Дмитрий Лукин

Цветник доктора Измайлова

– Поднимись ко мне, есть разговор, – приказала трубка раздраженным голосом начальника.

Я рефлекторно взял под козырек свободной ладонью и медленно опустил трубку на рычаг.

Наш главный немногословен. Опять кроссвордом будет мозги полоскать. Всю утреннюю пятиминутку этот кроссворд обсуждали. Быть ему или не быть. Главный точно рогом уперся: воля акционеров и все такое. А что нам их воля? Получаем копейки, работаем только из-за любви к искусству. Мы тоже уперлись. Нашла коса на камень. Дело ж ясное: сначала кроссворд, потом голая девица на последней полосе – и прощай, легендарная газета. Тут или Пушкин спереди, или девица сзади. Вместе не сочетается. Хотя для нынешнего начальства Александр Сергеевич не авторитет. Рука не дрогнет портрет из названия убрать. Акционеры нашего сопротивления не ожидали. Для них мы – вторая древнейшая. И вдруг люди за честь газеты борются. Весь творческий коллектив акцию протеста устраивает под лозунгом: «НЕТ ЖЕЛТУХЕ! ДАЁШЬ КАЧЕСТВЕННУЮ ПРЕССУ!» Неувязочка.

Вообще-то, я только спустился.

Коллективно убедить редакцию не удалось, и, видимо, главный перешел к индивидуальной обработке. Заказ акционеров надо исполнять. Но почему он решил начать с меня?

Пока шел, дважды чуть не упал. У нас ремонт. На полу – мешки с цементом и шпаклевкой, канистры с грунтовкой, ведра с краской, тазы с валиками и шпателями, скомканный полиэтилен и слой пыли. Дышать нечем. Деревянные панели, отодранные от стен, превратили коридор в лабиринт. Кому они мешали? Теперь ходи – спотыкайся.

Эх, неспроста начальство ремонт затеяло. Крыша у нас не текла, штукатурка нигде не отваливалась (даже трещины не наблюдались). Миленько было, уютно. Предание веков чувствовалось. Дыхание прежних поколений. Теперь вместо старины глубокой будет у нас безликий офисный новодел. Дух редакции выкорчевали вместе с панелями. Эпоха перемен в отдельно взятой газете.

Чтобы не рассусоливать, я сразу же с порога и заявил:

– Моя позиция по кроссворду не изменилась.

Главный указал мне на стул, словно отмахнулся от назойливой мухи. А сам все в экран смотрит да мышкой щелкает. Занятой человек. Дорогие линзы в золотой оправе, брендовый пиджак, брендовый хронограф в корпусе из белого золота, внушительный золотой перстень и суровое-суровое выражение лица. Боже мой, зачем этому человеку кроссворд?

– Что-нибудь слышал об академике Измайлове?

– Это он получил фантастический грант за открытие, которое опроверг его аспирант?

– Он. У тебя с этим проходимцем встреча через час в его институте. Я уже договорился. Мне нужен исчерпывающий материал о его исследованиях.

– Немного не по моей части.

– Отдел науки уже весь у него отметился. Тебя он еще не знает. Подбери к нему ключик и выведи на чистую воду.

– Но я очеркист, а тут нужно расследование.

– Поэтому тебя и отправляю. – На секунду главный отвлекся от экрана и посмотрел на меня. – Помню твое репортерское прошлое. Пришло время тяжелой артиллерии. Залезь к нему в душу (ты это умеешь) и покопайся там хорошенько. Нужен текст на полполосы завтра к утру. Плюс фотографии. Пощелкаешь сам: нашего Женьку он к себе не подпустит. Потом дам тебе выходной. Свободен, очеркист.

Возвращался в кабинет под мантру: «Ты начальник – я дурак». Если уж репортерское прошлое вспомнили, дело – труба. На многие задания в бронежилете ходил. Теперь он с тремя дырками в шкафу висит. На что это главный намекает? Еще и тяжелую артиллерию помянул.

Звоню ответсеку. Он-то у нас все знает.

– Леня, – говорю, – что это за история с Измайловым?

– А с какой целью интересуешься?

– С производственной. Через час встреча. А я вообще не в теме. Главный чудит на ровном месте.

– Э, брат, да ты влип. Спускайся на крылечко. Ща покурим.

Еще и Леня издевается. Сам он принципиально не курит, меня тоже отвадил месяц назад. К тому же на крылечке сейчас минус двадцать пять и снежок, скорее всего, не убрали. В столовой пообщаться – не судьба. К чему такая конспирация?

Я переобулся, надел куртку – и с вещами на выход.

Лени на крылечке не было. Наверное, передумал «курить».

Я надел перчатки и шапку, спустился на площадку и начал методично, со скрипом утрамбовывать снег вдоль дорожки.

Леня появился минуты через две. В легких туфлях и костюме. Даже куртку поверх пиджака не набросил. Но черную папочку прихватил.

– Замерзнешь! – крикнул я. – С ума сошел?

Он дождался, пока я поднимусь на крыльцо, и, выпуская изо рта пар, затараторил:

– По Измайлову ситуация сложная. Скорее всего, мы сели в лужу. Ну… не мы одни. У «Комсомолки», «Известий» и «МК» ситуация такая же. Рассказываю коротенько с самого начала. Мужик разрабатывал язык для общения с братьями по разуму…

– Поясни.

Леня ткнул пальцем в небо и присвистнул.

– Зеленые человечки, чужие и прочее уфо. Под это дело он получил серьезный международный грант и за два года полностью его освоил. Создал собственный институт конкретно для братьев по разуму. Целый институт ради одной задачи! Вроде бы дело шло. Появились кое-какие результаты. А потом – как гром среди ясного неба – аспирант академика Игорь Васильев защищает диссертацию, в которой убедительно доказывает, что поставленная задача не решаема в принципе. Если грубо, то с вероятностью больше девяноста девяти процентов братья по разуму язык академика Измайлова не поймут. Что самое интересное, доказывает он это, основываясь на двухгодичной работе бок о бок с Измайловым. Научная общественность в шоке. Но журналисты выжидают. В конце концов, ученые тоже ошибаются. Тут громкой сенсации не поджаришь, хотя ситуация все равно интересная: либо Измайлов жулик, либо дурак. Определенности не было. Тема подвисла. А дальше еще интереснее. Измайлов ничтоже сумняшеся просит грант на те же исследования, но уже у правительства России. И получает его. Тут наша братия с цепи и сорвалась. Жулик, откаты, распил. Некраснеющее лицо российской науки. Помоев на Измайлова вылилось много. Наши научники свою струйку тоже плеснули. Оттянулись хорошо. Красочно. – Леня передернул плечами.

– Ну и…

– Картину испортил Интернет. На защиту Измайлова встали блогеры. И я думаю, они правы. Мы ошиблись.

– Леня, покороче. Опаздываю.

– Коллеги, Дима. Все дело в коллегах. Из Физтеха, из Бауманки, из Академии наук. Все в один голос твердят про Измайлова: глубоко порядочный человек. Студентов в общежитие устраивал на бюджет, некоторых к себе пускал пожить, куче народу с диссертациями помогал, публикации в научные журналы проталкивал… Денег не брал. Предлагали – отказывался наотрез. Не стяжатель. Да что я тебе рассказываю. Дима! Чтобы в Российской Академии наук про живого коллегу говорили «ГЛУБОКО ПОРЯДОЧНЫЙ», это надо быть Дмитрием Сергеевичем Лихачевым до октября девяносто третьего. Другого прецедента я не знаю. А теперь вот Измайлов.

– Спасибо, Лень, понял, бегу. Иди грейся.

– Стоять! – улыбнулся он и протянул мне черную папку. – Материалы по Измайлову. Биография, фото, наши статьи, адрес института, схема проезда. Прочти, что успеешь. Потом вернешь вместе с папкой.

– Лады.

Я спустился с крыльца и заскрипел по дорожке.

– Дима!

Простудится наш ответсек. Как пить дать простудится. Ну чего рукой машет? И так уже поднимаюсь…

– Забыл что-то?

– Маленькая деталь. Он еще не каждого на порог пускает. Будь готов к интеллектуальной проверке. У нас Костиков проверку не прошел. Но это между нами.

– Напрасно ты меня курить отучил. Сейчас бы одна сигаретка – и мозги бы на место встали.

– Обратной дороги нет. Мужик сказал – мужик сделал, – улыбнулся Леня и вытер ледышки с усов.

– А что он у Костикова проверял?

– Таблицу умножения.

Я присвистнул.

– Серьезный ученый.

– А то! Все, заморозил ты меня уже. Дальше сам.

Ленина схема привела меня к арке дома № 23.

Прямо под номером – оранжевая палатка с мороженым. Продавщица, закутанная в серую шаль поверх синего пуховика, изображала местную ниндзя-черепашку. Глаза в прорези шали выжидающе остановились на мне.

Можно считать, пришли.

Курить хотелось до дрожи в руках. Не лучшее состояние перед интервью. Надо было хоть как-то переключиться. Я подошел к «ниндзя-черепашке» и спросил:

– Орешков у вас нету погрызть?

Она покачала головой, но глаза в прорези шали лукаво улыбались.

– Погрызите пломбир в вафельном стаканчике.

– И сколько стоит такое счастье?

– Двадцать рублей!

Пока я снимал перчатки и лез в карман за деньгами, она открыла ларь и достала оговоренный стаканчик.

Обменялись.

– Приятного аппетита! Грызите на здоровье!

Арка вывела меня во двор-колодец. Я стоял на дне, а надо мной нависали четыре стены из бетона и стекла, зажавшие голубой квадратик неба. Интересная архитектура. Я огляделся: внизу каждой стены обнаружилось по две двери (правда, без номеров и опознавательных табличек). Институт господина Измайлова прятался за одной из них. Найдем методом перебора. Я решил начать с двери медного цвета, облагороженной навесом, перильцами и крылечком в одну ступеньку.

На крылечко подниматься не стал. Время еще есть. Минут восемь осталось. Вот сейчас покончу с пломбиром и буду звонить-спрашивать. А то руки уже немеют.

Странное попалось мороженое. На вкус – что-то среднее между снегом и льдом. И задубело не столько от холода, сколько от внутренней химии. Надо было за сорок рублей рожок взять.

Я судорожно пытался вспомнить материалы из Лениной папки. Кое-что успел проглядеть в вагоне метро и на эскалаторе. Графики, тезисы, обвинения. Но теперь все вылетело из головы. Только имя-отчество осталось. Семен Михайлович.

Курить хотелось до жути. Не помогло мороженое.

Сзади щелкнул замок. Я повернулся и увидел, как на мороз выходит дядечка лет пятидесяти с кургузым веником в руках, одетый в черное пальто и шапку-ушанку. Не обращая на меня внимания, дядечка закрыл за собой дверь и принялся бодренько сметать едва заметный снег с бежевой плитки и с антискользящего коврика. Я посторонился, чтобы не мешать.

– Как вы можете это есть? Вам не холодно? – спросил дядечка, продолжая сметать снег.

Ну что за люди! Сто́ит тебе в двадцати– или тридцатиградусный мороз погрызть мороженое, так обязательно кто-то спросит: «А вам не холодно?» Подметаешь крыльцо – и подметай!

– Нормально мне. Почти вкусно.

– Ищете кого-то?

– Жду.

– Что ж, тогда и я с вами подожду.

Он закончил сметать снег и поставил веник к стене у перил.

Тут до меня начало что-то доходить. Фотография из Лениной папочки возникла прямо перед глазами. Небольшая бородка с проседью, очки в позолоченной оправе, взгляд с лукавыми искорками…

– Семен Михайлович?

– Он самый.

Я огляделся в поисках урны.

– Нет-нет, – запричитал Семен Михайлович. – Даже не думайте. Кушайте спокойно. Я никуда не спешу. Проветриться вышел. От компьютера отдохнуть. Думал, вы попозже заглянете. Обычно ваш брат опаздывает.

– Может, присоединитесь? Хотите рожком угощу? Вместе погрызем.

– Увольте. Лучше уж посидеть в ресторанчике. У нас тут, кстати, рядышком, в двух минутах, приличная таверна открылась. Какой там французский коньячок подают! У-у-у! Бесподобная вещь. Сказка! А стейки какие! Пальчики оближешь!

Упс… Бесподобный французский коньяк да еще со стейком «Пальчики оближешь» – это половина моей зарплаты.

– Давайте в другой раз, у меня сейчас…

– Ловлю на слове! – радостно перебил Семен Михайлович. – Попозже сходим. Не проблема. Вы угощаете!

В горле как-то сразу пересохло. Неожиданно кончилось мороженое. Пальцы совсем онемели. Я неуверенно кивнул и стал надевать перчатки. Кое-как справился. Глубоко порядочный человек, говорите? Ну-ну! Погрыз мороженое! Внутрь меня никто не пригласил. Нет денег на таверну – стой на морозе.

– Я читал ваши материалы, – грустно сказал Семен Михайлович, поправляя шарф. – Мне понравилось. Но вы ведь гуманитарий. Пишете портретные очерки. Редкий нынче жанр.

– Все верно. Рад, что вам понравилось.

Он проигнорировал мои слова.

– Вы работаете в тетрадке «Человек», а не «Наука». Почему же ко мне послали вас?

– Честно говоря, и сам не знаю. Журналисты – люди подневольные. Начальство приказало – мы исполняем.

– И что же вам приказали написать про меня?

Семен Михайлович натянул шапку поглубже на уши. Видимо, мороз и до него добрался. Усы и бородка покрылись инеем.

– Текст на полполосы. Начальство хочет прояснить ситуацию с вашим институтом. Вас оскорбляет мое присутствие?

– Боже мой! Конечно, нет! Дело в другом! Тут научные журналисты такое выдавали, что мне плохо становилось. А уж гуманитариев (после парочки визитов) я вообще боюсь. Сейчас ведь какое образование? Сплошная профанация да креатиф-ф. А нам такое дело противопоказано. У нас научный институт, и профанов я за порог не пускаю. Не имею желания тратить на них время. Из вашей газеты человечек приходил – таблицы умножения не знает. Представляете? Я думал, дальше катиться уже некуда. Ошибался. Из другой газетки коллегу вашего прислали, так он уверен, что Солнце вращается вокруг Земли.

Пришлось заступиться за коллегу.

– Он прав, – не моргнув, сказал я. – У нас же ось мира проходит через глаз наблюдателя: тут целые созвездия вращаются, не то что Солнце! Эклиптику ведь не просто так придумали. А суточное вращение Солнца? Все относительно. Никогда не фотографировали Полярную звезду с открытым объективом? Уже через час круговерть начнется. Учебник астрономии. Десятый класс.

– Ваш коллега учебник астрономии в глаза не видел. Вы мне тут софистику не устраивайте, – с показной злостью проговорил Семен Михайлович, а под конец еще и фыркнул: – Солнце у него вращается!

– Все относительно, – смиренно повторил я, глядя на квадратик неба.

– Таблица умножения абсолютна!

– Обижаете. Неужели и до этого докатимся?

– Сколько будет двадцать восемь минус пятнадцать?

– Сто шестьдесят девять будет, – не раздумывая ответил я.

– Интригуете, молодой человек?

– Как вы к людям, так и люди к вам.

– Ход ваших мыслей мне нравится. Трижды девять!

– Семьсот двадцать девять!

Семен Михайлович протянул мне руку:

– Не знаю, как у нас сложится беседа дальше, но право войти в эту дверь вы заслужили. Добро пожаловать!

Наконец-то тепло!

После нашей редакции волей-неволей обращаешь внимание на ремонт. Новенький линолеум (рисунок а-ля сосновые доски), аккуратные плинтусы, ровные стены свежего абрикосового цвета, белый потолок, а в конце прихожей – новенькая лакированная дверь светлого дерева (скорее всего, сосна).

– Раздевайтесь! – дружески предложил Семен Михайлович.

Пока я вытирал ботинки о коврик и тряпку, он закрыл входную дверь, прошел вперед, нагнулся и поставил передо мной синие тапки.

– Это вам. Вроде бы ваш размерчик. Вот у нас вешалка. – Он показал рукой на прикрепленную к стене трехметровую лакированную доску с двумя рядами крючков. – Вот полочки для обуви. Чувствуйте себя как дома.

Не так представлял я себе гардероб научного института с целевым финансированием. У нас даже в детсадах индивидуальные шкафчики для одежды. А тут бери что хочешь – ни замков, ни охраны. Сразу же за входной дверью вешалку прикрутили. Приглашение ворам – не иначе. Жадничает Семен Михайлович.

– Прямо сюда? Вот так открыто? Не своруют? – спросил я.

Семен Михайлович обиделся. Задумался на секунду. Губы надул.

– Пока прецедентов не было. Мы тут по чужим карманам не лазим. Но если боитесь, возьмите ценные вещи с собой.

Ладно, раз уж из недр всех этих шуб, пуховиков и пальто еще ничего не пропало, я тоже рискну. Нашел свободный крючок, повесил на него куртку с шапкой, но документы все-таки вынул.

Переобулся. Когда ставил ботинки на полочку, в глаза бросились только женские сапожки и полусапожки – все начищены до блеска.

– Семен Михайлович, а что же вы не раздеваетесь?

– Так я ухожу! – радостно ответил он. – У меня сейчас встреча в управе. Вернусь через пару часов. Нет-нет, не переживайте: оно и к лучшему.

– Но…

– Давайте мы сделаем так. Вы сначала похо́дите, посмо́трите, чем у нас люди занимаются, пообщаетесь с народом, составите общее впечатление, а потом, когда я вернусь, мы с вами плодотворно побеседуем. У вас есть примерно два часа на ознакомительную экскурсию. Провожатого я вам сейчас дам. Согласны?

– Куда деваться-то? Конечно, согласен.

– Вот и ладненько. Одной проблемой меньше. А с управой, думаю, тоже как-нибудь уладится…

Семен Михайлович подошел к межкомнатной двери, приоткрыл ее, махнул кому-то рукой и тихонько сказал:

– Люда, пригласи ко мне, пожалуйста, Васильева. Спасибо.

Знакомая фамилия.

– Это случайно не тот Васильев, который… гм… интересную диссертацию защитил?

– Он самый! Талантливый ученый.

Семен Михайлович, закрыл дверь и вернулся ко мне.

– Почему вы его не уволили?

– Зачем увольнять грамотного сотрудника? Я же его научный руководитель.

– То есть для вас в его скандальной диссертации нет ничего нового?

– Я сам предложил Васильеву эту тему. Материала у нас накопилось много, его надо было как-то структурировать и обработать. Чего добру пропадать? У меня времени не хватало, девчонки и так были загружены по горло, вот я и предложил Васильеву. Кто ж знал, что журналисты такой шум поднимут. Кстати, Игорь отлично справился. А вот и он. Познакомьтесь…

Два часа протекли незаметно и не внесли никакой ясности. Вопросов только прибавилось. Игорь Васильев – надежда российской науки – подошел к просьбе Семена Михайловича серьезно и основательно. Экскурсию мне устроил знатную. Кабинеты, лаборатория, операционный зал, кухня-столовая, подсобки, уборная, кладовки с ведрами, вениками и швабрами – все было показано важному гостю. Ни одну мелочь не обошли стороной. «Обратите внимание, – говорил Игорь, – у нас в освещении используются только лампы накаливания. Никакого газового мерцания, никаких паров ртути. Семен Михайлович на здоровье людей не экономит».

С такой же скрупулезностью мой экскурсовод говорил обо всем, начиная с экологически чистых материалов мебели и заканчивая характеристиками кухонной техники.

Особенно мне понравился его рассказ в лаборатории, когда я спросил, чем они тут занимаются. Эксперименты, говорит, ставим разные. Третьего дня, например, бомжей с вокзалов привезли, накормили и усадили за парты с нужным учебником. Так они у нас через полчаса уже квадратные уравнения щелкали, через час – тригонометрические неравенства. Потом, правда, лабораторию целый день пришлось отмывать и проветривать.

Мне представили всех сотрудников института, которые были на работе. Имя, фамилия, специализация. Игорь старался как мог. Радушная улыбка не сходила с его гладковыбритого лица.

Мы расстались в операционном зале.

– Наверное, я вам уже надоел, – сказал Игорь. – Не смею больше мешать. Весь институт в вашем распоряжении. Гуляйте, осматривайтесь, фотографируйте, не стесняйтесь задавать вопросы. Если что – я у себя. Не прощаюсь.

Он покинул операционный зал, а я, глубоко вдохнув, начал делать свое «грязное» дело: отвлекать сотрудников института от работы, задавая каверзные вопросы и бесцеремонно тыкая пальцем в формулы на экране. Поговорил с каждым (точнее, с каждой) и сел на диванчик поразмыслить.

Чем дальше, тем интереснее.

Я попал в уникальный институт. Это факт. Но ощущение аттракциона не покидало. Подкоркой чувствовал, что меня разводят. Причем виртуозно. Так не бывает, чтобы начальник объекта уходил, оставляя репортера с карт-бланшем. Обычно начальники предпочитают «сопровождать» и дышат в затылок. Просьба о самостоятельном передвижении многих заставляет нервничать. А тут и дела никому до меня нет. «Оно и к лучшему. Одной проблемой меньше». Ходи, смотри, фотографируй, спрашивай. Дождешься начальника – хорошо, не дождешься – тоже не велика беда.

Сотрудники института – отдельная песня. Мужиков двое: Семен Михайлович да Игорь Васильев, девушек – двенадцать. Все либо аспирантки, либо вчерашние аспирантки. Все красавицы и умницы. Глаза разбегаются. Только и думаешь, какую бы на ужин пригласил, если б зарплата побольше была. Дресс-код отсутствует. Свитеры и джинсы органично соседствуют за круглым столом с платьями и деловыми костюмами.

Бутафорией здесь не пахло.

Есть много способов освоить бюджетные деньги под предлогом науки. В «Сколково» и «Роснано» это сделали масштабно и агрессивно. Но такие лакомые кусочки – только для своих, любимых. Люди, далекие от Кремля и местных губернаторов, действуют проще и нежнее. Можно выпросить целевое финансирование под заведомо фантастический проект. Можно, не забывая про откаты, приобрести дорогущие компьютеры и мониторы, можно купить для каждой машины лицензионный софт, можно обставить институт экологически чистой мебелью, проявляя заботу о сотрудниках, можно сделать из института шкатулочку, посадить в нее сговорчивых аспиранток, одетых проститутками, и пусть они целыми днями маникюром занимаются да кофе с коньячком организовывают. Запудрить мозги журналистам – не проблема. На журфаках математику не учат.

«Шкатулочка» для своих у Семена Михайловича получилась замечательная. Это я понял во время экскурсии. Уж больно все здесь гладенько да уютненько. На институт ни разу не похоже. Кто бывал в российских НИИ, тот меня поймет. Картинка вырисовывалась классическая. Семен Михайлович перед пенсией сорганизовал себе теплое местечко, в котором и глазам приятно, и кошелек не похудеет.

Но все оказалось не так просто.

Картинка поплыла, когда мне представили сотрудниц в операционном зале. Да, все красавицы как на подбор, но одеты прилично: ни одной юбки выше колена, ни одного глубокого выреза.

Дальше – больше.

Хотя на каждой машине стоял лицензионный Scientific Word, девушки предпочитали бесплатную программу TeX и ориентировались в ней как рыба в воде. А это дорогого стоит. Верстать в TeXе не каждый ученый сможет. Формулы на экранах не были абракадаброй. Девушки прекрасно в них разбирались. Грамотно читали, могли ответить на любой вопрос по каждой переменной. Я специально включал «дурачка» и спрашивал очевидные вещи. Мне, как дурачку, и объясняли. Спокойно, терпеливо, с дружеской улыбкой.

Ткнул в монитор Ольги Гавриловой и спросил, что у нее рядом с круглыми скобками треугольная делает. С подвохом спросил. Ольга поправила волосы, отодвинула кресло, встала и рассказала мне сначала об использовании треугольных (или угловых) скобок в математике вообще, а потом (тыкая в экран ухоженным ноготочком) обосновала их наличие в преобразованиях Лоренца. Каждый условно непонятный термин сразу же объяснялся. Все эти индефинитные скалярные произведения, аффинные преобразование и базисы псевдоевклидова пространства просто ласкали слух, навевая воспоминания юности. Получилась интереснейшая лекция. Но на словах «индефинитный – значит неопределенный» я вежливо прервал Ольгу, поблагодарил и пошел смотреть на соседний экран. Игра в дурачка – действенный журналистский прием, но случаются и осечки. Когда встречаешь действительно знающего человека и тебе снисходительно разжевывают элементарные вещи, чувствуешь себя полным идиотом, и еще становится стыдно за украденное у профессионала время. «Дурачка» пришлось выключить.

Девушки прекрасно владели дедукцией. Они действительно были математиками высокого уровня, да еще с педагогическим даром. Могли на пальцах доходчиво и грамотно объяснить сложнейшие математические темы, будь то симплектическая геометрия или тензорный анализ.

Диапазон исследований – широчайший: начиная с арифметики и дальше по списку: матанализ, аналитическая геометрия, дифференциальные уравнения, уравнения с частными производными, теория функций комплексного переменного, топология, тензорные исчисления…

Работали, как я понял, над собственными диссертациями, которые потом должны были стать частями одного большого проекта. Семен Михайлович решился на феерическую авантюру: создать универсальный курс математики с нуля и до нынешнего переднего края, рассчитанный на неподготовленного читателя. Этакий математический аналог Ландафшица[1] для всех желающих.

Проект амбициозный и, скорее всего, неосуществимый, но то, что я видел на мониторах в операционном зале, внушало уважение.

Остался один маленький вопросик: «При чем здесь инопланетяне?» Проект Измайлова никаким боком не напоминал линкос[2]. Девушки при упоминании Ханса Фройденталя говорили что-то вроде: «Это позавчерашний день. А мы сейчас на переднем крае. Разве вы не читали диссертацию Васильева? Там у него очень хорошо и про линкос, и про Фройденталя». Впрочем, Маша Солодкина по секрету призналась, что космический язык они тоже разрабатывают, но на линкос Фройденталя он не похож и вообще Семен Михайлович лучше расскажет об этом сам.

Через полтора часа после ухода Семена Михайловича аспирантки привыкли к моему присутствию, освоились и заворковали о своем, о девичьем. Перемыли косточки ведущим сотрудникам Стекловки, обсудили лучших преподавателей Физтеха, Независимого и Бауманки, называя их фамилии, клички или имена-отчества.

Тут я превратился в уши и решил ничем о себе не напоминать. Ну не говорить же им, что я несколько лет жил в одной комнате с учеником Арнольда и прекрасно знаю всех обсуждаемых персонажей.

Ситуация с девицами потихоньку прояснялась. Семен Михайлович пригрел у себя паршивых овечек. По всей Москве собирал. С той же Ольгой Гавриловой интересная история получилась. Выперли девчонку из аспирантуры, считай, на улицу. Поругалась с научным руководителем. Не так поняла его предложение о сотрудничестве. Он объяснил доходчивее. Я, говорит, буду твоим Ландау, а ты моим Лифшицем… ну и так… по мелочи. А инициативы нам не надо, с конференциями заканчивай: твое дело тексты красиво набирать. Не стерпела Оленька такого хамства. Она-то, дура, российскую науку вперед двигать собралась, а тут ее саму задвинули на роль «негра» да еще и высовываться запретили строго-настрого, не говоря уже про «так… по мелочи». Выдала она своему руководителю все, что думала. Не толерантно выдала. При всем уважении к Евгению Михайловичу, говорит, меня ваше предложение не устраивает. Я, говорит, ученый, а не секретарь, и, если честно, вам до Ландау – как до Луны!

Из аспирантуры вылетела в тот же день. Из общаги – на следующий. Три дня ютилась у подруги и ревела. А на четвертый день ей позвонил Измайлов, представился и сказал:

– Мне нужны талантливые, перспективные математики для участия в заведомо сумасшедших проектах. С аспирантурой и общежитием помогу. Деньгами не обижу. Буду рад, если вы присоединитесь к нашей команде.

Счастье. Катарсис. Нирвана.

Ответить толком ничего не могла, ревела, визжала в трубку, носом шмыгала да сопли ладонью вытирала.

А теперь сидит лебедушкой в белом костюмчике, как на заказ пошитом, и ухом не ведет, когда девчонки сплетничают: «Слышь, Оль, твой-то никак не успокоится, уже третью секретаршу сменил, а все тебя поминает».

И так было почти с каждой. Измайлов подбирал тех, кого со скандалом выгоняли из математической науки, тех, кто не побоялся пойти против зарвавшейся системы, против именитых самодуров и оказаться на улице.

– Чаю хотите?

Хьюстон, у нас проблемы. Вы бы лучше еще немного посплетничали.

– Ира? – спросил я вставая.

Платье у нее, конечно, скромное, но…

– Все верно! Ира Глагольцева. Математик и программист. Будете чай?

Откуда столько радости? Глаза блестят. Приятная улыбка.

– Не откажусь.

– Белый, зеленый, черный, матэ, ройбуш, каркаде?

Она что, флиртует со мной?

– Ройбуш подойдет.

– Вам сюда принести или пойдете со мной на кухню? У нас там свежая выпечка есть. Составите компанию?

Определенно, флиртует!

– С удовольствием!

Кухонька – мое почтение! Я бы в такой жил и не тужил. Площадь – не меньше пятнадцати метров. Четыре больших стола свободно умещаются. Со стульями. Над раковиной и рабочей столешницей фигурная плитка. Выше – резной шкафчик и деревянные полки. Все блестит, все сверкает. Вместо кулера – два больших фильтра-кувшина и два дисковых чайника. Над электроплитой – белая вытяжка. Микроволновки, разумеется, нет. Вредно. Зато есть высоченный холодильник.

Неплохо для обеденных перерывов.

– Чего замерли? Садитесь куда пожелаете. – Ира показала широким жестом на все четыре стола сразу.

Я кивнул и сел за ближайший.

Ира надела фартук, сполоснула чайник, налила в него воды из кувшина и включила. На ужин даже приглашать не пришлось. Прямо в институте свидание устроилось.

Пока чайник шумел и собирался закипеть, Ира поставила передо мной на кремовую льняную скатерть сначала две тарелки с выпечкой, потом блюдца с чашками и насыпала ройбуш в стеклянный заварник.

Принимают по высшему разряду.

– Ирочка, можно было прямо в чашки насыпать.

– Можно.

Я почему-то растерялся. Хотел было сказать что-то вроде: «много чести», «лишние церемонии», «давайте по-простому», но промолчал. Слова в горле застряли.

А Ира все металась между мной и собственно кухней. То к холодильнику за вареньем, то к шкафчику за медом, то к полочкам за сахаром. Так и крутилась вьюном, пока чайник не закипел. Я ее платьишко со всех сторон разглядел. И колготки с туфельками. И руки. Никакого кольца не наблюдалось. Математика незаметно выветрилась у меня из головы. Про задание я еще что-то помнил, но весьма расплывчато…

– Вы не пугайтесь, что я вас так внаглую увела, – проворковала Ира. – Ничего личного. Просто я сегодня дежурная: на мне уборка, посуда и развлечение гостей.

– Значит, повинность? И совсем ничего личного? Вот это пугает.

– Обычное гостеприимство. Мне не в тягость. Держите, брючки прикрыть. – Она протянула мне тканевую салфетку и налила кипяток в заварник.

Сейчас сядет напротив; будет смотреть на меня.

Что там обычно говорят на первом свидании?

Села.

Смотрит.

Хорошенькая.

Дело не в красивом платье, не в стройных ножках и даже не в очаровательной улыбке. Меня опьянили доброта и забота. Откуда вдруг у математика такое отношение к случайному журналисту? Приказ начальника, повинность? Угу. Знаем мы, как эти приказы исполняются.

А я даже стульчик ей отодвинуть не успел. Не сориентировался поухаживать. Да и как бы это смотрелось? Ухаживают сейчас за мной.

– О чем вы думаете, Дмитрий?

Я огляделся.

– Странно у вас тут. Будто не офис, а большая квартира, не коллектив, а семья.

– Это очень похоже на правду. Семен Михайлович нам как отец родной. Он…

Три минуты я слушал оду в честь Семена Михайловича.

Наконец Ира разлила ройбуш по чашкам.

– Берите, не стесняйтесь. – Она пододвинула ко мне тарелки. – Все на сливочном масле. Никакого маргарина, а значит, никаких отложений в сосудах. Спецзаказ из кондитерского цеха. Свежайшее. А вот эти треугольные – с тунцом. Для мозга полезно. Семен Михайлович – сторонник здорового питания. И нам травиться не позволяет.

– Хороший начальник. Вы можете вот так вот свободно пойти на кухню – попить чай?

– Разумеется. Это же не концлагерь. Мы свободные люди.

– И никаких финансовых вычетов?

– Еще чего! Финансовые вычеты практикуют европейские и американские компании, а вы попали в русский научный институт. Перерывы на туалет и чай не нормированы. Вы пейте, пейте. Семен Михайлович нам доверяет. Даже за опоздания не ругает. Все-таки Москва. Сюда ж многие из области на электричках едут.

– Что, вообще никаких запретов?

– Курить нельзя. Но это не проблема. Вместо перекуров – чай. И никакого алкоголя. Семен Михайлович сам не пьет, не курит и нам не позволяет.

– Вот как? Семен Михайлович не употребляет алкоголь?

– Категорический противник! Ни разу не видела его пьяным или с алкоголем в руках.

Я глотнул ройбуш и откусил пирожок с тунцом.

Странно. Кто же меня на пороге уговаривал распить французский коньяк?! Вот тебе и глубоко порядочный человек! Какие еще скелеты мы прячем в шкафу?

– А корпоративы?

– Вода, соки, чай, выпечка. Нам нужно мозги беречь. Мы же ученые!

– Понятно.

Наверное, мое «понятно» прозвучало несколько двусмысленно. Может быть, расслабившись, я не уследил за мимикой. Настроение Иры резко изменилось. От наметившейся симпатии не осталось и следа. Улыбка исчезла. Между нами выросла ледяная стена.

Свидание закончилось.

– А вы тоже грязные гадости про нас напишете? – настороженно спросила она.

– Честно говоря, не планировал. Откуда такое беспокойство?

– Все пишут.

– Грязные гадости?

– В последней статье такое было: «Старый развратник на государственные деньги завел себе шикарный цветник и ни в чем себе не отказывает». Разве это…

Я прыснул. Сдержать смех не получилось. Прорвало. Пришлось закрыть рот ладонью, чтобы хоть как-то соблюсти приличия.

– «Шикарный цветник» – это сильно. Ха-ха. Тут я коллегу понимаю. Извините. Ха-ха! – И снова меня накрыл приступ смеха. – Вот так вот сидел, пил чай с плюшками, ха-ха, и потом гадости написал?

– Чай не пил! Предлагали – отказался! Спросил чего-нибудь погорячее. А мы такого добра не держим! Журналист обиделся. Ходил тут, всюду нос совал, вопросы скользкие задавал. В основном личного характера. Досугом нашим интересовался. Хотел узнать, в какие клубы ходим, рестораны, театры, какие мальчики нам нравятся, какой алкоголь предпочитаем.

– И в мониторы пальцем тыкал?

– Тут вы первый. До такого еще никто не додумался. Вы самый умный!

– Обиделась, Ир?

– Нет – обрадовалась до глубины души!

– Кстати, про досуг! Вы такая нервная, оттого что много работаете. Вам бы передохнуть, отвлечься. Бывали в Театре на Таганке? У них премьера в следующую субботу. Мне дали приглашение на два лица. Буду писать рецензию. Давайте вместе сходим!

– Так я еще и нервная? Давай-ка ты лучше безо всякого театра встанешь и уйдешь отсюда!

– Ну… Можно и так. Добрая ты красивее.

– Все! Кончилось мое терпение! Хватит с меня извращенцев! Руки в ноги – и на выход! От одних убежала, так другие сюда лезут!

– Спасибо за ройбуш, Ира. И за плюшки. Было очень вкусно. Пирожок с тунцом чудо как хорош!

– Топай, топай, театрал. Беги до самой Таганки. Сам вычислишь кратчайший путь или помочь с расчетами?

Подошла вплотную. Еще доля секунды – и придется ее обнять. Я попятился, придерживая фотоаппарат.

Так меня и отконвоировали спиной вперед через коридорчик прямо в операционный зал. Ира продолжила обвинительную речь и здесь:

– Заруби себе на носу: красиво отремонтированный институт – это не клумба, доброе отношение начальства – это не удобрение, а красивые ученые – это не цветочки! Мы – не растения!

Какие образы! Хоть сейчас на бумагу! Я восторженно захлопал ресницами.

– Чего пялишься?

Бедра уперлись в боковину дивана – и я плюхнулся задом на мягкое. Ногами кверху. Тапочки улетели, но фотоаппарат удалось сберечь.

Научная деятельность в операционном зале резко остановилась. Девушки все внимание переключили на меня. Оно того стоило. Не каждый день увидишь, как журналист центральной газеты летает вверх тормашками. Я отыскал тапочки, обулся и как ни в чем не бывало снова сел на диванчик.

Ситуация, скажем так, пикантная.

Ей-богу, лучше бы бронежилет – и на передовую.

Споткнуться – не грех, главное – человеком подняться. Вроде бы удалось: искушение преодолел, на провокацию не поддался. Девчонки смотрели на меня, раскрыв рты. Это непорядок. Мне их жалости не нужно, пусть для другого случая приберегут. Чтобы разрядить ситуацию, я запел:

И нам завидуют бесстыжие нудисты:

У нас нет комплексов,

Ведь мы парашютисты![3]

Сработало! Девчонки оттаяли и заулыбались. А Ира… Ира решила продолжить начатое. Отступать ей было некуда. Нельзя выплеснуть душу наполовину. Сорвало кран – любуйся фонтаном. Пришлось огрести сразу за всех собратьев по перу. Где-то я ее даже понимал. Ходят тут всякие из желтой прессы! Работать мешают! Лезут в душу с бестактными вопросами, потом статейки гадостные публикуют – и превращаешься ты из ученого в шалаву. Терпишь, терпишь… Обида накапливается, накапливается… Вроде бы уже привыкла, притерпелась. И вдруг – на тебе, получи! Из центральной газеты очередной репортер является. С виду – вполне адекватный. Не дурак. Разговорились, даже искорки какие-то пробежали, симпатия возникла. Девочка успокоилась, чаем гостя напоила, пирожком с плюшкой накормила, раскрыла душу, поделилась горем. В ответ – лошадиное ржание. Нежданчик! Сколько ж можно терпеть? Затянувшаяся рана открылась, и девочка сорвалась.

Ира подошла ко мне вплотную, глубоко вдохнула, открыла было рот для очередной тирады и вдруг так настороженно, почти шепотом спрашивает:

– Это что у вас красное мигает?

Я аж выдохнул. Думал, что-то серьезное случилось.

– Кстати, да! Хорошо, что напомнили. Диктофон лучше выключить, пока вы еще чего-нибудь не наговорили.

Я нажал кнопку – огонек перестал мигать – и от греха подальше убрал диктофон в карман брюк.

– Отдайте!

– Ира, это уже уголовная статья. Грабеж и порча чужого имущества. Давайте закончим наши отношения обычными оскорблениями и не будем переходить к рукоприкладству. Мне завтра с утра нужно быть в редакции и желательно без царапин и фингалов.

Но Ирочку было не остановить. Поняв, что вожделенный диктофон ей не светит, она решила раскрыть передо мной душу:

– Ненавижу журналистов! Вы все завистливые, продажные гады! Только и можете, что людей грязью поливать! Правильно вас люди называют! Только мне повторять противно! Вот вам смешно, вы над всем стебетесь, а знаете, как трудно поступить в аспирантуру, если на взятку денег нет? А защититься? Научному руководителю – дай, оппонентам – дай, потом всю эту шоблу еще и в ресторан вести надо, потому что на обычную столовую они не согласные. А вы все лыбитесь, да? Вам все еще смешно? Ну конечно! Вы же не ученый. Вам же наплевать на будущее российской науки, вы же у нас…

Слева от дивана раздалось громкое покашливание. Семен Михайлович с красным лицом стоял в проеме двери и мял руками шапку. Снять пальто и переобуться еще не успел. Сколько же он там уже стоит?

– Что здесь происходит? – чеканя каждое слово, спросил Семен Михайлович.

Я воздел руки к потолку:

– Улыбнулся не вовремя! Да кто ж знал, что…

– Он смеялся над нами, да еще и театром дразнил! Гуманитарий! – крикнула Ира.

Семен Михайлович сглотнул слюну и произнес нарочито спокойно:

– Послушай меня внимательно, будущее российской науки. Ты уже второй год диссертацию домучить не можешь, ты не ученый, ты аспирантка, а хамишь, между прочим, кандидату филологических наук, который при защите ни копейки никому не заплатил, да и банкет, если верить моим ваковским друзьям, устроил вопиюще скромный. В столовой факультета, если не ошибаюсь.

Я подорвался с дивана:

– Трудные были времена! Первый год после вуза…

Семен Михайлович жестом усадил меня обратно.

– Так что не надо рассказывать нашему гостю про ваковскую «кухню». Он разбирается в ней получше тебя, поэтому и улыбается! Кстати, этот гуманитарий таблицу квадратов до сотни в уме щелкает! Вернись, пожалуйста, к работе. Ты меня очень разочаровала. А вас, Дмитрий, я попрошу посидеть в этом террариуме еще десять минут. Мне нужно привести себя в порядок и сделать несколько звонков. Потом добро пожаловать в мой кабинет.

То тебе шикарный цветник, то террариум.

Попили чайку!

Ольга Гаврилова отвернулась от монитора и поманила меня жестом.

– Дмитрий, идите ко мне! Я новую главу начала. Смотрите, сейчас в пэдээфе покажу. Красиво получилось!

– И у меня новая глава! – донеслось с другой стороны стола.

– И у меня посмотрите. Вы таких формул еще не видели!

– И у меня!

– У меня тоже интересно!

– Давайте же, Дмитрий! Видите, как вас девушки упрашивают? Пройдите еще кружочек, потыкайте пальцем в мониторы. Ну же! Спросите у нас что-нибудь! Когда к нам еще такого журналиста-парашютиста пришлют?

Встал и пошел смотреть. В мониторы не тыкал. Вопросы не задавал. Сами все разъясняли и показывали. Стрекотали, как пулемет.

Приблизился к Ире. Монитор выключен. Сидит – не шелохнется. Зыркнула на меня и снова в одну точку уставилась. Осторожно обошел, демонстрируя поднятые ладони, и утонул в нелинейных дифурах Маши Солодкиной.

Закруглился через полчаса. Вежливо попрощался с девушками, пожелал им успехов и отправился к Семену Михайловичу.

В кабинет вошел без стука – никого. Уселся в кресло и стал ждать. Вспомнил, как Васильев завел меня сюда и стал экскурсоводить. «Вот этот стол, заваленный книжками, у Семена Михайловича для работы, а тот, пустой – для разговоров с журналистами и фотосъемок. В этом шкафу – книги по математике и физике, а в том – по языкознанию, психологии и педагогике. Из окошка вы можете видеть красивейший проспект. Особенно весной. Хотите в большом кресле посидеть?» Если бы я его не остановил, он бы мне и про содержимое сейфа рассказал. Со всеми подробностями.

Рассматривать по второму разу книжки в шкафах не хотелось. Зимой в окошко любоваться – тоже. Поэтому я просто закрыл глаза и расслабился.

– О, вы уже здесь? Вот и ладушки! Укатали вас мои красавицы?

Я молча улыбнулся.

Семен Михайлович повесил пиджак на спинку кресла и сел напротив меня.

– Простите Ирину и не обижайтесь. На самом деле вы ей понравились, иначе бы она вам слова не сказала. Проигнорировала – и все. К ней многие ваши клеились – бровью не вела. Вам просто повезло.

– Я счастлив. И я не клеился.

– Знаю. У нее очень сложная история. Указала завкафедрой на ошибку. Другой бы на его месте порадовался, поблагодарил да еще в соавторы взял, а этот обозлился и устроил Ирине веселую жизнь.

– Кажется, я его понимаю.

– Сволочь редкостная. Ручонки шаловливые. Ни одной юбки не пропускает. И ладно бы парень на ошибку указал, а то девчонка. Русская. Еврею. В общем, выписали Ире волчий билет.

– И вы не побоялись ее взять?

– Пришлось рискнуть. Вы много знаете специалистов, которые без подготовки, случайно оказавшись на конференции, смогут выявить ошибку в докладе доктора физико-математических наук? И не побоятся на нее указать? Мне такие люди нужны. – Он помолчал секунду. – У нее и личная жизнь не складывается. Для меня это настоящая головная боль. Но, кажется, одной проблемой меньше. Вроде бы уже нашла себе достойного человека. Теперь это только вопрос времени.

– Слава тебе, Господи! Тут ведь у каждой сложная история. Не институт, а богадельня для обиженных студенток получается.

– Ошибаетесь. Богадельня – всего лишь способ отбора кадров.

– Уж очень экстравагантный способ. К чему такие сложности?

– Способ диктует система. В нынешней российской математике умными могут быть только евреи. Остальным запрещено. С парнями еще полбеды: мозги есть – как-нибудь в жизни устроятся. А с девчонками совсем дело плохо. Талант все только усугубляет. К сожалению, мои коллеги считают национальным оскорблением саму мысль, что в наших вузах хватает русских девочек, которые не глупее еврейских мальчиков. Барьеры начинаются со вступительных экзаменов. Если случилось чудо и ты поступила, тебя просто не замечают. Начинаешь обращать на себя внимание талантливыми работами, тебя агрессивно выталкивают на обочину. Чем талантливее работы, тем агрессивнее выталкивают. Никаких публикаций, никакой аспирантуры, никакой диссертации. Это недопустимо. При такой системе у меня не осталось выбора. Пришлось кадровый отдел перенести на обочину. Плодородное место. Кстати, мальчики у нас тоже есть. Васильев и еще двое, но они сейчас в командировке.

– Тоже с обочины?

– Угу.

– Семен Михайлович, но вы же сами как бы… немного…

– Как бы? Немного? Бросьте заискивать. Я самый натуральный еврей, поэтому очень хорошо знаю ситуацию изнутри.

– Но… почему же вы помогаете русским девушкам?

Он улыбнулся и погрозил мне пальцем.

– Разжигаете? Я не разделяю ученых по национальности. И это почему-то бесит моих коллег. Я помогаю не русским девушкам, а талантливым математикам в критических ситуациях. Я помогаю им выжить. Вы много видели умных евреев или евреек, оказавшихся на улице без средств к существованию? Еврейки на обочинах не валяются – только русские. А теперь спросите меня почему.

– Почему?

– Потому что соплеменники им никогда не помогут. Скорее затопчут или еще что похуже. К сожалению, русские люди мельчают, спиваются и готовы спокойно идти по трупам друг друга. В большинстве своем.

– И кто здесь разжигает?

– Немного увлекся. Наболело. Можете подать на меня в суд.

В дверь постучали – и в проеме нарисовалось личико Ольги Гавриловой.

– Семен Михайлович, там Ира хочет вам что-то сказать.

– Иру мы сегодня достаточно послушали. Я поговорю с ней позже. Закрой, пожалуйста, дверь.

Тихонько щелкнул замок.

– Спрашивайте! Любые вопросы, – предложил Семен Михайлович.

– Депутатские зарплаты. Вы серьезно думаете, что ваши сотрудницы стоят так дорого?

– Они бесценны и не продаются. А что до зарплат… – Он покачал головой. – Уже и про это знаете? Хорошо работаете. Раньше девчонки так не болтали. Зарплаты завышены. Не спорю. Но это вынужденная мера. Я реалист. Кто знает, сколько нам позволят просуществовать. Все может закончиться в любой день. Я забочусь об их будущем. Пусть у них будет буфер хотя бы на первое время. Успеют купить квартиры и встать на ноги – вообще хорошо. Богатеньких родителей ни у одной нету. Помните массовые убийства наших ученых? Физиков, химиков, биологов, генетиков, руководителей оборонных предприятий, специалистов по психотронным технологиям? Все эти убийства остались безнаказанными. Чиновники профильных министерств сидели сложа руки и усиленно ничего не замечали. В органах все списывали на бытовуху и не давали делам ход. Теперь, я боюсь, начнутся убийства математиков. Поэтому пока я жив и в силе, у моих сотрудников будут высокие зарплаты.

Пришло время для главного вопроса.

– Семен Михайлович, кто же все-таки обманщик: вы или Васильев?

– Обманывают журналисты, которые не понимают, о чем пишут. Уверен, что ни вы, ни ваши коллеги диссертацию Васильева не читали, хотя она выложена в свободном доступе. И дело не в обилии формул. Они нужны только для доказательств. Основные положения написаны обычным текстом, понятным любому обывателю. Дело в непрофессионализме. При этом вы рассуждаете и обвиняете.

А ведь в черной Лениной папочке я видел автореферат Васильева. Мой косяк. Ознакомиться не успел.

– Но суть очевидна.

– Дьявол в деталях. Васильев писал о нечеловеческом разуме внеземного происхождения. А в наших разработках используется термин «инопланетяне». Чувствуете разницу?

– Нет.

– Понятия «нечеловеческий внеземной разум» и понятие «инопланетяне» не тождественны.

– Семен Михайлович, я не уфолог, я в этих терминах плохо разбираюсь. Вы мне просто и без разночтений скажите, чтобы каждый обыватель понял, для кого вы разрабатываете свой язык?

– Для людей.

– А разве великого и могучего уже недостаточно? Разве цифры лучше слов?

– Это вы у Иры Глагольцевой спросите. Она неправильно поняла ваши слова. И мне пришлось прилюдно ее отчитывать. Я выставил себя тираном, а ее идиоткой. Это скандал. Это нервы. Это потерянные деньги, потому что я не знаю, когда она вернется к работе и сколько времени мне придется ее успокаивать. Виной всему – непонимание. Но если вас, профессионального репортера и очеркиста, подвело Слово, что уж говорить о других. А над цифрами мы еще работаем. Тут никаких гарантий. Будущее покажет.

– Но… Мы говорим о разных вещах…

– Опять слова виноваты. Слишком много «шума» при передаче информации. И в итоге – непонимание. С цифрами такое невозможно.

– Да при чем тут слова? Речь вообще о другом!

– Поясните.

Я задумался.

– Не хватает слов? Маленький лексический запас?

– Семен Михайлович!

– Вы снимаете на цифровой фотоаппарат, пишете разговоры на цифровой диктофон, наверняка слушаете музыку и смотрите фильмы в цифровом формате, телефон у вас тоже не аналоговый. Даже ваши тексты не на бумаге пером пишутся, а значит, преобразуются в цифры. Вы живете в оцифрованном обществе и все еще не доверяете цифрам?

– Я никому не доверяю.

– Кого вы пытаетесь обмануть? Ну да ладно, – он махнул рукой. – Мы всего-навсего создаем универсальный язык человеческого общения на основе математики.

– Понятно. Инопланетяне здесь ни при чем. Все-таки вы обманываете.

– Думайте что хотите.

Несколько секунд я следовал его совету.

– Все равно картинка не складывается.

– Это не я обманываю, это вы не понимаете.

– Так объясните!

– Не имею права. Гостайна. Я подписку дал о неразглашении.

– Тю, подписка! Мы ж не первый год работаем! Знаем, как такие дела делаются. Мне не нужна гостайна. Вы мне сказку расскажите. Воспользуйтесь эзоповым языком. Чтоб никаких деталей, никаких названий… Только суть и общий смысл. Можно максимально размыто. Обещаю не задавать уточняющих вопросов. Мы всегда так делаем, когда гостайна.

Снова щелкнул замок, и в кабинет заглянула Ольга Гаврилова.

– Семен Михайлович!

– Нет!

– Но она…

– Нет!

Дверь закрылась.

– Сказку, значит?

– Именно! Давайте я сам начну. Итак, в одном царстве-государстве за тридевять земель… Продолжайте.

– Что-нибудь слышали о проекте «Марс-500»?

– Краем уха. Имитация полета на Марс.

– Громкий получился цирк. Писателей-фантастов к делу подключили. Все ради лишнего шума. И сработало! Даже вы в курсе.

– Почему же цирк? Там вроде бы все серьезно. Роскосмос и Академия наук.

– Только не говорите мне про Академию наук! Слышать больше про нее не могу! Надо же было так опозориться на весь мир! Подумайте только! Эти умники выбрали президентом РАН чудилу, который еще в Высшей аттестационной комиссии липовые диссертации чинушам пачками штамповал! Очень серьезная организация! – Он вздохнул, глянул в окно и продолжил уже спокойнее: – Вы правда думаете, что пятьсот двадцать суток в консервной банке на Земле можно сравнить с реальным космическим полетом? Здесь все несопоставимо, начиная с гравитации и заканчивая психологией. Несколько удачных экспериментов с радиацией и аргоном просто вплели в проект. Они вовсе не требовали столь долгого сидения. «Марс-500» – это шумовая завеса, поднятая, чтобы скрыть просачивающиеся факты о проектах «Марс зеро» и «Венера зеро». Слышали что-нибудь о них?

Я покачал головой.

– А в чем глобальное различие?

– В серьезности подхода. Проекты «зеро» в активной фазе длились шестьдесят лет. Были построены гигантские павильоны с имитацией поверхностей планет и нужного климата. Один павильон – в северных широтах, другой – в южных. Отслеживалось поведение трех поколений участников. Группы, отобранные на Земле, считались корабелами, их дети – поселенцами, внуки – аборигенами. При этом поселенцы и аборигены не знали, что проект – имитация. Страховка исключалась. Умер так умер. Зеро-проекты изначально были секретными. Разумеется, результаты никто не обнародовал. Участники до сих пор под наблюдением. Их поселили в шикарный санаторий под усиленной охраной. Во избежание трагедий и утечки информации. На воротах табличка «ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА».

Как только активная фаза зеро-проектов закончилась, стартовал «Марс-500».

Поселенцы с трудом понимали психологов. С аборигенами было еще хуже. Контакт между аборигенами «Марса» и аборигенами «Венеры» наладить вообще не удалось. Люди говорили на разных языках. Процент совпадения лексики настолько мал, что не обеспечивал понимания. При отправлении корабелы говорили на русском.

А с расчетами и формулами проблем не возникло. Аборигены разных «планет» знали математику на уровне выпускника хорошей советской школы или чуть лучше. Вот вам и люди-инопланетяне.

Есть еще несколько проектов, о которых я даже заикаться не буду. Жить все-таки хочется. Там картина еще печальнее. Боюсь, до людей-инопланетян мы просто не доживем. Расклады и прогнозы на ближайшее будущее очень пессимистичны. Мы уже сейчас все больше и больше не понимаем друг друга. И математика тут бессильна. Как-то так.

Почему-то вспомнилась утренняя пятиминутка и разговор с главным.

– Семен Михайлович, я же просил сказку. А вы! Что мне теперь со всеми этими зеро-проектами делать?

– Что хотите. Устал я сказки рассказывать. Правительству – сказки, пожарным – сказки, санитарной службе – сказки, а в управе вон сегодня вообще соловьем заливался. Надоело. Каждый требует или откатов, или взяток. Вот и приходится Баяном прикидываться.

– Чем же я заслужил такое доверие?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Наоборот – не заслужили. Вам нельзя доверять, вы же всех нас тут обманули. Не знаю.

– ?

– Вы же профессиональный математик. Мне Васильев рассказал, какие вопросы вы девушкам задавали, как формулы читали в ТеХе, едва глянув на экран, как придуривались. Он подслушивал у двери. Говорит, у вас фундаментальная школа.

– Да какая уж там школа! Просто давнее увлечение. Родители – физики. В доме полно было учебников и справочников. Потом друзья из крупнейших технических вузов. Так уж сложилось. Надо было соответствовать. Вот я кое-что и читал…

Он повернулся к сейфу, открыл его и протянул мне пухлую серую папку.

– Держите. Тут все наши официальные проекты. Все, над чем мы работаем. Написано доступно и простым языком. Должно пригодиться. Если что будет непонятно – звоните. Можно ночью.

Я поблагодарил и положил папку на колени.

– Так что вы про нас напишете?

– Правду. Только еще не знаю какую. Что-нибудь придумаю во славу российской науки. Не в первый раз.

Он улыбнулся и снова глянул в окно.

– О, нам обеды несут! Пойдемте в столовую.

Опять видеть Иру?!

– Нет-нет, мне пора! Я уже засиделся! Завтра утром текст сдавать!

– Жаль. Мы ведь и на вас обед заказали. Ну ничего, с собой возьмете. Дома покушаете. Готовить, наверное, некогда будет.

– Спасибо, не надо. Я найду, что поесть.

– Опять непрофессионализм. Что же вас всему учить приходится! Репортер не хочет узнать, чем питаются на объекте? Вам же об этом писать. Даже не думайте отказываться.

– Спасибо.

– Пойдемте, я вас провожу.

– Стойте! А ваше фото? Дайте хоть пару кадров сделать!

На крылечке, когда я уже расслабился, Семен Михайлович решил помянуть старое:

– Морозец! Хорошо! Самое время по коньячку вдарить! Пойдемте, вы обещали!

Упс! Правая ладонь инстинктивно нырнула в карман с бумажником. Я прикинул, сколько у меня денег. На одну рюмку, может быть, и хватит, если без закуски, да кто ж одной рюмкой удовлетворится?!

– Семен Михайлович… А чего вы так улыбаетесь лукаво?

– Отставить калькуляцию! Пошутил я над вами, Дмитрий, пошутил. У нас в институте сухой закон. Я сам не пью и сотрудникам запрещаю. К тому же поблизости нет ни одного приличного ресторана. Так что расслабьтесь.

– А зачем тогда…

– Я хотел, чтобы вы на собственном примере кое в чем убедились. Это к вопросу о цифрах. Вы оказались в стрессовой ситуации, толком сообразить еще ничего не успели, но сразу же превратились в математика: начали судорожно калькулировать, вычислять, попытались действовать на основе расчетов.

– Семен Михайлович! Грешно над живыми людьми эксперименты ставить!

– С вас не убудет.

– А хотите мороженым угощу? Рожком.

– Может, как-нибудь в другой раз? Сейчас у меня обед. И вам советую поторопиться, а то к утру не успеете!

Я успел. Писал до двух ночи. Редактуру и вычитку оставил на утро. В шесть заиграл будильник. Я умылся и вернулся к тексту. Закончил ровно в восемь. Главный хоть и без восторга, но текст принял. Ожидал, говорит, от тебя большего, но и так сойдет. Тема закрыта. До завтра свободен.

Газета, как и положено, появилась на прилавках в среду утром. А в обед меня на проходной ждал курьер из института Измайлова с пухлым бумажным пакетом.

В пакете обнаружились пирожки с тунцом и небольшой конверт с письмом.

«Здравствуйте, Дмитрий!

Мы всем институтом прочитали Вашу статью. Она великолепна. Так тепло и красиво про нас еще никто не писал. Вы кудесник от журналистики. Пирожки вам на всю редакцию. Свежие! Поделитесь с коллегами.

Я прошу прощения за свое неадекватное поведение. Вы были на высоте. Мне потом девчонки все по полочкам разложили. Я просто сорвалась. До этого было несколько случаев… печальных… и я сорвалась. Мне очень жаль, что все так вышло. Простите меня, пожалуйста. Приятного аппетита!

Ира».

На этом письмо не заканчивалось. Внизу, как и положено, стояли буковки: «P. S.», а сразу же за ними написан телефончик и в треугольных скобках дано пояснение: «На случай театра».

И хотя в письме ни слова не говорилось о Семене Михайловиче, я нутром чувствовал, что старый еврей основательно приложил к нему руку, а это значило, что все у нас будет хорошо.

Примечания

1

Ландафшиц – шуточное название курса теоретической физики, написанного Львом Давидовичем Ландау и Евгением Михайловичем Лифшицем.

2

Линкос (от лат. lingua cosmica – «космический язык») – искусственный язык, придуманный Хансом Фройденталем для общения с внеземным разумом.

3

Строки из песни Александра Мирского «Парашютисты».

Content

Дмитрий Лукин
Цветник доктора Измайлова

Примечания