Ольга Берггольц

Стихи

Моя жизнь

Не знаю, поверите ли вы мне, дорогие мои читатели, но если бы знали вы, как трудно было писать это короткое предисловие — свою автобиографию — к небольшой этой книжке! Мне казалось, что моя жизнь известна читателям почти по всем стихам моим, по прозе «Дневные звезды», по книге «Говорит Ленинград», даже по двум драматургическим сочинениям — пьесе «Рождены в Ленинграде» и стихотворной трагедии «Верность». Во всех этих вещах я подробно рассказывала о своей внешней и внутренней жизни, а то, что еще не досказано о себе — о прошедшем своем и настоящем, — непременно будет присутствовать в новых стихах и других произведениях: во второй части «Дневных звезд», второй части поэмы «Первороссийск» — в общем, в той главной книге, которая у меня, как и у каждого писателя, всегда впереди. Даже в тех стихах этой книги, где я не упоминаю о себе, — я все равно говорю о своей жизни. Потому что жизнь моя, как и большинства моих современников, так счастливо сложилась, что все главные даты ее, все, даже самые интимные события, — совпадают с главными датами и событиями жизни нашей страны и народа, и одно переходит в другое. А поскольку, как говорит Николай Асеев, «я лирик по складу своей души, по самой строчечной сути», — все это вливается в стихи, в книги. Таким образом, подробности моей биографии читатель узнает из моих стихов, частью из стихов этой книги. В кратком же своем предисловии я почти анкетно сообщаю основные даты и события своей жизни.

Я родилась в Петрограде, за Невской заставой (столько раз описанной мной в стихах и прозе!), в 1910 году. Мой отец был врач; только что окончив Военно-медицинскую академию, он был отправлен на позиции первой империалистической войны как военно-полевой хирург, а затем с 1917 по 1920 год находился на той же работе в сражающейся Красной Армии на многих фронтах молодой нашей Республики. Мать занималась детьми и домом. Она окончила четыре класса до сих пор непонятной мне школы «принцессы Ольденбургской», где девочки главным образом вручную шили невероятно сложные туалеты для великосветских дам. Мать много читала и особенно любила Тургенева. Ее мечтой было, чтоб мы — я и сестра, — вырастая, становились все больше похожими на «тургеневских девушек».

Но я росла и училась в 117-й единой трудовой школе, на рабочей окраине, в 20-х годах, и заветной моей мечтой была кепка и кожаная тужурка, — это со стороны, так сказать, внешней. Внутренне же мы все были охвачены романтикой только что отгремевшей гражданской войны и, забыв, что сами же малыми детьми перенесли ее немыслимые голодные и холодные бедствия, — мечтали о своем участии в последних и решающих схватках с мировой буржуазией. Нет, «тургеневской девушки» из меня решительно не получалось.

После смерти Владимира Ильича Ленина, потрясшей наше отрочество до основ души, я вступила в пионерскую организацию — ходила на сборы в клуб при заводе имени Ленина, а в 1926 году была принята в кандидаты комсомола, — все за той же Невской заставой в год окончания школы. А уж в члены комсомола, — как полагалось тогда, через два года, — меня переводили в комсомольской организации при типографии и издательстве «Красной газеты». Там я работала курьером «Красной вечерней газеты», будучи одновременно студенткой второго курса довольно странного, но интересного учебного заведения, называвшегося — Высшие курсы искусствознания при институте истории искусств. Через некоторое время эти курсы, где более половины учащихся составляли нэпманские сынки и дочки, были расформированы, и часть студенчества, крайне малочисленную, но весьма боеспособную комсомольскую часть, перевели в Ленинградский государственный университет.

Зимой 1930 года я окончила университет по филологическому факультету и отправилась на работу в краевую газету «Советская степь» в Казахстан вместе со своим соучеником и мужем Николаем Молчановым. Он был моим вторым мужем — первым был поэт Борис Корнилов; но брак наш был горек и недолог, и даже дочь Ирочка не могла закрепить его…

В Казахстане (но о работе и жизни в Казахстане я так подробно уже пишу во второй части «Дневных звезд»!) в краевой газете «Советская степь» (ныне «Казахстанская правда») людей было мало, а работы много. Редакция газеты состояла из отделов, а отделы из секций. Меня назначили в сельскохозяйственный отдел и поручили следующие секции: хлопководства, технических культур (кендырь, кенаф, тау-сагыз и другие таинственные растения), животноводства и секцию оседания кочевников на землю. Уроженка Невской заставы, коренная горожанка, я понятия не имела ни о тау-сагызе, ни об овцеводстве, ни об оседании кочевников. Я ни в малой мере не была ни скотоводом, ни агрономом, — но я была комсомолкой, верней мы, поколение, были комсомольцами, и первая пятилетка звала, трубя в свои почти военные трубы — те, о которых мечтали мы в отрочестве; и мы твердили: «Ты рядом, даль социализма!» — и верили в это; мы учились неизвестным вещам на ходу, упрямо и жадно, учились теоретически и практически, — и сдавали в газету неровные подборки, то вдохновенно удачные, то беспомощно ошибочные…

Я работала разъездным корреспондентом газеты, и эти длительные командировки в глубинки, в оседающие колхозы, — помогали мне больше всего. О многом из того периода жизни я рассказала тогда же в одной из первых очерковых книг «Глубинка» (очень наивная, слабая и тем самым какая-то милая книга, как вижу я теперь); частично в повести «Журналисты»; я вспоминала Казахстан и его степи во многих строках разных стихов; я пишу о нем во второй части «Дневных звезд».

Когда Николая призвали в армию, я вернулась в Ленинград, к дочке и маме. Я стала работать на заводе «Электросила», в заводской многотиражке, редактором комсомольской страницы. Кроме того, была агитатором и пропагандистом, а затем историком завода. Я пошла на завод не для того, чтобы «изучать жизнь». Такого вопроса вообще передо мной и не стояло. Мне просто нужно было, как всем людям, где-то трудиться, зарабатывать на существование, но так, чтобы эта деятельность стала смыслом сознательной жизни, наполняла душу, была частью той огромной работы, которую проделывала тогда наша страна. И это так и было. «Электросила» создавала в то время первые мощные гидрогенераторы для Днепра, весело и напористо перегоняла Америку в темпах и качестве, почти все ночи ее были штурмовыми, а «утро встречало прохладой»… Я бесконечно благодарна судьбе за то, что мне довелось прожить лучшее время молодости среди ленинградского рабочего класса на этом заводе, не как наблюдателю, а как пусть скромнейшему, но все-таки участнику общего дела. Запас «электросиловского» материала у меня неисчерпаем и ждет своего литературного воплощения.

На «Электросиле» меня приняли в кандидаты партии.

В ту осень, когда я поступила на работу в редакцию заводской многотиражки, произошло еще одно, быть может, самое значительное событие в моей биографии: редактор первых моих стихотворных и прозаических книг для детей Самуил Яковлевич Маршак познакомил меня с Алексеем Максимовичем Горьким. Общение с Горьким, душевное и какое-то необычайно серьезное, продолжавшееся вплоть до его смерти, оставило во мне след неизгладимый и в жизни, и в писательской моей работе. Мне вообще очень посчастливилось с учителями: первыми моими опытами в литературе руководил такой умелый мастер и такой большой человек, как Самуил Яковлевич Маршак. Строго и доброжелательно разбирала тогдашние слабенькие стихи мои Анна Андреевна Ахматова, которая и позже, когда я уже писала главные свои поэмы, и до сих пор помогает мне своим добрым и мудрым советом. Первую книжку моих стихов сурово редактировал Николай Семенович Тихонов. И, наконец, большое письмо об этой маленькой книжке прислал мне Алексей Максимович Горький. В этом письме были строки, определившие мою рабочую дорогу. Книга понравилась ему, и он между другими строками писал, что стихи ему «кажутся написанными для себя, честно, о том именно, что чувствуется Вами, о чем думаете Вы»… Писать честно, о том именно, что чувствуешь, о том именно, что думаешь — это стало и есть для меня заветом, тем более что я ни на миг не могла, не могу и никогда не смогу отделить себя от всех остальных людей, от их труда и судьбы.

В начале 1937 года меня обвинили «в связи с врагами народа», арестовали, исключили из партии… Во второй половине 1939 года я была освобождена и вернулась в пустой наш дом (обе доченьки мои умерли еще до этой катастрофы). Душевная рана наша, моя и Николая, зияла и болела нестерпимо. Мы еще не успели не только понять что-либо, но и ощутить во всей мере свои утраты и свою боль, как грянула Великая Отечественная война, начался штурм и затем блокада Ленинграда.

Я пробыла в городе на Неве всю блокаду. Николай умер от голода в 1942 году… И вот тут уж все дальнейшее повествование я предоставляю стихам, лучшие из которых помещены в этой книжечке. Предоставляю также слово и другим моим произведениям: первой части лирического повествования «Дневные звезды» и тем стихотворениям, которые были написаны давно и еще только будут опубликованы, и тем стихам и страницам прозы, над которыми я работаю сейчас — все в том же городе Ленинграде, только уже давно не за Невской заставой, а на зеленой и задумчивой Петроградской стороне.

Ольга Берггольц

Ленинград

Май 1962 г.

Стихи

Молодость

…И все не так,

и ты теперь иная,

поешь другое,

плачешь о другом.

Борис Корнилов, «Моя Африка»

«Перебирая в памяти былое…»

Перебирая в памяти былое,

я вспомню песни первые свои:

«Звезда горит над розовой Невою,

заставские бормочут соловьи…»

…Но годы шли все горестней и слаще,

земля необозримая кругом.

Теперь, — ты прав, мой первый и

пропащий, —

пою другое, плачу о другом.

А юные девчонки и мальчишки —

они о том же: сумерки, Нева…

И та же нега в этих песнях дышит.

И молодость по-прежнему права.

1940

«Будет весело тебе со мною…»

Будет весело тебе со мною,

если ты со мной захочешь жить:

и спою и расскажу, смешное,

руки протяну тебе — держи.

Приведу к товарищам, к подругам

(как я долго этого ждала!)

— Вот, — скажу, — еще нашла вам друга,

самого хорошего нашла.

Жалуйте, любите, не робейте.

Он упрямый, ласковый, простой.

Но прошу, подруги, не отбейте:

я сама отбила у другой.

Вот что я товарищам сказала б,

вот как жили б весело с тобой —

без обиды, горечи и жалоб,

без прощаний в полночь на вокзалах…

1932

«Я люблю сигнал зеленый…»

Я люблю сигнал зеленый,

знак свободного пути.

Нелюбимой, невлюбленной,

хорошо одной брести.

Снег легчайший осторожно

вертится у самых губ…

О, я знаю, — все возможно,

все сумею, все смогу.

Разве так уж ты устала,

беспокойная душа,

разве молодости мало

мира, круглого, как шар?

И твердят во всей природе

зеленые огоньки:

проходите, путь свободен

от любви и от тоски…

1935

«А помнишь дорогу…»

А помнишь дорогу

и песни того пассажира?

Едва запоем —

и от горя, от счастья невмочь.

Как мчался состав

по овальной поверхности мира!

Какими снегами

встречала казахская ночь!

Едва запоем —

и привстанем, и глянем с тревогой

друг другу в глаза,

и молчим, ничего не тая…

Все те же ли мы,

и готовы ли вместе в дорогу,

и так ли, как раньше,

далекие манят края?

Как пел пассажир

пятилетье назад, пятилетье!

Геолог он был и разведчик, —

скитался везде потому.

Он пел о любви и разлуке:

«Меня дорогая не встретит».

А больше всего о разлуке…

И все подпевали ему.

Я слышала —

к этим годам и желанья становятся

реже,

и жадность и легкость уходят —

зови не зови…

Но песня за нас отвечает —

вы те же, что были, вы те же!..

И верю я песне,

как верю тебе и любви.

1935

Севастополь

Белый город, синие заливы,

на высоких мачтах — огоньки…

Нет, я буду все-таки счастливой,

многим неудачам вопреки.

Ни потери, ни тоска, ни горе

с милою землей не разлучат,

где такое трепетное море

кропотливо трудится, ворча,

где орлы и планеры летают,

где любому камешку — сиять,

где ничто-ничто не исчезает

и не возвращается опять.

1935

Сиделка

Ночная, горькая больница,

палаты, горе, полутьма…

В сиделках — Жизнь, и ей не спится,

и с каждым нянчится сама.

Косынкой повязалась гладко,

и рыжевата, как всегда.

А на груди, поверх халата,

знак Обороны и Труда.

И все, кому она подушки

поправит, в бред и забытье

уносят нежные веснушки

и руки жесткие ее.

И все, кому она прилежно

прохладное подаст питье,

запоминают говор нежный

и руки жесткие ее.

И каждый, костенея, труся,

о смерти зная наперед,

зовет ее к себе:

— Маруся,

Марусенька… —

И Жизнь идет.

1935

Два стихотворения дочери

I. «Сама я тебя отпустила…»

Сама я тебя отпустила,

сама угадала конец,

мой ласковый, рыженький, милый,

мой первый, мой лучший птенец…

Как дико пустует жилище,

как стынут объятья мои:

разжатые руки не сыщут

веселых ручонок твоих.

Они ль хлопотали, они ли,

теплом озарив бытие,

играли, и в ладушки били,

и сердце держали мое?

Зачем я тебя отпустила,

зачем угадала конец,

мой ласковый, рыженький, милый,

мой первый, мой лучший птенец.

II. «На Сиверской, на станции сосновой…»

На Сиверской, на станции сосновой,

какой мы страшный месяц провели,

не вспоминая, не обмолвясь словом

о холмике из дерна и земли.

Мы обживались, будто новоселы,

всему учились заново подряд,

на Сиверской, на станции веселой,

в краю пилотов, дюн и октябрят.

А по кустам играли в прятки дети,

парашютисты прыгали с небес,

фанфары ликовали на рассвете,

грибным дождем затягивало лес,

а кто-то маленький, не уставая,

кричал в соседнем молодом саду

баском, в ладошки: — Майя! Майя!

Майя!.. —

И отзывалась девочка: — Иду…

1936

Обещание

Вот я выбирала для разлуки

самые печальные слова.

На прощанье многим жала руки,

с горя ни мертва и ни жива.

Только о тебе еще не спела,

об единственном в моей судьбе:

я словам глухим и неумелым

не доверю песню о тебе.

Потому что всю большую дружбу,

всю любовь прекрасную твою

в верности, любви и дружбе мужа,

Родина, все время узнаю.

Все твои упреки и тревоги,

всю заботу сердца твоего…

Даже облик твой, родной и строгий,

неразлучен с обликом его.

Осеняет шлем литые брови,

Млечный Путь струится по штыку…

Кто еще любимей и суровей,

чем красноармеец начеку?

Для кого ж еще вернее слово

и прекрасней песня — для кого?

Сорок раз спою для прочих снова

и единожды — для одного.

Но с такою гордостью и силой,

чтобы каждый вздрогнул: красота!

Чтоб дыханье мне перехватило

счастье, чистое, как высота…

1936

Предчувствие

Нет, я не знаю, как придется

тебя на битву провожать,

как вдруг дыханье оборвется,

как за конем твоим бежать…

И где придется нам проститься,

где мы расстанемся с тобой:

на перепутье в поле чистом

иль у заставы городской?

Сигнал ли огненный взовьется

иль просто скажет командир:

— Пора, пускай жена вернется,

пора, простись и — уходи. —

Но в ту минуту сердце станет

простым и чистым, как стекло.

И в очи Родина заглянет

спокойно, строго и светло.

И в ней, готовой к муке боя,

как никогда, почуем вновь

нас окрылявшую обоих

единую свою любовь.

И снова станет сердце чистым,

разлука страшная легка…

И разгласит труба горниста

победу твоего полка.

1936

Стихи об испанских детях

Сестре

Ночь, и смерть, и духота…

И к морю

ты бежишь с ребенком на руках.

Торопись, сестра моя по горю,

пристань долгожданная близка.

Там стоит корабль моей отчизны,

он тебя нетерпеливо ждет:

он пришел сюда во имя жизни,

он детей испанских увезет.

Рев сирен…

Проклятый, чернокрылый

самолет опять кружит, опять…

Дымной шалью запахнула, скрыла,

жадно сына обнимает мать.

О сестра, спеши скорее к молу!

Как мне памятна такая ж ночь.

До зари со смертью я боролась

и не унесла от смерти дочь…

Дорогая, не страшись разлуки.

Слышишь ли, из дома своего

я к тебе протягиваю руки,

чтоб принять ребенка твоего.

Как и ты, согреть его сумею,

никакому горю не отдам,

бережно в душе его взлелею

ненависть великую к врагам.

Встреча

Не стыдясь ни счастья, ни печали,

не скрывая радости своей, —

так детей испанских мы встречали,

не родных, обиженных детей.

И звезда, звезда вела навстречу

к кораблям, над городом блестя,

и казалось всем, что в этот вечер

в каждом доме родилось дитя.

Колыбельная испанскому сыну

Новый сын мой, отдыхай, —

за окошком тихий вечер.

К новой маме привыкай,

к незнакомой русской речи.

Если слышишь ты полет,

не пугайся звуков грозных:

это мирный самолет,

наш, хороший, краснозвездный.

Новый сын мой, привыкай

радоваться вместе с нами,

но смотри не забывай

о своей испанской маме.

Мама с сестрами в бою

в этот вечер наступает.

Мама родину твою

для тебя освобождает.

А когда к своей родне

ты вернешься, к победившей,

не забудь и обо мне,

горячо тебя любившей.

Перелетный птенчик мой,

ты своей советской маме

длинное пришли письмо

с полурусскими словами.

1937

Романс

Брожу по городу и ною

безвестной песенки напев…

Вот здесь простились мы с тобою,

здесь оглянулись, не стерпев.

Здесь оглянулись, оступились,

почуяв веянье беды.

А город полн цветочной пыли,

и нежных листьев, и воды.

Я все отдам — пускай смеются,

пускай расплата не легка —

за то, чтоб снова оглянуться

на уходящего дружка!

1937

Разлука

Письмо

…Где ты, друг мой?

Прошло семилетие

с той разлуки, с последней той…

Ты живешь ли на белом свете?

Ты лежишь ли в земле сырой?

Пусть хоть это стихотворение,

словно голубь, к тебе дойдет.

В запылившемся оперении

прямо в руки твои упадет.

Пусть о сердце крылом ударится

одному понятная речь…

Время дни считать, время стариться,

время близких своих беречь…

1937

Песня

Была на родине твоей —

и не нашла тебя.

— Здесь друга нет, — сказал ручей,

волнуясь и скорбя.

— Здесь друга нет, — твердили мне

тропинки и луга.

— Здесь друга нет, — сверкнули мне

нагорные снега.

На самый край вершин пришла

и, стоя на краю,

я громко друга позвала,

как молодость мою.

И эхо голосом чужим

мне крикнуло в ответ,

усталым голосом моим:

— Увы! Здесь друга нет.

И я вернулася назад,

молчал безлюдный путь.

Не озарила глаз слеза,

и не могу вздохнуть.

И не пойму я много дней,

тоскуя и любя:

зачем на родине твоей

я не нашла тебя?

1938

Приятелям

Мы прощаемся, мы наготове,

мы разъедемся кто куда.

Нет, не вспомнит на добром слове

обо мне никто, никогда.

Сколько раз посмеетесь, сколько

оклевещете, не ценя,

за веселую скороговорку,

за упрямство мое меня?

Не потрафила, что ж, простите,

обращаюсь сразу ко всем.

Что ж, попробуйте разлюбите,

позабудьте меня совсем.

Я исхода не предрекаю,

я не жалуюсь, не горжусь…

Я ведь знаю, что я — такая,

одному в подруги гожусь.

Он один меня не осудит,

как любой и лучший из вас,

на мгновение не забудет,

под угрозами не предаст.

…И когда зарастут дорожки,

где ходила с вами вдвоем,

я-то вспомню вас на хорошем,

на певучем слове своем.

Я-то знаю, кто вы такие, —

бережете сердца свои…

Дорогие мои, дорогие,

ненадежные вы мои.

1937

Послесловие

О, сколько раз меня смущали,

друзей тревожили моих

слова разлуки и печали,

невнятно сложенные в стих.

Ну чтó в них? Дальняя дорога,

зеленые огни земли,

усмешка, грустная немного,

рука, махнувшая вдали…

Но я дышу одним дыханьем

с людьми любимейшей страны.

Все помыслы, дела, желанья,

тобою, Родина, сильны…

И, может быть, потомок дальний

услышит явственней всего

биенье сердца Твоего

в невнятной песенке прощальной…

1938

Встреча

Пахнет соснами, гарью, тленьем,

рядом бьется родник, — лови!

Это запах освобожденья,

облик вечной нашей любви.

Не считаем ни дней, ни сроков,

не гадаем, что впереди.

Трезвый, яростный и жестокий

полдень счастья, не отходи.

Июль 1939 г.

Листопад

Осенью в Москве на бульварах

вывешивают дощечки о надписью:

«Осторожно, листопад!»

Осень, осень! Над Москвою

журавли, туман и дым.

Златосумрачной листвою

загораются сады,

и дощечки на бульварах

всем прохожим говорят,

одиночкам или парам:

— Осторожно, листопад!

О, как сердцу одиноко

в переулочке чужом!

Вечер бродит мимо окон,

вздрагивая под дождем.

Для кого же здесь одна я,

кто мне дорог, кто мне рад?

Почему припоминаю:

«Осторожно, листопад»?

Ничего не нужно было, —

значит, нечего терять:

даже близким, даже милым,

даже другом не назвать.

Почему же мне тоскливо,

что прощаемся навек,

невеселый, несчастливый,

одинокий человек?

Что усмешки, что небрежность?

Перетерпишь, переждешь…

Нет — всего страшнее нежность

на прощание, как дождь.

Темный ливень, теплый ливень,

весь — сверкание и дрожь!

Будь веселым, будь счастливым

на прощание, как дождь.

…Я одна пойду к вокзалу,

провожатым откажу.

Я не все тебе сказала,

но теперь уж не скажу.

Переулок полон ночью,

а дощечки говорят

проходящим одиночкам:

— Осторожно, листопад…

1938

Наш дом

…Сквозь дикий рай

твоей земли родной…

А. Пушкин

I

О, бесприютные рассветы

в степных колхозах незнакомых!

Проснешься утром — кто ты? где ты?

Как будто дома — и не дома…

…Блуждали полночью в пустыне,

тропинку щупая огнями.

Нас было четверо в машине,

и караван столкнулся с нами.

Он в темноте возник внезапно.

Вожак в коротком разговоре

сказал, что путь — на юго-запад,

везут поклажу — новый город.

Он не рожден еще.

Но имя

его известно. Он далеко.

Путями жгучими, глухими

они идут к нему с востока.

И в плоских ящиках с соломой

стекло поблескивало, гвозди…

Мы будем в городе, как дома,

его хозяева и гости.

В том самом городе, который

еще в мечте, еще в дороге,

и мы узнаем этот город

по сердца радостной тревоге.

Мы вспомним ночь, пески, круженье

под небом грозным и весомым

и утреннее пробужденье

в степном колхозе незнакомом.

II

О, сонное мычанье стада,

акаций лепет, шум потока!

О, неги полная прохлада,

младенческий огонь востока!

Поет арба, картавит гравий,

топочет мирно гурт овечий;

ковыль, росой повит, играет

на плоскогорьях Семиречья.

…Да, бытие совсем иное!

Да, ты влечешь меня всегда

необозримой новизною

людей, обычаев, труда.

Так я бездомница? Бродяга?

Листка дубового бедней?

Нет, к неизведанному тяга

всего правдивей и сильней.

Нет, жажда вновь и вновь сначала

мучительную жизнь начать —

мое бесстрашье означает.

Оно — бессмертия печать…

III

И вновь дорога нежилая

дымит и вьется предо мной.

Шофер, уныло напевая,

качает буйной головой.

Ну что ж, споем товарищ, вместе.

Печаль друзей поет во мне.

А ты тоскуешь о невесте,

живущей в дальней стороне.

За восемь тысяч километров,

в России, в тихом городке,

она стоит под вешним ветром

в цветном платочке, налегке.

Она стоит, глотая слезы,

ромашку щиплет наугад.

Над нею русские березы

в сережках розовых шумят…

Ну, пой еще. Еще страшнее

терзайся приступом тоски…

Давно ведь меж тобой и нею

легли раз лучные пески.

Пески горючие, а горы

стоячие, а рек не счесть,

и самолет домчит не скоро

твою — загаданную — весть.

Ну, пой, ну, плачь. Мы песню эту

осушим вместе до конца

за то, о чем еще не спето:

за наши горькие сердца.

IV

И снова ночь…

Молчит пустыня,

библейский мрак плывет кругом.

Нависло небо. Воздух стынет.

Тушканчики стоят торчком.

Стоят, как столпнички. Порою

блеснут звериные глаза

зеленой искоркой суровой,

и робко вздрогнут тормоза.

Кто тихо гонится за нами?

Чья тень мелькнула вдалеке?

Кто пролетел, свистя крылами,

и крикнул в страхе и тоске?

И вдруг негаданно-нежданно

возникло здание… Вошли.

Прими под крылья, кров желанный,

усталых путников земли.

Но где же мы? В дощатой зале

мерцает лампы свет убогий…

Друзья мои, — мы на вокзале

еще неведомой дороги.

Уже бобыль, джерши-начальник,

без удивленья встретил нас,

нам жестяной выносит чайник

и начинает плавный сказ.

И вот уже родной, знакомый

легенды воздух нас объял.

Мы у себя. Мы дома, дома.

Мы произносим: «Наш вокзал».

Дрема томит… Колдует повесть…

Шуршит на станции ковыль…

Мы спим… А утром встретим поезд,

неописуемый, как быль.

Он мчит с оранжевым султаном,

в пару, в росе, неукротим,

и разноцветные барханы

летят, как всадники, за ним.

V

Какой сентябрь! Туман и трепет,

багрец и бронза — Ленинград!

А те пути, рассветы, степи —

семь лет, семь лет тому назад.

Как, только семь? Увы, как много!

Не удержать, не возвратить

ту ночь, ту юность, ту дорогу,

а только в памяти хранить,

где караван, звездой ведомый,

к младенцу-городу идет

и в плоских ящиках с соломой

стекло прозрачное несет.

Где не было границ доверью

себе, природе и друзьям,

где ты легендою, поверьем

невольно становился сам.

…Так есть уже воспоминанья

у поколенья моего?

Свои обычай, преданья,

особый облик у него?

Строители и пилигримы,

мы не забудем ни о чем:

по всем путям, трудясь, прошли мы,

везде отыскивали дом.

Он был необжитой, просторный…

Вот отеплили мы его

всей молодостью, всем упорным

гореньем сердца своего.

А мы — как прежде, мы бродяги!

Мы сердцем поняли с тех дней,

что к неизведанному тяга

всего правдивей и сильней.

И в возмужалом постоянстве,

одной мечте верны всегда,

мы, как и прежде, жаждем странствий,

дорог, открытых для труда.

О, бесприютные рассветы!

Все ново, дико, незнакомо…

Проснешься утром — кто ты? где ты?

Ты — на земле. Ты дома. Дома.

1939

Тост

Летит новогодняя вьюга,

сверкая, колдуя, трубя.

Прибор запоздавшему другу

поставим на стол у себя.

И рядом, наполнив до края,

веселую чашу вина,

чтоб, в искрах и звездах играя,

была наготове она.

Быть может, в промерзшие двери

наш друг постучится сейчас

и скажет: — За ваше доверье! —

и чашу осушит за нас.

Так выше бокал новогодний!

Наш первый поднимем смелей

за всех, кто не с нами сегодня,

за всех запоздавших друзей.

1939

Колыбельная другу

Сосны чуть качаются —

мачты корабельные.

Бродит, озирается

песня колыбельная.

Во белых снежках,

в валяных сапожках,

шубка пестрая,

ушки вострые:

слышит снега шепоток,

слышит сердца ропоток.

Бродит песенка в лесу,

держит лапки на весу.

В мягких варежках она,

в теплых, гарусных,

и шумит над ней сосна

черным парусом.

Вот подкралась песня к дому,

смотрит в комнату мою…

Хочешь, я тебе, большому,

хочешь, я тебе, чужому,

колыбельную спою?

Колыбельную…

Корабельную…

Тихо песенка войдет,

ласковая, строгая,

ушками поведет,

варежкой потрогает,

чтоб с отрадой ты вздохнул,

на руке моей уснул,

чтоб ни страшных снов,

чтоб не стало слов,

только снега шепоток,

только сердца бормоток…

1940

Молодость

…Вот когда я тебя воспою,

назову дорогою подругою,

юность канувшую мою,

быстроногую, тонкорукую.

О, заставских черемух плен,

комсомольский райком в палисаде,

звон гитар у кладбищенских стен,

по кустарникам звезды в засаде!

Не уйти, не раздать, не избыть

этот гнет молодого томленья,

это грозное чувство судьбы,

так похожее на вдохновенье.

Ты мерещилась всюду, судьба:

в порыжелом военном плакате,

в бурном, взрывчатом слове «борьба»,

в одиночестве на закате.

Как пушисты весной тополя,

как бессонницы неодолимы.

Как близка на рассвете земля,

а друзья далеки и любимы.

А любовь? Как воздух и свет,

как дыхание — всюду с тобою,

нет конца ей, выхода нет, —

о, крыло ее голубое!

Вот когда я тебя воспою,

назову дорогою подругою,

юность канувшую мою,

быстроногую, тонкорукую…

1940

«Я так боюсь, что всех, кого люблю…»

Я так боюсь, что всех, кого люблю,

утрачу вновь.

Я так теперь лелею и коплю

людей любовь.

И если кто смеется — не боюсь:

настанут дни,

когда тревогу вещую мою

поймут они.

Май 1941 г.

Начало поэмы

…Всю ночь не разнимали руки,

всю ночь не спали мы с тобой:

я после долгой, злой разлуки

опять пришла к тебе — домой.

Мы говорили долго, жадно,

мы не стыдились слез отрадных, —

мы так крепились в дни ненастья…

Теперь душа светла, мудра,

и зрелое людское счастье,

как солнце, встретит нас с утра.

Теперь навек — ты веришь, веришь? —

любовь одна и жизнь одна…

…И вдруг стучит соседка в двери,

вошла и говорит:

— Война! —

Война уже с рассвета длится.

Войне уже девятый час.

Уж враг за новою границей.

Уж сотни первых вдов у нас.

Войне идет девятый час.

И в вечность канул день вчерашний.

Ты говоришь:

— Ну как? Не страшно?

— Нет… Ты идешь в военкомат? —

Еще ты муж, но больше — брат…

Ступай, родной…

И ты — солдат,

ты соотечественник мне,

и в этом — всё.

Мы на войне.

1941

Война. Ленинград

Первый день

«…И да здравствует социалистическая

революция во всем мире!»

Надпись на памятнике В. И. Ленину около

Финляндского вокзала в Ленинграде;

это слова, сказанные Лениным

16 апреля 1917 года.

…И вновь Литейный — зона фронтовая.

Идут войска, идут — в который раз! —

туда, где Ленин, руку простирая,

на грозный подвиг призывает нас.

Они идут, колонна за колонной,

еще в гражданском, тащат узелки…

Невидимые красные знамена

сопровождают красные полки.

Так шли в Семнадцатом —

к тому ж вокзалу,

в предчувствии страданий и побед.

Так вновь идут.

И блещет с пьедестала

неукротимый Ленинский завет.

22 июня 1941 г.

Осень сорок первого

Я говорю, держа на сердце руку.

Так на присяге, может быть, стоят.

Я говорю с тобой перед разлукой,

страна моя, прекрасная моя.

Прозрачное, правдивейшее слово

ложится на безмолвные листы.

Как в юности, молюсь тебе сурово

и знаю: свет и радость — это ты.

Я до сих пор была твоим сознаньем.

Я от тебя не скрыла ничего.

Я разделила все твои страданья,

как раньше разделяла торжество.

…Но ничего уже не страшно боле:

сквозь бред и смерть

сияет предо мной

твое ржаное дремлющее поле,

ущербной озаренное луной.

Еще я лес твой вижу

и на камне,

над безымянной речкою лесной,

заботливыми свернутый руками

немудрый черпачок берестяной.

Как знак добра и мирного общенья,

лежит черпак на камне у реки,

а вечер тих,

неслышно струй теченье,

и на траве мерцают светляки…

О, чтó мой страх,

чтó смерти неизбежность,

испепеляющий душевный зной

перед тобой — незыблемой,

безбрежной,

перед твоей вечерней тишиной?

Умру, — а ты останешься, как раньше,

и не изменятся твои черты.

Над каждою твоею черной раной

лазоревые вырастут цветы.

И к дому ковыляющий калека

над безымянной речкою лесной

опять сплетет черпак берестяной

с любовной думою о человеке…

Сентябрь 1941 г.

Стихи о ленинградских большевиках

Нет в стране такой далекой дали,

не найдешь такого уголка,

где бы не любили, где б не знали

ленинградского большевика.

В этом имени — осенний Смольный,

Балтика, «Аврора», Петроград.

Это имя той железной воли,

о которой гимном говорят.

В этом имени бессмертен Ленин,

и прославлен город на века,

город, воспринявший облик гневный

ленинградского большевика.

Вот опять земля к сынам воззвала,

крикнула: — Вперед, большевики! —

Страдный путь к победе указала

Ленинским движением руки.

И, верны уставу, как присяге,

вышли первыми они на бой,

те же, те же смольнинские стяги

высоко подняв над головой.

Там они, где ближе гибель рыщет,

всюду, где угроза велика.

Не щадить себя — таков обычай

ленинградского большевика.

И идут, в огонь идут за ними,

все идут — от взрослых до ребят,

за безжалостными, за своими,

не щадящими самих себя.

Нет, земля, в неволю, в когти смерти

ты не будешь отдана, пока

бьется хоть единственное сердце

ленинградского большевика.

Сентябрь 1941 г.

Сестре

Машенька, сестра моя, москвичка!

Ленинградцы говорят с тобой.

На военной грозной перекличке

слышишь ли далекий голос мой?

Знаю — слышишь. Знаю — всем

знакомым

ты сегодня хвастаешь с утра:

— Нынче из отеческого дома

говорила старшая сестра.—

…Старый дом на Палевском,

за Невской,

низенький зеленый палисад.

Машенька, ведь это — наше детство,

школа, елка, пионеротряд…

Вечер, клены, мандолины струны

с соловьем заставским вперебой.

Машенька, ведь это наша юность,

комсомол и первая любовь.

А дворцы и фабрики заставы?

Труд в цехах неделями подряд?

Машенька, ведь это наша слава,

наша жизнь и сердце — Ленинград.

Машенька, теперь в него стреляют,

прямо в город, прямо в нашу жизнь.

Пленом и позором угрожают,

кандалы готовят и ножи.

Но, жестоко душу напрягая,

смертно ненавидя и скорбя,

я со всеми вместе присягаю

и даю присягу за тебя.

Присягаю ленинградским ранам,

первым разоренным очагам:

не сломлюсь, не дрогну, не устану,

ни крупицы не прощу врагам.

Нет. По жизни и по Ленинграду

полчища фашистов не пройдут.

В низеньком зеленом палисаде

лучше мертвой наземь упаду.

Но не мы — они найдут могилу.

Машенька, мы встретимся с тобой.

Мы пройдемся по заставе милой,

по зеленой, синей, голубой.

Мы пройдемся улицею длинной,

вспомним эти горестные дни

и услышим говор мандолины,

и увидим мирные огни.

Расскажи ж друзьям своим в столице:

— Стоек и бесстрашен Ленинград.

Он не дрогнет, он не покорится, —

так сказала старшая сестра.

12 сентября 1941 г.

Из блокнота

В бомбоубежище, в подвале,

нагие лампочки горят…

Быть может, нас сейчас завалит.

Кругом о бомбах говорят…

…Я никогда с такою силой,

как в эту осень, не жила.

Я никогда такой красивой,

такой влюбленной не была…

Сентябрь 1941 г.

Первое письмо на Каму

Я знаю — далеко на Каме

тревожится, тоскует мать.

Что написать далекой маме?

Как успокоить? Как солгать?

Она в открытках каждой строчкой,

страшась и всей душой любя,

все время молит: — Дочка, дочка,

прошу, побереги себя…

О, я любой ценою рада

тревогу матери унять.

Я напишу ей только правду.

Пусть не боится за меня.

— Я берегу себя, родная.

Не бойся, очень берегу:

я город наш обороняю

со всеми вместе, как могу.

Я берегу себя от плена,

позорнейшего на земле.

Мне кровь твоя, чернея в венах,

диктует: — Гибель, но не плен! —

Не бойся, мама, я не струшу,

не отступлю, не побегу.

Взращенную тобою душу

непобежденной сберегу.

Не бойся, нет во мне смятенья,

еще надолго хватит сил:

победоносному терпенью

недаром Ленин нас учил.

Не бойся, мама, — я с друзьями,

а ты люби моих друзей…

…Так я пишу далекой маме.

Я написала правду ей.

Я не пишу — и так вернее, —

что старый дом разрушен наш,

что ранен брат, что я старею,

что мало хлеба, мало сна.

И главная, быть может, правда

в том, что не все узнает мать.

Ведь мы залечим эти раны,

мы всё вернем себе опять.

И сон — спокойный, долгий, теплый,

и песни с самого утра,

и будет в доме, в ясных стеклах

заря вечерняя играть…

И я кричу знакомым людям:

— Пишите правду матерям.

Пишите им о том, что будет.

Не жалуйтесь, что трудно нам…

Сентябрь 1941 г.

«…Я буду сегодня с тобой говорить…»

…Я буду сегодня с тобой говорить,

товарищ и друг ленинградец,

о свете, который над нами горит,

о нашей последней отраде.

Товарищ, нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды,

но мы не забыты с тобой, не одни, —

и это уже победа.

Смотри — материнской тоскою полна,

за дымной грядою осады,

не сводит очей воспаленных страна

с защитников Ленинграда.

Так некогда, друга отправив в поход,

на подвиг тяжелый и славный,

рыдая, глядела века напролет

со стен городских Ярославна.

Молила, чтоб ветер хоть голос домчал

до друга сквозь дебри и выси…

А письма летят к Ленинграду сейчас,

как в песне, десятками тысяч.

Сквозь пламя и ветер летят и летят,

их строки размыты слезами.

На ста языках об одном говорят:

«Мы с вами, товарищи, с вами!»

А сколько посылок приходит с утра

сюда, в ленинградские части!

Как пахнут и варежки и свитера

забытым покоем и счастьем…

И нам самолеты послала страна, —

да будем еще неустанней, —

их мерная, гулкая песня слышна,

и видно их крыльев блистанье.

Товарищ, прислушайся, встань, улыбнись

и с вызовам миру поведай:

— За город сражаемся мы не одни, —

и это уже победа.

Спасибо. Спасибо, родная страна,

за помощь любовью и силой.

Спасибо за письма, за крылья для нас,

за варежки тоже спасибо.

Спасибо тебе за тревогу твою, —

она нам дороже награды.

О ней не забудут в осаде, в бою

защитники Ленинграда.

Мы знаем — нам горькие выпали дни,

грозят небывалые беды,

но Родина с нами, и мы не одни,

и нашею будет победа.

16 октября 1941 г.

Разговор с соседкой

Дарья Власьевна, соседка по квартире,

сядем, побеседуем вдвоем.

Знаешь, будем говорить о мире,

о желанном мире, о своем.

Вот мы прожили почти полгода,

полтораста суток длится бой.

Тяжелы страдания народа —

наши, Дарья Власьевна, с тобой.

О ночное воющее небо,

дрожь земли, обвал невдалеке,

бедный ленинградский ломтик хлеба —

он почти не весит на руке…

Для того, чтоб жить в кольце блокады,

ежедневно смертный слышать свист, —

сколько силы нам, соседка, надо,

сколько ненависти и любви…

Столько, что минутами в смятенье

ты сама себя не узнаешь:

— Вынесу ли? Хватит ли терпенья?

— Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь.

Дарья Власьевна, — еще немного,

день придет — над нашей головой

пролетит последняя тревога

и последний прозвучит отбой.

И какой далекой, давней-давней

нам с тобой покажется война

в миг, когда толкнем рукою ставни,

сдернем шторы черные с окна.

Пусть жилище светится и дышит,

полнится покоем и весной…

Плачьте тише, смейтесь тише, тише,

будем наслаждаться тишиной.

Будем свежий хлеб ломать руками,

темно-золотистый и ржаной.

Медленными, крупными глотками

будем пить румяное вино.

А тебе — да ведь тебе ж поставят

памятник на площади большой.

Нержавеющей, бессмертной сталью

облик твой запечатлят простой.

Вот такой же: исхудавшей, смелой,

в наскоро повязанном платке,

вот такой, когда под артобстрелом

ты идешь с кошелкою в руке.

Дарья Власьевна, твоею силой

будет вся земля обновлена.

Этой силе имя есть — Россия.

Стой же и мужайся, как она!

5 декабря 1941 г.

Второе письмо на Каму

…Вот я снова пишу на далекую Каму.

Ставлю дату: двадцатое декабря.

Как я счастлива,

что горячо и упрямо

штемпеля Ленинграда

на конверте горят.

Штемпеля Ленинграда! Это надо понять.

Все защитники города

понимают меня.

Ленинградец, товарищ, оглянись-ка назад,

в полугодье войны, изумляясь себе:

мы ведь смерти самой поглядели в глаза.

Мы готовились к самой последней борьбе.

Ленинград в сентябре, Ленинград

в сентябре…

Златосумрачный, царственный листопад,

скрежет первых бомбежек, рыданье сирен,

темно-ржавые контуры баррикад.

Только все, что тогда я на Каму писала,

все, о чем я так скупо теперь говорю, —

ленинградец, ты знаешь, — было только

началом,

было только вступленьем

к твоему декабрю.

Ленинград в декабре, Ленинград

в декабре!

О, как ставенки стонут на темной заре,

как угрюмо твое ледяное жилье,

как врагами изранено тело твое…

Мама, Родина светлая, из-за кольца

ты твердишь:

«Ежечасно гордимся тобой».

Да, мы вновь не отводим от смерти лица,

принимаем голодный и медленный бой.

Ленинградец, мой спутник,

мой испытанный друг,

нам декабрьские дни сентября тяжелей.

Все равно не разнимем

слабеющих рук:

мы и это, и это должны одолеть.

Он придет, ленинградский торжественный

полдень,

тишины, и покоя, и хлеба душистого

полный.

О, какая отрада,

какая великая гордость знать,

что в будущем каждому скажешь

в ответ:

— Я жила в Ленинграде

в декабре сорок первого года,

вместе с ним принимала

известия первых побед.

…Нет, не вышло второе письмо

на далекую Каму.

Это гимн ленинградцам — опухшим,

упрямым, родным.

Я отправлю от имени их

за кольцо телеграмму:

«Живы. Выдержим. Победим!»

20 декабря 1941 г.

Армия

Мне скажут — Армия…

Я вспомню день — зимой,

январский день сорок второго года.

Моя подруга шла с детьми домой —

они несли с реки в бутылках воду.

Их путь был страшен,

хоть и недалек.

И подошел к ним человек в шинели,

взглянул —

и вынул хлебный свой паек,

трехсотграммовый, весь обледенелый.

Я разломил, и детям дал чужим,

и постоял, пока они поели.

И мать рукою серою, как дым,

дотронулась до рукава шинели.

Дотронулась, не посветлев в лице…

Не ведал мир движенья благодарней!

Мы знали всё о жизни наших армий,

стоявших с нами в городе, в кольце.

…Они расстались. Мать пошла направо,

боец вперед — по снегу и по льду.

Он шел на фронт, за Нарвскую заставу,

от голода качаясь на ходу.

Он шел на фронт, мучительно палим

стыдом отца, мужчины и солдата:

огромный город умирал за ним

в седых лучах январского заката.

Он шел на фронт, одолевая бред,

все время помня — нет, не помня —

зная,

что женщина глядит ему вослед,

благодаря его, не укоряя.

Он снег глотал, он чувствовал с

досадой,

что слишком тяжелеет автомат,

добрел до фронта и пополз в засаду

на истребленье вражеских солдат…

…Теперь ты понимаешь — почему

нет Армии на всей земле любимей,

нет преданней ее народу своему,

великодушней и непобедимей!

Январь 1942 г.

Февральский дневник

I

Был день как день.

Ко мне пришла подруга,

не плача, рассказала, что вчера

единственного схоронила друга,

и мы молчали с нею до утра.

Какие ж я могла найти слова —

я тоже — ленинградская вдова.

Мы съели хлеб,

что был отложен на день,

в один платок закутались вдвоем,

и тихо-тихо стало в Ленинграде.

Один, стуча, трудился метроном…

И стыли ноги, и томилась свечка.

Вокруг ее слепого огонька

образовалось лунное колечко,

похожее на радугу слегка.

Когда немного посветлело небо,

мы вместе вышли за водой и хлебом

и услыхали дальней канонады

рыдающий, тяжелый, мерный гул:

то Армия рвала кольцо блокады,

вела огонь по нашему врагу.

II

А город был в дремучий убран иней.

Уездные сугробы, тишина…

Не отыскать в снегах трамвайных линий,

одних полозьев жалоба слышна.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

в кастрюльках воду голубую возят,

дрова и скарб, умерших и больных…

Так с декабря кочуют горожане

за много верст, в густой туманной мгле,

в глуши слепых, обледеневших зданий

отыскивая угол потеплей.

Вот женщина ведет куда-то мужа.

Седая полумаска на лице,

в руках бидончик — это суп на ужин.

Свистят снаряды, свирепеет стужа…

— Товарищи, мы в огненном кольце.

А девушка с лицом заиндевелым,

упрямо стиснув почерневший рот,

завернутое в одеяло тело

на Охтенское кладбище везет.

Везет, качаясь, — к вечеру добраться б…

Глаза бесстрастно смотрят в темноту.

Скинь шапку, гражданин!

Провозят ленинградца,

погибшего на боевом посту.

Скрипят полозья в городе, скрипят…

Как многих нам уже недосчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

что слезы вымерзли у ленинградцев.

Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.

Нам ненависть заплакать не дает.

Нам ненависть залогом жизни стала:

объединяет, греет и ведет.

О том, чтоб не прощала, не щадила,

чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,

ко мне взывает братская могила на

Охтенском, на правом берегу.

III

Как мы в ту ночь молчали, как молчали…

Но я должна, мне надо говорить

с тобой, сестра по гневу и печали:

прозрачны мысли, и душа горит.

Уже страданьям нашим не найти

ни меры, ни названья, ни сравненья.

Но мы в конце тернистого пути

и знаем — близок день освобожденья.

Наверно, будет грозный этот день

давно забытой радостью отмечен:

наверное, огонь дадут везде,

во все дома дадут, на целый вечер.

Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце, во мраке, в голоде, в печали

мы дышим завтрашним,

свободным, щедрым днем,

мы этот день уже завоевали.

IV

Враги ломились в город наш свободный, —

крошились камни городских ворот…

Но вышел на проспект Международный

вооруженный трудовой народ.

Он шел с бессмертным возгласом

в груди:

— Умрем,

но Красный Питер

не сдадим!..

Красногвардейцы, вспомнив о былом,

формировали новые отряды,

и собирал бутылки каждый дом

и собственную строил баррикаду.

И вот за это долгими ночами

пытал нас враг железом и огнем…

— Ты сдашься, струсишь, — бомбы нам

кричали, —

забьешься в землю, упадешь ничком!

Дрожа, запросят плена, как пощады,

не только люди — камни Ленинграда!

Но мы стояли на высоких крышах

с закинутою к небу головой,

не покидали хрупких наших вышек,

лопату сжав немеющей рукой.

…Настанет день,

и, радуясь, спеша,

еще печальных не убрав развалин,

мы будем так наш город украшать,

как люди никогда не украшали.

И вот тогда на самом стройном зданье,

лицом к восходу солнца самого,

поставим мраморное изваянье

простого труженика ПВО.

Пускай стоит, всегда зарей объятый,

так, как стоял, держа неравный бой:

с закинутою к небу головой,

с единственным оружием — лопатой.

V

О древнее орудие земное,

лопата,

верная сестра земли!

Какой мы путь немыслимый с тобою

от баррикад до кладбища прошли.

Мне и самой порою не понять

всего, что выдержали мы с тобою…

Пройдя сквозь пытки страха и огня,

мы выдержали испытанье боем.

И каждый, защищавший Ленинград,

вложивший руку в пламенные раны,

не просто горожанин, а солдат,

по мужеству подобный ветерану.

Но тот, кто не жил с нами, —

не поверит,

что в сотни раз почетней и трудней

в блокаде, в окруженье палачей

не превратиться в оборотня, в зверя…

… … … … … … … … … … …

VI

Я никогда героем не была,

не жаждала ни славы, ни награды.

Дыша одним дыханьем с Ленинградом,

я не геройствовала, а жила.

И не хвалюсь я тем, что в дни блокады

не изменяла радости земной,

что как роса сияла эта радость,

угрюмо озаренная войной.

И если чем-нибудь могу гордиться,

то, как и все друзья мои вокруг,

горжусь, что до сих пор могу трудиться,

не складывая ослабевших рук.

Горжусь, что в эти дни, как никогда,

мы знали вдохновение труда.

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

где смерть, как тень, тащилась по пятам,

такими мы счастливыми бывали,

такой свободой бурною дышали,

что внуки позавидовали б нам.

О да, мы счастье страшное открыли —

достойно не воспетое пока, —

когда последней коркою делились,

последнею щепоткой табака;

когда вели полночные беседы

у бедного и дымного огня,

как будем жить,

когда придет победа,

всю нашу жизнь по-новому ценя.

И ты, мой друг, ты даже в годы мира,

как полдень жизни, будешь вспоминать

дом на проспекте Красных Командиров,

где тлел огонь и дуло от окна.

Ты выпрямишься, вновь, как нынче,

молод.

Ликуя, плача, сердце позовет

и эту тьму, и голос мой, и холод,

и баррикаду около ворот.

Да здравствует, да царствует всегда

простая человеческая радость,

основа обороны и труда,

бессмертие и сила Ленинграда!

Да здравствует суровый и спокойный,

глядевший смерти в самое лицо,

удушливое вынесший кольцо

как Человек,

как Труженик,

как Воин!

Сестра моя, товарищ, друг и брат,

ведь это мы, крещенные блокадой!

Нас вместе называют — Ленинград,

и шар земной гордится Ленинградом.

Двойною жизнью мы сейчас живем:

в кольце и стуже, в голоде, в печали,

мы дышим завтрашним,

счастливым, щедрым днем, —

мы сами этот день завоевали.

И ночь ли будет, утро или вечер,

но в этот день мы встанем и пойдем

воительнице-армии навстречу

в освобожденном городе своем.

Мы выйдем без цветов,

в помятых касках,

в тяжелых ватниках,

в промерзших полумасках,

как равные, приветствуя войска.

И, крылья мечевидные расправив,

над нами встанет бронзовая Слава,

держа венок в обугленных руках.

Январь — февраль 1942 г.

Севастополю

О скорбная весть — Севастополь оставлен…

Товарищи, — встать, как один, перед ним,

пред городом мужества, городом славы,

пред городом — доблестным братом твоим!

Но мы не хотим и не будем прощаться

с тобой, не смирившийся город-солдат:

ты жив,

ты в сердцах москвичей,

сталинградцев,

дыханье твое бережет Ленинград.

Мы знаем: на всех пламенеющих тропах,

со всеми, кто бьет ненавистных врагов,

идет Севастополь,

родной Севастополь,

и кровь и огонь от его берегов…

Промчится година железа и горя,

мы кончим победою наши бои, —

у теплого моря, у синего моря

он встанет опять из развалин своих.

Нет, только не плачь, — мы не чтим его

память,

и этой минуты великая тишь

затем, чтоб сказать:

— Севастополь, ты с нами!

Ты с нами,

ты бьешься,

ты победишь.

3 июля 1942 г.

«…Третья зона, дачный полустанок…»

…Третья зона, дачный полустанок,

у перрона — тихая сосна.

Дым, туман, струна звенит в тумане,

невидимкою звенит струна.

Здесь шумел когда-то детский лагерь

на веселых ситцевых полях…

Всю в ромашках, в пионерских флагах,

как тебя любила я, земля!

Это фронт сегодня. Сотня метров

до того, кто смерть готовит мне.

Но сегодня — тихо. Даже ветра

нет совсем. Легко звучать струне.

И звенит, звенит струна в тумане…

Светлая, невидимая, пой!

Как ты плачешь, радуешься, манишь,

кто тебе поведал, что со мной?

Мне сегодня радостно до боли,

я сама не знаю — отчего.

Дышит сердце небывалой волей,

силою расцвета своего.

Знаю, смерти нет: не подкрадется,

не задушит медленно она, —

просто жизнь сверкнет и оборвется,

точно песней полная струна.

…Как сегодня тихо здесь, на фронте.

Вот среди развалин, над трубой,

узкий месяц встал на горизонте,

деревенский месяц молодой.

И звенит, звенит струна в тумане,

о великой радости моля…

Всю в крови,

в тяжелых, ржавых ранах,

я люблю, люблю тебя, земля!

1942

Ленинградская осень

Ненастный вечер, тихий и холодный.

Мельчайший дождик сыплется впотьмах.

Прямой-прямой пустой Международный

в огромных новых, нежилых домах.

Тяжелый свет артиллерийских вспышек

то озаряет контуры колонн,

то статуи, стоящие на крышах,

то барельеф из каменных знамен

и стены — сплошь в пробоинах снарядов…

А на проспекте — кучка горожан:

трамвая ждут у ржавой баррикады,

ботву и доски бережно держа.

Вот женщина стоит с доской

в объятьях;

угрюмо сомкнуты ее уста,

доска в гвоздях — как будто часть

распятья,

большой обломок русского креста.

Трамвая нет. Опять не дали тока,

а может быть, разрушил путь снаряд…

Опять пешком до центра — как далеко!

Пошли… Идут — и тихо говорят.

О том, что вот — попался дом проклятый,

стоит — хоть бомбой дерево ломай.

Спокойно люди жили здесь когда-то,

надолго строили себе дома.

А мы… Поежились и замолчали,

разбомбленное зданье обходя.

Прямой проспект, пустой-пустой,

печальный,

и граждане под сеткою дождя.

…О, чем утешить хмурых, незнакомых,

но кровно близких и родных людей?

Им только б доски дотащить до дома

и ненадолго руки снять с гвоздей.

И я не утешаю, нет, — не думай,

я утешеньем вас не оскорблю:

я тем же каменным, сырым путем,

угрюмым

тащусь, как вы, и, зубы сжав, — терплю.

Нет, утешенья только душу ранят, —

давай молчать…

Но странно: дни придут,

и чьи-то руки пепел соберут

из наших нищих, бедственных времянок.

И с трепетом, почти смешным для нас,

снесут в музей, пронизанный огнями,

и под стекло положат, как алмаз,

невзрачный пепел, смешанный

с гвоздями!

Седой хранитель будет объяснять

потомкам, приходящим изумляться:

— Вот это — след Великого Огня,

которым согревались ленинградцы.

В осадных, черных, медленных ночах,

под плач сирен и орудийный грохот,

в их самодельных временных печах

дотла сгорела целая эпоха.

Они спокойно всем пренебрегли,

что не годилось для сопротивленья,

все отдали победе, что могли,

без мысли о признанье в поколеньях.

Напротив, им казалось по-другому:

казалось им порой — всего важней

охапку досок дотащить до дома

и ненадолго руки снять с гвоздей…

…Так, день за днем, без жалобы,

без стона.

невольный вздох — и тот в груди

сдавив,

они творили новые законы

людского счастья и людской любви.

И вот теперь, когда земля светла,

очищена от ржавчины и смрада, —

мы чтим тебя, священная зола

из бедственных времянок Ленинграда…

…И каждый, посетивший этот прах,

смелее станет, чище и добрее,

и, может, снова душу мир согреет

у нашего блокадного костра.

Октябрь 1942 г.

Отрывок

…Октябрьский дождь стучит в квадрат

оконный.

глухие залпы слышатся вдали.

На улицах, сырых и очень темных,

одни сторожевые патрули.

Мерцает желтый слепенький фонарик,

и сердце вдруг сжимается тоской,

когда услышишь:

— Пропуск ваш, товарищ… —

Как будто б ты нездешний и чужой.

— Вот пропуск мой. Пожалуйста,

проверьте.

Я здешняя, и этот город — мой.

У нас одно дыханье, дума, сердце…

Я здешняя, товарищ постовой.

…Но я живу в квартире, где зимою

чужая чья-то вымерла семья.

Все, что кругом, — накоплено не мною

Все — не мое, как будто б я — не я.

И точно на других широтах мира,

за целых два квартала от меня,

моя другая — прежняя квартира,

без запаха жилого, без огня.

Я редко прихожу туда, случайно.

Войду — и цепенею, не дыша:

еще не бывшей на земле печалью

без слез, без слов терзается душа…

Да, у печали этой нет названья.

Не выплачешь, не выскажешь ее,

и лишь фанерных ставенек стенанье

негромкое — похоже на нее.

А на стекле — полоски из бумаги,

дождями покороблены, желты:

неведенья беспомощные знаки,

зимы варфоломеевской кресты.

Недаром их весною отдирали те,

кто в жилье случайно уцелел,

и только в нежилых домах остались

бумажные полоски на стекле.

Моя квартира прежняя пуста,

ее окошки в траурных крестах.

Да я ли здесь жила с тобой? Да я ли

кормила здесь когда-то дочерей?

Меня ль, меня ль глаза твои встречали

у теплых, у клеенчатых дверей?

Ты вскакивал, ты выбегал к порогу,

чуть делались шаги мои слышны.

Ты восклицал: — Пришла? Ну, слава

богу! —

А было тихо — не было войны.

И странно: в дни обстрелов и бомбежек,

когда свистела смерть на всех углах,

ты ждал меня, ни капли не тревожась,

как будто б я погибнуть не могла;

как будто б я была заговоренной

несокрушимой верностью твоей.

И тот же взгляд — восторженный,

влюбленный —

встречал меня у дорогих дверей.

Я все отдам — любовь, и вдохновенье,

и славу, щедро данную войной, —

за ту одну минуту возвращенья

к тебе, под кров домашний, старый, мой…

Как будто я ослепла и оглохла:

не услыхать тебя, не увидать.

Я слышу только дождь: он бьется

в стекла,

и только дождь такой же, как тогда…

Октябрь 1942 г.

Третье письмо на Каму

…О дорогая, дальняя, ты слышишь?

Разорвано проклятое кольцо!

Ты сжала руки, ты глубоко дышишь,

в сияющих слезах твое лицо.

Мы тоже плачем, тоже плачем, мама,

и не стыдимся слез своих: теплей

в сердцах у нас, бесслезных и

упрямых,

не плакавших в прошедшем феврале.

Пусть эти слезы сердце успокоят…

А на врагов расплавленным свинцом

пускай падут они в минуты боя

за все, за всех, задушенных кольцом.

За девочек, по-старчески печальных,

у булочных стоявших у дверей,

за трупы их в пикейных одеяльцах,

за страшное молчанье матерей…

О, наша месть — она еще в начале, —

мы длинный счет врагам приберегли:

мы отомстим за все, о чем молчали,

за все, что скрыли от Большой Земли!

Нет, мама, не сейчас, но в близкий

вечер

я расскажу подробно обо всем,

когда вернешься в ленинградский дом,

когда я выбегу к тебе навстречу.

О, как мы встретим наших

ленинградцев,

не забывавших колыбель свою!

Нам только надо в городе прибраться:

он пострадал, он потемнел в бою.

Но мы залечим все его увечья,

следы ожогов злых, пороховых.

Мы в новых платьях

выйдем к вам навстречу,

к «Стреле»,

пришедшей прямо из Москвы.

Я не мечтаю, — это так и будет.

Минута долгожданная близка.

Но тяжкий рев разгневанных орудий

еще мы слышим: мы в бою пока.

Еще не до конца снята блокада…

Родная, до свидания!

Иду

к обычному и грозному труду

во имя новой жизни Ленинграда.

Ночь с 18 на 19 января 1943 г.

«Ты слышишь ли? Живой и влажный ветер…»

Ты слышишь ли? Живой и влажный

ветер

в садах играет, ветки шевеля!

Ты помнишь ли, что есть еще на свете

земной простор, дороги и поля?

Мне в городе, годами осажденном,

в том городе, откуда нет путей,

все видится простор освобожденный

в бескрайней, дикой, русской красоте.

Мне в городе, где нет зверей домашних,

ни голубей, — хотя б в одном окне, —

мерещатся грачи на рыжих пашнях

и дед Мазай с зайчатами в челне.

Мне в городе, где нет огней вечерних,

где только в мертвой комнате окно

порою вспыхнет, не затемнено,

а окна у живых — чернее черни, —

так нужно знать, что все, как прежде,

живо,

что где-то в глубине родной страны

все те же зори, журавли, разливы,

и даже города освещены;

так нужно знать, что все опять вернется

оттуда, из глубин, сюда, где тьма, —

что я, наверно, не смогла б бороться,

когда б не знала этого сама!

Март 1943 г.

Песня о жене патриота

Хорошие письма из дальнего тыла

сержант от жены получал.

И сразу, покамест душа не остыла,

друзьям по оружью читал.

А письма летели сквозь дымные ветры,

сквозь горькое пламя войны,

в зеленых, как вешние листья, конвертах,

сердечные письма жены.

Писала, что родиной стал из чужбины

далекий сибирский колхоз.

Жалела, что муж не оставил ей сына, —

отца б дожидался да рос…

Читали — улыбка с лица не скрывалась,

читали — слезы не сдержав.

— Хорошая другу подружка досталась,

будь счастлив, товарищ сержант.

— Пошли ей, сержант, фронтовые приветы,

земные поклоны от нас.

Совет да любовь вам да ласковых деток,

когда отгрохочет война…

А ночью прорвали враги оборону,

отчизне грозила беда.

И пал он обычною смертью героя,

заветный рубеж не отдав.

Друзья собрались и жене написали,

как младшей сестре дорогой:

«Поплачь, дорогая, убудет печали,

поплачь же над ним, над собой…»

Ответ получили в таком же конверте,

зеленом, как листья весной.

И всем показалось, что не было смерти,

что рядом их друг боевой.

«Спасибо за дружбу, отважная рота,

но знайте, — писала она, —

не плачет, не плачет, вдова патриота,

покамест бушует война.

Когда же сражений умолкнут раскаты

и каждый к жене заспешит,

в тот день я, быть может, поплачу,

солдаты,

по-женски поплачу, навзрыд…»

…Так бейся же насмерть, отважная рота,

готовь же отмщенье свое —

за то, что не плачет вдова патриота,

за бедное сердце ее…

1943

Второй разговор с соседкой

Дарья Власьевна,

соседка,

здравствуй.

Вот мы встретились с тобой опять.

В дни весны желанной ленинградской

надо снова нам потолковать.

Тихо-тихо. Небо золотое.

В этой долгожданной тишине

мы пройдем по Невскому с тобою,

по былой «опасной стороне».

Как истерзаны повсюду стены!

Бельма в каждом выбитом окне.

Это мы тут прожили без смены

целых девятьсот ночей и дней.

Мы с тобою танков не взрывали.

Мы в чаду обыденных забот

безымянные высоты брали, —

но на карте нет таких высот.

Где помечена твоя крутая

лестница, ведущая домой,

по которой, с голоду шатаясь,

ты ходила с ведрами зимой?

Где помечена твоя дорога,

по которой десять раз прошла

и сама — в пургу, в мороз,

в тревогу —

пятерых на кладбище свезла?

Только мы с тобою, мы, соседка,

помним наши тяжкие пути.

Сами знаем, в картах или в сводках

их не перечислить, не найти.

А для боли нашей молчаливой,

для ранений — скрытых, не простых —

не хватило б на земле нашивок,

ни малиновых, ни золотых.

На груди, над сердцем опаленным,

за войну принявшим столько ран,

лишь медаль на ленточке зеленой,

бережно укрытой в целлофан.

Вот она — святая память наша,

сбереженная на все века…

…Что ж ты плачешь,

что ты, тетя Даша?

Нам еще нельзя с тобой пока.

Дарья Власьевна, не мы, так кто же

отчий дом к победе приберет?

Кто ребятам-сиротам поможет,

юным вдовам слезы оботрет?

Это нам с тобой, хлебнувшим горя,

чьи-то души греть и утешать.

Нам, отдавшим все за этот город, —

поднимать его и украшать.

Нам, не позабыв о старых бедах,

сотни новых вынести забот,

чтоб сынов, когда придут с победой,

хлебом-солью встретить у ворот.

Дарья Власьевна, нам много дела,

точно под воскресный день в дому.

Ты в беде сберечь его сумела,

ты и счастие вернешь ему.

Счастие извечное людское,

что в бреду, в крови, во мгле боев

сберегло и вынесло простое

сердце материнское твое.

Апрель 1944 г.

Памяти защитников

Вечная слава героям, павшим

в боях за свободу и независимость

нашей Родины!

[1]

I

В дни наступленья армий

ленинградских,

в январские свирепые морозы,

ко мне явилась девушка чужая

и попросила написать стихи…

Она пришла ко мне в тот самый

вечер,

когда как раз два года исполнялось

со дня жестокой гибели твоей.

Она не знала этого, конечно.

Стараясь быть спокойной, строгой,

взрослой,

она просила написать о брате,

три дня назад убитом в Дудергофе.

Он пал, Воронью гору атакуя,

ту высоту проклятую, откуда

два года вел фашист корректировку

всего артиллерийского огня.

Стараясь быть суровой, как большие,

она портрет из сумочки достала:

— Вот мальчик наш,

мой младший брат Володя… —

И я безмолвно ахнула: с портрета

глядели на меня твои глаза.

Не те, уже обугленные смертью,

не те, безумья полные и муки,

но те, которыми, глядел мне в сердце

в дни юности, тринадцать лет назад.

Она не знала этого, конечно.

Она просила только: —

Напишите не для того, чтобы его прославить,

но чтоб над ним могли чужие плакать

со мной и мамой, — точно о родном.

Она, чужая девочка, не знала,

какое сердцу предложила бремя, —

ведь до сих пор еще за это время

я реквием тебе — тебе! — не написала…

II

Ты в двери мои постучала,

доверчивая и прямая.

Во имя народной печали

твой тяжкий заказ принимаю.

Позволь же правдиво и прямо,

своим неукрашенным словом

поведать сегодня

о самом

обычном,

простом и суровом…

III

Когда прижимались солдаты, как тени,

к земле и уже не могли оторваться, —

всегда находился в такое мгновенье

один безымянный, Сумевший Подняться.

Правдива грядущая гордая повесть:

она подтвердит, не прикрасив нимало, —

один поднимался, но был он —

как совесть.

И всех за такими с земли поднимало.

Не все имена поколенье запомнит.

Но в тот исступленный, клокочущий

полдень

безусый мальчишка, гвардеец и

школьник,

поднялся — и цепи штурмующих поднял.

Он знал что такое Воронья гора.

Он встал и шепнул, а не крикнул:

— Пора!

Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся,

он звал, и хрипел, и карабкался в гору,

он первым взлетел на нее, обернулся

и ахнул, увидев открывшийся город!

И, может быть, самый счастливый

на свете,

всей жизнью в тот миг торжествуя

победу, —

он смерти мгновенной своей не заметил,

ни страха, ни боли ее не изведав.

Он падал лицом к Ленинграду.

Он падал.

а город стремительно мчался навстречу…

…Впервые за долгие годы снаряды

на улицы к нам не ложились в тот вечер.

И звезды мерцали, как в детстве,

отрадно

над городом темным, уставшим

от бедствий…

— Как тихо сегодня у нас

в Ленинграде, —

сказала сестра и уснула, как в детстве.

«Как тихо», — подумала мать

и вздохнула.

Так вольно давно никому не вздыхалось.

Но сердце, привыкшее к смертному гулу,

забытой земной тишины испугалось.

IV

…Как одинок убитый человек

на поле боя, стихшем и морозном.

Кто б ни пришел к нему,

кто ни придет, —

ему теперь все будет поздно, поздно.

Еще мгновенье, может быть, назад

он ждал родных, в такое чудо веря…

Теперь лежит — всеобщий сын и брат,

пока что не опознанный солдат,

пока одной лишь Родины потеря.

Еще не плачут близкие в дому,

еще, приказу вечером внимая,

никто не слышит и не понимает,

что ведь уже о нем,

уже к нему

обращены от имени Державы

прощальные слова любви и вечной

славы.

Судьба щадит перед ударом нас,

мудрей, наверно, не смогли бы люди…

А он —

он отдан Родине сейчас,

она одна сегодня с ним пробудет.

Единственная мать, сестра, вдова,

единственные заявив права, —

всю ночь пробудет у сыновних ног

земля распластанная,

тьма ночная,

одна за всех горюя, плача, зная,

что сын —

непоправимо одинок.

V

Мертвый, мертвый…

Он лежит и слышит

все, что недоступно нам, живым:

слышит — ветер облако колышет,

высоко идущее над ним.

Слышит все, что движется без шума,

что молчит и дремлет на земле;

и глубокая застыла дума

на его разглаженном челе.

Этой думы больше не нарушить…

О, не плачь над ним, — не беспокой

тихо торжествующую душу,

услыхавшую земной покой.

По своей, такой же, скорби — знаю,

что, неукротимую, ее

сильные сердца не обменяют

на забвенье и небытие.

Пусть она, чистейшая, святая,

душу нечерствеющей хранит.

Пусть, любовь и мужество питая,

навсегда с народом породнит.

Незабвенной спаянное кровью,

лишь оно — народное родство —

обещает в будущем любому

обновление и торжество.

…Девочка, в январские морозы

прибегавшая ко мне домой, —

вот — прими печаль мою и слезы,

реквием несовершенный мой.

Все горчайшее в своей утрате,

все, душе светившее во мгле,

я вложила в плач о нашем брате,

брате всех живущих на земле…

…Неоплаканный и невоспетый,

самый дорогой из дорогих,

знаю, ты простишь меня за это,

ты, отдавший душу за других.

Апрель 1944 г.

Твой путь

I

…И все осталось там — за белым-белым,

за тем январским ледовитым днем.

О, как я жить решилась, как я смела!

Ведь мы давно условились: вдвоем.

… … … … … … … … … … …

А тот, который с августа запомнил

сквозь рупора звеневший голос мой, —

зачем-то вдруг нашел меня и поднял,

со снега поднял и привел домой.

Как в притчах позабытых и священных,

пред путником, который изнемог,

ты встал передо мною на колено

и обувь снял с моих отекших ног;

высокое сложил мне изголовье,

чтоб легче сердцу было по ночам,

и лег в ногах, окоченевший сам,

и ничего не называл любовью…

II

Я знаю, слишком знаю это зданье.

И каждый раз, когда иду сюда,

все кажется, что вышла на свиданье

сама с собой, такой же, как тогда.

Но это больше, чем воспоминанье.

Я не боюсь самой себя — вчерашней.

На все отвечу, если уж пришла, —

вот этой серой, беспощадной, страшной,

глядящей из блокадного угла.

Я той боюсь, которая однажды

на Мамисоне[2]

искрящимся днем

глядела в мир с неукротимой жаждой

и верила во всем ему, во всем…

Но это больше чем воспоминанье. —

Я не о ней.

Я о гранитном зданье.

Здесь, как в бреду, все было смещено:

здесь умирали, стряпали и ели,

а те, кто мог еще

вставать с постелей,

пораньше утром,

растемнив окно,

в кружок усевшись,

перьями скрипели.

Отсюда передачи шли на город —

стихи, и сводки,

и о хлебе весть.

Здесь жили дикторы и репортеры,

поэт, артистки…

Всех не перечесть.

Они давно покинули жилища

там, где-то в недрах города,

вдали;

они одни из первых на кладбища

последних родственников отвезли

и, спаяны сильней, чем кровью рода,

родней, чем дети одного отца,

сюда зимой сорок второго года

сошлись — сопротивляться до конца.

Здесь, на походной койке-раскладушке,

у каменки, блокадного божка,

я новую почувствовала душу,

самой мне непонятную пока.

Я здесь стихи горчайшие писала,

спеша, чтоб свет использовать

дневной…

Сюда, в тот день,

когда я в снег упала,

ты и привел бездомную — домой.

III

…По сумрачным утрам

ты за водой ходил на льдистый Невский,

где выл норд-вест,

седой, косматый, резкий,

и запах гари стлался по дворам.

Стоял, пылая, город.

В семь утра

темнел скелет

Гостиного двора.

… … … … … … … … … … …

И на Литейном был один источник.

Трубу прорвав, подземная вода

однажды с воплем вырвалась из почвы

и поплыла, смерзаясь в глыбы льда.

Вода плыла, гремя и коченея,

и люди к стенам жались перед нею,

но вдруг один, устав пережидать, —

наперерез пошел

по корке льда,

ожесточась пошел,

но не прорвался,

а сбит волной,

свалился на ходу,

и вмерз в поток,

и так лежать остался

здесь,

на Литейном,

видный всем,—

=во льду.

А люди утром прорубь продолбили

невдалеке

и длинною чредой

к его прозрачной ледяной могиле

до марта приходили за водой.

Тому, кому пришлось когда-нибудь

ходить сюда, — не говори: «Забудь».

Я знаю все. Я тоже там была,

я ту же воду жгучую брала

на улице меж темными домами,

где человек, судьбы моей собрат,

как мамонт, павший сто веков назад,

лежал, затертый городскими льдами.

…Вот так настал,

одетый в кровь и лед,

сорок второй, необоримый год.

О, год ожесточенья и упорства!

Лишь насмерть,

насмерть всюду встали мы.

Год Ленинграда,

год его зимы,

год Сталинградского

единоборства.

IV

В те дни исчез, отхлынул быт.

И смело

в права свои вступило бытие.

А я жила.

Изнемогало тело,

и то сияло, то бессильно тлело

сознание смятенное мое.

Сжималась жизнь во мне…

Совсем похоже,

как древняя шагреневая кожа

с неистовой сжималась быстротою,

едва владелец — бедный раб ее —

любое, незапретное, простое

осуществлял желание свое.

Сжималась жизнь…

Так вот что значит — смерть:

не сметь желать.

Самой, совсем не сметь.

Ну что же, пусть.

Я все равно устала,

я все равно не этого ждала

на тех далеких горных перевалах,

под небосводом синего стекла,

там, где цветок глядел из-за сугроба,

где в облаках, на кромке крутизны,

мы так тогда прекрасны были оба,

так молоды, бесстрашны и сильны…

…Все превратилось вдруг

в воспоминанье:

вся жизнь,

все чувства,

даже я сама,

пока вокруг в свирепом ожиданье

стоят враги, безумствует зима,

и надо всем —

сквозь лед, и бред, и ночи, —

не погасить его, не отойти —

рублевский лик и стынущие очи

того, кому не сказано:

— Прости! —

Того, кто был со мной на перевале,

на одиноком блещущем пути,

и умер здесь, от голода, в подвале,

а я —

я не могла его спасти…

…Еще хотелось повидать сестру.

Я думала о ней с такой любовью,

что стало ясно мне: на днях — умру.

То кровь тоскует по родимой крови.

Но незнакомый, чей-то, не родной,

ты ближе всех, ты рядом был со мной.

И ты не утешал меня.

Ночами,

когда, как все, утратив радость слез,

от горя корчась, я почти мычала,

ни рук моих не гладил, ни волос.

Ты сам, без просьб,

как будто б стал на страже

глухого отчуждения моего;

ты не коснулся ревностью его

и не нарушил нежностию даже.

Ты просто мне глоток воды горячей

давал с утра,

и хлеба,

и тетрадь

и заставлял писать для передачи:

ты просто не давал мне умирать…

Не знаю — как, но я на дне страданья,

о мертвом счастье бредя, о тепле,

открыла вдруг, что ты — мое желанье,

последнее желанье на земле.

Я так хочу.

Я так хочу сама.

Пускай, озлясь, грозится мне зима,

что радости вместить уже не сможет

остаток жизни —

мстительная кожа, —

я так хочу.

Пускай сойдет на нет:

мне мерзок своеволия запрет.

Я даже пела что-то в этот вечер,

почти забытое, у огонька,

цветным платком плотней укрыла плечи

и темный рот подкрасила слегка.

В тот самый день сказал ты мне,

смущаясь:

— А все считают, ты — моя жена… —

И люди нас не попрекнули счастьем

в том городе,

где бредила война.

V

Мы жили высокó — седьмой этаж.

Отсюда был далёко виден город.

Он обгоревший, тихий был и гордый,

пустынный был

и весь, до пепла, — наш.

А мы ходили в Летний по грибы,

где, как в бору, кукушка куковала.

Возили реже мертвых.

Но гробы

не появлялись: сил недоставало

на этот древний горестный обряд.

О нем забыл блокадный Ленинград.

И первый гроб, обитый кумачом,

проехавший на катафалке красном,

обрадовал людей: нам стало ясно,

что к жизни возвращаемся и мы

из недр нечеловеческой зимы.

О нет, я не кощунствую!

Так было!

Нам все о жизни яростно твердило,

и, точно дар торжественный, — для нас

все на земле

явилось

в первый раз.

И солнце мы впервые увидали

и с наших крыш,

постов сторожевых, —

Большой Земли мерцающие дали

в румяных зорях,

в дымке синевы.

До стона,

до озноба,

до восторга

мы вглядывались в эту синеву…

Прекрасная!

Нельзя тебя отторгнуть.

Ты — это жизнь.

Ты есть — и я живу.

…Я помню час, когда, толкнув рукой

окошко, перекрещенное слепо,

я в одичавший зимний угол свой

впустила полднем дышащее небо.

Я отойти не смела от окна!

Слепорожденный

в первый день прозренья

глядел бы так,

с таким же изумленьем

на все, что знал под именем «весна»!

VI

…А в темноте, почти касаясь кровли,

всю ночь снаряды бешеные шли,

так метров семь над сонной нашей

кровью,

и рушились то близко, то вдали.

Ты рядом спал, как спал весь город —

камнем,

сменясь с дежурства.

Мы с утра в бою…

Как страшно мне.

Услышав свист, руками

я прикрываю голову твою.

Невольный жест, напрасный — знаю,

знаю…

А ночь светла.

И над лицом твоим

с тысячелетней нежностью склоняясь,

я тороплюсь налюбоваться им.

Я тороплюсь, я знаю, что сосчитан

свиданья срок.

Разлука настает.

Но ты не знай…

Спи под моей защитой,

солдат уставший,

муж,

дитя мое…

Три выстрела — три грохота подряд.

Поблизости… Пока не в наш квадрат…

…А рядом, в изголовье надо мною,

охапка веток, полная весною, —

ты с фронта, из Рыбацкого, принес…

Как пахнут листья, господи, — до слез!

Так ты вернулась, встала в изголовье,

о молодость… твой запах узнаю.

Сплети ж с моей сегодняшней любовью

всю чистоту и трепетность твою,

верни мне все…

…Свистит. Опять фугас!

Сюда идет… Враг обнаружил нас,

засек,

нашел,

сюда кладет снаряды,

невидимый,

нацелился в упор

откуда-то из гатчинского сада,

от царскосельских дремлющих озер, —

сюда идет…

…В ночной молочной дымке

я узнаю, безносый невидимка,

тебя.

Ты приходил ко мне зимой.

Свистишь?

Свисти.

Я принимаю бой.

Ты утопить хотел меня в отеке.

Ты до костей обтягивал мне щеки.

Ты мне глаза мои вдавил в глазницы,

ты зубы мне расшатывал во рту,

ты шал меня в подвалы,

в темноту,

под свод психиатрической больницы…

Но меж развалин горестных и дымных,

в ожогах вся,

в рубцах, в крови, в золе,

я поднялась,

как все, — неистребима,

с неистребимой верностью Земле,

и здесь, под этой обреченной крышей,

нашла возлюбленного своего.

Он рядом спит.

Он жив.

Он мирно дышит.

Я ни за что не разбужу его.

Что может враг? Разрушить и убить.

И только-то?

А я могу любить,

а мне не счесть души моей богатства,

а я затем хочу и буду жить,

чтоб всю ее,

как дань людскому братству,

на жертвенник всемирный положить.

Грозишь?

Грози.

Свисти со всех сторон.

Мы победили.

Ты приговорен.

Обстрел затих.

Зарею полон город,

сменяются усталые дозоры,

на улицах пустынно и светло.

Сметают в кучи дворники стекло,

и неустанным эхом повторен

щемящий, тонкий, шаркающий звон,

и радуги бегут по тротуарам

в стеклянных брызгах.

В городе весна,

разбитым камнем пахнет и пожаром,

в гранитный берег плещется волна,

как сотни лет плескалась. Тишина.

…О девочка с вершины Мамисона,

что знала ты о счастии?

Оно

неласково,

сурово и бессонно

и с гибелью порой сопряжено.

Пред ним ничто — веселье.

Радость — прах.

Пред ним бессилен враг,

и тлен,

и страх,

оно несет на крыльях лебединых

к таким неугасающим вершинам,

к столь одиноким, нежным и нагим,

что боги позавидовали б им.

Я счастлива.

И все яснее мне,

что я всегда жила для этих дней,

для этого жестокого расцвета.

И гордости своей не утаю,

что рядовым вошла

в судьбу твою,

мой город,

в званье твоего поэта.

Не ты ли сам

зимой библейски грозной

меня к траншеям братским подозвал

и, весь окостеневший и бесслезный,

своих детей оплакать приказал.

И там, где памятников ты не ставил,

где счесть не мог,

где никого не славил,

где снег лежал

от зарев розоватый,

где выгрызал траншеи экскаватор

и динамит на помощь нам, без силы,

пришел,

чтоб землю вздыбить под могилы, —

там я приказ твой гордый выполняла…

Неся избранье трудное свое,

из недр души

я стих свой выдирала,

не пощадив живую ткань ее…

И ясно мне судьбы моей веленье:

своим стихом на много лет вперед

я к твоему пригвождена виденью,

я вмерзла

в твой неповторимый лед.

…А тот,

над кем светло и неустанно

мне горевать, печалиться, жалеть,

кого прославлю славой безымянной —

немою славой, высшей на земле, —

ты слит со всем, что больше жизни

было:

мечта,

душа,

отчизна,

бытие,

и для меня везде твоя могила

и всюду — воскресение твое.

Твердит об этом

трубный глас Москвы,

когда она,

колебля своды ночи,

как равных — славит павших и живых,

и Смерти — смертный приговор

пророчит.

Апрель 1945 г.

Накануне

…Запомни эти дни.

Прислушайся немного,

и ты — душой — услышишь в тот же час:

она пришла и встала у порога,

она готова в двери постучать.

Она стоит на лестничной площадке,

на темной,

на знакомой без конца,

в солдатской, рваной, дымной

плащ-палатке,

кровавый пот не вытерла с лица.

Она к тебе спешила из похода

столь тяжкого,

что слов не обрести.

Она ведь знала: все четыре года

ты ждал ее,

ты знал ее пути.

Ты отдал все, что мог, ее дерзанью:

всю жизнь свою,

всю душу,

=радость,

плач.

Ты в ней не усомнился

в дни страданья,

не возгордился праздно в дни удач.

Ты с этой самой лестничной площадки

подряд четыре года провожал

тех — самых лучших,

тех, кто без оглядки

ушел к ее бессмертным рубежам.

И вот — она у твоего порога.

Дыханье переводит и молчит.

Ну, день, ну, два, еще совсем немного,

ну, через час — возьмет и постучит.

И в тот же миг серебряным звучаньем

столицы позывные запоют.

Знакомый голос вымолвит:

«Вниманье…»,

а после трубы грянут, и салют,

и хлынет свет,

зальет твою квартиру,

подобный свету радуг и зари,

и всею правдой,

всей отрадой мира

твое существованье озарит.

Запомни ж все.

Пускай навеки память

до мелочи, до капли сохранит

все, чем ты жил,

что говорил с друзьями,

все, что видал,

что думал в эти дни.

Запомни даже небо и погоду,

все впитывай в себя,

всему внемли:

ведь ты живешь весной такого года,

который назовут — Весной Земли.

Запомни ж все! И в будничных

тревогах

на всем чистейший отблеск отмечай.

Стоит Победа на твоем пороге.

Сейчас она войдет к тебе.

Встречай!

3 мая 1945 г.

Встреча с Победой

— Здравствуй…

Сердцем, совестью, дыханьем,

всею жизнью говорю тебе:

— Здравствуй, здравствуй.

Пробил час свиданья,

светозарный час в людской судьбе.

Я четыре года самой гордой —

русской верой — верила, любя,

что дождусь —

живою или мертвой,

все равно, —

но я дождусь тебя.

Вот я дождалась тебя — живою…

— Здравствуй…

Что еще тебе сказать?

Губы мне свело священным зноем,

слезы опаляют мне глаза.

Ты прекраснее, чем нам мечталось,

свет безмерный,

слава,

сила сил.

Ты — как день, когда земля рождалась,

вся в заре, в сверкании светил.

Ты цветеньем яблоневым белым

осыпаешь землю с высоты.

Ты отрадней песни колыбельной,

полная надежды и мечты.

Ты — такая… Ты пришла такая…

Ты дохнула в мир таким теплом…

Нет, я слова для тебя не знаю.

Ты — Победа. Ты превыше слов.

Счастье грозное твое изведав,

зная тернии твоих путей,

я клянусь тебе, клянусь, Победа,

за себя и всех своих друзей, —

я клянусь, что в жизни нашей новой

мы не позабудем ничего:

ни народной драгоценной крови,

пролитой за это торжество,

ни твоих бессмертных ратных буден,

ни суровых праздников твоих,

ни твоих приказов не забудем,

но во всем достойны будем их.

Я клянусь так жить и так трудиться,

чтобы Родине цвести, цвести…

Чтоб вовек теперь ее границы

никаким врагам не перейти.

Пусть же твой огонь неугасимый

в каждом сердце светит и живет

ради счастья Родины любимой,

ради гордости твоей, Народ.

10 мая 1945 г.

Стихи разных дней и лет

Стихи о себе

…И вот в послевоенной тишине

к себе прислушалась наедине.

… … … … … … … … … … …

Какое сердце стало у меня,

сама не знаю — лучше или хуже:

не отогреть у мирного огня,

не остудить на самой лютой стуже.

И в черный час зажженные войною

затем, чтобы не гаснуть, не стихать,

неженские созвездья надо мною,

неженский ямб в черствеющих стихах…

…И даже тем, кто все хотел бы

сгладить

в зеркальной, робкой памяти людей,

не дам забыть, как падал ленинградец

на желтый снег пустынных площадей.

И как стволы, поднявшиеся рядом,

сплетают корни в душной глубине

и слили кроны в чистой вышине,

даря прохожим мощную прохладу, —

так скорбь и счастие живут во мне —

единым корнем — в муке Ленинграда,

единой кроною — в грядущем дне.

И все неукротимей год от года

к неистовству зенита своего

растет свобода сердца моего —

единственная на земле свобода.

1945

Ласточка

Сквозь года, и радость, и невзгоды

вечно будет мне сиять одна

та весна сорок второго года,

в осажденном городе весна.

Маленькую ласточку из жести

я носила на груди сама.

Это было знаком доброй вести,

это означало — «жду письма».

Этот знак придумала блокада:

знали мы, что только самолет,

только птица к нам до Ленинграда

с милой-милой Родины дойдет…

…Сколько писем с той поры мне

было!

Отчего же кажется самой,

что доныне я не получила

самое желанное письмо?

Чтобы к жизни, вставшей за словами,

к правде, влитой в каждую строку,

совестью припасть бы, как устами

в раскаленный полдень к роднику.

Кто не написал его, не выслал?

Счастье ли? Победа ли? Беда?

Или друг, который не отыскан

и не узнан мною навсегда?

Или где-нибудь доныне бродит

то письмо, желанное как свет,

ищет адрес мой, и не находит,

и, томясь, тоскует: где ж ответ?

Или близок день — и непременно

в час большой душевной тишины

я приму неслыханной, нетленной

весть, идущую еще с войны?

О, найди меня, гори со мною

ты, давно обещанная мне

всем, что было, — даже той смешною

ласточкой, — в осаде, на войне…

1946

Мой дом

А в доме, где жила я много лет,

откуда я ушла зимой блокадной,

по вечерам опять в окошках свет.

Он розоватый, праздничный, нарядный.

Взглянув на бывших три моих окна,

я вспоминаю: здесь была война.

О, как мы затемнялись! Ни луча…

И все темнело, все темнело в мире…

Потом хозяин в дверь не постучал,

как будто путь забыл к своей квартире.

Где до сих пор беспамятствует он,

какой последней кровлей осенен?

Нет, я не знаю, кто живет теперь

в тех комнатах, где жили мы с тобою,

кто вечером стучится в ту же дверь,

кто синеватых не сменил обоев —

тех самых, выбранных давным-давно…

Я их узнала с улицы в окно.

Но этих окон праздничный уют

такой забытый свет в сознанье будит,

что верится: там добрые живут,

хорошие, приветливые люди.

Там даже дети маленькие есть

и кто-то юный и всегда влюбленный,

и только очень радостную весть

сюда теперь приносят почтальоны.

И только очень верные друзья

сюда на праздник сходятся шумливый.

Я так хочу, чтоб кто-то был

счастливым

там, где безмерно бедствовала я.

Владейте всем, что не досталось мне,

и всем, что мною отдано войне…

…Но если вдруг такой наступит день —

тишайший снег и сумерек мерцанье,

и станет жечь, нагнав меня везде,

блаженное одно воспоминанье,

и я не справлюсь с ним и, постучав,

приду в мой дом и встану на пороге,

спрошу… ну, там спрошу: «Который

час?»

или: «Воды», как на войне в дороге, —

то вы приход не осуждайте мой,

ответьте мне доверьем и участьем:

ведь я пришла сюда к себе домой,

и помню все, и верю в наше счастье…

1946

Стихи о любви

«Я тайно и горько ревную…»

Взял неласковую, угрюмую,

с бредом каторжным, с темной

думою,

с незажившей тоскою вдовьей,

с непрошедшей старой любовью,

не на радость взял за себя,

не по воле взял, а любя.

1942

«Я тайно и горько ревную…»

Я тайно и горько ревную,

угрюмую думу тая:

тебе бы, наверно, другую —

светлей и отрадней, чем я.

За мною такие утраты

и столько любимых могил.

Пред ними я так виновата,

что если б ты знал — не простил.

Я стала так редко смеяться,

так злобно порою шутить,

что люди со мною боятся

о счастье своем говорить.

Недаром во время беседы,

смолкая, глаза отвожу,

как будто по тайному следу

далеко одна ухожу.

Туда, где ни мрака, ни света —

сырая рассветная дрожь…

И ты окликаешь: — Ну, где ты? —

О, знал бы, откуда зовешь!

Еще ты не знаешь, что будут

такие минуты, когда

тебе не откликнусь оттуда,

назад не вернусь никогда.

Я тайно и горько ревную,

но ты погоди — не покинь.

Тебе бы меня, но иную,

не знавшую этих пустынь;

до этого смертного лета,

когда повстречалися мы,

до горестной славы, до этой

полсердца отнявшей зимы.

Подумать — и точно осколок,

горя, шевельнется в груди…

…Я стану простой и веселой, —

тверди ж мне, что любишь, тверди!

1947

Из цикла «Испытание»

Испытание

…И снова хватит сил

увидеть и узнать,

как все, что ты любил,

начнет тебя терзать.

И оборотнем вдруг

предстанет пред тобой

и оклевещет друг

и оттолкнет другой.

И станут искушать,

прикажут: — Отрекись! —

И скорчится душа

от страха и тоски.

И снова хватит сил

одно твердить в ответ:

— Ото всего, чем жил,

не отрекаюсь, нет! —

И снова хватит сил,

запомнив эти дни,

всему, что ты любил,

кричать: — Вернись! Верни…

1938

Родине

Все, что пошлешь: нежданную беду,

свирепый искус, пламенное счастье, —

все вынесу и через все пройду.

Но не лишай доверья и участья.

Как будто вновь забьют тогда окно

щитом железным, сумрачным и

ржавым…

Вдруг в этом отчуждении неправом

наступит смерть — вдруг станет

все равно…

1939

Ответ

Друзья твердят: все средства хороши,

чтобы спасти от злобы и напасти

хоть часть трагедии, хоть часть души…

А кто сказал, что я делюсь на части?

И как мне скрыть — наполовину —

страсть,

чтоб страстью быть она не перестала?

Как мне отдать на зов народа часть,

когда и жизни слишком мало?

Нет, если боль, — то вся душа болит,

а радость, — вся пред всеми пламенеет.

И ей не страх открытой быть велит,

ее свобода — то, что всех сильнее.

Я так хочу, так верю, так люблю.

Не проявляйте жалкого участья.

Я даже гибели своей не уступлю

за ваше принудительное счастье.

1949

Тот год

…И я всю жизнь свою припоминала,

и все припоминала жизнь моя в тот год,

когда со дна морей, с каналов

вдруг возвращаться начали друзья.

Зачем скрывать — их возвращалось мало.

Семнадцать лет — всегда семнадцать лет.

Но те, кто возвращались, — шли сначала,

чтоб получить свой старый партбилет.

Я не прибавлю к этому ни звука,

ни вздоха даже: заново живем.

Ну, что ж еще? Товарищ, дай мне руку!

Как хорошо, что мы опять вдвоем.

1954

Побратимы

Михаилу Светлову

Мы шли Сталинградом, была тишина,

был вечер, был воздух морозный

кристален.

Высоко крещенская стыла луна

над стрелами строек, над щебнем

развалин.

Мы шли по каленой гвардейской земле,

по набережной, озаренной луною,

когда перед нами в серебряной мгле,

чернея, возник монумент Хользунова.

Так вот он, земляк сталинградцев, стоит,

участник воздушных боев за Мадрид…

И вспомнилась песня как будто б о нем,

о хлопце, солдате гражданской войны,

о хлопце, под белогвардейским огнем

мечтавшем о счастье далекой страны.

Он пел, озирая

родные края:

«Гренада, Гренада,

Гренада моя!..»

Но только, наверно, ошибся поэт:

тот хлопец — он белыми не был убит.

Прошло девятнадцать немыслимых

лет, —

он все-таки дрался за город Мадрид.

И вот он — стоит к Сталинграду лицом,

и смотрит, бессмертный,

сквозь годы,

сквозь бури

туда, где на площади Павших Борцов

испанец лежит — лейтенант Ибаррури.

Пасионарии сын и солдат,

он в сорок втором защищал

Сталинград.

он пел, умирая за эти края:

«Россия, Россия,

Россия моя…»

И смотрят друг другу в лицо —

на века —

два побратима, два земляка.

1952

Балка Солянка

…А балку недаром Солянкой назвали.

Здесь речка когда-то жила, хорошея.

Жила, но исчезла: ее затерзали

колючие, мглистые суховеи.

И почва соленою стала навечно,

как будто б насквозь пропиталась слезами,

горючей печалью исчезнувшей речки,

бегущей, быть может, чужими краями.

А может быть, люди в слезах горевали

о светлой, о доброй, несущей прохладу,

над высохшим руслом ее вспоминали,

простую, бесценную давнюю радость.

И люди нашли и вернули беглянку…

И мне ли не помнить сверкающий

полдень.

когда в омертвелую балку Солянку

из камеры шлюза рванулися волны.

И пахло горячей полынью. И мрели

просторы в стеклянном струящемся зное,

и жаворонки исступленно звенели

в дуге небосвода над бурной волною.

Река возвращалась сюда не такою,

какою отсюда давно уходила:

со всею столетьями зревшей тоскою,

достигшей бесстрашья и творческой силы.

Вначале она узнавала. Вначале

все трогала волнами, точно руками:

— Здесь дикие лебеди в полночь кричали…

— Здесь был острогрудый, неласковый

камень…

— Здесь будут затоны, ракиты, полянки.

— Здесь луг, домоткаными травами

устлан…

О, как не терпелося речке Солянке

обжить, обновить незабытое русло!

И властно смывая коросту из соли

и жаворонков неостывшие гнезда,

река разливалась все шире, все боле,

уже колыхала тяжелые звезды,

сносила угрюмых поселков останки,

врывалась в пруды молодого селенья…

…Прости, что я плачу над речкой

Солянкой,

предчувствуя день своего возвращенья…

1952

В доме Павлова

В твой день мело,

как десять лет назад.

Была метель такой же, как в блокаду.

До сумерек, без дели, наугад

бродила я одна по Сталинграду.

До сумерек — до часа твоего.

Я даже счастью не отдам его.

Но где сказать, что нынче десять лет,

как ты погиб?..

Ни друга, ни знакомых…

И я тогда пошла на первый свет,

возникший в окнах павловского дома.

Давным-давно мечтала я о том, —

к чужим прийти — как близкой и любимой.

А этот дом — совсем особый дом.

И стала вдруг мечта неодолимой.

Весь изрубцован, всем народом чтим,

весь в надписях, навеки неизменных…

Вот возглас гвардии,

вот вздох ее нетленный:

— Мать Родина! Мы насмерть здесь

стоим…

О да, как вздох — как выдох, полный

дыма.

чернеет букв суровый тесный ряд…

Щепоть земли твоей непобедимой

берут с собой недаром, Сталинград.

И в тот же дом, когда кругом зола

еще хранила жар и запах боя,

сменив гвардейцев, женщина пришла

восстановить гнездо людское.

Об этом тоже надписи стоят.

Год сорок третий; охрой скупо, сжато

начертано: «Дом годен для жилья».

И подпись легендарного сержанта.

Кто ж там живет

и как живет — в постройке,

священной для народа навсегда?

Что скажут мне наследники героев,

как объяснить — зачем пришла сюда?

Я, дверь не выбирая, постучала.

Меня в прихожей, чуть прибавив света,

с привычною улыбкой повстречала

старуха, в ватник стеганый одета.

— Вы от газеты или от райкома?

В наш дом частенько ходят от газет… —

И я сказала людям незнакомым:

— Я просто к вам. От сердца. Я — поэт.

— Не здешняя?

— Нет… Я из Ленинграда.

Сегодня память мужа моего:

он десять лет назад погиб в блокаду… —

И вдруг я рассказала про него.

И вот в квартире, где гвардейцы бились

(тут был КП и пулемет в окне),

приходу моему не удивились,

и женщины обрадовались мне.

Старуха мне сказала: — Раздевайся,

напьемся чаю, — вон, уже кипит.

А это — внучки, дочки сына Васи,

он был под Севастополем убит.

А Миша — под Японией… —

Старуха

уже не плакала о сыновьях:

в ней скорбь жила бессрочно, немо,

глухо,

как кровь и как дыханье, — как моя.

Она гордилась только тем, что внучек

из-под огня сумела увезти.

— А старшая стишки на память учит

и тоже сочиняет их…

Прочти! —

И рыженькая девочка с волненьем

прочла стихи, сбиваясь второпях,

о том, чем грезит это поколенье, —

о парусе, белеющем в степях.

Здесь жили рядовые сталинградцы:

те, кто за Тракторный держали бой,

и те, кто знали боль эвакуаций

и возвратились первыми домой…

Жилось пока что трудно: донимала

квартирных неполадок маята.

То свет погас, то вдруг воды не стало

и, что скрывать, — томила теснота.

И говоря то с лаской, то со смехом,

что каждый, здесь прописанный, — герой,

жильцы уже мечтали — переехать

в дома, что рядом поднял Гидрострой.

С КП, из окон маленькой квартиры,

нам даже видно было, как плыла

над возникавшей улицею Мира

в огнях и вьюге — узкая стрела.

— А к нам недавно немки прилетали, —

сказала тихо женщина одна, —

подарок привозили — планетарий.

Там звезды, и планеты, и луна…

— И я пойду взглянуть на эти звезды, —

промолвил, брови хмуря, инвалид. —

Вот страшно только, вдруг услышу:

«Во-оздух!»

Семья сгорела здесь… Душа болит.

И тут ворвался вдруг какой-то парень,

крича: — Привет, товарищи! Я к вам…

Я — с Карповской… А Дон-то как ударит!

И — двинул к Волге!.. Прямо по снегам…

И девочка схватилась за тетрадку

и села в угол: видимо, она

хотела тотчас написать украдкой

стихотворенье «Первая волна»…

Здесь не было гвардейцев обороны,

но мнилось нам,

что общий наш рассказ

о будущем, о буднях Волго-Дона

они ревниво слушают сейчас.

…А дом — он будет памятником.

Знамя —

огромное, не бархат, но гранит,

немеркнущее каменное пламя —

его фасад суровый осенит.

Но памятника нет героям краше,

чем сердце наше,

жизнь простая наша,

обычнейшая жизнь под этой кровлей,

где каждый камень отвоеван кровью,

где можно за порогом каждой двери

найти доверье за свое доверье

и знать, что ты не будешь одинок,

покуда в мире есть такой порог…

Ноябрь 1952 г.

Песня о «Ване-коммунисте»

Памяти

Всеволода Вишневского,

служившего пулеметчиком на

«Ване-коммунисте» в 1918 году.

Был он складный волжский пароходик,

рядовой царицынский бурлак,

В ураган семнадцатого года

сразу поднял большевистский флаг.

И когда на волжские откосы

защищать новорожденный мир

прибыли кронштадтские матросы, —

приглянулся им лихой буксир.

И проходит срок совсем недолгий, —

тот буксир — храбрей команды нет!

флагманом флотилии на Волге

назначает Реввоенсовет.

Выбирали флагману названье, —

дважды гимн исполнил гармонист.

Дали имя ласковое — Ваня,

уточнив партийность: коммунист.

«Ваня» был во всем слуга народа,

свято Революции служил.

«Ваня» в легендарные походы

волжскую флотилию водил.

А страна истерзана врагами…

И пришел, пришел момент такой, —

у деревни Пьяный Бор на Каме

флагман в одиночку принял бой…

…Ой ты, красное, родное знамя,

над рекой на миг один склонись:

у деревни Пьяный Бор на Каме

тонет, тонет «Ваня-коммунист».

Он лежал на дне четыре года,

но когда оправилась страна, —

«Ваня-коммунист», слуга народа,

поднят был торжественно со дна.

Дышит Родина трудом и миром,

и по милой Волге вверх и вниз

девятнадцать лет простым буксиром

ходит, ходит «Ваня-коммунист».

Тянет грузы — все, что поручают,

работящ, прилежен, голосист…

Люди понемножку забывают,

чем он славен — «Ваня-коммунист».

Только взглянут — что за пароходик,

с виду старомоден, неказист?

Точно все еще в кожанке ходит

бывший флагман «Ваня-коммунист».

Он живет — не тужит, воду роет,

многих непрославленных скромней, —

вплоть до августа сорок второго,

вплоть до грозных сталинградских дней.

Дни огня, страдания и славы,

ливни бомб, и скрежет их, и свист…

И становится на переправу

старый флагман — «Ваня-коммунист».

Из пылающего Сталинграда

он вывозит женщин и ребят,

а гранаты, мины и снаряды

тащит из-за Волги в Сталинград.

Так он ходит, ветеран «гражданки»,

точно не был никогда убит,

в комиссарской старенькой кожанке,

лентой пулеметною обвит.

Так при выполнении заданья,

беззаветен, всей душою чист,

ночью от прямого попаданья

погибает «Ваня-коммунист».

Тонет, тонет вновь — теперь навеки, —

обе жизни вспомнив заодно,

торжествуя, что родные реки

перейти врагам не суждено…

…Друг, не предавайся грустной думе!

Ты вздохни над песней и скажи:

«Ничего, что „Ваня“ дважды умер.

Очень хорошо, что дважды жил!»

1953

Бабье лето

Есть время природы особого света,

неяркого солнца, нежнейшего зноя.

Оно называется

бабье лето

и в прелести спорит с самою весною.

Уже на лицо осторожно садится

летучая, легкая паутина…

Как звонко поют запоздалые птицы!

Как пышно и грозно пылают куртины!

Давно отгремели могучие ливни,

все отдано тихой и темною нивой…

Все чаще от взгляда бываю счастливой,

все реже и горше бываю ревнивой.

О мудрость щедрейшего бабьего лета,

с отрадой тебя принимаю… И все же,

любовь моя, где ты, аукнемся, где ты?

А рощи безмолвны, а звезды все строже…

Вот видишь — проходит пора звездопада

и, кажется, время навек разлучаться…

…А я лишь теперь понимаю, как надо

любить, и жалеть, и прощать, и

прощаться…

1956

Перед разлукой

Я все оставляю тебе при уходе:

все лучшее

в каждом промчавшемся годе.

Всю нежность былую,

всю верность былую,

и краешек счастья, как знамя, целую:

военному, грозному

вновь присягаю,

с колена поднявшись, из рук отпускаю.

Уже не узнаем — ни ты и ни я —

такого же счастья, владевшего нами.

Но верю, что лучшая песня моя

навек сбережет отслужившее знамя…

…Я ласточку тоже тебе оставляю

из первой, бесстрашно вернувшейся стаи, —

блокадную нашу, под бедственной крышей.

В свой час одинокий

ее ты услышишь…

А я забираю с собою все слезы,

все наши утраты

удары,

угрозы,

все наши смятенья,

все наши дерзанья,

нелегкое наше, большое мужанье,

не спетый над дочкой

напев колыбельный,

задуманный ночью военной, метельной, —

неспетый напев, — ты его не услышишь,

он только со мною — ни громче, ни тише…

Прощай же, мой щедрый! Я крепко любила.

Ты будешь богаче — я так поделила.

1956

Сибиринка

Я вернулась, миленький,

на короткий срок,

а в глазах — сибúринка,

таежный огонек.

Тот, что мне высвечивал,

темно-золотой,

енисейским вечером

с той горы крутой.

Ты не сам ли, миленький,

отпустил меня.

Ты не ждал сибиринки —

нового огня.

Руки мои жадные

ты не удержал.

Слова долгожданного

ты мне не сказал…

Путь наш пройден-вымерен,

как река Нева:

ведь в глазах — сибиринка,

и она права.

Сыплет дождик сыренький,

дождик городской.

…Не покинь, сибиринка,

поздний праздник мой.

1959

Из писем с дороги

I. «Темный вечер легчайшей метелью увит…»

Темный вечер легчайшей метелью увит,

волго-донская степь беспощадно бела…

Вот когда я хочу говорить о любви,

о бесстрашной, сжигающей душу дотла.

Я ее, как сейчас, никогда не звала.

Отыщи меня в этой февральской степи,

в дебрях взрытой земли, между свай

эстакады.

Если трудно со мной — ничего, потерпи.

Я сама-то себе временами не рада.

Что мне делать, скажи, если сердце мое

обвивает, глубоко впиваясь, колючка,

и дозорная вышка над нею встает,

и о штык часового терзаются низкие

тучи?

Так упрямо смотрю я в заветную даль,

так хочу разглядеть я далекое, милое

солнце…

Кровь и соль на глазах!

Я смотрю на него сквозь большую

печаль,

сквозь колючую мглу,

сквозь судьбу волгодонца…

Я хочу, чтоб хоть миг постоял ты со мной

у ночного костра — он огромный, трескучий

и жаркий,

где строители греются тесной гурьбой

и в огонь, неподвижные, смотрят овчарки.

Нет, не дома, не возле ручного огня,

только здесь я хочу говорить о любви.

Если помнишь меня, если понял меня,

если любишь меня — позови, позови!

Ожидаю тебя так, как моря в степи

ждет ему воздвигающий берега

в ночь, когда окаянная вьюга свистит,

и смерзаются губы, и душат снега;

в ночь, когда костенеет от стужи земля —

ни костры, ни железо ее не берут.

Ненавидя ее, ни о чем не моля,

как любовь беспощадным становится труд.

Здесь пройдет, озаряя пустыню, волна.

Это все про любовь. Это только она.

II. «Я сердце свое никогда не щадила…»

Я сердце свое никогда не щадила:

ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни

в страсти…

Прости меня, милый. Что было, то было.

Мне горько. И все-таки все это — счастье.

И то, что я страстно, горюче тоскую,

и то, что, страшась небывалой напасти,

на призрак, на малую тень негодую.

Мне страшно… И все-таки все это — счастье.

Пускай эти слезы и это удушье,

пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье:

страшней всепрощенье. Страшней

равнодушье.

Любовь не прощает. И все это — счастье.

Я знаю теперь, что она убивает,

не ждет состраданья, не делится властью.

Покуда прекрасна, покуда живая,

покуда она не утеха, а счастье.

III. «…Пусть падают листки календаря…»

…Пусть падают листки календаря,

пусть будет долог жизненный твой путь.

Но день двадцать шестого октября,

но первый снег его — забудь.

Совсем забудь.

Как не было… Тот мокрый, вьюжный снег,

застывшее движенье городское

и дó смерти счастливый человек,

под артогнем бредущий человек

в жилье чужое, но еще людское.

Как буйствовала в подворотне мгла,

голодная, в багровых вспышках вьюга!

Как я боялась в доме — как ждала

войной-судьбою суженого друга.

О первый грозный, нищий наш ночлег,

горсть чечевицы, посвист канонады

и первый сон вдвоем…

Забудь о нем навек.

Совсем забудь. Как не было. Так надо.

IV. «О, кáк я от сердца тебя отрывала!..»

О, кáк я от сердца тебя отрывала!

Любовь свою — не было чище и лучше —

сперва волго-донским степям отдавала…

Клочок за клочком повисал на колючках.

Полынью, полынью горчайшею веет

над шлюзами, над раскаленной землею…

Нет запаха бедственнее и древнее,

и только любовь, как конвойный, со мною.

Нас жизнь разводила по разным дорогам.

Ты умный, ты добрый, я верю доныне.

Но ты этой жесткой земли не потрогал,

и ты не вдыхал этот запах полыни.

А я неустанно вбирала дыханьем

тот запах полынный, то горе людское,

и стало оно, безысходно простое,

глубинным и горьким моим достояньем.

…Полынью, полынью бессмертною веет

от шлюзов бетонных до нашего дома…

Ну как же могу я, ну как же я смею,

вернувшись, «люблю» не сказать

по-другому!

V. «А я вам говорю, что нет…»

А я вам говорю, что нет

напрасно прожитых мной лет,

ненужно пройденных путей,

впустую слышанных вестей.

Нет невоспринятых миров,

нет мнимо розданных даров,

любви напрасной тоже нет,

любви обманутой, больной,

ее нетленно чистый свет

всегда во мне,

всегда со мной.

И никогда не поздно снова

начать всю жизнь,

начать весь путь,

и так, чтоб в прошлом бы — ни слова,

ни стона бы не зачеркнуть.

1952–1960

Стихи о херсонесской подкове

Есть у меня подкова, чтоб счастливой —

по всем велениям примет — была.

Ее на Херсонесе, на обрыве,

на бывшем поле боя я нашла.

В ней пять гвоздей,

она ко мне по ходу

лежала

на краю земном.

Наверно, пятясь, конь сорвался в воду

с отвесной кручи

вместе с ездоком.

Шестнадцать лет хранила я подкову, —

недавно поняла,

какое счастье — щедро и сурово —

она мне принесла.

Был долгий труд.

Того, что написала,

не устыжусь на миг — за все года, —

того, что думала и что сказала

раз навсегда.

Нескованная мысль, прямое слово,

вся боль и вся мечта земли родной, —

клянется херсонесская подкова,

что это счастие — всегда со мной.

А ты, моя любовь!

Ведь ты была готова

на все: на гибель, кручу, зной…

Клянется херсонесская подкова, —

что это счастие — всегда со мной.

Нет, безопасных троп не выбирает

судьба моя,

как всадник тот и конь —

тот, чью подкову ржавую сжимает

как символ счастия — моя ладонь.

Дойду до края жизни, до обрыва,

и возвращусь опять.

И снова буду жить.

А так, как вы, — счастливой

мне не бывать.

1959

Примечания

1

Эта поэма написана по просьбе ленинградской девушки Нины Нониной о брате ее, двадцатилетием гвардейце Владимире Нонине, павшем смертью храбрых в январе 1944 года под Ленинградом, в боях по ликвидации блокады.

2

Мамисонский перевал — один из самых высоких и красивых перевалов на Кавказе.

Content

Ольга Берггольц
Стихи

Моя жизнь

Стихи

Молодость

«Перебирая в памяти былое…»

«Будет весело тебе со мною…»

«Я люблю сигнал зеленый…»

«А помнишь дорогу…»

Севастополь

Сиделка

Два стихотворения дочери

I. «Сама я тебя отпустила…»

II. «На Сиверской, на станции сосновой…»

Обещание

Предчувствие

Стихи об испанских детях

Сестре

Встреча

Колыбельная испанскому сыну

Романс

Разлука

Письмо

Песня

Приятелям

Послесловие

Встреча

Листопад

Наш дом

Тост

Колыбельная другу

Молодость

«Я так боюсь, что всех, кого люблю…»

Начало поэмы

Война. Ленинград

Первый день

Осень сорок первого

Стихи о ленинградских большевиках

Сестре

Из блокнота

Первое письмо на Каму

«…Я буду сегодня с тобой говорить…»

Разговор с соседкой

Второе письмо на Каму

Армия

Февральский дневник

Севастополю

«…Третья зона, дачный полустанок…»

Ленинградская осень

Отрывок

Третье письмо на Каму

«Ты слышишь ли? Живой и влажный ветер…»

Песня о жене патриота

Второй разговор с соседкой

Памяти защитников

Твой путь

Накануне

Встреча с Победой

Стихи разных дней и лет

Стихи о себе

Ласточка

Мой дом

Стихи о любви

«Я тайно и горько ревную…»

«Я тайно и горько ревную…»

Из цикла «Испытание»

Испытание

Родине

Ответ

Тот год

Побратимы

Балка Солянка

В доме Павлова

Песня о «Ване-коммунисте»

Бабье лето

Перед разлукой

Сибиринка

Из писем с дороги

I. «Темный вечер легчайшей метелью увит…»

II. «Я сердце свое никогда не щадила…»

III. «…Пусть падают листки календаря…»

IV. «О, кáк я от сердца тебя отрывала!..»

V. «А я вам говорю, что нет…»

Стихи о херсонесской подкове

Примечания