виду мое новое начальство в корпорации, которая рисует игры? Или демон в коробке – это сам плеер с аудиокнигами? А может, псих – это я, и мне следует больше прислушиваться к самому себе? Хотя нет, было же сказано: демон в коробке…

Мои размышления прервал стук в дверь кабинета – неожиданно гулкий, словно стучали по большому ящику, в котором я сидел. Там, за дверью, явно скопились люди: я слышал их голоса, по гулу мне казалось, что пришло несколько человек, возможно, даже целая толпа. Но их оказалось всего двое – ведущий гейм-дизайнер, назвавшийся Виктором, и милая, изящная девушка с кокетливым румянцем на щеках, которая едва успела представиться Ириной.

Больше она не смогла вставить ни слова: Виктор полностью завладел моим вниманием и говорил за десятерых. Я сразу понял, почему мне казалось, будто за дверью их много: он сам себе задавал вопросы, отвечал, загонял себя в угол аргументами и сам же виртуозно из них выпутывался.

– …наш проект, коллекционная карточная игра с элементами ММО, получил Гран-при на выставке идей «Игроника» в прошлом году! Оценки критиков – великолепные! Но на этом все – продажи не растут. Регистраций буквально считаные сотни. Мы-то надеялись вскоре выкатить продукт даже на мировой рынок! Но пока что выбрали весь рекламный бюджет по России, а эффекта все равно нет! Вы спросите – почему? Да потому что игроков мало, им не с кем сражаться, ведь игра с одними только ботами быстро надоедает. Им подавай живых противников! И как мы ни стараемся, не получается выправить ситуацию! Вон наш арт-лид, Ирина – а она, о-о, художник от бога! – нарисовала такие замечательные карточки, и все равно: закачки стоят на месте. Да, мы отлично понимаем, что подобных игр сейчас много. Но у нас – что? Особая игровая механика! Такой ни у кого нет! Прекрасные арты! Идеально продуманный сеттинг! Я даже не представляю, можно ли сочинить что-то более захватывающее…

Виктор так искренне переживал за судьбу проекта и так убедительно жестикулировал, что походил и на психа, и на демона одновременно. Я молчал и внимательно слушал, пока он мне скажет что-нибудь сделать или предложит золота. Но он ничего от меня не требовал, лишь продолжал рассказывать, повторяя все по кругу и снабжая все новыми подробностями.

Наконец он иссяк, и я понял, что настала моя очередь что-то произнести. Но что я мог сказать? Я же нанимался тестером, а не заместителем директора по развитию или креативным продюсером.

– Вы хотите, чтобы я занялся этим вопросом? – аккуратно спросил я, ожидая, что он сейчас даст мне указания, а то и обещанное золото в виде первого аванса.

Но Виктор лишь помотал головой и открыл рот, а Ирина его опередила.

– Нет-нет, что вы! – воскликнула она, незаметно пихая Виктора локтем. – Виктор вовсе не хочет, чтобы вы бросили свои дела и занялись этой проблемой прямо сегодня! Просто сейчас у нас должна быть планерка, где мы собирались решать судьбу проекта. Виктор просто хотел ввести вас в курс проблемы. Мы подумали, что раз уж вы сегодня здесь, возможно, вам было бы интересно побывать на нашей планерке и, может быть, свежим взглядом, ну, в общем… – она умолкла.

– Большое спасибо, все понятно, – кивнул я на всякий случай. – Планерка так планерка.

– Может, тогда сразу переместимся в Сиреневую переговорку? – оживился Виктор.

Мне не осталось ничего другого, как последовать за ними.

Сиреневая переговорка оказалась вовсе не сиреневой – обычная белая комната с громадным овальным столом, в центре которого были небрежно свалены настольные микрофоны, а среди них светила зеленым огоньком небольшая веб-камера. Мне показалось, что она смотрит точно на меня, и я подумал, что наверняка большое начальство приглядывает за тем, что происходит на планерках. И лишь когда я заметил на стене здоровенную картину-натюрморт, где художник изобразил букет сирени в вазе, стало понятно, почему переговорка называется Сиреневой. Интересно, а какие еще переговорки у них есть? Должно быть, есть Розовая? Или какая-нибудь Маргариточная? Мне стало смешно.

– Я вижу, вы хотите что-то нам сказать для начала? – сдержанно поинтересовался Виктор.

– Нет-нет! Можно я для начала посижу в углу, как будто меня нет, и просто послушаю? – вырвалось у меня жалобно.

Сказал – и сам испугался своего слезливого тона. Но окружающие так весело засмеялись, словно это была очень удачная шутка.

– Ну действительно, Виктор, – раздался голос Инги, я и не заметил, как она появилась. – Человек первый день у нас, пусть он просто послушает.

Она проводила меня в дальний конец переговорки и села рядом. Народу пришло человек двенадцать. Инга шепотом представляла мне входящих, я делал вид, что запоминаю, хотя тут же запутался в именах и должностях. Каждый из вошедших украдкой оглядывался до тех пор, пока не замечал меня. После чего садился на свое место.

Собрание начала Инга. Она сообщила присутствующим, что у нас сегодня гость, кивнула на меня и объявила мое имя, украдкой глянув в свою папочку – похоже, имена новичков тут запоминают не сразу. Затем она передала слово Виктору, и тот принялся повторять все то, что я уже слышал: перспективная карточная игра, прекрасная идея, нулевые продажи. Похоже, и все остальные это слышали не в первый раз, поэтому Виктор как бы снова говорил для меня. Ситуация с игрой была до унылого ясной, но я понятия не имел, чем тут можно помочь.

Когда Виктор закончил, все молчали. Тогда Инга (видимо, она была кем-то вроде местного организатора) предложила высказываться по часовой стрелке. Первый выступавший долго рассуждал о необходимости нового рекламного бюджета. Второй предложил провести фокус-группу, чтобы переделать дизайн и игровую механику. Третий заявил, что надо сменить название, и с ходу предложил устроить мозговой штурм. Теперь заговорили все хором – каждый принялся предлагать название, одно нелепее другого. Начался ожесточенный спор, и теперь все кричали одновременно, забыв и про меня, и про очередность выступлений. Помимо Виктора, особенно шумел молодой паренек, одетый в толстовку с изображением компьютерных внутренностей, отчего он сам казался говорящим компьютером – видно, кто-то из программистов, но пользующийся уважением. Ему возражал толстяк в галстуке – он поминутно вскакивал, словно воспарял над столом, театрально простирал руки над присутствующими и без умолку сыпал названиями, которые больше годились для коробки конфет, нежели для игры. Остальные тоже не молчали. Мозговой штурм продолжался долго и со стороны выглядел совершенно бессмысленным занятием. Видимо, до спорщиков это тоже начало доходить – в очередной раз глянув на меня, Виктор спросил, нет ли у «нашего гостя» каких-то мыслей.

Все немедленно замолчали и уставились на меня. Я был готов провалиться сквозь землю. Они ждали мыслей, но у меня их не было совершенно. Ни одной. Для начала пришлось встать.

– Может быть… – начал я, чтобы потянуть время.

Некоторые из присутствующих схватили авторучки, словно приготовились поставить мне оценку. Это было невыносимо. Я вдруг с ужасом осознал, что меня пока никто не взял на работу, никакого договора со мной не подписали. А значит, они продолжают меня тестировать! И сейчас как раз наступил тот самый момент, когда они решат, гожусь я или нет. Но совершенно не знал, что им сказать.

– Может быть, – повторил я безнадежно, – сделаем пятиминутный перерыв?

– Гениально! – с чувством произнес Виктор, все заметно расслабились и потянулись прочь из комнаты.

Я вышел в коридор, поинтересовался, где туалет, зашел в кабинку, запер дверцу и только здесь наконец позволил себе нацепить на голову наушники.

«Ну, книга! – взмолился я. – Дай мне подсказку! Как назвать игру?»

«…совершенно бесплатно», – отчетливо произнес голос окончание фразы.

Я вздрогнул. А голос продолжал:

«…полностью оснащен в соответствии с вашей спецификацией, которую вы заполнили на него перед отбытием с Земли. Преданный, надежный, безотказный спутник разделит с вами трудности во время удивительного, тяжелого, но дерзкого путешествия, на которое только способен отважиться человек; впервые в истории обеспечит…» и далее в том же духе. Заканчивая бриться, Джон Изидор подумал: а не опаздывает ли он на работу?»

Оставалось совершенно неясно, что же за совет я получил – ничего, похожего на название игры, не прозвучало. Какое-то путешествие? Зато в услышанном был четкий намек: побыстрее вернуться к работе и не опоздать. Поколебавшись, я решил испытать судьбу снова – выбрал другой файл и еще раз включил подсказку.

«…даром», – убежденно объявил чтец. Я снова вздрогнул и стал ожидать пояснений. Голос словно специально выдержал паузу и деловито забубнил:

«Да и для автоматики золото подходит лучше, чем любой другой металл – кстати, я был почти уверен, что «голова» у «Работяги» была битком набита золотом. Мне нужно было лишь найти себе работу и разузнать, что сделали в своих «конурках под лестницей» мои коллеги, пока меня не было».

И снова я не получил никакой новой информации. Работяги? Золото? Но и здесь прозвучал тот же самый приказ – вернуться к коллегам и к работе. Приказ был настолько недвусмысленный, что я не осмелился испытывать судьбу снова. Но с чем я к ним вернусь? Что я сейчас скажу? Ответа не было. Гадальная книга заманила меня в капкан и теперь отказывалась давать подсказку. Вернись, мол, к работе и думай собственной головой.

В полном унынии я вышел из кабинки и побрел в Сиреневую переговорку. И вовремя – все уже ждали меня.

– Что ж, продолжим, – деловито сказал Виктор и повернулся ко мне: – Какое-то название вам понравилось из того, что мы предлагали?

Я молчал, лихорадочно соображая, и все пытался вспомнить хоть одно из названий. Но не помнил ни одного. Зато в голове прочно засели слова, услышанные из наушников.

– Совершенно бесплатно! – вдруг процитировал я, стараясь повторить интонацию чтеца.

– Как? – растерянно переспросил Виктор.

– Даром! – ответил я второй цитатой.

Все удивленно смотрели на меня, ожидая пояснений.

– Мне кажется, – сказал я, лихорадочно перебирая в памяти все свои знания об играх, – проблема в том, что неудачна экономическая модель. Это же массовый онлайн-проект, верно? Я бы не купил регистрацию в такой игре. Мне кажется, имеет смысл отменить подписку – сделать игру бесплатной для скачивания и запустить рекламу по новой. Набрать базу игроков, а зарабатывать позже – на дополнительных бонусах.

Все смотрели на меня задумчиво. Оценок на листках не ставил никто.

– Гениально, – привычным тоном объявил Виктор. – Модель фри-ту-плей. Только у нас это не сработает. Останемся без прибыли, только и всего. Какие бонусы, кто их купит?

– Ну, попробуем. Что еще делать, – возразил ему кто-то.

И все без команды поднялись и стали расходиться по делам. Собрание в Сиреневой переговорке закончилось.

Мне не осталось ничего другого, как отправиться к себе в кабинет. Мысли толкались в голове беспорядочно. Прошел ли я экзамен? Приняли меня на работу? Во сколько здесь вообще уходят домой? А что, если правда игру сделают бесплатной? И вдруг безнадежно-мечтательное – эх, а вот бы подружиться с Ингой поближе…

Я решительно отогнал эту мысль и натянул на голову плеер – пусть подскажет, что мне делать дальше.

Голос чтеца произнес самым невинным тоном:

«Десятое марта две тысячи тридцать девятого года. Сегодня ужинал с Эйлин. Приятный вечер. Потом – старинный луна-парк на Лонг-Айленде. Поразвлекались на славу. Внимательно слежу за людьми. Что-то в них есть. Что-то в них есть особенное – но что? Никак не возьму в толк. Детская мода: мальчик, переодетый компьютером. Другой планирует на высоте второго этажа над Пятой авеню, осыпая прохожих сладким драже. А те кивают ему, улыбаются добродушно. Идиллия. Просто не верится!»

Я стянул наушники и задумался. Незнакомая мне книга удивительно точно комментировала всю ситуацию сегодняшнего дня и даже отдельных персонажей летучки. С выводом я был тоже совершенно согласен: идиллия, не верится. И люди прекрасные. А вот советов не прозвучало. Предлагалось лишь порадоваться за неизвестного героя, который поужинал со своей Эйлин и провел вечер приятно…

Часы в подставке для ручек на моем столе вдруг щелкнули и показали ровно 18.00, а следом в коридоре послышались голоса и бодрые шаги – сотрудники прощались, расходясь по домам.

Я решительно вышел из кабинета, разыскал Ингу и, набравшись храбрости, аккуратно спросил, где она предпочитает ужинать после работы.

Вскоре мы сидели в уютном кафе в том же здании и весело болтали – о «Формасофте», об играх. Похоже, ей со мной было не скучно. Нет, не подумайте, это был просто дружеский ужин, ничего личного. Быть может, в игровых конторах романы на работе вовсе запрещены? Особенно с помощницей директора? Или она просто высокопоставленная секретарша?

Я удалился в туалет, чтобы спросить совета у наушников, но там, как назло, сел аккумулятор. Пришлось вернуться ни с чем. Я загадал так: если Инга разрешит мне заплатить за нее, значит, я ей не безразличен и что-то личное возможно. Этот факт я тоже когда-то давно прочитал в журнальной инструкции – выходит, у меня и до гадательной книги было что-то вроде советчиков.

Но Инга замахала руками, вынула какую-то желтую карточку и объяснила, что всем сотрудникам здесь положены бесплатные ужины. Получилось, что заплатила за меня она.

Как это трактовать, я не понял, а у «Модели для сборки» спрашивать было глупо.

Неделя пролетела незаметно. Каждое утро я приезжал в офис, и начиналась круговерть – обсуждения, планерки, беседы. Тестировать игры мне тоже давали, но чаще спрашивали совета. Инга держалась дружелюбно и явно была ко мне неравнодушна, но что-то мешало сблизить дистанцию.

Постепенно все привыкли, что я ношу на шее большие наушники и надеваю их иногда даже в самые напряженные моменты – вот до чего я обнаглел. На немой вопрос я объяснил, что релаксирующая музыка помогает мне сосредоточиться, и с тех пор мне уже не нужно было слушать предсказания, запершись в туалетной кабинке.

Гадальная книга по-прежнему исправно давала советы. Но теперь они были все менее конкретными. Последний четкий совет прозвучал, когда у нас возник спор с самим Говоровым. Он размахивал руками, дышал коньяком, я точно знал, что он не прав, но совершенно не представлял, как ему возразить. Тогда книга ответила классикой:

«Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону».

Я рассудил, что из всех законов первый – это прибыль для компании. И поступил по-своему. Но постарался обставить это максимально корректно, потому что следующий совет книги призывал быть мягче:

«– Помни, дитя, мы учимся не железной пляске Вестероса, пляске рыцаря, рубящего и молотящего. Нет. Это будет танец Браавоса, танец воды, быстрый и внезапный. Все люди созданы из воды, ты это знаешь?»

Но все чаще мне приходилось мучительно додумывать, что же имелось в виду. Вот, например, книга сообщала мне:

«– …взгляни на эту игрушку, – сказал Форд Зафоду. Они стояли у звездного багги апельсинового цвета с черными солнцеломами по бокам. Собственно, звездными такие кораблики назывались по ошибке – они могли лишь прыгать от планеты к планете. Но в изяществе линий им нельзя было отказать. Рядом с багги разместился лимузин длиной ярдов тридцать. Создавая его, конструктор, казалось, преследовал одну цель – заочно уморить от зависти любого, кто только взглянет на его детище».

Как это понять? Я размышлял над бредовым предсказанием почти сутки. А затем вдруг сообразил, какая из фраз больше врезалась в память: «Конструктор, казалось, преследовал одну цель – заочно». Заочно! Это решало все мои застарелые проблемы. Я пошел и честно поговорил с деканом нашего факультета. Объяснил ему ситуацию, рассказал про работу, он отнесся с пониманием и разрешил мне перевестись на заочное отделение. Я обложился учебниками и в первый же вечер с удивлением понял, что после прекращения пустой студенческой болтовни, зевания и просиживания джинсов на дневных институтских скамейках моя учеба стала в разы эффективнее.

Или вот в пятницу, когда мы с Ингой пошли в бар, к нам подсел пьяный парень, потихоньку стал невнятно шипеть разные гадости про «все бабы суки» и поглядывать при этом на Ингу, в общем, мешал разговаривать и вообще нарывался. Вероятно, мне следовало хорошенько двинуть ему в рыло, как учили поступать в таком случае все фильмы и книги. Нет, я совсем не мастер бокса, но этот дурак был в таком состоянии, что все равно ничем не смог бы мне ответить. Я спросил у плеера, как мне быть, и получил ответ:

«Язон пожал плечами и погладил чешуйчатое чудовище.

– Рогонос, – сообщил механический голос. – Одежда и обувь не защищают. Убей его.

Послышался резкий хлопок, и запрограммированный на звук холостого выстрела рогонос упал на бок».

На первый взгляд казалось, что плеер советует затеять драку в пятничном баре. Признаться, я надеялся, что он меня, наоборот, отговорит от дебоша. Еще немного поразмыслив, я решил, что термин «рогонос», вероятно, объясняет причины его сегодняшнего алкоголизма и ненависти в адрес женщин. А основная идея совета, вероятно, заключалась лишь в первой фразе? Я пожал плечами, похлопал чудовище по плечу и вежливо, но решительно отбуксировал рогоноса через весь зал к гардеробу – он и не сопротивлялся. Там я прислонил его к стенке, он тут же стал сползать на пол, но это была уже проблема гардеробщика с охранником – больше мы с Ингой этого господина не видели.

В другой раз наушники выдали такое:

«– Видишь ли, – ответил Марвин, – ты ведь яйцо ганзера.

– Это мне известно, – сказало яйцо ганзера. – Я яйцо ганзера, факт. А что, теперь так, ни с того ни с сего, это запрещается законом?

– Конечно, нет, – ответил Марвин. – Но дело в том, что я как раз охочусь за яйцами ганзеров».

Я как раз сидел на заседании директоров филиала в Розовой переговорке – меня почему-то пригласили туда. Обсуждались стратегии развития игровых продуктов, от меня ждали совета – а тут вместо совета какое-то говорящее яйцо. Я мысленно крутил образ и так и эдак, пока вдруг меня не осенило: говорящее яйцо – метафора смартфона! Я тут же встал и предложил сделать облегченные версии для всех ведущих игр корпорации в виде мобильных приложений. И эта идея была встречена овациями.

Но все чаще плеер нес бред, который никак не поддавался осмыслению. И даже не всегда соответствовал логике русского языка:

«Боковые жвальца принялись пожевывать основание черепа. Обездвиженное тело Сарасти уже не билось, а лишь подрагивало – мешок мускулов и забитых помехами двигательных нервов».

Вот как такое понимать? А время от времени гадальная книга принималась откровенно стыдить меня:

«– Невежество! – визжал он. – Жуков ведрами в него не сыплют. Жуки сами падают в него с дивной избирательностью!»

А иногда откровенно иронизировала над моей привычкой спрашивать советов. Как-то раз плеер с чувством произнес:

«Скоро фарфоровая головка Жихаря вся забилась чужими словами. Больше не лезло, и нужно было поскорее все забыть, чтобы дать простор собственному разумению».

Но в любом случае жизнь била ключом и обрела настоящий смысл. Единственное, что меня беспокоило: никакого договора со мной до сих пор не заключили, и ждать ли мне зарплату в конце месяца – пока неясно. А спрашивать почему-то я стеснялся, наверное, от неловкости. Несмотря на то что я питался в офисе, деньги, одолженные Максом, подходили к концу. Конечно, я спрашивал у плеера, чего мне ждать по окончании тестового месяца – если это был тестовый месяц. Но книга предсказаний отвечала сумбурно:

«…открыл следующую карту, сердце мое забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Это был я. Я видел себя в зеркало, когда брился, и это был тот самый парень за зеркалом. Зеленые глаза, черные волосы, и одет в черное с серебром, конечно же. На плечах плащ, чуть раздуваемый ветром. Черные высокие сапоги, как у Эрика. Клинок на боку, только потяжелее и не такой длинный, как у него. На руках – перчатки, отливающие чешуйками серебра. Пряжка под горлом в виде серебряной розы. Я, Корвин».

Я попробовал это осмыслить и так и эдак, а затем просто купил на последние деньги серебряные сережки для Инги. И, встретив ее утром в вестибюле, не стал тянуть, а вручил их прямо в лифте, где мы оказались вдвоем. И получил первый поцелуй – жаркий и искренний, длиной в 28 этажей. Мы договорились сегодня после работы как следует отметить вторую неделю нашего знакомства.

День в ожидании чуда тянулся бесконечно: мелкие дела, просмотр и тестирование игр, пара совещаний, обед. После обеда должно было состояться большое собрание директоров – ходили слухи, что какой-то важный чин должен приехать из европейского офиса, но кто именно – никто пока не знал. Дело в том, что директорат центрального подразделения «Формасофта» издавна славился привычкой являться в локальные филиалы без предупреждения. О том, что к нам кто-то едет, узнали только что и совершенно случайно – через общий координационный центр из Европы свалился заказ водителям, обслуживающим «Формасофт», встретить кого-то важного в аэропорту и привезти сразу в офис.

Когда я вошел в Маргариточную переговорку, я уже понял по напряженным лицам, что кто-то приехал. Но все почему-то смотрели на меня. Я не сразу заметил иностранного гостя, но когда заметил – сердце мое забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Это был сам Иштван Формаш – главный разработчик движка игры «Небесные асы» и отец-основатель собственно всей корпорации «Формасофт».

Я мог теперь поклясться, что это точно он. Хотя гость был мало похож на свой улыбающийся образ за штурвалом в наглухо застегнутом летном шлеме и авиационных очках. Этот здоровенный портрет в раме висел у нас прямо над ресепшеном на этаже. Но там Формаш скорее напоминал Гагарина. В отличие от многих обитателей офиса, я еще ни разу не встречал его ни в жизни, ни на видеопереговорах. Меня ждал сюрприз… Я видел себя в зеркало – и это был тот самый парень за зеркалом. Видимо, Иштван только что вошел и не успел даже раздеться. А прилетел издалека: у нас с самого утра жарило настоящее весеннее солнце – даже в переговорке окно распахнуто настежь, – а на нем были черные высокие сапоги, плащ, на шее длинный шарф, а в руке он сжимал перчатки и… вязаную шапку с огромным хипстерским помпоном.

Конечно, он был постарше меня – лет на восемь как минимум. И чуть повыше ростом. У него были темнее волосы и гуще брови. Но в остальном…

– И как это понимать? – тихо спросил Говоров в наступившей тишине, переводя взгляд с меня на Иштвана. – Самозванец! – взвизгнул он неожиданно высоким голосом, нелепо пошатнулся, и в воздухе почудился запах коньячного перегара. – Как это понимать?! Отвечай!!!

Я уже все понял. Но что я мог ответить?

Я лишь нацепил наушники и привычно нажал кнопку. Не знаю, какой рассказ «Модели для сборки» открылся и на каком месте, но голоса не было – лишь играла мягкая музыка. Я слушал ее секунду, две, три…

А потом Говоров подскочил ко мне и сорвал наушники.

– Вызывайте полицию! – орал он. – Мошенник! Самозванец!

– Отдайте наушники, – сказал я твердо.

– Наушники?! – издевательски переспросил Говоров. – Вон отсюда!

Он размахнулся и с яростью швырнул их в сторону окна.

– Нет!!! – заорал я, бросился вперед, сшиб Говорова и рванул дальше, но было поздно.

Словно в замедленной съемке, я увидел, как большие черные наушники, крутясь в воздухе, брякнулись на подоконник, подпрыгнули, перевернулись в воздухе, снова брякнулись, но уже другим боком, замерли, покачнулись… и соскользнули вниз.

Высунувшись по пояс, я видел, как они, кружась, будто кленовое семечко, падают в далекую-далекую бездну, пока не превратились в неразличимую точку. Меня бережно держали со всех сторон, словно боялись, что я выпрыгну следом.

И в этот момент заговорил Иштван – на английском, русского он, конечно, не знал. Иштван говорил спокойно, доброжелательно и даже слегка насмешливо.

Он рассказал, что уже две недели с любопытством наблюдает за тем, что происходит в русском филиале. И с удивлением следит за результатами, которые наконец сдвинулись с места: вдруг на пустом месте создан отдел разработки мобильных приложений, карточная игра ММО за полторы недели собрала рекордные 170 тысяч игроков, а прибыль от такой ерунды, как покупка дополнительной минуты и бонусных премиальных карт, уже на сегодняшний день почти окупила разработку… И это стало той каплей, когда филиал корпорации, который до сих пор едва выходил в ноль, наконец-то стал приносить прибыль.

Не буду вас грузить долгими подробностями, скажу лишь, что Иштван Формаш оказался парнем приятным, не злым и остроумным – ну прямо как я. После недолгих разбирательств господин Говоров был уволен за невыполнение обязанностей и хронический алкоголизм. Повернувшись ко мне, Формаш все тем же спокойным тоном спросил, готов ли я занять его место – место директора?

Место директора филиала! Круги поплыли у меня перед глазами. Что ему ответить?! К сожалению, плеер больше не мог ничего подсказать. Я оглянулся по сторонам, заметил ободряющий взгляд Инги, улыбку Виктора – все ждали ответа «да». Но я собрался с силами и произнес:

– Извините, но я считаю, что пока не гожусь для этой важной должности. Я еще мало понимаю в бизнесе, и мне предстоит многому научиться…

Сказал и в первую секунду даже не поверил своим словам. Что? Я впервые сам принял решение? Без подсказки наушников, просто так, сразу, не колеблясь, взял и ответил? Жаль, что Макс меня не слышит. Впрочем, если все так, как я думаю, то еще услышит и не раз. Ох, да… И – конечно же – я все испортил! Ну кто же отказывается от такого предложения? Какой же я все-таки робкий дурак без правильных подсказок!

Но Иштван улыбнулся и потрепал меня по плечу.

– Молодец! – сказал он удовлетворенно, словно только того и ждал. – Это была важная последняя проверка, и ты ее прошел. Мои партнеры убеждали меня, что ты – злоумышленник, обманом проникший в фирму, чтобы пробраться в руководство. Но теперь я убедился: ты честный, искренний и очень толковый парень. Разумеется, ты пока не готов занять пост директора, тебе предстоит многому учиться. Директором я назначаю Виктора. А тебя мы примем на работу обычным гейм-дизайнером, но с правом решающего голоса. И с обязательным карьерным повышением, как только ты закончишь институт. Я правильно понимаю, что остался всего год?

После совещания Инга призналась, что закрутить роман с Формашом ей мешали самые разнообразные тараканы в голове: она объясняла, но я так и не понял, какие именно, что-то там по поводу неуместного карьеризма, а еще, что Иштван – женат. Но теперь, когда я оказался самозванцем…

В общем, сейчас мы живем вместе и к осени планируем пожениться.

Я сам в основном занят отделом мобильных приложений – много проблем, много нюансов, много появляется идей.

На день рождения Инга сделала мне подарок: нашла и заказала ту самую модель наушников. Она думала меня обрадовать, но… Нет, я, конечно, ее поблагодарил, но зачем мне теперь эти наушники? Они будут у меня лежать, и я буду… что? Думать о них, оглядываться, искать чужих советов про жизнь и работу? Нет! Я сказал Инге, что наушники меня отвлекают от любви к ней, и тайком передарил их Максу, не распечатывая.

А «Модель для сборки» я каждый день слушаю в своей машине, когда мы с Ингой едем на работу через долгие московские пробки. Рассказы помогают нам в жизни своими советами уже без всяких подсказок. Ведь именно для этого и придумали когда-то музыкально-фантастическую радиопередачу: делать людей лучше.

Дмитрий Градинар

За краем

От Дорноха до Нэрна через залив Мари-Ферт всего сорок пять миль. Если попытаться проделать тот же путь по суше, выйдет все двести тридцать. Такие уж дороги в Северной Шотландии. Рэй Лингфилд, рыбак из Хелмсдейла, предпочитал артельный баркас. Привычнее, а главное – не нужно извиняться за пыльный сюртук, который волей-неволей помнется, пропахнет запахами тесного скрипучего дилижанса.

– Ну, что, Рэй? – спросит доктор Солф Халенс. – Как всегда? Или на этот раз что-нибудь особенное? – И тут же, не оставляя времени на ответ, засыплет другими вопросами: – Как Элен? Как Джил и малютка Данс?

Если бы у Лингфилда имелось две глотки, он все равно не поспевал бы за вопросами доктора. Потому что едва находил ответ, как тут же возникали другие вопросы…

– Как ваши сны, мистер Лингфилд? – Постепенно разговор поворачивал в то русло, по которому текла целая река проблем. Из-за них, собственно, Рэй вот уже второй месяц каждую неделю, по пятницам, вынужден был посещать мистера Халенса, не пропустив ни единого сеанса. – Что за прошедшую неделю?

Вот тут Рэю оставалось только одно: переминаясь с ноги на ногу, правдиво излагать все, что привиделось во снах.

– Знаете, док, не бог весть какие подробности, но запомнилось…

– А все-таки, если можно, о каких подробностях речь? Не скрывайте, все может оказаться очень и очень важным. Ведь ваш случай…

– Знаю, вы говорили – редкий, – спешно вставил рыбак, опасаясь, что доктор снова зачастит.

– Именно – редкий! Да что там! Уникальный! Чего же вы стоите? Проходите, проходите, а я на минуту…

Лингфилд столкнулся с Халенсом прямо у калитки, видимо, доктору нужно было куда-то идти. Забыть о своем пациенте он не мог, так как с самого начала их знакомства заявлял о своей заинтересованности в исследовании случая Лингфилда. Он не говорил – болезни, а именно – случая.

– А знаете, я ведь, пожалуй, готов брать с вас всего лишь половину платы, шиллинг три пенса вместо полукроны.

Лингфилд, слывший в поселке удачливым ловцом сельди и имевший собственную маленькую флотилию лодок, только махнул рукой. За свое излечение он готов был платить хоть по четверти фунта, лишь бы кто помог.

– Но остальной платой станет обещание вести дневник, где вы будете записывать все, что…

– Я согласен.

Так начиналось их знакомство. Доктор Халенс, о котором все отзывались как о хорошем специалисте, полном энергии и знаний, лишенном спеси, что зачастую присуща людям его сословия, оказался вдобавок оптимистом, которого не остановят никакие трудности. Также, поняв уже на третьем сеансе, что он не может пока предложить сколь-нибудь эффективное лечение, врач вообще отказался принимать плату, только кивал с благодарностью, когда Лингфилд передавал пакет с торчащими из него рыбьими хвостами. Впрочем, на городских рынках цена на жирную сельдь Северного моря держалась достаточно высоко, и для врача, ведущего городской образ жизни, подарки рыбака были теми же деньгами. Но в отношении второй части платы – дневника с описанием снов – Халенс был неумолим.

Садовая калитка, туго перевитая плющом, открывалась только наполовину, и доктор сделал шаг в сторону, пропуская посетителя.

– Вас не затруднит подождать в прихожей, пока я схожу на почту? Должна поступить корреспонденция, касающаяся вашего случая, так что…

Доктор развел руками, улыбка его выглядела несколько смущенной. Неужели эскулап сдался, мелькнуло у Лингфилда. Уловив тревогу пациента, Халенс поспешил пояснить:

– В прошлом номере «Медикал ревью» я нашел статью некоего профессора Кауса, смотрителя клиники в Плимуте. Там описывался схожий случай, а профессор точно так же указал пациенту вести дневник сновидений, почему я и решился попросить коллегу об услуге и представить мне копию дневника. Возможно, это окажется полезным.

– В таком случае, я хотел бы вас сопровождать, раз уж вы беспокоитесь для меня.

– Ерунда, до почты всего несколько кварталов, а вы наверняка устали с дороги. Пройдите и подождите в прихожей. Можете выкурить трубку, а заодно освежите свою память, все-таки нам предстоит кое-какая работа, не так ли?

– Хорошо, доктор, если вы настаиваете, я…

– Замечательно! – крикнул уже на ходу Халенс, быстро перебирая длинными ногами по мостовой, ступая без разбору во все лужи, что лежали на его пути.

Лингфилд какое-то время понаблюдал за доктором, как он вышагивает, будто цапля, а после, тронув калитку, ступил на мощенную красным кирпичом дорожку, ведущую к особнячку.

Сны, сны, сны… Проклятье Лингфилда, свалившееся на него полгода назад.

Он исколесил всю округу, беседовал со множеством священников, настоятелями мелких и крупных приходов и учеными мужами вроде аббата Говарда. Но эти беседы оканчивались одинаково ничем. Разве что свечами, поставленными рукой рыбака перед ликами всех святых, какие только есть.

Сны… То, что остальным людям дарило покой и делало ночь непохожей на смерть, стало настоящей мукой для Лингфилда. Карой за неизвестно какие грехи.

Сначала, впрочем, все было не так уж страшно. Просто в обрывки сновидений вкрадывалось ощущение тревоги. Это могли быть останки коровы, валяющиеся неожиданной грудой посреди зеленого луга. Раскат грома прямо над головой. Неожиданный риф, вынырнувший из волн прямо перед носом его лодки, когда Рэю снилось море. Сон не обрывался, а тек дальше – широкой извилистой рекой, чьи берега так чудны и загадочны. Тогда Рэй еще не вскакивал с жуткими криками, из-за которых Элен перестала ложиться с ним в одну постель, а малютка Данс начинала хныкать, разбуженная отцовским криком. Это была не та тревога, когда сердце вот-вот вырвется из груди, просто какое-то неудовлетворение сном. Но вот потом мертвая корова попыталась встать на ноги, теряя из прорех в шкуре что-то черное, скользкое, будто слипшиеся водоросли, и Рэю приходилось бежать по лугу, неожиданно оборачивающемуся топким болотом, только бы оказаться подальше от жуткого кадавра. Раскаты грома сопровождались теперь вязью разноцветных молний. Единственным укрытием становилась лишь старая, опрокинутая лодка на побережье, под которой нужно было лежать, поджав колени, и глохнуть от этого грома, разрывающего перепонки, слепнуть – от вспышек света, проникающего сквозь щели. А сам ливень становился горячим, будто Творец вскипятил на небе облако.

Что до таинственного рифа, возникающего именно там, где его не могло быть никаким образом, – над глубинами за Диггер-банкой… Теперь сделать что-нибудь, уйти от удара или хотя бы попытаться его смягчить, подставив борт, – не получалось. И риф, вцепившись каменным клыком в левую скулу лодки, вспарывал ее от носа до кормы, затем Рэй падал в воду. Отличный пловец, самый выносливый ныряльщик среди артельщиков, он вдруг становился беспомощен, как бедуин – житель пустыни, видевший воду разве что в лужах чахлых оазисов. Он безропотно падал вниз, в холод, сжимая губы. Прямо перед глазами оказывались тусклые рыбьи тела, воздух таял, и легкие будто бы прилипали к спине. Тогда Рэй начинал мычать, удерживая последние пузыри, рвущиеся наружу. А когда становилось совсем невмоготу и что-то раздирало изнутри грудную клетку, он открывал рот, втягивая с первым жадным вдохом соленую воду. Вот тогда и рождался крик.

Рывком поднимаясь в постели, Лингфилд хватался за грудь, ожидая, что сейчас вода польется из него, как из щедрого дождевого стока. Внизу начинала плакать младшая дочь. Ей только-только исполнилось пять, и крепким сном она не отличалась. К малышке Данс тут же спешила ее сестра Джил, в свои пятнадцать лет снискавшая славу первой красавицы Хелмсдейла. А рядом с кроватью появлялась Элен, застывая восковым изваянием. Лунный свет делал печаль в ее глазах вовсе безмерной, но чем могла она помочь?

Сны стали змеями, кусавшими Рэя со всех сторон, и здесь ему явно не хватало умений святого Патрика.

Рэй начал пить. Вот только крепкий эль, бьющий в голову сильнее любого громового раската из сна, не спасал его. Сны оставались прежними, а выходить на лов становилось раз от раза труднее и труднее. Поэтому вскоре Рэю пришлось отказаться от такого помощника. Бессильны оказались и разные снадобья: маковые зерна, заваренные в молоке, душистый хмель, настойка из вереска. На каждую попытку Лингфилда сны отвечали большей тягостью, еще более сильными страхами. Теперь он видел, словно наяву, как на Хелмсдейл падает Луна. А в окошке верхнего этажа что-то кричали Элен и дочери, но слов было не разобрать.

Первым порывом становилось – вбежать по лестнице, схватить дочерей в охапку, подтолкнуть Элен! Но другая часть сознания подсказывала – не успеть! Ему не успеть! И вот уже каменная планета, которую он так любил рассматривать в сильный морской бинокль, заполнила весь небосвод. Лунные кратеры, моря Ясности и Спокойствия, изломанные горные цепи – все это рушилось, рушилось, толкая перед собой тугую струю воздуха.

Последнюю неделю Луна падала на Рэя четыре раза. Он долго не мог уснуть, напряженно всматриваясь в настоящую, всамделишную Луну, которая, впрочем, мирно шла своей вечной дорогой, озаряя ночное пространство – где еще гуляло эхо от крика рыбака – серебряным светом. Затем он засыпал, и все начиналось сначала.

Другие две ночи ему снилось, будто он, выполняя прихоть малышки Данс, ныряет у причала за красивыми раковинами. Вдруг верх и низ меняются местами. Тревожно гудит большой пароход с обнаженными винтами, падающий в небо. Эти винты молотят воздух, команда и пассажиры прыгают за борт, но тщетно! Скоро все становится маленькой точкой над горизонтом. Причал исчезает, вместо него виден край обрыва, куда уже никогда не выбраться рыбаку. Пальцы скребут податливый известняк, и Рэй начинает падать. Глубоко. Так глубоко, что не достанет даже самая длинная в мире якорная цепь. Позже приходит осознание, что он падает, как в колодец, сквозь Землю. Вываливается с другого края и продолжает лететь, нелепо размахивая руками. Мимо ехидной Луны, готовящейся к очередному обрушению, мимо красного шарика Марса, сквозь кольца планеты-гиганта, еще дальше – к неведомым мирам, попутно превращаясь в ледяную мумию с перекошенной от крика маской вместо лица.

Доктор обернулся за четверть часа. Рыбак не собирался угощаться трубкой, любезно предложенной Солфом Халенсом, но когда тот появился в дверях, Рэй с удивлением обнаружил, что яростно терзает мундштук, едва не давясь ароматным дымом.

– Ну, как? – с надеждой спросил он у Халенса, содрогаясь от мысли, что вскоре начнет грезить наяву, перестанет управлять собой, вот как только что с этой чертовой трубкой, и вовсе сойдет с ума.

– Совсем другой случай, я успел просмотреть записи по дороге, – доктор не выглядел ни удрученным, ни растерянным, как это бывает с людьми, ожидающими важных известий, а вместо этого получившими по почте пригласительный на ежемесячный благотворительный скрипичный концерт. – У пациента профессора Кауса выявлена травматическая патология. Это артиллерист, который получил сильную контузию при службе в Африканском экспедиционном корпусе.

– Но он тоже видит страшные сны? – уточнил Лингфилд.

– Иногда видит. Вследствие контузии ветеран страдает повышенным внутричерепным давлением, от которого, к счастью, имеются средства. Обычные ночные кошмары. Бессвязные и нерегулярные.

– То есть бедняга имеет возможность получать передышки?

– Вроде того. Пустое, давайте лучше займемся нашими проблемами.

После череды неудачных попыток исправить положение и помочь рыбаку доктор считал это общей проблемой.

– Не отчаивайтесь, дружище! Вы в порядке. Здоровье – как у быка! – При упоминании о быке Рэй вздрогнул, сразу же вспомнив поднимающуюся из травы тяжелую рогатую голову с выпученными бельмами вместо глаз. – Пока что я стараюсь найти щадящие средства, но есть ведь еще способы. Можно прибегнуть к лечению электричеством, – снова дрожь по телу, – гипноз, например…

Врач остановился напротив Лингфилда и потеребил нижнюю губу. А после принялся возбужденно мерить шагами кабинет.

– Да! Конечно же – гипноз! Я спишусь с самим Фалькруа! Если потребуется, вызову даже графа Мотеруэлла или, наоборот, отправляю вас к нему в Глазго, это уже детали… Гипноз! Посмотрим, правда ли все то, что говорят об этой дьявольской штуке!

Но Рэй молчал, потому что врач, сам того не желая, только что признался в профессиональном бессилии. У него не было ничего – ни за шиллинг три пенса, ни даже за сотню золотых гиней, – что могло бы помочь несчастному рыбаку.

– Решено! Я немедленно сажусь писать в Глазго!

В порыве Халенс даже не поинтересовался, что пережил за истекшую неделю его пациент. И Рэю оставалось спешить к пристани, потому что по всем признакам к вечеру ожидалось сильное волнение, и нужно было успеть добраться до Хелмсдейла или хотя бы к Дорноху, пока не начнется шторм.

Он опоздал. Едва баркас прошел четверть пути, как поднялся сильный встречный ветер. О том, чтобы идти в крутом бейдевинде, используя штормовой парус, не могло быть и речи. Морская гладь, ставшая вдруг свинцовой и переставшая быть гладью, задышала крупной зыбью. Верхушки волн – пока еще низких и покатых, обросли белыми барашками. Седой Эрл-Кит, шкипер баркаса, прозванный так за то, что когда-то ходил на китобое к Новому Свету, посмотрел на Рэя, но тот и сам – опытный рыбак! – понимал, что нужно идти обратно. На развороте в борт ударила первая тяжелая волна – предвестница других ударов. Глухо отозвалась обшивка, и баркас задрожал, как струна. Потом трещала парусная оснастка, когда, подгоняемый холодным попутным ветром, набравшим свежесть, баркас мчался в Нэрн. Волны вставали уже вровень с фальшбортом, и пришлось причаливать в военной гавани, откуда только что, в переливах боцманских дудок, ушел старый броненосец, сопровождаемый двумя миноносными катерами. Такой шторм военному кораблю не в диковину. Наверняка кто-то из ретивых адмиралов давно желал провести штормовые учения. И серый, похожий на гигантский утюг, корабль принялся разбивать могучей грудью вал за валом, окутываясь тучами брызг, пока его грузный силуэт не растворился в пелене дождя.

Этот броненосец позже заглянет в сон Лингфилда, только там он станет другим – израненным, черным от копоти сражения, с сорванными броневыми плитами и пожарами по всей палубе. А сам Рэй окажется заперт в тесном каземате носовой орудийной башни, где было не продохнуть из-за едкого запаха жженого тола и раскалившихся казенников морских орудий. Но сначала ему пришлось пережить кое-что похуже.

Шторм продлился двое суток. Вместе с ним с моря на берег обрушилась страшная гроза. Молнии били почти так же густо, как в кошмарах рыбака. На станции дилижансов, где он появился, кутаясь в плащ, одолженный у врача, сказали, что все рейсы отменяются. Единственным экипажем, который отправился в путь, оказался фургон фельдъегерской службы. Впрочем, королевская военная почта ушла совсем в другую сторону, в Лоу-Баки. Насквозь промокший рыбак вернулся к особняку с кирпичной дорожкой. Поэтому доктор Халенс получил возможность очно наблюдать – каковы они, кошмары его пациента, и как велико их разрушающее воздействие. Сразу после громкого пробуждения Лингфилда Халенс измерил ему давление, простукал со всех сторон, выслушивая в стетоскоп, и изумился, насколько неистовый пульс разыгрался у Рэя. Они до самого утра пили чай, за чашкой чашку, и молчали. Рэй – от неловкости, что доставил столько хлопот, а врач – оттого, что ему нечего было сказать. Потом Халенс поднялся к себе в спальню, а Лингфилд заново расположился на диване. И снова проснулся – с криком, красными кругами под веками, тяжелым дыханием…

К вечеру, когда гроза поутихла, но на море еще бушевал шторм, пассажирское сообщение было восстановлено. Правда, дилижансы отправлялись только до Бонар-Бриджа, да и то не доезжая до города. Каким-то образом стало известно, что мост через реку смыло потоком, а саперы ожидались только к третьему дню. Но такое уже случалось не в первый раз. И Лингфилд знал, что все лодки, имеющиеся в городе, к утру будут заняты извозом через реку. Еще можно было сойти раньше, в Тейне. Между Тейном и Дорнохом лежал залив шириной всего в четыре мили. Там тоже можно было найти лодку. Решив так, Рэй оплатил место в дилижансе, еще раньше обещав доктору Халенсу прибыть, как всегда, в пятницу. В дороге его сморило, но стоило подбородку уткнуться в грудь, как тут же появился сон-кошмар. Остальные пассажиры начали перешептываться между собой, видимо, сочтя Рэя за человека, которого мучает совесть. Им было невдомек, в чем тут дело. А Рэю вовсе не хотелось объясняться. Как и было решено, он вышел в Тейне. Прямо на станции познакомился с лодочником, поджидающим здесь лишнего заработка, и, сторговавшись на шести пенсах, они отправились к причалу. Но там оказался почтовый пакетбот, и Рэй изменил намерения, тем более что пакетбот шел прямо в Хелмсдейл. Весьма кстати! Лодочник затянул старую песню неудачников – каковы нынче цены на смолу и дерево, как тяжело содержать в порядке весла и как плохо изменять договоренности. Ему было наплевать – что станет делать Рэй, оказавшись в Дорнохе, на полпути от дома. Но получив утешительные три пенса, лодочник отстал и пошел обратно на станцию, ловить других пассажиров. Пакетбот оказался резвой лошадкой и под пыхтенье двух котлов домчал к Хелмсдейлу всего за два часа. И вот тут, как только Рэй спустился по сходням, его посетило ужасное предчувствие непоправимой беды. Сам не зная почему, он побежал. Мимо рынка и конфетной фабрики, через центральный сквер, вдоль полицейских конюшен – домой! С каждым шагом, приближающим его к окраине, Рэй все яснее и яснее представлял печальное лицо супруги. Никогда еще не посещали его подобные чувства. А потом, свернув в переулок, Рэй увидел свой дом, и у него подкосились ноги…

Фасад был цел, но вот мансарда, куда поднималась ночевать Джил, оказалась разрушена. Старое дерево, растущее рядом с домом, не выдержало напора стихии и треснуло прямо у основания. Теперь его толстый ствол торчал там, где раньше была комната старшей дочери. Никто ничего не говорил, только Элен, постаревшая разом на десятки лет, отрешенно баюкала малышку Данс. В глазах супруги застыла немая скорбь, и взгляд и разум ее погасли. Навсегда.

Кто-то уже поднимался раньше на крышу, чтобы распилить корявые ветви и по частям убрать обрубок ствола. Во дворе хозяйничал коронер, и только край носилок с завернутым в одеяло телом – вот все, что досталось увидеть Рэю. Он подошел к не слышащей и не видящей ничего Элен, осел рядом с ней на землю и уткнулся в ее колени.

Это сны! Пусть не Луна и не молнии, а проклятое дерево, но все равно – сны убили его дочь, мерцала мысль.

Ночью он ожидал увидеть, как вновь и вновь рушится тяжелый ствол, ломая черепицу и стропила, забирая жизнь. Но вместо этого приснился черный корабль, где он корчился в приступе жестокого кашля, замурованный в орудийной башне. И когда раздался плач малышки Данс, но не было больше Джил, чтобы успокоить младшую сестру, а Элен лежала рядом, безучастно уставившись в потолок, Рэй понял – его жизнь изменилась окончательно. Все хорошее осталось в прошлом, а впереди – только бесконечные терзания и муки из-за чувства вины, будто только он один и являлся причиной несчастий.

На первое время, после того как Элен забрали в приют для умалишенных, Рэй нанял сиделку, чтобы та следила за Данс. Артельщики начали его сторониться, чураясь недоброго взгляда, и сам Рэй превратился в самодвижущийся механизм, обученный ловле рыбы. Он выходил в море раньше всех, забрасывал сети, выбирал обратно, кидал на дно лодки живую еще сельдь, но большей частью ронял ее обратно в воду. Механизм, в котором что-то разладилось…

Сны становились раз от раза страшнее. Косматые звезды сжигали его тело. Молнии пронзали от затылка до пят, Луна погребла под собой и Хелмсдейл, и Грампианские горы, и весь остальной мир. Но каждый раз он воскресал.

Крика не стало. Крик исчез. Вместо него появилось осознание близости собственной кончины. Но страха перед смертью тоже не стало. Его, наверное, оказалось слишком много, этого страха. Рэй пресытился им! А где-то в глубине снов-кошмаров появилась тайная цель. Да, он по-прежнему падал сквозь бездонный колодец на противоположную сторону Земли, вываливаясь затем в небо. Но отныне руководил падением, когда каждый жест, любое движение руками могли развернуть все тело так, что паника уступала место сосредоточенности. Теперь он различал каждый изгиб каналов на красной планете, пусть даже ненадолго, но – мог сфокусировать зрение, и за прищуром глаз – во сне! – ему открывались щели между кольцами Сатурна, и Рэй не боялся уже с лету врезаться в каменные глыбы. Превращаясь в мумию, ощущал себя сидящим внутри какой-то оболочки. Пусть сожженной, но под ней продолжало биться его сердце. А задыхаясь в дыму пожара, он ловил в артиллерийскую оптику перекрестьями прицела приплюснутый силуэт другого корабля. Того самого, что вел дуэль с его броненосцем. Перешагивая через трупы матросов, убедившись, что дверь можно открыть разве что газовой горелкой, Рэй тащил тяжелую болванку по направляющему желобу: туда, к казеннику орудия. И давил на кнопку, замыкавшую электрическую цепь ударного механизма…

Граф Мотеруэлл, как оказалось, отправился по каким-то своим делам на Гебриды. Его возвращение ожидалось не раньше чем через три недели. Но и профессор Фалькруа владел искусством гипноза в степени, достаточной, чтобы ввести Лингфилда в транс, а после общаться с ним, минуя фильтры сознания.

– Невероятно! – заявил Фалькруа доктору Халенсу. – Насколько мне известно, ваш пациент не проходил морскую службу, а все знакомство с военным флотом заключалось для него в загрузке углем вспомогательных судов добровольческой эскадры. Потом он стал рыбаком. Тем не менее этому, с позволения сказать, рыбаку удалось с точностью до дюйма передать внутреннюю обстановку боевой башни броненосного фрегата. Я связался с одним приятелем, морским артиллеристом в отставке… То, что мистер Лингфилд рассказал про путешествие среди звезд и планет, привело в трепет другого моего знакомого – члена Королевской Академии наук, астронома и преподавателя естествознания в Саутгемптонском университете…

– А что же – гроза и это, как ее… мертвая корова?

– Пока неясно. Подобные образы наверняка вызывают у него животный страх. Такое впечатление, будто сознание вместе со злым роком решили протащить его сквозь все известные атавистические фобии! Но страх не сделал из него параноика, чего можно было бы ожидать! Отнюдь – он научился управлять своим страхом, использовать его… Откуда взялись такие напасти – вот загадка!

– Скажите, как, по-вашему, мистер Лингфилд… болен? – Халенс наконец-то решился задать мучивший с самого начала знакомства с пациентом вопрос.

– И да, и нет. В обычном, бодрствующем состоянии – вполне вменяемый индивидуум без изъянов. Правда, вы говорили, он перенес потерю кого-то из членов семьи… Тогда, конечно, некоторая депрессивность будет проявляться, но…

– Не только это. Его супруга не перенесла утраты, лишившись разума. Но лучше было бы, если бы она лишилась жизни.

– Это еще почему?

– Видите ли, каким-то образом ей удалось уйти из приюта. Она прошагала полсотни миль пешком, а когда пришла домой…

– Вы имеете в виду – сознание ее исцелилось?

– Увы, совсем наоборот. Запершись в доме вместе с оставшейся дочерью, как раз когда сиделка ушла на рынок, а мистер Лингфилд поступил к вам в клинику, бедная женщина разбила лампу и подожгла дом.

– Как ужасно! Он уже знает? – профессор показал на пребывающего в трансе Рэя.

– Нет. И я не хотел бы оказаться тем человеком, который должен донести эту весть. Но ведь рано или поздно он все узнает, и тут мы бессильны что-либо изменить.

– Что вы имеете в виду?

– Мало кто из людей способен перенести такое. Его сны – сплошные кошмары, его жизнь – ничем не лучше кошмара. Думаю, скоро нам предстоит прочесть в газете очередной некролог. У рыбаков так бывает – вышел в море и не вернулся…

– Вы правы, наверное, но что-то же нужно делать! Хотя бы попытаться. Дать ему попробовать опий, пусть обретает покой хотя бы в мире видений.

– Но ведь его видения…

– Ах, да! Господи, сохрани душу этого человека…

Рэй не вышел в море, как опасался доктор Халенс. Не было надобности. Едва узнав, что произошло в его отсутствие, он достал из пыльного комода в уцелевшем сарае старый револьвер – ведь оружие не редкость среди жителей побережья. Торопящейся рукой вставил в барабан желтый патрон и взвел курок.

Не было страха. Исчезли сомнения. Не стало ни ожидания очередной ночи, наполненной кошмарами, ни ожидания дня, наполненного пустотой.

Обрывки голосов. Свет со всех сторон. Этот свет будто перетекает из одного стеклянного сосуда клепсидры в другой. Он меняется. Становится узким лучом, а после вновь ширится и делается ярким.

– Медицинская секция работу окончила! С возвращением, пилот! – таковы были последние слова, что Рэй услышал, прежде чем покинуть другой свой печальный мир.

Дальше пространство будто бы подернулось рябью, словно озеро при напористом ветре. Он спустил курок, успев почувствовать, как холод сменяется нестерпимым жаром.

И таяли очертания Хелмсдейла за окном. Само окно обернулось началом длинного переливающегося огнями коридора. Рэй вспомнил! Где-то там, в конце коридора, его ждет корабль. Вовсе не парусник. Иной. Тот, что умеет проскальзывать сквозь кольца планет. И нужно будет уходить ввысь и проваливаться за край, наводить на цель и дергать гашетку, чтобы его не опередил тот, другой, пилот – минотавр, удачное достижение генной инженерии. Эскадра против эскадры. Но вначале им нужно пройти особую зону. Не всем это под силу. Но Рэй знал, там, в зоне действия чужих генераторов страха, он не сойдет с траектории атаки. Потому что для него больше нет страха. Что может быть страшнее всего, что он оставил там, в другом месте, в иных временах?

Фантомная боль у виска быстро исчезает, уступая место сосредоточенности. Та боль случилась не здесь и не сейчас. Он еще не привык к облегающей одежде, сменившей просторную рыбацкую робу. Но время привыкнуть имелось – дойти до конца коридора, разделяющего медицинскую секцию и стартовые площадки. Его душа обратилась пустым прилавком. Ни боли, ни страха, ни радости. И почему-то казалось, что по этому коридору он идет не впервые…

Арти Д. Александер, Алекс Громов

Шпион

1

– Он категорически отказывается есть салат… – доложил главному наблюдатель. – Не проявил никакого почтения к стараниям повара и дизайну блюд.

– Так ничего и не ел?

– Нет. Но попил простой воды, игнорируя алкоголь, сок и прочие напитки. Нетипично для мужского пола… Может, он не совсем здоров.

– Вероятно, опасается химических добавок. Глупец, мы не так наивны, чтобы действовать настолько заметно. Мы давно достигли высоких технологий, чтобы так, по-детски, сыпать всякие снадобья в миски с едой арестантов.

Высказав это, начальник удовлетворенно крутанулся в удобном кресле. Остановил движение, еще раз посмотрев на существо, запертое в помещении за непроницаемым и непробиваемым стеклом, задумался о чем-то своем и еще крутанулся пару раз. Ему нравилось это уверенное вращение как напоминание о космосе и тренировках, которые он прошел в своем далеком прошлом, еще на родной планете.

Существо не могло ни видеть, ни слышать происходящее в кабинете начальника. Но удивительным образом оно часто обращало свой ясный взор именно в его сторону. Иногда даже казалось, что невероятным образом оно прислушивается к голосам в своем звуконепроницаемом помещении.

– Вероятно, мы здесь надолго застрянем. Желательно выяснить в ближайшее время его предпочтения. Возможно, его вкусы связаны с религиозными, политическими или какими-то еще факторами.

– Может, пора ознакомить его с нашими законами? Как обстоят дела с переводчиком?

Сказавший это адресовал свой вопрос тому, кто тихо и скромно сидел в дальнем углу, нервно перебирая пальцами.

– Пока никак. Недостаточно данных. Собираем и обрабатываем все возможное, что уже услышано нами и что нам было передано.

– Может, предложить ему гражданство в нашей Федерации? В качестве гаранта сохранения жизни и поощрения за сотрудничество?

– Отличная идея! – Начальник оживился, ему явно понравился такой путь развития событий. – Проработайте ее в деталях и принесите сразу же, как только закончите.

– А что скажет наш штатный психолог?

Со своего места встал явно не выспавшийся тип и ответил:

– Наш гость пребывает в подавленном состоянии. Возможно, потребуется время, чтоб он успокоился и смог вступить в полноценный диалог. Мы пока еще не выяснили особенности поведения данного существа.

– Да что там непонятного? – вступил еще один собеседник, в темной военной форме. – Пленник запуган, и он в отчаянии. Иначе почему он рвет диван? Не от скуки же? Просто дайте ему десять таких диванов, и пусть, наконец, успокоится. Наше время не резиновое. От нас каждый день требуют отчет. – И он красноречиво закатил все три глаза наверх, к потолку, хотя в данном случае потолок был понятием условным. Но все отлично поняли, что он имел в виду. – Его могли подсунуть специально, или он камикадзе… В таком случае мы все рискуем нашими бесценными шкурами. А этого мне очень не хотелось бы. Я желудком чувствую, что он не так прост, как кажется.

Присутствующие поежились и обменялись сочувствующими взглядами, все давно знали, что военный был параноик и всех во всем подозревал.

– А вы не думали, что это некая демонстрация силы? – вдруг оживился переводчик. – Может, это намек всем нам… или ритуальное действие?

– Может, поступим, как на Аль-6? Предложим взятку?

– Ага. Вы посмотрите в его честные глаза, полгалактики так отдадите и не заметите, – поддразнил военный.

– Очень может быть, что мы имеем дело с настоящим профессионалом. С крепкими нервами, тренированным телом и невероятными способностями. В отличие от нас с первого же момента нашего контакта с ним он один спит спокойно и в любое время.

– А вы его точно не повредили при изъятии? – предельно вежливо, но с некоторым намеком на прошлые не столь удачные дела поинтересовался психолог.

– Советую не заниматься провокациями, – жестко ответил военный. – Все-таки мы с вами на одной стороне, если, конечно, я не ошибаюсь, а посмотреть материалы изъятия… Пострадали наши сотрудники. А такие, как вы, зря едите наш паек.

– Система, откуда я родом, не так давно вступила в Федерацию, однако это ни для кого не секрет. Вашу точку зрения я давно уже понял, но это не повод для оскорблений. Или все же хотите об этом поговорить? – Психолог оживился, почувствовав себя в своей тарелке.

Назревающий скандал, уже успевший порядком всем поднадоесть, потому что периодически повторялся, резко прервал начальник:

– Только что мне доложили, что существо выразило желание сотрудничать. Всем специалистам приказано быть готовыми явиться для переговоров.

А в закрытом от посторонних непроницаемом помещении большой белый кот ходил кругами у ног уборщика и пытался его потрогать мягкой лапой за штанину…

Белый от ужаса уборщик, согласно полученной инструкции, замер на месте, стараясь не производить никаких движений и даже задержать дыхание.

На большом расстоянии от огромного тяжелого звездолета пришельцев.

– Я же говорила, котиков все любят!

– На Земле любят, а не всякие пришельцы, тем более воинственно настроенные… Если не вернете мне моего любимого домашнего питомца, я подам в отставку и устрою грандиозный скандал.

На еще большем расстоянии…

– Агент Мур Мяк, ваша миссия успешно закончена, можете возвращаться домой.

Янтарные глаза белого кота радостно блеснули, и тысячи мыслей о доме и котятах промелькнули в его умной голове.

– Мяк-мяк, – сказал он склонившимся над ним пришельцам и добавил в скрытый передатчик дружеский мысленный «мяк» в знак прощания далеким людям.

2

Он еще равнодушно оглядел оставленные этими слегка наивными и поэтому смешными существами кучки бумаг (с миллионом, не меньше, вопросов, на которые они хотели получить ответ) и предался воспоминаниям о родном доме и утомительной дороге, которая привела Его сюда.

Пришлось пролезать через три черные дыры, пройтись по краю захваченной негуманоидными злодеями-восьмигранниками галактики, ускользнуть от двух космических капканов, поставленных когда-то исчезнувшими в глубинах Космоса зарубежными Предтечами.

Были на звездных дорогах и мерцающие яркой рекламой заправочные станции, и роскошные отели – которые, как Его заранее предупредили, на самом дела служили лишь приманками для наивных разумных существ, устроенными бессовестными пиратами и акулами галактического капитала. Конечно, не все эти капиталисты имели основную форму акул, но слишком многие из них были маньяками-коллекционерами иноземных артефактов, чудных туземных безделушек и даже живых существ, которые могли скрасить своим общением их долгую – поэтому скучноватую, хотя и полную надоедливого сервиса и изысков жизнь.

Но не только злоба и вражда – увы, преграждали Ему путь. В четырех созвездиях настойчиво предлагали выгодный брак – да и нельзя опровергнуть тот факт, что невесты (в совокупности и по очереди) были красивы, умны, обладали состоянием и имели влиятельных родственников. Но тогда бы Ему пришлось там (в каждом из четырех случаев) остаться надолго. Он бы мог улучшить жизнь в тех местах, Его стали бы – не сразу, но потом – благодарить и обожать. Но пришлось бы позабыть – хотя бы на время – о той великой миссии, которой Он – при поддержке других, в том числе и официальных властей своего отнюдь не маленького созвездия – решил посвятить лучшие годы своей жизни, «свою эпоху расцвета» – как ласково сказал министр звездоплавания, обняв Его перед задвиганием входной двери в корабль…

С родины слали – по мере прохождения дальних галактик – поздравления с удачным завершением очередного этапа путешествия, сводки о погоде и культурных мероприятиях, курсе инопланетных валют и прочих полезных мелочах, актуальных в тех созвездиях, которые вскоре окажутся на его пути. Но Он старался нигде не задерживаться. Не стоило размениваться на мелочи и браться за то, что успешно могут сделать другие.

Только Его корабль вынырнул в пределы той галактической системы и стала видна конечная цель пути, на экране появились стремительно приближающиеся точки – ракеты. В нарушение Межгалактического Кодекса – сначала запрос и только после двукратного предупреждения – обстрел, по кораблю пытались нанесли удар, даже не махнув призывно конечностью, не вступая в переписку и переговоры! Да, по меньшей мере невежливо! И непрактично – тот, кто сумел забраться в такую глушь (хотя официально все районы галактики равны, но есть более престижные – к центру, там Солнца ярче и пляжи на орбитах чище), вряд ли уделит должное внимание такой устаревшей военной экзотике.

Дальнейшее было делом привычным. Наверняка Его корабль сочли обычным «звездным глюком», оштрафовали дежурных на боевом пульте за растрату ракет и внесли информацию о случившемся навечно – пока живет электричество – в архив.

А Его корабль, никем не замеченный и не зафиксированный – дабы не смущать аборигенов нелестной характеристикой их уровня технологий, тихо приземлился.

Он отворил входную дверь и шагнул навстречу местной неизвестности (слишком разные данные о ней имелись). И ее представителям.

Вскоре произошел первый Контакт.

– Смотри, какой чудный котик! Наверно, потерялся. Давай возьмем домой, сфоткаем и повесим на подъездах объявления.

– А если хозяин не найдется?

– Оставим себе. – И девочка, еще взглянув на улыбнувшуюся мать, бережно взяла котика на руки и тихо прошептала ему в ухо: «Мурррр». И уже втроем – девочка-мать-кот – они отправились в ближайший зоомагазин за кормом.

С одной стороны, Его порадовала такая забота – «возьмем». С другой – выражение «хозяин» – ну, в общем, оно противоречило Галактическому Кодексу Равенства Разумных Существ. А ведь, согласно информации приславшего его сюда Центра, существ, «аналогичных» Его роду, – несколько миллиардов. И Он, Инспектор по правам кошачьих во Вселенной, должен все выяснить. На собственной шкуре.

А уже на основании Его доклада будет принято решение о Контакте с Землей.

Дмитрий Володихин

Свет над полями Арля

Агнесса ван Рейн источала запах цветущего миндаля. В полумраке кофейни от ее волос во все стороны расходилось легкое сияние.

Тогда я еще не любил ее. Значит, воображение не могло обмануть меня, дорисовав несуществующее свечение вокруг головы женщины, которая не знала, как от меня отделаться.

Пять минут назад она закончила рассказывать о Винсенте ван Гоге. Говорила, не переставая, четыре часа, а потом иссякла и в одно мгновение стала похожа на мятую рубашку, брошенную в угол. В ее чашке оставалось кофе на два глотка. За это время Агнесса ван Рейн должна была придумать, как повежливее сказать мне «до свидания».

От ее волос шел свет. С каждой секундой он становился слабее, но все еще не пропал до конца.

– Жаль, что вы не улыбаетесь.

– Что? – В ее глазах я видел отражение надоедливой мухи. Мое отражение. Она, кажется, уже начала привыкать, что больше эту муху не увидит, но тут несносное создание опять зажужжало.

– Агнесса, за мгновение до того, как вы принимаетесь рассказывать о ван Гоге, у вас на лице нет улыбки. Через мгновение после того, как вы перестали рассказывать о ван Гоге, ее опять нет. Улыбка живет между этими двумя мгновениями. Мост Ланглуа, Агнесса. Ржаное поле, Агнесса. Храм в городке Овер-на-Уазе, Агнесса…

Сияние усилилось. Лицо моей собеседницы приняло мечтательное выражение. Жизнь откуда-то глубоко изнутри проступила на нем.

– …Желтый дом, Агнесса, – продолжал я, – и особенно свет, очень много света над полями под Арлем. Им захлебываешься, Агнесса.

– Свет над полями Арля… – сомнамбулически повторила она. – Я задыхаюсь от света над полями Арля. Мне не хватает легких для света над полями Арля… и мне все равно не хватает света…

– Свет, которым понизано все. Небо, фруктовые сады, трава, дома, реки, женские платки и шляпа сеятеля… везде свет. Его фантастически много. Его так много, словно Творение произошло минуту назад. Пригоршня досталась вам. Пригоршня досталась мне.

Она потрясенно молчала, глядя на меня.

– Агнесса, представьте, что мое лицо – часть полей под Арлем. Мой лоб – небо, мои глаза – солнце, мои щеки – нескошенная пшеница, мои губы – воздух, наполненный июньским полднем. Поцелуйте меня, Агнесса.

Она поднялась над столиком, наклонилась ко мне и легко прикоснулась устами к моим устам. Потом на миг отстранилась, вбирая в себя мой запах. Я встал, чтобы нам было легче дотянуться друг до друга.

В следующую секунду ее охватила страсть, она порывисто обняла меня и прижала к себе так, будто хотела, чтобы соприкоснулись не одежда с одеждой, а обнаженное сердце с обнаженным сердцем.

Агнесса целовала меня с яростной жаждой, я отвечал пламенем на пламя. Ее волосы светились, как гневная косматая звезда.

Отстранившись, наконец, она произнесла:

– Около восьми я буду у тебя в гостинице. Не смей отсутствовать.

– Я буду. Не смей не прийти.

Ее силуэт растворился в солнце, бившем сквозь стеклянную дверь. Звякнули дверные колокольцы.

Теперь я любил ее. Уж не знаю, как это получилось.

– Видишь ли, – увещевал меня Ханс, – моя сестра ни в чем не преуспела. Не сделала карьеры. Не завела себе подруг. Оттолкнула от себя всех парней, которые искали с ней знакомства. Попыталась стать художницей, но, признаться, никто в семье не воспринимает всерьез ее безумные попытки рисовать воздух…

– Воздух? – переспросил я, снимая чемодан с багажного транспортера.

– Именно. Тебе помочь?

Я помотал головой в смысле «нет».

– Так вот, старина, это странное создание. Очень доброе, хе-хе… очень нелюдимое и очень бестолковое. Одевается… то с какой-то аристократической изысканностью, а то вдруг берет вещь, которая просто ближе лежала. Но если тебе в Амстердаме нужен человек, который знает твоего обожаемого ван Гога как «Отче наш», то лучше моей сестрички не найти. Ни один гид ее не обскачет. Ван Гог – то единственное, что у нее получается. Зато получается так, как ни у кого.

Зеленым коридором мы прошли на выход из аэропорта. Зал для встречающих был почти пуст.

«Рисовать воздух… – думал я, – это, пожалуй, интересно. Тут могут быть толк и смысл, если, конечно…»

– Вот она, моя Агнесса, – Ханс ободряюще сжал мне локоть. – Не бойся, она хорошая. Хе-хе.

Навстречу двигалось существо в бесформенной хламиде. На лице застыло выражение непобедимой скорби – точь-в-точь старая лошадь, которую ведут на бойню. Взгляд существа был обращен куда-то внутрь, как у девушки с письмом с картины Вермеера.

Агнесса ван Рейн, не глядя, сунула мне руку для приветствия. Кажется, с тем же энтузиазмом она поздоровалась бы с автоматом для продажи чипсов.

Впервые я пожал ей руку четыре часа и сорок минут назад.

Агнесса ван Рейн постучалась ко мне в номер в назначенный час, ни минутой раньше или позже.

Взглянула на меня настороженно.

– Мне кое-что нужно от тебя. То, что ты начал давать мне в кофейне. Но прежде я хотела бы убедиться… что не ошиблась. Ты хорошо владеешь английским, но… ты понимаешь меня? Понимаешь, о чем я говорю?

Я кивнул и заговорил:

– Когда рождается весна, люди, растения и животные на время приближаются к сути своей, к тому, чем они были созданы в незапамятно давние времена. Если смотреть внимательно, свет проступает через их контуры. Свет идет изнутри, его можно пить, в нем можно купаться, им можно дышать…

Она остановила меня жестом. Разделась, положила ладонь мне на шею и поцеловала с обманчивой мягкостью. Агнесса ван Рейн искала совершенства, а потому за ее мягкостью чувствовалась беспощадная требовательность. Свет бил из нее гейзером, над головой Агнессы рассыпались снопы солнц.

Свет был нестерпим.

Его было как раз столько, сколько мне нужно и сколько нет на этом свете. Не было до сих пор…

Она, поцеловав, медлила. Ее понадобилось еще что-то.

– Свет над полями Арля, – сказал я.

Тогда Агнесса ван Рейн обернулась стихией горячего песка, стосковавшегося по дождю и взметнувшегося ввысь, к дождевому облаку. Беззащитная и неистовая, она за час срослась со мной в единое целое, в то, что никакая сила разорвать не способна.

Черноволосая. Глаза цвета кошачьего золота. Кожа белее яблони в мае. Успокоив дыхание, говорит мне:

– Я нуждаюсь в тебе. Я умру без тебя. И… все это не может быть против вечных законов. Все это должно происходить правильно. Тебе следует сделать меня своей женой.

– Хорошо, – отвечаю я без колебаний.

А как же иначе? Разве может быть иначе?

– Ты веришь в бога? – спрашиваю у Агнессы.

– Я не знаю. Должно быть что-то или Кто-то…

– Я могу быть мужем только такой женщины, которая делит со мной землю и веру. Ты поедешь в Россию и крестишься.

– Хорошо, – отвечает она без колебаний.

У нас с Хансом была пара бутылок превосходного трентинского белого. Но разговор не клеился.

Он, кажется, не мог решить, как далеко зайти и какую границу переходить не стоит.

– Послушай, старина, хе-хе… моя сестричка забавный человечек… но тебя-то я знаю давно, и ты всегда выглядел как образец здравомыслия.

– Я маскировался.

Он сделался мрачен. Лицо налилось ртутью, взгляд заострился. Пальцы, кажется, искали ломких предметов.

– Старина… вы играете в какую-то очень сложную и возвышенную игру. Ставки все выше, а у моей Агнессы слабое сердечко. Боюсь, тот ритм, который ты ему навязываешь…

Я перебил его:

– Совершенная любовь огромна. Никакой человек не может выдержать ее слишком долго.

Тут он врезал мне от души.

Лежа на полу и роняя капли крови, я прохрипел:

– Ханс… это все свет над полями Арля.

– А? А?

– С ним ничего не сделаешь, Ханс.

В России нет Арля. Поэтому я привез Агнессу ван Рейн, мою жену и возлюбленную, под Орел. Я знал, чего она желает. Я хотел исполнить ее желание в точности так, как ей требовалось.

Мы вышли на середину ржаного поля. Колосья стояли в безветрии, словно миллионы мачт земляного корабля. Воздух светился древним золотом. Июльский полдень быстро набирал жаркую зрелость. На горизонте водоросли деревьев росли со дна небесной реки. Единственное большое облако пахло винным ливнем, но его белая гроздь плыла еще очень далеко от нас.

Я постелил одеяло.

– Мне всегда хотелось нарисовать воздух, но чего-то не хватало, – призналась Агнесса ван Рейн, снимая платье.

Она поцеловала меня с нежностью, словно хлеб, от которого можно насытиться во всякий день.

Я сказал ей:

– Ты помнишь пшеничное поле со жнецом? Вечный сеятель выходит каждое утро в поле вместе с восходом солнца на желтом небе. А жнец на закате ждет своей очереди… Мы вышли из света, наполнены светом и в свет идем. Надышись и напейся им, Агнесса.

– На меня идет небесный шторм… – ответила Агнесса ван Рейн почти испуганно.

Она соединилась со мной так, словно соединялась с целым миром – со всем, что есть в нем видимого и невидимого. Души наши обнимались и все никак не могли расстаться друг с другом. Над нами журчал ручей ноты соль…

Потом она отстранилась и произнесла с радостным удивлением:

– Теперь я вижу его…

Агнесса ван Рейн успела погладить мое лицо еще раз, а потом дыхание ее пресеклось. Ладонь ее разжалась, пригоршня света отделилась от пальцев и начала медленно подниматься по водам безветрия.

На похоронах Агнессы ван Рейн вся ее голландская родня плакала. Ханс, размазывая слезы, смотрел на меня со злостью и непониманием: отчего глаза мои сухи?

Над гробом мне надо было произнести какие-то слова. Что ж…

– Она очень хотела нарисовать воздух. Я дал ей свет, и у нее все получилось. Спасибо, Господи, что ты дал нам встретиться.

Ника Батxен

Скрипичный ключ

Было душно. Сонное утро обещало жару, неподвижный воздух пах морем и шашлыками. Разнеженные курортницы, колыхая зонтами, текли вдоль бульвара – на пляж. Их краснощекие мужья расстегивали пуговки полотняных костюмов, жадно пили холодный квас и целебную минеральную воду. Лениво проезжали извозчики, спешили по своим делам потные коммерсанты и подтянутые офицеры, вразвалочку прогуливались молодые люди неопределенных занятий. Стоя в жидкой тени подле входа «Астории», беспризорник Митяй скверно играл на скрипке. Занятие это вызывало в мальчишке тоску, но другого способа заработать на хлеб он не знал.

Ему хватало трех песен – жалостливой «Раскинулось море широко», блатной «Мурки» и «Марсельезы». Однообразно водя смычком по струнам, Митяй мечтал: как напьется холодной, аж зубы ломит, воды из Кринички. Посидит на теплой траве башенного пригорка, поглазеет, как торопятся в порт заграничные корабли и снуют у длинного мола рыбацкие лодочки. Поймает кузнечика, зажав в кулаке, будет слушать, как тот трещит. И отпустит – всякой твари нужна свобода…

Чудной долговязый фраер остановился у тротуара, прислушиваясь к хромоногой мелодии. Не товарищ – одет шикарно, ботинки начищены, усы щеткой. Но и не господин – лицо старое, мятое, кулачищи, как у грузчика, плечи ссутулены. На иностранца похож. И взгляд тяжелый, пронизывает насквозь, словно крючок червяка. Чего уставился?

Сделав жалобное лицо, Митяй усердней запиликал смычком – может, фраер захочет башлей отвалить. Тщетно. Долговязый дернул усами, скривился и пошел себе прочь. Ну и пошел он! Пугать еще будет, и не таковские пугали!

Шли часы, солнце грело все громче. В голосах продавцов появилась дремотная хрипотца, бродячие псы, чаявшие поживы, разлеглись под акациями, подставив мухам репьястые животы. Поток курортников оскудел – полдень. А денег в картузе почитай не прибавилось. Не хватит даже откупиться от вредного Бачи, взрослого парня, которому Митяй «служил» с весны за право ночевать в подвале на Галерейной. Голод не так страшил – в июне можно и наловить рыбы, и выпросить у торговки залежавшийся пирожок, и пробежаться по садам, от пуза налопаться шелковицы, черешни и абрикосов. Это зимой в городе страшно, а летом ништо, жить можно. Подумаешь, Бача сунет пару раз в зубы или возьмется «Москву показывать». Или вовсе не появиться в подвале, пойти поплескаться в море, а после заночевать на пляже под старой лодкой?

Посмотрев на ленивые лица прохожих, Митяй решил: «До первой монетки играю, а потом на Карантин». Можно кликнуть с базара однорукого Алабаша – вдвоем купаться веселей, цыганенок хороший товарищ, не подлый, не жадный. Прошлой зимой он выучил Митяя пиликать на скрипке и отдал ему свой инструмент. Алабаш был из даулджи, его отец и братья играли на свадьбах и до сих пор играют под Ялтой. А калека отбился от табора из-за увечья, чтобы не быть обузой большой семье.

Блестящий гривенник шлепнулся в картуз, умиленная дама в платье, похожем на пестрый торт, слащаво улыбнулась Митяю. Ее сыночек, розовый пузырь в матросском костюмчике, показал беспризорнику язык. Дело сделано! Облизнув пересохшие губы, Митяй в последний раз завел заунывное:

– Тарай-рай-тарай-рай-тарай-райрайрай…

Его ждал летний день, заросший упругой травой теплый пригорок, ледяная вода и темный сок шелковицы. Ноги уже карабкались по отполированной временем мостовой, перескакивали овражки, цеплялись за камешки Круглой башни, разбрызгивали соленую пену. Руки трогали шершавые бока раковин, гладкую гальку, скользкую чешую бычков и мягкую, словно кожа, кору черешни. Над вихрастой, нечесаной головой хлопали крылья чаек…

– Значит, ты музыкант? – На Митяя свирепо смотрел давешний долговязый фраер. В одной руке он держал потертый черный футляр, другой ткнул прямо в грудь мальчишке. – Ты смеешь играть, не зная ни одной ноты! В твоей пиликалке нет голосов моря и ветра, грома любви и крика отчаяния, она мертва и смердит, словно дохлая кошка. Неужели тебе не стыдно?!

Гонит, что ли? На всякий случай Митяй выронил инструмент, захныкал:

– Я больше не буду, простите, дяденька! Отпустите сироту бесприютного…

– Будешь! Ты посмел выйти на улицу, показать людям свое искусство и поэтому будешь играть, мальчишка!

Щелкнул футляр, на свет явилась потертая скрипка с прорезями на деке.

– На, владей! И играй, сейчас же. Изо всех сил, как только можешь, понял? Ты музыкант, а не плесень канавная. Ну!!!

Большие ладони незнакомца дрожали, как у заправского пьяницы, капли пота катились по бледному лицу. Бешеные глаза просверливали насквозь, доходя до самой середины души. Перепуганный насмерть Митяй думал порскнуть к бульвару, затеряться среди толпы, но руки сами собой протянулись вперед, и на грязные ладони беспризорника опустилось легкое дерево.

Первый звук оказался гулким и долгим, как «боммм» вокзального колокола. Покорные струны отозвались смычку, истосковавшись от немоты. Что-то внутри мальчишки откликнулось и зазвенело вслед. Пальцы вывернулись, словно чужие, застонали растянутые сухожилия, сухое дерево корпуса больно прилегло к подбородку. И полилась музыка.

… – Товарищ, я вахты не в силах стоять, —

Сказал кочегар кочегару, —

Огни в моих топках совсем не горят,

В котлах не сдержать мне уж пару…

Какой-то матрос вполголоса поднял песню, за ним подхватили рыбаки с «Афродиты», на фальшивой физиономии торговки бубликами показались настоящие слезы. Мелодия кружилась над толпой, словно огромная тяжкокрылая птица. На маленького музыканта смотрели во все глаза – изумленный Митяй вдруг вспомнил, что еще год назад так же пялился на скрипача из городского оркестра, адски завидуя стройным звукам.

А волны бегут от винта за кормой,

И след их вдали пропадает…

Последние ноты сбились, но люди этого не заметили. Они озирались, терли глаза, прокашливались, какая-то дамочка в круглой шляпке крикнула «браво». Фраер исчез, оставив у ног мальчишки раскрытый чехол, куда тут же полетели монетки. Митяй стоял, как потерянный, прижимая к груди живую, гладкую, теплую скрипку. Четыре прорезных значка на деке, похожие на маленьких чаек, гладкий завиток на конце грифа, мелкие трещинки красноватого лака, чернота – инструмент был очень старым. …А руки грязные, в цыпках – стыдно-то как. Платочком бы хоть обтереть… Митяй вспомнил, что последний раз вытирал нос платком еще дома, когда батя был жив, и всхлипнул. Но не заплакал.

– Эй, собачка, как делишки, как доходишки?

Противный Бача имел изумительный нюх на деньги. Горка монет в чехле настроила его на добычливый лад.

– Славная собачка, рабочая. Все по-честному – восемь долей мои, две твои, без обману. Ну-ка сколь там бренчит?

Бача дважды пересчитал монеты и отделил четыре гривенника поплоше.

– Вот твои денюшки. – Слово это выходило у парня приторно-липким. – Ничего не припрятал? Ух ты!

Поймав жадный взгляд «хозяина», Митяй хотел спрятать скрипку за спину, но опоздал. Бача был искренне восхищен.

– Слямзил, что ли? За ум взялся, хорошая собачка. Вот тебе еще гривенник на леденцы. А скрипулечку эту мы продадим и поделим. Не обижу – три доли отмерю. Давай-ка ее сюда!

Митяй помотал головой.

Лицо Бачи сделалось ласковым, узенькие глазки прищурились.

– Забыл, сопля белобрысая, кто твой хозяин? Я твой хозяин, захочу – грязь лизать станешь. Дай!

– Нет, – набычился Митяй.

Бача шагнул вперед. Митяй поднял инструмент над головой:

– Убью! Подойдешь близко – убью! Хочешь денег, бери деньги, все забирай. А скрипку я тебе не отдам.

Тощий Митяй был самым мозглявым пацаном в подвале и никогда не дрался. Не задумываясь, Бача сделал обманный хук левой, а правой попробовал выхватить инструмент. Что-то острое вонзилось ему в грудь. Отшагнув, беспризорник увидел – по грязной рубахе расплывается кровь. Нож?

– Уби-и-и-и-или!

Перепуганный Бача плюхнулся на мостовую. Митяй, забыв о футляре с деньгами, побежал вверх по улице, через сквер выскочил на Итальянскую и нырнул дальше на гору – в переулках слободок его не найдет сам черт. Левой рукой он прижимал к себе скрипку, правой держал смычок. Когда Бача поймет, что отделался простой царапиной, виновнику не поздоровится. Дыхание скоро сбилось, давешняя жажда напомнила о себе. На ходу Митяй обрывал и жевал теплые ягоды черешни. Взбираясь на Митридат, он изрядно взопрел, пот катился по лицу, оставляя грязные дорожки на загорелой коже. Вот и Криничка! Мальчишка с трудом дождался, когда две толстые татарки, лопоча и пересмеиваясь, наполнят кувшины, вдосталь напился сладкой воды, умыл лицо и комом глины как мылом отчистил руки. Потом вытер ладони о штаны и бережно взял скрипку. Какая она красивая!

Митяю расхотелось идти на море. Совсем рядом был крутобокий, заросший зеленью холм, из одного бока которого проступала старинная башня. Иногда после дождей из холма вымывало монеты с непонятными надписями, проржавевшие наконечники стрел, пестрые черепки. Счастливчик Никос однажды нашел тусклый золотой перстень, на котором красовался лев с крыльями, и продал добычу антиквару в городе. Но Митяю это место нравилось из-за другого – с вершины холма просматривался весь город. Как неторопливые корабли ползут по морю и причаливают к длинной спине порта, как бредут с Карантина старые клячи, покорно тащат телеги, как рассыпается по холмам пестрое стадо овец. Как большие облака наползают на город, бросают тень на беленые домики и ползут дальше к желтым выступам крепостной стены. Взрослые редко взбирались на холм, обходили его по тропкам, поэтому на вершине можно было невозбранно сидеть хоть до ночи.

Легко преодолев склон, Митяй растянулся на упругой сухой траве, глядя в небо. Скрипку он положил рядом с собой и время от времени дотрагивался до грифа пальцами. Словно кто-то живой рядом – кошка, щенок, младший брат… Светлоголовый крепыш Федька давно умер от инфлюэнцы. Отец с мамкой об этом не знали – когда большевики взяли город, он служил на «Марии», она стирала белье офицерам. Истошно дымя, пароход отплыл в Константинополь и не вернулся. Дядька Макар распродал мамкины шали, отцовы сети и другой скарб и до времени кормил сирот. А потом Федька умер, дядька сговорил дом татарам, дал племяннику две рублевые бумажки и напутствовал подзатыльником. С тех пор Митяй и мыкался, как бог пошлет. В сыром подвале, рядом с завшивленными злыми приятелями, было тепло. Осенними вечерами мальчишки разводили огонь, пекли в углях краденую картошку и рассказывали, отчаянно привирая, байки из прошлой жизни.

Митяй сел, потянулся, чтобы размять затекшую спину, взял в руки инструмент. Он не умеет играть, точнее, не умел до сегодняшнего дня. Жалкий писк прежней скрипки не входил ни в какое сравнение с мощной прибойной волной подарка. Но этого было мало, ничтожно мало. Раньше он был уверен – не выйдет, как ни старайся, музыка не зазвучит, только милостыню просить получится. А теперь… Пальцы сами легли на гриф, ухватили смычок. И мелодия полилась – не так гладко, как у «Астории», но полилась, а не похромала базарным нищим. Инструмент не прощал неточных, резких или слабых движений, зато откликался послушно. Под аккомпанемент птичьего хора и стрекотанья кузнечиков Митяй на слух подбирал старый вальс, который раньше играли на набережной:

Тихо вокруг,

Ветер туман унес,

На сопках маньчжурских воины спят

И русских не слышат слез.

Последний припев мальчик повторил трижды – для него вдруг открылось, что один и тот же мотив можно играть по-разному. Каждый фальшивый звук резал уши, каждый удачный проход мелодии радовал, как хороший прыжок с волнореза. Но ведь раньше он, Митяй, никогда так не чувствовал музыку. И в семье у них никто не играл.

– Митя-а-ай! Это ты там? Я тебе башли твои принес!

Голосистый Алабаш топтался внизу под горкой, держа под мышкой скрипичный футляр. Дружище!

– Лезь сюда, – крикнул Митяй и, осторожно опустив скрипку, сам стал карабкаться вниз, чтобы помочь приятелю.

– На базаре дела не шли, бабы ведьмы, дядьки, чуть что, драться. Говорят, совецкие пошли всех шерстить. Я поглазел-поглазел и побёг купаться, хотел тебя позвать – а тут вижу, люди шумят, Бача верещит, тебя на чем свет кроет. Мильтон свистит-заливается – хипеш полный. И Данька-Жук отирается. Я к нему. Он звонит – дружок твой Митяйка перо под ребра Баче пустил, из-за башлей. А я ж тебя знаю – не было у тебя пера. Хапнул футляр, свою скрипочку подобрал – и на гору! Знаю, где тебя искать!

Довольный Алабаш погрозил другу пальцем и расплылся в улыбке.

– Спасибо, выручил! Я боялся – без футляра скрипка пропадет, под дождем промокнет.

– Так я ее и припас, старушку!

– Нет, другая.

– Какая?

– Гляди!

Митяй протянул дружку свою новую скрипку. Почему-то ему стало неприятно от мысли, что чужой человек прикасается к драгоценному инструменту.

Присев наземь, Алабаш положил скрипку на колени, ощупал, щипнул струны:

– Ойфовая, барская вещь! Откуда?

– Дай приберу, – настороженно пробурчал Митяй, вынул старую скрипку, выгреб из футляра горсть мелочи, убрал инструмент на место и лишь потом начал рассказ – о странном фраере, чудной музыке и жадности дурака Бачи. Тяжелые выпуклые глаза незнакомца, его пронзительный голос и удивительные слова врезались в память.

– Ты музыкант!.. Алабаш, он меня словно околдовал, понимаешь?

– Нет, – покачал головой посерьезневший цыганенок. – Хуже дело. Крест на твоем фраере был?

Митяй поскреб в затылке – под костюмом особо не разглядишь.

– Не знаю.

– Не было на нем креста, – уверенно заключил Алабаш. – Мы, цыгане, все знаем.

– Да кто он?

– Шайтан, Аллахом клянусь, черт по-вашему! Он и скрипку придумал – не слыхал разве?

– Нет.

– Так слушай. Жил на свете цыган, из русска рома. Хороший цыган, богатый – и кибитка у него новая, и табун большой, и молот крепкий. Жена умерла, осталась дочка-красавица. Ножка легкая, в глазах огонь, брови вразлет. И певунья, и танцовщица знатная, и старика отца уважала. Никому ее старый ром отдавать не хотел.

Явился в табор польский пан. Песни послушать, как девки пляшут, поглядеть, с парнями на кулачках помериться, со стариками трубочку выкурить – добрый был пан. Раз заглянул, второй заглянул, на третий говорит рому – глянулась мне твоя дочь, отдай. Отец и слушать не стал. Рассказал барону, в ту же ночь поднялся табор и ушел куда глаза глядят. Только стала цыгана дочка-то чахнуть, все ей не в радость. Отец к ней – что за беда? Девка молвит – люб польский пан, пуще жизни люб.

Взял старый ром кибитку, взял дочь и назад поехал. На полдороге пана встретили. Тот поклялся крестом, что обвенчается, а до свадьбы позвал погостить у него в поместье. Старый ром пожал плечами – пусть. День они живут в усадьбе, другой, третий. Пан невесту свою разодел в шелк да бархат, глаз с нее не сводит, тешит, как может. И однажды в недобрый день затеял покатать цыганку в коляске. Запряг резвых коней, усадил красавицу, щелкнул кнутом – и понеслись вороные.

Вдруг откуда ни возьмись заяц через дорогу порскнул. Лошади на дыбы. Коляска набок. Девка вылетела да и виском приложилась о камень. Насмерть. Поглядел пан на невесту, ничего не сказал, пошел в дом и тотчас застрелился.

Старый ром никого к телу не подпускает, плачет. Душу, говорит, продал бы, лишь бы с дочкой еще раз поговорить. И вдруг откуда ни возьмись гадже – как ты рассказывал, глаз тяжелый, звонит чудное. Хочешь продать душу – айда. Вот тебе нож булатный, режь им руку, а потом у мертвой косы тяжелые отсеки – и услышишь свою дочь. Обезумел старый ром, сделал все, что ему чужак говорил. Дымом тут потянуло, серой запахло – и исчез гадже.

Семь дней ром не ел, не спал. А на восьмой вернулся чужак – и скрипка в руках у него. Так поет, что душа плачет, девичьим голосом выводит: юбки нет, рубашки нет, ты, отец, купи их мне. Отдал чужак рому скрипку – вот тебе твоя дочь, говори с ней, покуда жив. А как смертный час придет – не обессудь.

Пошел старый ром по свету бродить – и в таборах гостевал, и в поле ночевал, и в больших городах по театрам играл перед богатыми барами. Пели струны человеческим голосом, смеялись девичьим смехом. Плакали люди, заслышав музыку, забыть ее не могли. Золотом цыгана обсыпали, умоляли у него скрипку купить – а он с ней на день не расставался. Потом сгинул. А скрипка с тех пор по свету ходит – черт ее людям подсовывает, чтобы с пути сбить, душу украсть…

Ошарашенному Митяю показалось, что туча скатилась с Тепе-Оба, принеся с собой сумрак и холод. Чертова скрипка – мыслимо ли? Выкинуть? Сжечь? Ни за что!

– Дай еще поглядеть, – жалобно попросил Алабаш.

Скрепя сердце, Митяй щелкнул футляром. Пристроив скрипку на коленях, цыганенок погладил деку, потрогал пальцами струны, перебрал, пытаясь собрать мелодию, подкрутил ослабевший колок.

– Мне бы шайтан явился – души бы не пожалел, лишь бы сыграть, как ты. Ладно, айда купаться!

Посовещавшись, они решили не соваться на «Чумку» – беспризорники часто ошивались на берегу, клянча мелочь у купальщиков, подбирая остатки чьего-нибудь ужина и под шумок тибря забытые вещи. Дорога до маяка была дольше, крупногалечный пляж городские не жаловали, зато там удалось бы раздобыть и ночлег, и пищу. В камнях у берега водились крабы и мидии, так аппетитно пахнущие в котелке с кипятком. А смотритель маяка, угрюмый очкарик из «бывших», за охапку хвороста пускал пацанов ночевать в сарайчик и, ворча, наливал по стакану свежего молока.

Дорожная пыль приятно грела босые ноги. Мальчишки болтали о ерунде – на какую наживку лучше ловить бычка, кто кого сборет – слон или кит, как вернее выводить бородавки – жабьей слюной, дохлой кошкой или цыганским наговором. Алабаш стоял за цыган, но вяло. Поглядев на его осунувшееся лицо, Митяй испугался – не заболел ли тот. Но на пустынном пляже приятель стал прежним. Они сбросили нехитрую одежонку и, оскальзываясь на камнях, вошли в волны. Плескались до синих губ, брызгались, ныряли и кувыркались, не забывая, впрочем, об ужине, – выкидывали поочередно на берег блестящие раковины, придавливали камнями протестующих крабов. Сохли нагишом, подставив медленному солнцу чесоточные болячки. Обуреваемый любопытством, Митяй поглядывал на вздутый розовый обрубок, торчавший из плеча цыганенка. Приятель наловчился и одеваться, и колоть орехи, и даже драться одной рукой.

Когда закат тронул красным круглые стекла маяка, приятели поднялись. Вместо хвороста они разыскали на пляже пару просмоленных досок – чем не дрова? Мокрые ракушки завернули в рубашку. Скрипку Митяй нес сам. За игрой и добычей он отвлекся, теперь же темное дерево, спрятанное в чехле, заполняло мысли. Не терпелось снова прикоснуться к нему, убедиться – не ушел ли из рук дар.

Беспризорники долго стучали в двери, прежде чем смотритель маяка нехотя приоткрыл их. Угрюмый очкарик на доски даже не посмотрел и молока не предложил, только ткнул в сторону сараюшки и пробурчал что-то грубое. Мальчишки переглянулись – не привыкать. Главное – есть крыша над головой, есть огонь, есть какой-никакой горшок, в котором можно сварить еду. А без молока обойдемся.

Когда последняя ракушка была высосана дочиста, Алабаш тотчас зарылся в сено и уснул. А Митяй все ворочался с боку на бок, то кутался в клифт, то скидывал с себя тряпки – сараюшка казалась ему вонючей, сено грубым. И скрипка звала – словно слышалось, как вливается ее голос в шорохи ночи. Устав, наконец, от бессмысленной маеты, Митяй взял футляр и вышел во двор. Тучи ползли над горами, светил маяк, где-то в низенькой башне бродил взад-вперед смотритель.

Осторожно раскрыв футляр, Митяй приложил инструмент к плечу. Он не знал, что играть. И скрипка решила за него. Звуки полились серебром, то мчась вслед за ветром, то вторя цикадам – скрипачу ли не узнать скрипача. Время смывают волны, берег встречает воду, люди разрушат берег, время сметет людей. Пальцы колдовали над струнами, мальчик слушал, не веря – это играет он.

– Браво! Браво, молодой человек! Для ваших лет вы прекрасно импровизируете. Только темп плоховато держите. Позвольте я покажу.

Безразличное лицо смотрителя маяка преобразилось, худые руки, протянутые к скрипке, дрожали. Взбешенный тем, что его прервали, Митяй сглотнул бранное слово – что теперь, всякий будет лапать инструмент? Но жалость возобладала – смотритель смотрел на скрипку, как он сам порой пялился в витрину колбасной лавочки.

– Нате, – пробурчал мальчик.

Достав из кармана платок, смотритель привычным жестом расправил лоскут под подбородком, приладил скрипку, взмахнул смычком – и неумелая мелодия Митяя распахнула чаячьи крылья, заполнила двор, отразилась от пыльных стекол. Колесо времен закрутилось, разбрызгивая года – что ему революция, что война и потери – лишь бы море плескалось о вечный берег, лишь бы звезды зажигались над головой. Митяй слушал – он понимал музыканта, и только это понимание останавливало от бешеного желания отобрать инструмент, спасти от чужих рук.

Завершив пьесу, смотритель не стал возвращать скрипку – подслеповато щурясь, он долго разглядывал деку.

– Пойдемте-ка в дом, молодой человек, откушаем с вами чаю.

Пить Митяю не хотелось, ему нужна была только скрипка. Как некстати Алабаш спит – еще тюкнет его по голове этот очкастый да ограбит как есть! Но смотритель вражды не проявил. Он действительно поставил перед мальчишкой хрустальную вазу с какими-то давно засохшими сластями, налил очень крепкого чаю, зажег две лампы, достал лупу и стал разглядывать инструмент заново. Завязнув зубами в каменной пастиле, мальчик смотрел, как подрагивают острые ноздри смотрителя, шевелятся тонкие губы.

– Батюшки! Вот так встреча!

Чужие жадные пальцы снова прошлись по скрипке, ощупали ее, как живую, осторожно приподняли, взвешивая.

– Отдайте! – не выдержал Митяй.

– Погодите-ка, молодой человек! – Глаза смотрителя заблестели, словно тот успел выпить водки. – Расскажите-ка лучше мне по-хорошему, из какой дворянской усадьбы вам удалось стащить раритет? Расскажите правду – я не пойду в ЧК.

– Я не вор, – обозлился Митяй. – Скрипку мне подарили.

– Ах, подарили, – обидно фыркнул смотритель. – Вы еще скажите мне, будто вы выживший цесаревич, вечная ему память. Такие скрипки дарят царским детям, а не оборвышам.

Запинаясь от неловкости, Митяй в двух словах рассказал историю с незнакомцем. Смотритель со вздохом протянул ему инструмент.

– Похоже, вы человек необычной судьбы. Не знаю, кто сделал вам подарок, но надеюсь, он сделал это не зря. У вас очевидный талант, молодой человек. Главное, занимайтесь побольше. И по возможности найдите себе приличное место – на улице скрипка скоро погибнет, ей нужны сухость, тепло, покой. К сожалению, не могу предложить вам мой скромный дом – поверьте, в любом подвале вам будет лучше, чем у… – Смотритель замялся, затем продолжил: – Я покажу упражнения.

Из пыльного шкафа на свет появилась другая скрипка – большая, гладкая, гулкая. Смотритель, прикрыв глаза, сыграл небольшую пьеску, затем подозвал Митяя и начал «ставить руки», больно давя на костяшки пальцев, растягивая сухожилия. О децимах, квинтах и терциях он рассказал вскользь, ощущение музыки было важнее. До рассвета продолжался урок. Затем смотритель порылся в комоде и достал оттуда черный костюм на мальчика – прямые брюки, короткий пиджачок, белую сорочку, завернутые в газету блестящие штиблеты:

– Возьмите, это вещи моего сына. Переоденьтесь и уходите вместе с вашим товарищем. И не возвращайтесь сюда, слышите! Я нынче не самое почтенное знакомство.

Сонный Алабаш сперва не узнал дружка в гарном паныче, забормотал что-то жалостное, потом озлился. Митяй поднял его за шиворот.

– Нам уходить велели, тотчас.

– Что ты такого натворил, Митька, пропащая твоя душа, – по-взрослому вздохнул цыганенок и зябко передернул плечами. – Ну, пошли, раз велели.

Закрывать за мальцами ворота никто не стал. Митяй видел огонек в кабинете смотрителя, но хозяин не вышел прощаться. Начал накрапывать дождь – сперва мелкий, задорный, потом холодный, колючий, потом где-то над башнями словно разверзлись хляби небесные – и полило. Мальчишки укрылись в полуразваленной мазанке, притулившейся к холму, и, прижавшись друг к другу мокрыми спинами, скучно смотрели, как сереет небо, прорезаются из сумрака тугие струи воды. Оба клевали носом, но сон не шел. Когда рассвет тронул мягкой ладонью спины холмов, со стороны города показался патруль – трое красных бойцов с винтовками, а за ними – неприметный человек в штатском. Перепачканный глиной отряд прошел к маяку, мальчишки переглянулись – и дали деру, едва солдаты исчезли из вида.

На Карантине погасли окна. Сонные жители копошились во дворах, жены поливали мужьям из кувшинов и подавали шитые полотенца, лениво гавкали псы, орали запоздалые петухи. Надо было решать, что делать дальше. Воровато оглянувшись, Митяй приоткрыл чехол убедиться, что дождь не повредил скрипке. Потом хлопнул себя по карману и неумело выругался, вспомнив, что оставил все башли в старом клифте. Небось, за ними теперь не сходишь! Или все же переложил? Для очистки совести Митяй провел руками по всем карманам и нащупал продолговатую пачку. Это были деньги – больше, чем оба мальчика видели в жизни, больше, чем оба могли сосчитать. У Митяя екнуло в животе – вдруг фальшивые, но в ранней булочной оборванным покупателям продали горячую булку и насыпали медяков сдачи. После короткого, но жаркого спора половину нежданного богатства мальчишки припрятали в потайном местечке Круглой башни, вынув приметный кирпич. На остальное Алабаш предложил угостить всю братву с Галерейной и откупиться от Бачи. Кутеж Митяй отверг – пацаны не успокоятся, пока не разденут вчистую. У него появилась другая идея…

Вдовая тетка Ганна приходилась отцу дальней родственницей, была одинока, неразговорчива и при том скуповата нутряной крестьянской скупостью. Она жила на Горе, в аккуратненькой мазанке, держала небольшой огород, приторговывала ягодами, козьим молоком и, случалось, подкармливала сироту «за спасение души». Бесхозным, грязным мальчишкам тетка не обрадовалась, но напиться дала и выслушать согласилась. Сделав жалкое лицо, Митяй рассказал, что отец «оттуда» передал ему гроши и настрого наказал не вязаться с подлецом дядькой, разорившим имущество, а велел идти к добренькой тете Ганночке и просить у нее приюта. Хитрость сработала – тетка считала, что по совести ей полагалась хоть толика от наследства. Да и деньги в хозяйстве не лишние. Для виду баба еще ворчала, корила вшами и грязью, обещала выгнать взашей, если хоть ягодка пропадет с грядок. Алабаш божился и клялся, что «ни-ни», Митяй помалкивал. Устав браниться, Ганна протянула руку, трижды пересчитала рублишки и суетливо спрятала их под передник. Потом велела им раздеваться, самолично вымыла обоих в корыте, обстригла догола и отобрала одежду прокипятить. Митяй похвалил себя, что припрятал деньги в скрипичном футляре.

Разместили их по летнему времени на чердаке, на сене. С балок свисали сухие травы, связки старого лука, на дальней стене гудело осиное гнездо – но по сравнению с гнилым подвалом новое обиталище было райским. И кормили мальчишек щедро. Молока и хлеба тетка им не жалела, варила борщи и наваристую кукурузную кашу с брынзой, позволяла вволю рвать вишни. Искать беглецов не искали – Бачу забрали мильтоны, на беспризорников объявили облаву, и те из мальчишек, кто уцелел, попрятались кто куда. Живи – не хочу! Вот Алабаш и не захотел – он мрачнел с каждым днем, еле-еле прикасался к еде, цеплялся к приятелю по пустякам и, наконец, объявил, что уходит:

– Скрипка твоя мне всю душу выела. Сам знаешь, Митяй, люблю тебя, как брата, и был ты мне братом. Но как подумаю – ты играешь и будешь играть, у тебя музыка в пальцах пляшет, а я ни единого разочка больше смычок не возьму – и яд к сердцу подступает. Шайтан мутит – сожги скрипку, или в колодец брось, или брату своему названому перережь во сне горло. Не могу терпеть больше. Прости!

Ушел и денег не взял. Митяй скучал без единственного дружка, но на время летняя дрема приглушила тоску. По утрам, когда тетка уходила торговать на базар, мальчик отправлялся пасти коз. Пока рогатые упрямицы щипали травку, играл на скрипке – по нескольку часов кряду, до кровавых мозолей и бессильных слез. Ввечеру иногда уходил купаться, посмотреть в «Спартаке» приключения Гарри Пиля или просто погулять в городе, прошвырнуться по пыльным бульварам. Работать в теткином огороде он наотрез отказался после того, как повредил палец и неделю не мог играть.

От покойной жизни Митяй подрос и раздался в плечах, дареный костюмчик стал ему впору, превратив в мальчика из хорошей семьи. Раньше он и помыслить не мог о кафе на набережной, горячих шашлыках, лимонаде в прозрачных бокалах и «чего изволите-с» от услужливых «человеков» в потных рубашках. Раньше, стоило ему заглядеться на выставленный в витрине товар, как приказчик шугал его или бранил. А теперь его приглашали зайти – потрогать роскошные ткани, попробовать сыра или рахат-лукума, полюбоваться на удивительные, сделанные вручную игрушки – офицеров, циркачек, пастухов и матросов, в точности как живых. Случалось, даже уличные мальчишки тянули к нему ладони «помогите на хлебушек». И Митяй помогал, выворачивал все карманы.

Гуляя по многолюдной Итальянской и нарядной Земской, обшаривая взглядом бульвары, мальчик совершил неожиданное открытие – сами собой причудливые закорючки вывесок стали складываться в слова. «В-о-к-з-а-л», «Х-л-е-б», «Мо-ло-ко», «Ры-нок». Это было чудесно – Митяй, запинаясь, перечитывал вывески, рисовал буквы прутиком на песке, наконец, обзавелся азбукой и с трудом продирался сквозь тенета грамоты. Ему вдруг захотелось учиться. Но музыка все же оставалась важнее. Мысли о чертовой скрипке никогда не покидали его – ни в море, ни во время игры в ножички или бабки, ни за нарядным столиком «Дачи Стамболи». Часами Митяй стоял на бульваре, слушая, как играет городской оркестр, часами просиживал в ресторанах «Ассунта» и «Адмирал», наблюдая за музыкантами, часами валялся в роще, запоминая голоса певчих птиц. Как-то раз даже купил билет на музыкальный вечер в «Антресоли» и жестоко разочаровался – обещанный виртуоз оказался фальшивым тенором.

Митяй привыкал слушать и слышать, оттачивал слух в городской суете, покое холмов и пастбищ, как точильщик правит нож на шершавом камне и кожаном ремне. Много лет спустя он хвалился, что способен различить не меньше трех десятков оттенков шума воды – дождь ли это, капель, град, фонтан, прилив, протекающая труба, ручеек или родничок. Мальчик узнал, что даже тишина бывает разной – ожидающей, давящей, блаженной, бархатной, словно ночь. И все это он пробовал перевести в звуки. Ему казалось, что переполняющие душу мелодии невыразимо прекрасны, что струны, наконец, покорились ему, старое дерево радуется, отвечая каждому требовательному прикосновению.

Старая Ганна редко слушала его музыку, но всякий раз жарко хвалила и награждала то пряником, то яблоком, обещая, что «племяш» выбьется в люди. Пацаны на пляже, загорелые рыбаки, вечно пьяные грузчики и их веселые подруги, перед которыми он изредка соглашался сыграть, дружно ахали «как душевно», в особенности если Митяй выводил популярный мотивчик или старую моряцкую песню. Но такого успеха, как в первый раз, когда «Море широко» подхватили десятки глоток, больше не случалось, и Митяй отчаялся понять причину. Недетская, сатанинская гордость копилась в нем, сила переполняла пальцы, и он жаждал отыскать ей применение.

Тем временем лето перевалило через зенит. Знойный август раскинул над городом желтый плащ, зашуршали сухие листья вдоль пыльных бульваров, налились соком виноградные гроздья. Курортников стало больше, они веселились жадно, стараясь до последней секунды использовать жаркие дни. По городу процветали карманники и фотографы, за любую мелочь просили втридорога, чаще дрались и реже понимали друг друга.

…В ресторане «Ассунта» всегда царила живительная прохлада. Хозяин, хитроглазый красавец Кефели, позаботился об удобстве взыскательной публики – плетеные кресла с вышитыми подушками, низкие столики с неизменными живыми цветами, старинные бокалы, в которые так вкусно наливать молодое вино. И живая музыка – на маленькой круглой эстраде по будням задавало тон фортепьяно, по субботам играл дуэт, а воскресенья отдавали приходящим гостям. Не покладая рук, господин Кефели поставлял все новые инструментальные деликатесы – то разыщет в поселке татарина-скрипача, который играл когда-то для самого… – тссс!! – то зазовет на огонек проезжую знаменитость из Ленинграда. Посетители смаковали хорошую музыку и понимали ее, как никто. Все хорошие музыканты Феодосии сиживали за столиками «Ассунты», а бывало и поднимались наверх, подыграть исполнителю.

Обжившись в новой судьбе, Митяй захаживал туда не раз, облюбовал столик в глубине зала и старался держаться тихо. Обычно он побаивался разряженных шумных дам и девиц в чересчур открытых платьях, солидных господ в золотых очках и строгих костюмах, пестро одетых непонятных парней. Но в этот вечер кураж кружил ему голову. Шел восьмой час, посетителей было немного – компания офицеров, щупленькие супруги, коротающие вечерок за бокалом муската, крашеная, хищная старуха в бисерном платье не по возрасту, с пальцами, унизанными перстнями, и пара-тройка завсегдатаев за первым столом у сцены. Все курили, от запаха табака у Митяя першило в горле, он злился. Впрочем, не петь же.

Когда заезжая скрипачка – некрасивая, толстая девушка несколькими годами старше, чем сам Митяй, – поднялась на эстраду, волнение улеглось. Первая пьеска, которую сыграла гостья, добавила уверенности – заунывное дребезжание, то скачущее, то протяжное, со скрипучими переборами и редкими нежными нотками. Инструмент в руках девушки всхлипывал, словно истеричная барышня, смычок то порхал, то дрожал. Митяй не понял, чему так бурно хлопали зрители – скукота же. Щелкнул замочек, скрипка явилась на свет – пора.

Второй мелодией оказался чардаш – медленный, сладкий, дразнящий, как кофе, чардаш. Сжав до скрипа зубы, гордо выпрямившись, Митяй поднялся и шагнул к эстраде, на ходу вплетая свой голос в радостную мелодию. Смычок касался струн уверенно и легко – кто кого, а? Потанцуем? «Потанцуем» – улыбнулась девушка, блеснула зубами, ее большая грудь колыхнулась под платьем. «Айда!» Она удвоила темп, Митяй едва поспевал за ней, потом замедлилась, расплываясь в невыносимой томности – так цыганка тянет ладони, колышет пеструю шаль, бряцает монистом, прежде чем вспыхнуть пляской. Зрители зааплодировали. Митяй видел, как сияют их глаза, вспыхивают огоньки сигарет, отсверкивают очки и драгоценные кольца. Дама в бисерном платье не сводила взор с маленького музыканта… или с его скрипки?

«Айда!» Бешеная девица утроила темп, белые пальцы запорхали над грифом, словно кузнечики. Силясь поспеть за ней, Митяй сбился с такта, захлебнулся в попытке нагнать. С отвратительным скрежетом на скрипке оборвалась струна… вторая… третья. Чертова дрянь! Сжалившись над неудачей горе-музыканта, девица сбавила скорость, и Митяй кое-как доиграл свою партию, выжал все звуки из последней целой струны. Вот и выступил. Опозорился, как только мог. Возомнил. Со свиным рылом в калачный ряд. Дурак. Засранец. Огузок стриженый… Митяй рванул галстук-бабочку, отбросил его, как тряпку, и, опустив взгляд, спустился в зал. Щелк – и проклятая скрипка скрылась в футляре. Хлоп – распахнулась дверь.

Скрипачка выбежала за ним.

– Не расстраивайся, мальчик!

Она говорила смешно, картавя и шепелявя, как иностранка – «гасстгайвайся», «мальтшик», и сама была потешной, похожей на круглощекую куклу.

– Подумаешь, струны порвались. У Паганини тоже рвались, так он плюнул на всех и на одной струне целый концерт сыграл!

– Это кто такой – Паганини? – сварливо спросил Митяй. – С Караимской будет или с Форштадта?

– Вот глупый… Ты самоучка?

Митяй кивнул и покраснел до пота.

– Знаешь, – девушка задумалась, потом продолжила: – Ты хорошо играл, и способности у тебя большие. Езжай в Одессу, к Столярскому Пейсаху Соломоновичу. Скажешь, от Этли, он тебя и послушает, и пристроит. Запомнил? Повтори.

– Столярский, – хмуро сказал Митяй. Больше всего на свете ему хотелось оказаться за сто верст отсюда.

– Этель Михайловна, просим, просим! – раздался льстивый басок.

Сам Вениамин Кефели, сверкающий запонками и кольцами, в парадном своем костюме похожий на прогулочную яхту при полной иллюминации, вышел на улицу, зыркнул на наглеца, протянул руку скрипачке. Та улыбнулась, послала мальчику неуклюжий воздушный поцелуй и исчезла за кованой дверью ресторана «Ассунта». Соблазнительно сверкнул темный бок брошенной кем-то пивной бутылки – зашвырнуть бы в окно, посмотреть, как забегают, гады. Фу, позор! И еще ведь с девчонкой связался.

Шмыгнув носом, Митяй поплелся куда глаза глядят. Едкая злоба мешалась в нем с горькой обидой. Скрипка, чертова скрипка. Она одна во всем виновата. И друга из-за нее потерял, и на посмешище себя выставил, и сыграть, как люди, не смог. Не порвалась бы струна… а и не порвалась бы, не вытянул, нет в руках нужной сметки. И таланта нет никакого, жалела меня толстуха, от дури бабьей жалела. Паганини-Паганини… поганец он был и другим заказал. «Шайтан мутит», – вспомнились слова Алабаша. Так пусть и идет к шайтану дурацкая деревяшка, предательница!

Ноги сами вывели мальчика к городскому пляжу. Там шлепали о волнорез редкие волны, в темноте хихикали и взвизгивали женщины. Митяй разулся, оставил на песке нарядные штиблеты, аккуратно сложил костюмчик. Запустил «блинчик», посмотрел, как расходятся круги по воде. Взял футляр со скрипкой, высоко поднял над головой и вошел в теплое, как молоко, море, оступаясь на гальке. Зайдя по грудь, оттолкнулся и поплыл так далеко, как хватило сил. Потом отпустил гладкую ручку футляра, толкнул посильней и, отфыркиваясь, повернул назад. «С меня хватит. Снова купаться начну, рыбу ловить, с мальчишками якшаться. Может, в школу пойду или в детский дом подамся?»

Выбравшись на сушу, мальчик долго лежал на камнях, глядя в беззвездное, низкое небо. Когда он снова сел, то увидел знакомый футляр, выброшенный на берег прямо у его ног.

После третьей попытки утопить скрипку Митяй отчаялся и просто-напросто бросил ее на берегу – бери, кто хочет. Там же оставил штиблеты, пиджачок и сорочку с жестким воротником. И штаны бы оставил, но идти до дому голышом было стыдно. Тетка всплеснула руками, когда «племяш» явился под утро, полураздетый, босой и грязный. Но браниться особо не стала – платил он пока что в срок.

Трое суток Митяй дурил напропалую. Привязал красный бант на рога соседскому козлу Мотьке, разозлив того до потери невеликого соображения. Подрался с братьями Аджибековыми и побил обоих, даром, что старший, Равиль, был его на два года старше. Попробовал пива, выкурил первую сигарету и до вечера блевал за сараями. Сходил в море с младшим Сатыросом, приволок пеленгаса и корзину мелкой рыбешки. На четвертое утро в дом тетки постучался незнакомый грузчик, большой, загорелый и запинающийся от застенчивости.

– Я того-этого… струмент вашу сыскал разом. Давеча на пляже мы с артелью того… отдыхали, в обчем, а как светать стало – глядь, вор пожаловал! Приблудился стервец мелкий да по вещам ковыряется. Я за ним, он от меня – и футлярчик-та урони. Я тута и вспомнил, что ваш парнишка нам, бывалоча, на отдыхе-та пиликал, и струмент на его похож. Вот принес.

Оторопев, Митяй не нашел что сказать, предоставил тетке благодарить доброго человека, подносить тому стаканчик наливки и ломоть соленого кавуна. Мальчик забрал футляр к себе в сараюшку, воровато открыл – проверить, жива ли скрипка. Инструмент нисколько не пострадал, чехол не пропустил воду. Оставалось только поменять струны. Мальчик чувствовал – пальцы ноют, руки сами тянутся взять смычок, тронуть деку, заставить упрямое дерево заговорить. Нет уж, черту чертово!

Дождавшись, когда тетка уйдет на базар, Митяй умылся, пригладил волосы, решительно взял футляр и отправился на улицу Троцкого. Первый этаж каменного дома недалеко от церкви занимал Иван Наумыч Морозов, пожилой, вежливый антиквар, скупавший у мальчишек монеты и прочие древности. …Наверняка он возьмет и старую скрипку. А нет, так на толкучку снести можно, рынок недалеко. И баста – рыбаком буду или механиком, как батька. Нечего воображать – музыкант!

Антиквара дома не оказалось. Что ж, подождем. Скрестив по-татарски ноги, Митяй сел у порожка, бездумно забарабанил пальцами по футляру. Отчего ж не сложился тот танец? Можно ж было взять чардаш, удалось бы догнать девчонку, если б струна не лопнула. Или нет? Достав скрипку, Митяй вывернул пальцы над грифом, вспоминая, как ухватисто, ловко работала руками соперница.

– Подайте на хлебушек! – задребезжал старушечий голос, отвлекая от мыслей.

По привычке Митяй пошарил в карманах, собрал копеек и, не глядя, сунул в протянутую ладонь.

– Вот спасибочки! Добрый мальчик. Хороший мальчик, а так мучаешься – ай, как жаль.

Удивленный Митяй посмотрел на просительницу – хромая нищенка в туго завязанном черном платке, сама длинноносая, словно ведьма, узкий рот, внимательные, птичьи глаза. И какая-то несуразица в облике.

– Проклятье на тебе лежит, милый ты мой, страшное, смертное. Некому тебя защитить, некому мудрое посоветовать. А я знаю… все знаю!

Откуда? Как? Митяю стало не по себе.

– Что вы такое гуторите, бабушка?

– Дурачка не крути! – огрызнулась старуха, показав неожиданно белые зубы. – Дьявол тебе скрипку принес, а ты не знаешь, как от нее избавиться. Думаешь Паганини стать? Так и он не осилил.

– Да кто такой этот ваш Паганини? – обозлился Митяй.

– Самый лучший скрипач на свете. Николо душу продал за инструмент, чтобы играть лучше всех. Дьявол повсюду за ним ходил, а после смерти утащил в ад. Старик Паганини тысячу тысяч лет будет жариться на сковородке и слушать, что делают с музыкой казенные скрипачи. Эх ты, глупый, невоспитанный мальчик.

Митяй и вправду почувствовал себя маленьким, беззащитным глупцом. Влип по самые уши, хуже, чем в голод, хуже, чем в грязный подвал.

– Ты не знаешь, малыш, какой мастер создал инструмент, послушный, как женщина, и капризный, как женщина? – Голос нищенки налился силой, стал властным. – Почему темный ужас таится в струнах, почему лучший смычок – тот, на который натянуты девичьи волосы?

Кажется, это он уже слышал. Митяй попробовал ответить, но во рту пересохло.

– Лучшие свои скрипки Джузеппе Гварнери творил из ничего – из створки старого шкафа, из корабельной скамьи, говорят, даже из гробовой доски. Он стучал по дереву умными пальцами, слушал, как то звучит, а потом резал, выглаживая каждую линию. Видишь птиц, украшающих деку? Это его знак! Чтобы лак получился отменным, мастер добавлял в него горное масло, слезы матерей, потерявших ребенка, и кровь, запекшуюся на брачных простынях. Сам господин Самаэль заказывал у Гварнери живые скрипки и платил сполна за работу. Глупец дель Джезу потом раскаялся – инквизиторы пообещали, если он не придет в лоно церкви смиренным рабом, то сгорит на костре, а дровами станут его инструменты. Мастер стал работать для попов, продавать глупым людям жалкие подделки. Но лучшие скрипки он делал в молодости. Понимаешь?

Побледневший Митяй помотал головой.

– Дьявол бродит по миру, взыскуя смятенных душ. Он дарит скрипки однажды и на всю жизнь, ставит в душу клеймо – проклятие музыканта. Думал выбросить или продать? Мальчишка! Ты обречен на смятение и одиночество, маленький дурачок, ты приносишь несчастье, друзья покинут и предадут тебя, любимые женщины бросят, не в силах соревноваться с музыкой. Для тебя станет важно лишь одно – совершенство, недостижимое совершенство звука. И когда старость скует твои члены, болезни ослабят силы, ты умрешь в страшных муках, томимый неутоленной жаждой!

– Это навсегда? – спросил, наконец, мальчик.

– Да, милый, – с неприятной улыбкой подтвердила нищенка. – Проклятие не оставит тебя и после смерти – если, конечно, ты не отыщешь помощи. Красивый мальчик, такие большие глазки, выразительная фигурка… жаль, стриженый. Золотая парча будет тебе к лицу, камзол с пуговками, чулочки и башмачки. И паричок, белый пудреный паричок. Пойдем со мной в мою лавочку, я сварю тебе чудного шоколада, угощу сладостями. Ты когда-нибудь пробовал рахат-лукум? Давай руку, мой славный.

Узнал! Хищный серебряный скорпион с перламутровой спинкой, украшающий безымянный палец, ногти, покрытые ярким лаком, чистая кожа – он видел эти ладони у старухи в кафе, старухи в бисерном платье, с длинным витым мундштуком.

– Из-з-звините. – Митяй запнулся. – Я не хочу сладостей. И с вами никуда не хочу.

Старуха приблизилась к нему, наклонилась, почти касаясь лица длинным носом. От нее пахло сладкими благовониями, пахло так сильно, что голова закружилась.

– Тебе нечего бояться, малыш. Госпожа Вероника любит детей и позаботится о тебе, уберет все напасти, все тревоги. Ты будешь играть, играть вволю! Погляди, что у меня есть!

В ловких пальцах из ниоткуда возникли чудные куклы. Даже сквозь страх Митяй успел удивиться – до чего же здорово сделано! Офицер Виленского полка в окровавленной форме машет «маузером», поднимая в атаку. Раненый матрос стоит на одном колене, опираясь о пулемет. Татарский воин в лисьей шапке натянул лук. У Митяя никогда не было своих игрушек. Он потянулся к фигурке рыцаря в шлеме – разглядеть, что у того за герб. Глаза старухи жадно блеснули.

– Шла бы ты отсюда, убогая!

Неторопливый Иван Наумыч спешил так, что начал задыхаться, худая грудь антиквара ходила ходуном, усы грозно встопорщились, пенсне слетело и, подрагивая, повисло на шнурке. Старый интеллигент, он называл на «вы» даже кошек, и Митяй страшно удивился.

– Явился, защитник обиженных и несчастных. Думаешь жить вечно? – прошипела старуха, выпрямляясь во весь рост. Она показалась страшно высокой рядом со щуплым антикваром, но тот не отступил.

– Нет, и время, отпущенное мне, почти вышло. Но зато я живу свои годы. А что лежит у тебя в шкатулке? Резной, из слоновой кости, с тремя ликами Владычицы Перекрестков на крышке?

– Ты и это пронюхал, шпион проклятый? – Лицо старухи исказилось, казалось, она вот-вот набросится на врага, начнет рвать ему волосы, выцарапывать глаза крашеными ногтями.

Наваждение спало. Митяй не стал дожидаться конца беседы и выяснять, что за старые счеты связывали Ивана Наумыча с этой ведьмой. Он подхватил футляр и порскнул вниз по бульвару, сверкая пятками.

С неделю после того мальчик не выходил на улицу, не купался и не смотрел фильмы в синематографе. Ночами снились кошмары. По всем бульварам гнался за ним разъяренный скрипач Паганини, потрясая огромными кулаками, кричал: «Отдай мою скрипку, мерзавец!» Сотни одинаковых девочек с розовыми бантами ядовито смеялись, когда он выходил на сцену и у него одна за одной – «дзынь! дзынь!» – лопались струны. Рогатый дьявол, похожий на вокзального мильтона Плевако, являлся, чтобы отобрать инструмент и утащить душу прямиком в ад. И самое страшное – повесившийся Алабаш ухмылялся мертвым лицом, показывал синий язык – что, добился моей смерти, брат названый? Но обошлось – ветер переменился, жара спала, дурь из головы вышла. Митяй снова стал заниматься, сперва нехотя, потом истово. Он понял одно – что играть он сейчас не умеет. Но раз ему суждено быть музыкантом, раз он проклят, то выбора не остается. Вопрос лишь во времени – сколько придется учиться.

В сентябре подошел срок уплаты за прожитье. Денег на кармане оставалось не густо – щедрая жизнь выходила дороже, чем мальчик думал. Ранним утром, убедившись, что его никто не заметил, Митяй сбегал к потаенному месту на Круглой башне. Приметный кирпич так же верно прикрывал выемку, но тайник оказался пуст. Может быть, Алабаш передумал и забрал свою долю добычи? Или кто-то чужой пробрался? В любом случае передышка, отпущенная судьбой, завершилась. Надо было что-то решать со своей жизнью. В начале весны исполнится тринадцать, отец в эти годы уже работал. Возвращаться к бездомью, грязи и нищете – ни за что! Играть на улице – так подавать не будут здоровому обормоту. Податься в порт? Ловить рыбу? Стать батраком у тетки – она одинока, немолода. Или?.. Детдомовскими порядками, крысами в супе, воровством, побоями и злобными надзирателями пацаны пугали друг дружку зимними вечерами, но болтовня болтовней, а школа школой. Опять же, крыша над головой, харчи. Глядишь, и с музыкой помогут.

В тот же день Митяй попрощался с теткой, объяснив ей, что денег больше не светит, а нахлебником он сидеть не намерен. Для приличия Ганна повозражала, удерживать всерьез не стала – она хорошо относилась к мальчику, но родственной любви между ними не завелось. На прощанье она спекла пышный курник, подарила племяннику почти новую вышитую рубаху и мужние порты, подкоротив кое-где. Громко сходила в лавочку за ботинками и картузом – пусть люди видят, не босяком отпускаю. А потом отвела к скучным серым воротам и объяснила чахоточной барышне-воспиталке: «Так, мол, и так, не могу прокормить сироту, документов никаких нет, пишите: Митрий, Васильев сын, по фамилии Бориспольский, родился аккурат под Пасху, двенадцать годков назад». Под неласковым присмотром Митяй разделся, сдал шмотки, кое-как вымылся, стесняясь голого тела. Старичок-парикмахер догола обстриг лохматую голову, добродушно ворча, мол, об такой волос зубья машинки сломать недолго. Казенная одежда оказалась колючей и неудобной, непривычное белье давило на тело. Воспиталка, презрительно щурясь, предупредила – второй выдачи не будет, порвешь или на базар снесешь, будешь ходить в чем хочешь. Митяй чуть заметно пожал плечами – главное, что разрешили оставить скрипку.

Полтора десятка разновозрастных мальчишек, населявших общую спальню, приняли новичка без особой радости. Зная обычаи пацанов, Митяй приготовился к неприятностям и при первой попытке домотаться дал сдачи. Он никогда раньше не дрался всерьез, но подвальная школа его многому научила – бить больно и страшно, напугать не только противника, но и зрителей, чтоб уважали впредь. С первого удара он расшиб противнику нос до кровавых соплей, со второго уронил с ног. Пацаны завопили «лежачих не бьют», но Митяй ухватил врага за волосы, стукнул об пол и волтузил, пока тот, захлебываясь слезами, не попросил пощады. А потом пообещал, что искалечит всякого, кто попробует тронуть его самого или его скрипку. Зрители смотрели на представление, раскрыв рты, – пожелай Митяй, он вполне мог бы помериться силой с главарем этой шайки зверенышей и занять его место. Но он не искал ничьей дружбы. Занял «дачку» на отшибе, собственноручно собрал хитрую щеколду на тумбочку и зажил сам по себе.

Первые недели он тяготился строгим режимом, необходимостью спрашиваться, чтобы сходить до ветру, скудными порциями невкусной еды, придирками воспиталок и постоянными мелкими сварами пацанов. В школе его как малограмотного отправили в первую группу, и сидение рядом с сопливой малышней бесило невероятно. Все свободное время Митяй посвящал скрипке, пиликая до судорог в пальцах и приступов головной боли. Импровизировать, вторя ветру, волнам или городскому шуму, здесь, конечно же, не выходило, но ставить технику и быстроту удавалось вполне. Гордый Митяй чувствовал – все проворней перескакивают по струнам пальцы, все реже сбивается с такта, режет фальшивым звуком мелодия.

На одаренного мальчика обратили внимание учителя. К десятой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции по городу прошли митинги и концерты. Митяй выступал трижды – на утреннике для детей погибших революционеров, на сборном концерте в первой школе и в портовом клубе для дружественных иностранных матросов. Он выучил неизбежный «Интернационал», пионерский гимн «Взвейтесь кострами синие ночи», обновил в памяти «Марсельезу» и наконец-то справился с клятым чардашем. Выступать оказалось совсем не страшно, Митяй не боялся ошибок, понимая, что зрители просто их не заметят. И сыграл хорошо, так хорошо, что потом улыбался во сне. Матросы с английского корабля подарили «вундеркинду» коробку настоящего шоколада, Митяй щедро разделил лакомство между товарищами, и они перестали чуждаться хмурого новичка.

Хлопотливый директор вскоре заметил, что в детдоме появилась новая звездочка, и немедленно осознал, сколько выгод принесет одаренный ребенок. После короткого опроса выяснилось, что воспиталка старших в молодости играла на фортепьяно и кое-как знала ноты – ей и поручили ежедневно заниматься с Митяем, заодно заполняя пробелы в школьной программе. Нельзя сказать, что мальчик возненавидел эти занятия – они были всего лишь скучны. Зато энергичные политинформации, которые раз в неделю проводили пионеры Артем и Лида, неожиданно заинтересовали его. Гром ДнепроГЭСа, звон чапаевских сабель, происки Антанты и коммунизм, который вот-вот наступит, очаровали Митяя, как чаруют волшебные сказки. Едва научившись бойко читать, он взялся за «Правду» и вскоре сам начал делать небольшие репортажи о положении дел в стране. «Торжественное обещание пионера» Митяй выучил назубок и надеялся, что к Первомаю ему под барабанную дробь перед лицом дружины повяжут ослепительный красный галстук. Но все обернулось иначе.

К Первомаю ожидался большой концерт. На одном из занятий воспиталка попросила маленького музыканта проявить политическую сознательность и позволить еще троим мальчикам из детдома сперва репетировать, а потом и выступить с его скрипкой. Денег на новые инструменты в детдоме не было. «А если я не дам инструмент?» – осторожно поинтересовался Митяй. «Не дашь – экспроприируем, и поедет твоя скрипка на концерт без тебя», – воспиталка визгливо засмеялась своей шутке. Митяй представил, что его инструмент станут лапать чужие люди, грубые пацаны с немытыми руками, дождался ночи, подхватил свой нехитрый скарб и сбежал.

До Симферополя он добрался на тряском душном автобусе, выложив за дорогу последние гроши. На толкучке загнал школьный костюм, ботинки и дурацкий картуз, переночевал на вокзале, сбрехнув мильтонам, что ждет дорогую бабушку, и отправился дальше. По малолетству Митяй никогда раньше не выезжал из города, мир показался ему огромным, шумным и великолепным, он громыхал и гудел, свистел и щелкал, бормотал и стонал во сне. В Севастополе мальчик отправился в порт поискать удачи – жизнь среди грузчиков и моряков кой-чему его научила, к тому же спрятаться в многолюдной суматохе кипучей работы казалось проще. С неделю он ошивался в доках, спал где ни попадя, ел что найдется, не отказывался от любой работы и старался услужить матросам – сбегать за пивом или папиросами, купить семечек или вяленых бычков, опустить письмишко в почтовый ящик. На восьмой день он поднялся на борт «Коммунара». Отговориться байками в этот раз не удалось, капитан парохода был старым революционером и легко раскусил беглеца. Пристыженному Митяю пришлось сказать правду. Его не выгнали.

Все плавание и всю разгрузку мальчик работал на камбузе не покладая рук – чистил картошку, резал лук, мыл котлы и слушал нескончаемую болтовню длинноносого кока. Красавица Одесса равнодушно встретила очередного маленького босяка, ей хватало своих оборвышей. Город оказался и богаче и беднее, чем Феодосия. Никогда в жизни Митяй не видел таких роскошных дворцов, как на набережной, таких разодетых господ и нарядных дам, таких вонючих, лохматых нищих, тощих извозчичьих кляч, шикарных витрин, щеголеватых военных и наглых рыжих котов. Еще не отцвели акации, по бульварам несло белые волны суетных лепестков, звенели трамваи, гудели и пыхтели автомобили, играла музыка, из окон и репродукторов кричало на разные голоса радио. Торговали «сах-х-харным мороженым», квасом, лимонадом и бубликами, папиросами и газетами, апельсинами из Константинополя, золотыми часами с самым точным парижским механизмом. Эх, гуляем! Митяй два раза прокатился на дребезжащем трамвае, восторженно глядя в окно, прогулялся по городскому парку, съел тающий во рту шарик крем-брюле. И, наконец, набрался смелости – подошел к первому встреченному мальчишке со скрипичным футляром в руке:

– Привет! Ты не знаешь случайно, где мне найти Столярского?

Веснушчатый кучерявый пацан поправил очки и посмотрел на Митяя, как на идиота:

– Тебе какого Столярского? Моня Столярский таки сел за грабеж, Шая Столярский уехал с мамочкой в Жмеринку, Мордехай Абрамович у рейде, Боба и Ицик с ним, Лейзер Наумович принимает с девяти до пяти в кабинете на Греческой, у Хаима захворала кобыла, так он ходит за ней, как за родной дедушкой, и на Дерибасовскую носа не кажет.

Зачесались кулаки, но Митяй сдержался:

– Мне того Столярского, который учит играть на скрипке!

– Ишь ты… – На подвижной физиономии пацана проступило недоумение, в темных, как вишни, глазах читалось: «И этот босяк туда же».

Ожидая ответа, Митяй оглянулся вокруг в поисках других советчиков. Но веснушчатый смилостивился:

– Пошли, отведу куда следует.

Изнывая от предвечерней жары, они долго ждали трамвая, потом мучительно долго ехали, тормозя на каждом перекрестке, пропуская каждый автомобиль, каждую бабу с корзинами. Пацан оказался неразговорчив, смотрел в окошко, что-то мурлыкал задумчиво, потом махнул рукой: айда выходить. На тенистой узенькой улочке он показал нужный дом и, неожиданно покраснев, попросил:

– Передай Пейсаху Соломоновичу, что Муся Гольдштейн больше не придет заниматься. И скрипку мою верни.

– Почему? – удивился Митяй.

– Потому, что кончается на «у». Скрипач из меня, как из гуся аэроплан. Надоело, понял! И вообще не твое дело!

Митяй пожал плечами. Он не мог понять, как по доброй воле отказаться учиться играть. Двадцать восемь шагов до входа показались удивительно длинными, бронзовая ручка с головой льва – тяжелой, кнопка звонка тугой, ожидание невыносимым. Ему никто не открыл. Митяй долго колотился в двери, потом в ворота, прежде чем вызвать дворника, грубого бородатого мужика.

– Нету никого, мальчик, занятия кончились. В школу сейчас не записывают. В сентябре приходи с мамкой, слышишь?

– Меня Муся Гольдштейн попросил скрипочку передать Пейсаху Соломоновичу лично в руки! – нашелся Митяй.

Дворник недоверчиво осмотрел грязные ноги мальчика, его обтрепанную одежку, обветренное лицо:

– Дай-ка я отнесу, малой!

– Велено лично в руки, иначе нельзя.

– Покажь инструмент!

Митяй послушно распахнул чужой футляр, не приближаясь к дворнику. Тот прищурился, потом махнул рукой:

– Ладно, ступай! Третий этаж, кабинет налево у лестницы.

В здании было прохладно и очень тихо. Каждый шаг отдавался эхом от высокого потолка. Мраморные ступени парадной лестницы холодили босые ноги, а паркет коридора оказался удивительно теплым. Пахло старой бумагой, деревом, пылью, смолой и еще чем-то незнакомым. Митяй поставил скрипки на пол и перекрестился перед тем, как постучать в дверь.

– Войдите!

Кабинет был заставлен шкафами, полными книг. Его хозяин, пухленький человечек с совершенно белыми волосами, казался особенно маленьким рядом с большим столом. Приличный серый костюм делал человечка похожим на дорогого врача, доброе лицо украшали большие очки с выпуклыми стеклами. А вот голос оказался сердитым:

– И не надо вам здесь стоять! Никаких пересдач, Шурочка, хватит. Придешь в августе, детка, и сыграешь не хуже самого Паганини.

…Он что, слепой или дурной?

– Извините, но я не Шурочка. Муся Гольдштейн попросил передать вам скрипку и сказать, что он больше не придет заниматься.

– Что?! – человечек подпрыгнул в своем кресле, очки слетели, он зашлепал ладонями по столу, подцепил дужку и снова надвинул их на нос. – У Муси концерт в воскресенье, половина Одессы соберется слушать этого шейгица, а он не придет. Моцарт ему не дается – вы такое слыхали? Рано ему за Моцарта разговаривать. Нет уж, я бекицер поеду побеседовать с его мамочкой, пусть объяснит своему гениальному мальчику – еще один такой балаган, и я сам велю ему не приходить. Ой-вэй!

Из кармана шикарного пиджака на свет божий явился огромный неопрятный платок, человечек утер потное лицо, еще раз горько вздохнул – и наконец-то разглядел Митяя как следует.

– Что тебе нужно, мальчик?

– Пейсах Соломонович, я приехал учиться музыке, – пробормотал Митяй.

– Ты опоздал, – виновато улыбнулся преподаватель. – Сейчас лето, детка, год вот-вот кончится. Скажи маме, пусть приведет тебя в сентябре.

– У меня нет мамы.

– Хорошо, скажи папе, скажи бабушке, кто-нибудь же за тебя смотрит?

– Никто, – ответил Митяй. – Я сирота.

– Ай-яй-яй! – Пейсах Соломонович сочувственно покачал головой. – Ай, какая беда, когда нету мамы и папы. Издалека ты приехал?

– Из Феодосии… Этля! – Митяй наконец вспомнил имя. – Этля, скрипачка, сказала, чтобы я поехал в Одессу к Столярскому.

– Давненько мы с ней не виделись, – вздохнул Пейсах Соломонович. – Загордилась девочка, гастролирует, замуж, видите ли, собралась, а о старом учителе и не вспомнит, трех строк не напишет. Телеграмму прислала на день рождения – смех и грех… Итак, ты хочешь учиться музыке? Покажи, что ты умеешь, детка.

Замок футляра словно заело, Митяй отщелкнул его с четвертой попытки. Чертова скрипка лежала спокойно, настройка струн не слетела. Ну, не подведи! Задорная мелодия чардаша полилась легко и свободно, год занятий не прошел зря. Ускорить темп, снизить, замедлить, взять паузу, как брала та девчонка, и снова рухнуть в отчаянный пляс – все. Смычок опустился, Митяй открыл зажмуренные было глаза.

– Хорошо. Вот хорошо, вот молодец! – Лицо преподавателя разгладилось, улыбка тронула мягкий рот. – Учили плохо, а играешь просто великолепно. Руки бы оторвать тому, кто ставил тебе пальцы, и ровнее надо стоять и скрипку держать гордо, понимаешь? Это ж не метла. Вот смотри!

Взяв в руки инструмент, Пейсах Соломонович преобразился – откуда-то появилась осанка, черты лица стали тверже, даже росту в преподавателе словно прибавилось.

– Берешь нежнее, голову выше, плечо развернуто, и раз-два-три!

Да, Столярский был мастером. Глядя на него, слушая тот же чардаш, Митяй схватывал на лету, как стоять, как держаться, понимал свои промахи и ошибки.

– Значит, ты у нас сирота, приехал из Феодосии, знакомых в Одессе у тебя, конечно же, нет. И денег нет. У кого ты учился?

– У скрипки, – ответил Митяй.

– Самоучка? Похвально, детка, похвально, ты подлинный вундеркинд, – покивал головой Столярский. – Что же нам с тобой делать?

– Я учился у скрипки, – повторил Митяй. – Черт принес мне проклятую скрипку работы мастера Гварнери, на которой играл этот ваш… Паганини, и сказал, что я музыкант.

Очки Столярского снова съехали с носа, блеклые карие глаза широко раскрылись.

– Черт, говоришь? Паганини? Присядь-ка, золотко, выпей водички и расскажи-ка мне этот сипур!

Ерзая на кончике обитого бархатом табурета, Митяй добросовестно рассказал всю историю от начала до конца. Про усатого фраера и его странный подарок, про сказку Алабаша, про смотрителя маяка, про то, как сатанинская музыка в одночасье овладела его душой и заставила мир вокруг переливаться разноцветными нотами. Про кошмарную старуху с ее проклятьем, про мастера Гварнери, который резал скрипки из гробовых досок, про сны, в которых всклокоченный Паганини гнался за ним по Адмиральскому бульвару и верещал: «Отдай! Отдай мою скрипку!»

Рассказ прервали клокочущие, глухие звуки. Митяй поднял глаза – Столярский смеялся, покатывался от хохота, тщетно стараясь сдержаться.

– Вот глупство! Божечки мои, мальчик, какое невероятное глупство! Ду бист а идише ингеле?

Не поняв вопроса, Митяй покачал головой.

– Слава богу! Если б ты был евреем, то непременно сошел бы с ума, имея таких фантазий. Цыгане, старухи, сказки, дьявол, диббук – подумать только! Гварнери в провинциальном городе, Гварнери, которого дарят нищему мальчику просто так. Впрочем, революция, бегство – все может быть… Дай-ка сюда нашу скрипочку!

Вздрогнув, Митяй протянул преподавателю потертый футляр. Все еще всхлипывающий от смеха Столярский достал инструмент, бегло ощупал его, заглянул внутрь, потом положил на стол и достал из второго футляра скрипку Муси Гольдштейна – точно такую же, покрытую темным потресканным лаком, с редкостными прорезями по деке, похожими на разлетающихся в стороны чаек.

– Посмотри вот сюда, видишь? «Страдивари, 1701 год».

Иностранные буквы на маленькой этикетке Митяй разобрать, конечно же, не сумел, но тонко выведенные цифры были те самые.

– Это подделка. Удачная копия, золотко, понимаешь? Сто лет назад немецкие мастера стали делать копии великих скрипок – Страдивари, Гварнери, Амати. Выходил у них честный, добротный инструмент. В десятом году одесские миллионеры, дай им бог здоровья, закупили партию таких скрипок, чтобы дети учились. Кто-то решил подшутить над тобой, детка, и шутка хорошо удалась.

– То есть это простая скрипка? Самая-пресамая обыкновенная? И Паганини тут ни при чем и никакая судьба мне не суждена? – Митяй не знал, радоваться ему или плакать.

– Сложный вопрос, – хитро усмехнулся Столярский. – Коммунисты говорят, бога нет и судьбы тоже нет. Но раз ты, нищий мальчик, сумел добыть себе скрипку, выучиться играть, добраться до Одессы и найти единственного человека, который сделает из тебя настоящего музыканта, – значит, кто-то на небе крепко за тебя молится.

Достав из кармана круглые золотые часы, Пейсах Соломонович посмотрел на циферблат, пошевелил губами, что-то подсчитывая, и взял в руки скрипку упрямого Муси.

– Полчаса у нас есть, детка. Даю первый урок, потом отвезу тебя к нам с Фирочкой, переночуешь, поешь, а там как судьба выведет, да?

Довольный Столярский хихикнул и потрепал мальчика по стриженой голове. Митяй тоже расхохотался – он не думал и даже мечтать не смел, что кошмар обернется всего лишь страшной сказкой для малышей.

– Давай, золотко, слушай первый куплет, а потом попробуешь подыграть. И не делай тут личико – Моцарт для новичка слишком просто.

Митяй ожидал от Столярского чего угодно – но никак не блатной песенки, да еще с вариациями, проигрышами и совершенно издевательской интонацией. Скрипка у старого музыканта заговорила бархатным голоском уличной этуали, закружилась, дразня:

Раз пошли на дело, выпить захотелось,

Мы зашли в фартовый ресторан.

Там сидела Мурка в кожаной тужурке,

А из-под полы торчал наган.

Дождавшись конца куплета, Митяй встроился вторым голосом:

Мурка, в чем же дело, что ты не имела?

Разве я тебя не одевал?

Кольца и браслеты, юбки и жакеты,

Разве ж я тебе не добывал?

«Мурка» плавно перетекла в какой-то незнакомый Митяю залихватский танец и завершилась неожиданным гопаком. Вспотевший от усилий Столярский оборвал игру и посмотрел на ученика уважительно:

– Из тебя выйдет толк, детка. Главное, пользуй своих фантазий в музыку, только в музыку. Договорились?

Счастливый Митяй кивнул.

Профессора Столярского в Одессе знали все, от биндюжников до депутатов. Потратив пару дней на беготню по комитетам, Пейсах Соломонович устроил Митяя в неплохой детский дом с правом посещения музыкальных занятий, а спустя четыре года перевел в интернат при созданной им же музыкальной школе. Д. Бориспольский, как писали на его первых афишах, действительно стал музыкантом, талантливым скрипачом. Если его имя не вошло в первый десяток имен выпускников – причина была исключительно в том, что у Столярского занимались гениальные дети. Митяй даже не пробовал оспаривать превосходство братьев Гольдштейнов, Семы Фурера или Лизочки Гиллельс. Ему хватало того, что у него получалось, а любую искру зависти к чужой славе музыкант гасил нещадно, помня больные глаза Алабаша, первого друга, потерянного из-за пустой ерунды. После школы Митяй поступил в Одесскую консерваторию, окончил ее перед войной, но диплом получить не успел – в сорок пятом пришлось восстанавливать документы.

22 июня Дмитрий Бориспольский пошел на фронт добровольцем, отслужил два года, получил три награды и один осколок в живот. Выжил чудом. О войне он не рассказывал никому, даже сыну, медали прятал в ящик стола и надевал лишь на День Победы. В сорок пятом скрипач вернулся в Одессу, в том же году женился на Розочке Тененбойм, младшей сестре товарища по скрипичному классу, потерявшей в оккупации всех родных. Следующей весной Бориспольский стал отцом, нежным, трогательным, но и строгим – Розочка трепетала перед ним, как полевой цветок, приучая детей к покорности. С сорок шестого по семьдесят пятый музыкант служил в Одесском симфоническом оркестре, выступал в городе, гастролировал по стране и не имел нареканий, не считая пары дурацких причуд – играл только на своей старой скрипке и наотрез отказывался браться за Паганини, даже имени его слышать не мог. С возрастом его отношение к музыке не менялось – не довольствуясь репетициями и концертами, он музицировал дома, уходил поиграть в парк или на пляж, импровизировал вволю. Сын, дочери и внуки не рисковали нарушать уединение скрипача или (упаси боже!) слушать в доме те записи, которые он почему-то не одобрял.

Выйдя на пенсию, Дмитрий Васильевич быстро сдал, стал жаловаться на сердце, потерял интерес к прогулкам, кинематографу и даже к изумительно вкусной стряпне жены. Казалось, дни его сочтены, но хлопотливая Розочка провернула многоходовую комбинацию и обменяла родовое гнездо на двухкомнатную в Феодосии. Возвращение «к отчим брегам» придало скрипачу жизненных сил. Обвыкшись в уютном, нешумном гнездышке, он снова начал ходить пешком, показывать милой Розочке уцелевшие улицы и тропинки, по которым гонял мальчишкой. Понемногу рассказал жене детство – про засыпанную Криничку, подлый поступок дяди, голодный быт беспризорников. И про скрипку – не все, но многое. Тем же летом он купил жене шаль и золотое кольцо, наряжал ее, баловал на старости лет. Засыпая рядом с сухонькой женщиной, едва заметной под большим одеялом, слыша, как она тихо дышит, скрипач думал, что безмерно богат. В его жизни есть два сокровища, скрипка и Роза. И немного времени для любви.

Дом офицеров, куда Бориспольский по старой памяти заглянул, кишел кружками и студиями, мастерство старого скрипача там пришлось как нельзя кстати. На закате жизни Дмитрий Васильевич начал давать концерты, делать сольные номера по мотивам популярных мелодий и задорных народных танцев – небольшие, в меру оставшихся сил. Он стал пользоваться популярностью, уважением, а затем и любовью у горожан, неизменно бывал приглашаем на отчетные концерты в двух городских «музыкалках» и даже вел уроки музыкальной культуры в том самом детском доме, который однажды чересчур поспешно покинул.

В свободное время он любил прогуляться по развалинам генуэзской крепости Кафы, помолиться у стен заброшенного армянского храма, посмотреть с высоты холмов на безмятежное море, поиграть тихо-тихо – для кузнечиков, бабочек и хлопотливых пчел. Покой заполнил усталую душу, как свежий мед заливает соты. Детство и старость сплетались в книгу причудливых воспоминаний, долгих, подробных снов, полузабытых мелодий. Обветшалое тело перестало пугать музыканта, слабость ног – раздражать. В «Богом данной» все шло своим чередом – зерна ложились в землю, давали ростки, плоды, рушились под ножом и снова падали в рыхлое поле.

Когда пришла перестройка и стихийный Арбат художников, музыкантов, поэтов и прочих безумцев выплеснулся на улицы, Бориспольский тоже решил вспомнить детство. В хорошие дни сезона, ухмыляясь про себя, он становился у входа в «Асторию», клал на землю футляр и играл часовой концерт, завершая его неизменным «Раскинулось море широко». И нельзя сказать, что было важнее для старика – неплохая прибавка к пенсии или молодое, шкодное удовольствие от работы с «курортной» публикой. Вспоминая уроки Столярского, скрипач заставлял инструмент мяукать и кукарекать, изображать ссоры влюбленных и тернистый путь пьяницы к дому. Впрочем, классическими произведениями он не пренебрегал – к семидесяти годам Бориспольский счел, что дорос, наконец, до Моцарта, и мог играть его вечно. Пронзительная печаль и молодая беспечная легкость композитора пришлись скрипачу особенно по душе.

Седая Розочка все вздыхала: «С этой улицей тебя не будут уважать люди». Дмитрий Васильевич гладил ее по нежным кудрям и целовал в щеки – не о чем волноваться, золотко. За два года он стал своим на набережной, его узнавали, здоровались, называли на «вы», приглашали сыграть в кафе, клали в футляр цветы и порой аплодировали не хуже, чем в филармонии. Если скрипач о чем и мечтал – умереть вовремя, до того, как откажут ноги и голова. Но до смерти еще оставалось время – как и многие здешние старики, занятые делами, Бориспольский был вполне бодр и даже силен.

…В этот день его место подле гостиницы оказалось неожиданно занято – длинноволосые парни из Коктебеля попросились подзаработать на набережной. С ними была беременная флейтистка, поэтому скрипач не стал возражать. Он прогуливался в тенечке подле кафе «Аркадия», ожидая своего часа, и небрежно разглядывал товары. Бусы из «крымских самоцветов» делали невесть где, местных ювелиров, знающих толк в дарах Карадага, осталось мало, и они не торопились выносить на всеобщее обозрение перстни тонкой работы и подвески с молочно-голубыми агатами. Зато витрина кукольницы смотрелась как стенд музея – ловкая мастерица повесила на крючки татарина с татаркой в пестрых халатах, степенного караима в шапочке и при нем улыбчивую жену, длиннокосую украинку и ее гарного хлопца, грека в белой рубашке, шального цыганенка со скрипочкой. Сама торговка сидела в тени, только мощные руки, похожие на когтистые лапы, высвечивало яркое солнце. На пальце правой руки красовался серебряный скорпион, смутно знакомый старому скрипачу. Но он не стал вспоминать – откуда. И перешел на другую сторону, где у Музея древностей выставлялись работы городских живописцев.

Рисовальная школа в Феодосии за последнюю сотню лет потеряла немного, писали мастера здорово, в особенности пейзажи и натюрморты. Разнообразие не поощрялось, но заурядными картины тоже не выглядели – то там то здесь вспыхивали искры подлинного таланта. Но, увы, не у всех.

Тощая и угрюмая, словно помоечная ворона, девочка-портретистка рисовала прескверно. Жесткий штрих рвал бумагу, гуляли пропорции, уныние так и ползло с листа. Две-три готовые работы не годились даже для пляжных кафе. Исцарапанный грязный мольберт внушал жалость, бумагу, похоже, дергали из альбома, обкусанные карандаши брали в ближайшем киоске «Союзпечати». На глазах у скрипача расфуфыренная дама профсоюзного вида скривилась, разглядев свой портрет, и наотрез отказалась платить. Хмурая девочка ничего не сказала нахалке, только сильнее съежилась на своем переносном стульчике. Ей было стыдно и гадко, однако она продолжала сидеть, поглядывая на проходящих туристов голодным взглядом. Совсем школьница, хорошо, если пятнадцать стукнуло. Школу небось не кончила, а думает, что художник. Думает? Что ж. Когда беспризорник Митяй ошивался на набережной, он смотрелся не лучше.

До «Эрмитажа» – десять минут на такси. Если у девочки есть талант, подарок поможет ей встать на ноги – недаром Столярский давал дорогие скрипки даже самым тупым новичкам. Если таланта нет, пусть хотя бы порисует хорошими красками. Почувствует себя человеком.

Бойкая молодящаяся продавщица удивилась заказу, но честно выполнила его. Все, что может потребоваться для занятий искусством, – карандаши «Кохинор», мягкий ластик, папка с шероховатой, плотной бумагой, блокнот для набросков, набор угольков, пылящий сквозь коробку. Коробка акварели в серебряных фантиках, словно конфеты, знакомая надпись «Ленинград» – города уже нет, а краски еще продают. Тюбики масла, баночка растворителя, пестрые стерженьки пастели. Кисточки какие желаете – колонок, соболь, белка? Нужен ли вам этюдник? С вас… понимаю, серьезная сумма. Убрать что-нибудь? Благодарю, заходите еще, дорогой вы наш человек.

…Скрипач отпустил машину и медленно поднялся вверх по Галерейной. Скрипичный футляр казался ему тяжелей обычного, увесистый желтый ящик, забитый доверху, оттягивал плечо неудобным жестким ремнем, папка все норовила упасть на асфальт. У музея Грина Бориспольский остановился, глотнул воды из заботливо припасенной бутылочки. Он был потен, как мышь, но присесть отдохнуть было негде. Деревянные скамьи заняли самостийные экскурсоводы, обещая прогулки на море, в горах и по самым таинственным уголкам Крыма. Между жухлых деревьев ютился лоток с книгами, облепленный покупателями. Какой-то восторженный мальчик в джинсах взял светлый томик, раскрыл, не глядя, и тут же прочел подруге: когда для человека главное – получать дражайший пятак, легко дать этот пятак, но когда душа таит зерно пламенного растения – чуда, сделай ему это чудо. С оборотной стороны томика хмурилась фотография – писатель с мятым лицом и большими, как у грузчика, кулаками.

«Глупство какое, – улыбнулся старый скрипач. – Делать чудеса – все равно что делать детей, – никогда ведь не знаешь, получится или нет».

Александр Денисов

Сказка про рай тоннельного типа

Не так давно жил на свете мудрец со своей молодою женой.

И родила она однажды четырех сыновей. Оказались они близнецами, похожими друг на друга, как две… Нет, как четыре капли воды! Все в тятеньку – любознательные да смышленые.

Мудрый отец нарадоваться на них не мог. Покуда жив был, обучал сыновей уму-разуму, а как дух испустил, разбрелись они по свету счастья искать да правде учиться. Один на запад отправился, другой – на восток, третий – на юг, а четвертый – на север.

Много лет с той поры миновало: братья выучились и стали людьми уважаемыми. Сотни простых мирян в поисках истины приходили к ним за советом. Первый брат стал на западе Пастором. Второй на юге – Муллою. Третий – Настоятелем буддийского храма на дальнем востоке. А четвертому на севере присудили ученое звание Профессора биологии.

Десятилетия минули, и повстречались поседевшие братья вновь на родной земле. Из-за горя-горького – из-за смерти матери.

На обряде погребения средь мужей, что служат Богу, распрей не было. Каждый брат-священнослужитель слово брал: один молитву прочел, второй сутру спел, третий изрек речь прощальную.

Лишь Профессор биологии говорить не стал. Да оно, пожалуй, и к лучшему: он гельминтов изучал – червей глистных. Ни к чему оно на скорбной церемонии.

С похорон брели братья грустные. И погода вместе с ними закручинилась – проливной грозой разрыдалася. Через холм и через дождь путь в село лежал, только братья так туда и не добралися.

На холме, на самой его маковке все сложили они мудрые головушки. От удара грома внезапного, что несет с собой нещадную молнию.

Зашагнув за порог жизни бренной, очутились братья во тьме непроглядной. То посмертное небытие их окутало: нет ни верха, ни низа, ни света в нем. Да и тел-то нет – будто не было! Лишь бесплотные голоса братьев ободрять друг друга пыталися:

– Не падайте духом! Священный Коран учит: «Не видел того глаз, не слышало ухо, не приходило то на сердце человеку, что уготовил Аллах любящим Его».

– И то верно, брат Мулла. Ибо сказано в Святом Писании: «Неисповедимы пути Господни. На все воля Божия».

– Вот увидите, братья: земной мир – это детский манежик по сравнению с Колесом Сансары. Мы были личинками и рассуждали в рамках личиночного состояния.

Только Профессор биологии ничего не сказал, хоть и разбирался в личинках получше многих. А может, он оттого промолчал, что при жизни считал себя неверующим?

Скоро сказка сказывается, да не скоро Высший Суд вершится. Был братьям голос нежный ангельский, словно из ниоткуда:

– Вас приветствует загробный коллектор. Благодарим за проявленное терпение. К сожалению, сейчас все двенадцать триллионов линий заняты. Вы находитесь в режиме ожидания.

Ваша очередь между кланом разумных головоногих, чей корабль сгорел в короносфере Альдебарана, и электронным вирусом, совершившим ритуальный суицид в несвойственной ему операционной системе.

Пожалуйста, ожидайте вызова Куратора-Распределятора. Еще раз благодарим вас за понимание.

Долго ли, коротко ли ждать пришлось – про то нам неведомо, да только подошел, наконец, и братьев черед. И предстали они пред лицом своего Куратора: справедливого Куратора-Распределятора.

Вопрошал он братьев зычным голосом:

– Укажите точный адрес своего жизненного цикла. Каково наименование Светила, ближайшего к месту обитания вашего вида?

– Звезда по имени Солнце.

– Локализуйте ареал обитания вашего вида в рамках Солнечной системы.

– Планета Земля.

– Конкретизируйте, к какому из трех разумных видов планеты Земля вы принадлежали?

Тут впервые голос подал Профессор. Как биолог смиренно промолвил он:

– Мы – единственный вид разумных существ на своей планете. Люди – Homo Sapiens, доминируют на Земле уже десятки тысяч лет.

– Китообразные и разумные велоцирапторы могли бы с вами поспорить. Хотя… последние успешно эмигрировали в соседнюю звездную систему.

Хоть и изумились братья таким подробностям, но виду не подали и смятение свое ничем не выказывали.

Повелел им Куратор сказывать, как и где они смерть свою приняли.

– В нас ударила молния, когда мы возвращались с похорон матери…

– Несчастный случай? Хорошо. Попадаете в категорию жертв невинных. Диагностика ваших генотипов показывает полную идентичность на момент рождения. Уточните, вы искусственные клоны или расщепленная реинкарнация единой личности?

– Мы родные братья – мы близнецы однояйцовые.

– Так и отметим. Приступаю к диагностике психотипов и сохранению индивидуальных жизненных опытов…

Итого: 75 % выборки – индивиды набожные, стремившиеся жить праведно, сумевшие подняться в постижении философских истин до санов священных. Остальные 25 % избрали интеллектуальный путь духовного развития, посвятив себя познанию Жизни во всем ее многообразии.

Общий вердикт: с учетом единого генотипа и положительных посмертных фенотипов вся группа достойна распределения в Рай для заслуженной релаксации.

Возблагодарили братья-священнослужители Небеса за справедливость и милосердие! Изрекли молитвы, приличествующие ситуации.

Лишь Профессор биологии промолчал. Быть может, в сей момент знаменательный он внимания излишнего не желал привлекать к своей персоне атеистической?

– Приступаю к подбору Рая для каждого. С учетом индивидуальных религиозных представлений.

– Так мы что же, больше никогда не увидимся?! Всю жизнь порознь прожили, даже поговорить по душам не успели…

Сжалился над близнецами милосердный Куратор и промолвил:

– Если вы максимально точно изложите параметры Рая, принятые в ваших религиозных культах, я постараюсь найти непротиворечивую Райскую версию, которая устроит всех четверых. Согласны?

И согласились братья. И возрадовалась тройка священнослужителей, вознося молитвы милосердию Мироздания. Один лишь Профессор биологии не возрадовался. Как видно, из-за научного скептицизма, ученым свойственного.

– Моя вера, – повел речь брат-Мулла, – учит, что райская обитель подобна саду, мимо которого течет река.

– Учения о Рае в Коране и Библии очень близки, – вторил брат-Пастор. – В Книге Бытия сказано: «Из Эдема выходила река для орошения Рая и потом разделялась на четыре рукава».

– Пища в раю постоянна. Тень постоянна, – продолжал Мулла.

И опять поддержал его Пастор:

– В Откровении Иоанна про Царствие Небесное говорится: «И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего… И не войдет в него ничто нечистое».

Настал черед Муллы согласиться с братом:

– И не будет в Раю естественных испражнений – все будет выходить из праведников посредством особого пота, подобного мускусу, с поверхности кожи. И сколь бы ни давали праведникам плодов райских, они будут удивляться: «Это вроде бы то же, что было ранее, а по вкусу и иным качествам – совсем новое».

Подтвердил Пастор слова брата о загробных съестных утехах:

– Рай в Евангелии от Матфея уподобляется пиру: «…скажите званым: вот, я приготовил обед мой, тельцы мои, и что откормлено, заколото, и все готово; приходите на брачный пир».

Все внимательно Куратор выслушал и сказал, что затруднений пока что не видит. Вопрошал затем он брата третьего об устройстве Рая буддистского.

– В моей религиозной традиции нет понятия загробного Рая, – молвил брат-Буддист. – Ближайшим аналогом можно назвать Нирвану, но это больше внутреннее состояние, нежели внешнее местопребывание.

Я чту Закон Кармы и верю в посмертное переселение душ – в Колесо Сансары. Это круговорот рождения и смерти среди бесчисленных миров, в телах многообразных существ.

– Иными словами, – уточнил всемогущий Распределятор, – мне достаточно организовать вам воплощение в теле новых существ, среда обитания которых будет соответствовать предыдущим описаниям Рая?

– Ваша мудрость не знает границ! Да свершится все по слову вашему! – изрек брат-Буддист.

Тут в душе биологическо-профессорской вдруг возникли смутные опасения. Но оформиться в отчетливые выводы его страхи не успели – были прерваны. Начались расспросы брата-Профессора о его загробных ожиданиях.

Отвечал близнец последний без утайки, что при жизни не религиозен был; что посмертных представлений не успел скопить; что душа его насквозь атеистическая.

– Не беда, – успокоил братьев мудрый Куратор. – Недостающие данные возьмем из статистики: впечатления светских лиц, испытавших клиническую смерть. Сейчас найду… Вот! Наиболее частый «околосмертный опыт» Homo Sapiens включает в себя: видения туннеля, ощущение невесомости и парения вкупе с полной умиротворенностью.

Получив все ответы подробные, свел их вместе Куратор логически, чтобы Райское место для братии оказалось желанным для каждого:

– Искомая комбинация Рая сформулирована. Провожу поиск на предмет наличия… Есть! Есть такая версия в мироздании.

Поздравляю! Вас ждет перевоплощение в тела иных живых сущностей: ваши Нити Жизни продолжат безбедно обитать, словно в садах и лугах, на берегах изобильного питательного потока, куда не попадает ничто нечистое, где нет ни дня, ни ночи, ни смены времен года, а только внутренний тепловой свет постоянный.

И ничто в райском тоннеле не будет отвлекать вас от духовного общения благодаря чувству легкой невесомости и абсолютного покоя.

Случай ваш оказался довольно интересен!

Поэтому от меня лично – маленький бонус: память о прошлой жизни будет вам сохранена для плодотворных философских бесед.

Невозможно ни в сказке сказать, ни пером описать ликование троих братьев набожных. Возблагодарил Куратора один – и тут же исчез в Рай обещанный. Возблагодарил второй – в тот же миг попал в Рай описанный. Третий брат вслед за первыми последовал: в Рай туннельного типа неведомого!

Лишь последний близнец позамешкался, не спеша хвалу глаголить Куратору. Наедине они друг с другом осталися – всемогущий Распределятор с Профессором. Озарение ученого встревожило – пара фраз из школьного учебника припомнилась:

«Внутренние паразиты, использующие другие виды организмов в качестве среды обитания, попадают в условия постоянных температуры, влажности, содержания минеральных и органических веществ.

При обитании в ограниченном жизненном пространстве и при постоянном снабжении пищей у них наблюдается упрощение строения: отсутствуют органы передвижения, у многих нет дыхательной и пищеварительной систем, так как газообмен и всасывание питательных веществ происходят через покровы тела».

Вопрошал Куратор строгий биолога, отчего не рад он Раю долгожданному? А Профессор, опасеньями снедаемый, так повел речь свою хитроумную:

– Я себя считаю Рая недостойным.

Потому что в бытие загробное не веровал. И всю жизнь себя считал атеистом я. Интеллект всегда ставил выше совести. Преклонялся перед «голым познанием», игнорировал духовные истины.

Вижу, братья мои превзошли меня. И достойны их тела последних почестей.

Не хочу, чтобы зверье растерзало их – не должны они в глуши сгинуть без вести. Я желал бы их тела родной земле предать, соблюдая обряды их верований.

Горько мне, что не смогу я это выполнить.

Никого от рода нашего не осталось…

Оценил Распределятор речь проникновенную. И подумал, что уместно милосердие. Справедливо б к жизни возвратить Профессора. Только жалко рушить схему интересную… Он ведь слово дал не разлучать четверку братскую.

Поразмыслив хорошенько, как следует, отыскал Куратор новое решение. Да еще поинтереснее прежнего.

* * *

Посреди холма на траве сырой вдруг очнулся Профессор биологии. Вкруг него близнецы лежали мертвые – бездыханные, с улыбками застывшими. Видно, душам их теперь хорошо в Раю, персонально для них же подобранном.

От всего пережитого захотелось Профессору впервые в жизни перекреститься. Поднес он руку правую ко лбу и увидел в ней бумажку измятую. Развернул – и в ней прочел буквы вензельные:

«Пожалуйста, не принимайте глистогонных препаратов, если ваши братья вам дороги».

Цена трансформации

(по итогам конкурса футур-эссе Дмитрия Володиxина)

Дмитрий Лукин

Зомби навсегда, или Трансгуманизм как вечное рабство

Давайте представим себе идеальный мир! Никаких болезней и немощной старости (наука в идеальном мире способна победить болезни и сохранить человеку вечную молодость), никаких проблем с природой и климатом, смерти тоже нет, интеллект прокачан до запредельного уровня, энергия добывается буквально из ничего, технологическая сингулярность достигнута… Здо́рово, правда?

Чуть не забыл! Людей в этом мире тоже нет. Рай – только для сверхчеловеков. Простым смертным вход закрыт!

Примерно такое счастье обещают нам трансгуманисты.

«Трансгуманизм» – понятие сложное, с кондачка его не раскусишь. Поэтому мы подойдем к делу основательно и начнем с самых азов.

Слово «гуманизм» у большинства культурных русских людей ассоциируется со словом «человечность». Слово это уникальное, с очень трудной судьбой, почти умершее и возродившееся только чудом. Так, например, в некоторых словарях оно давалось (и дается) с пометой «устаревшее», в словаре Ожегова «человечность» расположили между «человечиной» и «челюстями» (так и видишь, как челюсти в атаке на человечину сожрали человечность), а в БТС под редакцией Кузнецова для человечности словарной статьи вообще не нашлось. Видимо, понятие окончательно устарело. К сожалению, определение человечности в большинстве толковых словарей весьма размыто и немногословно. И все же мы можем сделать вывод, что человечность как свойство человека основывается прежде всего на морально-нравственных категориях. Отсюда – участие к ближним, доброжелательность и так далее. Если упростить и конкретизировать, то, размышляя над человечностью, мы в итоге придем к понятиям совести и порядочности. Русская религиозная философия определяет совесть как голос бога в душе человека, а люди неверующие ассоциируют совесть с внутренним голосом, упорно мешающим делать неблаговидные дела. Порядочность, если коротко, – это обязательная сумма всех положительных качеств, проявляющихся в человеческих отношениях.

Таким образом, слово «гуманизм» в сознании русского человека замыкается на сугубо положительные понятия и смыслы. Мы сейчас разбираем именно слово. Оставим за рамками разнообразные учения и течения, мимикрирующие под гуманизм. Тех же гностиков, например. Если брать литературу, то для нас гуманизм высшей пробы – это Антуан де Сент-Экзюпери. «Маленький принц», «Цитадель», «Планета людей»… Какое произведение ни возьми – перед нами гимн человечности.

С «трансом» все просто. Эта первая часть сложных слов в нашем случае означает «выходящий за рамки, расположенный за пределами».

Соответственно, на лексическом уровне трансгуманизм означает нечто, выходящее за рамки гуманизма, преодолевшее его. Уже здесь видится двойственность восприятия термина. С одной стороны – упор и ударение на слово «гуманизм», с другой – прямое отрицание этого самого гуманизма.

Теперь перейдем к вывеске.

Сами трансгуманисты утверждают, что их задача – создание сверхчеловека. Промежуточные цели тоже очень амбициозны: преодоление ограничений физического тела, преодоление половых различий, обретение бессмертия, перенос сознания человека в компьютер. И все это с помощью достижений технического прогресса. Основные направления – нанотехнологии, информационные технологии, генная инженерия и биотехнологии. Трансгуманизм – это не просто один из вариантов будущего. Перед нами учение, идеология и философия, в основе которых лежит очень простая концепция. Творец оплошал. И человек у него вышел какой-то недоделанный. Но ошибка Творца – не повод быть вечно неполноценными. Пришло время глубокой модернизации собственными силами. Под какие задачи? Какие будут ТТХ? Непонятно. Четкой инфы нет. Вот появится постчеловек, он-то все поймет и растолкует. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…»

На самом деле задача тут очень даже конкретная, только на вывеске для простых смертных ее никогда не напишут. Судите сами, стали бы такие серьезные конторы, как NASA и Google, вкладываться в проект, у которого нет четкой конкретной цели? А конторы не просто вложились, но и, по сути, возглавили сегодня движение трансгуманизма.

Значит, сверхзадача имеется. Она прояснится, когда мы подробнее рассмотрим плюсы и минусы трансгуманизма.

С плюсами туго. Это и не удивительно. Что хорошего можно ожидать от гордецов, возомнивших себя умнее Творца? Большая часть достижений, которые нам обещают будущие постчеловеки, весьма сомнительны. Достижение бессмертия видится в запредельно далекой перспективе даже очень впечатлительным людям. Искусственное размножение? Многие с радостью практикуют вполне традиционные способы и не хотят отказываться от этого удовольствия. Победа над старостью и вечная молодость? Даже если и получится, это ж явно не для всех. Избранным что-то обломится, а простые смертные будут все так же болеть, стареть и умирать. Те плюсы, к которым не придерешься, по сути, не имеют отношения к трансгуманизму. Высокотехнологичные протезы, развитая медицина, достижения в генетике и нанотехнологиях спокойно могут развиваться и в рамках традиционного гуманизма. Врач, разрабатывающий новый высокотехнологический протез или восстанавливающий внутренние органы генетическим лазером, просто спасает человека, возвращая его к полноценной жизни. Ни о каком «трансе» здесь речь не идет.

А вот минусы трансгуманизма несомненны.

Слишком велика вероятность застрять на полпути: человека в себе убить, а постчеловеком так и не стать. Кстати, наиболее реалистичный сценарий.

Упование на магию технического прогресса полностью убивает естественные ресурсы организма, которые мы сегодня очень недооцениваем. Существует множество методик исцеления человека от недугов, используя силы природы и внутренние резервы. В Библии говорится, что люди жили до восьмисот лет. Вспомним и воинов-характе́рников, чьи тела не брала сабля. Еще полвека назад врачи утверждали, что для человека глубина 50 метров – смертельна. Фридайверы этого не знали и стали нырять хорошо за сотню. Врачи тут же нашли объяснение – кровяной сдвиг. Известны случаи, когда пожарные находились в пламени около десяти минут и выходили из огня без ожогов. Про матерей, проявляющих невозможную силу для спасения своих детей, наверное, слышал каждый. Все это без генетических модификаций и каких-либо имплантов. Мы очень плохо знаем возможности собственного тела.

Развитие естественного генетического потенциала – путь долгий и трудный, а трансгуманизм делает его и вовсе невозможным.

Слетают все «тонкие настройки» человека, включая такой атавизм, как совесть.

Техническая природа «улучшений» полностью изымает человека из гармоничной жизни биосферы.

И самое главное: какая разница, что нас убьет: ядерная бомба, изменения климата, исламские террористы или успехи трансгуманизма? Пожалуй, трансгуманизм в списке глобальных угроз человечеству стоит поставить на первое место.

Теперь о задаче. К чему это все? Сильные мира сего – не идиоты. Они понимают, что бессмертия в ближайшей перспективе не достигнуть. Но деньги вкладывают уже сегодня. Значит, есть что-то еще помимо бессмертия и сверхразума. Что-то, достижимое уже сегодня-завтра. Думается, реальная цель трансгуманизма – это идеальная, вечная рабовладельческая система. Наверху – нелюди, внизу – не люди. Элита живет очень долго и не сменяется. Генетически модернизированные рабы с чипом в мозгах не думают о свободе, не бегут и не устраивают бунты. Они запрограммированы, исполнительны и послушны. Они не люди. Не человеки.

Казалось бы, глобальная элита и сейчас не особо страдает. Подконтрольные СМИ делают свое дело, зомбируя массы в нужном направлении. Процесс идет, но очень много сложностей. Свободное распространение знаний в Интернете (например, об управлении социальными суперсистемами); фантасты иногда напишут не в бровь, а в глаз; природа-матушка сюрпризы подкидывает; Россию вон все умом никак не понять. Сложно все это. Неустойчиво. И глобальной перезагрузки не устроишь. Сами элитарии могут пострадать. Земля не резиновая, при глобальных разборках спрятаться негде. То ли дело – закинул свое сознание на орбиту, почувствовал себя то ли сверхчеловеком, то ли божком – и давай рулить модернизированным рабством как душе угодно.

Все вышесказанное только кажется смешным. На самом деле нам еще предстоит с этими «демиургами» самая настоящая война. Право остаться человеком придется отвоевывать. А для этого нам понадобятся не только личное мужество и благочестие, но и глубочайшие знания в различных областях науки, техники и медицины.

Айнур Сибгатуллин

Завещание профессора Аль-Муртада

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Любезный брат мой Омар! Если ты читаешь это послание, значит, ангел смерти Азраил уже пришел забрать мою душу, дабы я предстал перед Всевышним Аллахом.

Адвокат Керим-бей любезно согласился принять меры к розыску и оформлению всех прав на наследство в твою пользу. Употреби же мое состояние, как подобает истинному правоверному, и да будет тебе благо на земле.

Ты, наверное, удивлен – как такой богатый человек, как я, умудрился умереть? Как вообще это могло произойти в наше время, когда само понятие смерти почти забыто? Ведь ныне любой житель бывшего Парижского халифата может поменять изношенное тело в биопринтере. Большая часть из которых принадлежит моей корпорации. И нет такой части человеческого тела и сознания, которые нельзя было бы заменить или превратить в нечто сверхъестественное, сделав себя практически бессмертным и всемогущим.

Что ж, я расскажу тебе, как дни моего бренного существования подошли к концу.

Но сначала, на тот случай, если ты стер воспоминания, напомню тебе обстоятельства нашей жизни. Увы, слишком многие стали зачищать свою память, дабы освободить место для обретения новых сверхспособностей. Да что говорить – сам я часто любил пополнять свои познания в языках и науке, удаляя ненужное из сознания. Это все же лучше, чем, Астагфируллах, приращивать вторую голову или расширять череп, как делают сейчас многие ученые мужи.

Итак, наша семья перебралась в Европу в потоке беженцев из Леванта незадолго до того, как начался первый западный джихад. И все те годы, пока шла война, мы провели в лагерях. Тысячи и тысячи мусульман предстали перед Аллахом, включая наших родителей и трех сестер, умирая в муках от издевательств, голода и болезней. Последней из сестер на моих руках угасла семилетняя Айша. Ты помнишь, что просил лагерный врач в обмен на ее излечение?

А потом был второй, и третий, и, наконец, четвертый, последний джихад, после которого земля куфра признала власть халифа.

И когда я вышел на свободу, то поклялся, что буду лечить людей. Я хотел стать вторым Авиценной. А ты решил пойти учиться на офицера шариатской гвардии. Но вначале нас вместе с другими детьми отправили в одно из многочисленных медресе в центре Берлина.

Однажды мы с тобой стали свидетелями того, как при подрыве последнего кафедрального собора в лицо солдату из оцепления попали осколки стекла. Он кричал так, что мне иногда до сих пор кажется, будто я слышу его вой. Через несколько недель по дороге в медресе мы случайно встретили солдата. Его лицо почти зажило. Но уродливые шрамы теперь испещряли лоб и щеки на всю жизнь.

Мне было странно видеть, что врачи не сделали гвардейцу шариатской гвардии качественной операции. Это при том, что в городе было полно докторов, занимающихся пластической хирургией. И многие дамы в хиджабах и без, гуляющие по центральным улицам, судя по их губам и другим частям тела, явно побывали там не один раз.

В тот день на уроке в медресе мугаллим Мустафа-бей вызвал меня читать вслух Священный Коран. Я открыл книгу и прочел слова, приписываемые Иблису: «Я приложу все усилия, чтобы увести людей от верного пути; возбужу у них несбыточные желания, буду приказывать им, и они изменят творение Божье!»

Дочитав эти строки, я обратился к мугаллиму с вопросом:

– Мустафа-бей, а что, правоверным вообще запрещено что-либо изменять в себе? Все-все?

Мугаллим усмехнулся.

– Это зависит от того, является ли подобное изменение необходимым или излишеством. Если по медицинским показаниям необходимо, например, лечение косоглазия, то это дозволено. А если кому-то хочется лечь под нож хирурга только ради того, чтобы сделать себя более привлекательной, то это харам!

– Почему же тогда столько людей ходят к пластическим хирургам и…

– Я же сказал тебе, мальчишка, что это харам! А те, кто совершает его, – ответят в свое время перед Аллахом! А до этого еще и перед городским шариатским судом!

И тут я задал вопрос, который в дальнейшем изменил мою жизнь и жизнь миллиардов людей.

– А что, если бы врачи смогли бы делать такие операции, чтобы люди становились такими, такими… какими никогда не были.

Мугаллим нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, нарастить человеку крылья, чтобы он смог летать. Вживить людям жабры, чтобы они смогли плавать под водой бесконечно долго. Наделить мышцы людей силой, с которой они бы могли крошить камни. Или передать способности читать мысли, двигать предметы усилием воли…

– Астагфируллах! Замолчи немедленно, нечестивец! Это харам! – Мугаллим схватил меня за воротник и зашипел на ухо: – Твое счастье, что сегодня шариатский суд не работает, иначе не миновать бы тебе плетей! Убирайся с глаз моих!

Я выбежал в слезах из здания медресе. Я бродил по улицам и думал о том, сколько возможностей открылось бы перед детьми Адама, если бы можно было менять тело человеческое. А если еще и улучшить разум! И почему это считается харамом? Это же не операции по увеличению срамных частей тела. Ведь сколько можно было бы пользы получить от этого людям.

Вот какие мечты обуревали меня, пятнадцатилетнего подростка, тогда, любезный брат мой. Так я прошлялся по улицам почти весь день. Я сильно проголодался. К моему несчастью, я, как назло, оказался возле пекарни, где продавались восхитительные булочки с кремом. Не помню, как я протянул руку и запихнул за пазуху пару булок. Громкий окрик привел меня в себя, и я понесся со всех ног. Увы, меня быстро поймали, и уже на следующее утро я предстал перед шариатским судьей.

Суд длился несколько минут. Я признал свою вину и раскаялся. За это мне вынесли очень мягкий приговор. Отрубить руку.

Я не буду тебе рассказывать, мой дорогой брат Омар, что я пережил потом и где был и чем занимался, до того как я закончил Сорбонну и стал врачом. На все воля Аллаха, и кто знает – может быть, если бы я не пережил той страшной боли, то я бы ничего не достиг в этой жизни?

Но я расскажу тебе о том, почему я все-таки решился встать на тот путь, который навсегда изменил жизнь человечества. Дело в том, что я полюбил девушку. Она была христианка. Ее звали Диана. Мы работали вместе в госпитале. Я пытался ухаживать за ней, дарил цветы и конфеты, приглашал в дорогие рестораны. Она изредка принимала мои ухаживания, но была всегда холодна со мной и безразлична.

Не сразу я понял, что тому виной мое увечье. Даже лучшие протезы того времени не могли скрыть отсутствие левой руки. И тогда я заперся в своей лаборатории и не выходил из нее до тех пор, пока не изготовил чертеж первого в мире биопринтера.

Руку я нарастил со второй попытки. Окрыленный, я побежал к Диане домой. Мне долго не открывали. Наконец дверь отворилась, и на пороге появился полуобнаженный мужчина. Из-за его плеча выглянула недовольная Диана. Я молча повернулся и выбежал на улицу.

Светило весеннее парижское солнце. Только что закончился дождь, и я шел по мостовой, смотря на свою вновь обретенную руку, то сжимая, то разжимая пальцы. Слезы стояли в моих глазах, но они скоро высохли.

Придя домой, я стал экспериментировать. Сначала я изменил свою внешность, став похожим на одну из голливудских знаменитостей. Потом нарастил мускулы, с помощью которых можно было легко сдвинуть железнодорожный состав длиной в сотню вагонов. Обрел возможность заниматься любовью бесчисленное количество раз и доставлять женщинам все виды удовольствий. И еще много других способностей, делающих меня неуязвимым и всесильным.

Когда я улучшил при помощи биопринтера тело – пришло время достичь совершенства своего мозга. Я овладел знанием всех земных языков и наук. И через пару месяцев я смог совершать силой разума все то, о чем когда-то спрашивал мугалимма в медресе.

А когда я разбогател, то решил пойти еще дальше и стал менять свое тело, используя части тела животных.

Вживив жабры акулы, я переплыл все океаны и моря. Нарастив панцирь глубоководной рыбы, я исследовал океанские впадины.

Когда морские глубины мне наскучили – я решил обрести крылья и облетал все горные гряды планеты.

Наигравшись с биопринтером сам, я решил, что пришло время поделиться своим изобретением с людьми. Теперь я точно знал, сколько великолепных возможностей улучшить жизнь появится у людей. Я запатентовал свое изобретение и открыл фирму по выпуску биопринтеров.

Думал ли я тогда об аятах Священного Корана, запрещающих подобные изменения детей Адама? Вряд ли. Да и зачем мне были нужны слова бога, если я сам и был истинный бог? Что я не мог сделать такого, что мог только Аллах?

Ах да, тебе, наверное, интересно, как я смог получить разрешение на подобный харам? А очень просто – тогдашнему халифу Парижа пришлась по душе идея использовать людей-птиц для вторжения на Британские острова. Да и люди-рыбы также не давали кяфирам ни малейшего шанса. Римская академия фикха даже быстренько издала соответствующую фетву, дозволяющую мне производить опыты.

Тогда мне казалось, что очевидная польза будет перевешивать возможные излишества при использовании моего изобретения. Если бы я знал, во что все это выльется.

Да, Британские острова были покорены в течение двух недель, и я получил высший исламский орден от халифа. Мои богатства стали чудовищно велики, а мое имя славили в мечетях по всему миру. Некоторые даже пытались объявить меня последним пророком – Махди. А я лишь смеялся и предавался всем земным порокам, без конца пополняя их список.

Первое время пользователи биопринтеров не злоупотребляли полученными аппаратами и использовали их вполне разумно.

Но постепенно я стал понимать, что все выходит из-под контроля. Мои биопринтеры стояли в махалях от Лиссабона до Токио. И теперь каждый мог делать со своим телом все, что угодно. Люди с шестью руками. Люди с тремя или четырьмя головами. Люди с песьими головами. Люди-драконы. Люди-пауки. Я сбился со счета, пытаясь подсчитать, сколько видов людей теперь стало на земле. Ученые вообще стали говорить о появлении новых рас.

Помимо изменений тела люди поголовно стали приобретать сверхъестественные способности – телепатия, телекинез, левитация, ясновидение. Кто угодно мог одним нажатием кнопки стать гениальным писателем, композитором или режиссером.

Я год за годом придумывал новые комбинации, каждая из которых вызывала восхищение и ужас. Я смог сделать людей невидимыми и способными телепортироваться. Люди получили возможность наделять и лишать себя эмоций – способности любить, смеяться или плакать.

А затем начались войны и хаос. И было уже неважно, как это называется – крестовые походы, джихад или мировая война. Сражения шли день и ночь, не прекращаясь, потому что все их участники были бессмертны.

Последний раз мы с тобой виделись незадолго до падения Вены. Ты тогда еще использовал биопринтер и просил меня доработать его, чтобы твоя танковая бригада смогла отбить город. А потом ты пропал на долгие годы.

Говорили, что ты со своими солдатами воюешь в горах Афганистана, стойко отбивая атаки людей-птиц. Не знаю, правда ли это. Иншаллах, мой адвокат найдет тебя, и ты вступишь в права наследства. Чтобы исправить мои ошибки. Ведь ты единственный имам, кто после падения семи халифатов всенародно проклял мое изобретение и меня. И ты был прав.

Увы, с моим разумом и телом с некоторых пор стали происходить ужасные вещи. Мой организм постепенно разрушается, теряя день за днем все те ухищрения, что я получил при помощи своего изобретения. Я превратился в немощного старика, выглядящего ровно на столько лет, сколько дано мне природой. И только моя рука, выращенная вместо отрубленной, еще может выводить каракули, что я пишу тебе сейчас.

Воистину сколько ни хитри, но Аллах наилучший из хитрецов!

Я заплатил огромные суммы, чтобы слухи о моем состоянии не просочились в прессу. Но долго скрывать правду я не смогу. Тем более что скоро подобная участь постигнет всех, кто прибегал к помощи биопринтера. Мои биоинженеры уже подсчитали, когда и сколько миллиардов людей предстанет перед судом Аллаха вслед за мною.

Что ж, Иблис уже заждался меня в преисподней. Школьный мугаллим был прав. А ты, любезный брат мой Омар, собери тех немногих, кто избежал искушения шайтана. Ибо они заслуживают место в раю. Используй накопленные мною богатства, дабы удалиться с братьями в уединенные места и переждать, пока планета не очистится от скверны.

Да хранит тебя Аллах и ниспошлет свою милость последним из детей Адама, не ступившим на путь неправедный!

Да обретешь ты путь прямой – путь Господа твоего!

Твой любящий брат.

Виктория Балашова

Твари

Из отчета Брута И. М. 15 марта 2044 года:

«…Да, нам разрешили проводить эксперименты, но профессор Бездуховный, к сожалению, тайно вносил изменения не только в ДНК родителей, но и в ДНК новорожденных. Сразу хочу признаться – подопытных было куда больше, чем официально заявлял профессор. Он пытался вычислить алгоритм поведения человека, а для этого последовательно изменял то одно звено в молекуле, то другое, не испытывая ни малейшего страха, ни угрызений совести…»

Илья замолчал. В лаборатории настала темнота. Лишь тусклые лампы аварийного освещения позволяли разглядеть очертания предметов. Свет от экрана компьютера падал на руки Ильи, державшие микрофон. Главный и единственный ассистент профессора Бездуховного пытался писать отчет, который раскрыл бы тайну, покрывшую мраком гибель последнего. Раскрывать, на самом деле, было нечего – Илья Брут точно знал, отчего погиб профессор. Нет, свидетелем жесткой схватки он не являлся. Но крики, доносившиеся из запертой лаборатории, слышал. Он знал, что внутри твари, как называл собственные детища Бездуховный, рвали своего «родителя» на части…

Из отчета Брута И. М. 15 марта 2044 года:

«…Мы осознавали всю опасность эксперимента: в любой момент ситуация могла выйти из-под контроля. По правде говоря, она изначально никак и не контролировалась. Профессор быстро понял, что изменения в одной цепочке ДНК ведут к необратимым изменениям в другой. Все его попытки создать особь, которая будет выполнять определенные функции и не более, проваливались. Никакой закономерности выявить не удавалось. Поставленная правительством цель – получить «технаря», не имеющего собственного мнения и неспособного нарушить указания начальства, полученные инструкции, – оказалась недостижимой. Но профессор Бездуховный уже был одержим…»

На экране монитора появились последние продиктованные им слова: расширил рамки эксперимента. Илья выключил диктофон и устало вздохнул. Он знал, что в живых осталось еще очень много тварей. Руководство даже близко не осознавало, сколько новорожденных выкупал профессор. Первые родились двадцать лет назад. Самое страшное – они недавно начали размножаться. Бездуховный был поражен: изначально он подвергал тварей стерилизации именно с целью исключить возможность размножения «неправильных» особей. Однако недавно на свет начали появляться «отрыжки» – термин профессора – дети тварей, которые обладали дюжей силой, извращенным умом и отсутствием всякого намека на жалость и прочие положительные эмоции.

Из отчета Брута И. М. 15 марта 2044 года:

«Профессор поочередно воздействовал на молекулы в цепочке ДНК. Большинство особей не помнили событий даже одного прошедшего дня (краткосрочная память в большинстве случаев работала в пределах одного часа – профессор считал, что для выполнения простейших заданий особям данного отрезка времени вполне достаточно), не испытывали глубоких эмоций, были способны выполнять несложные математические задачки…»

Стоявшая в лаборатории тишина была мнимой – и об этом Илья догадывался. Истребить всех тварей вызванный после гибели Бездуховного отряд не смог. Впрочем, руководство пребывало в благостном неведении. Останки профессора захоронили, кровь со стен отмыли. Твари попрятались. А уж в степени извращенности их ума Илья Брут не сомневался – спрячутся, не отыщешь вовек! Вдруг он вспомнил то ли фильм, то ли книжку. Там главный герой, чтобы оградить себя от черной силы, рисовал линию вокруг себя. Через нее твари прорваться никак не могли. Конец, правда, случился печальный.

Илья, оглянувшись по сторонам, вынул маркер, которым обычно на конференциях чертил в воздухе цепочки ДНК. Быстро прочертив подобие круга, он покачал головой: «Совсем сдурел от страха». Но уже через мгновение будто бы из ниоткуда начали появляться твари – а они любили появляться неожиданно, отчего и погиб профессор. В воздухе вокруг Брута «повисли» цепочки разного цвета, разной формы. Они всегда восхищали Илью изысканностью, стильностью и разнообразием… Твари опасно приближались к изображениям и с явным удивлением на лице отходили подальше…

Из отчета Брута И. М. 15 марта 2044 года:

«Самое важное – в какой-то момент особи начали проявлять признаки тревожности и агрессии. Их лица менялись вместе с изменениями в характере: черты лица заострились, глаза сузились, появилось большое количество морщин. Профессор Бездуховный не успел выяснить, как эти внешние изменения связаны с изменениями в характере…»

Илья увидел, как твари отползают подальше, а потом и совсем исчезают. За окном рассвело. Он выключил компьютер с неоконченным отчетом и отправился отдыхать. Днем в лаборатории становилось шумно: приходили новые работники, и они мешали Бруту сосредоточиться на отчете. Дома Илья упал на кровать и забылся тревожным сном. Вечером он вернулся в лабораторию. Когда Илья почувствовал страх, он вновь начертил маркером в воздухе цепочки ДНК. Твари повылезали и, уткнувшись в изображения, ретировались по «норам».

Из отчета Брута И. М. 16 марта 2044 года:

«Второй проблемой стала невозможность контролировать перемещения особей. Они начали прятаться. Профессор Бездуховный подозревал, что они нашли некий портал, некую «дыру» в пространстве, в которую с легкостью проходили, теряясь из вида. Доказательств собрать в достаточной мере не удалось. Внешние данные особей менялись с самого начала эксперимента: они отличались маленьким ростом, но при этом были очень сильными. Профессор считал, что у особей стандартные цепочки ДНК вызывают отторжение…»

Илья перечитал последние надиктованные строчки. «Так вот в чем дело! – подумал он. – Они видят стандартные цепочки и не могут их преодолеть!» Вокруг снова словно бы зашелестело, затрепетало. Твари, сжав маленькие кулачки, пошли на начерченный в воздухе круг. Они будто утыкались в стену, в невидимую преграду. У них расширялись зрачки, раздувались ноздри, а затем твари нехотя поворачивались к Илье спиной и шли в обратном направлении, в последнее мгновение растворяясь в пространстве.

Из отчета Брута И. М. 16 марта 2044 года:

«Эксперимент профессора Буздуховного показал, что при малейшем изменении, вносимом в ЛЮБУЮ составляющую ДНК, происходят изменения и в других ДНК. Самое важное, что было отмечено во время эксперимента: особи начинают меняться вне заложенной программы. То есть точно вычислить, изменение какой молекулы влечет за собой изменение в какой иной молекуле ДНК, невозможно. Никакой последовательности обнаружить не удалось».

Утром Илья с облегчением покинул лабораторию: оставался всего один день до сдачи отчета, и он собирался, вкратце обрисовав ситуацию, наконец уйти в отпуск. А комиссия пусть сама решает, что делать с тварями. Дома он забылся тревожным сном, вечером вернулся на работу.

Из отчета Брута И. М. 17 марта 2044 года:

«В день гибели профессора никаких особенных происшествий не наблюдалось. Я вышел из лаборатории, так как договорился с профессором идти на обед первым. За спиной я услышал щелчок замка – Бездуховный заперся в лаборатории. Я не удивился – случалось, он, не желая, чтобы его беспокоили, запирал кабинет. Однако через мгновение я услышал нечеловеческие крики. Я пытался открыть дверь, но профессором был использован секретный код, который я не знал. Я тут же вызвал охрану».

Илья осмотрелся. Твари тихонько крались к разноцветным ДНК, которые весело поблескивали в темноте, словно игрушки на рождественской елке. Вдруг одна тварь дотронулась рукой до ближайшей цепочки и начала менять в ней последовательность молекул.

«Отпирает, – мелькнуло в голове у Ильи. – Сейчас внесет туда изменения. Они поняли, что произошло, и сейчас начнут «исправлять» цепочки». Он нащупал маркер и снова дорисовал ДНК. Тут же Илья понял свою проблему – он не успевает. Все твари потихоньку, задумавшись и нахмурив свои маленькие, и так морщинистые лобики, пытались менять повисшие перед ними цепочки.

«Как оно там было?» – Брут сосредоточился. Он принес из дома старую бабушкину коробку и теперь рылся в ней, пытаясь понять, что к чему…

Вокруг Брута стояли свечи. Он быстро зажег их одну за другой – времени не хватало: ДНК корежились на глазах, а через невидимую стену уже просовывались скрюченные, как от подагры, руки тварей. Затем Илья открыл книжку. В глазах рябило, но он повел пальцем по строчкам и начал читать первую молитву…

Через несколько лет археолог, работавший в лаборатории, обнаружил на компьютере случайно сохранившуюся запись. Сначала человек бормотал непонятные заклинания. Археолог их расшифровал – это были древние молитвы. А после услышал последние слова недавно умершего академика Ильи Мефодьевича Брута:

– Профессора Бездуховного в лаборатории запер я. Я раскаиваюсь в содеянном, но иначе прекратить эксперименты я не мог. Сегодня совершенно необычным способом мне удалось уничтожить выведенных им тварей. С благодарностью бабушке за неприемлемый с точки зрения науки совет заканчиваю отчет о гибели профессора…

Обнаруженную запись публиковать не стали. К чему тревожить память академика Брута…

Смешивать или взбалтывать?

(по итогам докладов и обсуждений фестиваля)

Вадим Панов, Ярослав Веров

Смешивать или взбалтывать?

Можно ли делать космическую фэнтези, или хайтек-фэнтези, космический стимпанк и т. д., когда это допустимо и к чему это приводит?

(По материалам открытой дискуссии на фестивале фантастики «Созвездие Аю-Даг»-2015)

Разговоры о кризисе в современном книгоиздании вообще и фантастическом жанре в особенности давно уже стали общим местом среди читателей. В очных и заочных дискуссиях ломаются копья, гибнут нервные клетки, а иногда – случалось такое – и дружеские узы. В тумане всех этих баталий давно не различить контуров того, ради чего они, собственно, разгорелись. Желание высказаться превалирует над сутью дискуссии, превращая споры в череду монологов глухих к чужим доводам ораторов. Увы.

Жива фантастика или нет – тема, безусловно, интересная, однако сегодня мы хотим поговорить не о «хищных» пиратах, «жадных» издателях или «тупых» книгопродавцах. И даже не о бездарных авторах или неблагодарных читателях.

Нет.

Сегодня речь пойдет о фантастике.

Читатель, как известно, давно стал разборчив, и чтобы заинтересовать его своим творчеством, писателю приходится изобретать что-нибудь… ЭДАКОЕ. Необычное и до сих пор не существовавшее. Вы скажете, что в этом суть фантастики, что без нового она мертва, и будете правы, но отыскать это самое – новое невероятно трудно.

Первое, что способно выделить текст из массы прочих, – нетривиальное фантастическое допущение. За такое любитель фантастики простит автору все – и корявость изложения, и картонность персонажей, и сюжетные нестыковки. Увы, но в результате мы чаще получаем нетривиальность ради нетривиальности, когда в погоне за «новизной» жестко перерабатываются известные идеи или образы, появляются экспериментальные социальные устройства вроде эльфийских коммун или дружелюбные вампиры, больше похожие на санта-клаусов с клыками.

Другие авторы пытаются взять читателя запутанной интригой, неожиданными сюжетными ходами и «перевертышами», превратить произведение в своего рода интеллектуальный детектив, не забывая о внешней динамике и приключениях, раскрыв таким образом сделанные допущения во всем блеске и решив любую проблематику. Но… и тут никого особо уже не удивишь. С тайной тоже стало как-то не очень.

Третьи делают ставку на «сеттинг»: оригинальный, непротиворечивый в рамках сделанных допущений мир, со своей уникальной атмосферой и, что важно, – эстетикой.

А кого-то поиск новизны приводит к экспериментам на стыке жанров, и тогда соединяют на первый взгляд несовместимое: НФ и фэнтези, мистику и социальную утопию, ужа и ежа… Об этом и пойдет речь.

Вариантов соединения направлений масса. Космоопера и фэнтези, фэнтези и технологии и так далее. Но все ли они жизнеспособны? Все ли кажутся «настоящими» даже при той мере условности, которую задает фантастика? Где та грань, за которой смешение превращается в неудобоваримое взбалтывание, то есть, извините за грубое слово, махровую эклектику?

Сразу оставим в стороне парадоксы современного книгоиздания, где авторов «равняют» в рамках одной серии жестко заданными критериями. Мы же о творчестве. Пример… Вот грубый – не из области фантастики. Ну никак нельзя соединить в рамках одной истории женскую любовно-романтическую прозу и мужской эротический роман. Объяснять не надо – плеваться будут обе аудитории. Аналогично и в фантастике – женское романтическое фэнтези не уживется на одних страницах с брутальным мужским боевиком. И не в том дело, что в женском фэнтези не может быть боевых сцен – еще как могут быть. Эстетика разная.

Итак, выделим первое, оно же главное: нельзя допускать в произведении конфликтующих между собой двух и более эстетик. Нельзя добрую детскую сказку написать в эстетике Эдгара По или Хичкока. Вы скажете, что в сказках есть жестокие сцены, и будете правы. Героя и убивают, и воскрешают, и собираются зажарить в печи, он рубит головы Горынычам и Идолищам, но… но показано это не так, как в «Убийстве на улице Морг».

А вот можно ли некое фантастическое направление «отыграть» в нетрадиционной для него эстетике? Да, можно и зачастую нужно.

Когда говоришь о смешении направлений, немедленно возникает соблазн запрячь в одну упряжку коня и трепетную лань. То есть, разумеется, НФ и фэнтези. Одним из первых постсоветских фантастов, который пошел на такой эксперимент, был, видимо, Ник Перумов с циклом «Техномагия», состоящим из двух романов «Разрешенное волшебство» и «Враг неведом». Не вдаваясь в суть написанного, отметим, что на деле в фэнтезийных декорациях, приемах, эстетике прячется вполне научно-фантастическое объяснение, то есть, по сути, мы имеем НФ, написанное в эстетике фэнтези. Можно ли это считать смешением направлений? А почему бы и нет. Более того, большинство текстов технофэнтези так или иначе сводится либо к тому, что техника работает на магии, либо магия – это просто, по Кларку, сверхвысокий, непостижимый, словно айфон для первобытного дикаря, уровень техники. Главное – «оно работает». Впрочем, цикл Перумова, хоть и был успешен, но сенсацией не стал.

А вот более поздний проект «Русское аниме» издательства «Азбука» постигла неудача, несмотря на хороший замысел: техномагия в стилистике аниме. В серии вышло три или четыре книги, но стоит рассмотреть наиболее заметную, «Команду бесстрашных бойцов» Дмитрия Володихина.

Итак, благодаря некоему чародею в нашем мире в буквальном смысле материализуется фрагмент преисподней. С бесами, демонами, монстрами. Часть своей магии они при переходе потеряли, но в целом остаются весьма грозными бойцами, и начинается война, в которой люди применяют технику, а демоны – магию. Перевес на стороне нечистой силы. Вроде бы все хорошо, но что не понравилось читателю? А не понравилось введение лишней сущности. Демоны оказались бессильны против монастырей и святых реликвий. Лучшее, смертельнейшее оружие против самого могучего мага из преисподней – крест с мощами уважаемого святого. На первый взгляд данный ход не просто оправдан, но единственно возможен, ведь сражаться приходится с инфернальными тварями, которые по определению боятся божественных сил. Но при этом – увы! – из книги напрочь исчез элемент «техно», и вместо смешения стилей читатель получает мистический боевик. Ни смешения, ни взбалтывания, увы, не случилось. А ведь прекрасный замысел – писать НФ или технофэнтези в эстетике и стилистике аниме или даже манги.

Недавно издательство «Снежный Ком М» выпустило сборник техногенной мистики «Цифрономикон» – взбесившиеся гаджеты, эсэмэски с того света, но при этом, несмотря на солидный состав участников, сборник событием не стал. Не так смешали?

Дело, видимо, в том, что, во-первых, для такого сложного эксперимента, как смешение направлений, короткая форма все же тесновата. Читатель не успевает «разогнаться» и войти во вкус эксперимента, а ему уже предлагают следующий рассказ, где все несколько иначе. А во-вторых, сборник построен на одном-единственном хорошо знакомом сказочном архетипе (об архетипах еще поговорим позже): превращении обыденного, безобидного, хорошо известного бытового предмета в предмет волшебный. А этого для полноценного эксперимента по смешению стилей маловато, выходит эдакая сказка, причем одна и та же, но на разные голоса, ведь авторы разные (см. «во-первых»).

Очень хорошо укладывается в эстетику «техногенного» по сути стимпанка мистика и магия, потому что стимпанк – волшебный уже «по умолчанию»: мы допускаем, что все это летает, движется и шевелится, хоть и КПД не велит. Да и декорации «викторианской Англии» располагают к мистическому и даже магическому флеру. А не в том ли секрет успеха Чайна Мьевиля и его Нью-Кробюзона? Вот уж кто не боится смешивать. И это как раз пример удачного смешения жанров.

Есть еще путь лобового смешения НФ и фэнтези. Тут сразу же возникает масса вопросов по сеттингу: возможны ли технологии в мире фэнтези? И нужны ли они, если нет экономических предпосылок к развитию? А если технологии появятся: не станут ли маги препятствовать их развитию? Нужны ли магам, которые обладают властью волшебства, соперники в лице инженеров и ученых? И вообще, сравняются ли хоть когда-то возможности мага и инженера? Если это изначально не космоинженер, способный галактику согнуть, а потом разогнуть, как Шерлок Холмс кочергу.

Впрочем, все в воле авторской, и такие смешения возможны. М. Костин и А. Гравицкий в цикле «Живое и мертвое» сумели достичь желаемого, пустив цивилизацию развиваться на двух изолированных территориях: на одной – по магическому пути, на другой соответственно научно-техническому. Разумеется, на определенном этапе развития им приходится вступить во взаимодействие. Эстетика трилогии скорее фэнтезийная, но с явным привкусом дизельпанка. Этот эксперимент прошел успешно, трилогия оказалась замечена читателем, пусть и не на уровне Мьевиля.

Отойдем от эстетики. Поговорим о таком важном для удачного смешивания моменте, как архетип. И тут нам не уйти от коктейля из космооперы и фэнтези. Довольно тривиальный случай «летели мы летели, прилетели на планету, а там – эльфы с колдунами» – пример весьма неудачного взбалтывания. Потому что он не отсылает ни к каким архетипам (имеются в виду базовые архетипы по Юнгу). Картина Репина «Прилетели, кретины, и дальше че?». А ниче. Во всяком случае, удачные исполнения в голову не приходят. А каков пример удачен? Да «Звездные войны» же. Трещат, ломаются копья на предмет: волшебство джедаев убило научность! Нет, наоборот, оно гармонизировало сказку!

На самом деле никакого противоречия нет. «Звездные войны» – несомненно, космоопера. И они же – безусловно, сказка. Это как электрон в квантовой физике – и волна, и частица. Зависит, под каким углом смотреть.

«Звездные войны» сплошь построены на сказочном архетипе (помните, вначале мы приводили пример про добрую детскую сказку и мастеров хоррора, как образец взбалтывания несовместимого?). Так тут ровно наоборот. Даже начало «однажды, в далекой-далекой галактике» неизбежно отсылает нас к незабвенному «в тридевятом царстве». Вот она Принцесса, которую надо спасать. Дарт Вейдер – ба! – да это же вылитый Кощей Бессмертный. Люк Скайуокер – Иван-дурак, как выясняется – Иван-Царевич. Роботы – классические животные-помощники. Ну, и локации современные: теперь ковер-самолет – это космический скутер, а Замок Кощея – Звезда Смерти. Поэтому и не имеет значения, раздаются ли в вакууме взрывы или нет, не вызывает вопросов идиотски плотное построение гигантских боевых дроидов (даже современные танки так не атакуют), лайтсворды, не стремящиеся улететь в бесконечность… Ну, и конечно, магия джедаев. Блестящее смешение, и держат его именно сказочные архетипы. Рекомендуем детям и взрослым.

Таким образом, смешение, плотно построенное на базовых архетипах (а сказка как раз такова), должно оказаться удачным. Правда, вот сделать это ох как нелегко. Но никто и не обещал, что будет просто.

Итак…

Как же ответить на сей животрепещущий вопрос: смешивать или нет? Стоит ли эксперимент того, чтобы за него браться? Безусловно – стоит. Однако нужно отдавать себе отчет, что работа на смешении стилей и направлений – то самое лезвие бритвы, по которому не всякий пройдет. И чтобы получить на выходе удивительной красоты коктейль, необходимо отнестись к произведению втрое внимательнее, чем при работе в рамках одного направления. Нужно отыскать общие грани различных жанров, стилей и архетипов и аккуратно свести их вместе, и только тогда история заиграет необычайными, навсегда запоминающимися красками.

Алекс Громов

Мы до и после Контакта

Что же такое фантастика – предвидение, которое должно сбыться, или, наоборот, предостережение? Или это просто-напросто очередной «отвлекатель от мира сего», средство, которое надо принимать, чтобы не постоянно зацикливаться на окружающей реальности, картинка которой меняется и мелькает, но практически не влияет на космическое мирозданье. А если звездное небо над нами порой не всегда относится с позитивом к превратностям нравственного закона внутри нас? И что тогда поправлять-то надо?

Говоря о фантастике – в первую очередь о научной, – нужно понять: а должна ли она быть действительно научной или «с примесью гуманизма»? Если пристально рассматривать современную отечественную фантастику, то гуманизм там, конечно, можно найти, но чаще именно этакий – конкистадорский, поучительный. Кто с нами и с мечом, автоматом, бластером и прочим куда придет, тот тех, которые без, и окультурит. В меру своих умственных возможностей. Военизированная фантастика дает простор для экспансии – к жестоким действиям добавляются проникновенные фразы про необходимость, меньшее зло, галактическое братство. Нельзя сказать, что все главгерои подобных квасных мыльно-звездных опер в пространстве и времени выглядят совсем представителями «воинствующего инфантилизма», но на разумных читателей за пределами нашей планеты эти книги не рассчитаны. Ну, хотя бы потому, что земляне – самые-препрепресамые.

Теперь представим себе исполнение желаний среднестатистического отечественного фантаста – с Землей вступили в Контакт, и приглашенная в качестве «жеста доброй воли» (звездного Света и Добра!) земная делегация в составе восьми тысяч человек (ну меньше – никак не получится!) прилетает на Заседание Галактического Совета. Среди наших делегатов – плоть от плоти человечества – наверняка найдется тот, кто захватит в дорогу дальнюю пару фантастических покетов (не надо говорить, что будет читать электронные версии – потому как нельзя все же чужакам доверять!) того самого среднестатистического… Конечно, груженный галактическими сувенирами и опасаясь космического перегруза на обратной дороге, делегат оставит уже прочитанные покеты в номере космического отеля.

И тут – ну прямо мечта нашего писателя – робот-уборщик книжки не просто найдет и прочтет на своем досуге, но и расскажет другим роботам. В том числе – и из бара. А тех – вот представьте себе – слушают и инопланетники, пока себе наливают… И вдруг им такая история про то, как в XXXV веке от рождения космической тяги Колька Багровый и Ванька Недрожащий на найденном в склепе древней цивилизации космическом утюге (смысл предмета будет понятен в седьмой книге второй серии) с попутным ветром нырнули в черный анус вселенной и, как Иван-директор из менеджерских сказок, оказались во дворце императора, с кряхтеньем гнетущего все живое и не очень. Притом – некоторые соседские звезды от такого гнета потускнели и созвездия пожухли. И только одной принцессе, невзирая на наличие «неблагоприятных обстоятельств непреодолимой силы», сказаться гордою хватило сил. Пока из-за горизонта не выплыл Он – в слегка захламленном и давно не проветриваемом корабле. На лобовом иллюминаторе алой (или розовой) краской (губной помадой, выжимкой из уже неактуального главзлодея) пестрела надпись: «Буду галактическим вечером!» (Реклама: Отечественные галактические вечера. 567-й сезон.)

Мы-то на Земле – люди закаленные, таких гадостей для кино и сериалов напридумывали, что фиг подобных даже в темном уголке галактики найдешь (Хищник против рекламы Чужого!). А тамошние обитатели – вдруг они не чужды какой-то цивилизации, коммерческой, конечно, но все же с элементами разума. Живешь себе, ездишь в опостылевшие командировки через полгалактики, заправляешь прямо себе в мозги языки и курсы всякие, а тут вдруг тебе знакомый робот-бармен рассказывает такую историю. А если свалишься со стула от изумления, то межзвездная страховая корпорация проведет расследования причин получения травмы, снимает показания с робота-бармена, отыщет ту самую (или затребует с Земли через АмазонСпейс. com другой экземпляр) книжку и проведет ее экспертизу на предмет обоснования полученной травмы. Вот пришла она, галактическая известность, к писателю.

Кстати, возникает закономерный вопрос – Контакт-то уже близко, а вот как будет с въездными визами в галактику для тех самых фантастов, «разжигающих национальную рознь и ксенофобию на просторах Космоса и территориях планет»? И – самое актуальное – ладно с ними, визами, у нас тут на Земле и похуже экземпляры есть, – как эти наши фантасты полетят на очередной Космический слет фантастов и будут там… Не обойдем вниманием тот факт, что и среди представителей инопланетных рас тоже есть фантасты. В том числе – крупные. И на том самом слете-конвенте послушает такой негуманоид нашего того самого среднестатистического фантаста, глаголющего о переустройстве галактики и ввинчивании лампочек в черные дыры с последующей гибридизацией. Задрожат у фантаста-негуманоида лапы задние (то ли от восторга, то ли от ужаса за все живое), и он опустится прямо на диванчик, слегка приплющив как само посадочное место, так и притулившегося на нем среднестатистического нашего фантаста.

Это будет вторым этапом роста его неземной популярности. И тут самое место расцвету всевозможных конспирологических теорий – первой из которых, несомненно, станет душераздирающее стенание – задавили нашего земного гения! Боялись конкуренции и тех настоящих истин, о которых он рассказывал в своих произведениях. Возможен даже мини-памятник – среднестатистический фантаст стоит (сидит), опираясь на описанный им космический утюг, из которого валит белой пенкой Млечный Путь…

Кстати, именно среднестатистические земные фантасты, которые – уже с помощью Светлого Будущего – эффективно противостоят прошлым, но еще трепыхающимся злодеям, выиграли почти все войны. На Переднем Крае Борьбы с мировым злом неуместны научные увертки типа «это невозможно».

Однако есть определенная культура пользования галактикой. Не только ее благами, но соблюдения помимо законов условностей. Даже нелюдимыми и живущими в галактической глуши писателями-деревенщиками. Кто-то после контакта быстро впишется в новые условия, адаптируя земные своеобразия в шаблоны успешных галактических форм. Кто-то, наоборот, будет настаивать на уникальности своего видения вселенной. Конечно, бывают вроде случаи встреч с космонавтами в скафандре высшей защиты и лаптях на босу ногу…

О времена, о лапти! Чем культурный геноцид, он же геноцид в культуре, отличается от сурового космического бизнеса? Тем, что в бизнесе тоже бывают лапти, но к месту. А после геноцида лапти начинают производить на другой планете, но, привезя оттуда, вешают бирку: «Сделано в здешнем заповеднике трудами подлинных аборигенов». Только, мол, из натуральных замыслов. «Этот роман создан без добавления иноземных идей, и автор не получал негуманоидных и прочих трансляций, не менялся разумом с представителями внеземных цивилизаций и не ел с рук неизвестных существ чужого питательного синта с мозгоустановителем…» Ну разве можно сравнивать обычного галактического фантаста (да еще, возможно, выращенного в издательской пробирке!) со среднестатистическим земным, пишущим исключительно от души? Не знающего другой такой Земли и прочих планет со спутниками тоже.

Поэтому после объявления официального Контакта инопланетян с Землей неизбежно формирование в среде среднестатистических фантастов тех самых двух направлений – как галактического дружбанства и появления совместных произведений с фантастами других планет, созвездий и рас; так и почвенного, земленасыщенного и исполненного бравурного местного ура-патриотизма с последующим разоблачением всевозможных галактических козней и непременной фразой в эпилоге нетленного произведения: «А ведь предупреждали…»

Надо добавить, что галактическая книжная индустрия отличается от земной, хотя имеет с ней общие черты – к примеру, наличие каталогов. Сотни миллионов жителей планет, астероидов и летящих далеко-далеко кораблей, когда не заняты производством производимого и не погружены в анабиоз и размышления, любят что-то смотреть и пролистывать. Порою – книги. Говорят, что в нескольких галактиках стоят даже памятники первым распространителям социально значимой книжной продукции и есть мемориальные доски на тех местах, где до прохождения культурных революций и волн модернизаций могли жить какие-то фантасты.

В галактический каталог может попасть не любой фантаст с обычной звездной улицы. Важна актуальность темы – к примеру, если в вашем созвездии нет культа мусорных свалок (как наглядного предупреждения несакционированного прогресса или актуальности регресса), то вряд ли руководство этого каталога заинтересуется хрониками сталкеров и мифологией поисков вечного нелицензионного двигателя, сделанного гением-одиночкой на половинке малогабаритной кухни. Или в сарайчике на родных уже лунных семи сотках.

Надлежит учитывать концепцию не просто одинокого разума – хоть и в людской толпе, однако при этом обладающего почти уникальной внешней формой бытия, но и имеющего место быть в созвездиях разума коллективного, пусть и не всегда с человеческой точки зрения лицеприятного. А вот стоит ли изображать «мыслящее болото» как исключительно злодейское и зацикленное только на себе, что часто свойственно отдельным земным среднестатистическим фантастам? Попадет ли роман с таким подходом в галактический каталог, частью клиентов которого является то самое «мыслящее болото»? Выдвинут ли такой роман на межзвездную премию? И какой шанс ее получить, войти в пантеон славы мэтров «Фантастического мирозданья»?

Не стоит рассчитывать, что по мере расширения Вселенной происходит и увеличение разлетающегося по ней тиража фантастики. На самом деле на просторах галактики всегда есть место подвигам, но не везде в книжном магазине в разделе «переводной литературы» вы сможете найти книжку (или пси-файл) среднестатистического отечественного фантаста. Даже сейчас, пока проблема копирайта земных авторов вне планеты стоит не так остро и решается в индивидуальном порядке. Кроме того, многие произведения среднестатистических земных фантастов за пределами земной орбиты будут классифицированы как «криминальное чтиво», «мистический духовень», «Записки дальних деревенщиков», «звездный любовный роман», «байки нескучных аборигенов».

Не случайно эксперты по подготовке Контакта со стороны мыслящих братьев предупреждают о том, что комплекс полноценности аборигенов с отдельно живущих планет порой мешает стать полноценной частью галактического механизма, науки и культуры. А это означает – в конкретном выражении – падение тиражей таких среднестатистических фантастов в сегменте соответствующей вселенской литературы.

Находится ли Земля за пределами Добра и Зла? Где эти пределы, чтобы среднестатистический фантаст смог ставить на свое произведение нужную маркировку – «В пределах Добра», «За пределами Зла». Ведь вот тогда наступит, не будем уточнять, на кого или во что, вожделенный золотой век и для среднестатистических фантастов. И клоны клонов читателей наконец-то склонят издателей к…

Григорий Панченко

Дело о китозавре

Не только дино

Отчего в ходе крымского конвента семинар был посвящен «морской» биологии (а не воздушной, высокогорной, ледниковой или джунглевой) – понятно. Как эта тема соотносится с фантастикой – тоже понятно: гости оттуда, «из моря», часто используются для создания фантастических образов или оформления миров.

Причем сплошь и рядом это не первообитатели моря (спруты, трилобиты, акулы – нужное подчеркнуть, недостающее вписать), но, так сказать, возвращенцы. А среди них преобладают рептилии – или некие трудноквалифицируемые монстры, больше всего напоминающие рептилий. Чаще всего это не морские драконы, а вполне научно-фантастические завроиды, которых в фантастике упорно называют динозаврами. На самом-то деле среди по-настоящему водных монстров динозавров не было… впрочем, тут свои нюансы.

Любопытно, что если какому фантасту водные рептилии полюбились, то они у него всплывают в самых разных обликах и даже жанрах. Великий А’Туин в научно-фантастичных объяснениях абсолютно не нуждается – но ряд пратчеттовских сюжетов базируется на том, что черепаха, несущая на спине «Плоский мир», именно морская, ни в коем случае не сухопутная; а вот в романе «Народ, или Когда-то мы были дельфинами» задействован инструментарий НФ, так что А’Туин туда не впишется… зато хорошо вписываются крокодилы-парусники. Обладатели большого наспинного гребня, позволяющего им пересекать океан «под парусом», за счет силы ветра.

Таких ящеров на парусном ходу палеонтология не знает – но разного рода «гребненосцы» ей известны, о них еще поговорим. А вообще-то есть предположение, что некоторые крупные птерозавры, опустившись на воду, могли ловить ветер огромными полотнищами своих полусложенных крыльев и так без расхода энергии двигаться вдоль кишащего рыбой мелководья. Но это все-таки ситуация на стыке биологической «авиации» и «флота», причем максимальное их соприкосновение – во всяком случае, для рептилий. Птерозавры, даже мелкие, нырять явно не могли, по крайней мере – глубоко, с инсталляцией элементов подводного плавания, маневрирования, погони за добычей в водной среде… Погрузить в воду клюв, голову, шею и даже часть корпуса им, видимо, было по силам, в том числе и при скоростном пикировании: делают же так чайки и пеликаны, которые иной раз не только подхватывают добычу с поверхности, но и прямо с лета уходят за ней в полунырок! Однако – именно что в полу…

Правда, именно тут самый раз вспомнить, что когда первые птеродактили были только что открыты, ученые приняли их крылья за ласты – а самих обладателей ластов сочли морскими, плавающими рептилиями. Это, конечно, только потому, что ископаемые палеонтологи не могли представить себе какого-либо завра, способного взмыть в небо, зато плавающего ящера им представить себе было куда как легче. Черепаховый суп эти джентльмены точно ели (те, кто победнее, ели «квазичерепаховый», к черепахе имеющий примерно такое же отношение, как синтетическая икра к настоящей красной или черной, а крабовые палочки к крабам; так что когда Льюис Кэрролл познакомил Алису с животным под названием «черепаха Квази» – то была славная викторианская шутка, которой сейчас соответствовал бы образ крабового дерева, из веток которого изготавливаются одноименные палочки), а суповые черепахи – морские. Гребни, портсигары, оправы очков и прочее тоже из панциря морской черепахи делаются (пускай и другого вида).

Любопытно бы вообразить мир, в котором древние палеонтологи оказались бы правы, то есть птеродактиль – «подводный летун». Представим себе, как эти крылатые монстры и монстрики парят в пучине, подобно скатам… или, может быть, летучим рыбам, способным, разогнавшись, выпрыгнуть из воды и проделать какое-то расстояние по воздуху?

С другой стороны, природа и так опробовала сходную модель: пускай без перехода в надводный режим, зато несколько раз. «Летали» в толще вод плезиозавры, их предшественники и отчасти предки завроптеригии (чье название означает «ластокрылые ящеры»)… «летают» и морские черепахи. Можно предположить, что драконы даже в морях фантастики большей частью «летают» под, а не над водой, а крылатыми они только кажутся стороннему наблюдателю, как птеродактили казались плавающими?

Этот наблюдатель, пожалуй, изучает не окаменелости (хотя должны быть и такие, даже в мирах фэнтези) – но, допустим, выброшенные на берег полуразложившиеся трупы, по которым уже не очень поймешь, для чего при жизни служила гигантская лопасть передней конечности: была она крылом подводным или воздушным… Впрочем, это и при взгляде на живое существо не всегда поймешь, если оно где-то вдалеке поднялось над волнами по пояс, взмахнуло чем-то крылообразным и опять исчезло (почему не взлетело: не может? Или и не собиралось?).

А тот, кто видел дракона не только живого, но и вблизи – тот, наверно, вообще никаких описаний не оставит…

Вообще-то крупный тилозавр – тот же дракон. Только что огнем не дышит, а так все в наличии, даже подводный полет и фэнтезийные размеры. Тех, кто сейчас вспомнил Его Величество лиоплевродона из «Прогулок с морскими чудовищами», придется слегка разочаровать: реально этот монстр был меньше раза в полтора, то есть никак не тянул на большого кита – но уж всяко превосходил самую крупную косатку, «кита-убийцу». На любого рыцаря, даже самого доблестного, заведомо хватит.

Отметим, что тилозавры (и, по-видимому, еще какая-то часть морской заврофауны) вовсе не были привязаны к теплым водам: они регулярно заходили в полярные широты, подобно современным китам… и отдельным, совсем немногим «ледовым драконам» фантастики. Этакая смерть среди айсбергов. Лиоплевродоны караулят добычу в засадах вокруг подводной части плавучих ледовых гор, драконы устраивают гнездовья на их недосягаемых вершинах… А потом появляется «Титаник». Хотя нет: такого совмещения жанров даже фантастика не выдержит.

Завры на стыке стихий

Но если не поднимать в воздух рептилию как таковую, а сперва провести ее по ступеням эволюции до птичьего уровня, то тут уже допустимо сочетание способности хорошо нырять и плохо летать. Правда, лишь для существ размеров где-то с гагару. При малейшей попытке увеличить рост эволюция тут же переводит «клиента» в аналог пингвинов, у которых с полетом, гм, не очень.

У фантастики возможностей больше, поэтому некоторым авторам удается создать плавающе-ныряюще-летающих драконов. Но – редко. Еще реже это получается убедительно. Очень трудно представить себе существо из плоти и крови, которое выдерживает такую «смену режимов»; если такое и получается, то оно обычно перестает походить на рептилию. Скажем, Джанго Фетт из вселенной «Звездных войн» плавал-летал на твари, срисованной, однако, не с ящера, но с манты, гигантского ската. Причем в бой он отправлялся отнюдь не на ней: маневренность не та! А ведь дракон если и представляет какую-то ценность, то прежде всего как «боевой монстр».

Качество полета, разумеется, под вопросом. То есть для абсолютно бескрылых ящеров он, конечно, летающий, но ведь и гидросамолет считается летающим… только не при сопоставлении с истребителем. Ну, при сколько-нибудь детальной проработке темы вопросов вообще возникает много, причем самых неожиданных. Например: если этот водный дракон все-таки способен передвигаться по земле тоже (примерно как тюлень или плезиозавр) – сможет он на сушу и опуститься из полета? Или, чтобы без аварии, ему необходима посадка на воду? Скорее последнее. И уж взлететь-то с Земли он точно не сумеет. Думается, даже и над морем летать он должен в режиме не самолета, а как бы экраноплана: отрываясь от водной глади максимум на десятки метров.

Вернемся из фэнтези в НФ, от драконов к заврам. Самый масштабный, до сих пор непревзойденный эксперимент – это, конечно, вселенная «Эдема» Гаррисона и его иилане’. Водными существами их назвать как будто нельзя, но… можно. Цивилизация иилане’ не морская и не сухопутная: скорее мелководная. По-настоящему дальние плавания этим завроидам не по силам (приходится прибегать к «биотехнике»), однако они отчетливо тяготеют к воде, проводят в море очень значительную часть времени, по морю же совершают основные вояжи на генетически модифицированных кораблях-ихтиозаврах, на берегах морей (крупных рек, озер) выращивают свои невероятные города-деревья… А молодь вообще должна пройти этап океанического существования: лишь у повзрослевших самок появляется возможность надолго выходить на сушу и даже обретать разум, пусть не всегда и в разной степени.

Мир «Эдема», безусловно, динозавровый, но считать ли динозаврами самих иилане’? Гаррисон на этот счет высказывался расплывчато: с одной стороны, вроде бы да, а с другой – упомянуто их происхождение от морских рептилий… Ох, вряд ли: вот для такого эти завроиды как раз слишком сухопутны. Сперва практически полностью уйти в море, а потом в значительной степени вернуться из него – для этого слишком лихо должна идти «обратная эволюция», причем синхронно по множеству независимых друг от друга признаков. Такое природе, мягко говоря, не свойственно.

Но тогда кто же они? Судя по ряду внеэдемовских рассказов и по согласованным с Гаррисоном иллюстрациям, в любимцах у него ходили еще и хамелеоны. А социальная структура иилане’ являет собой причудливый гибрид «быта и нравов» общественных насекомых (прежде всего муравьев) и… современных морских игуан: рептилий довольно экзотических, но вообще-то к водному образу жизни адаптировавшихся не слишком радикально.

Всех их Гаррисон попытался «скрестить» с динозаврами. Результат получился неожиданным. Суммируем особенности иилане’:

– сохраняющийся в юности водный образ жизни;

– коллективистское мышление с заметно ослабленным ощущением собственного «я»;

– совершенно нерептильный способ размножения (самец, превращаясь в живой инкубатор, вынашивает очень многочисленную «кладку» в своем теле – и «отпускает» вылупившихся личинок в море)…

Пытаясь «обогатить» динозавроидов за счет новых возможностей, автор невольно загнал их в иной класс. Перед нами не полуводные рептилии – а… амфибии! Земноводные. Или, во всяком случае, их потомки, прошедшие совершенно иной эволюционный курс.

Короче говоря, персонажи «Войны с саламандрами».

Что ж, совпадение вряд ли случайное: Чапек своих саламандр «одинозаврил» примерно в той же степени, что и очеловечил. Фантасты следующих поколений тоже регулярно экспериментировали на амфибийно-рептилоидной грани, отдавая при этом предпочтение существам не просто полуводным, но вдобавок еще и разумным. Таковы, например, гунганы из вселенной «Звездных войн». На удивление убедительные завроамфибии!

В нашем мире это окно возможностей не открылось, но остережемся утверждать, что оно нереально в принципе. Что для него требуется? Пожалуй, не те условия, которые предоставлены гунганам: фауна их планеты в целом слишком мезозойская, там земноводных так и оставят меж двух сред. Более благоприятен, наверно, будет «мир-мелководье», в котором настоящая суша образуется поздно – и на нее устремляются не «начинающие», а высокоразвитые формы. Прошедшие долгий путь эволюции на кишащих бурной жизнью отмелях. Доросшие до крупного мозга и сложных социальных навыков.

Впрочем, тогда речь вряд ли зайдет о возврате в море: стопроцентного ухода из него не будет, освоители суши сохранят со своей alma mater неразрывную связь.

Ну, до инопланетян нам дела нет. А сапиенсы Эдема получились водными, но – вопреки желанию автора! – не совсем рептилоидными. Жаль, потому что в условиях нашего мира на амфибиях далеко не уедешь. Зато как соблазнительно было бы создать дино сапиенса на основе вторичноводного существа!

Некоторые типы «водных» конечностей допускают довольно сложную манипуляцию, в том числе и орудиями. Перемещения и ориентация в трехмерном пространстве способны очень сильно развить мозг – достаточно вспомнить дельфинов, да и тюлени с выдрами очень мозговиты. Наземный же хищник, пусть даже высокоразвитый, всегда рискует стать жертвой собственных зубов и когтей, успешно теснящих его с магистрали универсального развития на торную, но узкую тропу специализации.

«Третье измерение» может обеспечить не только океан: оно ведь открывается как вглубь, так и… ввысь. На деревья, на скалы, в пространство лазанья, карабканья, прыжков… Но это уже не завроидный, а обезьяний путь, он уже пройден, причем не заврами, а нами: прежде чем слезть с дерева, надо на него забраться!

Ладно, на разуме свет клином не сошелся, уходить в воду можно и на инстинктах. Тем не менее основной путь эволюции динозавров почему-то не включает высокоразвитые «плавающие» виды. Водные рептилоиды – ихтио-, плезио– и тому подобные, но никак не ДИНО-завры. Динозаврами являются огромные завроподы – диплодок, сейсмозавр, суперзавр и прочие, – ранее считавшиеся обитателями прибрежной зоны; но даже их в последнее время ученые начали выводить из воды на сушу… Хотя напрасно, честно-то говоря: палеонтологическая мода приходит и уходит, а бесспорно наземных следов этих ящеров не обнаруживается, зато есть такие, которые, бесспорно, оставлены на дне отмелей, под слоем воды.

При росте этих колоссов как-то теряется разница между околоводным и по-настоящему водным образом жизни: завр, может, не плывет и не ныряет, стоит в воде по плечи – но жираф там уже захлебнулся бы. А когда он, по-прежнему стоя на дне, опускает голову на уровень своих ног, чтобы кормиться подводной растительностью, то для нас это равноценно глубокому нырку.

Впрочем, завроподы и плавали тоже, это мы знаем точно: не зря зашел разговор о подводных следах! Среди них есть и очень необычные цепочки, оставленные… только передними лапами: они еще ступают по дну, а вот задняя часть тела уже на плаву. Причем такая цепочка может начаться «из ниоткуда», а потом так же внезапно исчезнуть: до и после завр отрывается от грунта, плывет весь, вместе со своими передними конечностями. Как именно? Понятия не имеем: современная природа не дает возможности увидеть что-то хоть отдаленно похожее, так что смоделировать этот процесс затруднительно. Скорее всего, основной движитель – хвост, а не лапы. А может быть, и все тело колоссального ящера при этом волнообразно изгибалось с совершенно неожиданной грациозностью. Впрочем, в родной стихии все грациозны: кто видел, какие фигуры подводного пилотажа проделывает бегемот, тот никогда не назовет его неуклюжим.

Учтем, что понятие «родной стихии» у завропода размыто. То-то и оно, что они тоже порубежники, обитатели «грани» между водой и сушей, хотя и совсем не амфибии. Путь «в киты» с этого рубежа, пожалуй, не открывается – зато и на нем самом конкурентов нет. До сих пор таковые не появились: никто не хочет жить в прибойной зоне, она смертельно опасна для тех, кто ушел в воду на китовый или ихтиозавровый манер, и как минимум некомфортна для всех остальных. Эта грань доступна лишь исполинским по-дну-ходителям, с массивным четвероногим телом, способным противостоять напору волн, длинным хвостом, гибко колышущимся в такт прибою, и такой же шеей.

Как боевые или транспортные животные они сомнительны, поэтому, наверно, и фантастика к ним особого интереса не проявила. Но если как следует подумать, то можно оснастить завропода на манер так называемых «шхерных броненосцев», мониторов береговой обороны, а то и вовсе плавучих батарей… то есть это в нашем мире они были исключительно плавучие, потому что не имели возможности ходить по дну. Так или иначе, получатся корабли спецназначения: в настоящем морском бою они не оптимальны, но как мощная «огневая точка», расположенная в труднодоступной для противника зоне, такой динофлот достаточно грозен. Причем он может успешно огрызаться и от подступающего с моря вражеского флота (обычного? Или на других, по-настоящему морских рептилиях?), и, наоборот, от собравшихся на берегу войск. Несомненно, и от птеродактилевой авиации сумеет отстреливаться.

Из чего именно? Тут уж автору решать, что в его уровне является главным оружием: стрелы и снаряды катапульт, орудийная картечь или файерболы. Но при всех обстоятельствах следует позаботиться о башнях боевой надстройки: таких, чтобы и гидродинамику завропода не слишком нарушали (ему ведь в прибойной зоне перемещаться!), и позволяли практически все тело держать под водой (слишком уж велика поражаемая площадь: никакими доспехами ее не перекрыть, они неизбежно окажутся чересчур тяжелы).

На гребне спины

Однако ведь была же попытка вернуться в воду и у хищных дино, причем какая! Самый крупный, самый могучий из двуногих рапторов мелового периода: спинозавр. Он совершенно явственно двинулся по тому самому пути, который впоследствии опробовали предки китов: прибрежная зона с возможностью выхода на берег, но, кажется, все более и более предпочтительным для него становился водный образ жизни. С погружением по плечи и даже по ноздри, с плаванием, хождением по дну и полуподводной охотой. Даже гребнем-плавником вдоль хребта предусмотрительно обзавелся: таким, как у… пратчеттовского крокодила-парусника. Только для другой цели, конечно: это, скорее всего, был не плавник и не парус, а «сигнальный флаг». Завр почти скрыт водой – но его огромный гребень (возможно, ярко окрашенный) виден издали. И любой потенциальный нарушитель границ, прежде чем сунуться в чужие владения, сперва прикинет, настолько ли велик и ярок его собственный гребень.

Этакий диноцетус бы из спинозавра получился через не такие уж многие десятки миллионов лет. Кит-сверхубийца. Причем на этом пути он был не одинок, целая группа родичей примеривалась, как бы ей уйти поглубже в воду: зухомим, барионикс, ирритатор… Спинозавр на их фоне – как линкор рядом с крейсерами и эсминцами, но, в общем-то, динозавровый флот уже был готов к выходу на эволюционный рейд.

В фантастике мы именно таких монстров не видели. Может быть, она просто не успела за реальностью: ведь еще совсем недавно спинозавра представляли абсолютно иначе, как наземного хищника, гребненосный, «парусный» вариант ти-рекса. Даже в третьем из «Парков Юрского периода» он таков, а в «Мире Юрского периода» представлен только скелетом. Но это американские диномодели – а ведь нам и самим есть чем гордиться: более полувека назад Александр Шалимов в повести «Охотники за динозаврами» вывел… ну, положим, не спинозавра, а скорее хищного динозавра «вообще», больше похожего на ти-рекса – но в качестве полуводного (как минимум) монстра! Обитает в системе озер и окаймляющих их болот; за добычей приплывает издали, преодолевая километры и десятки километров; атакует и из нырка, и на плаву, и на суше, и «на грани» между этими стихиями, с хождением по дну там, где людям уже плавсредства требуются; в момент атаки напоминает «вставшего на дыбы чудовищного крокодила»; атакует прыжком (это как раз вряд ли – но ведь и Конан Дойл, и даже Обручев заставляли двуногих ящеров прыгать на кенгуриный манер, а не бегать на страусиный), оттолкнувшись «мощными перепончатыми лапами», при этом его передние лапы, «вооруженные когтями-кинжалами», кажется, страшнее, чем зубастая пасть; а сама эта атака настолько эффективна, что даже люди, вооруженные мощными многозарядными винтовками, толком не видят, куда стрелять: трещит и ломается тростник, в стене его временами возникают выломы, бьют фонтаны воды и жидкой грязи – но самого ящера почти не видно, лишь на миг-другой мелькнет сквозь заросли или водную толщу его огромное золотисто-зеленое тело…

Да уж: боевой монстр во всей ужасной красоте своей. В мире фэнтези с ним сладу бы не было (разве что при помощи магии?), но у Шалимова – наш мир, послевоенные годы, и разрывные пули крупного калибра все-таки оказываются сильней, чем хищное чудовище из плоти и крови…

Сама книга, в общем, пребывает на стандартном уровне достругацкой фантастики, однако завр получился неожиданно убедительным. Тот, кто в детстве прочитал «Охотников за динозаврами», а тем более просмотрел одноименный диафильм (проиллюстрированный так, что, с учетом 60-х годов, визуальный эффект был почище, чем от «Парка Юрского периода»!), заболел динотемой надолго. Автора этих строк сия участь миновала лишь потому, что он и без того уже был ей болен.

По фэнтези ходила огромная Годзилла

Наша достругацкая фантастика к морским рептилиям вообще была довольно щедра: достаточно вспомнить колонию плезиозавров из «Тайны двух океанов»… Биологическая достоверность там, положим, отлучилась: древние ящеры превращены не в рептилоидных китов, а в рептилоидных рыб, причем рыб глубоководных, никогда не поднимающихся из пучины. В оправдание Адамову скажем, что этот вариант, абсолютно запретный для эволюции, в старой фантастике обыгрывался неоднократно.

Кого бы еще вспомнить из таких вот подводных чудовищ? Может быть, Годзиллу? Но хотя этот монстр и заявлен как «вышедший из анабиоза динозавр», его невозможно воспринимать всерьез, на правах биологического объекта: все эти миллионы лет спячки на дне океана, пробуждение в результате ядерных испытаний и, вследствие этого, обретение способности использовать ядерную энергию (!)… да и просто небоскребный рост, плюс десятки тысяч тонн живого веса…

Допустим, в американском ремейке 1998 года Годзилла уже чуть более биологичен: «атомный луч» из глаз не мечет и миллионы лет в анабиозе не лежит, а появляется на свет недавно как мутация морской игуаны, на которую он, собственно, даже похож. Да и все его последующие действия в целом соответствуют поведению рептилии: найти убежище, отбиться от преследователей, отложить яйцекладку (он самец, но в результате мутаций оказывается носителем целого выводка годзиллят) и сберечь детенышей… Пожалуй, тут кое-что заставляет вспомнить об иилане’. Уж не читал ли Роланд Эммерих Гарри Гаррисона? Или это предположение слишком фантастично?

О биологической достоверности сиквела-мультсериала именно этого, а не первоначального «Годзиллы» говорить уже почти не приходится: там случайно уцелевший Годзилла-младший уже играет «за наших», помогая крушить самых разнообразных монстров, среди которых регулярно встречаются всяческие рептилоиды, завроиды, киберзавры, птицезавры и монстроплезиозавры. Даже чудовище из озера Лох-Несс один раз появилось (правда, оно ведь не пришелец и не мутант – потому пришлось ему стать положительным персонажем, иначе гнев «зеленых» был бы страшен). Новый американский ремейк 2014 года, не являясь анимацией, тем не менее доводит «мультяшность» до еще большего абсурда: там враждебные монстры являются воплощениями гнева матери-природы, «наказанием, которого мы заслуживаем», а Годзилла, который тоже олицетворяет природу, снова играет за нас… и опять выигрывает. Динозавровая составляющая при этом размывается уже полностью: налицо своеобразный вариант технофэнтези.

…Если же проследовать от исходного «Годзиллы» по оси времени не вперед, а назад, то мы обнаружим его предка: допотопный в своей черно-белости фильм «Тварь с глубины 20 000 фатомов» (1953). Там монстр тоже пробуждается в результате ядерных испытаний, но не поднимается со дна океана, а вытаивает из арктического айсберга. Такие «вытаивания» фантасты с кем только ни проделывали, от драконов до мамонтов, но… хммм… не предположить ли, что создатели этого древнего блокбастера что-то слышали о плиозаврах как о смерти среди айсбергов? Совсем уж фантастикой это предположение не будет: известно, что они держали совет с видными палеонтологами… хотя по фильму это не очень-то заметно, скажем прямо – опять небоскребные габариты, ядерное дыхание, сходство одновременно с бронтозавром, тираннозавром и игуаной, а также прочие подарки. То есть не «опять», а впервые, но кому от этого легче? Зато ящер получает научное имя: рэдозавр (не было такого), и, хотя его постоянно называют динозавром, пару раз прозвучало определение «диапсид» (а вот такие были и есть: к ним как раз и относятся все современные рептилии, динозаврам родня очень троюродная).

А если пойти еще дальше, то прототип отыщется уже не в кинематографических, а в литературных архивах: это первый из рассказов великого сборника «Золотые яблоки Солнца», тот, который в русском переводе известен как «Ревун». Между тем Рэй Брэдбери сперва назвал его именно «Тварь с глубины 20 000 фатомов», и фильм действительно был снят по нему – но экранизация оказалась настолько вольной и до такой степени блокбастерной, что автор, спасая свою репутацию, срочно переименовал рассказ в «Ревуна» («The Fog Horn», звуковой маяк для навигации в тумане). А можно было бы назвать его и «Последний плиозавр»: рассказ, при всей его пронзительной литературной силе, обладает высокой биологической непротиворечивостью. Такое удается мало кому; вот Брэдбери – удалось, а всем годзиллоделам – как бы это помягче…

А есть еще и годзиллозавр. Или был. Жил (если жил) около 220 миллионов лет назад, в 1997 году открыт, то есть «синтезирован» из нескольких находок, ранее описанных порознь, назван в честь Годзиллы, просуществовал десять лет – и в 2007 году с большой вероятностью «закрыт» обратно: согласно новым исследованиям оказалось, что, в общем-то, нет веских оснований объединять те разные находки в рамках одного вида.

Но если годзиллозавр действительно существовал – то для той незапамятной древности он был одним из крупнейших хищников! По нынешним масштабам, не очень страшным, боеспособность у него, наверно, где-то как у леопарда. Но в то время марш хищных динозавров только начинался, о ти-рексе или спинозавре даже вопрос не стоял.

Можно ли считать годзиллозавра (если он все-таки реален) обитателем вод? Определенно нет. Но охотился он, по-видимому, недалеко от берега, мог преследовать добычу на суше и в воде, так что более-менее вписывается в уже знакомую нам нишу. Если есть кому вписываться – ибо, повторим, пациент скорее закрыт, чем открыт…

Достойный финал для рептилии с таким названием!

Уже не завры

Похожее сочетание бегунов, пловцов и по-дну-ходителей также опробовали вторичные производные динозавров, то есть птицы. Эволюция неоднократно создавала модели «пернатых тигров», в основном это было нечто вроде фороракосов: бегающие гиганты открытых пространств. Однако не всегда: самый рослый и самый загадочный из них, австралийский дроморнис, обладал телосложением суперстрауса (и огромным клювом-гильотиной), но, кажется, его длинноногость – прибрежная, а не степная. Есть у него аналог и в современном мире, причем даже в тех самых краях: это… казуар: не гигант и не хищник, но в схватке самый грозный противник среди всех страусов, даром что ростом меньше африканского родича-степняка! А еще он отличный пловец (экологическая ниша по-дну-ходителя способствует обретению таких навыков), даже до Новой Гвинеи добрался: эму и кенгуру это оказалось не под силу. И когти у него на крыльях сохранились. Без малого динозавр.

Если дроморнис вел казуаровый образ жизни с более водным уклоном – то это наш клиент! Причем таких птиц можно без особых проблем не только приручить, но и превратить в полноценных боевых или ездовых животных. И это не просто гипотетическая возможность: ведь австралийская мегафауна действительно совпала с Homo sapiens в пространстве и времени, пускай и ненадолго! Увы: то-то и оно, что ненадолго. «Понаехавший» на сумчатый континент Homo оказался недостаточно sapiens, чтобы использовать эти козыри. Он в Австралии многих извел под корень, но никого не одомашнил, наоборот: даже тех, кого привез туда уже прирученными (динго), «упустил» обратно в одичание.

…По этой же схеме смонтированы и кааду, ездовые животные уже знакомых нам гунганов. Они не менее плавающие, чем их всадники, а в процессе боя на суше их по-страусиному длинные ноги используются скорее не для гонки в открытом поле, а для резвого преодоления многочисленных бродов и болот.

Любопытно, что в нашем мире основные попытки такого типа представляли собой временное, нишевое решение и реализовывались в пору «междувластия»: динозавров уже нет, млекопитающие хищники на их место еще не пришли или просто не дошли еще в часть изолятных миров… Вот эволюция и начинала «заполнять вакуум», делая хищников из того, из чего они не делаются. На удивление часто эти «заменители» так или иначе связаны с водой. Для гигантских бегающих птиц это как раз не слишком характерно, зато огромные пресноводные черепахи свою роль сыграли. А ведь среди них были подлинные монстры: ростом с автомобиль, норовом же ближе к Годзилле, чем к Тортилле. И громадные водные (не морские!) змеи были, титанобоа размером с полторы анаконды – да и сама анаконда ведь такой же нишевый проект, сумевший в Южной Америке продержаться до современности, как казуар продержался в Австралии. Были и огромные вараны разной степени водоплавающести, причем даже те, кто предпочитал охотиться на суше, с водой связей не порывал: скажем, нынешние комодские драконы на Комодо прибыли вплавь, от острова к острову, иной раз преодолевая десятки километров океанского пространства.

А вот с крокодилами произошло наоборот. В присутствии динозавров и высокоразвитых хищных млекопитающих (сумчатые не в счет!) они развивались как обитатели вод, кое-кто даже в море ушел безвозвратно, отрастил хвостовой плавник и освоил ихтиозавровый образ жизни… Зато в отсутствие этих конкурентов крокодилы так и норовят стать сухопутными. Мозгов, впрочем, у всех них не больше, чем у современных крокодилов, но выглядят они колоритно. Иные даже пытаются в динозавры уйти: делаются не просто бегающими, но бегающими на двух ногах! Правда, это у них получалось хуже, чем у динозавров: только на рывках. Ну так лиха беда начало!

Удивления достойно, сколь часто мир пытается зайти с динозавровых козырей. Амфибии эту игру вели главным образом в фантастике, но вот птицы – в реальности (причем дроморнис, пожалуй, не уступал ростом наименьшему из спинозаврид, ирритатору, а уж древнего годзиллозавра превосходил по всем параметрам), да и крокодилы ее опробовали.

Продолжения не последовало: понемногу до этих краев добираются «нормальные» плацентарные хищники и перестраивают мир под себя. Тем не менее в ненасыщенных изолятах вроде Южной Америки и Австралии экзотическая фауна задерживается надолго… но и там ей конец приходит. Иногда одновременно с приходом человека.

Морское ассорти

Что ж, раз так, вернемся в фантастику. Соблазнительно посадить человека на водного завра, создав «морскую кавалерию», однако большинство подобных животных даже при движении «по поверхности» реально плавает на такой глубине, что наездник оказывается погруженным в воду, а это, мягко говоря, ограничивает его действия. Гунгану-то что: он и дыхание умеет надолго задерживать, и кожей из воды кислород усваивает; а вот нам с вами на его месте придется туго.

Кроме того, проблема «морской кавалерии» в том, что всаднику очень трудно удержаться на водоплавающем животном – но если это ему и удастся за счет правильно подобранной сбруи, то он сам очень серьезно нарушит гидродинамику своего «коня». Даже при учете обтекаемого седла-капсулы… которое еще надо придумать и сконструировать. Зато у них, как мы знаем, обычно неплохой интеллект и своеобразно развитая «общественная жизнь», что облегчает приручение. Впрочем, поди угадай, как с этим было у мезозойских рептилий: о драконах уж и подумать боязно!

Конечно, образ тритона верхом на какой-нибудь плавучей дельфинорыборептилии вполне архетипичен, но, в отличие от человека, тритон (как и гунган) может дышать под водой и не переохлаждается при многочасовом заплыве. Потому в воде боевые функции берут на себя дельфины или, в нашем случае, их завровые аналоги, а на суше – люди (ну, разве что всадник тоже из числа амфибий… или из выпускников Хогвартса). Способы боя для всадников, естественно, при этом сводятся главным образом к стрельбе (но не из лука как такового), а также к таранному удару пикой (что вполне налагается на естественный способ боя дельфиноподобных завров).

Любопытно, что из всех земных (точнее, водных) тварей для дышащего воздухом всадника лучше всего подходили, видимо… ихтиозавры! Эти ящеры, разумеется, отлично умели нырять и активно действовать под водой, но, по заключению палеонтологов, из одного режима движений в другой они переходили с куда большим трудом, чем китообразные. То есть флоттировать (плыть по поверхности) для них означало именно плыть по поверхности, в полупогруженном состоянии, а не держаться, в общем, под водой, выныривая лишь для вдоха, как дельфин. Высокий же плавник позволил бы сконструировать седло с упором для спины, удобное и стрелку, и копейщику. А можно вместо копья использовать и аналог тарана, «продолжающего» морду завра.

Похоже, лишь из-за отсутствия в нашем пространстве-времени таких флоттирующих животных человечество и не создало ничего в духе морской лошади, сразу приступив к постройке лодок и плотов…

Тут, конечно, сразу вспоминаются «урукето», гигантские ихтиозавры из эдемского цикла Гаррисона. Урукето как таковой – генетически измененный монстр, его спинной плавник превращен не в основу для седла, а в многоместную каюту. Но если абстрагироваться от этих переделок, есть ли у урукето реальный прототип? Пожалуй, да: он похож на шонизавра – самого крупного из ихтиозавров и, видимо, всех морских рептилий вообще. Больше лиоплевродона, размером с кашалота. Положим, шонизавры были существами примитивными, они сошли с арены еще до того, как засияла звезда динозавров – но на то и фантастическое допущение!

Кстати, Гаррисон в своих допущениях последователен: громадный неповоротливый урукето не может сам прокормиться, но он и не должен этого делать, его забота – просто плыть и нести на своей спине разумных хозяев. А рыбу и кальмаров для прокорма транспортных монстров ловят энтисенаты: средних размеров плезиозавры, очень проворные, с гибкой шеей и цепкой пастью.

Примитивность ихтиозавров – не просто «оскорбительная формула», но и значимый фактор. Все-таки это первый случай столь полного ухода в воду… и он оказался в каком-то смысле преждевременным. Ихтиозавры процветали в морях триаса, где их окружали такие же «новички», в том числе из исконно водных обитателей: недосформировавшиеся, относительно малоподвижные, плохо защищенные. Юрский период сильно подкосил их могущество, настоящих гигантов среди них с той поры уже не появляется. А вот когда наступил мел, с его высокосовершенными костными рыбами, скоростными и по-настоящему хищными акулами (это поздний эволюционный проект!), кальмарами вместо аммонитов и прочей продвинутой фауной – от ихтиозавров остаются буквально единичные виды. Хотя… остаются ведь, доживают до самого конца, до астероида! И длинношеие плезиозавры тоже дотягивают до этого рубежа, хотя уже понятно, как трудно им давалось существование в обновляющемся мире и море. А вот тилозавры – драконы, подводные летуны, самые прогрессивные монстры всех морей! – перемен не выдерживают, исчезают много раньше. Похоже, им просто не нашлось места в меняющемся биоценозе, причем как раз по причине их прогрессивности, как не найдется работы высококвалифицированному столичному киллеру в деревенском захолустье.

Так что всякая палка о двух концах. Примитивный проект в принципе может удержаться на поверхности там, где все остальные пойдут ко дну. Собственно, после астероида в морях если кто из рептилий и уцелел, то это морские черепахи, которые были (и остаются) заведомо примитивней ихтиозавров. Остальные – игуаны, гребнистые крокодилы, морские змеи – пришли позже, заняв уже опустевшие угодья: иные считаные миллионы лет назад, никто не больше двадцати миллионов.

Морская черепаха – тоже неплохой монстр для «водных миров» фантастики. Среди них есть достаточно хищные виды, но вряд ли даже их удастся сделать боевыми животными, это уж скорее прерогатива пресноводных черепах (об этих эволюционных разработках еще скажем). И по-настоящему гигантскими черепахи тоже не бывали, хотя смотря что считать гигантизмом: свыше пары тонн получается, размах ластов мог достигать более 5 метров, длина панциря тоже соизмерима. Среди сухопутных бывали «живые танки» и потяжелее, но меньше по основным промерам: ведь наземные исполины черепашьего племени на самом деле не «танки», но «бункеры», сверхнадежной защищенности, но очень умеренной подвижности – а у морских великанов панцирь облегчен, иначе не поплаваешь… то есть не полетаешь, ведь мы помним, что ласты черепахи представляют собой подводные крылья.

Скорость плаванья-полета у таких гигантов будет совсем не черепашья: на коротких дистанциях порядка 40 км/ч, а если множить долгие часы на длинные километры, то, конечно, раза в три-четыре меньше… что тоже очень неплохо. И маневренность приемлемая. А максимальная глубина и продолжительность погружения – примерно как у кашалотов (и, надо думать, ихтиозавров).

Отличный носитель небольшой гондолы-капсулы на одного, много двух человек с опреснителем воды, какими-нибудь высокотехнологическими «жабрами»… ну а запас пищи можно пополнять в пути, море не бесплодно. Для ученых, путешественников, любителей экстремального спорта – самое то. Наверно, пригодится и для беглецов. Для солдат – в меньшей степени; но раз уж читатели и писатели фантастики столь любят батальные сцены, то придется подумать и о таком. В этом случае черепаху, видимо, лучше использовать как «базу» для транспортировки подводных диверсантов или, наоборот, для длительного патрулирования территории в полубоевой обстановке. А уж если без эскадренного сражения не обойтись, то в ход следует пускать оружие дальнего боя (торпеды это, арбалетные болты либо кровопускающее заклинание – зависит от выбранного жанра), но не клюв и ласты самой черепахи или копье «черепашьего водителя».

Можно и животных-симбионтов задействовать, если в вашем мире есть такие. Например, кэрролловская черепаха Квази пребывала под защитой грифона…

Капитанский курс

Очень соблазнительно разместить боевые гондолы и по обеим сторонам хребтового гребня спинозавра – настоящего, причем продвинутого представителя хищных динозавров, выбравшего воду как основное место жительства. Вот уж кто был великолепен как боец, пловец и по дну ходец – с возможным выскакиванием на сушу. А вдобавок он еще гигант из гигантов: знаменитый ти-рекс рядом с ним смотрится как изюбрь рядом с лосем!

Это уже скорее подступы к варианту левиафана. Степень его привязанности к воде может быть различна: от «китовой» до «тюленьей» и даже меньше. Пожалуй, до «выдровой» включительно. В последнем случае налицо вариант монстра, который и на суше отнюдь не беспомощен, хотя ДОЛГИЙ наземный бой окажется для него, видимо, слишком изнурительным. Равно как и длительный переход в пешем порядке. Но на рывке такой полуводный завр может сохранять преизрядную скорость, верткость и прочие качества сухопутного бойца.

Получается версия в большей степени озерная, чем морская. Если таких озер в округе совсем мало, то предсказуема свирепость завра, яростно, как дракон, отстаивающего жизненно важную для него и его выводка территорию! Зато на границе, на дальних подступах к озеру с завром вполне можно поладить.

Вообще, такая «очаговость» обитания, привязанность к затерянным среди гор и лесов озерам или, напротив, затерянным среди моря островам – хорошая основа для приручения, установления первоначальных контактов. А если этот водоем либо клочок суши ящеру воистину необходим (для «вызревания» потомства, как у тюленей, черепах или некоторых плезиозавров? А может быть, завр-выдра все-таки не может проводить в воде круглые сутки, и ночевать ему нужно на берегу?) – то люди могут и навязать ему такое приручение.

Зачем вообще разрабатывать такую вот водную модель? Для обеспечения пищей, зачем же еще! Экосистема далеко не всякого фантастического романа выдержит нашествие таких вот сухопутных хищнозавров. Зато водные ресурсы в дотехнологический период исчерпать гораздо сложней.

Интересно: а как в этом случае обстоят дела с доспехами? В «водном» варианте они явно должны обладать нулевой плавучестью (значит – не сталь! Да она ведь и ржавеет так, что лишь в XIX веке ее во флотостроении применять научились). Панцирь морской черепахи обеспечивает намного меньшую защиту, чем то может позволить себе сухопутная, да ведь все тело под броней укрыть нельзя: ласты или хвост, если он является основным движителем, надлежит оставить снаружи.

Интересно: а может, вместо морской брони или вместе с ней стоит навешивать на левиафана… таран? Конечно, на такого левиафана, который ихтиозаврокит, а не спинозавровыдра.

И уж совсем интересно, что сумеет противопоставить такому завру-триере-«Наутилусу» вражеский флот. А ведь сумеет: как в рамках «симметричного» ответа, так и «асимметричного».

Но на этом мы, пожалуй, остановимся. Ибо верно сказали классики: нельзя объять необъятное!

Саша Кругосветов

Естественно-научные парадоксы и нонсенсы в книгах Льюиса Кэрролла и Умберто Эко

Несколько слов о том, как знаменитые ученые мужи умели всю жизнь оставаться детьми

Одинокая ферма, море пшеницы,

Где спозаранку ветер резвится.

Счастлив, кому довелось здесь родиться.

Льюис Кэрролл

4 июня 1862 года. Эта дата навевает нам воспоминания о старой фотографии. Солнечный день, каникулы. Скромный диакон тридцати лет, преподаватель математики Оксфордского университета (колледж Крайст Черч), в окружении чинных девочек. Диакона зовут Чарльз Лютвидж Доджсон. С этой даты начинают свои статьи многие кэрролловеды. Я не кэрролловед, просто очень люблю книги этого писателя. И я решил, что не буду исключением и тоже начну именно с этой даты.

Преподаватель небрежно чертит диковинные рисунки и рассказывает сказку, в которой все перевернуто вверх ногами. Она кажется нам более удивительной, чем буйные фантазии Ариосто о путешествии на Луну неистового Роланда и его гиппогрифа, чем приключения барона Мюнхгаузена и даже приключения Тартарена из Тараскона, которые появятся из-под пера Альфонса Доде несколько позже, в 1868 году.

Что же нового придумал этот скромный священнослужитель?

Начнем с того, что он заложил основы новой науки – математической логики. Но это, если пользоваться современной фразеологией, в рабочее время. А во время каникул? Когда он давал отдых своему уму, своему рассудку, своему здравому смыслу. Алиса в стране чудес, Алиса в Зазеркалье, Охота на Снарка, Сильви и Бруно. Английская писательница Виржиния Вульф пишет в своем эссе, посвященном книгам Льюиса Кэрролла: «Это – мир сна, но это и мир снов. Они возникают без всякого усилия; перед нашим внутренним взором чередой проходят Белый Кролик, Морж и Плотник; они кружат, превращаются друг в друга, прыгают и скользят. Вот почему обе книги об Алисе – книги не детские; это единственные книги, в которых мы становимся детьми».

Так что же все-таки нового в этих книгах?

Автор воспевает его величество «нонсенс». Нонсенс ради нонсенса. Парадокс ради парадокса. Неологизм ради неологизма. Оксюморон ради оксюморона. Катахреза ради катахрезы. Каламбур ради каламбура. Это можно сравнить с искусством для искусства. Главная идея этого неимоверного, неповторимого Кэрролла: некоторые рассуждения могут существовать в полной пустоте в силу собственной безудержной дерзости.

Член ученого совета Крайста Черча, «Дома», как его называют преподаватели и студенты. Рациональный, трезвый, религиозный, придерживающийся традиционных моральных принципов Викторианской эпохи, принципов, которые невозможно поколебать. Он не давал себе воли и послаблений ни в морали, ни в общественной жизни, ни в философии. Истово верующий, он тем не менее не принимал христианский принцип: «И последние станут первыми, а первые – последними». Опутанный условностями, зажатый неколебимыми властью и законами, Чарльз Доджсон одним ударом разрубил путы разума. Как математик он понимал, что могут существовать системы, в которых «плюс» становится «минусом». Признавал иррациональность в математике, логике и словесности. Только в них, в логике, в математике, в словесности, он давал каникулы своему разуму, отвергал разум, становился легкомысленным, беспечным, совершенно беспринципным и, как сейчас говорят, отвязным. Веселый задор математика. Как написал Г. Честертон в своей статье, посвященной столетнему юбилею со дня рождения Льюиса Кэрролла, «мыльный пузырь, выпущенный через соломинку поэзии в небо бедным Доджсоном в минуту просветленного безумия, потерял со временем легкость, но сохранил свои мыльные свойства». Мыльный пузырь его поэзии, его нонсенсов, каламбуров, парадоксов… Его привольность сохраняла особую строгость и респектабельность. Несообразная сообразность или сообразная несообразность?

Напыщенный и щепетильный священнослужитель, его неукротимые сны, миражи и видения отрицают разум полнее, чем это делают самые неукротимые художники и поэты, не отягощенные ни принципами, ни совестью, ни благородными целями, смешивающие на палитре слова, идеологемы, черные и белые краски, страхи, чувства, общественные нормы, черные и белые квадраты, кубы, клубы дыма, огонь и пепел чувств.

В его поиске нет ничего, кроме нонсенса. В этой бессмыслице нет смысла, кроме самой бессмыслицы. Абстрактная, препарированная бессмыслица. Рабле – более человечен, Свифт – более суров и беспощаден. Доджсон – уникальный изобретатель веселого кошмара. Он живет во сне, параллельном обычной жизни. Раздвоение личности. Но без вмешательства инфернальных сил.

Доктор Джекиль (Стивенсон) с помощью хирургической операции удаляет совесть; Доджсон ампутирует здравый смысл, голову.

Когда королева Виктория прочла книгу «Алиса в стране чудес», она попросила принести ей все книги этого автора. И ей принесли стопку книг по математике.

Англичанин Викторианской эпохи любит Доджсона. Столп общества, солидный джентльмен – цилиндр, портфель, зонтик, бакенбарды – это днем. Ночью в его грудь врывается ветер, взрывает душу и сознание, выбрасывает на улицу, в лунном блеске, раскинув бакенбарды-крылья, летит это абсолютно свободное существо выше крыш, выше труб, зонт превращается в помело, а цилиндр летит сам собой, поглядывая временами, чтобы хозяин не сбился с дороги…

Нонсенс, бессмыслица, забава. Мы любим эти забавы. Поклонников у Льюиса Кэрролла бесчисленное множество. Казалось бы, нельзя заставить человека слушать бессмыслицу. Но мы внимаем Льюису Кэрроллу, который создает дух и атмосферу праздника.

Говорят, что в Англии есть экзаменационные вопросы:

1. Что такое «хрюкотать», «пыряться», «зелюки», «кисельный колодец», «квазичерепаховый суп»?

2. Нарисуйте диаграмму шахматных ходов партии «Зазеркалье».

3. В чем отличие Труляля от Траляля?

Льюис Кэрролл оказал прямое или скрытое влияние на О. Генри, Р. Киплинга, Джеймса Джойса, Ф. Кафку, Фрэнка Баума, Владимира Набокова.

Давайте вместе попробуем вновь ощутить первый, кружащий голову восторг, когда нонсенс только родился.

Разберем смысл парадоксов и нонсенсов, оксюморонов и каламбуров, других понятий абсурда в чистой и прикладной логике.

Нонсенс – высказывание, лишенное смысла, бессмыслица.

«Кто же может в Европе представить молчаливое буйство, учтивую решимость, приказывающую покорность и тому подобные нонсенсы, которые у нас теперь перед глазами» (П. В. Анненков «Письма к Тургеневу»).

«На тайну личности ученых, занимающихся андроидами, ему наплевать, а право андроида на тайну личности он полагает нонсенсом и катахрезой» (Стругацкие «Жук в муравейнике»).

«Все верлипупно. Но если картина лишь плюйная бряшка Истины – мерзь! Искорнежим небесных мазков блестованье Начисто! Хоть и тужляется истово, ражливо Сердца ледец, – нет напованья на мира искровна рожденье» (Янош Эрдеи «77 ухмылок, рожденных поговорками»).

Нонсенс и смысл покончили со своим противостоянием и вышли в соприсутствие в двух вариантах: нонсенс поверхности и скользящий по поверхности смысл.

Парадокс – это положение, резко расходящееся с общепринятыми, устоявшимися нормами и мнениями. Можно сформулировать и так: парадокс – оригинальное, неожиданное высказывание, противоречащее самому себе, здравому смыслу или кажущееся нелогичным.

Классический парадокс брадобрея: «Одному деревенскому брадобрею приказали брить всякого, кто сам не бреется, и не брить тех, кто сам бреется. Кто бреет брадобрея? Если брадобрей не бреется сам, то он должен себя побрить, а если он бреется сам, то, согласно второй части приказа, он не должен себя брить».

Парадокс «Крокодил и Женщина». На берегу стояла египтянка с ребенком. Неожиданно Крокодил выпрыгнул из воды и выхватил ребенка.

Женщина плакала, умоляла Крокодила вернуть ребенка. Крокодил был растроган и тоже плакал (крокодильими слезами, конечно).

– Я дам тебе шанс получить ребенка, – сказал он. – Угадай, отдам я тебе его или нет. Ответишь правильно – верну ребенка, неправильно – не верну!

Женщина подумала и ответила:

– Ты не отдашь мне ребенка!

Крокодил ответил:

– Ты сказала либо правду, либо неправду. Если то, что я не отдам ребенка, – правда, я не отдам его, так как иначе сказанное не будет правдой. Если сказанное – неправда, значит, ты не угадала, и я не отдам ребенка по уговору.

Женщина убеждена в противоположном:

– Если я сказала правду, ты отдашь мне ребенка по уговору. Если же я не угадала, что ты не отдашь ребенка, то ты должен его отдать, иначе сказанное мною не будет неправдой.

Что же должен сделать Крокодил? Обещание внутренне противоречиво, поэтому оно невыполнимо в силу законов логики.

Парадокс слуги. «Прикажите слуге не слушаться вас». Не слушаясь вас, он ослушается приказа, так как он исполняет его, не слушаясь вас.

Король неразрешимых парадоксов – высказывание Евбулита из Древней Греции: «Я лгу». Если высказывание ложно, то говорящий сказал правду, и значит, сказанное им не является ложью. Если же высказывание не является ложным, а говорящий утверждает, что оно ложно, то это его высказывание ложно. Оказывается таким образом, что, если говорящий лжет, он говорит правду, и наоборот.

Парадокс Ахиллеса и Черепахи. Ахиллес никогда не догонит Черепаху – когда он пробежит расстояние до Черепахи, Черепаха отползет еще на некоторое расстояние, когда он пробежит это расстояние… и т. д. до бесконечности.

Парадокс всемогущего существа. Может ли всемогущее существо создать камень, который оно не сможет поднять?

Катахреза – неправильное или необычное употребление слов и сочетаний слов с несовместимыми буквальными лексическими значениями.

Примеры: самоварное золото, есть глазами начальство, зеленый шум, когда рак свистнет, разумная храбрость, пусть акулы империализма не протягивают к нам свои лапы.

Оксюморон – умная или остроумная глупость, сочетание слов противоположного значения (сочетание несочетаемого), способ разрешения неразрешимых ситуаций.

Примеры: обыкновенное чудо; праведная ложь; конец вечности; назад в будущее; вверх по лестнице, идущей вниз; горячий снег; живой труп; мертвые души; бесконечный тупик; свинцовый дирижабль (Led Zeppelin); оргия праведников (Blind Guardian); Старый Новый год.

«Кого позвать мне, с кем поделиться той грустной радостью, что я остался жив» (С. Есенин «Русь советская»).

Каламбур – литературный прием с использованием в одном контексте разных значений одного слова или разных слов, или словосочетаний, сходных по звучанию.

«Царство рифм – моя стихия, и легко пишу стихи я! Даже к финским скалам бурым обращаюсь с каламбуром» (Д. И. Минаев).

«Я стал по твоей лишь вине топить свое горе в вине; и прежде служивший мне стих, струною оборванный, стих» (Д. И. Минаев).

«Я сахар в чай не досыпаю и по ночам недосыпаю. Мне часто по ночам не спится, мне очень хочется не спиться…» (А. Щербак-Жуков).

Рассмотрим примеры нонсенсов и прочих «нон» в книгах Льюиса Кэрролла.

Начнем со «считалочки Алисы», с ее своеобразной таблицы умножения.

4×5=12

4×6=13

4×7=14

«Так я до 20 никогда не дойду», – говорит Алиса. Последней строчкой ее «считалочки» будет: 4×12=19.

Можно показать, что все эти арифметические равенства (высказывания) верны. Первое равенство верно, если основание системы счисления 18. Затем в каждой следующей строчке основание системы счисления увеличивается на 3. Получается следующее.

4×5=1×18+2=12

4×6=1×21+3=13

4×7=1×24+4=14

…… … … … …..

4×12=1×39+9=19

4×13 – хотелось бы получить 20, но получается

=4×42+10 (в десятеричной системе нет цифры «десять»)

Падение в кроличью нору

«То ли колодец был очень глубок, то ли падала она очень медленно, только времени у нее было достаточно, чтобы прийти в себя и подумать, что же будет дальше.

Пролетая мимо одной из полок, она прихватила с нее банку с вареньем.

Алиса побоялась бросить банку вниз – как бы не убить кого-нибудь!»

Льюис Кэрролл касается обсуждаемой в популярной литературе тех лет проблемы – что будет с телом, брошенным в тоннель, проходящий через центр Земли. Этой темы касались и Плутарх, и Фрэнсис Бэкон, и Вольтер.

Если тело падает через тоннель к центру Земли, его скорость возрастает, а сила притяжения уменьшается. Тело долетит до центра Земли за 36 минут (если в тоннеле нет воздуха и если пренебречь кориолисовым ускорением). Будет ли человек падать, как Алиса в кроличью нору, или тихонечко спускаться, вес его будет уменьшаться, пока в центре Земли он не станет равным нулю. Так что это путешествие, если оно, конечно, возможно, будет для человека совершенно безопасным. При дальнейшем падении скорость тела будет уменьшаться, а сила притяжения возрастать. Пока оно не долетит до поверхности земли, но уже с другой стороны. Всего на этот полет будет потрачено 72 минуты.

Стоит коснуться интересного предположения известного популяризатора физики и астрономии Фламмариона. Если просверлить в земле совершенно прямой тоннель из Санкт-Петербурга в Сантьяго, например (как на рисунке) и пустить по этому тоннелю поезд, предварительно выкачав воздух, то поезд под действием силы тяжести будет сам разгоняться, а пройдя середину тоннеля, начнет тормозиться и остановится как раз в Сантьяго, потратив на этот путь 72 минуты без использования паровоза. Ровно столько, сколько потребуется падающему телу для полета через центр Земли. Этот прием – падение сквозь землю – использовали авторы детских книг, например, Т. Баум («Дороти и мудрец из страны Оз») и Р. Томпсон («Королевская книга Оз»).

Пузырек «Выпей меня!»

«Напиток был очень приятен на вкус – он чем-то напоминал вишневый пирог с кремом, ананас, жареную индейку, сливочную помадку и горячие гренки с маслом».

Яркий пример несоединимого, одного из приемов нонсенса.

Горчица – минерал

«Фламинго кусаются не хуже горчицы, – согласилась Герцогиня. – А мораль отсюда такова: это птицы одного полета!

– Только горчица совсем не птица, – заметила Алиса.

– Ты, как всегда, права. Какая ясность мысли!

– Кажется, горчица – минерал, – продолжала Алиса задумчиво.

– Конечно, минерал, – подтвердила Герцогиня. – Минерал огромной взрывчатой силы. Из нее делают мины и закладывают при подкопах… А мораль отсюда такова: хорошая мина при плохой игре – самое главное!

– Вспомнила. Горчица – это овощ. Правда, на овощ она совсем не похожа. И все-таки – это овощ.

– А мораль отсюда такова: всякому овощу свое время. Или попроще: никогда не думай, что ты иная, чем могла бы быть иначе, чем, будучи иной в тех случаях, когда иначе нельзя быть».

Как тут комментировать? Фонтан нонсенсов и каламбуров, никакой логики, воинствующая алогичность.

Школа Черепахи Квази (Как бы), черепахи с телячьей головой

«Четыре действия арифметики: Скольжение, Причитание, Умиление и Изнеможение.

– Я о «Причитании» никогда не слышала, – рискнула заметить Алиса.

– Что такое – читать, надеюсь, ты знаешь?

– Да, – отвечала Алиса неуверенно, – смотреть, что написано в книжке, и… читать.

– Ну да, и если ты при этом не знаешь, что такое «причитать», значит, ты совсем дурочка.

– А что еще вы учили?

– Были у нас Рифы – Древней Греции и Древнего Рима, Грязнописание и Мать-и-мачеха. И еще Мимические опыты; мимиком у нас был старый угорь. Он же учил Триконометрии, Физиономии.

Мы с моим учителем, крабом-старичком, уходили на улицу и целый день играли в классики. Какой был учитель, настоящий классик! Он учил Латуни, Драматике и Мексике.

– А долго у вас шли занятия?

– Это зависело от нас. Как все займем, так и кончим. Занятия почему так называются? Потому что на занятиях мы у нашего учителя ум занимаем… А как все займем и ничего ему не оставим, так и кончим. В таких случаях говорят: «Ему ума не занимать…»

Каскад каламбуров – без комментариев.

Учителя – черепаху с прутиком звали спрутиком – без комментариев.

Обязательные предметы Чихали и Пищали – чушь несусветная, а весело и даже смешно.

Бармаглот

Воркалось. Хливкие шорьки

Пырялись на нове.

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в нове.

Сама Алиса сказала об этих стихах: «Они наводят на разные мысли, хотя и неясно, какие».

Ну и, наконец, Черный Король, здесь есть о чем поговорить (я немного сократил этот диалог, но смысл его остался неизменным).

«В лесу неподалеку кто-то громко пыхтел, словно огромный паровоз.

– Это всего-навсего Черный Король, – сказал Траляля. – Расхрапелся немножко! Милый, правда?

– Так можно и голову отхрапеть! – заметил Труляля.

– Ему снится сон! – сказал Траляля. – И как, по-твоему, кто ему снится?

– Не знаю, – ответила Алиса. – Этого никто сказать не может.

– Ему снишься ты! Если бы он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?

– Там, где я и есть, конечно.

– А вот и ошибаешься! – возразил с презрением Траляля. – Тебя бы тогда вообще нигде не было! Ты просто снишься ему во сне. Если этот вот Король вдруг проснется, ты сразу же – фьють! – потухнешь, как свеча!

– Ну нет. И вовсе я не потухну! К тому же, если я только сон, то кто же тогда вы, хотела бы я знать?

– То же самое, – сказал Труляля.

– Самое, самое, – подтвердил Траляля. Он так громко прокричал эти слова, что Алиса испугалась.

– Ш-ш-ш, – прошептала она. – Не кричите, а то вы его разбудите!

– Тебе-то что об этом думать? Все равно ты ему только снишься. Ты ведь не настоящая!

– Нет, настоящая! – крикнула Алиса и залилась слезами.

– Слезами делу не поможешь. О чем тут плакать?

– Если бы я была не настоящая, я бы не плакала, – сказала Алиса, улыбаясь сквозь слезы: все это было так глупо.

– Надеюсь, ты не думаешь, что это настоящие слезы? – спросил Труляля с презрением».

Высмеивается известный метафизический спор о сне Господа. Траляля и Труляля выражают точку зрения епископа Джорджа Беркли, считавшего, что все материальные предметы, включая нас самих, просто снятся Господу. Алиса возражает в духе Сэмюэля Джонсона, любимого ученика Беркли, здраво полагавшего, что, пнув ногой большой камень, он может опровергнуть тезис Беркли.

Здесь есть еще одна скрытая тема. Алиса видит во сне Короля, который видит во сне Алису, которая… – своеобразный пример бесконечной последовательности, словно два зеркала, поставленные друг перед другом. Это напоминает известный рисунок: толстая дама рисует худощавую, которая, в свою очередь, рисует толстую…

Назову третью проблему, затронутую этим забавным, шуточным текстом. В «Сильви и Бруно» рассказчик объясняет это напрямую: «Либо я увидел Сильви во сне, а то, что происходит сейчас со мной, – реальность. Либо я действительно видел Сильви, а то, что происходит сейчас, – только сон! Неужто и Жизнь – всего лишь сон?»

Льюис Кэрролл, он же – Чарльз Доджсон, навевает нам чудесные сны. Сны, равно интересные и взрослым, и детям уже в течение полутора веков. Я хотел бы закончить эту часть эссе последними строками «Алисы в Зазеркалье»:

Если мир подлунный сам

Лишь во сне явился нам,

Люди, как не верить снам?

Давайте сделаем скачок вперед на 150 лет и окажемся в начале XXI века. Другой ученый – философ, историк-медиевист, специалист по семиотике, литературный критик, филолог, лингвист и… – в свободное время! – один из крупнейших писателей современности, Умберто Эко! Любитель нонсенсов, парадоксов в логике и истории, создатель первых эпопей о поисках Чаши Грааля тамплиерами, спроецировавший эти поиски на экран нашей современности задолго до Дэна Брауна. Мы не будем сейчас этого обсуждать – это отдельная большая тема. Будем говорить об Эко как о создателе Академии ненужных наук, он же – Университет сравнительных ненужностей. Его задача – подготовка кадров для исследования новых ненужных научных проблем (НННП).

С факультетами у Эко, пожалуй, не все в порядке: структура учебного заведения изложена в «Маятнике Фуко» временами сумбурно. Я попробовал привести в систему идеи Эко, вот что получилось. В этой Академии четыре отделения беспредметных изысканий, умствований:

Ненужных (неприкладных)

Неважных (несущественных)

Невозможных (несусветных)

Несовместимых (парадоксизмов)

В отделении ненужных умствований (какопрагмософии) вырабатываются новые неприменимые научные проблемы, знания и умения, разрабатываются глубинные основы ненужности, воспитывается тяга к ненужностям. Классическими предметами этого отделения являются:

пилокотовасия – «искусство быть на волосок от»,

супосекция – технология нарезания супа,

механическая предкоавгурация (автоматы для поздравления с днем рождения двоюродных, троюродных, десятиюродных и т. д. дядюшек и тетушек, для поздравления тетушки человека, покушавшегося на вождя готтентотов, например).

Сущность наук состоит в выявлении глубинных оснований их ненужности.

Это подготовительный факультет, он воспитывает в учащихся наклонность и тягу к ненужностям.

Достижения очень важного отделения неважных изысканий у Эко, к сожалению, не рассмотрены. Чтобы изложение было полным и системным, я дам свои предложения, перекликающиеся с некоторыми идеями Лемюэля Гулливера, посетившего Лагадо:

– влияние стрижки ногтей на деторождение;

– влияние направлений ветра, господствующих в стране, на количество гласных в языке;

– влияние почерка на отношения с соседями.

Кстати, вот разница. Эко описывает несусветность и нонсенсы науки с восторгом.

Лэмюэль Гулливер (а значит, и Джонатан Свифт) в своих записках о путешествиях в Бальнибарби и Лапуту высказывался об Академии в Лагадо весьма иронично и даже неприязненно. Он пишет о том, что в Лагадо сеют соль, пытаются доить кур, носят свет в мешках, загоняют лошадь в хомут, вместо того чтобы надеть на нее, впрыгивают в штаны, пилят сук, на котором сидят…

Основные научные силы Академии собраны в отделении невозможных (несусветных) проблем. Главная задача отделения – выявление глубинных оснований невозможности, в особенности – эмпирической (опытно доказываемой) невозможности. Молодому исследователю очень важно привить тягу к разрешению проблем невозможности. Академия ненужных наук доказывает, что все невозможное – возможно. И, более того, невозможное – необходимо.

Вот перечень тем (предметов) исследования этого отделения: цыганская урбанистика, коневодство у ацтеков, история хлебопашества в Антарктиде, живопись острова Пасхи, современная шумерская литература, самоуправление в специнтернатах, ассиро-вавилонская филателия, колесо доколумбовых цивилизаций, фонетика немого кино.

Сущность наук состоит в выявлении глубинных оснований их невозможности.

Надо еще коснуться несовместимости, которая, в отличие от несусветности, эмпирической невозможности, представляет собой терминологическую невозможность. Направление оксюмористики. Оксюморон близок к парадоксу, с одной стороны, и к катахрезе (переносному значению) – с другой. Он пытается совместить обоюдно противоречивые предметы, вскрывает противоречия в явлении, передает динамику мышления и бытия. Оксюморон может быть стилистической фигурой речи, а может быть и стилистической ошибкой.

Революционные постановления, Гераклитова статика, спартанская сибаритика, учреждения народной олигархии, история новаторских традиций, психология мужественных женщин, диалектика тавтологии, Булева эвристика.

Герои Эко говорят о том, что лучше бы им не обнародовать этот проект. Потому что, как только о проекте станет известно, к ним повалит народ и захочет публиковаться по этим темам. Идеальная модель науки! Не скрывающей своей ненужности. Науки, доказывающей необходимость невозможного. Абсурд? Нет! Нет, совсем не абсурд. Именно этим и должна заниматься реальная наука – доказывать ненужность возможного и делать невозможное возможным и нужным.

Поговорим еще немного о современном движении – парадоксизме, основанном на использовании парадоксов в науке и творчестве. Одним из его положений является: «Нет бессмысленных высказываний. Любое бессмысленное высказывание имеет смысл». Например: «Человек создан для счастья, как пингвин для полета». И наоборот – «Любое осмысленное высказывание не имеет смысла». Лозунг этого движения: «Все возможно, невозможное – тоже». Неплохо бы нам примкнуть к этому движению. Будем переводить невозможное в возможное, преобразовывать ненормальное в нормальное, объяснять необъясняемое. Подумаем о том, как важно стремиться к невозможному.

Напоследок попробую развеселить вас примерами забавных парадоксизмов Андрея Кружнова:

На лежачем камне сидеть удобно.

Сколько нос в чужое дело ни суй, оно твоим не станет.

Сколько волка ни корми, не прокормишь.

Зри в корень, но не будь червем.

Не в коня корм, а в кого?

Весь мир – театр, каждый ждет заглавной роли.

Весь мир – театр, а люди в нем актеры. А зритель кто?

Сколько веревочке ни виться, а из рук ее никто не выпустит.

А закончить я хочу опять словами Льюиса Кэрролла.

Хоть легкая витает грусть

В моей волшебной сказке,

Хоть лето кончилось, но пусть

Его не блекнут краски,

Дыханью зла и в этот раз

Не опечалить мой рассказ.

Примечания

1

Из стихотворения Дмитрия Лукина «Темпоральный сдвиг».

2

Ландафшиц – шуточное название курса теоретической физики, написанного Львом Давидовичем Ландау и Евгением Михайловичем Лифшицем.

3

Линкос (от лат. lingua cosmica – «космический язык») – искусственный язык, придуманный Хансом Фройденталем для общения с внеземным разумом.

4

Строки из песни Александра Мирского «Парашютисты».

Content

Наталья Духина, Игорь Вереснев, Юлиана Лебединская, Сергей Битюцкий, Ярослав Веров, Игорь Минаков, Михаил Савеличев, Александр Денисов, Ирина Лазаренко, Алекс Бор, Николай Немытов, Майк Гелприн, Дмитрий Лукин, Леонид Каганов, Сергей Чекмаев, Дмитрий Градинар, Арти Д. Александер, Алекс Громов, Дмитрий Володихин, Ника Батxен, Айнур Сибгатуллин, Виктория Балашова, Вадим Панов, Григорий Панченко, Саша Кругосветов
Настоящая фантастика – 2016 (сборник)
сост. Г. Гусаков, И. Минаков

За пределами бессмертия

Наталья Духина Я не зомби!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог

Игорь Вереснев Уникальный чувственный опыт

Юлиана Лебединская Тень и Элиза

Сергей Битюцкий Унесенные снами

Что-то новое во времени

Ярослав Веров, Игорь Минаков Как он был от нас далёк

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Михаил Савеличев Зовущая тебя Вечность (повесть)

Пролог Модель Эйнштейна – Геделя

1. В нашем доме поселился удивительный сосед

2. Мельмот Скиталец

3. Человеческая комедия

4. Кафе «Альфа»

5. Что может быть проще времени?

6. Город и звезды

7. Ключ без права передачи

8. Пасынки вселенной

9. Тень минувшего

10. Чужой

11. Архимедово лето

12. Пустая комната

13. Машина времени цвета спелого баклажана

14. Кое-что задаром

15. Учебник истории

16. Попытка к бегству

17. Прекрасное далеко

18. Разрыв непрерывности

Эпилог Последнее лето детства

Александр Денисов Гексаграмма № 63

Наталья Духина Пена

Октябрь, 2050 год

2120 год, ноябрь

2121 год

2124 год, июнь

25 августа 2124 года

30 августа 2124 года

Ирина Лазаренко, Алекс Бор Временно недоступен

Николай Немытов Квант времени – Пантелей Бабыленко

Всякая всячина

Майк Гелприн Китоврас

Юлиана Лебединская Ба-а-арин приехал (входит в авторский цикл «У каждого свои тараканы»)

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Угодья человеков

Тараканье царство

Эпилог человеческий

Эпилог тараканий

Дмитрий Лукин Цветник доктора Измайлова

Леонид Каганов, Сергей Чекмаев Модель для сборки

Дмитрий Градинар За краем

Арти Д. Александер, Алекс Громов Шпион

1

2

Дмитрий Володихин Свет над полями Арля

Ника Батxен Скрипичный ключ

Александр Денисов Сказка про рай тоннельного типа

Цена трансформации

Дмитрий Лукин Зомби навсегда, или Трансгуманизм как вечное рабство

Айнур Сибгатуллин Завещание профессора Аль-Муртада

Виктория Балашова Твари

Смешивать или взбалтывать?

Вадим Панов, Ярослав Веров Смешивать или взбалтывать?

Алекс Громов Мы до и после Контакта

Григорий Панченко Дело о китозавре

Не только дино

Завры на стыке стихий

На гребне спины

По фэнтези ходила огромная Годзилла

Уже не завры

Морское ассорти

Капитанский курс

Саша Кругосветов Естественно-научные парадоксы и нонсенсы в книгах Льюиса Кэрролла и Умберто Эко

Падение в кроличью нору

Пузырек «Выпей меня!»

Горчица – минерал

Школа Черепахи Квази (Как бы), черепахи с телячьей головой

Бармаглот

Примечания