Альберт Мифтахутдинов

Дни ожидания

Повести и рассказы

Повести

Совершенно секретное дело о ките

Глава первая

Три года Алекс Мурман смотрел на ту сторону Берингова пролива, туда, где в синеющей дымке, если у вас хорошее зрение, можно без бинокля увидеть скалу Фэруэй и различить береговые очертания Аляски.

Теперь он едет в отпуск.

В кают-компании все готовились к прощальному обеду в связи с грустным поводом: из отпуска Алекс Мурман вернется на другую станцию, такова традиция, так положено, никто его ждать полгода не будет, так принято везде, производственная необходимость.

— Что слышно? — спросил он Иванова. Была вахта начальника.

— Да ничего. Снабженец идет. Нам ничего нет.

— Остановим…

— Само собой…

— А в селе?

— Охота… Киты появились.

— Мальчиков в море?

— А где ему быть? Капитан Мальчиков китов не пропустит…

— Повез бы он меня в райцентр, — размечтался Мурман.

— Сезон. Ему не до тебя. Жди вертолета. Я тебя провожу.

Мурман не поверил.

По инструкции начальник полярной станции (если точнее, их коллектив назывался электрорадиомаяком — пять человек, но станцией они величали себя сами — для солидности и престижа) — так вот, начальник полярного радиомаяка не должен отлучаться за пределы территории. Но тут такое дело — уезжает человек, пешком на лыжах через долину двадцать километров, и у Иванова есть в соседнем селе Полуостров дела, он обещает вернуться, обещает себе и жене — повару Анастасии. Надо забрать почту, узнать сельские новости и вообще отдохнуть в другой обстановке, и проводить Мурмана. Уж какой ни есть человек Мурман, а проводить надо, он еще насидится на Полуострове, туда вертушка — раз в месяц, если есть погода, а там своих отпускников — бортов на десять, и никому никаких льгот — все одинаковы, протекций и знакомства нет, все знакомы, все друзья, все в порядке живой очереди.

Вот и обед близится к концу.

На второе — нерпичья печень, Мурману порция побольше, не скоро ему доведется ее попробовать, пусть потешится, чтоб не забывал.

За столом кают-компании все пятеро. Начальник маяка Иванов, радист Мурман, повар Анастасия — жена Иванова, электромеханик Слава Чиж и старик Пакин — старший механик маяка.

— Ну что же, в последний раз мы вот так все в сборе, — поднял стакан Иванов, — хорошей тебе погоды, счастливо долететь, пиши… извини, если что не так, на базу я дал радио, чтобы тебя отметили в приказе, глядишь, и премию получишь, работал ты хорошо… ну да чего там, поехали… с печеночной очень хорошо пойдет.

Он опрокинул стакан, все вздохнули и тоже опрокинули. Все, кроме Насти, ей нельзя, она непьющая, ей шампанское можно — пригубила чуть-чуть.

Всем грустно, ничего не поделаешь.

Вот и чай закончен, все с тревогой ждут заключительного ритуала — «полярной пятиминутки». На полярных станциях этого побережья существовал обычай — отъезжающему насовсем давалось время высказать каждому в глаза, что он о каждом думает, всю правду. Женщины на «пятиминутку» не приглашались.

Настя убрала посуду, ушла.

Мужчины остались одни.

— Ну? — спросил Иванов.

Мурман молчал.

— Может, еще по одной, а? — спросил дед Пакин. — С чаем-то исповедоваться — совсем грех…

— И то дело! — поддержал Чиж.

Иванов сходил на кухню и выставил бутылку. Алекс всем разлил. Встал, вздохнул полной грудью:

— Ну что ж, раз решили соблюдать обычай, пусть так и будет.

Сел, положив на стол тяжелые руки.

— Самый симпатичный мне из вас — Иванов. Не потому, что начальник, не подумайте. Сейчас он не начальник для меня, да и вряд ли когда нас жизнь еще сведет вместе. Хорошо было с тобой, Семен, Анастасию только зря ревновал. Я знаю, знаю, дело прошлое.

Он снова всем налил.

— Тебя, Славик, терпеть не могу. И не мог все время. Раздражаешь ты меня. С удовольствием начистил бы тебе личико, но ты физически сильней… Вот ты все интеллигентом хочешь стать, костюмы по радио заказываешь, галстуки получаешь с материка, журнал мод выписываешь. Зря это… Ничего из тебя не получится. Личико у тебя не то и манеры. За сто верст мужиком несет. И никакие тебе костюмы и журналы не помогут. Интеллигентность это вот здесь, — он постучал по голове, — вот здесь, — он постучал по левой стороне груди… — Это дается с рождением, с воспитанием… А ты хам.

— Ну ты чего, чего! — встрепенулся Чиж.

— Молчать! — рявкнул на него Иванов. — Тебе слово не дали. Мог раньше говорить, во время зимовки, а теперь его очередь!

— И тебя я не люблю, Максимыч, — тихо сказал Алекс деду Пакину. — Скряга ты. Не бережливый, а скряга. И врун. Не зимовал ты на западных полярках, я на базе в кадрах интересовался. И приехал ты сюда за пенсией. Да уж живи, если тебе так лучше. Людям ты вреда не приносишь, но жить с тобой я бы не стал. И один ты, без бабы, знаешь, почему? Бабы любят щедрых, если хочешь знать…

— Мда… — Иванов почесал в затылке. Никто не смотрел друг на друга. Все молчали.

— Ну ладно. И на том спасибо, — первым выдавил дед.

— Граждане судьи, у меня все, — пытался улыбаться Алекс. — Я пошел. Я хочу проститься с окрестностями.

Он вышел.

Иванов видел в окно — Алекс направлялся к каньону.

— Надо собираться, — буркнул он, ни к кому не обращаясь. — Настя! Где мой маленький рюкзак?

* * *

Здесь на неприступных скалах когда-то располагалось эскимосское поселение. Сейчас от него остались только китовые кости, камни разрушенных землянок — нынлю, мясные ямы, обрезки моржового клыка, предметы быта, пришедшие от времени в негодность. До сих пор можно найти каменный жирник, деревянные подносы для еды, ржавые винчестеры, дырявые чайники, кастрюли и другую утварь.

Одну нынлю Алекс называл «своей». Эта землянка сохранилась лучше остальных. Она была у самого обрыва. Недалеко от входа торчали врытые в землю китовые челюсти, а у самого входа лежали два больших китовых позвонка, от гренландского кита. Алекс часто приходил сюда.

Хорошо было сидеть у входа в нынлю на китовом позвонке, смотреть в море и курить и думать о своем. Вот так же, может быть, сотни лет назад эскимосский старик сидел на этом позвонке, смотрел в море и думал. Наверное, мало было радостных мыслей у этого незнакомого старца, ведь жизнь тут была так сурова и тяжела, но Алекс уверен — надежда и спокойствие всегда посещали человека на этом месте, когда он тихо сидел и смотрел вдаль. Время замедляло свой ход, мысли текли плавно и тихо, как льды в проливе, и мудрость осеняла эскимосского пращура.

Нет древнего охотника, он давно ушел, но оставил Алексу эту воду, этот снег, эти камни и птиц, и зверей в море, и это скупое солнце над льдами, и туманы, — все оставил Старый Старик, разбирайтесь, мол, со всем этим сами, я устал, я стар, я знаю много, я устал от знаний, а вам придется все это постигать самим, и вы, возможно, постигнете истину, только устанете, как и я, и вам захочется уйти…

«Сколько людей садилось на этот позвонок, — думал Алекс, — скольких людей спасали от ветра каменные стены нынлю? А я сегодня уезжаю, и больше никогда не увижу ни этого моря, ни нынлю, ни китовых челюстей… Будет ли мне так спокойно на материке? Примет ли меня материк? Приму ли я материк? Прав ли я, не лучше ли было промолчать на «полярной пятиминутке»?

Все эти вопросы волновали Алекса, и спокойствие что-то долго не посещало его, хотя он сидел на позвонке и смотрел на темную воду, на белые льдины и было тихо и тепло.

«На то и ритуал, чтобы не обижаться», — решил он.

И уже не думал об этом.

Ему скорей хотелось улететь на материк, он был уже там, в отпуске. Он видел себя в каком-то абстрактном городе, где можно идти в дождь по асфальту. У него под ногами асфальт, он видит на себе шляпу и плащ, и идет дождь, он даже видит цвет плаща — серый.

Он заходит в кафе, там высокие мраморные столики, он облокотился о столик, капли дождя стекают с плаща и шляпы на гладкий серый мрамор.

Вот так он себе все представляет, он пять лет не был на материке, не ходил по асфальту, не курил в дождь так, чтобы прятать сигарету в рукав плаща…

Других желаний пока у него не было. Он даже не знал, чем будет заниматься там, на юге… От многого он отвык тут, на Севере, и многие страсти обычного человека не волновали его…

Жариться на солнце он не любил, за футбол не болел, к телевизору еще своего отношения не выяснил… «Надо путешествовать, — решил он. — Буду ходить в рестораны, собирать рецепты».

Кухня была его слабостью. Это-то и дало повод Иванову ревновать Анастасию, а Алекс просто помогал ей по кухне, любил он готовить…

«Вышлю ребятам побольше разных трав и специй», — подумал он.

Много чего на полярке есть, разные продукты, а трав и специй нет.

«Поеду в Грузию, — решил он, — и в Среднюю Азию. Вот где трав — рви не хочу! Побольше ребятам вышлю, пусть не обижаются».

На крыльце домика появился человек, помахал Алексу. «Иванов, — понял тот, — торопит. Ну что же, прощай, конец света!»

Алекс нагнулся, взял камешек. На память о месте, где кончается материк, «кончается» земля. Он улыбнулся — вспомнил старика Мэчинкы. Чукча Мэчинкы, старик-пенсионер, как-то рассказывая о крае земли, где родился, пояснил:

— Конец географии…

— Вот он — «конец географии». Жаль все-таки покидать его, хорошее место, здесь Мурману не делали зла.

В прошлом году председатель колхоза на Полуострове Иван Иванович Кащеев целых полгода провел в отпуске на материке, уже и забывать его стали, вернулся наконец. Спрашивает его Мэчинкы — где был, что видел? Объясняет Кащеев — в Москве, мол, был, на Украине, в Венгрии на — выставке охотничьего снаряжения всех стран, в Париже провел целую неделю.

— Гм… да… эхх, — вздохнул Мэчинкы, — одичал ты там, совсем одичал… Поедем-ка в тундру!

До слез смеялся Иван Иванович, но в тундру поехал с Мэчинкы на другой день, как раз охота началась.

«А вдруг старик прав? — подумал Алекс. — Вдруг все не по нраву мне там придется, шашлыки и пальмы-фикусы, а? Вдруг и впрямь дичать начну?»

Иванов был уже готов. Он протянул Алексу металлические крючки на обувь — кошки. Здесь иначе по леднику на сопку не поднимешься.

Алекс вынес из дому рюкзак и ружье — все свое имущество. Иванов помог ему приладить снаряжение. Лыжи они укрепили на груди в качестве противовеса.

Трое остающихся вышли провожать их на крыльцо. Алекс пожал руку деду и Чижу, поцеловал в щеку Анастасию, помахал им на прощание, оглянувшись на середине подъема, ему в ответ все трое помахали, горько на мгновение стало радисту Алексу Мурману, защемило где-то внутри, посмотрел он наверх, до перевала было еще очень далеко. Иванов на кошках шел цепко, быстро, обошел Мурмана, есть теперь за кем тянуться.

С высоты птичьего полета эти места были еще красивее.

Глава вторая

Характер председателя колхоза Ивана Ивановича Кащеева не соответствовал его злодейской фамилии. Был он человеком мягким, с тихим голосом, но все свои решения говорил один раз, настоящая властность не любит крика.

В Полуострове его уважали хотя бы за то, что всю свою жизнь — лучшие молодые годы — двадцать пять из пятидесяти пяти лет — он отдал Северу.

Несколько раз звали его в центр, предлагали повышение, но сидел он в селе, не хотел в город, боялся в городе потерять себя, боялся оторваться от людей, которые его любят, от дела, в которое он вложил годы и здоровье. Этот заполярный консерватизм всегда крепко сидит в северянах-ветеранах.

Было у него хобби — он собирал ножи. И если мы поздно вечером заглянули бы в его крохотную мастерскую — он отвоевал закуток у коридора и поместил там верстак, станочки, пилочки-гвоздочки и прочие необходимые инструменты, — то застали бы его занятым работой: он делал очередной нож.

Конечно, коллекционирование — это собирательство, но Иван Иванович справедливо полагал, что на собирательство надо много времени тратить, и предпочитал нож нужной ему формы, конфигурации, композиции «ручка-лезвие», нож, увиденный или услышанный, предпочитал сделать сам и делал столь умело, что бывалые охотники иногда консультировались с ним по вопросам металла и прочих таинств древнего ремесла.

Он мог даже поставить клеймо «Made in…», и никто бы не усомнился в подлинности предмета. «Маде ин не наше», — говаривал в таких случаях Иван Иванович, радуясь ловкой мистификации, впрочем, вполне безобидной, а учиненной просто лишь для того, чтобы потешить душу…

Над ножом работал он сосредоточенно, не любил, когда ему мешали, напевал тихо цыганскую;

Не пора ли мне с измученной душою

На минуточку прилечь и отдохнуть?

Чавела!!!

Но этой ночью к нему постучали.

Он прикрыл брезентом очередное, еще незавершенное изделие, прекратил мурлыкать песню, в которой знал всего один куплет, снял фартук и пошел открывать дверь.

На пороге стояли лыжники — Алекс Мурман и Иванов.

— Проходите, проходите… Давненько не виделись.

Кащеев временно холостяковал — жена с детьми была на материке. А поскольку даже в маленьких поселках в гостиницах мест не бывает, то он предложил ночным пришельцам вторую комнату:

— Располагайтесь… будьте как дома…

Но эти слова он сказал значительно позже, под самое, можно сказать, утро, когда гости окончательно были сморены простым, но обильным ужином и так пришедшейся кстати бутылкой спирта, а она всегда найдется у настоящего председателя, даже если закрыты все магазины и вообще который месяц в селе «сухой закон», распространяющийся в чукотских селах на все дни недели, кроме субботы.

Наутро был прекрасный день, прилетел вертолет, но Алекс не спешил, он знал, что в порядке живой очереди ему не на эту машину и не на следующую, надо еще талон в сельсовете взять на авиаочередь, отпускников накопилось много.

…Едва гости и хозяин успели позавтракать, на крыльце появился Мэчинкы.

Мэчинкы потоптался в коридоре, отряхнул снег с торбазов, постучался, вошел. Долго стоял молча, потом вымолвил:

— Эттвунэ… умерла… нет старухи больше…

И сел на пол у двери.

Эттвунэ была его родственницей, самой старой работницей пошивочной мастерской. Пенсионерка работала на дому — шила торбаза, тапочки, обшивала бисером кухлянки. Ее шитье узнавали всюду. Кащеев уже и не помнил, сколько он грамот ей навручал.

Смерть его не удивила — много раз за годы правления ему приходилось бывать на местном кладбище, да и знали в селе, что Эттвунэ готовится уйти «к верхним людям», сама говорила, но все же печальное известие оглоущило его. Он поднял Мэчинкы с пола, усадил на табурет. Мужчины закурили.

— Ее готовят? — спросил Кащеев.

Мэчинкы кивнул.

Председатель и гости оделись, вышли на улицу.

…Бабушку Эттвунэ хоронили вечером. Хоронили ее по русскому обычаю, в могиле. Так захотел Джексон Кляуль, председатель сельсовета, ее сын. Провожали ее многочисленная родня, соседи и руководство в лице Д. Кляуля, И. Кащеева, главного бухгалтера, главного зоотехника, начальника узла связи и др.

Именем своим Джексон Кляуль обязан отцу. Когда-то, много лет назад, американский торговец Джексон взял в служанки молодую Эттвунэ. Эттвунэ была украшением фактории, Джексон с ее помощью неплохо вел дело — она была и переводчицей, и приказчицей, и хозяйкой дома. Меха обильно текли на склады торгаша-американца. Но все когда-нибудь кончается. Пришел конец и бизнесу Джексона, Советская власть прикрыла его контору, конфисковав часть пушнины, которую торговец не успел вывезти.

Уехал Джексон на Аляску, оставив Эттвунэ. Обещал забрать потом. Но это «потом» так и не наступило, а Эттвунэ уже родила.

Назвала своего малыша в честь отца, но было у него и чукотское имя — Кляуль (в переводе — мужчина).

Когда началась паспортизация, столкнулись с проблемой — как записывать. Дело в том, что у чукчей нет отчеств и фамилий. Есть имя, оно же и фамилия. Но в паспорте требовалось записать имя и фамилию. Всем чукчам давали русские имена, какие понравятся, на выбор. Или американские, или норвежские. По имени тех людей, с которыми встречались, а норвежцы и американцы частыми гостями были на чукотской земле. По настоянию Эттвунэ в свидетельство о рождении сына было записано имя — Джексон, отчество — Джексонович, фамилия — Кляуль.

Имена старались разнообразить, чтобы не было путаницы. Старики припоминали свои вояжи на ту сторону пролива, так появились в поселении Джон, Габриэла, Бен, Свен, Гарри и даже один Гонсалес. Из русских имен особой популярностью пользовались Иван, Мария и Тимофей.

Было даже имя Петров. Не фамилия, а имя. Его присвоил себе охотник Келекей в честь своего друга пограничника Петрова. Так и записано было — Петров Иванович Келекей. Отчество, естественно, Келекей тоже позаимствовал.

Ко всем этим кажущимся странностям давно привыкли, и если это резало кому-нибудь слух, то только приезжим. С расспросами обычно не приставали — известное дело, тут конец света, всякое может быть, ничему не надо удивляться.

И вот Джексон Джексонович Кляуль (или просто Джексон) не захотел хоронить мать по-чукотски. Во-первых, она сама так ему наказывала, а во-вторых, в ее решении немалую роль играло и то, что сын ее председатель сельсовета, человек новой жизни, а обряд старый, могущий прогневить других советских духов, и это скажется на авторитете Джексона, на благосклонности к нему явно атеистического начальства.

По чукотским обычаям, как принято в этой географической зоне, Эттвунэ следовало отвезти на нарте в гору, там оставить, обложив камнями. И непогода да зверь к лету довершили бы дело — и от усопшей остались бы только кости, клочки меходежды да те вещи, которые положили ей для перехода в иной мир, «к верхним людям». Это мог быть чайник, или трубка, или иголки, или еще что-нибудь… До сих пор на восточном краю кладбища у неизвестного захоронения лежит новая, в масле, швейная машинка «Зингер» — это давно положили одной мастерице шить, возможно, еще в то время, когда она секреты своего ремесла передавала юной Эттвунэ.

Земля была промерзшей, и могилу вырыли неглубокую. Вокруг последнего пристанища старушки сгрудились люди. Джексона пропустили вперед. Он снял с головы малахай, оглядел всех мутными от слез глазами;

— …Вот …прощай, Эттвунэ… все.

Вышел Иван Иванович Кащеев.

— Ты ушла от нас, Эттвунэ, — сказал он. — Мы тебя любили… Уважали тебя. Мир праху твоему… Прощай…

Понурив голову, он отошел от могилы.

— Товарищи! — раздался чей-то незнакомый скорбный бас.

Все повернули головы в сторону говорившего. Здесь в маленьком поселке люди знали друг друга и в лицо, и по голосу, и по походке. Но этот голос был незнаком, и все с удивлением рассматривали незнакомого человека. Естественно, раньше, во время печальной процессии, когда люди глядят себе под ноги и прячут глаза, его не заметили и сейчас смотрели недоуменно.

Был человек высок и широк достаточно, толстое пальто начиналось с каракулевого воротника, такую же шапку он держал в руках.

— Товарищи! — начал он речь. — Смерть вырвала из наших рядов колхозницу… Э-э… — он наклонился.

— …Эттвунэ, — подсказали ему.

— …да, Этвинову. Как уже отмечалось, она была хорошей производственницей, ударницей труда, перевыполняла планы, внося свой скромный вклад в общий успех дела. А успехи у нас не малы! В оленеводстве, например, сохранение взрослого поголовья 93 процента, а деловой выход телят от каждых ста январских важенок составляет на сегодняшний день 86,4 процента, и все эти показатели выше плановых. Товарищи! Хорошо трудились за истекший период и наши морзверобои, добыв 2835 центнеров мелких и крупных ластоногих и перевыполнив тем самым свои обязательства… Но мы можем и должны работать еще лучше! Вспомним, как жили чукчи и эскимосы до революции! В дымных ярангах при коптящем жирнике. А сейчас у нас лампочка Ильича, а из яранг все переселились в добротные деревянные дома, и деньги, отпущенные на капитальное строительство, нами освоены полностью. Это ли не показатель, и разве можно успокаиваться на достигнутом? — Он замолк.

Тут в морозной тишине звонко раздались аплодисменты.

Это хлопал Келекей.

— Офонареть можно, — нервно хихикнул Алекс.

Старый Келекей не понимал по-русски, но все эти словосочетания, которые он уловил в речи нового товарища, он слышал не один раз в клубе и на разных собраниях и помнил, что после них обычно аплодировали.

Одинокие хлопки Келекея звучали как выстрелы — так было тихо.

— Кто это? — указал на приезжего Кащеев. Он тихо свирепел: — Это что еще за явление?

Лицо его было бледно — не то от бешенства, не то от мороза.

— Из района… — пожал плечами Иванов. — Видать, приехал утренним вертолетом…

Кащеев позвал Джексона.

— Кто этот… — он чуть не сказал «болван», но сдержался.

— Начальство, — прошептал Джексон и попятился, потому что глаза Кащеева не сулили ничего доброго.

Но тут опустили гроб в яму, Джексон бросил первую мерзлую горсть земли, за ним потянулись остальные и стали расходиться, чтобы оставить одних родственников.

Алекс и Иванов вели Кащеева под руки. Издали могло показаться, что председатель сломлен горем и еле идет под тяжестью беды. На самом деле он сопротивлялся, осторожно вырывался. А Алекс и Иванов удерживали его, чтоб он не догнал приезжего, чтоб не случилось инцидента.

Приезжий вышагивал впереди неторопливо и деловито.

— Ну попадется он мне, — рычал Кащеев, — ну попадется!

— Это ты ему попадешься, — успокаивал его Иванов. — Может, он тебе инструкции новые привез, или благодарность, или приказ о снятии с работы, а? А ты так невежливо спешишь набить ему морду… гм… простите, физиономию. Очень это негостеприимно, товарищ председатель колхоза! Нет у вас чувства момента. Ответственности и взгляда на будущее. Нет, извините…

— Кляуль! — позвал председатель.

За ним послали. Прибежал запыхавшийся Джексон.

— Кляуль, сколько раз тебе говорить, ты здесь самый главный. Понимаешь?

Кляуль кивнул.

— Ты олицетворяешь тут Советскую власть, и вообще законность… Ну? Олицетворяешь?

— Олицетворяет, олицетворяет… — успокоил председателя Алекс.

Кляуль молчал.

— Почему чужие люди появляются в поселке и ты даже не знаешь кто и не ставишь меня в известность?

— Он показывал бумаги, но я не понял… Он завтра к вам придет…

— Хорошо. Но не вздумай приглашать его на поминки. Он уже выступил, хватит…

— Нымелькин… хорошо…

Кляуль ушел.

— Помянем Эттвунэ, — сказал Кащеев, и все трое направились к нему домой.

Глава третья

Пантелей Панкратович Гришин (прозвище Карабас) сидел в своем утепленном складе на ящике с галетами «Поход» и читал дефицитную книгу, привезенную с материка. Книгу эту в прошлом году привез сюда журналист из Москвы, и Пантелей Панкратович выменял ее на пол-ящика консервированной кукурузы и две нерпичьи шкуры.

Банки с кукурузой (полярный дефицит) нужны были журналисту, чтобы подарить своему приятелю с полярной станции, у которого не было столь могущественных связей, ну а нерпичьи шкуры пригодятся на память.

Пантелей Панкратович работал заведующим ТЗП (торгово-заготовительным пунктом), эта должность в северной табели о рангах идет на третьем месте (после председателя колхоза и председателя сельсовета).

«Кто царь и бог на побережье?» — спросите вы у первого встречного, и первый встречный сразу же признает в вас приезжего, ибо только новичку не известен ответ на этот вопрос — «заведующий ТЗП!»

Кличку Карабас ему присвоили дети, и Пантелей Панкратович не обижался. Вот и в дальнейшем нашем повествовании он будет под этим самым коротким именем, хотя автор с кличкой не согласен, но что поделаешь — дети всегда правы. Свой псевдоним Карабас получил за внешность, и хотя его карманы всегда были набиты конфетами — он угощал на улице всех малышей, — приговор оказался неумолимым.

Был Карабас широкоскул и бледен с лица и весу имел примерно по килограмму на каждый сантиметр роста (180 см=180 кг в зимней одежде на складских грузовых весах марки УЗ-710В).

Когда эта гора медленно шла по главной (и единственной) улице села, ей уступали дорогу, и даже собачьи упряжки, от которых обычно все шарахаются, объезжали ее стороной.

«Уважают», — усмехался Карабас.

Книга, которую он всегда читал, хоть и выпущена была на материке двухсоттысячным тиражом, до Чукотки не дошла, а потому и считалась дефицитом, и книгу эту Пантелей Панкратович, то бишь Карабас, уважал. Называлась она «Голодание ради здоровья», и только в ней видел Карабас возврат к юношеской стройности своей фигуры, забыв, что в любом деле, как поется в народе, «к прошлому возврата нет».

Все устраивало его в этой книге, но полагал он, что читает ее невнимательно, и перечитывал заново, надеясь найти пропущенный рецепт, который давал бы ему возможность избежать одного — голодания. На все остальное он был согласен.

И виделись ему прекрасные картины. Вот идет он летом по улице Полуострова молодой, красивый и стройный, в руке у него эта книга, нет, книга уже не нужна, идет он без книги, а навстречу ему смуглянка… — э-э-э… не будем называть ее имени, пусть это останется глубокой, до поры, тайной, и говорит вышеозначенная смуглянка: «Ах, куда же я раньше смотрела?», но проходит гордо Карабас, то бишь Пантелей Панкратович и на нее, смуглянку, вовсе не глядит… Ноль, как говорится в народе, внимания, фунт, как говорится там же, презрения. Потом, конечно, сердце у него помягчает, и простит он легкомысленную смуглянку, не будем называть ее имени. Эх!

Карабас откладывает книгу, встает с ящика, выключает свет, запирает склад и идет домой.

Дома его ждет остывшая печь, покрытый коркой льда борщ из консервированной капусты, постель и пол, устланные оленьими шкурами, банки из-под консервов на подоконнике — в них земля, в них еще ничего не растет, но что-то ведь должно вырасти, раз посажены семена. А еще тумбочка с книгами, но никто не видел, чтобы он ее открывал, — это секретные книги.

Карабас включает приемник, слушает заграничные новости на русском языке с той стороны пролива, находит их неинтересными (его в этих сообщениях интересует только проблема детской преступности), снимает с плитки чайник — печь ему растапливать лень, заваривает чай, а пока чай настаивается, он достает в чулане кусок мороженой оленины, тонко строгает его, готовит соус из уксуса с солью или томатной пасты, вот и ужин готов. Он макает строганину в соус, мороженая оленина вкусна, и за этим приятным занятием не замечает, как от куска мяса, которого хватило бы на два обеда большой семье, остаются только кости. Он вздыхает и принимается за чай.

Обычно строганину употребляют перед доброй чаркой, но Карабас один не пьет, не любит он пить в одиночку, да и вообще пьющий заведующий ТЗП на севере — это такая же редкость, как непьющий тамада на юге.

Карабас смотрит на часы, неторопливо одевается и покидает дом. Приходит час его общественной работы. Все свое свободное время он старается уделять детям. И не с корыстной целью постичь их загадочную душу, а просто одинокому человеку с детьми лучше, даже если это чужие дети. В школе-интернате Пантелей Панкратович (Карабас) ведет кружок юных мичуринцев.

Это тем более удивительно, что никогда ничего юным мичуринцам тут еще не удавалось вырастить — ни в бочке, ни на подоконнике, тут в Приполярье и на улице-то ничего, кроме мха, не росло, даже летом, но юные мичуринцы обладали неистребимой верой, надеждой, любовью к своему руководителю Карабасу и под его руководством смело боролись с коварством северного климата, и у каждого в душе навсегда пророс лозунг «Мы не можем ждать милостей от природы…»

Семена всяких-разных растений, клубни и корешки идут в порядке шефства в адрес интернатского кружка со всех концов Союза, но пока еще ничего не выросло, но вырастет — в этом уверены все и даже директор школы, которому юные мичуринцы поставили на подоконник большое деревянное корыто с землей, пообещав, что к лету тут вырастут букеты.

— Букеты — это правильно, — радовался директор, и сам поливал импровизированную грядку.

Карабас пришел в школу, когда вожатая заканчивала с самыми юными традиционный хоровод.

— Хорошо ли, дети, в школе? — лукаво вопрошала она.

— Хо-ро-шо!

— В интернате плохо что ли?

— Хо-ро-шо!

После этих ежевечерних заклинаний вожатая отпускала детей, и сама, тоже довольная прошедшим трудовым днем, собиралась домой.

Карабас тихо здоровался, проходил в учительскую, там раздевался — и до самого отбоя был во власти детей.

— На чем мы прошлый раз остановились?

— Бармалей попадает на Северный полюс! — хором закричали дети.

— Нет, нет… сказки потом, сначала о деле. Мы, юные мичуринцы, остановились на проблеме поливки. Как поливать растения? Знаете? Давай ты, Вася…

Эскимос Вася — тонкий, долговязый мальчик, любопытный и упорный — был любимчиком Карабаса. Он стремился докопаться до сути и увидеть плоды своего труда, он поливал землю больше, чем необходимо, стараясь ускорить процесс произрастания, но земля наполовину со мхом была влажна и хранила свою тайну, и тонкие зеленые стебельки не спешили проклюнуться и появиться в темноте полярной ночи, освещенной школьным электричеством.

— Поливать надо водой, — сказал юный мичуринец Вася. — И это должен делать дежурный, а Света Пенеуги не поливает.

Света Пенеуги покраснела.

— Нехорошо, Света, — сказал укоризненно Карабас. — А всякая ли вода годится?

— Холодная, но не кипяченая, — твердо сказал Вася, — а Света Пенеуги один раз поливала чаем.

— Нехорошо, Света, — укоризненно сказал Карабас. — А всякая ли холодная вода годится?

— Морская не годится, — ответил Вася, — а Света Пенеуги один раз принесла воду из океана.

Вася был явно неравнодушен к Свете.

— Нехорошо, Света, — вздохнул Карабас.

— Я больше не буду, — поднялась покрасневшая Света.

— Будет, — уверенно сказал Вася и сел.

— Ну, Света, не надо плакать, — обратился к ней Карабас. — Расскажи-ка, что мы будем делать, когда у нас много чего вырастет?

— Мы подарим букеты мамам в День 8 Марта! — радостно заблестели черные глазенки Светы.

— Нет, — твердо сказал Карабас. — Итак, в чем ошибка Светы?

Вверх взметнулись руки, и ребята загалдели:

— Я знаю! Я!

— Ну, давай, Вася.

— Март уже прошел, — грустно ответил Вася.

— Правильно. Март уже прошел и следующий будет только в будущем году. А сейчас уже весна, хотя на улице пурга. Как мы узнали, что сейчас весна?

— Китов видели в разводьях, — сказал Вася.

— Не самих китов, а только фонтаны, — поправил его Карабас. — Но охотники ходят в море, и скоро мы увидим Праздник первого кита!

— Ура! — закричали дети.

— Тише! Мы должны к празднику приготовить самодеятельность. Кто умеет танцевать танец кита? — спросил Карабас.

— Я! Я!

— Давайте прорепетируем.

— Нет ярара, — тихо сказала Света.

Карабас постучал по столу.

— Вместо бубна будет стол.

Мальчики сгрудились вокруг Карабаса, отодвинули стол, девочки выстроились перед классной доской. Карабас под пение мальчиков ритмично стучал по столу ладонями, а девочки ходили в танце, повторяя движения Светы.

В каждой чукотской и эскимосской семье все поют и танцуют, а в танце отражается повседневная жизнь, так называемые будни, в танце стараются рассказать о том, что недавно произошло, что осталось событием дня.

А-ра-рай! А-ра-рай! Ра-а-ра-рай!

А-ра-ра-ра-рай! Рай-а-ра-рай! Кгхы!

Долго продолжалось веселье. Наконец дети угомонились.

Карабас собрался домой.

— А продолжение? — уцепился за руку малыш.

— Продолжение! Продолжение! — закричали дети. — Бармалей на Северном полюсе!

— Тише, дети, — остановил их Карабас. — Сейчас уже поздно, скоро отбой. Продолжение сказки в следующий раз. До свидания. Спокойной ночи.

— До свидания, — уныло прощались дети.

У интернатских детей каждый вечер с Карабасом кончался сказкой. Им очень нравилась история про Бармалея и Айболита, но ведь и эта сказка имеет конец, и волей-неволей Карабасу приходилось сочинять самому, и сказка превратилась в многосерийную историю, где Бармалей вынужден был встречаться с капитаном Немо, дружить с Фантомасом, конкурировать в злодействе с пиратами острова Сокровищ, летать на реактивных лайнерах, ездить на упряжках и терпеть неоднократные поражения от доктора Айболита, который сам в ходе бесконечных приключений превратился в сыщика, для конспирации надевавшего белый халат.

Дети ждали его историй, как взрослые очередной серии «Семнадцать мгновений весны». Наконец, Карабас загнал Бармалея на Северный полюс в надежде окончательно с ним рассчитаться и заморозить где-нибудь в снегах, но ничего назидательного в последней серии не придумывалось, и он решил сделать перерыв, дать временную оттяжку, чтобы собраться с силами и кое-как восстановить явно идущую на убыль фантазию.

— В следующий раз, дети. В следующий раз! Спокойной ночи.

Медленной походкой шел он в конец улицы в свой холодный дом. Электрический свет в Полуострове горел только до двенадцати ночи. В запасе у Карабаса еще было время. Он ставил на плиту чай, зажигал ночник и, укрывшись шкурой вместо пледа, доставал из тумбочки секретные книги, которые никому не показывал. Читал он их долго, и когда в поселке гасили свет, зажигал свечу и читал при свете огарка. Это были обычные тоненькие детские книжки для дошколят и младшего школьного возраста. Он читал, молча шевеля губами, улыбался, и не было, человека счастливее его.

Глава четвертая

Поминки пришлись на три последних дня недели, в селе было тихо и печально, мрачновато как-то, но вот настал понедельник, все вышли на работу, и эксцесс на похоронах Кащеев почти забыл.

Он стоял у окна, смотрел, как малыши возятся в сугробе, валтузят друг друга, собаки тоже были в куче — играли с детьми, и понемногу хорошее настроение возвращалось к Кащееву.

Но тут на тропинке, ведущей к правлению, показалась барашковая шапка и такой же воротник — отпрянул от окна Кащеев, сел за стол, закурил: «Видать, ко мне…»

Гость постучался, вошел не спеша, разделся в кабинете, представился.

— Пивень Федот Федотович. Из центра.

— Из какого? — спросил настороженно Кащеев.

— Из районного, — мягко ответил Пивень.

— А-а… значит, к нам по делам, — вздохнул Кащеев, встал, прошелся к окну, посмотрел на улицу, не зная, о чем разговаривать с высоким гостем.

— Командировку вам отметили? — вдруг догадался спросить Кащеев, надеясь таким образом, ставя печати, узнать, из какой же организации приехал к ним этот Пивень. Всех знал в райцентре Кащеев, ну, разумеется, в основном руководящих работников — то актив, то совещание, то пленум, то заседание — постоянно встречаешься, и все знакомы, а вот этого, Пивня, что-то не припоминал Иван Иванович, не припоминал, и смутное раздражение начинало закипать на дне его души.

— Отметил, — сказал Пивень, — в сельсовете, у Джексона. Да, кстати, могли бы в сельсовет избрать кого-нибудь другого.

— Это почему же? — недоуменно спросил Кащеев.

— Ну как «почему»? У человека американское имя, а он осуществляет здесь руководство. Нехорошо как-то…

«Ну и тип», — подумал Кащеев. Но сказал другое:

— Имя — это исторически получилось, это лежит в корнях. А власть Джексону доверил народ, он его избрал.

— Так уж и народ? — засомневался Пивень.

Кащеев начал закипать:

— Если мы с точки зрения фамилий да национальностей к работе подходить будем, это же черт знает что получится. Вот вы руководитель, а фамилия у вас подкачала — Пивень, петух с украинского. Нехорошо руководителю петухом быть, а вас назначили и даже к нам в командировку прислали!

— Ну, знаете ли! — поднялся Пивень.

— Чего знаю? — сразу успокоился Кащеев, и стало ему смешно. — По каким делам у нас? Откуда? У меня мало времени, через полчаса собираю правление…

Пивень сел.

— Я из инспекции. Близится охота на морзверя. Чтобы не было злоупотреблений…

— Понимаю, — сказал Кащеев, — наши уже ходят в море.

— Я должен проинструктировать — кого можно бить, а кого нельзя.

— Так охотники же знают.

— Все равно… И плавединицы надо мне проверить.

— Ну уж это дело регистра, а не рыбоохотинспекции. Регистр был, он уже дал добро шхуне. И шхуна в море, промышляет китов…

— Так-с, — задумчиво постучал по столу Пивень. — Ну, ну. А наглядной агитации у вас я, между прочим, не вижу. Это не пустяк.

— Новых плакатов нам не присылали, — ответил Кащеев. — Вон как авиация работает, непогода все время. Сначала надо важные грузы и людей, можно и без плакатов обойтись на первый случай.

— По нашему ведомству я кое-что привез, — и Пивень расстегнул портфель. Он достал оттуда пачку листовок, отпечатанных в районной типографии. — Вот, — и он протянул одну Кащееву.

На листовке был изображен убегающий белый медведь и охотник, у которого вместо ружья в руках был транспарант с крупными буквами.

БУДЬ МЕДВЕДЮ ДРУГ, А НЕ ВРАГ.

НЕ УБИВАЙ ЕГО ПРОСТО ТАК!

— А как?

— Никак!

— Сами сочинили? — спросил Кащеев.

— Сам, — скромно потупился Пивень.

«Д-да, — подумал Кащеев, — кажется, мне тут с ним скучно не будет…»

— А еще у меня есть про китов, — и Пивень протянул еще одну листовку. На ней изображены были три кита и все три перечеркнуты.

— Почему они зачеркнуты? — спросил Кащеев.

— Это киты, которых нельзя убивать. Голубой, горбатый и гренландский. Нельзя на них охотиться. Запрещено.

— А-а…

— Вот если забудете, кого нельзя убивать, запомните, три кита на букву «г» — горбач, гренландец и голубой. Три кита на букву «г»…

— Оставьте листовки, мы распространим. Проведем работу. Вникнем. А пока изучайте положение на местах. До свидания, у меня правление, — поднялся Кащеев.

Пивень тоже встал, пожал протянутую руку, но у двери задержался. Здесь была полка с изделиями местных умельцев из моржового клыка.

— Ваши? Местные?

Кащеев кивнул.

— Хорошие работы, — вертел в руках Пивень фигурку моржа. Поставил на место. Взял нож из кости, посмотрел, вернул. И тут его внимание привлек висящий в углу клинок.

— Ого! — подошел Пивень, но не рискнул брать в руки. На лезвии клинка у эфеса шла затейливая арабская вязь, и весь он отливал в ранних полярных сумерках вороненой сталью.

— В турпоездке приобрели, за границей?

— Ага, — кивнул Кащеев.

— Сразу видно… эх, — вздохнул Пивень, — умеют же там делать… дамасская сталь.

— Умеют, — вздохнул Кащеев, — дамасская сталь.

Он вспоминал, как стоял в пурговые ночи в своей мастерской, колдовал над листом металла, а потом, когда клинок был готов, он выбивал на нем арабские буквы, списывая их с фотографии, опубликованной в «Огоньке», фоторепортаж был посвящен Турции, и умей Пивень читать, он перевел бы надпись на клинке — «Шашлычная».

— Ну так вы не забудьте, — сказал Пивень, — три кита на букву «г». До свидания.

«Сам ты на букву «г», — устало подумал Иван Иванович, но вслух сказал:

— До свидания.

Глава пятая

Конечно, никакого правления он и не думал собирать. Кащеев смотрел в окно и размышлял о том, что, несмотря на весну, светлый день все же короток, вот и темнеет уже, а Иванов собирается домой, надо бы посидеть за прощальным обедом, тем более, что Алекс грозился такое смастерить, пальчики, мол, оближешь. Надо бы спешить, ни к чему в понедельник задерживаться на работе.

Кащеев вышел на улицу. Настроение у него было скверное, даже здороваться ни с кем не хотелось.

Он свернул с главной улицы и по тропинке, петляющей вдоль берега моря, прошмыгнул к дому.

Гости его уже отобедали. Иванов собирал рюкзак — газеты, журналы, письма, пришедшие еще в прошлом месяце, — их не могли доставить, несколько бутылок спирта — на станции уже кончался, кое-какие консервы, цветная материя — подарок Анастасии и так кое-что, по мелочи. Рюкзак полон как раз, все вмещалось, руки будут свободными, и идти на лыжах удобно.

— Уже собираешься? — спросил Кащеев. — Подождал бы до завтра.

— Нет… Был на почте — на завтра плохой прогноз. А сегодня я как раз успею, ночь звездная. Запуржит — поверну. Если утром не выйду на связь — значит, в пути, смотрите сами.

— Понятно, — кивнул Кащеев. — А то взял бы каюра, хотя бы до долины…

— А что, это идея! — поддержал Алекс.

— Хорошо… Чего ж я сам не догадался? — улыбнулся Иванов.

Кащеев вышел на крыльцо, крикнул прохожего, что-то сказал ему, вернулся в дом.

— Скоро подойдет нарта… Давай еще по чайку, — предложил он.

Друзья сели за стол.

Но тут зазвонил телефон. Кащеев подошел к аппарату. Услышав голос в трубке, он улыбнулся:

— Ну, здравствуй, здравствуй. Рад слышать. Здоров ли?

— …здоров, — пророкотала трубка, — неделю как из отпуска. У тебя-то как?

— Да никак. Вот весна ранняя, льды уходят.

— У нас тоже. Совсем море чистое. Сам думаю на охоту выйти…

Алекс Мурман догадался, что это звонил председатель соседнего колхоза. Совпадали погодные условия и слухи на почте. Кащеев же знал, что сосед зря не позвонит. С соседом они вечно состязались, во всем, чего не найти ни в каких обязательствах, и эта добродушная гонка — кто впереди, положенная еще десять лет назад, сопровождалась взаимными подковырками, розыгрышами, пари и обильным застольем при встрече, старики любили друг друга.

— Начальство не тревожит? — спросил Кащеев.

— Нет, я с начальством дружу…

— А у меня тут этот, как его. Пивень…

— Федот Федотыч?

— Ну да. Федот, да, по-моему, не тот.

— Так его к вам перебросили? — в голосе соседа сквозило неприкрытое ехидство.

— А ты его лично знаешь?

— Он в области где-то работал… вот его и повысили — в район.

— Ничего, рано веселишься, он и к тебе придет.

— У нас непогода, да и далече мы… Ты уж с ним сам управляйся.

— Он в основном не в свои дела…

— Административный зуд… не встречал что ли?

— Так явно — впервые…

— Терпи… дай бумаг ему побольше… бумаги он любит.

— Найдем бумаг, — вздохнул Кащеев, — найдем. А звонишь-то чего, не морочь голову?

— Приглашаю!

— Куда?

— В гости к себе приглашаю, — весело орал сосед.

— Зачем?

— На Праздник кита!

— Что!?

— Мы кита взяли! Первого! С чем тебя и поздравляю! Обошли мы вас на целый корпус!

— Молодцы! — кисло улыбнулся Кащеев…

— Давай приезжай! Я «рижский бальзам» привез.

— Не могу, некогда… давай уж как-нибудь в районе встретимся, на балансовой комиссии, все равно вызывать будут…

— Ну ладно, обнимаю.

— Пока.

Кащеев вернулся к столу, разлил всем:

— У них кита взяли. Значит, и у нас охота будет хорошая.

— За успех.

— Всего! — сказал Иванов.

— А где фирменное блюдо? — спросил у Алекса Кащеев. — Ты ж хвастался немыслимым блюдом! Обедом!

— Увы, — Алекс развел руками, — нет необходимых компонентов. Если есть воображение — дополняйте это мясо своей фантазией.

— А что ты хотел сделать?

— Ой, не расстраивайте… Что вы понимаете в изысканной еде?

— А все же?

— Я хотел приготовить «рагу из мяса диких зверей по-афгански…»

— Если оленину считать за дичь, то чего же тебе не хватало? — спросил Кащеев.

— Совсем немного: сладкий перец, персики без косточек, чернослив, кислое молоко, имбирь, корица, ну а все остальное на окладе у Карабаса есть.

— Вот всего, чего не хватает, ты и пришлешь с материка, чтобы не морочил вперед нам головы, — ворчал Кащеев, с удовольствием уплетая мясо по-чукотски, отменно приготовленное Алексом. — И в наказание, пока не улетишь, будешь готовить обеды, столовая — на ремонте. Идет?

— Идет! — согласился Алекс и потопал на кухню за бульоном, поскольку по правилам этого обеда бульон следовал в последнюю очередь, но перед чаем.

— Они с Анастасией чего только не мастерили, — рассказывал Иванов, — но консервы, они и есть консервы. Лучше свежей нерпичьей печенки ничего не придумаешь…

— Это точно, — поддержал Кащеев. — Но скоро попробуем матак — кожу кита.

— Для этого надо самую малость, — поддел Кащеева Алекс, — хотя бы плохонького кита…

Но Кащеев не обиделся.

— Можно и к соседям съездить, приглашали уже. А то командирую тебя, а? Успеешь нагуляться в отпуске!

— Не-ет! — замахал Алекс. — Я и тут еще успею насидеться. Глядишь, и своего кита попробуем. Вот тогда котлеты приготовлю — зови гостей!

— Смотри, я запомнил! — пригрозил Кащеев.

На улице раздался лай собак, подошла упряжка. Иванов погрузил рюкзак, лыжи. Каюр все это аккуратно привязал к нарте.

— Ну, аттау![1]

Иванов обнял Алекса, пожал руку Кащееву — и вот уже нарта петляет по берегу к первому распадку, хорошо идет — собаки свежие.

Кащеев оделся и ушел по своим делам, Алекс принялся прибирать со стола.

И когда стол опустел, Алекс Мурман, сидя перед почти пустой бутылкой, вдруг явственно ощутил свое одиночество. Тихо и темно было в комнате, так же тихо за окном лежала улица, и сумеречно было на душе.

И думал он о том, что вот уже больше и не встретится с Ивановым, и с хорошим человеком Анастасией, и с Кащеевым скоро распростится. Теперь у Алекса «время, свободное от вахты». Часы, сутки и месяцы, свободные от вахты, полгода, свободные от вахты…

Ему захотелось сейчас в свою нынлю, побыть у разрушенной землянки, покурить, сидя на китовом позвонке, хотелось всмотреться в темную синеву пролива, как будто там можно что-то высмотреть, получить какой-то ответ.

В воскресенье, в последний день поминок, то ли все это было, или в краткий миг между бодрствованием и сном, или между пробуждением и бодрствованием, но пришел к нему эскимосский пращур, тот самый, что сотни лет назад сидел на этом китовом позвонке, появилось лицо его явственно, усталое и мудрое, доброе лицо, и сказал будто бы Старый Старик:

— Посиди со мной рядом…

И скрылся он, пропало видение. Это событие посчитал Алекс Мурман результатом выпитого, а еще, думал он, это можно отнести за счет собственной разгоряченной фантазии, но ведь Старый Старик явился, Алекс помнил его лицо, даже морщины коричневые помнил, а это что-нибудь да значит, не может не значить…

У меня там осталось сердце, вот в чем дело, я буду скучать по тем местам — так расшифровал Алекс психологическую загадку.

…Совсем к вечеру к Алексу наведался каюр. Он сообщил, что довез Иванова до самой долины.

— Спасибо, — сказал Алекс.

Но каюр не уходил, смущенно переминался на пороге.

Тогда Алекс налил ему, каюр улыбнулся и выпил. И потом уже рассказал, что погода там хорошая, не дует, снег хороший, спокойно в долине, волноваться не надо, начальник быстро идет на лыжах, на полярной станции будет скоро.

Проводив каюра, Алекс Мурман сел писать письмо домой. Он понимал всю бессмысленность этой затеи — ведь письмо раньше него не улетит, но его утешала мысль, что если он и не попадет на ближайшие рейсы, то сможет хотя бы передать письмо тем, кто улетит раньше, а там уже пусть письмо бросят в любой почтовый ящик.

Обычно он письма писал очень редко, отделываясь радиограммами. Дома к этому уже привыкли. И сейчас, сидя за длинным посланием, представлял себе, как обрадуются старики, узнав, что вот-вот их сын заявится домой самолично. Старики представляют его в унтах, малахае и шубе, совсем как на фотографии, присланной три года назад, а он появится просто и без шума, на такси, в сером плаще и шляпе.

В предвкушении всего этого Алекс закрыл глаза и откинулся на подушки тахты.

«…Пять лет я все время вижу вокруг себя снег, — заканчивалось его письмо, — и я уже забыл, что после зимы бывает лето…»

Глава шестая

Рано утром Мурман был уже на связи. Иванов отстучал ему «все в порядке», передал от всех «общий привет», и успокоенный Алекс пошел домой будить Кащеева на завтрак.

По дороге повстречался ему Мэчинкы — старик волочил по снегу нерпу. Был он в полной охотничьей амуниции, знать, подстерегал нерпу в засаде на припайном льду. И вот с утра — удача.

— Хорошая нерпа! — поздоровался Алекс.

— И-и… молодая! — Старик остановился, сбросил с плеча лахтачий ремень, привязанный к нерпе, отдышался. Алекс угостил его сигаретой. Закурили.

— Мальчиков там… я видел, — улыбнулся старик.

— Капитан?! Где?

Мэчинкы махнул в сторону моря.

Но сколько ни всматривался в горизонт Алекс, так ничего и не увидел.

Старик протянул ему бинокль.

Льды были только у берега, а океан — чист. И там у горизонта на неторопливых волнах покачивалось суденышко колхозного капитана.

— Тяжело идет, — сказал Алекс.

— Рьев![2] — засмеялся Мэчинкы. — Пойду всем скажу…

Алекс тоже заспешил к Кащееву с новостью.

— Ну, ну, — выслушал его Иван Иванович, он уже сидел за чаем.

— Сейчас весь поселок выйдет на берег.

Он торопливо допил чай и выскочил на улицу.

Председатель был прав. Со всех концов Полуострова сбегались люди к разделочной площадке. Теперь уже и невооруженным глазом было видно — Мальчиков тянет кита.

Два вельбота вышли ему навстречу. Когда «Гордый» с невозмутимым капитаном на мостике причалил к колхозному пирсу, вельботы завели трос под хвост кита, закрепили его, а второй конец вынесли на берег. Тут подошел трактор, вельботы подали в сторону, и под крики толпы трактор медленно стал вытаскивать кита на берег.

Наконец трос отцепили, и люди облепили исполина морей. Каждый норовил прикоснуться к нему, похлопать по черной глянцевитой спине, оценивающе-восторженно поохать, как приличествует знатокам.

— Ну, поздравляю, — пожал Кащеев могучую длань капитана. Капитан Мальчиков — самый неразговорчивый человек в колхозе. Кроме того, был он высокого роста и силой его бог не обидел. Рассказывали, будто он однажды с помощью бревна (трактора поблизости не оказалось) столкнул свой китобойный катер с мели во время отлива.

О молчаливых людях вообще ходит много слухов. Не избежал этой участи и Мальчиков. Поговаривали, что у него в западном секторе Арктики есть незаконная зазноба, и что он-де по ней скучает, оттого и нелюдим, оттого и пилит его денно и нощно законная жена, маленькая, худенькая, злая особа. Но поселковые сплетницы сочувствовали капитану и поговаривали, что вот он в последний раз выполнит план и подастся на запад, к той самой.

Правда, на прямой вопрос председателя Мальчиков только пожимал плечами, ронял в адрес кумушек два-три морских слова, и довольный Кащеев уходил в контору, спокойный за выполнение плана будущего года.

На этот раз капитан, против обыкновения, улыбался. Это радовало председателя.

— Там еще есть, — сказал капитан. — Так и идут, так и идут. Утром опять в моря, ты уж ребятам выдели…

— Какой разговор! — согласился Кащеев. — Пусть сразу идут к Карабасу — от моего имени. Пошли боцмана.

— И то… пойду-ка лягу в дрейф, устал чего-то.

Капитан подозвал боцмана, объяснил ему ситуацию, а сам неторопливо пошел по тропинке в горку, домой.

А между тем на берегу готовились к празднику. К разделке кита еще не приступали, но наиболее нетерпеливые разожгли костры.

Подошел наряд пограничников во главе с молоденьким лейтенантом. В их обязанности входило проверять все суда, приходящие с моря, и хотя «Гордый» был им известен, все равно служба здесь исполнялась четко.

Лейтенант был уроженцем Кавказа, на Чукотке первый год, и все его тут удивляло. И хотя он был молод, уже имел награды за дела на южной границе. (К сожалению, по вполне понятным причинам я не могу назвать его имени, а обозначу только инициалами — Ш.Ш. Но полагаю, если нарушитель сунется сюда, имя лейтенанта вы узнаете из газет.)

И еще было лейтенанту все время холодно. Ему не хватало южного солнца. А когда непривычный человек зимой и летом видит снег, видит снег весной и осенью, душа его зябнет, тут не спасет и южный темперамент.

Маленький черноглазый жгучий брюнет Ш.Ш. не мог вообще понять, зачем тут живут люди, если вот уже год он не видит персиков и гранат и забыл вкус «хванчкары» и «Псоу», и зачем тут все, если нет пользы от снега?

Парадный мундир его висел в шкафу. На мундире уже были награды, которых еще не было даже у начальников Ш.Ш. в центре. И говорил с грустью Ш.Ш. Ивану Ивановичу Кащееву:

— Нет, дарагой, тут орден не получишь.

И был по-своему прав, ведь с его точки зрения ни один здравомыслящий нарушитель никогда не сунется сюда, что ему тут делать, нарушителю, в этой стране вечной непогоды, где ничто не растет, не плодоносит, не благоухает.

— У-у, холодина, ч-черт!! У-у, страна!! Теперь я знаю, пачему тут мамонты вымерли!

Кащеев как мог облегчал ему службу. Подарил специально сшитый из неблюя — молодого августовского оленя — жилет. Подарил брюки, сшитые из пыжика, — Ш.Ш. надевал их вместо нижних нательных. Ш.Ш. был ему безмерно благодарен, звал в гости на Кавказ, где обещал принимать по-княжески в прямом смысле слова — ведь по родословной Ш.Ш. обыкновенный князь, и ничего тут не поделаешь.

Кита Ш.Ш. тоже видел впервые.

— Каков красавец? — спросил его Кащеев. — А?

— Ц-ц-ц… — ответил Ш.Ш.

— А матак? Как, будешь пробовать?

На лице молодого кавказца мелькнула гримаса отвращения, но молниеносно погасла — он был воспитанным человеком.

— Нэ нада!

— А китовые котлеты? Пальчики оближешь, Алекс — он умеет!

— Нэ нада!

— А грудинку, — продолжал Кащеев, — коптить можно. Там сало с мясом, слоями! Только представь!

— Нэ нада!

— Ну и зря, дорогой товарищ! Было бы что там, дома, рассказать.

— Я знаю, чего дома рассказать!! — горячился Ш.Ш. — Я дома про ваш мороз буду рассказывать — они от рассказа простудятся!

— Вай! Вай! — дразнил Кащеев. — От такой закуски отказываешься! Смотри, сколько мяса — любой кусок бери!

— Нэ нада! Зачем такой большой кит?! Зачем? Лучше один маленький барашек! Послушай, я такой шашлык сделаю — ц-ц-ц — всегда помнить будешь!.. Нэ барашка… Кругом на земле лето, а тут нэт лета. Нэт лета, нэт барашка, а есть кит. Зачем?

Но втайне Кащеев подумал о сюрпризе для Ш.Ш. Хорошо бы съездить с Мэчинкы к дальним отрогам, там горные бараны летают с вершины на вершину как птицы, думал он. Только надо бы автомат у пограничников попросить, сказать — от волков. Вот уж когда Ш.Ш. обрадуется дичи! И конечно, разрешение надо взять у охотинспекции, лицензию.

Подошли люди с фленшерными ножами и начали не спеша разделывать кита.

Мужчины вырезали из туши огромные полосы мяса и сала, а женщины уже на земле разрезали эти полосы на аккуратные кирпичи. Вся продукция пойдет на звероферму — в рационе песцов и лисиц китовое мясо занимает основное место. Кроме того, все каюры сделают запас — кормить упряжных собак. Ну а самые лакомые части люди возьмут себе —.много вкусных блюд можно приготовить из китового мяса.

— С почином.

Кащеев не заметил, как к нему подошел Пивень. Поздоровались.

— Вроде бы стандартный, — продолжал Пивень.

— Конечно, — махнул рукой Кащеев, — вон какая громадина, и так видно. Левиафан!

— Чего?

— Левиафан, говорю, чудовище! — улыбался Кащеев.

— А это мы сейчас проверим!

— Что проверим? — удивился Кащеев.

— Кита проверим. Длину. Каков он должен быть по инструкции?

— Ясное дело, не меньше десяти метров.

— Правильно. А если меньше — это неполовозрелый, так?

— Так, — согласился Кащеев.

— Если неполовозрелый — его убивать нельзя, — продолжал Пивень.

— Ни в коем случае, — благодушествовал Кащеев.

— И за убийство — штраф и арест судна.

— Ну, наверное, я не знаю, — немного потускнел Кащеев.

— Поглядим, поглядим, — и Пивень, вынимая на ходу рулетку, направился к киту.

Кащеев внимательно следил, как тот делает обмер. «Все правильно», — подумал он.

— Ну-с, вот так, — и Пивень протянул председателю рулетку. — Девять метров и двадцать сантиметров. Что на это скажете?

— Ничего, нормально.

— Как же нормально, если целых восемьдесят сантиметров не хватает?

— Чего мелочиться-то из-за каких-то полметра?

— Не полметра, а восемьдесят сантиметров. Нарушение. Что прикажете делать? Где капитан Мальчиков?

— Отдыхает.

— Ну что ж, составим акт, когда он отдохнет, — упорствовал Пивень.

— Идемте в правление, — сказал Кащеев, — тут не место выяснять производственные отношения.

— Вы правы, Иван Иванович. Идемте в правление, там и составим акт.

— Дался вам этот акт!

— А как же! Я констатирую нарушение, а вы смотрите на все сквозь пальцы! Я сочиняю плакаты, а вы скоро медведей начнете бить!

— Да не трогаем мы медведей! И кит нормальный, идемте!

— Только отдайте распоряжение, чтобы прекратили пока разделывать кита.

Иван Иванович дал бригадиру раздельщиков указание, чтобы люди поселка взяли сколько кому надо, празднику не препятствовать, а разделку для жиротопки и зверофермы пока остановить.

Про себя Иван Иванович понимал, что дело значительно серьезней, чем может показаться на первый взгляд. Как службист Пивень прав. И после той никчемности, которую Пивень, судя по информации соседа, продемонстрировал в области на прежнем месте работы, ему сейчас надо доказать, что он не лыком шит, продемонстрировать свою работоспособность, принципиальность, верность бумажным инструкциям, ему нужно показать себя — и лучшего способа, чем акт на большую сумму в самой первой командировке, и не придумаешь. И самое трудное, предчувствовал Кащеев, Пивень будет объяснять все заботой о государственных интересах. А с демагогией, подкрепленной бумагами, воевать ой как трудно! «Но ведь у меня тоже государственные интересы, черт возьми, — думал Кащеев. — Что же делать?»

Если будет составлен акт, придется наказать Мальчикова и запретить ему выход в море до особого разрешения области. Если Мальчиков останется на берегу — это невыполнение плана по морзверопромыслу. Невыполнение плана ударит по трудодню рабочих зверофермы и морских охотников. В итоге — сплошная маета, оправдывание перед областью.

«Странно как-то дело поворачивается», — размышлял удивленно Кащеев. Но вслух ничего не говорил, обмозговывая ситуацию.

— Без разрешения правления я не буду подписывать акт, — сказал Кащеев Пивню на пороге конторы. — Так что вы идите обедайте, а я посоветуюсь с народом. Хорошо!?

— Это правильно, — поддержал его Пивень тоном великодушного победителя.

Пивень ушел.

— Членов правления ко мне, — сказал председатель посыльному. И дядю Элю тоже.

Первым пришел дядя Эля.

Глава седьмая

Эзрах Рубин работал продавцом и непосредственно подчинялся только Карабасу. Все звали его просто «дядя Эля».

Дядя Эля только родился в Кишиневе, но совсем его не помнил, прожив всю долгую жизнь «на северах» — от Мурманска до Уэлена, и вот теперь в Полуострове, уже десятый год.

Если Ш.Ш. хочет на юг и боится холода, то дядя Эля не хочет на юг, он боится жары.

Каким-то образом дядя Эля уже был в курсе событий.

— Это же надо, — сразу начал он, — дал нам бог. Сколько ездит командировочных, такого еще не было.

— То ли еще будет, — буркнул Кащеев.

— Разве ничем не помочь? У меня столько дефицитов — я ему дам.

— Этот дефицит не возьмет. Для него кит — самый что ни есть дефицит. Вернее — акт.

— Акт? Это что — слава, деньги, ордена?

— Вот именно, — сказал Кащеев, — для него именно так.

— А мы должны страдать?

— Пожалуй…

Заседание правления колхоза началось с долгого молчания. Кто трубку разжигал, кто «Беломором» затягивался.

— Вот такие дела, — кратко объяснил ситуацию Кащеев и предложил высказываться. Все молчали.

— Ну, чего грустите? — спросил председатель. — Ну, дурака прислали. Ну, с бумагами. Что, никогда не видели? Чего боитесь?

— Мы за вас боимся, — кто-то подал голос.

— За меня не надо бояться. Надо бояться за дело.

— Надо создать комиссию, — предложил дядя Эля.

— Правильно! — поддержали его.

— Включите меня в комиссию, — горячо предложил дядя Эля. — Я тридцать лет меряю материю. Это надо уметь! Мне скоро на пенсию, но я не ухожу, кто же тогда будет мерить материю?

— Не торопитесь. — Председатель встал. — Мы вам доверяем, дядя Эля. Мы назначаем вас председателем комиссии. Идите на берег. Найдите Пивня и работайте.

— Хорошо, спасибо, — засуетился дядя Эля, — я побежал.

Правленцы медленно расходились.

Дядя Эля легко вбежал по трапу на катер, где в ожидании капитана стоял, облокотившись на леер, Федот Пивень и смотрел на береговую суету.

— Привет начальству, — мелко сподхалимничал дядя Эля.

— Привет, — пробасил Пивень.

— Хорошая погода, правда?

— Да так себе…

— Как же это так? — возразил дядя Эля. — Очень хорошая погода.

— Туман, снег… — ответил Пивень.

— Нет, нет, вы не правы! Когда на душе праздник, никто не видит тумана. А если туман на сердце — его никаким солнцем не разгонишь, ведь так? А тут такая удача?! Посмотрите на берег!

— Какая удача? Это браконьерство! Восемьдесят сантиметров не хватает в ките.

— Восемьдесят! — притворно всплеснул руками дядя Эля. — Китовая недостача?! О-ей! Я помню, у меня в магазине в пятьдесят шестом была недостача — это ужасно! И кто был виноват? Медведь! Да, да, умка — белый медведь! Мы в пургу не работали, он залез в пристройку, побил все стеклянные банки и унес оленью тушу, был голодный! Мы его даже не поймали. Еле отчитались, — вздохнул дядя Эля.

— Белого медведя нельзя стрелять, — назидательно сказал Пивень. — Белый медведь друг, а не враг, не убивай его просто так!

— Сами сочинили?

— Сам, — скромно потупился Пивень.

— Это надо запомнить, — подхалимничал дядя Эля. — Это хорошие стихи! Хотите, их все охотники запомнят наизусть? Я им скажу, и они запомнят, а?

— Они напечатаны.

— В газете?

— Нет, я привез плакаты. Они у Кащеева.

— Нет, такие стихи надо писать в журналах и переводить на заграничные языки! Такие стихи — дефицит! И я их расскажу охотникам, — засуетился дядя Эля.

— Вас бы включить в комиссию, — заметил Пивень, — вы понимаете важность государственных дел.

— Я не справлюсь, — застеснялся дядя Эля.

— Не боги горшки обжигают!

«А тем более разбивают», — подумал дядя Эля, но вслух спросил:

— Трудно кита мерить?

Пивень кивнул.

— Киты ведь они разные, — продолжал дядя Эля. — Если на него залезть, мерить тяжело.

— Сбоку. Надо сбоку. По боковой линии.

— Рулетку бы хорошую…

— Вот, — и Пивень протянул ему никелированную рулетку.

— Так тут дюймы! — воскликнул дядя Эля.

— Вот тут футы и дюймы, а на второй стороне — метры и сантиметры. Универсальная, — гордился Пивень своим имуществом. — Все можно измерить!

— Так уж и все? Материю вы можете измерить?

— А чего тут сложного? Берешь метр…

— Вот, вот, я так и думал! — говорил дядя Эля быстро, и голос его звенел. Этого и надо было дяде Эле. Ему надо было, чтобы его Пивень рассердил или обидел лично. Все мог простить дядя Эля, кроме удара по престижу его профессии.

— Вы думаете, в метре сукна столько же материи, как в метре ситца, да? Или еще хуже — в метре шелка, да? Если б это было так — как просто бы жилось на свете! Никто не знает, сколько чего в метре! Один-единственный настоящий метр хранится в Париже, в палате мер и весов, под стеклом, чтоб его не трогали руками! Вы думаете, что метр на земле это все равно что метр в космосе? Нет, вы никогда не изучали теорию относительности, а еще ходите с рулеткой! Давайте вашу рулетку и идемте со мной! У вас еще есть? Или это единственная? Единственная, Тогда ее надо беречь! — с этими словами дядя Эля проворно спрыгнул на трап, протянул руку Федоту Федотовичу, помог тому взобраться, сделал шаг и уверенно поскользнулся, выронив рулетку:

— Ах!

Рулетка плюхнулась в воду и плавно легла на дно Чукотского моря[3].

Оба проковыляли на причал и потерянно остановились. Вот одно из положений, когда слова бессильны.

— Не волнуйтесь, — сказал после минутного молчания дядя Эля. — Я вам все померяю и так, сантиметром, у меня есть. — И он достал из кармана портновский сантиметр.

Они пошли к киту. Члены комиссии уже были там.

— Мы ему доверяем, — показал на дядю Элю Кащеев, — он в комиссии. У вас нет возражений?

Пивень не возражал.

— Отойдите, — приказал всем дядя Эля. — Не мешайте работать! Федот Федотыч, проследите, чтобы мне не мешали работать!

Все отошли, рядом остался только Пивень. И все внимательно следили за манипуляциями заведующего магазином.

— Итак, вот… фиксируем, вот, вот, фиксируем, идите за мной, Федот Федотыч, еще раз, еще раз, вот и вот… идемте дальше, пишите, пишите, фиксируем, вот, вот, итак — комиссия, просьба подойти, последняя запись, записи столбиком, считайте, Федот Федотыч! Комиссия, не мешайте инспектору работать!

Дядя Эля никогда не ошибался при устном счете. Он спокойно смотрел на тревожное лицо председателя, на суровые лица членов комиссии, на уверенные росчерки пера в блокноте Пивня.

Пивень подвел итоги:

— Одиннадцать метров десять сантиметров…

Этого не ожидал даже председатель. Он отвернулся, чтобы скрыть невольную улыбку.

Дядя Эля вытирал со лба бисеринки пота.

— Я протестую! — опомнился Пивень. — Я констатирую переобмер!

— Комиссия не может ошибаться! — твердо сказал председатель.

— Надо измерить рулеткой! Принесите новую рулетку! — потребовал Пивень.

— Рулетки — дефицит, — тихо сказал дядя Эля. — У нас в Арктике неважно со снабжением. Консервированные ананасы есть, рулеток нет. Я тут десятую навигацию, их не завозили ни разу. Могу измерить деревянным метром, взять его из магазина, хотя и не имею права. Им нельзя мерить чужеродные предметы, метр стирается, или, наоборот, на него чего-нибудь налипает. Но вам, Федот Федотыч, я могу пойти навстречу, если разрешит председатель.

— Разрешаю, — сказал Кащеев. Уж он-то теперь был уверен, если дядя Эля справился с заданием, имея сантиметр, то с деревянным метром он справится не хуже.

— Составляйте акт, — обратился председатель к комиссии.

— Я этот акт не подпишу, — заявил Пивень.

— Впрочем, — заметил Кащеев, — кит стандартный, и в акте нет необходимости вообще.

— Но у вас конфликтная ситуация! — кричал Пивень.

— Конфликт исчерпан.

— Я буду жаловаться!

— Как хотите, — развел руками председатель. — Это ваше право. Но комиссия составит акт о том, что кит стандартный, и я первым поставлю свою подпись. Допустить порчу продукции я не имею права. Приступайте к разделке! — приказал он бригадиру.

На ките закипела работа.

— Вы чем-то огорчены? — спросил участливо дядя Эля. — А вы видели, как они любят?

— Кто любит? — опешил Пивень.

— Киты! Выйдите в море, посмотрите брачные игры китов! Они кружат, потом идут друг к другу, приближаются — и! Они сталкиваются, вместе взмывают свечой к небу, из воды — свечой! Два гиганта! Так они спариваются и медленно опускаются в пучину. Вот.

— Ну и что? — удивленно таращил глаза Пивень.

— Что же вы, не видели никогда, как они любят, а беретесь мерить, ходите с рулеткой? Это все равно, если б я торговал, не подозревая о существовании весов! Вы были когда-нибудь раньше в Чукотском районе? Нет, у вас такой вид — сразу ясно, вы никогда не были в Чукотском районе! И больше не будете! Идите в море, пока киты любят друг друга. Это — увидеть и умереть! И забудьте об акте! Когда вы будете умирать, вы внукам сможете это рассказать! Да! Любовь китов, а не письменные доносы на них! Идите в море — вот вам мой совет, совет опытного старого берегового человека, который почти чукча. Аттау!!

«Край света, — думал Пивень, — он и есть край света, ну и народ».

Настала очередь и для него обдумывать ситуацию.

Глава восьмая

Старая яранга в конце косы была набита людьми. Алекса пригласили, потому что он свой. Здесь, в этой старой яранге, которую Алекс принимал сначала за склад, семейства Мэчинкы и Джексона Кляуля отметят Праздник кита. Этот праздник — один из нескольких в цикле чукотских праздников благодарения и должен продолжаться пять дней, если отмечать по старому обряду, как положено. Но сейчас пять дней никто не даст, люди это понимают — работать надо, время горячее, тут бы хоть один день погулять. Не для виду, а чтоб не хуже, чем у других.

Женщины внесли шкуру, на которой Алекс успел заметить кусочки китовой кожи, мяса, отщепы китового уса, обрезки с хвоста и плавников кита.

Алекс сразу понял нехитрую символику.

— О, о! — зашептали в яранге. — Ремкылин етги! Ремкылин етги![4]

Все собравшиеся обошли вокруг «гостя», затем шкуру подняли и положили на полог. Там, в главном углу висела связка охранителей — тайныквыт, древних амулетов. Туда же подвесили и маленькое игрушечное весло, оно было разрисовано черным. Краска на нем была еще свежей, ее приготовили из жидкости глаз кита и золы жертвенного очага.

Люди снова завздыхали — «гость пришел! гость пришел!» — и закрыли вход в ярангу.

Алекс спокойно всматривался в знакомые торжественные лица. Ему было радостно разделять чужой праздник, он не знал только, чем заслужил это доверие, и волновался.

Но волновались все, и Алекс не догадывался, что ему передалось общее настроение, сейчас все под властью одной идеи, дух кита витает над ними, дух удачи, и хриплый Мэчинкы запел, ему вторили остальные, но песня женщин была отдельной, или это только показалось Алексу — он не помнит…

Если б Алекс смог перевести это монотонное, как ему показалось, пение, если б он хотя бы смог разобрать слова, он удивился бы простой, незатейливой мудрости ритуальной песни, ее удивительному содержанию.

Ему уже и так передалось настроение — от темноты, легкого дымка костра, глухих ударов бубна, торжественно-радостного пения морозило кожу, он волновался. И там, где в углу были связки амулетов, он явственно увидел лицо Старого Старика, тот улыбался, был рад участию Алекса в Празднике кита, подбадривал Алекса, и он лег на шкуру, потому что дым от костра застилал глаза, и было радисту непривычно, а Мэчинкы бил в бубен, пел, в такт песни фигуры раскачивались — это был танец.

Потом вход в ярангу открыли и с песней же вынесли шкуру и те кусочки от кита, что на ней были, к морю и бросили в море вместе с пеплом костра и остатками того, что не сгорело. Алекс не заметил, что там было…

Если бы радист мог перевести, он узнал бы, что в песне у кита просили прощения за то, что его убили, и просили не обижаться, ведь убили не ради баловства, а ради еды, ради жизни, значит, это он сам пришел в гости, и спасибо, что пришел, вот сейчас мы отпускаем тебя в море, иди, но возвращайся, не уходи от наших берегов, обязательно приходи в следующий раз.

Костер горел снова, и тут принялись все дружно за обильную трапезу. Алекс не отказывался ни от чего, он ел все, что предлагали, и молчал, старался запомнить все, что видел.

Глава девятая

Алекс возвращался по берегу океана и думал о Старом Старике и о том, что ему, Алексу, в общем-то, здорово повезло: где бы он еще смог узнать праздник благодарения, и познакомиться со Старым Стариком, и приобщиться к тому, чему он еще не знал названия?

Алекс вспомнил свою северную жизнь. По ней выходило, не задержись он тогда на Новосибирских островах (не было подмены), ему удалось бы разок побывать на юге, а не мчаться на полуостров, а теперь вот быть без материка уже пять лет, пустяк, в сущности, но, как всякий молодой северянин, он мыслит свою работу на севере от отпуска до отпуска и готовится к отпуску в течение двух с половиной лет, потому что ничего, кроме хорошего, от юга и от обилия свободного времени не ждет. Этому призрачному «хорошему» он еще тоже не знал названия и пока всего-навсего видел себя в мокром плаще за мраморной стойкой бара.

«А разве мне сейчас плохо? — думал он. — Что-то оставлено здесь, ведь не зря же я чувствую Старого Старика и слышу его слова? Ничего не бывает просто так, ничего не бывает зря», — думал Алекс.

На берегу совсем не было народа, но Алекс улавливал дух праздничности и в тихом голубом мерцании льдин, и в светлых сумерках угасающего дня, и в самой тишине поселка. Даже плеска воды не было слышно, или это ему просто казалось.

«Если бы всюду люди могли так отмечать свои небольшие праздники, так тихо и несуетливо жить, — думал Алекс, — как счастливы бы они были».

Алекс смутно догадывался, что в век четких понятий, ясных категорий, однозначных определений ему следовало бы тоже как-то обозначить свое состояние. Хотя он и понимал, что никакая формулировка не сможет определить ощущение, состояние души, настроение мига, которое переживаешь сейчас.

«Ох уж это постоянное стремление теперешнего человека все определить, все поставить на место! — думал Алекс. — Зачем? Вот хорошо мне сейчас, чего еще надо? Чего?»

Он усмехнулся, ускорил шаг, направился к дому Кащеева.

Из-за угла дома выскочили две собаки. Одну из них Алекс знал. За ней гналась белая собака, тощая, со свалявшейся шерстью на боках. Тут же откуда ни возьмись выскочил рыжий мужик, удар тяжелого сапога пришелся прямо в живот белой суке, она отлетела, заскулила, поползла в сторону.

— За что? — Алекс дрожал.

— Она гналась за нашим, — равнодушно пояснил мужик. Это был подсобник со склада ТЗП Петр Шкулин.

— Это их собачье дело! — взорвался Алекс.

Шкулин как-то странно посмотрел на него и торопливо зашагал прочь от дома.

«Он, наверное, трус, — подумал Алекс. Его все еще колотило. Он присел на ступени дома, закурил. — Надо будет зайти в ТЗП, рассказать об этом Карабасу».

Он медленно поднимался на крыльцо дома, и вдруг в темноте коридора ему почудилось лицо Старого Старика, он увидел лицо Старого Старика, и Старый Старик ему сказал:

— Желтые болезни — мнительность и страх — должны погубить негодяя.

За дверью комнаты слышались голоса, но с тяжелым настроением ему не хотелось идти на праздник, на вечернее застолье, он вернулся на крыльцо, сел, закурил еще одну сигарету.

В словах эскимосского пращура был совет, но какой? Как их расшифровать — эти простые слова?

«Мнительность и страх… Конечно он трус, этот мужик. Поэтому жесток… Мнительность и страх… Он должен понести наказание. Ему воздастся… Мнительность и страх».

Алекс отшвырнул прочь сигарету. Он знал, что делать.

— Хорошо, Старый Старик, — сказал он. — Будь по-твоему!

Он толкнул дверь. За столом сидели Кащеев, Джексон, Ш.Ш., Мальчиков и дядя Эля.

— Мы тут без тебя отбивные соорудили, — похвастал Кащеев. — Даже он попробовал, — кивнул Кащеев в сторону Ш.Ш.

— Совсем немнога. Вот, чуть-чуть, — и Ш.Ш. показал спичечную коробку.

— Ну и как? — спросил Алекс.

— Нэ знаю. Нэ понял.

— Вот когда Мурман соорудит котлеты, у-у-у! — подзадоривал Кащеев.

— Завтра, завтра, — отмахнулся Алекс.

Кащеев знал, что Мурман был на празднике в яранге, ему об этом сообщил Джексон, и Кащеев втайне был рад за своего молодого друга. На памяти председателя колхоза не так-то уж много было случаев, когда на ритуальный праздник приглашали бы кого-то со стороны.

— Хотели бифштекс с кровью! — сказал дядя Эля.

— По-морскому…

— И сырой вкусно, и горячий вкусно, — улыбаясь, добавил довольный Джексон, — кит — всегда вкусно, рьев!

— Сырой!? — удивился Ш.Ш.

— Чудак-человек, — вздохнул Кащеев и начал терпеливо объяснять Ш.Ш., как ребенку: — Любое мясо, кроме свинины, предпочтительней есть сырым. На первом месте тут стоит оленина, затем мясо морского зверя. Лучше всего сырым и свежемороженым, как рыбу.

— Так и называется это — мясная строганина, — поддержал Мурман.

— Сколько европейцев умирало в Арктике от цинги. Бессчетное множество! Все жаловались на недостаток витаминов. И никому в голову не приходило — почему столетиями живут в этих же льдах эскимосы и чукчи и никто никогда не болел цингой и понятия о ней не имел? Почему? Потому что все витамины они получали из сырого мяса, которое бегало и плавало вокруг. Ясно?

— Ясно, — недоверчиво кивнул Ш.Ш.

Молчаливый Мальчиков молчал.

Дядя Эля наполнял рюмки и фужеры и беспрестанно курсировал по маршруту комната — кухня.

Ш.Ш. с неприкрытой подозрительностью выслушивал кулинарные откровения Кащеева.

Джексон нахваливал отбивные, простодушно радуясь празднику.

Но Алекс чувствовал, что в воздухе витает призрак Пивня.

Так оно и было. И он решил сам начать об этом.

— Его видели на почте, — оказал он. (Сообщение Алекса выглядело совсем по-чукотски. Вот так охотник никогда не называет предмет своего преследования, свою цель. Он или назовет его местоимением, или псевдонимом, понятным всем окружающим.)

— Я — сельсовет, — сказал Джексон. — Я предупредил почту.

— И как?

— Хорошо предупредил, — засмеялся Кащеев. — Пивень хотел звонить в райцентр, дозвониться не удалось ввиду, сами понимаете, непрохождения. Хотел дать телеграмму, сеанс связи не состоялся по техпричинам.

— Но он сдал заказной авиапакет, — заметил Ш.Ш.

— Пакету долго лежать, — сказал Алекс. — Метео дали плохой прогноз на эту неделю. Будем мы без самолетов. Я знаю.

— Не в этом дело.

— Пакет без акта — одни эмоции, — возразил председатель. — Эмоциям в наше время не верят. Это его не первая и не последняя глупость.

— В море китов всем хватит, — проснулся Мальчиков.

— Подожди, — шикнул на него дядя Эля.

— Мальчиков, надо в море! Завтра! — торопил Джексон.

— Вот именно, — сказал Кащеев. — Надо принципиально решать, вести добычу китов или нет. Или вести склоку.

— Решайте, чтоб людям было хорошо. А я на службу.

С этими словами Ш.Ш. ушел в ночь.

— Предупреди команду: завтра — с утра пораньше.

Мальчиков кивнул, согласившись с председателем. За зиму ему надоело на берегу, и он готов был в море в любую погоду. Там, в море, этот суровый на вид и немногословный человек преображался. Вся его сонливость и меланхолия улетучивались с первым ветром, команда любила его, и очень редко он возвращался ни с чем.

— Только гляди в оба! Упаси боже, убьешь неполовозрелого! — предупредил Кащеев.

Мальчиков кивнул.

— Да кто их сейчас разберет? — вмешался дядя Эля. — Разве в воде видно? Э-э! Сейчас везде акселерация… вроде бы кит, а на самом деле… гм… уголовный кодекс.

— Я пошел, — сказал Мальчиков. — А то у меня от этих разговоров под обшивкой тарахтит. — И он постучал себя по груди.

Маленький дядя Эля смотрел снизу вверх на гиганта Мальчикова и смеялся:

— Не смеши китов, капитан! Во дает! У Мальчикова — и вдруг сердце! Все нерпы в океане утонут со смеху!

— Нет, правда. Кажись, к непогоде… Ну, я пошел.

Кащеев проводил капитана.

Допив последнюю, поднялся Джексон.

Дядя Эля принялся убирать со стола. Он хотел свалить остатки пищи в ведро, но Алекс сложил все в кастрюлю и вышел на улицу кормить собак. Дядя Эля вышел следом подышать свежим воздухом.

Алекс свистнул, и со всех концов поселка к нему устремились темные тени. Собаки обложили его полукругом в ожидании еды. Он кидал им кусок за куском.

— Вы заметили, — спросил Алекс, — здешние псы всегда голодные?

— Знаю. Они упряжные. А каюры упряжных собак кормят раз в день — чтобы не жирели и хорошо работали. У жирных псов одышка, и они плохо бегают, плохо тянут нарту.

— Не знаю, я этого не пойму. Вот голодный человек разве будет хорошо работать? Так же, наверное, и собака…

— Каюрам виднее. Это их собаки. Не лезьте со своим уставом… Опыт содержания упряжек накапливался столетиями, молодой человек, ничего нового здесь вы не придумаете.

— А вы при возможности все-таки подкармливайте собак, — упорствовал Алекс. — Вот индийцы считают, что после смерти их души переселяются в собак. Как знать, может, сейчас вы не вожака кормите, а Рабиндраната Тагора, а?

— Я об этом не думал. У меня и так голова идет кругом.

— А вы думайте. Чаще думать никому еще не вредило.

— Послушайте, Алекс, что сегодня с вами? Какая собака вас укусила? Идемте ко мне, у меня есть чего выпить!

— Успеем… я хочу прогуляться.

— Ну, пока… заходите. Хорошенькая это идея с переселением душ! Прямо переселяются?

— Ну да. И на этот счет не может быть двух мнений. Даже от Академии наук не было протестов. А раз ученые молчат — значит, соглашаются.

— А куда ученые переселяются?

— Это уж смотря кто что открыл и кто как свою жизнь прожил. Вообще-то они все праведники, значит, во что-нибудь благородное, возвышенное, в слона например.

Была темная весенняя ночь. С моря потянул ветерок, но снег давно подтаявший, тяжелый, и поземки не было. Ярко светили звезды, но луна еще находилась за большой тучей. Сильный низовой ветер — к пурге, это Алекс хорошо знал. Он смотрел на небо, ждал, когда уйдет туча, выйдет луна и станет совсем светло. Шел он не спеша по берегу к туше кита, чтобы оттуда подняться в гору к зданию почты, самым коротким путем.

Туша кита была уже разделана. Аккуратные кирпичи сала лежали вокруг. Мясо за день успели увезти на звероферму. Нетронутой, в общем-то, осталась только голова. Алекс смотрел на скелет морского исполина и думал о бренности существования, о прошедшем дне — таком удивительном и странном.

Из-за тучи выглянула луна, стало очень светло, и вдруг рядом с китом он увидел большую тень человека. Алекс подошел поближе. Он узнал Карабаса. Улыбнулся.

— Ну как голодание? — спросил он.

— Да так как-то… — Карабас хотел развести руками, но не мог и потупил глаза. В руках у него была вырезка — килограммов пять китовой грудинки.

— Нарушаем режим? При таком питании не ждите похудания.

— Да чего уж… — вздохнул Карабас, — праздник все-таки. У всех праздник, а я что ж? Идемте, котлет наделаем…

— В следующий раз. Я уже праздновал.

Они разошлись.

Грустный Карабас шел медленно, прижимая мясо к груди. Он размышлял о том, что неплохо бы пригласить кого-нибудь на ужин, но ведь все пьющие, а он нет, и ему будет нехорошо с пьяным человеком. Он живо представил себе абстрактного пьяного человека — говорливого, шумного, с красными глазами. Совсем грустно стало одинокому Карабасу.

«Наделаю-ка я пельменей и приглашу завтра на обед детей. А на второе чай с конфетами. Только надо бы к тому времени про Бармалея сочинить, совсем я с ним запутался, пора с ним кончать, дети все равно не отступятся. Итак, что же все-таки делает Бармалей на Северном полюсе, черт возьми?!»

Не хотелось Мурману портить праздник Карабасу, он все же пришел на почту. Она давно закрыта, но это его не смущало. Как и всюду, здесь висело расписание — часы работы. Но если посетитель приходил во внеурочное время, после закрытия, ему шли навстречу, понимая, что просто так человек ночью не придет.

Заведующая почтой радистка Маша жила тут же в смежной комнате, там же у нее была радиостанция, и, пройдя из своей комнаты в служебное помещение, она открывала дверь, впускала посетителя, пряталась за перегородкой, принимала официальный вид, слушала суть дела и начинала работать.

— Машенька, свяжи меня, пожалуйста, с ТЗП, — попросил Мурман.

Маша кивнула, Алекс ушел к телефону, стал ждать.

— Говорите! — крикнула она ему.

— Алло, алло! — позвал Мурман.

— Привет, дорогой! — узнал его Карабас. — Что случилось?

— Тут такие дела, — волновался Алекс, — твой Шкулин убил собаку.

— Стрелял?

— Нет, ударил ногой белую собаку, она умерла.

— Неужели посмел?

— Посмел.

— Это позор! — вдруг почему-то перешел на шепот Карабас. — Я его сильно накажу.

— Не в этом дело. Ты скажи ему, сейчас в одном доме идет камлание.

— Понял, — тихо сказал Карабас.

Мурман положил трубку. Маша вышла из своей комнаты и вопросительно посмотрела на него.

— Надеюсь, тайна переговоров сохраняется? — спросил он.

Она кивнула.

Он подошел к ней:

— Спасибо.

— А собака правда умерла? — спросила она.

— Правда.

— Это собака Мэчинкы, — сказала Маша. — Он будет переживать.

— ТЗП ему заплатит.

— За деньги такую собаку не купишь, — сказала Маша.

— Ничего не поделаешь. Больше ничего нельзя сделать. До свидания.

— До свидания. Завтра самолетов не будет — плохое метео.

— Я знаю, — улыбнулся он.

— Вам здорово не везет, почти неделю не можете улететь.

— Значит, так там решили, — и он показал на небо.

Она засмеялась:

— Не хочет вас отпускать Полуостров. Оставались бы.

— Насовсем?

— А что? Разве тут плохо?

— Вам хорошо, вы родились тут. Маша.

— Все, кто сюда приезжают, в конце концов уезжают, — сказала она.

— А Кащеев?

— Ну… — она замялась, — он почти что чукча. Он наш.

— А вот все старые полярники тоже остаются на севере. Пенсия подходит — слетают на юг, поживут в домике с садом и морем и снова улетают на север.

— Почему?

— У них уже сердце привыкло к северу. Статистика показывает — если до пенсии жил на севере, а на старости лет уезжаешь на юг, очень быстро умираешь. Другая обстановка, другой ритм жизни, эмоциональная нагрузка другая, понимаешь?

— Понимаю.

— А у меня пока никакой эмоциональной нагрузки — ни здесь, ни там.

Он пошел к двери.

— Неправда, — сказала она.

Он посмотрел в ее серьезные глаза, засмеялся:

— Спасибо.

Почему-то ему вдруг очень хорошо стало после разговора с Машей. Он не знал, не догадывался, почему она права. А если бы он попытался отойти от своих житейских рациональных схем, до него бы дошло, что случайный здесь человек не стал бы среди ночи звонить по поводу собаки, не стал бы таким голосом разговаривать по телефону, и мудрость этой чукотской девушки в том и заключается, чтобы по интонации, по оттенкам голоса узнавать в сиюминутном если уж не будущее, то, во всяком случае, надолго вперед. Так охотник, читая следы, знает, стоит ли ему продолжать идти вперед, угадывает, с чем в итоге он будет. И тот, кого он преследует, тоже.

Алекс возвращался в дом Кащеева, где он жил, холодный резкий ветер сбивал его с ног, и думал он о том, что подтаявший наст за ночь подмерзнет, хорошо будет на нартах идти, вспоминал он Карабаса, свой разговор с ним, очень важный разговор, и тут в ночи возникло лицо Старого Старика, он молчал и смотрел на Алекса с улыбкой, и понял радист, что неправедные телефонные слова его пали на благодатную почву. Жаль только — улетит он, не узнает, чем все кончится. Впрочем, начинается пурга, и никто не знает, как долго торчать тут Алексу и когда он отсюда улетит в свой непонятный отпуск.

Глава десятая

Карабасу было жалко Бармалея. «В конце концов, — думал он, — ни одного по-настоящему злодейства Бармалей так и не совершил, никого не убил, ничего не уничтожил. Какая ж ему польза от злодейства? А может быть, он злодей-неудачник? Нет, среди злодеев неудачников не бывает. И разве настоящий злодей будет носить злодейскую одежду, чтобы все знали за версту, что он плохой, что он разбойник? Нет и еще раз нет! Значит, Бармалей маскируется под нехорошего человека? Зачем? Он, наверное, добр, но рядится в злодея потому, что цель, которую он поставил, добром не достичь. Он стесняется своей доброты, или раньше ему за эту доброту попадало от злодеев, носящих респектабельное платье, белые манишки и галстуки-бабочки, трости и черные котелки. Его, доброго, раньше не понимали, и ему не везло. И он стал маскироваться. Но какая же у него тогда цель? Завладеть сокровищами мира и отдать их детям?! Да-да!! Сколько было бы на свете золотых и бриллиантовых красивых игрушек! А на Северный полюс вот он зачем попадает; он хочет там признаться доктору Айболиту в самом сокровенном. Его мечта — установить на Северном полюсе большую-большую Новогоднюю Елку и чтобы вокруг нее собрались все дети земного шара! Да-да! И пусть простит его доктор Айболит за очень извилистый, сложный и долгий путь к цели, столь простой и очевидной».

Такой примерно сценарий заготовил Карабас для очередной воспитательной встречи с детьми. Но что-то в нем вызывало сомнения. «А не примут ли они меня, чего доброго, за идиота?» — подумал Карабас, и принялся на всякий случай «сочинять» сказку о спящей царевне и семи богатырях.

Глава одиннадцатая

Утопая в снегу, спотыкаясь и падая, захлебываясь русско-чукотскими проклятиями, по селу мчался председатель сельсовета Джексон Кляуль. Только что случилась трагедия, и Джексон Кляуль мчался за ее виновником, черным псом Чарли, но догнать его ему было не суждено.

А случилось вот что. Джексон Кляуль мирно беседовал с Пивнем о погоде, видах на урожай (т. е. на охоту) и обсуждал новости культурной жизни. Беседа протекала в дружественной обстановке на свежем воздухе, у входа в сельсовет. Джексон небрежно крутил на пальце крохотный мешочек. Мешочек возбудил любопытство Пивня. Раскрыв его, Джексон показал резиновый кружочек — печать, символ власти и непререкаемого авторитета Джексона Джексоновича Кляуля. Джексон гордился печатью. Он не расставался с ней даже на морской охоте. Он считал ненужным хранить ее в сейфе (мало ли что может случиться), а постоянно с собой — так надежнее. В конце концов односельчане не мыслили Д. Д. Кляуля без печати.

Подбрасывая печать, ловя ее, не глядя, играясь, Джексон выслушивал точку зрения Пивня на события в Португалии и не заметил, как к ним подошли три собаки — Серый, Чарли и Дружок. Пивень крикнул на собак, чем вывел из равновесия Джексона, в очередной раз подкидывающего резиновый кружок, и Джексон промахнулся, не поймал печать, а вертевшийся возле него Чарли схватил ее на лету, молниеносно проглотил и дал тягу.

Джексон побледнел, у него подкосились ноги, но в тот же миг он взял себя в руки и, озверев, рыча и чертыхаясь, ринулся следом за Чарли.

Никому не понять всей бездны отчаяния, в которой волею судьбы очутился Джексон Кляуль.

Представьте себе державного владыку без скипетра — вот кем в мгновение ока стал Джексон. Или Богдана Хмельницкого без булавы — почти то же самое. Да что там говорить, представьте себе, что шалунишка Нептун, возвращаясь домой после бурной ночи, проведенной в обществе русалок и наяд, вдруг обнаруживает под утро, что забыл у них самое главное — свой трезубец. Что такое Нептун без трезубца? Жалкий сварливый старикашка с клочковатой, давно нечесанной бородой! А с трезубцем? Царь и всех вод повелитель, с прекрасной, волнистой, ухоженной бородой!

Что такое Джексон без печати?.. Вот именно!

Собаки мчались на берег моря, где в это время находился их хозяин — Ш.Ш. Туда же направился и Пивень. За собаками гнался Джексон. Встречные односельчане, мигом оценив ситуацию, бросались активно помогать Кляулю. Волнение, охватившее село, невольно передалось Кащееву (он сидел в конторе и смотрел в окно). Кащеев вышел на улицу и направился к морю.

Ш.Ш. с двумя пограничниками шел по берегу (на горизонте он видел в бинокль что-то похожее на судно и полагал, что гость пристанет к берегу). «Что-то похожее на судно» скрылось за горизонтом. Очевидно, сегодня ребятам лейтенанта работы не будет.

— Что-то случилось… — доложил лейтенанту сержант. — Это все к нам, — и он показал в сторону села.

Многоопытный лейтенант сразу же понял — событие имеет к нему отношение, но его удивила разноритмичность коллектива, который в настоящее время приближался к нему.

Стремительно несущиеся собаки, бегущий Джексон, идущий Кащеев, шествующий Пивень, суетливо торопящиеся поселяне.

Чарли бросился к ногам Ш.Ш. и завертелся вокруг. Подлетевший Джексон бросился грудью на собаку, подмял ее под себя, и они закрутились в клубке.

Ш.Ш. недоуменно наблюдал. Сержант и солдат разняли Чарли и Джексона.

— В чем дело? — спросил Ш.Ш.

— Кормить… побыстрее… — сообщил запыхавшийся Джексон.

— Кого кормить? — округлил глаза Ш.Ш.

— Собаку кормить…

— Мы уже утром кормили, — развел руками Ш.Ш., с тревогой вглядываясь в лицо Джексона.

— Еще кормить… много кормить… совсем много… на цепь посадить… — бормотал Джексон.

Солдат держал Чарли за ошейник.

Подошли люди.

Из сбивчивых пояснений Джексона и Пивня Ш.Ш. все понял. Чарли взяли на поводок.

— Джексон прав, — сказал Кащеев, — надо покормить и внимательно следить. Печать должна выйти. Привязать собаку надо.

— Товарищи, все в порядке, расходитесь, — обратился Кащеев к народу. — Ничего не случилось, а вы на берегу. Рабочий день еще не кончился. Расходитесь — к киту, несите сало на жиротопку.

Кащеев понимал, что ему надо беречь авторитет Джексона, ничего хуже людской молвы нет, и он больше всего боялся насмешек над Джексоном, понимая, что у того не будет никакого пути для восстановления доброго имени, кроме как наложить на себя руки, таков древний обычай, и неизвестно, что придет в голову простодушного и славного Кляуля, оставь его сейчас одного.

Люди расходились.

— Как же жить-то теперь… без печати? — тревожно спросил Пивень.

— Умрем, — огрызнулся Кащеев. Джексон молчал.

— Я серьезно, — обиделся Пивень. — Я думаю в верхний угол ставить штамп сельсовета, а печать внизу — колхозную. Все будет законно.

— Что законно? — не понял Кащеев.

— Акт. Мы сделаем совместный акт — о том, что был недообмер, а с вашей стороны переобмер. А пока суд да дело и район будет разбираться, кто прав. Мальчиков обязан сидеть на берегу и катер его у причала. Таков порядок.

— Федот Федотыч, — умоляюще посмотрел на него председатель колхоза, — что вы мне морочите голову? Недообмер, переобмер, — передразнивал он его, — акт, акт… А где кит? Где кит, я вас спрашиваю?

— Как где? на берегу… Вон там…

— Где там?

Пивень посмотрел. Кита не было. Только люди возились на том месте, где он был: грузили кирпичи сала на сани.

— От кита осталось одно воспоминание, — сказал Кащеев. — И еще голова. Ее увезли на свалку. Пусть поработают песцы и птицы. Можете на память взять китовое ухо, хорошие получаются пепельницы.

— Я буду сигнализировать! — твердо сказал Пивень.

— Жаловаться? — не понял Ш.Ш.

— Да. Об этих и других недостатках.

— Валяйте, — махнул рукой Кащеев.

— И вот с собакой случай, — продолжал давить Пивень. — Разве это дело? Если у нас собаки будут съедать печати, так они скоро при вашем попустительстве доберутся до бумаг! До циркуляров, инструкций, планов! До протоколов закрытых собраний!

— Да что с нее взять, — вступился Ш.Ш. — Она ж не русская, не наша.

— Как не наша?

— Американская. С американского берега. Перебежала через пролив. Вон, смотрите, — и он показал на ошейник. На ошейнике были английские буквы.

— И вы у себя держите такую собаку?! — обмер Пивень.

— Ну и что? — ответил Кащеев. — Собака — друг человека…

— …друг советского человека, — поправил лейтенант. — У нас их еще две — Дружок и Серый.

— Надеюсь, они не американские? — спросил Пивень.

— Нет, чукотские.

— И вам не приходила в голову мысль, что собака может быть подослана? — вел свою линию Пивень. — У нее, может быть, в зубах аппаратура, а?

— Какая еще аппаратура? — улыбнулся Ш.Ш., полагая, что Пивень шутит.

— Откуда я знаю? — пожал плечами Пивень. — Миниатюрная. Сейчас много чего изобрели, лазеры там всякие… я знаю?

— В зубах?! — присел от неожиданности сообщения Ш.Ш.

— А где же еще? Под хвостом, что ли?

— Ну, знаете…

Кащеев начал чувствовать, что разговор идет куда-то не туда:

— Давайте договоримся, — сказал он Пивню, — я занимаюсь своим делом, лейтенант своим, вы своим, и Чарли своим тоже.

— Можна? — рассердился лейтенант. — Па-аслушай, дарагой! Ходишь тут, мешаешь работать председателю колхоза, товарищу сельсовету, мне мешаешь, киту мешаешь! Ай! Давай документы!

Пивень поспешно протянул документы. Эта поспешность не могла не броситься в глаза.

— Так и знал! — торжествующе воскликнул Ш.Ш. — Так и знал!

— Что там? — как бы безразлично спросил Кащеев.

— Командировка истекла!

— Но мне телеграфом дадут продление.

— Хорошо! Дадут! — согласился Ш.Ш. — А разрешение тоже кончилось! Кто новое даст, а?

— В центре… ваше начальство… я думаю…

— Думай, дарагой! Думай! На таком большом расстоянии мое начальство не будет заниматься такими пустяками!

— Но я не знал, что непогода, и я буду так долго… я не знал… туман… ничего не летает…

— Граница на замке в любую погоду!

Кащеев с интересом наблюдал за розыгрышем. Он был благодарен лейтенанту. Ш.Ш. решил добивать Пивня его же оружием — якобы скрупулезным выполнением инструкций, ссылками на параграфы, неумолимостью писаных законов, «порядком», так сказать.

— Вот, — обратился лейтенант к Кащееву, — теперь это не инспектор Пивень, а нарушитель Пивень. Я вынужден его арестовать. Я не могу его выпустить назад.

Здесь, в отдаленном селе не было ни отделения милиции, ни даже участкового. Да в них и надобности не было. Сколько село стоит на берегу океана, никто не помнит случая хулиганства, пьяного дебоширства, воровства или нарушения паспортного режима. А если чего нужно, есть сельсовет.

— Но в конце концов, — запротестовал Пивень, — ваш сельсовет может связаться с раймилицией, выдать мне справку…

— Справку? Гм… — Ш.Ш. укоризненно покачал головой. — Такой большой и не понимаешь! Я не могу верить справке без печати! Понимаешь!?

— Ах, да… — вспомнил судьбу злополучной печати Пивень. — Что же делать?

— Сидоров!

— Я здесь! — вытянулся солдат.

— Отведите задержанного в гостиницу.

— Слушаюсь!

— Под домашний арест. По селу не ходить, в кино не ходить, на почту не ходить. Можно один раз в магазин ходить за продуктами, — напутствовал Ш.Ш. — С районом мы свяжемся сами.

— Охрану ставить? — спросил Сидоров.

— Пока нэ нада.

— Но позвольте…

— Нэ позволю!

…Понурив голову, держа портфель под мышкой, по селу медленно шел Пивень. За ним солдат — с автоматом за спиной и с Чарли на поводке.

В течение всего этого времени Джексон безучастно стоял рядом и смотрел в море. Он медленно переживал свою личную трагедию. Без печати он чувствовал себя генералом в штатском: его могли теперь в метро толкать и даже наступать ему на ногу.

Глава двенадцатая

Четвертые сутки гудела пурга. Она, как и все весенние пурги, обещала быть недолгой, но на четвертый день люди поняли — дело зимнее, затяжное.

— Зима последние мешки вытряхивает, — вздыхал дед Пакин.

Ему недужилось. Он лежал накрытый двумя одеялами.

Таблетки не помогали. Вахты на маяке несли вдвоем — Иванов и Слава Чиж. Анастасия стала сиделкой при деде. Всем давно было ясно — деда надо отправлять в райцентр, в больницу, вот только не на чем, непогода. Вертолет не вызовешь, а морем — шторм.

«Гордый» ушел на промысел перед самой пургой, и когда Мальчиков оценил в море обстановку, он понял, не до китового жиру — быть бы живу, сменил курс в направлении полярки, там уютная, тихая бухта, можно отстояться.

Все эти дни радиограмм от Мальчикова Кащеев не имел, соседние колхозы ничего определенного о китобойце тоже не могли сообщить, на вопросы односельчан Кащеев оправдывался отсутствием связи, выглядел спокойным, но где-то на дне его души иногда возникали беспокойствие и сомнения.

А Мальчиков сидел с Ивановым в радиорубке, безуспешно вызывал райцентр, чтобы оттуда смогли передать в поселок Кащееву данные о «Гордом» и ближайшие его, Мальчикова, планы относительно охоты на китов.

На всякий случай связались с соседней полярной станцией. Им до колхоза ближе, полярники при случае обещали доставить радиограмму. «При случае» — это если каюр у колхоза завернет на станцию, но в такую погоду такая оказия практически исключалась.

«Дело темное — ложись в дрейф», — пробормотал Мальчиков и пошел на судно к команде.

Иванов еще долго сидел в радиорубке, до смены вахты было много времени, и Слава Чиж, пользуясь свободным личным временем, в который раз решил его посвятить ревизии собственного гардероба. Дело в том, что накануне он получил очередную небольшую посылку с материка, ее, как мы помним, вместе с остальной почтой доставил Иванов с полуострова, и в посылке был дакроновый костюм, неизвестно для чего нужный тут, на краю света, в пургу, при ветре в десять баллов северо-восточном, температура воздуха минус 17, влажность нормальная.

Это была его страсть. О ней говорил еще Алекс на «полярной пятиминутке». Страсть к гардеробу Алекс считал отрицательной. Слава с этим был в корне несогласен, а Иванову было все равно — лишь бы работа шла нормально.

И еще у Чижа был галстук из нерпичьей кожи производства Провиденского промкомбината (Магаданместпром) — вот оно что. Изобрел этот галстук приезжий по договору хозяйственник, увидавший однажды, сколько обрезков шкурья выбрасывается в отходы. И какого шкурья — его любимой вожделенной нерпы!

Естественно, никто из северян такой галстук не носил. Он как бы специально был изготовлен для Приезжих или на экспорт — для материка, там у них все сойдет! Все командированные надевали галстук как свидетельство своего пребывания на севере, как орден за полярные заслуги. И пижонов было видно издалека.

Слава ничего этого не знал. Он вертелся перед зеркалом. И если какое-то представление о гармонии можно получить из русской поговорки о корове и седле, то в данной ситуации поговорка была бы как нельзя кстати. Галстук не шел к костюму, а Слава и к костюму и к галстуку.

— Иди-ка ты… ужинать, кокетка! — посоветовала Анастасия. Она направлялась на кухню.

— А к ужину? — Слава заметил в ее руках бутылку спирта.

— Ишь чего захотел! Забудь.

Днем эту бутылку принес капитан Мальчиков, последнюю из своих запасав.

— Вот, — протянул он ее Анастасии, — это… как его… от всего помогает… деду, значит.

Анастасия пошла приготовлять микстуру. По неизвестно кем заведенной веселой полярной традиции спирт надо разбавлять так, чтобы количество градусов соответствовало градусам широты, на которой находится полярная станция. И вот теперь вся сложность приготовления «коктейля» заключалась в том, чтобы он был слабее 70 градусов, но крепче шестидесяти пяти. И добавить чеснока с перцем по совету Иванова — вот тогда хворь навсегда покинет занемогшее тело Пакина.

Чиж наконец-то оставил в покое большое коридорное зеркало и пошел в свою комнату переодеваться. Одна из стен комнаты была обклеена вырезками из журналов мод, портретами кинодив, фотографиями красоток со всего земного шара. Всех девиц тащил на эту стену Слава Чиж, демонстрируя свое эстетическое кредо. Вот почему, когда приезжало начальство или гости с базы — гидрографические суда, в эту комнату никого не пускали, стеснялся Иванов такого разнузданного поведения своего подчиненного. Ночевать гостей при случае оставляли в кают компании или в комнате Алекса — аскета и чистюли.

Но особое место в этом вернисаже занимала тумбочка. Цветные и черно-белые открытки в большом количестве веером обрамляли обложку журнала «Экран». И на обложке, и на различных открытках было одно и то же лицо — портрет молодой известной киноактрисы Натальи Ивановны (так из уважения ее величали на полярке, дабы не употреблять всуе ее фамилию и в то же время дать почувствовать посторонним, которые фамилию ее знали, что помимо общения с ней посредством просмотра кино коллектив полярки имеет к ней и свое более близкое отношение, чем другие рядовые кинозрители. И это не было преувеличением. Коллектив, а особенно Слава Чиж, имел на это полное право).

Началось все в позапрошлую зимовку. Привезли на полярку новые фильмы, несколько банок с лентами. Среди них один цветной на обидную для полярников тему — знойный юг. Черное море, пальмы и загорелые молодые женщины рядом с загорелыми молодыми юношами.

Комедия оказалась весьма посредственной, но главная героиня запала в душу и растревожила сердце. Что и говорить, она была неотразима. Возможно, здесь сыграло свою роль то обстоятельство, что режиссер очень выгодно демонстрировал ее постоянно в пляжном костюме, который, надо признаться, ей очень шел.

Чего греха таить, в большом количестве обнаженная натура действует на тебя совсем иначе, если сам ты ходишь в меховой одежде и видишь все время раздетыми только нос и глаза своих друзей тундровиков (да и то глаза в противопурговых очках), а женщин вообще не видишь месяцами, даже одетых.

— А что если завязать с ней переписку? — предложил Чиж.

— Не ответит, — сказал Алекс.

— Ни к чему, баловство это, — пробурчал дед Пакин.

— Еще чего! Нужны вы ей! — активно возразила Анастасия и подозрительно посмотрела на Иванова. Анастасии не хотелось, чтобы другая женщина вторгалась в ее полярные владения.

— Ну почему же? — пожал плечами Иванов. — Это смотря как написать.

— Играем же мы по радио в шахматы с Большим театром, — сказал Чиж, — а почему с ней нельзя?

— В шахматы она не умеет, — засмеялся Алекс.

— Давайте попробуем.

Письмо принялись сочинять Чиж и Алекс. Черновой вариант они принесли на утверждение Иванову. Тот прочитал и задробил.

— Такие письма она каждый день получает десятками, — сказал он. — Надо придумать что-нибудь другое, а вы как пионеры предлагаете дружбу. Эх вы, оболтусы! Не понимаете вы тонкой души артиста! Надо поплакать в жилетку, расписать трудности! Ясно!

— Ясно…

— А язык? Что это за язык? Таким языком пишут только кинорецензии! Надо что-нибудь попроще, побезграмотней. Войдите сами в роль! Представьте, что вы не закончили ремеслуху и вообще вас сюда направили на исправление, потому что это как раз то самое место, где Макар телят не пас, понятно? Ведь в ее представлении грамотного, высокообразованного и вообще нормального человека сюда не пошлют! И не она в этом виновата, а на материке у большинства такое представление о нас, о нашей работе и нашем крае…

— Это уж точно!

— Ну вот и исходите из этого, ей это привычней, а потому и логичней.

— Понятно.

И ребята снова засели за письмо. Второй вариант был значительно лучше.

«Глубокоуважаемая Наталья Ивановна! — упражнялись ребята. — Во первых строках своего письма сообщаем, что живы, здоровы, того и вам желаем, а еще крепкого здоровья и творческих успехов. Мы живем тут на краю света и в пургу осваиваем север, однако в темную полярную ночь никакого у нас лучезарного солнца, акромя полярного сияния и вашего светлого образа из журнала «Экран», который висит у нас каждый день в кают-компании и напоминает тепло юга, а также ваши кинофильмы, в которых вы талантливо показываете славных тружениц-героинь нашего времени. За это вам большое спасибо!

Раз в год в навигацию привозят нам узкопленочные фильмы, и крутим мы их весь год непрерывно. Больше всего мы требуем у нашего киномеханика деда Пакина, чтоб он показывал вас, хотя у нас одна лента, и она всю дорогу рвется. Еще у нас есть фильм «Три мушкетера», и хоть та Миледи заграничная актриса, но никакого сравнения перед вами.

Восьмого марта мы пили несколько раз за ваше здоровье и дед выкинул № начисто разорвал мушкетеров, а когда наконец склеил, то выяснилось, что он все перепутал, склеил вперемешку оба фильма в один, то вы, то Миледи. Очень интересное получилось кино, наглядное преимущество вашего образа жизни, и очень та Миледи потускнела.

Пожалуйста, скажите в вашем главном министерстве, чтоб больше выпускали вас на узкой пленке, а то на широкой мы не можем вас крутить, а надо ехать в райцентр за триста километров, да и то начальник не пускает, нельзя нарушать инструкцию Главсевморпути.

Отпишите нам, какие творческие планы, где вы сейчас снимаетесь, в каком кино вас смотреть. Будем ждать с нетерпением. Еще раз большое спасибо за ваш культурный вклад».

По поручению коллектива письмо подписал Чиж.

Сердце актрисы дрогнуло, Иванов оказался тонким психологом. Она не только прислала письмо Чижу и привет коллективу, но и фото с автографом, которое стало личным достоянием Чижа. Слава посылал ей радиограммы — поздравления с каждым очередным праздником, благо их в году набирается порядочно. И как знать, может, в своих планах на отпуск лелеял мечту о встрече с ней, это неизвестно, может, отсюда и пошла у него страсть к обновкам, может, он готовился к материку, тренировался, сам себе наступал на ногу и извинялся — никто в точности не знает, но редкие ответные радиограммы адресовались Чижу, и это не могло не вселять надежду, хотя Славе до отпуска был еще целый год.

При воспоминании о столь длительном ожидании юга у Чижа испортилось настроение. Он аккуратно повесил костюм, галстук отдельно — в коллекцию галстуков, натянул свитер, теплые брюки, унты (придется выглядывать на улицу к антеннам и маяку) и пошел в кают-компанию ужинать. Ужинал он в одиночестве — Иванов был «на сроке» в радиорубке, Анастасия уже отужинала, деду подавали в постель. Медленно ковыряясь в остывшем бифштексе. Слава Чиж думал о смысле жизни.

Вот действительно, чего, спрашивается, сидит он тут на краю света в отрыве от всего лучшие свои молодые годы, в то время как его коллеги — кто на судах в Атлантике, кто на атомоходе, кто дрейфует на СП, кто зимует в Антарктиде… («Э, нет, — тут же спохватился Чиж, — в Антарктиду я не поеду».)

Что я тут вижу? Снег, снег и снег. И немного Америку, да и там тоже снег. Боже, неужели есть края, где не бывает снега? Все! Отзимую, проведу отпуск и устроюсь на базе. Хоть и тоже Чукотка, да зато ПГТ — поселок городского типа, все есть — вода «хол» и «гор», кино широкоэкранное, телевидение обещали через год, да мало ли чего хорошего есть в ПГТ, где население около трех тысяч!

Вот так решил Чиж «завязывать» с полярной станцией. Когда он попросил у Анастасии добавки, это решение в нем укрепилось окончательно. Но тут в кают-компанию заглянул Иванов, бросил на стол клочок бумаги, крикнул:

— Чаю, Настя!

— Это что? — лениво поинтересовался Чиж.

— Хорошее метео на завтра!

— А-а… нам-то не все равно?

— Нет, не все. Особенно для тебя, — многозначительно сказал Иванов.

Слава Чиж насторожился. Иванов молча пил чай. Слава попросил еще одну кружку чаю, хотя пить ему уже не хотелось.

— Если утром метео подтвердится, пойдешь на лыжах в село. Можешь взять костюм, там будут танцы. И попутно будет тебе одно деликатное поручение…

Слава Чиж не верил ушам своим.

* * *

Утром Иванов помог ему экипироваться. Проводил к самой Долине.

— Помни, Слава, самое большее тебе три… ну, четыре дня. Все, больше не могу.

— Понимаю, ты ж остаешься почти один.

— Вот именно…

— Не трусь, все будет о’кейчик!

— Не говори «гоп»…

— Ладно, до встречи!

— Давай!

Лихо работая палками, лыжники понеслись в разные стороны. И в это же время с якоря снялся «Гордый», но взял курс не на север, где должен был промышлять китов, а на юг, по фарватеру пролива вдоль его восточных берегов.

Глава тринадцатая

Чарли сидел на привязи и не притрагивался к пище. Чарли объявил голодовку. Это было уже совсем непонятно, и Джексон переживал.

Ш.Ш. выпустил Пивня из-под стражи ввиду бесполезности его в смысле нанесения дальнейшего ущерба селу и его обитателям, а также по причине начавшейся пурги.

«Живи, куда ты денешься?» — подумал лейтенант.

Но прошло еще время, и через сутки с докладом явился Сидоров. Протянул пакет.

Лейтенант внимательно выслушал его, но к пакету не притрагивался.

— Вымыл? — наконец спросил он.

— Так точно! В одеколоне!

— Иди.

Когда Сидоров ушел, Ш.Ш. осторожно развернул пакет, посмотрел темный резиновый кружок, удивился:

— Ха! Совсем новый! — Завернув его, положил в карман, оделся и пошел к председателю.

Там уже сидели Джексон и Пивень.

— Рызына нэ пэрэваривается! — радостно сообщил он.

Кружок пошел по рукам. Последним его рассматривал Джексон Кляуль. Он приложил печать к штемпельной подушке, сделал оттиск на газете, внимательно рассмотрел его, заулыбался.

— Спрячь! — сказал Кащеев.

Джексон тут же спрятал кружок в мешочек.

— Как живем, нарушитель? — спросил Пивня Ш.Ш.

— Да бросьте, какой я нарушитель? — плачущим голосом взмолился Пивень.

— Ничего не знаю… давай факты!

— Ладно, — махнул рукой Кащеев, намекнув лейтенанту, что игру можно кончать, — поверим ему. А между прочим, Федот Федотович, — уже серьезно продолжал Кащеев, — на ваши запросы пока нет ответов. Вернее, на запросы лейтенанта. И по вашим документам мы не можем вас выпустить. Вернее, лейтенант не может, и легализоваться вы можете только единственным путем.

— То есть как?

— То есть так — стать местным жителем, жениться тут и прописаться. Если Джексон разрешит, конечно.

— Хм… но я женат, — улыбнулся Пивень, полагая, что Кащеев шутит.

— Был женат, — ответил Джексон. — Я помню паспорт, можно не показывать.

Ш.Ш. одобрительно посмотрел на Джексона Кляуля, а затем победоносно на Пивня — знай, мол, наших.

— Я согласен забыть кита, — все-таки упорствовал Пивень, — только отпустите первым рейсом.

— Зачем же забывать? — спросил Кащеев. — Кит хороший. Очень, скажем прямо, хороший. Люди радуются, а вы им все хотите испортить. А улетать — в порядке очереди. Тут уж никому нет скидок, запишитесь у Джексона, даст он вам талончик на очередь, с печатью. Хотя будь моя воля — отправил бы я вас с глаз долой самым первым рейсом. Простите уж за откровенность.

— Не выйдет, не выйдет, — запротестовал вошедший Алекс Мурман. — Я вон две недели жду, у меня отпуск горит. — И с этими словами он протянул талончик с номером 11 Джексону. — Заверь печатью, Кляуль.

— А что, будет борт?

— Обещают… Я только что с рации.

Джексон Кляуль с удовольствием поставил печать и снова спрятал ее в мешочек. Теперь он снова выглядел генералом при регалиях.

— От Мальчикова есть что-нибудь? — спросил Кащеев и тут же понял бессмысленность своего вопроса: если б от капитана была радиограмма, ее сразу же доставили б председателю.

— Нет… мы с Машей с утра шарили в эфире, бесполезно.

— Погода-то вроде стихает…

— Стихает… Я на всякий случай на площадку…

Алекс простился со всеми и побежал на вертолетную площадку. Дул легкий ветерок. Таял снег, теплело. Из-за гор выглянуло солнце, осветило легкие одиночные облака, и Алекс понял, что сегодня вертолет будет наверняка и он обязательно улетит.

По дороге он встретил Машу. Она шла в правление.

— Идите за вещами! — крикнула она ему. — Борт вышел!

— Бегу!!

Когда после долгого отсутствия появляется наконец какой-нибудь транспорт (вертолет или «аннушка», которых тут называют «бортами»), на площадку обычно сбегаются все, кто может покинуть рабочее место. Люди движимы любопытством, поскольку прилет самолета в поселке, не изобилующем сногсшибательными событиями, хоть небольшое, но событие. Люди хотят узнать, кто прилетел, кто улетает, много ли почты, привезли ли новые кинофильмы, есть ли в почте посылки, кому эти посылки (а что в посылках — будет выяснено вечером), много вопросов возникает у человека, который пришел просто так — встретить борт, поздороваться со знакомым пилотом, узнать последнюю райцентровскую новость, передать попутный привет…

Все, кто был в правлении, тоже не спеша потянулись к площадке. На горизонте со стороны тундровых гор показалась точка.

— Канаёльхын! — показал рукой в сторону горизонта остроглазый старик Мэчинкы.

Кащеев долго всматривался.

— Точно! Смотри-ка…

«Канаёльхын» с чукотского — «бычок». За внешнюю схожесть с этой рыбой так и прозвали чукчи вертолет, как только увидели его впервые.

— И-и… канаёльхын, — подтвердил Кащеев, и все заторопились. Мэчинкы был рад, что он увидел машину первым. На то он и настоящий охотник. Нынешней молодежи еще рано списывать его на пенсию. Будут теперь говорить в селе. Катер с китом первым увидел Мэчинкы, вертолет первым увидел Мэчинкы. Хорошо, скажут, Мэчинкы, спасибо![5]. (Раньше на охоте у чукчей добыча распределялась так: лучшую часть получал тот, кто увидит морского зверя, вторую часть получал хозяин байдары, третью тот, кто непосредственно убивал, остальное делили помощники. Главным в любом случае считался тот, кто увидел).

Сделав низкий круг над домами, вертолет приземлился.

Торопливо выпрыгивали пассажиры, степенно вылез экипаж. Выгрузили несколько мешков с почтой, ящики с детским питанием для яслей, какие-то тюки непонятного назначения.

— К вам мы сегодня первыми, — рассказывал командир Кащееву. — До конца недели не ждите — будем работать на тундру.

— Понимаю, весна… оленеводы заждались.

— Да, у них много заявок… Отел что посевная. Кампания, одним словом.

В вертолет втаскивали груз, распределяли его покомпактней, усаживали пассажиров.

К Кащееву подошел Мэчинкы и показал в сторону долины.

— Мэй, маглялин…

По пологому склону сопки к поселку неслась собачья упряжка.

— Что он говорит? — спросил командир экипажа.

— Упряжка к нам, — ответил Кащеев, — надо подождать.

Вверх взвилась ракета, стрелял каюр упряжки.

— Да, — повторил Кащеев, — просят подождать.

— Подождем, — согласился командир. — Пусть ребята пока в магазин сходят.

Второй пилот и бортмеханик пошли в магазин.

(Если сейчас северные поселки снабжаются отлично, то во времена описываемых событий они снабжались еще лучше. Так называемые «дефициты» свободно лежали на полках, и летчики за короткое время стоянки всегда старались навестить магазин, чтобы привезти домой то, чего нет у них на базе. В самом селе ажиотажа вокруг этих товаров не было, так как каждый знал, что в случае надобности он всегда нужное возьмет.

Холодильники, английские лезвия, икра, балык, чешская обувь, японские транзисторы, болгарские зипуны — по-теперешнему дубленки, консервированная кукуруза, ковры и прочие не пользующиеся среди местного населения особым опросом товары всегда можно найти в магазине дяди Эли.)

— Я своим звонил, там подобрали больного человека, — прибежал из ТЗП запыхавшийся Ш.Ш. — Едут?

— Идет упряжка, идет, — успокоили его.

Вернулись пилоты со свертками.

Подкатила упряжка. Каюрил Сидоров. Он лихо затормозил, остановил собак, доложил лейтенанту о выполнении приказания.

— Молодец, — похвалил его Ш.Ш.

С нарты повели под руки в вертолет закутанного в длиннополую овчинную шубу человека.

— Это Шкулин! Что с ним? — спросил Кащеев.

— Не знаем, — ответил Ш.Ш. — Худой, желтый, еле ходит, ничего не ест… Молчит, думает… может, он того… — и Ш.Ш. покрутил пальцем у виска. — Всякое бывает, север…

— Бывает, — согласился Кащеев.

Второй пилот помог больному и обратился к пассажирам:

— Непредвиденное обстоятельство, товарищи. На борту — больной. У нас сверхзагруэка. Один человек должен выйти, полетит следующим рейсом. Женщины с детьми остаются, а кому выходить — решайте сами… — И он пошел к проходу в кабину.

Через некоторое время в машину вошел командир экипажа:

— Ну, как решили?

Пассажиры молчали.

— Давайте быстрее, мы ждать тоже не можем!

— Чего решать, кто последний был в списке, тот пусть и выходит, — раздался чей-то голос.

«Гм… резонно», — подумал пилот.

— Кто последним был?

— Я, — сказал Алекс Мурман.

— Вот видишь… — виновато сказал командир.

— Мне в отпуск надо, — промямлил Алекс.

— Я не виноват, — развел руками командир, — ничего не поделаешь. Зато на следующий борт ты первый, — успокоил пилот Алекса фальшиво-бодряческим голосом.

Алекс понял, что следующего борта сегодня не будет. Вздохнул:

— Не судьба, значит.

Он полез в хвост вертолета за рюкзаком, и ему показалось, что где-то уже видел этого больного.

Человек полулежал на спальном мешке, шубу он распахнул, глаза его были закрыты.

«Где же я его встречал?» — вспоминал Алекс, осторожно вытаскивая рюкзак у него из-под изголовья. Больной открыл глаза, внимательно посмотрел на Алекса, и тут Алекс Мурман его вспомнил.

Он выпрыгнул с рюкзаком из вертолета. Закрутились винты, подняв снежный ураган. Прячась от поднятого винтами ветра, Алекс побежал подальше в сторону.

Вертолет медленно поднялся, наклонился вперед, резко пошел вперед к земле и тут же взмыл вверх.

«Это он, — думал Алекс, — тот самый, что убил собаку Мэчинкы. Да. Тот самый… Значит, приговор Старого Старика осуществился… Желтые болезни — мнительность и страх — должны погубить негодяя, — вспомнил Алекс. — Да и я сказал Карабасу, чтобы Шкулин знал. И он действительно оказался мнительным и трусом. Все время дрожал и боялся чего-то. Боялся мести. Колдовства и наговора. И от страха и мнительности заболел… эти случаи во множестве известны медицине. Нет, это не Старый Старик, это я его приговорил!»

Алекс нервно закурил и присел на рюкзак, глядя на улетающий вертолет.

«Он убил собаку… я его наказал… зло отмщено. Но я, наказывая его, тоже совершил зло… и я наказан, только что. Вместо меня полетел он… вот так все странно переплетено. А почему, собственно, странно? Все закономерно…»

Снежинки, поднятые винтами вертолета, медленно оседали. Они искрились в лучах полуденного солнца.

Алекс увидел в снежной пелене одновременно радугу и солнечное гало. И где-то далеко-далеко маленькую темную точку солнца. И лицо Старого Старика. Спокойное лицо человека, сделавшего свое дело.

Глава четырнадцатая

Площадка давным-давно опустела, и никто не заметил, как при работающих двигателях из машины выпрыгнул человек. Алекс Мурман был один. Он закинул рюкзак за плечи и медленно побрел по тропинке.

Навстречу ему приближался лыжник, шел он быстро, даже чересчур быстро, торопился, вовсю работая палками.

«Со стороны Долины», — автоматически, лениво фиксировал Алекс.

«Стоп! — вдруг оторопело поймал он себя на мысли. — А почему со стороны Долины? Кто ж это может на лыжах со стороны Долины?!»

Он сбросил рюкзак и стал вглядываться в фигуру человека, но солнце мешало ему, оно слепило глаза, а очки он где-то в спешке забыл.

Лыжник шел ему навстречу. Лыжник шел быстро, бежал.

— Уфф… — И Слава Чиж упал прямо на руки Алекса. — Ты… не… улетел? — Глаза его радостно блестели.

— Улетел! — зло рявкнул Алекс и показал в небо, где уже растворился вертолет.

— Это… хо… рошо… — еле шептал Чиж.

— Кому как, — мрачно усмехнулся Алекс. — Отдышись хоть, куда так торопишься? Случилось что?

Чиж помотал головой.

— Ну и слава богу! — Он усадил Славу на рюкзак, тот отдувался, вытирая пот, ел снег.

— А вот снег есть ни к чему…

— Ничего… я… немного…

* * *

Кащеев молча прислушивался к торопливой, сбивчивой речи Чижа. Алекс курил и слушал. Собственно, вопрос касался только Алекса, но решение вопроса было интересно Ивану Ивановичу и по тому, как он прислушивался, как молчал и смотрел в окно, изредка прохаживаясь от стола к окну и обратно, было видно, что он каким-то образом тоже заинтересованное лицо.

— Вот такие дела, — резюмировал Чиж.

Алекс Мурман молчал.

— Мы тебя, конечно, не неволим. Ты в отпуске. Но нам всю навигацию с Ивановым придется вдвоем. Дед уже в больнице, в райцентре, его отвез Мальчиков на «Гордом». Мы тебя просим… Иванов может отменить отпуск. Все дни, что ты был тут, зачтет как рабочие… Решай. Кончится навигация — езжай в отпуск… Там, кстати, на материке, еще хорошо будет, золотая осень…

— …бархатный сезон, — съехидничал Кащеев.

— Ну и влип! — неожиданно рассмеялся Алекс.

Кащеев тоже улыбнулся.

— Решай, Алик. Что же нам-то делать?

Иванов знал, что делал. Он помнил о пятиминутке. Он был тонким психологом и послал Чижа, хотя мог бы пойти сам и гарантировать стопроцентный успех предприятия. Но ему надо было, чтобы это сделал Чиж. Иванов слишком дорожил нравственной атмосферой станции — работой и нервами своих сотрудников.

— Черт возьми. Слава! Мне что делать! Я же был уже на пятиминутке! Я же все вам сказал! Как появлюсь я там?

— Ну И что? — развел руками Чиж. — Ну и что?

Невдомек было Алексу, что ценность человека определяется его нужностью другим лицам, необходимостью в данный момент и всегда.

— Хотел бы я знать, кто выдумал ваш дурацкий обычай «полярных пятиминуток», — спросил Кащеев. — Этим же прикрывается беспринципность и трусость в течение всей зимовки! Как будто нельзя отношения выяснять в процессе работы?

— Нельзя, — сказал Алекс. — И не такой уж обычай дурацкий.

— Алекс прав, — сказал Чиж.

— Тогда объясните, в чем дело.

— Помнишь прошлогоднее дело на станции Ост-Кейп? На выноске? — спросил Алекс.

— Ну?

— Их было трое и трое передрались, и, заметь, никаких группировок, каждый за себя, вот что странно. И страшно. Слава богу, что еще живы остались. Вот они, как ты говоришь, «в процессе работы» выясняли отношения… А у них была психологическая несовместимость… Да плюс ностальгия в полярную ночь… вот и чокнулись. Ясно? Психологическая несовместимость сродни биологической.

— Ну, это уж предел!

— Никогда неизвестно, когда это начинается и когда предел.

— Если б мы начали выяснять отношения год назад, — сказал Чиж, — Иванов данным бы давно списал нас на материк без права работать в системе.

— Это правда? — спросил Кащеев.

— Да, — подтвердил Алекс. — Такова инструкция.

— Трудновато вам приходится…

— Да по-разному, — махнул рукой Чиж.

Все трое замолчали.

— Может, мне выйти? — спросил Кащеев.

— Да что ты?! — встрепенулись оба.

— Ну, ну…

— Ты дашь нам упряжку на послезавтра? — спросил Чиж. — Завтра надо выполнить кое-какие хозяйственные поручения Иванова, а потом — домой. Послезавтра у Алекса вахта с ноля. — Он улыбнулся.

— Конечно дам. Мэчинкы отвезет. Торопитесь, а то скоро все каюры уйдут в тундру. У пастухов много заявок, а вертолет слишком уж зависит от погоды. Все нарты будут в разъезде.

Он замолчал.

Оба смотрели на Алекса.

— Чего уставились? — поднялся Алекс. — Если у меня вахта с ноля, куда ж я денусь?

— Спасибо, — сказал Чиж.

— Не стоит…

— Ладно, петухи, мне работать надо. — Кащеев сел за стол на свое председательское место.

Глава пятнадцатая

За ночь небо заволокло тучами, утреннее солнце так и не появилось даже к полудню, но с крыш текло, снег таял, и это резкое потепление тревожило Кащеева. Он знал, что не исключено внезапное похолодание, заморозки, и боялся этого. Такая смена погоды чревата для оленеводов гололедом — самым страшным бедствием.

Кащеев долго и внимательно изучал радиосводку — долгосрочный метеопрогноз, колдовал над картой землеустроительной экспедиции и книгой-приложением. Там систематизированы данные многих лет и кое-где отмечены места выпаса, наиболее пригодные при гололеде. Но данные были противоречивы, год на год не приходится, и Кащеев мозговал, понимая, что при любом наступлении надо всегда иметь заблаговременно выбранные позиции для отхода, на всякий случай.

От размышлений его отвлек стук в дверь. На пороге стоял Мэчинкы, в белой камлейке, в полном охотничьем снаряжении, улыбающийся.

— Что случилось, Мэчинкы? Не томи.

— Рьев… Мальчиков… — Он засмеялся и вышел.

— Не может быть! — Кащеев схватил шапку, шубу и выскочил следом, одеваясь на ходу.

Народ уже был на берегу. Кащеев невооруженным глазом видел, что «Гордый» идет тяжело, даже очень тяжело, очень медленно, и первая мысль председателя была о вышедших из строя двигателях.

— Рьев, рьев… — сказал ему Мэчинкы, протянул бинокль и — показал два пальца.

— Два кита?! — ахнул Кащеев.

Кащеев побежал к береговому слипу.

— (Вельботы на воду! — отдал он команду. — Встречать!

Но люди на берегу и без команды уже суетились, готовили вельботы к спуску, заводили трактор.

— Оркестр! — приказал Кащеев. — Идите в клуб за инструментами! Встречать героев музыкой!

Побежали в клуб.

— Хорошо бы цветы, — сказал дядя Эля.

— Да, — согласился Кащеев.

— Так у меня есть.

— Что есть?

— Цветы есть. Из перьев. Искусственные.

— Фу… мерзость. — Кащеев терпеть не мог искусственные цветы. — Как можно, Эзрах Самойлович?

— Я знаю, что нельзя. Но куда же их девать? Их никто не берет. Надо же куда-то девать.

— Украсьте звероферму! Или выбросите их на берег — птицам, растащат для гнезд, все будет польза.

— В хозяйстве ничего не должно пропадать, — заметил дядя Эля.

Прервали занятия в школе-интернате, и детвора высыпала на берег. Среди них выделялась большая группа малышей в одинаковых шляпах — большие мягкие поля, невысокая полукруглая тулья, широкая лента, за которую вставлен искусственный цветок и большое перо неизвестной птицы.

— Что это за маскарад? — рассмеялся Кащеев.

— Шляпы женские… — на всякий случай отодвинулся подальше дядя Эля. — Артикул тринадцать-четырнадцать, Мосшвейпром, тридцать шестой год.

— Боже! Да в этой шляпе ходила еще моя бабушка!

— Бабушка нет, но мама ходила, — уверенно произнес дядя Эля.

— И вы не нашли ничего лучше, как вырядить в них наших детей?

— Я их не наряжал. Я продавал шляпы в нагрузку к японским светильникам.

— Каким еще светильникам?

— Ну к этим… зажигаешь — и сразу по абажуру плавают рыбки. Чукчам очень нравятся.

— Но нравятся светильники, а не шляпы? Да?

— Да. Но мне ведь и шляпы надо куда-то девать.

— Торговать с нагрузкой — это нарушение.

— Э, Иван Иванович! Научите меня так жить, чтобы торговать и не нарушать!

— Вас, наверное, накажут. Рубин.

— Ой, не говорите. Я и так наказан, когда сюда приехал, или вы думаете, это премия — работать на конце света?

— Надо списать!

— Списать нельзя, ни одна холера их не берет — ни мыши, ни медведи, — вздохнул дядя Эля. — Товар не портится. Сделано на века.

— Умели же раньше делать, — засмеялся Кащеев. И тут же посерьезнел. — Колхоз приобретет у вас весь этот хлам, не обеднеем. И выбросим. Все, что ненужного осталось на складе. Незачем загружать помещение. И не смешите народ — отберите у детей под любым предлогом эти шляпы, хорошо?

— Конечно.

— У меня передовой колхоз, а не оперетта.

«Гордый» подходил к берегу.

— Вот еще что, — сказал Кащеев, — передайте Карабасу… ээ… Пантелею Панкратовичу то есть, чтобы выделил все из своих запасов. Вечером будем чествовать героев труда, ясно? Ничего не жалеть! Пусть будет праздник. Нам предстоят еще нелегкие будни.

— Хорошо, — охотно согласился дядя Эля и побежал на склад.

На берегу сельский оркестр разбирал инструменты. Конечно, по такому случаю следовало бы духовой оркестр, но в селе музыканты объединились в коллектив, исходя из наличия инструментов, а также тяги молодежи к танцам после кино. Поэтому в репертуаре была только эстрада, а на чем играть, не столь уж важно, важна сыгранность. Саксофон, труба, баян, две гитары, балалайка, барабан и чукотский бубен. Если все враз вдарит в глухую полярную ночь — не танцевать нельзя.

Оркестр настроился — и над суматошным берегом взвихрился фокстрот «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой».

Кто-то устроил стрельбу из ракет.

Кащеев подошел к музыкантам, но они его не слушали.

Он подождал.

— Надо бы какой-нибудь марш, — высказал он неуверенную заявку.

— Марш мы не разучили, — потупился саксофон.

— Ну песню бодрую, что ли…

— «Наверх вы, товарищи» идет? — спросила балалайка.

— Давайте.

Барабан и бубен выступили вперед, сделали затяжное вступление, затем отступили назад, и оркестр грохнул «Варяга».

Мальчиков стоял на носу «Гордого», деловой, как всегда неулыбчивый, сосредоточенный. Он понимал торжественность момента и в душе был растроган. Передав командование боцману, он первым спрыгнул на причал в объятия Кащеева.

* * *

Это были такие крупные экземпляры, что Пивень не рискнул их обмерять.

* * *

Щедр был председатель и его правление, товарищеский ужин устроили в здании столовой, пригласили всех, а кому места не хватило, тот мог подойти к окошечку кухни, получить фужер водки или шампанского, выпить за трудовые успехи колхоза и не спеша идти домой.

Вечер был уже в самом разгаре, когда выясняются отношения, признаются в любви, а наиболее любопытные допытываются, уважают ли их.

Иссякли тосты, но не иссякла жажда и не кончались закуски, приготовленные из китового мяса.

Появился Слава Чиж с Машей (он бегал за последней радиосводкой). Алекс подвинулся, налили Маше вина, а Слава информировал окружающих о том, что метео на завтра хорошее, в шахматном матче на первенство мира очередная ничья, на материке начался чемпионат по футболу и «Орэра» выиграла у «Паляницы», а у Никсона, по слухам, аппендицит.

— За успех «Орэра»! — предложил Ш.Ш.

Многие пожали плечами, но выпили все.

— Видите, сколько народу, — объяснял Кащеев лейтенанту отсутствие энтузиазма, — много, да? Так вот среди них ни одного болельщика футбола. Ни одного! Единственное село в мире, где нет футбольных болельщиков!

— Как?!

— Так.

Лейтенант оторопел.

— Ни одного? — спросил он с ужасом.

— Ни одного, — радостно ответил председатель. — Теперь видите, насколько наши люди выше, их не волнуют ненужные страсти и прочая суета.

— Но ведь «Орэра»!

— Ну и что — «Орэра»? Почему вы за нее болеете? У вас что — там родственники?

— Нэ нада родственники! — категорически отрицал Ш.Ш. В его представлении родственники ассоциировались с круговой порукой, семейственностью, карикатурами в журнале «Крокодил». — Я так болею!

— Вот это-то и плохо, — заводил его Кащеев. — За команду болеете, а людей ее не знаете. А вдруг среди них хулиганы, зазнайки, неплательщики алиментов?

— А вдруг они не повышают свой культурный уровень? — подлил масла в огонь Алекс. — Вдруг они пишут с ошибками?

Ш.Ш. как-то сник. Ему надо было переварить все доводы.

— Нет, вы не огорчайтесь, — успокаивал его Кащеев, — всего этого и в помине нет, я просто прошу вас представить — а вдруг? Нельзя так безоглядно любить свою команду. Так слепо, например, только родители любят своего сына, который на самом деле уголовничек. Да, да! А они его любят. Бывает?

— Бывает, — согласился Алекс.

— Я тоже болельщик, — заявил Пивень.

— Вы приезжий, — ответил Кащеев, — болейте себе на здоровье.

— Небось за «Паляницу» болеете? — спросил Алекс.

— Да, да.

— У вас там родственники?

— Никого.

— Значит, и вы на неправильном пути! — резюмировал Кащеев. — Но в данной ситуации я рад, что выиграла ваша команда, лейтенант, а не команда инспектора. Я теперь всегда буду болеть за ту команду, которая играет против команды инспектора!

— И главное, молодой человек, — говорил дядя Эля Алексу Мурману, — привезите с отпуска жену. Тогда вам тут не будет скучно. Женитесь!

— Обязательно, — согласился Алекс.

— На материке столько красивых девушек! — вздохнул дядя Эля.

— Да, — подтвердил Слава Чиж, — особенно в столице. Москве везет на красивых девушек.

— Да, Москве везет.

— Киеву тоже везет, — сказал дядя Эля.

— Еще как везет!

— А Одессе еще лучше везет! — заметил Кащеев.

— Ну, Одессе само собой везет!

— А Магадан?

— О Магадан!

— Ах, Магадан!

— Да, Магадан… Вот уж кому везет!

— Обязательно женитесь, — настойчиво рекомендовал дядя Эля, — но только на блондинке.

— Почему? — удивился Алекс.

— Тут в селе одни брюнетки, — объяснил дядя Эля. — Да и вообще джентльмены женятся на блондинках.

— Но я не еду в отпуск, — засмеялся Алекс.

— Передумали? — почему-то обрадовался дядя Эля. — Хорошо! Тогда не женитесь!

— Ладно, уговорили, — согласился Алекс.

— А если вы женитесь, — заметил Пивню дядя Эля, — то от вас жена уйдет.

— Это почему же? — обиделся Пивень.

— Мне так кажется. Я б не стал с вами жить, поверьте.

— А я вас и не прошу.

— Это почему же? — обиделся дядя Эля.

— Не хочу.

— И не надо. Я по глазам вашим вижу — вы и птиц никогда не кормите.

— А зачем? Они летают, — недоуменно пожал плечами Пивень.

— Ну конечно летают. А вам все равно, да? Вы никого никогда не кормили!

— Неправда! — запротестовал Пивень. — Я в деревне однажды жил, у нас поросенок был, свинья. Вот я их и кормил.

— Еще бы! Вы потом и съели их, ее то есть — свинью.

— А как же? Для того и кормили…

— Вот если б ваша душа переселилась в свинью…

— Нет! — возразил Алекс. — Он переселится в нерпу. Да, да, в нерпу! А Мэчинкы его пиф-паф!

— Я не хочу переселяться в нерпу! — закричал Пивень.

— Ну, конечно, я так и знал, — печально согласился дядя Эля. — Он не хочет. Конечно, ведь под водой так холодно… А жаль, — дядя Эля окинул фигуру Ливня оценивающим взглядам, — большая была бы нерпа…

— Маша, — позвал Кащеев. — Иди-ка сюда, садись вот тут рядом с Федотом Федотовичем. Ага, вот так. Ну-с, Федот Федотыч, рассказывайте…

— О чем?

— Как о чем? Вас видели с Машей! Вы ее провожали!

— Это было в пургу. Она принесла мне телеграмму, а я ее проводил до дому. Вот и все.

— Все? Гм… народ в селе он зря не скажет… я вот почему-то не провожал одинокую женщину Машу… и не пил среди ночи у нее чай… хотя Машу проводить я не прочь, но… у меня моральные устои.

Маша сразу же оценила обстановку и, трогательно краснея, включилась в игру:

— Нам помешал Пантелей Панкратович.

— Это хорошо! — сказал Кащеев. — А вы знаете, Федот Федотыч, как в районе, там (он многозначительно поднял палец вверх) отнесутся к факту вашего морального разложения, а?

—?!

— …ну, скажем, моральной неустойчивости.

— Между нами ничего не было!

— Но народ-то говорит, а? Народу-то мы должны верить, а?

Пивень побледнел.

— Когда свадьба?

Все весело насторожились.

Пивень вытирал со лба пот.

— Действительно, когда? — грозно приблизился к нему дядя Эля.

— Горько! — вдруг закричал Алекс.

— Горько! — подхватили окружающие. — Горько!

Пивень встал;

— Я буду жаловаться!

* * *

Собачья упряжка вышла из долины на припайный лед и шла к маяку по морю. На нартах сидели трое. Снизу со стороны моря Алекс всматривался в береговые обрывы, наконец показалось ущелье и он заметил свою землянку — нынлю, землянку Старого Старика.

Ему захотелось посидеть на китовом позвонке, остаться одному, обдумать ситуацию, глядя на белую дымку горизонта и дрейфующий лед пролива. Он подумал о Старом Старике, и ему захотелось раскурить с ним одну трубку.

Ему вдруг показалось, что не был он в этих местах очень долго. Он тронул рукой плечо каюра. Тот молча кивнул, ему было понятно нетерпение Алекса. Собаки побежали быстрее.

Эпилог

Прошло много-много дней. Что же стало с нашими героями?

Вскоре после описываемых событий Иван Иванович Кащеев, выполнив успешно план по добыче морского зверя (киты, моржи, лахтаки и нерпа), ушел на пенсию. Новым председателем колхоза народ избрал Джексона Джексоновича Кляуля.

Алекс все-таки поехал осенью в отпуск, поздней осенью. По возвращении его отправили на одну из островных полярных станций, где он уже зимует второй сезон.

Побывал в отпуске и Слава Чиж. Первым делом, купив новый костюм, он направился на киностудию в гости к Наталье Ивановне. Но ему сказали, что она приедет не скоро, так как находится в настоящее время за границей на кинофестивале. Пробегающий мимо человек (как выяснилось, ассистент режиссера) приволок Чижа на площадку, там его рассматривали недолго, маленький старичок (очевидно, среди них главный) кивнул головой, и Славу Чижа пригласили сниматься в массовках кинофильма, посвященного сельской жизни. У Славы захватило дух, снимался он успешно и начисто забыл ту, к которой приехал. Зато, вернувшись на Чукотку, он в кругу друзей-зимовщиков нет-нет да и поделится воспоминаниями; «Мы с Натальей Ивановной на «Мосфильме…»

Ш.Ш. повысили в звании и перевели на юг, поближе к родным местам, где растут персики и гранаты, где подают «хванчкару» и «Псоу» к настоящему шашлыку и где лето приходит тогда, когда везде на земле лето.

Пивень пережил еще одну затяжную весеннюю пургу, а затем морем был доставлен в райцентр. Акта о ките он, конечно, не писал, так как у него не было документов, но зато составил докладную записку «куда следует» «о засильи заграничных имен и фамилий в советских паспортах полуостровцев», после чего ему объявили выговор и убрали из системы рыбнадзора, назначив директором районной бани, на каковом посту он и пребывает до сих пор.

Дядя Эля по-прежнему за прилавком. Только теперь он не просто продавец, а директор магазина. Чукотский смешторг построил в селе двухэтажное здание (верхний этаж — универмаг, нижний — гастроном) и увеличил штаты работников прилавка. Дяде Эле есть где развернуться, и колхозники им довольны.

Теперь его ближайшая мечта — прибрать к своим рукам общепит, открыть в селе столовую под названием «Национальная кухня», чтобы чукчи и эскимосы, как свои, так и из окрестных сел, всегда могли вволю отведать моржовой печенки, строганины из оленины, заливное из нерпичьих ластов, олений язык и горлышки, копальхен, кайровые яйца, тушки ратмановских петушков, гагу в собственном соку, испеченную под костром, кожу белухи, кетовые брюшки, красную икру, копченого гольца и многое-многое другое. В качестве самого веского аргумента дядя Эля потрясал газетной вырезкой, где черным по белому было написано, что Джон Кеннеди больше всего любил лососей и нерпичью печенку, то есть пищу, которой в колхозе хоть завались.

Весьма затейливо сложилась судьба у Пантелея Панкратовича Гришина (Карабаса). В один из описываемых в повести вечеров шел он в гости к Маше перекинуться словечком-другим. Если уж признаться честно, то именно она была той самой смуглянкой, которая занимала его воображение. Но, будучи человеком робким и мучаясь комплексом своей полновесности, он так и не отважился раскрыться перед Машей.

Он проходил мимо школы, заметил в окне учительской гибкую фигуру, колдующую над горшками с посеянными семенами, узнал юного мичуринца Васю, но тут свет в окне погас, и Карабас не придал этому особого значения.

Машу он дома не застал и решил подождать ее, сидя в сторонке на дровах.

А между тем из гостиницы вышли Маша и Пивень, он провожал ее, а она до этого принесла ему телеграмму.

Было тихо, тепло, шел легкий снежок.

— Далеко вы живете? — спросил Пивень.

— В самом конце поселка, — ответила она. — Во-он видите дом, рядом с ним большой сугроб? Там я и живу.

Но это был не большой сугроб. Это в ожидании Маши заснул Карабас, и его слегка занесло снегом.

Когда он проснулся, то увидел свет в окне ее дома, постучался и прошел в дом, но смутился, застав приезжего гостя, и хотел уйти, но Маша настояла, чтобы чай они пили втроем.

Поздней осенью, когда начался очередной учебный год, Карабаса вызвал директор школы. Он был зол, беспрерывно курил, а голос его был готов сорваться на крик.

— Вы у нас ведете кружок юных мичуринцев?

— Да, — ответил Карабас.

— И разводите цветы?

— Ну конечно! Нам присылают семена со всех концов страны.

— Хорошо, — согласился директор. — Это у вас растет что? — он показал на длинное узкое корыто с землей.

— Здесь должны быть астры, — ответил Карабас.

— Астры?! — вскричал директор. — Может быть, левкои?! Анюткины глазки?! — Он с корнем вырвал зеленый кустик. — Посмотрите, что это такое!

На корнях висели небольшие клубни.

— Соланум Туберозум, многолетнее, семейство пасленовых, сорт Берлихинген, средняя урожайность 120 центнеров с га, — сразу угадал Карабас.

— Правильно, картошка. Но как она могла вырасти, если вы сажали астры?! И чем я похвастаюсь инспектору районо?

Карабас молчал.

— Отцвели уж давно хризантемы в саду… — нервно хихикнул директор, извинился перед Карабасом и ушел.

Вот тут-то и вспомнил Карабас тот весенний вечер, когда в окне мелькнула долговязая фигура юного мичуринца Васи. Понял Карабас, что тому надоело ждать милостей от природы и он посадил картофель тайно и получил хороший результат.

Если б Карабас иногда задумывался о превратностях судьбы селекционера, он бы понял, что никогда его цветы не взойдут, так как посылаемые с разных концов страны семена и клубни в долгом пути проходили жесткую термообработку, их бросало то в жар, то в холод, а на Чукотке в почтовых хранилищах и на улице они промерзали настолько, что даже Академия сельскохозяйственных наук не могла бы вернуть их к жизни.

Но инспектор районо совершенно неожиданным образом предложил Карабасу должность директора детского сада, тем более что только сдали новый деткомбинат и нужен был энтузиаст-заведующий. Пантелей Панкратович согласился, это дело ему по душе, работу он поставил очень хорошо, кружок у него и там функционировал, по совершенно непонятно, почему дети перестали звать его Карабасом.

Остальные герои нашего повествования тоже живы-здоровы. Вот только все реже Алексу является Старый Старик, но это может объясняться и тем, что остров, на котором Алекс Мурман зимует, не являлся в прошлом территорией Старого Старика, во всяком случае, автор сейчас едет туда и выяснит, в чем там дело. До свидания. Аттау.

Время Игры в Эскимосский Мяч

Те, кто решат, что описываемые события происходили на острове Врангеля, будут не совсем правы.

Те же, кто подумают, что описываемые события происходили просто на одном из безымянных островов Ледовитого океана, будут более близки к истине. Хотя истина известна только автору, да и то не до конца. Посему и разбираться давайте вместе. А за достоверность фактов автор ручается.

Автор.

«Эта история взята из жизни. Да и кто был бы в состоянии ее выдумать?»

Клод Фаррер. Окоченевшая любовница.

Глава первая

Если бы в ту новогоднюю ночь удалось посмотреть на поселок со стороны Северного полюса, то можно было бы увидеть всего несколько десятков огоньков — светились маленькие окна маленьких домишек, уличные лампочки над каждым крыльцом, два прожектора над полярной станцией, один прожектор над сараем гидробазы и изредка вспыхивающие на короткое время огни фальшфейеров, которыми веселые люди заменяли на улице новогоднюю иллюминацию, да еще прочерки разноцветных ракет, то и дело с шипением взлетающих в небо в разных концах поселка.

Накануне сторож гидробазовского имущества Антоша Машкин рисовал елку. А до этой злополучной елки весь год лоцмейстерско-гидрографический отряд базы и его промерная партия, в составе которой работал инженер Машкин, обследовали акваторию острова, вели систематические и водомерные наблюдения, промеры глубин со льда с помощью бурстанка, установленного на вездеходе, вносили соответствующие коррективы в географическую карту шельфа и выполняли много других работ, связанных с навигацией в этом труднодоступном районе Арктики.

Работы закончились. Гидрографические суда ушли на юг. Партия сворачивалась. Все двенадцать человек собирались на материк. Кому-то одному надо было остаться на всю долгую полярную зиму, чтобы следить за имуществом и другим сложным хозяйством экспедиции.

Конечно, никто бы на острове не похитил вездеход, трактор, домик мехмастерской, два балка, электростанцию, крохотную столовую на шесть посадочных мест, где обедали в две смены, баню и склад ГСМ, но порядок есть порядок, и инструкция в морских ведомствах всегда соблюдается до последней буквы.

Гидрографы стосковались в столь долгом отсутствии по детям, по женам, по теплу семейного очага, и добрейший Антоша Машкин понимал, что ему, единственному холостяку, нет никакого резона менять зимовку на острове, прекрасную охоту и независимый образ жизни на общежитие в поселке городского типа и ежедневный выход на работу к девяти ноль-ноль.

В центре кандидатура была согласована, утверждена, должность инженера за Машкиным осталась, все ребята экспедиции были ему благодарны за инициативу — и Машкин остался один.

Кроме своего не очень сложного хозяйства в наследство Машкин получил несколько початых банок краски, аэрограф (пистолет-разбрызгиватель краски), кисти, картон и фанеру. Всем этим художник партии пользовался для написания диаграмм, красочных таблиц и бодрых лозунгов, призывающих к досрочному выполнению плана по бурению скважин во льду.

В Новый год без елки грустно, а на острове вообще не растет ни кустика, какая уж тут елка!

Антон Машкин аккуратно сшил две простыни, сделал из досок рейки и на огромный подрамник натянул простыни. Затем мелом наметил контуры будущего рисунка и включил аэрограф с зеленой краской. Елка получилась великолепной, огромной и ядовито-зеленой.

Рядом с елкой он намеревался поместить Деда-Мороза, Снегурочку и белого медведя.

Медведь у него получился быстро и легко. Достаточно было только углем провести по простыне — медведь белый и краски не требовал. С Дедом-Морозом и Снегурочкой дело оказалось более сложным.

Краски не хватило — и шубу Деда пришлось превратить в весьма легкомысленную куртку, вместо брюк пришлось ограничиться шортами, а унты вообще ликвидировать, таким образом оставив деда босиком.

Снегурочка по замыслу художника должна быть в роскошной дубленке и на коньках этак лихо подъезжать к Деду.

Коньки еще получились кое-как, но затея с шубой и шапкой-магаданкой начисто провалилась, и Снегурочка залихватски подъезжала к Деду на коньках и в бикини.

Как ни пытался Машкин выжать из аэрографа хоть каплю краски, ничего не получалось. Даже на приветствие: «С Новым годом!» — ничего не оставалось, как израсходовать штемпельную тушь, благо печати у Машкина не было и ставить печать никому не нужно ни сегодня, ни через год.

Втайне все же гордясь своим детищем, Антоша Машкин вытащил произведение искусства на улицу и прибил его рядом с крыльцом, на стене дома: тут громадное полотно круглые сутки хорошо освещалось в полярной ночи электрической лампочкой.

Со всех концов поселка к дому проторились новые тропинки. Чукчи и эскимосы приветствовали шедевр и горячо хвалили художника.

Последним пришел председатель сельсовета Акулов. Он долго вынашивал свое отношение к полярному вернисажу и наконец решился.

Следует заметить, что вся власть на острове сосредоточивалась в лице Акулова, так как ни партийной, ни профсоюзной организации, ни представителей администрации совхоза тут не было — все это было на материке, за проливом, поскольку организовать на острове хотя бы отделение совхоза считалось нерациональным, тут оленей-то всего три тысячи, выпасаются вольно, без пастухов, никуда им с острова не убежать. Да бригада охотников — зимой добывают песца, летом и осенью — моржа. Да двадцать овцебыков привезли ученые в экспериментальном порядке — тоже на вольном выпасе, никаких забот. Четыре из них тут же умерли. Энергии одного Акулова было достаточно, чтобы на острове соблюдался порядок.

— Вот что, Машкин, — сказал он, — ты эти художества брось.

— Пошто так? — спросил Машкин.

— Нехорошо это. На улице как-никак минус сорок, а они у тебя голые.

— Это вы уж зря, Иван Иванович. Просто краски не хватило. Они у меня вполне приличные, южные, скажем так. Мороз и Снегурочка.

— Южного Деда-Мороза не бывает, — вздохнул Акулов. — Сними. Разврат это. Если делать нечего, рисуй передовиков производства.

— Одетых?

Вздохнул Акулов и ушел.

Ночью тридцать первого декабря картина еще висела, но первого утром Машкин ее снял и поставил в коридоре, а затем перетащил в баню, поскольку в бане совсем никакой наглядной агитации не было.

…И не раз новогодней ночью люди выскакивали на улицу, запускали в небо ракеты, стреляли из всех видов оружия, благо в каждом доме есть охотничьи ружья, карабины, «мелкашки».

Новый год громкий, все были довольны, это особенно важно, если учесть, что во всем мире первыми Новый год отмечают на острове. За Урал, в сторону Европы, Новый год придет только через десять часов, отметят его по московскому времени, а потому гуляй, пока москвичи за стол не сели, или выпей с ними, если тебя на десять часов хватит. Островитян обычно на десять часов веселья хватало — все почти дотягивали до боя курантов, выпивали по последней рюмке с Москвой и Европой и ложились спать. До обеда или уже до вечера, кто как. На спирт и шампанское в Новый год заведующий ТЗП (торгово-заготовительный пункт) никогда не скупился. По северному обычаю считалось, что если на острове Новый год плохо отметить, то он плохим будет для всего материка. А этого нельзя допустить ни в коем случае. Вот такими глобальными категориями мыслили скромные северяне.

Дотянул до десяти утра первого января и Антоша Машкин. Решив проветриться, отнес картину в баню и, возвращаясь домой, вдруг обратил внимание на темные пятна возле бочек с горючим и маслом, которые кучей лежали у склада гидробазы.

Сначала он подумал, что это просто утренние тени от бочек, тем более что утро почти не отличалось от ночи и электросвет горел круглые сутки, значит, тени от ламп. Но подойдя поближе, обнаружил, что из пяти бочек горючее странным образом вытекло на снег. Некоторые бочки были почти совсем погребены подо льдом, другие торчали на треть или наполовину, и вот те, что торчали наполовину, странным образом сочились, черня снег вокруг себя.

Машкин сильно толкнул одну бочку, она завалилась и тут из нее вырвалась струя, струя тонкая, из небольшого отверстия. Тут только Машкин и заметил отверстие. Осмотрев бочку, обнаружил такое же на противоположной стороне.

«Навылет, — подумал он, — из карабина».

Вторая бочка, третья и четвертая — все были уже пусты наполовину.

Случайности быть не могло. Под прикрытием шума, веселых криков, салюта и новогодней пальбы кто-то вел прицельную стрельбу по бочкам. То, что они не пустые, известно было всем.

«Проверить карабины?.. Но они в каждом доме, и стреляли из всех. Сообщить Акулову? Он устроит сходку и спугнет… Нет, лучше самому… Сделать вид, что ничего не случилось, и быть внимательным… Детектив, черт возьми!»

Машкин выругался и пошел к дому.

«Может, кто по пьянке?.. Нет, тут, на острове, знают всему цену. Злой умысел? Зачем? Кому выгодно? Ничего непонятно!»

Антоша Машкин — небольшого роста человек в толстом водолазном свитере и больших собачьих унтах (спецодежда гидробазы) стоял на земле прочно и никогда не торопился. Ему под сорок. В этом возрасте новые ошибки совершают редко, а старыми не тяготятся. А тут предчувствие каких-то неприятностей вдруг завладело им, и чем ближе он подходил к дому, тем больше портилось настроение.

Размышляя о бочках, он вспомнил случай минувшей осенью. Возвращаясь с промеров, вездеход завернул к навигационному знаку в устье реки Медвежьей, где находился небольшой запас горючего — три бочки на тот случай, если транспорту экспедиции придется, сменив маршрут, дозаправиться. Бочки стояли на том же месте, но все были пусты. Пробки на бочках аккуратно завинчены. Земля вокруг пропитана бензином.

— Не иначе как медведи, — пожал плечами вездеходчик.

— Цирковые, — усмехнулся Машкин. — Я еще не видел, чтобы наши умели завинчивать пробки.

…Сейчас оба эти случая невольно пришлось привязать к странной закономерности, к одинаковости результата, хотя внешне почерк был разный.

«А вдруг? — подумал Машкин. — Чем черт не шутит? Вдруг это один и тот же человек? Но зачем!?»

Машкин никак не мог постичь глупости и непрактичности содеянного.

«Надо пойти к Ноэ, — решил он, — и к ее отцу Нануку».

Глава вторая

Широкая, как тундра, и могучая, как пурга в декабре, толстая поэтесса племени ситыгьюк Ноэ сидела на полу, на мягких теплых шкурах и зашивала оленьими жилами порванные торбаса Нанука.

Ее мать, дряхлая старуха Имаклик, убирала с низенького, не выше кружки, но широкого столика посуду. Семья только что закончила чаепитие.

Ее отец, старик Нанук, сидел у печки и курил трубку.

Гостю обрадовались. Антон дружил с Нануком, а с Ноэ у него были давние дружеские отношения.

— Етти![6] — сказал по-чукотски Нанук.

— Ии,[7] — ответил Машкин.

На острове давно говорили на чукотско-эскимосско-русской смеси, и никто на это не обращал внимания, все хорошо понимали друг друга, если знали сносно хотя бы два из этих языков. Английский тоже был в ходу, но у стариков, когда они вспоминали молодость, вспоминали капитанов зверобойных и торговых шхун, к которым они нанимались сезонить.

— С Новым годом! — вспомнил Антон.

— Новый год, — вздохнул Нанук. — Хоросо…

Антон вытащил бутылку, передал Ноэ, она перестала шить, начала снова накрывать на стол.

Антон сел на пол.

— Ну, будем! — поднял он кружку.

Все, кроме Имаклик, выпили.

— Невеселый ты, — сказала Ноэ. — Болеешь? Голова болит?

— У меня после спирта никогда не болит, — буркнул Машкин.

— С Новым годом! — сказала Ноэ.

— А сколько лет Нануку? — спросил Машкин. — Сколько раз он встречал Новый год?

— Не знаю. Мы не считаем года. Зачем?

«Действительно, — подумал Машкин. — Зачем?»

— У нас на острове он раньше всех увидел солнце, — сказала Ноэ.

«Самый старший, значит», — улыбнулся Машкин.

Когда Антон Машкин поведал свои тревоги, долго молчал Нанук. Потом сказал:

— Каждый зверь оставляет след. Надо подождать…

— Чего ждать?

— Скоро Время Длинных Дней… Скоро солнце…

— Тогда найдем?

— Найдем, — кивнул Нанук.

— Не надо торопиться, — сказала Ноэ. — О’кей?

— Оки-доки, — засмеялся Нанук. — Вери велл!

— Как здоровье, Нанук? — опросил Машкин. — Поедем в тундру? На берлоги?

— Зачем? — спросила Ноэ.

— На полярке у радиста видел я телеграмму. Приезжают звероловы.

— Как в прошлом году?

— Ага… медвежат отлавливать. Просят помочь… хорошо платят.

— Сколько им надо медвежат?

— Пятнадцать.

— Много… — сказал Нанук.

— Можно попробовать.

Нанук что-то сердито сказал Ноэ по-эскимосски. Она засмеялась;

— Он говорит, слишком жирно будет. Хватит им и десяти. А то всех мишек вывезут с острова. — И добавила. — Между прочим, имя отца в переводе — «медведь». Видишь, какой он крепкий. Как медведь.

— Ии-эх, — засмеялся Нанук. — Вот какой был! — И он показал палец. — Раньше. Совсем болел. Каслял.

— Туберкулез?

— Наверно, — ответила Ноэ. — Но вылечился. Сам.

— Молодой русский доктор… — вспомнил Нанук. — Я собаку на метеостанции купил. Белый щенок.

— Потом его вернули назад, да? — сказала Ноэ. — По глазам у собаки узнали, что болела чумой. Взяли взамен другого щенка. Да?

— Ии, — кивнул Нанук.

— Ну и что? — спросил Машкин.

— Сенка убиваем… — вспоминал Нанук… — вынимаем всю организму. Сир берем. Дерсим теплом месте.

— Вытапливаем жир, — объяснила Ноэ.

— Да, — сказал Нанук.

— А потом?

— Больсая лоска сиру три раза в день. С молоком. В круску кипяток, молоко сгуссонку сколько хосесь. Лоску сира. Так и пил. До-о-олго.

— И прошло?

— Не каслял потом… Стал такой толстый, смеялся на зеркало!

Ноэ засмеялась:

— Правда, правда.

— Еще кто-нибудь так лечился?

Нанук пожал плечами;

— Ко-о… не знаю.

Старуха Имаклик сидела в углу и шила.

Что бабушка Имаклик шьет-то? — спросил Машкин.

— Это мне… мяч.

— Мяч??

— Эскимосский мяч, у нас если бабушка начинает шить мяч для внучки — значит, она признается, что стала старенькой. У нас такой обычай. Внучки нет — шьет мне.

— Я не видел ни разу, — признался Машкин.

— Наступит Время Длинных Дней, будем играть, — пообещала Ноэ.

— Сначала охотиться, — напомнил Нанук.

— Да, — кивнула Ноэ. — Нанук должен копьем убить нерпу, принести ее — это сигнал, что можно играть.

— А если застрелить нерпу? — спросил Машкин.

— Нельзя, — ответила Ноэ. — Надо копьем, такой обычай.

— А если не получится копьем?

— Значит, другой старик будет дежурить у лунки, и все равно копьем. Такой обычай.

— А мне нельзя? — спросил Машкин.

— Тебе нельзя, — сказал Ноэ. — Ты молодой. И ты не эскимос.

— Какой уж молодой, — махнул рукой Машкин и налил в кружки. — С Новым годом!

Старик больше пить не стал. Выпили Антон и Ноэ. Старик налил себе чаю.

Ноэ тихо замурлыкала песню. Напев этот Машкин знал, это была песня Ноэ. В этом племени у каждого была своя песня, родовая песня. Песню дарят ребенку родители при рождении. Сами сочиняют, и эта одна песня у ребенка на всю жизнь. У всех разные песни. Здесь, в этом племени, все были поэтами, это считалось обычным. Все были танцорами и музыкантами. Ничего особенного, и Машкин не удивлялся, он знал это.

Нескладная фигура у Ноэ, но это не замечалось, когда она пела или танцевала, потому что у нее было удивительно красивое лицо. Машкин мог часами неотрывно наблюдать за ее лицом и все время удивлялся, почему у нее такое лицо.

Ноэ легко носила свое большое тело. Она была грациозна. Как ей это удавалось, Машкин не понимал.

Он смотрел на ее лицо, в ее черные глаза, искрящиеся как белый снег. Татуировка совсем не портила ее лица, и это было странно. Татуировка была на щеках, две полосы пересекали лоб и переносицу, три небольшие полосочки были на подбородке. Татуировку ей сделали в самом раннем детстве, по обычаю, настоял отец Нанука, со стариком не спорили. Сейчас деда нет, а память о нем на лице Ноэ осталась.

Когда Ноэ приходила к Антону, он любил целовать ее лицо. Ноэ тихо лежала, и на местах татуировки выступали маленькие бисеринки пота.

Вдруг Ноэ прекратила петь, засмеялась, шепнула Машкину:

— Идем к тебе.

— Идем, — сказал он. — Только у меня нетоплено.

— Не замерзнем, — опять засмеялась она.

Глава третья

Ноэ еще спала, и Машкин первым выскользнул из тепла постели на ледяной пол. Он в два прыжка оказался на кухне, снял с веревки унты — они висели над потухшей печью, — сунул босые ноги в них, накинул на себя длинную шубу, стало тепло, но и еще ощутимей, что в комнате очень холодно.

Он дохнул, облачко теплого воздуха осталось висеть.

Машкин вышел в коридор, ведро угля там было приготовлено с вечера, он налил в банку солярки, прихватил ведро, и вскоре в доме весело загудела печка.

Как бы тепло ни было натоплено с вечера, за ночь все выдувало, и если ты ленился ночью вставать и подкладывать в печь, то утром процедура вставания была одной из самых неприятных.

Проснулась Ноэ.

— Ты лежи, лежи, еще холодно. Вот скоро чай будет, тогда встанешь.

Ноэ зажмурилась, улыбнулась, натянула одеяло и скрылась с головой.

Машкин хозяйничал на кухне.

Ноэ часто оставалась у Антоши, и здесь, на острове, никого не интересовало, кто и куда и из какого дома выходит по утрам.

Машкин заглянул в кладовку — было пусто. Надо было идти за мясом в магазин, но магазин откроется только в десять. Тогда он достал с верхней полки (съестное обычно хранилось наверху, чтобы не достали собаки) две «палки» сервелата и принялся их рубить топором.

Твердую копченую колбасу на остров завезли с запасом на несколько лет. Льды остановили тут снабженческое судно, дальше на юг пробиться было нельзя, и все, предназначенное для других поселков побережья, пришлось выгрузить на острове.

Колбасу не любили. Считали, раз ее много — значит, никому не нужна. А раз твердая — значит, засохла, испортилась, надо варить. Предпочтение отдавалось мягкой вареной оленьей колбасе, которую самолет привозил раз в месяц из местного пищекомбината, расположенного на той стороне пролива, на материке.

Вода в кастрюле закипела, Антоша бросил туда куски сервелата и поставил чай.

Когда колбаса разварилась, он вынул ее, сложил куски в котелок, сунул в духовку, а в бульон засыпал макароны и сухого луку.

— Вставай! — присел он в ногах Ноэ. — Кушать подано.

…Они сидели за столом и заканчивали чай. От теплого хлеба все еще шел пар. Чтобы хлеб не черствел, здесь его обычно держали на морозе, а перед подачей выдерживали в духовке, и он всегда был как свежий, горячий и душистый. Масло, намазанное на такой хлеб, таяло, и с ним можно было много выпить чаю. Но лучше всего такой хлеб шел к мясной или рыбной строганине.

«Интересно, — подумал он, — вот если б Ноэ была моей женой, вставал бы я так рано и готовил бы ей пищу?»

Он подкинул в печь.

«А почему жена должна раньше меня вставать в такой холод?» — вдруг ужаснулся он своей мысли, и ему стало стыдно.

Он пил чай, улыбался.

— Ты чего все время улыбаешься? Я смешная, да?

— Ну что ты, что ты! Просто утро хорошее…

— А мне с тобой любое утро хорошее, — просто сказала она. — А вечера еще лучше. — И засмеялась.

«Послушал бы Акулов, — подумал Антоша и задумался… — Уже февраль на дворе… Чего бы такого к Восьмому марту ему нарисовать?»

А у Акулова были свои довольно странные заботы. Он мечтал о свадьбе. О Мероприятии с большой буквы. О комсомольско-молодежной свадьбе на весь остров. И виделось ему, как он стоит у себя в сельсовете в белой рубашке и при галстуке (сколько можно носить осточертевший свитер?!), в черных лакированных туфлях (сколько можно ходить в унтах?!), поздравляет молодоженов, разрешает откупорить бутылку шампанского, сам ставит на проигрыватель пластинку с маршем Мендельсона, а кругом стрекочут камеры телевидения и кинохроники, вспыхивают блицы столичных фоторепортеров. И вот Акулов приглашает всех в столовую, где давно накрыты столы и он во главе пиршества с микрофоном в руках и с торжественной речью на белом листе бумаги. «А может быть, лучше без бумаги? — думает он. — Взять и заучить речь, а?»

Пятнадцать лет живет на острове Акулов, из них десять работает председателем сельсовета, но книга записи актов гражданского состояния до сих пор пуста: никого соединить крепкими узами и на всю жизнь ему так и не удалось.

Правда, несколько раз уже намечалось что-то отдаленно похожее на Мероприятие, но молодые пары уезжали на центральную усадьбу, регистрировались там, на чукотской части материка, и там же им сразу предоставляли жилье, а поскольку остров и центральная усадьба — территория одного колхоза, руководство колхоза только радовалось, когда люди оставались на усадьбе, уходили потом в тундру, а не сидели на острове, занимаясь неизвестно чем. Рабочие руки нужны были в тундре, а не на острове.

«Хоть бы серебряную, что ли…» — искал паллиатив Акулов.

Но и относительно серебряной свадьбы никакой перспективы — чукчи и эскимосы не считали лет.

«В каком году вы поженились с Имаклик, Нанук?» — «Ся-а? Не знаю… Тогда еще Тагьюк жив был… он тогда ба-альшого медведя убил…»

Вот и поди разберись, откуда вести летосчисление, тем более что при паспортизации местного населения отметка о семейном положении не ставилась, все замужние женщины, чукчанки и эскимоски, как, впрочем, и сейчас, носили свои имена, фамилий не было, а принять мужское имя (фамилию) не в обычаях, совсем это не логично. И главное, неудобств никто из семейных не испытывал от того, что там в паспорте записано или не записано. Он, собственно, и не нужен был, чего его читать, он ведь не книга, да и совместной жизни паспорт помочь не мог, что бы туда ни записать. Хорошо живем — вот и хорошо. Плохо живем — плохо это, надо обоим стараться, чтобы жить лучше. Вот и все.

Но зато судебных дел, тяжб и разводов — ничего такого Акулов тоже вспомнить не мог ни сам, ни из рассказов своего предшественника.

Так что, как видим, зря Машкин думал, будто Акулов его осуждает. Акулов просто на правах более умудренного человека понимал, что если у людей отношения складываются по сердцу, по совести, туда с инструкцией не надо лезть, а то ведь все испортить можно.

Машкин же в это время, оставив дома Ноэ наводить после праздника порядок, направлялся в сторону лагуны. На почте сообщили — идет борт, а встречать самолет давно стало традицией для тех, кому в этот момент не было другого дела.

Самолет вынырнул из-за сопки, взял курс в сторону океана, там развернулся и пошел на снижение. На льду лагуны была большая площадка, обозначенная бочками с флажками и факелами, — посадочная полоса. Рядом на берегу, на территории полярной станции мачта с полосатой «колбасой» для определения ветра. Сейчас «колбаса» висела, было тихо.

«Аннушка» легко заскользила, понеслась на берег к мачте, там развернулась и стала.

Первыми ринулись к ней дети, за ними собаки. Они наперегонки, с визгом и криком скатывались к самолету по снегу прямо с высокого обрывистого берега.

Акулов тоже вышел встречать самолет.

Издали он видел, что Машкин уже там, вот он горячо обнимается с приезжим, пожимает руку второму, о чем-то толкует с летчиком, помогает сгружать багаж. Приезжих немного. Основная загрузка в адрес торгконторы, а это всегда радует — будут новинки в магазине.

Акулов стоял в стороне, смотрел на суету, он не торопился знакомиться, знал, что все приезжие так или иначе придут к нему отмечать бумаги.

Машкин и с ним двое приезжих оттащили в сторону и свалили кучей часть багажа, взяв оттуда с собой только по рюкзаку, и пошли к поселку.

«К себе их Антон повел, — смекнул Акулов, — на чай… Правильно».

* * *

Топот ног на крыльце и возня в коридоре насторожили Ноэ, она накинула платок и первой распахнула дверь.

— Ну, Нюрка, принимай гостей! — радостно с порога закричал Машкин.

Ноэ улыбнулась, посторонилась, и мужчины ввалились в дом.

— Узнаешь?

Ноэ мельком, но цепко окинула взглядом приезжих, улыбнулась, кивнула.

— Здравствуй, Нюр! — протянул руку Чернов.

— Здоров, красавица! — пробасил и его спутник, но руки не протянул, а продолжал степенно, не торопясь, освобождаться от зимних доспехов. Шапку он положил на вешалку, кожух пристроил в угол, на пол, рядом с рюкзаком, туда же аккуратно сложил меховую поддевку-безрукавку, сбросил громадные подшитые валенки и в меховых носках-чижах мягко протопал через кухню в комнату.

Был он небольшого; роста, широк в плечах, под свитером угадывались железные мускулы. Никто никогда не дал бы ему его шестидесяти, если бы не блестящая, совсем без единого волоска голова и коричневое морщинистое лицо, навсегда обветренное и задубелое. Из-за этих морщин казалось, будто он всегда улыбается. А когда он улыбался, становились видны сразу его небесной голубизны лучистые детские глаза, и во рту ни единой щербинки, зубы ровные и белые как лед, на зависть любому тридцатилетнему.

Зверолов Игнатьич нездешний. Таежный человек, он промышлял рысь и уссурийского тигра. Пресса была к нему щедра и ласкова, два фильма о нем сняли, но он был к славе равнодушен, потому что дело свое любил и другого не знал.

Сюда на остров его командируют уже в третий раз на отлов медвежат для зоопарков страны и за рубеж, летом он тоже бывает тут — отлавливает моржат. Закончив дело, снова улетает в свою тайгу. Помнят его на острове, любят — вот и Ноэ сразу узнала.

Пока мужчины устраивались в комнате, Ноэ успела одеться и тихо выскользнуть на улицу.

— Куда она? — спросил Чернов.

— В магазин… — ответил Машкин.

— Так у нас есть, зачем?

— Нет, она за мясом. В доме хлеб да колбаса… по-холостяцки.

— Гм, гм… — засмеялся Чернов, — так уж по-холостяцки?

Игнатьич улыбнулся:

— Ладно уж… давайте за встречу… давно, чай, не виделись.

Машкин принес теплую, из духовки, колбасу — остатки завтрака, нарезал хлеб. Чернов достал бутылку спирта из экспедиционного запаса.

Появились железные кружки и один на всех ковш холодной воды.

А тут Ноэ вернулась с куском оленьей туши на плече, а с ней Нанук. Впереди себя нес он громадный кусок льда, прижав его к животу. Лед — это вода и чай, нет тут водопроводов, оттого он вроде дефицита — пресный лед, далеко за ним на речку ездить надо, хороший подарок.

Нануку гости обрадовались.

Глыбу льда старик аккуратно спустил в бочку, металлическую, крашенную масляной, краской бочку из-под горючки, она стояла на кухне. Вода в бочке разом поднялась, лед запотел и начал трещать, постреливать.

Чернов тут же подскочил к бочке, вытащил свой нож и стал с увлечением колоть лед. Получалось у него хорошо, лед быстро рассыпался на мелкие куски, легче ему таять, а про себя Чернов с удовольствием подумал, что вот не забыл северную домашнюю работу, не отвык еще, хорошо это.

…Сидят мужчины за столом, закусывают оленьей строганиной, вспоминают минувшее, совместные дни, перебивают друг друга — «А помнишь?», «А помнишь?»

Глядит на них Ноэ, радуется, улавливает такие знакомые, но непонятно почему волнующие ее слова: «Ванкарем», «Айси-Кейп», «Блоссом», «Чут-Пен», «Геральд», «Мыс Флоры…», «А помнишь?»

Сколько за этим «А помнишь?» у них, работяг Севера? Сколько драматического, трагичного, смешного? Это «А помнишь?» объединило всех, все они делали и делают одну работу тут, в двух шагах от Северного полюса. И никто их не заменит, потому что лучше них никто их дела не знает. И им есть что вспомнить.

«А помнишь?»

А помните, Чернов и Машкин, как загорелся занесенный снегом ваш балок на Дрем-Хэде и остались вы без горючего, без тепла и почти без припасов и сорок дней работали на голодном пайке и все это время ожидали помощи или хотя бы чуда?

А помнишь, Нанук, как упал ты с обрыва вместе с нартой, в том, самом пуржливом году, и все-таки нашли тебя, спасибо собакам?

А помнишь, Игнатьич, как провалился ты в берлогу и остался наедине с медведицей, сжимая в руках лопату и вспоминая все молитвы, хотя никогда их не знал?

Иной «арктисмэн» в тиши и уюте московского жилья ужас как любит попугать обывателей стрррашными историями, о которых и знает-то понаслышке, а тут из наших парней и слова-то толком не выбьешь. Только и слышно:

— А вот в Норт-Ю, помнишь? Ха-ха-ха…

— А на маяке Дженретлен?

— Ну, братец…

— А тогда, в Ванкареме?

— Да, было дело. Еще бы!

— А в Сирениковской тундре?

— Тебе повезло!

— Спасибо Нануку, успел на маяк, помнишь, на озере Комсомол?

— Еще бы!

Ничего непосвященному человеку не понять. И не надо. Не надо понимать ветеранов, которые отлично обходятся междометиями, а за междометиями и прекрасными северными названиями тяжелая, иногда веселая, но всегда настоящая жизнь настоящих мужчин, мужчин, которым повезло, потому что отсюда, где они, до Северного полюса всегда рукой подать.

«А помнишь?»

И никто бы из них не признался, что в самые трудные минуты их поддерживала надежда и вера в то, что впереди все-таки то, что называется САМОЕ… Самый красивый рассвет, самая красивая девушка, самая большая рыба, самый большой медведь…

И еще в холоде полярных ночей преследовало каждого иногда видение женщины. По-разному это было… Может, это та, конкретная, единственная… Может быть, что-то вообще абстрактное… А возможно, лицо девушки, которую ты и видел-то всего один раз и сейчас не помнишь где — мельком на Арбате или в самолете по дороге в Казань…

Это волновало и успокаивало. Успокаивало, когда ты выяснил, что тебе надо делать, когда останешься жив, — прежде всего найти ее… Ты начинал понимать главное — пусть у тебя на свете было все, но не было ее, той, что привиделась, что ниспослана тебе оттуда, с вершин северного сияния, и осталась в твоей памяти не зря. Значит, дорога твоя удлинится, она уже удлинилась, и тебе шагать еще и шагать, а когда человек идет, он в конце концов всегда приходит — к костру, или к источнику, или к сердцу, которое до встречи с ним было необитаемо…

— А помнишь, как вас в плен чуть не взяли? — спросила Ноэ.

— А как же! — засмеялся Антоша. — Это разве забудешь! Вот уж было весело!

— Сначала-то не очень весело, — поправил Чернов, — зато потом отвели душу.

Они начали в деталях вспоминать эту историю, вошедшую в летопись курьезов Арктики.

…Машкин взял отпуск, не мог вылететь с острова, махнул рукой и записался рабочим к Чернову — работать на просчете и мечении белых медведей в берлогах Дрем-Хэда. Жили они вдвоем в то злосчастное время, когда сгорел балок. Осталась от балка одна треть, ее соединили с эскимосским иглу, строили сами и так жили.

Однажды утром почудилась обоим сразу иностранная речь, где-то прямо над головой. Они выскочили мигом из спальных мешков, бросились к крошечному окошку, надышали маленькое пятно и… обомлели. У входа в иглу стояла группа лыжников в ярких пуховых костюмах ненашего производства и оживленно обсуждала что-то не на русском языке.

«Американцы», — мелькнула у обоих мысль.

Чернов кивнул Машкину на карабин, приложил палец к губам и потянулся за пистолетом. Он надел ремень с кобурой прямо на кухлянку, осторожно приоткрыл дверь и показал Машкину, чтобы страховал его из карабина, чтобы стоял подальше, сзади.

Ход в иглу был прикрыт листом фанеры. Чернов надел очки, чтобы солнце не ослепило сразу, отодвинул лист и стал у входа.

— Добрый день, сказал он по-английски.

Ему по-английски вежливо ответили.

Он сосчитал лыжников. Восемь человек, силы неравны. Но он заметил, что оружия в руках у них нет. Во всяком случае, не видно.

«А у меня кобура расстегнута, успею», — подумал он.

Английский язык Чернова в объеме кандидатского минимума позволял вести вежливую беседу.

Английский гостей оказался не лучше, но Чернову понять этого было не дано. Он перешел на русский. По-русски гости говорили с ужасным акцентом. Это еще более настораживало.

Положение было дурацким. Гости сняли лыжи и ожидали приглашения к чаю, а черный, давно немытый бородач стоял с оружием у входа и вел джентльменский диалог.

И вдруг он заметил, как маленький лыжник, откинув капюшон, тряхнул головой и выпустил прекрасную копну рыжих волос.

«Боже, женщина!» — удивился Чернов.

Женщина воткнула рядом с иглу лыжную палку с вымпелом, известным Чернову еще со студенческих лет. Он сам состоял членом этого спортобщества.

«Буревестник!»

Чернов кашлянул, вышел наружу, пригласил изнутри Машкина — так все и познакомились. Семь лыжников, лыжница и наши весьма помятые интеллигенты.

Спортсмены оказались из Латвийской республики, совершали впервые в истории отечественного спорта лыжный переход по периметру острова и несказанно были рады встрече.

— Мы думали, вы американцы, — сказал Антоша.

— Это мы думали, что вы американцы, — сказала девушка по-русски, но с милым акцентом.

Самое смешное заключалось в том, что в пистолете Чернова не было обоймы. Накануне он разбирал и чистил оружие, а обойму оставил в ящике с медицинскими препаратами по обездвиживанию медведей, надеясь проверить ее и перезарядить утром, чтобы вечером не жечь зря свечу.

Вспоминая, Чернов изображал все в лицах; и свое сверхбдительное состояние, и отчаянную решимость Машкина, и недоумение миролюбивых лыжников. Игнатьич и Ноэ смеялись до слез.

Но главное, эти лыжники и явились тем самым чудом, на которое и уповали двое полуголодных, изможденных отшельников. Попробуй после этого не верить во что-то ирреальное или хотя бы в стечение обстоятельств…

Долго продолжался вечер воспоминаний, пока не были брошены на пол спальные мешки.

Нанук и Ноэ пошли к себе, а Машкин с гостями отправился в гараж, оттуда на вездеходе они спустились на лед посадочной полосы, забрали груз новоприбывших и доставили его к дому.

— Все! — плюхнулся Машкин на койку. — Будем спать до победного конца!

Гости устраивались на полу в спальных мешках. Первым мгновенно захрапел Игнатьич.

«Вот нервы-то у кого в полном порядке», — успел сквозь дремоту заметить Машкин.

Глава четвертая

Остров уже отметил Приход Большого Солнца, а Чернову с Игнатьичем так и не удалось еще разыскать берлог. Три раза выезжали они на рекогносцировку, разведывали места прошлогодних залеганий, но безуспешно.

Потом были две затяжных пурги — предвестницы солнечных морозных весенних дней. С помощью Нанука Чернов и Игнатьич определили преобладающее направление ветров, выехали на вездеходе к северным отрогам островных хребтов и тут легко обнаружили по комьям снега вокруг взлома первую берлогу. В семидесяти метрах от нее нашли вторую, а через полчаса и третью берлогу.

Вездеход вернулся в поселок, и решено было наутро выйти с полным снаряжением на отлов. Чернов пригласил Машкина, своего давнего помощника, тот охотно согласился.

— Собаку бы, собаку… — вздыхал Чернов.

В прошлом году хорошая медвежатница — лайка Пальма была сильно помята зверем и сейчас доживала свои дни у детсадовской столовой. Дети играли с ней, кормили, а взрослые построили калеке будку и не пускали к ней злых, упряжных псов.

— Лучше Пальмы не будет, — махнул рукой Игнатьич, — а другой и не надо…

В планы длительной экспедиции Чернова входила не только помощь Игнатьичу в отлове — это дело скорее всего было второстепенным. Просто, используя отлов, можно было производить научные наблюдения по изучению «хозяина Арктики», а основное в экспедиции было определить место строительства балка прямо в зоне берлог, дождаться прилета двух своих коллег чуть позже и вести наблюдения, мечение медведиц и весь комплекс по программе «Полярный медведь» непосредственно на северном побережье, вдали от островного поселка до тех пор, пока медведицы не покинут места залегания и не уйдут в океанские льды. Тогда Чернов планировал свернуть экспедицию и уйти на западную оконечность острова, длинный узкий мыс, где осенью всегда постоянное лежбище моржей. Это место — медвежья столовая. Обычно в конце сентября — октябре моржи покидают лежбище, оставляя остатки трупов старых моржей, больных, задавленный молодняк. Все это входит в рацион весеннего питания медведей, перед тем как уйти им на север.

С техникой безопасности группа была знакома, так что Чернову лишний раз не пришлось растолковывать азы. Осталось лишь распределить обязанности.

Машкин должен был щупом проверять толщину снежного потолка берлоги, отыскивать камеру, где располагалась мамаша с медвежатами, а затем раскапывать берлогу.

Чернов взял на себя обязанности обездвиживать зверя, стрелял в него из «кеп-чура», американского ружья, заряженного наркотическим препаратом.

Страховать людей на случай внезапного нападения медведицы — это дело Игнатьича, самого меткого охотника. Приезжал он всегда со своим карабином, не доверяя чужому оружию.

Нанук занимался с малышами. Ему должны помогать все остальные, когда медведица будет обездвижена.

— Самое главное — мух не ловить и вовремя отрываться, — напутствовал Чернов.

— Это мы умеем, — смеялся Машкин.

…Вездеход оставили внизу у самого склона. Склон был почти вертикальным, и в спрессованном, чуть ли не каменной твердости снегу пришлось отрывать ступени.

— Не надо торопиться, — сказал Чернов Машкину. — Очень хороший склон. Чуть что — всем лететь вниз на пятой точке.

— Вас понял, — ответил Машкин, идущий первым. За ним по ступеням поднимались одновременно Чернов и Игнатьич. Последним не спеша шел в гору Нанук.

Берлога хорошо была видна на гладкой поверхности склона по комьям снега вокруг выходного отверстия. Игнатьич встал в стороне, чтобы хорошо видеть и Машкина, и берлогу, и отпустил предохранитель.

Первым делом Чернов засыпал входное отверстие, чтобы медведица не выскочила неожиданно. Машкин щупом пробовал снег, его толщину, искал камеру. Потолок берлоги был толстым, и медведю его не сломать.

Одна из опасностей, подстерегавших ловцов, — разная толщина потолка в берлоге. Приходилось ходить как по минному полю. Неожиданно под ногами мог оказаться тонкий, десятисантиметровый снежный потолок, и тогда человек мог провалиться и оказаться в снежной яме вместе со зверем.

Но на этот раз потолок был толстым. Машкин нащупал камеру и начал раскапывать залежку. Работал он быстро, вернее, торопливо.

— Не спеши, — шепотом успокаивал его Чернов. Он держал раскоп на прицеле. Туда же настороженно смотрел Игнатьич со взведенным карабином. Было тихо.

Вдруг из берлоги послышался вздох. Машкин отскочил в сторону. Все насторожились. Из берлоги слышалось шипение, недовольное рычание и клацанье. Наконец зверь не выдержал — и тут все увидели над отверстием в снегу сначала черную точку носа, затем показалась голова на мощной шее. Было что-то змеиное в этой аккуратной небольшой голове и длинной гибкой шее. Чернов выстрелил. Шприц с красным стабилизатором воткнулся в шею, и зверь скрылся в берлоге.

Охотники на всякий случай торопливо скатились вниз.

— Подождем, — сказал Чернов и нервно закурил.

Все тоже потянулись к его пачке.

— Засекай время, — сказал Чернов Игнатьичу, — минут на пятнадцать.

Игнатьич и Машкин посмотрели на часы. Нанук сидел на корточках и тоже курил.

Чернов пошел к вездеходу, положил там ружье, взял свой маленький рюкзачок со специальными инструментами, оставил открытой дверцу машины и опять полезно склону, одновременно расчехляя фотоаппарат.

Все потянулись за ним, пятнадцать минут прошло. Игнатьич обогнал Чернова, шел впереди с карабином.

Чернов взял у Машкина лопату и сам расширил вход в берлогу. Медведица не шевелилась, глаза ее были открыты, из пасти на снег стекала слюна.

— Готова, ребята, — сказал он и прыгнул в яму. Два медвежонка лежали, прижавшись к брюху матери.

Он взял одного, передал Нануку. Затем с трудом ухватил второго — отдал Машкину. Они понесли медвежат к вездеходу. Медвежата были маленькие, килограммов по шесть-семь, но злые: они сопротивлялись, царапались и кусались, визжали, удержать их было трудно, но Чернов имел опыт, как и те, кто был с ним на этот раз.

Из рюкзака он взял рулетку, сделал все измерения, прицепил на ухо зверю пластмассовую метку с цифрой, такую же цифру выстриг на боку, а затем прошелся по выстригу несмываемой краской. Кисточку, ножницы, рулетку и банку с краской Чернов аккуратно положил в рюкзак, достал полиэтиленовый пакет и сложил в него найденный тут же в берлоге медвежий кал. Достал блокнот и зарисовал берлогу, снимки он сделал еще раньше, когда медведица была с малышами.

«Вот и все, — подумал Чернов. — Жаль, нельзя взвесить… Да и зуб не мешало бы вырвать… Ничего, в следующий раз».

Он сел и съехал вниз по склону прямо к вездеходу.

— С почином, ребята!

Все уже сидели в машине. Машкин — в кресле водителя, Чернов сел рядом, оглянулся. Медвежата забились за бочку с горючим и притихли. Игнатьич успокаивающе помахал рукой — мол, все в порядке, трогай.

Вездеход взревел и помчался по узкой береговой полосе к поселку.

Для всей партии отловленных медведей выделили помещение пошивочной мастерской: там было сухо, чисто, тепло, заготовлен уголь и хорошая печь. Женщины-швеи, готовящие меховую одежду, в мастерской не работали — каждая была надомницей, и помещение практически пустовало. Тут в коридоре был запас сырья, сухих дров, всевозможных ножей, скребков, правилок, тонких жердей, гвоздей, металлических гребней и другого нужного в обработке мехов инвентаря.

Здесь же хранились деревянные ящики, сделанные Игнатьичем и Черновым в вынужденную пору пургового безделья. Каждый ящик рассчитан на двух медвежат.

Наблюдать за ними теперь обязанность Нанука. Он должен за ними следить, готовить им пищу, кормить и поить. На первых порах малышам давали молочный кисель, манную кашу, порошковое молоко, воду. К мясу они еще не привыкли, редко кто из медвежат пробовал тонкий ломтик оленины или нерпичьего жира, когда ему осторожно подсовывали его под нос.

По опыту прежних лет охотники знали, что большинство отловленных зверей сначала вообще пищу не будут принимать, никакую. Но голод, дело ясное, не тетка, и после нескольких дней забастовки начнут они все есть как милые.

Вот с моржами трудней. В прошлом году на Длинном Мысу Игнатьич отловил пять моржей, держал их вдали от воды, в вольере. Никто из них не ел ни рыбу, ни фарш, ни моллюсков, ни морскую капусту. Ничего. Думали, скоро погибнут, не выпустить ли их.

Один биолог подал идею, и тогда пришлось убить самку-моржиху. У туши вырезали брюшину и давали моржатам тонкие полоски жира с молочными железами. Моржата ели. Потом и рыбу стали есть. Оклемались. Когда отловили еще трех, прилетел самолет. Но в длинном рейсе на материк половина животных погибла — от шума, от перегрева, от высоты, словом, от непривычных условий. Медвежата полет выдерживают легче, и тут уж Игнатьич не волновался, он смело мог рассчитывать, что все отловленные прибудут к месту назначения в целости и сохранности.

Морозные, но солнечные, ясные дни наступили на острове. С каждым днем светлого времени было все больше и больше, и вот наконец Нанук, никому не сказав, взял короткое копье, старую одежду, свое старое снаряжение и с утра ушел в торосы. Там, в проливе, была подвижка льда, открылась вода — многокилометровые разводья.

На пути к разводьям, на ровном льду чернели точки — это из лунок вылезли греться на солнце нерпы. Давно уже несколько лунок заметил для себя Нанук. Две из них он облюбовал особо, расширил их, теперь эти большие лунки — его лунки, ныкпак. Он ничего никому не сказал, уходя на охоту, чтобы его не ждали с добычей, чтобы не спугнули ее лишним разговором и переживаниями.

Но вечером Ноэ, сияющая, веселая, пришла к Машкину и сказала:

— Отец вернулся…

— Откуда? — не понял Антоша.

— С нерпой… Он нерпу добыл по-старому!

Машкин молчал, ничего не понимая.

— Ты забыл… Помнишь, о празднике спрашивал? Время Длинных Дней начинается! Время Игры в эскимосский мяч!

— Вон что, — вспомнил Машкин. — Вот те на! Что же он не предупредил?

— Нельзя… тебе нельзя… это только его дело… его, личное. Но теперь все, и можно праздновать.

— Зови его к нам, у нас соберемся. Все мои ребята тут, и ты приходи! Я в ТЗП — мигом!

Он начал одеваться. Ноэ выскочила на улицу поделиться, новостью с другими.

Мяч был сшит из нескольких расшитых бисером кусков выделанной без ворса нерпичьей шкуры — мандарки, все швы внутренние, кроме одного, самого маленького и незаметного.

Набивался он оленьим волосом, кусками шкурья, тряпками, но внутрь надо было положить коробку с камешками, чтобы они гремели при игре, надо «озвучить» мячик.

Заранее камешки не были приготовлены, искать их под снегом не имело смысла, и бабушка Имаклик вытряхнула чай из железной коробки, бросила в коробку несколько пустых гильз из-под патронов для «барса». Коробка гремела хорошо, бабушка перевязала ее крест-накрест веревкой, положила внутрь мяча и добавила еще несколько лоскутков шкур, закончила оленьей жилкой последний шов, встряхнула мяч — он загремел чуть приглушенней, но мелодичней.

Отдаст она его Ноэ, а та детям — пусть играют, тунатагути игра называется.

В других домах, где были седовласые старухи, тоже заканчивали шить мяч для своих первых внуков, а если мячи уже были готовы с прошлой весны, то доставали их из кладовой — инлыгами. Раньше она была в правой стороне холодной части яранги, а теперь, в домах, инлыгами заменял тайник в коридоре, где в нерпичьем мешке хранилось то, на что всуе смотреть не разрешалось.

Праздник в доме Машкина ничем не отличался от обычных застолий.

Довольный, распаренный после чая, молча курил Нанук.

Суетилась, часто выбегая на кухню, Ноэ, приносила еду, а потом усаживалась поближе к Машкину, жалась к нему, насмешливо оглядывая подвыпивших гостей.

Священнодействовал Чернов со стаканами и бутылкой, он человек науки, он может точно разбавить спирт водой, не ошибется.

Томился бездельем Игнатьич. То выходил на кухню колоть лед, то помогал там: рубил мясо, строгал его, шуровал печь, таскал дрова и уголь. Печь гудела весело, знать, поднимался ветерок.

— Да не мельтеши ты, — урезонивал его Чернов, — садись уж.

Игнатьич присаживался к столу, выпивали еще по одной, и его опять тянуло что-нибудь делать.

Работу свою Игнатьич закончил. Все пятнадцать медвежат сидели в ящиках, по два в каждом. Но в трех ящиках было по одному зверю. Эти малыши отличались от своих собратьев — были вдвое крупней, весили почти по двадцать килограммов и злы были — не приведи господи. Намучился с ними Игнатьич. Кухлянка его вся изодрана. Хорошо что Ноэ и Имаклик, знатные мастерицы, зашили-заштопали все следы когтей и зубов зверенышей.

Работа закончена, теперь Игнатьич ждет самолета. Вот наладится погода за проливом, на материковой части — и прилетит борт. Медведи чувствуют себя хорошо, все едят, здоровы. Рычат и поскуливают, правда, но это поначалу всегда так в неволе. Что медведь без этих льдов, сопок, стылой воды океана, без этого солнца? Трудно им придется в других краях…

— Пойду котят своих проведаю, — вспомнил Игнатьич о медвежатах, — давно кормил, Нанук?

— Давно-о… утром… — сказал старик.

— Что с бортом? Присаживайся… — предложил Чернов молодому радисту полярной станции, который стоял на пороге и смущенно переминался с ноги на ногу, глядя на стол с бутылками.

— Извините… я помешал…

— Да нет, что ты… Какие новости?

— На Базовом аэродроме пурга. К нам сегодня самолетов не будет. Обещают завтра.

— Да садись ты!

Ему налили, он выпил. И как бы оправдываясь, сказал:

— Я вахту свою сдал…

— Закусывай, не стесняйся.

— А кто из вас Чернов? — спросил радист.

— Я.

— Ясно-понятно. Вам радио.

Чернов развернул сложенный вчетверо бланк радиограммы. Все смотрели, как он читал, и вдруг в доме стало тихо.

— Вот… — сказал радист. — А вы говорите, садись, мол… закусывай… Не хотел я… ясно-понятно…

— Ты-то здесь при чем? — опомнился Чернов.

— Да кому нравится такие телеграммы носить? Вахта была моя… вот…

— Что случилось, наконец?! — не выдержал Машкин.

Чернов протянул ему листок.

— Мда… — только и сказал Антоша.

Ноэ вопросительно смотрела на него.

— Двух его ребят — помощников сняли с самолета в Тикси, там же госпитализировали. Подозрение на дизентерию… — объяснил Машкин.

— Чего-нибудь не то съели… — предположила Ноэ.

— Возможно, увлеклись северными деликатесами… порчеными… налетели сдуру… кто знает?

— Это недели две, а то и месяц, — задумчиво проговорил Чернов. — В общем, сюда они не прилетят.

— Но ящик с оборудованием они выслали. Он уже на Базовом, — напомнил радист содержание телеграммы.

— Что ящик? Что ящик? — вскипел Чернов. — Работать кто будет? Я их этим бортом ждал! Самое время начинается!

Радист виновато понурил голову.

Машкин всем разлил.

— А-а! — отмахнулся Чернов. — Не хочется!

Он заходил по комнате, потом сел и закурил.

— Не паникуй, — сказал Машкин. — Давай думать. Двух человек не найдем, что ли? Моя партия придет только в конце апреля, тогда мы начинаем. Вот до этого я в твоем распоряжении. Берешь?

Чернов молчал.

— А ты, Нанук? — спросил Машкин. — Будешь в берлоге работать?

— Не-е, — засмеялся Нанук. — Боюсь. Скусает она, скусает, ну ее к богу! Скусает…

— Скушает? — засмеялся Машкин. — Да какая медведица тебя скушает! Что ты мудришь?

— Я заплачу, — сказал Чернов. — Оформлю рабочим.

— Не-е… — улыбался Нанук.

— Ладно, — успокоился немного Чернов. — Чего-нибудь придумаем. Спасибо тебе, Антоша.

У самого берега на ровном гладком льду дети играли в эскимосский мяч. Тунатагуты — игра, похожая немного на баскетбол, только нет корзин. Девочки бегают по площадке, передавая друг другу мяч, стараясь, чтобы его не перехватили мальчики. Задача — подольше удержать его в своей команде. Свободные от дела старики и старухи наблюдают за игрой, за веселым столпотворением на льду, болеют.

У школьников постарше другая игра. Она похожа на футбол, только здесь каждый за себя и задача состоит в том, чтобы увести мяч как можно дальше по льду, оторвавшись от преследователей. Наиболее быстроногим и выносливым удавалось вести мяч до самой кромки припая, до разводий во льдах, и тут старики вмешивались, кричали, возвращали игрока назад, боялись, что может увлечься и ухнуть в полынью.

На первой площадке мячом окончательно завладели мальчики. И, чтобы восстановить справедливость, с берега на лед спускается старушка. Мальчики обязаны в этом случае пасануть мяч ей. А когда мяч оказывается в руках у старушки, она отдает его девочкам и игра возобновляется. Но если опять мальчики чересчур долго будут держать мяч у себя, опять на лед спустится старуха, напомнит справедливые правила.

Мяч на льду.

Мяч в игре.

И до тех пор будут слышны веселые крики, пока не уйдет солнце за горы, пока не позовут детей на ужин.

— Как это могло случиться? — спросил Чернов.

— Не знаю, — отрешенно развел руками Игнатьич. Молча понурив голову, сидел Нанук.

Шесть ящиков с медвежатами — в каждом по два — стояли, готовые к отправке. Три других ящика, в которых раньше находились самые крупные звери, были взломаны.

— Могли они сами изнутри взломать ящики и убежать? — опять спросил Чернов.

— Кто их знает? Сильные, черти… — вздохнул Игнатьич.

— Я сам забивал ящики, — сказал Чернов, — я очень крепко забивал. Не могли они сами… не верю!

Он внимательно рассматривал доски, гвозди, зачем-то понюхал ящик.

— Следы посмотрели?

Нанук кивнул.

— Куда ведут?

Нанук махнул рукой на север.

— Ушли к берлогам. Пропасть-то они не пропадут, мамаши их все еще крутятся там. Но как мы могли прозевать?

Никто на вопросы Чернова не отвечал. Все молчали.

— Досадно. Такие хорошие экземпляры. И самолет сегодня прилетит. Что делать?

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Игнатьич.

…Днем прилетел самолет. Ящики погрузили. Двенадцать медвежат вместо пятнадцати улетели на материк — впервые знатный зверолов не выполнил план. Что ж, в полярной работе, полной неожиданностей, всякое бывает, тут действительно ничего не поделаешь.

Улетел Игнатьич. И для нас самое время с ним расстаться.

Глава пятая

Старший сценарист студии кинохроники Варфоломей Шнайдер сидел напротив Ивана Ивановича Акулова, ждал, когда тот отметит командировку, проверит паспорт и отпустит с богом.

Он всегда испытывал непонятного рода страх перед власть имущими людьми — швейцарами, милиционерами, таксистами, официантами, директорами столовых, а уж о председателях сельсоветов и говорить нечего.

Он ждал, когда с его документами познакомятся и вернут ему их, выполнив все необходимые формальности. Он знал, что документы его в порядке, но все равно противная заискивающе-лебезящая улыбочка уже созревала где-то в уголках губ, и от сознания глупости такого поведения был он сам себе ненавистен.

Но не знал Варфоломей, что и Акулов в данный момент испытывал понятное только ему, Акулову, волнение.

«Ну вот, наконец-то, — думал Акулов. — Вот и сценарист к нам пожаловал. И не простой, а старший».

Он вернул Варфоломею паспорт и командировочное удостоверение, нежно-ободряюще улыбнулся:

— Добро пожаловать. Всем, чем могу, помогу. Не стесняйтесь. Сразу обращайтесь ко мне — по любому поводу, буду рад помочь искусству.

— Ну что вы, что вы, — застеснялся Варя от такого неожиданного поворота.

— Нет, нет, не стесняйтесь. Вы у нас впервые. Тут все немножечко не так, как на материке. И я обязан, понимаете, это мой долг помочь вам.

— Спасибо.

Варфоломей ушел, а Акулов, подойдя к окну, окинул взглядом белую необъятную ширь океана, задумался, прикрыл глаза. Виделся ему праздник, свет юпитеров и вспышки блицев, информации в газетах и сообщения в «Полярном выпуске последних известий». Быть Мероприятию — твердо решил Акулов. Он не знал еще, какому, но верно размышлял, что так просто на остров старшего сценариста не пошлют.

А старший сценарист между тем внимательно и с неприкрытым любопытством рассматривал дом, куда его поселили, поскольку гостиницы на острове не было — достаточно было пустых домов. В самолете Варфоломей познакомился с попутчиком — охотоведом Христофором Кучиным, а вернее, не охотоведом, а заместителем начальника областного управления охоты, то есть человеком в высшей степени ответственным («Начальником», — вздохнул Варфоломей), но держался Кучин просто и, узнав, что Варя летит так далеко на север впервые, тут же взял над ним шефство, то есть пытался рассказать об острове. В грохоте «аннушки» ничего не было слышно, тогда он махнул рукой, достал из кармана куртки плитку шоколада, отломил половину и отдал ее Варфоломею.

По прилете на остров Христофор тут же познакомил его с встречающим (тот был при вездеходе), пригласил жить вместе, показал, где сельсовет, и, погрузив чемодан Варфоломея в вездеход, тронулся в гору, а Варя пешком пошел в сельсовет, так как до него рукой подать.

И вот теперь Варфоломей осматривает свое новое жилище. В доме никого нет, но ему сказали, что можно входить без ключа, дом не закрывается, и в углу он увидел свой чемодан, рюкзак и спальный мешок Христофора и понял, что дом этот принадлежит встречающему, что Христофор — начальник, а встречающий его — подчиненный.

Он снял очки, протер их замшей, снова надел, достал сандаловую расческу, понюхал ее, причесал бороду, сел на койку — она была без матраца и спальных принадлежностей — и вздохнул. Где-то он предчувствовал, что начинается новая жизнь или один из важнейших этапов его новой жизни, и, судя по всему (по чему? — он не мог еще понять), этап длительный. Далеко на севере у самого полюса очень часто бывает, что человека вдруг осеняет предчувствие истины или еще чего-то, ученые пока не дали этому объяснения.

Захотелось чаю.

Тогда он встал и пошел на кухню, к печке. Она была холодной. Рядом на стене висел плоский бак, из бака в печь шла тонкая трубка. Под баком стояло ведро. Варфоломей понюхал — горючее. На всякий случай он отошел подальше, не рискнув зажигать огонь.

Напротив у окна висел аккуратный шкафчик. Он открыл дверцу. Там было два отделения. Верхнее — домашняя аптечка, вся полочка заставлена склянками, пузырьками, коробками с таблетками.

В нижнем отделении ничего, кроме двух бутылок водки, не было. На обратной стороне дверцы приклеено объявление — на белом картоне черным фломастером: «Взял одну — верни две. О. В.».

Он быстро закрыл дверцу, ему не хотелось брать ни одной.

И тут он услышал топот ног на крыльце.

Дом, в котором оказался Варфоломей, принадлежит Ояру Винтеру. Если бы Варфоломей был чуть внимательней, он прочел бы на улице рядом с дверью табличку — «Областной Островной заказник № 1. Директор — О. Г. Винтер». Но табличка была наполовину занесена снегом, и Варя ее не заметил.

В лице директора совмещалось все: он был директором, егерем, охотрыбинспектором, бухгалтером, мотористом своей электростанции, таксидермистом, водителем вездехода, сторожем и младшим научным сотрудником. Получал за все он только одну ставку, все остальное входило в обязанности, регламентируемые степенью энтузиазма и самоотверженности.

Латыш Ояр Винтер — единственный блондин на острове, высокий, ладно скроенный викинг, с постоянной затаенной смешинкой в пронзительных серых глазах.

Слава о его бесстрашии и беспощадности к браконьерам пересекла границы острова и вышла на материк. И все потому, что ему так и не удалось за многие годы настичь и обезоружить браконьера, и он не виноват, если браконьерить тут никому не приходило в голову.

Но один случай все-таки был — он вписан в историю арктических приключений, и этот случай знают на всех островах Ледовитого океана и на побережье от Мурманска до Уэлена.

В 196… году на остров прибыла большая геодезическая партия с материка и работала полгода. В ТЗП обратили внимание, что партия, закупая в каждый очередной раз продукты, отказывается от мяса — и от консервов, и от свежей оленины. Ну что ж, может, там все вегетарианцы или просто запас большой привезли с материка.

Но однажды Нанук пришел к Винтеру и свалил у него в коридоре оленьи рога и несколько копыт. Тут уж не надо быть младшим научным сотрудником, чтобы определить — дело рук человека, убиты олени, которые здесь на вольном выпасе.

В ту же ночь Нанук и Винтер выехали на собачьей упряжке на восток острова, к балкам геодезистов. Прибыли ранним утром. Никто их не ждал. В балке-столовой готовился завтрак, аромат жареной оленины не спутаешь ни с чем.

— Мы нашли на острове остатки десяти загубленных оленей. Там, в столовой, — одиннадцатый. Сколько вы вообще застрелили? — задал наивный вопрос Винтер.

Молодой начальник партии молчал. Потом спросил:

— Где нашли?

— Это нетрудно, если пройти по всем следам вашего вездехода.

Молодой начальник партии знал, что здесь он выполняет важное государственное задание. В конце концов, его не заменят, а Арктика спишет все, думал он.

— Подпишите, — сказал Винтер. И протянул акт.

Акт был подписан.

Начальник партии, подписывая документ, не учел одного пункта — при аресте браконьеров у них изымается оружие и транспорт — средства передвижения.

Материк подтвердил справедливость действий Винтера, дал добро на конфискацию охотничьих ружей, оговорив, что боевые карабины должны быть возвращены предприятию.

«А транспорт?» — дополнительно запросил Винтер. И вскоре начальник партии был снят, отозван на материк, а через месяц, после завершения всех работ, геодезический вездеход поступил в собственность заказника, в сельсовете были оформлены бумаги, и Винтер стал единоличным владельцем транспорта, получив благодарность и денежную премию управления.

Вот почему о Винтере знали всюду, где есть браконьеры и управления охотничьих хозяйств.

…Неуютна жизнь холостяка — особенно на острове. Ояр Винтер умел хорошо готовить, но у него никогда не было продуктов. Вернее, продукты были, но он не умел их хранить и всему на свете предпочитал консервы и бутылки. Консервы валялись в столе, под койкой, в книжном шкафу и в коридоре. Все, кто останавливался у него, щедро пользовались разбросанными пищетоварами, но бутылки ему было жалко, поскольку на острове действовал «сухой закон», и выбить в ТЗП бутылку водки или спирта было проблемой. Если кто-то в отсутствие Винтера набредал на его шкафчик, то видел объявление и, позаимствовав из шкафчика, возвращал, как положено, в двойном количестве. Винтер в накладке не был. Только однажды, вернувшись из поездки по острову, он обнаружил вместо бутылки шесть флаконов тройного одеколона, что явно не соответствовало эквиваленту взятого. Он выяснил, что приезжал командированный, у которого ну никаких связей в ТЗП не было, и пришлось возместить недостачу единственно возможным для него способом. Ояр понял его и простил, и дверь его дома по-прежнему никогда не закрывалась.

Дом его неказист, наполовину занесен снегом — стоит на самом берегу, на семи ветрах. Две комнаты, кухня, коридор, туалет в доме, что весьма редко бывает в северных домах.

Систему отопления он позаимствовал у полярников. Из бачка на стене по тонкой трубке стекала солярка на старую сковороду, которая стояла в печи. Мощность струи солярки можно регулировать краником. Солярка горела, печь гудела, и пока был огонь, в доме было тепло. За ночь же все тепло выдувало, если ты ленился вставать и наполнять бак горючим. Восемь ведер солярки съедала такая печь за сутки.

В доме всегда пахло кочегаркой, машинным залом, ремонтной мастерской. Потолок и стены закопчены, и, если кому-нибудь в голову пришла бы идея заняться утренней гимнастикой и устроить бег на месте, с потолка и стен посыпался бы мягкий черный пух, лохмотья копоти, этакий черненький новогодний снежок.

Все полки, стеллажи и полочки были заставлены минералами, моржовыми клыками, чучелами леммингов, песца, лисицы и птиц: полярной совы, белого гуся, разных видов чаек, гаги, гагары, топорка, куличка, поморника. Два черепа медведя скалили зубы из угла.

Книги были лишь по специальности — охотоведение, природа, учебники по таксидермии, климату Арктики, течениям северных морей и другие, изданные Гидрометеоиздатом.

— Не присылают нам художественной литературы, — жаловался он постояльцам. — Вот и читать нечего. Ни в магазине ничего нет, ни в библиотеке — который год закрыта. У полярников есть библиотека, там можно брать.

Но одна книга у него все же была, подарок Христофора Кучина: добыл тот ее по случаю в букинистическом магазине на Арбате за семь рублей пятьдесят копеек. Вот эту единственную книгу и читал долгими пурговыми темными ночами Ояр. Винтер читал и удивлялся описанной там южной жизни, такой непохожей на северную, и решал про себя никогда не приезжать на юг.

Это был пятый том собрания сочинений Клода Фаррера, «Окоченевшая любовница» издательства «Современные проблемы», Москва, 1927 год, перевод с французского М. Коваленской и Г. Павлова.

«Нам бы эти проблемы», — вздыхал Винтер.

И тайно мечтал о том времени, когда он распрощается с островом и приедет в город Магадан. Любил он этот город больше Риги. Приедет и сбросит северные доспехи, наденет костюм и галстук, выйдет на улицу, а навстречу ему она — юная акселератка, длинноногая и веселая, молодая и свежая, как утренняя рижанка двадцати неполных лет. Что скажет он ей, он, закоренелый холостяк? А что можно говорить в таких случаях? Не знает Винтер… И ни в одном учебнике по охотоведению эта ситуация не предусмотрена. Может, у Фаррера есть что-нибудь на этот случай? Открывает страницу, читает: «Ее мордочка была бледнее рубашки на фоне светлого шелка ее волос», переворачивает страницу, опять про то же: «Она — само очарование, может быть, немножко бледновата, но, впрочем, это дело вкуса…» Нет ничего про полярную ночь, пургу и трудовой энтузиазм. Откладывает Винтер занимательное чтение и думает: «Вот не уезжаю я отсюда, да и вообще не уеду… Что я там с деньгами своими делать буду, если робею и двух слов связать не могу».

Дом на юге ему не нужен, золото, дубленка, подписка на Дюма тоже, машина ему не нужна, новый галстук и модная прическа тоже ни к чему, деньги какие-никакие идут и так, за работу, за то, что он делает, к больше ему не надо, и так хватает, был бы остров, и порядок на нем, и чтоб белые гуси на гнездовьях не замерзали, чтоб не заносило их неурочным снегом, чтоб не ел их кладок наглый песец, да чтоб самолеты полярной авиации не летали так низко над лежбищем, не пугали бы моржей, а то те от испуга давят друг дружку, да хорошо, чтоб и мишки остров не покидали, пусть всегда тут выводят потомство, а уж о тишине он, Ояр Гансович Винтер, позаботится, позаботится сам, обязательно, иначе ждет его самое страшное наказание — перевод на материк, где поют соловьи. А семейный неуклад — ну что же, умная да хорошая сама Винтера найдет, пусть он зря не старается. Но он об этом тоже не знает, хотя и сетует на одиночество, иногда, в минуты душевных невзгод.

«Вот если б мне кто-нибудь мальчишку отдал, усыновил бы я мальца, маленького-маленького… Вот кому со мной на острове было бы хорошо, — думает он. — Легко Антоше Машкину, у него хоть Ноэ есть…»

Услышав шум на крыльце, Варфоломей пошел встречать гостей. В кухню ввалились Винтер, Христофор Кучин, Чернов и Машкин.

— Ага, вы уже здесь? — спросил Ояр. — Ну что же, располагайтесь где удобней. Мешок спальный я вам дам, этого добра у меня полно.

Варфоломей кивнул:

— Спасибо.

А пока давайте стол сооружать?

Машкин уже возился у печи.

— Ого! А вы-то к нам зачем? — только сейчас увидел старого знакомого Чернов.

— Как же? — смутился Варя. — Вы же сами звали…

— Куда?

— На остров…

— Вас?

— Ну конечно! Помните, в ресторане…

— Разве?

— Да…

— Вспомнил! Вы сценарий должны написать. Шедевр мирового кино…

— Какой уж там шедевр! Мне бы хоть берлогу посмотреть…

— Покажем, ребята?

— Покажем… Пусть смотрит, — благодушно разрешил на правах старшего Христофор Кучин. А он действительно был старшим, поскольку заказник подчинялся области в лице управления, где Кучин был заместителем начальника.

— Кто с дороги — не мельтешите на кухне, отдыхайте, мы сами, — крикнул Машкин из коридора, где он разделывал мясо.

Христофор Кучин быстро развязал свой спальный мешок, бросил его на голые пружины койки и тут же лег, блаженно вытянув ноги. Где бы он ни находился, если была свободная койка или спальник, он никогда не упускал случая прилечь, справедливо полагая, что лежать лучше, чем стоять или сидеть.

— Люблю, грешным делом, отдохнуть, — иногда объяснял он. — Это у меня болезнь такая, хроник я. Видать, наследственное, отец любил храпака задавать. — И тут же засыпал сам. Насчет отца он наверняка придумал, полагая наследственную связь уважительной причиной.

Христофор любил комфорт, изысканный стол, хорошие костюмы и галстуки, негу и лень, но не так уж часто доводилось ему сибаритствовать, и он мгновенно преображался на работе — то есть в тундре, в снегах или на таежной реке. Тут он довольствовался (причем не испытывая особых неудобств) сном на сырой земле у костра, завтраком из остатков вчерашней ухи, сухарем и бычком сигареты.

Сейчас он дремал в ожидании чая, зная, однако, что чай закончится великим сабантуем, как и положено по случаю приезда.

— Кристобаль, — обратился к нему Ояр, — ты не спишь?

— Сплю.

— Вставай к столу, а то разливать некому…

Тезку Кучина — Колумба по-испански звали Кристобаль, и Ояр всегда звал так своего начальника, намекая, очевидно, на его охотоведческие походы, путешествия, неоткрытые Америки, а может быть, просто так, с любовью.

Кучин не был знаком только с Машкиным. С Варфоломеем он познакомился в самолете. Ояра знал давно. Так же давно, с начала изучения в этих местах медведя, знал он и Чернова.

Это Чернов первый сказал ему всю правду, когда Кучин принял предложение работать начальником Чукотского южного заказника. Зная вою правду о тяжкой нравственной доле охотинспектора, Чернов его отговаривал. И доводы его были просты и логичны. Как часто потом вспоминал Кучин Чернова и не переставал удивляться его прозорливости!

А Чернов просто знал мягкий, незлобивый характер Кучина, его неторопливость, его лень, мешавшую настоять на своем, если дело требовало долгой раскрутки. Да и выглядел Кучин очень уж не боевито — тихий голос, очки, чеховская бородка, шаг неторопливый при его высоком росте.

Доводы Чернова сводились к следующему:

— Что мы имеем на сегодняшний день? Охотинспектор, он же начальник заказника, с ним егерь, избушка на реке, лодка, собака, оружие и громадная территория заказника. По весне на базу к избушке надо завезти продукты и необходимое оборудование. Транспорта никакого нет, да и добраться можно только вертолетом. Денег на аренду вертолета никто в управлении не даст. Придется ходить с протянутой рукой. Вертолетчики всегда помогут, и «левый» рейс ты сделаешь. От авиации ты зависишь?

— Да.

— Наткнувшись в тундре на них или их товарищей, ты будешь составлять акт?

— Нет.

— Идем дальше. В течение лета тебе необходимо сделать два легких зимовья — перевалки и хотя бы два лабаза. К кому обратишься?

— К геологам.

— Правильно. Они на своем вездеходе или на оплаченном геологами вертолете сами все тебе доставят и вместе с тобой построят. Правильно?

— Да.

— Заглянув на огонек на одну из их баз, попросить свежего хлеба и сахара, ты увидишь, что вялится рыба, которую они не должны ловить. Тебе придется на это закрыть глаза. Так?

— Так.

— Идем дальше. Начинается навигация. Завоз новых продуктов и разной техники. А у тебя давным-давно лежит заявка на новый мотор «Вихрь» и лодку «Прогресс». Мотор и лодка вот они, на первом пароходе. Ты идешь в управление торговли. Тебе тут же выписывают и отгружают. Сам понимаешь, продавщицы и товароведы на охоту и рыбалку не ездят, и в тундре в неурочные сроки ты можешь встретить только тех, кто ставил визу на твоей бумаге.

— Понял.

— Это еще не все. Доставят тебе лодку, и мотор, и новые свежие фрукты-овощи по реке прямо к избушке работники управления морского порта, оторвав в горячую пору навигации так нужный им самим катер, оторвав на двое суток ради тебя, и бесплатно. Понятная картина?

— Понятная…

— Еще не все. В «Сельхозтехнику» ты будешь обращаться за равными запчастями. Вездеход тебе все равно дадут через два-три года и машину — газик для поселка. Придется обращаться.

— Это уж точно.

— Гм…

— И это еще не все. В штате заказника не хватает трех единиц, тебе придется устраивать трех человек, и жить они должны в поселке, а работать в тундре. В поселке им нужны квартиры, где они будут жить зимой с семьями. Да и тебе самому пора жилищные условия улучшать. Ты обращаешься в соответствующие инстанции с просьбой выделить тебе — неслыханное дело! — четыре квартиры. Положительное решение этого вопроса в руках администрации. И вот, что же мы имеем, как говорится, на сегодняшний день? Геологов тебе штрафовать нельзя, авиацию нельзя, торговлю тоже, сельхозтехнику нельзя, морпорт, пограничников и администрацию — тоже.

Чернов загнул семь пальцев, потом на всякий случай еще три, показал два кулака и разогнул пальцы.

— Вот видишь. Я намеренно сгустил краски. Не надо думать, что все только и мечтают побраконьерить. А вдруг? Не с тем, так с другим тебе все равно придется иметь дело. Так на кого же ты будешь составлять акт и как выполнять план по штрафам? Ловить туристов? Они сюда не заглядывают. Бесхозных, заблудших романтиков? Их сюда не дозовешься. Воскресных отдыхающих? Им хватит места для отдыха и в черте поселка — с удочкой. Они отдыхают, и им много не надо. Трудно тебе придется. Иди лучше ко мне, лет через пять сделаешь диссертацию.

Христофор Кучин все же принял заказник, поработал два года, частенько убеждаясь в той или иной мере, что слова Чернова как нельзя точно соответствовали ситуации, и через два года, сказав «довольно», перевелся в управление на повышение, сдав дела молодому настырному парню из Иркутска, которого еще не было столь тесных связей с местным окружением. Да и дела в заказнике, в общем-то, были уже налажены, глядишь, парню будет легче.

Так что встреча с Черновым обрадовала Кучина, ему хотелось рассказать о двух годах трудной работы, но это как-нибудь потом, не сейчас, не за столом. Да Чернов, наверное, забыл о своих советах и рекомендациях молодому Христофору. Дело обычное, и оно забывается быстро, тем более советы, кто из нас не давал в свое время полезных советов, нет ничего более простого, чем советовать, разве все упомнишь?

Куски дымящегося вареного нерпичьего мяса в миске, нерпичья печень на сковороде, банка горошка и консервированного фаршированного перца из Болгарии, соленая горбуша, свежий хлеб да две заветные бутылочки из шкафчика. А на плите уже закипает чай.

— Будем здоровы!

Варфоломей впервые пробовал свежатинку.

Ояр сбегал в коридор, принес на дощечке тонко нарезанные черные ломти.

— Это сырая печень. Кристобаль, Варя, пробуйте!

Христофор живо налег на закуску, Варфоломей опасливо смотрел на его окровавленные пальцы. Христофор ел с удовольствием, чувствовалось, что давно не управлялся с нерпой.

— Пробуй, Варя! Как масло! — уговаривал Ояр. И сам старался не отстать, тут в еде понимали толк.

Варя с осторожностью взял, как все, руками кусочек печени, макнул в соль, пожевал. Заел большим куском хлеба и, отодвинув рюмку, приступил к горячему, тоже осторожно, с трудом постигая экзотический вкус новой пищи.

— Не нравится!?

Он пожал плечами.

— Не разобрал еще, — сказал Машкин. — По первости всегда непонятно, а потом за уши не оттащишь.

— А из ластов нерпы заливное можно готовить. О, какое заливное! — размечтался Христофор.

— Время будет — сделаем, — пообещал Чернов.

— Я бы курочку съел, — выразил робкое пожелание Варя.

— Утки весной, попозже! Каких тут только нет! — восторженно пообещал Машкин, но потом осекся и показал на Ояра, — вот если он разрешит.

Ояр засмеялся.

— Ну одну можно, для гостя? — взмолился Машкин.

— Гость к тому времени уедет, — заметил Ояр.

— Ну, тогда не надо, — быстро успокоился Машкин, встал и пошел в коридор за новой порцией мяса.

Варфоломей ел консервы и пил чай. Чего-чего, а сахару, галет и особенно чая в доме было полно.

Антоша Машкин рассказывал о странных случаях с горючим — о бочках у знака, пустых, с притертыми пробками, и о стрельбе в новогоднюю ночь.

— Год такой невезучий, — заметил Ваня Чернов. — Вон у Игнатьича в последний момент три медведя, самых крупных, ушли. Тоже случай. Или у меня вот — оба парня в госпитале. Чем тут поможешь? Хорошо вот Машкин обещал поработать.

— А я? — спросил Ояр.

Чернов молчал.

— Меня тоже не забывайте, — бросил Кучин, — у меня по плану просчет берлог.

— Ну, ребята, — заулыбался Черной, — мне всего три недели надо, месяц от силы, вот спасибо!

— А я? — испугался Варфоломей.

— Увидишь еще… — успокоил Чернов. Скучно не будет, наблюдай, записывай!

— Да можно сразу, в первый выезд, — предложил Машкин.

— Только экипировку продумай, — посоветовал Христофор, — надо одеваться теплее. Там такой колотун!

— Возьмем комплект меховщины у Нанука, он даст.

— Старик добрый, не откажет, — сказал Машкин. — Вот вечером придет Ноэ, попросим ее, сходишь с ней к старику. А пока… — Он выразительно посмотрел на опустевший стол.

— Без Акулова не обойдешься, — заметил кто-то.

— Я могу, — с готовностью предложил свои услуги Варфоломей, — мне-то Иван Иванович обещал.

…Из сельсовета Варя вышел с маленьким листиком бумаги. Ему не терпелось заглянуть в него, узнать, что же написал Акулов. Раскрыл он вчетверо сложенный листок только в тамбуре магазина. Рукой Ивана Ивановича было начертано — «ТЗП, создать условия!»

Заведующий закрыл магазин и вместе с подателем записки отправился на склад. Заведующий предупредителен, обходителен и вежлив. Он знает, такие записки зря не пишут.

— Что вы предпочитаете? — опросил заведующий. — Могу предложить водку в экспортном исполнении. Могу вообще уникальный напиток — «московская особая». Помните, «старая московская», по три четырнадцать? У нас остался всего один ящик, бережем для гостей. Мы даже продаем ее по старой цене, так как по новой мы ее не приходовали, не имеем права повышать. А?

— Видите ли, — замялся Варя, — я в некотором роде дилетант. Я не разбираюсь. Давайте на ваш вкус. Что вы предпочитаете, то и хорошо. «Хитер, ах хитер», — подумал заведующий и решил идти напрямик.

— Вы не стесняйтесь, — сказал он. — Вот в записке сказано создать условия — и все. Значит, это не на сегодня, а на все время, пока вы и ваши друзья будут на острове. Можете даже их кого-нибудь послать, я всех знаю. Такая записка нужна, чтобы каждый раз по пустякам не тревожить Ивана Ивановича. Вы, судя по всему, занимаетесь важным делом, да, важным, и он тоже. Кофе растворимый хотите? Вон сколько ящиков — до следующей навигации хватит!

— Хочу, — вздохнул Варя, не решаясь отказом обидеть.

— Вот паштеты. Из гусиной печени — видите, румынские баночки, а вот венгерские, тоже паштет, но просто печеночный. Оба хороши. Я заверну вам и те и те. По десять банок хватит?

— Я донесу?

— Донесете! Я все сложу в пустой рюкзак. Рюкзак вернете, он еще не продан.

— А крабы у вас есть? — решился Варя.

Заведующий задумался.

— В одна тысяча девятьсот не припомню каком году были. Сейчас не завозят. Икру могу предложить.

— Черную?

— И черную, и красную, и минтаевую… В баночках, очень удобно. Могу и деликатес японского императора — икру морских ежей.

— Вкусно?

— Я не люблю, — признался заведующий, — но многим нравится. — И он полез на вершину штабеля из разнокалиберных ящиков.

Рюкзак был набит основательно, но заведующий не спешил закрывать склад и о чем-то думал.

— Так, так, так… — вслух размышлял он. — Вот что! На утро вам понадобятся компоты.

— Я не знаю, — застеснялся Варя.

— Я знаю, — твердо сказал заведующий. — Пива у нас нет, а квас вы делать не умеете. Компот как раз. Есть малиновый, клубничный, смородиновый. Импортный и наш. Наша смородина в этом случае предпочтительней.

И он скрылся в лабиринте из ящиков.

— Вот Полинг считает, — сказал, вернувшись, заведующий, — вы знаете Полинга?

— Я его не знаю, не знаком.

— Еще! Он физик и химик, дважды лауреат Нобелевской премии. Так вот он считает, что в группу витаминоносителей-рекордсменов кроме сладкого перца и капусты «брокколи» входит смородина, черная смородина. Полингу можно верить. Утром убедитесь. — И он улыбнулся.

Варя тоже застенчиво улыбнулся.

Они вернулись в магазин, заведующий пощелкал счетами, Варфоломей заплатил и, взвалив рюкзак, пошел домой.

Глава шестая

Надо отвинтить у шприца обе крышки и протереть цилиндр тряпочкой, смоченной спиртом. После просушки внутреннюю часть цилиндра смазать густым вазелином. Затем вдвинуть в цилиндр поршень с инерционным капсюлем и навинтить крышку со стабилизатором. Теперь можно в цилиндр налить доверху раствор с наркотиком, а потом уже навинтить переднюю крышку с иглой и надеть направляющий полиэтиленовый колпачок. Наркотика всего-то нужно два с половиной миллилитра да добавить один миллилитр этилового спирта, чтобы раствор не замерзал на морозе.

Чернов приготовил пять шприцев — летающие шприцы для обездвиживания медведей. «Пять на завтра хватит, — думал он. — Одного и то хватит, если попасть точно».

Много шприцев заготавливать впрок не имеет смысла, потому что раствор все равно медленно вытекает, да и препарат при длительном хранении портится, вот почему все операции делались в ночь накануне или непосредственно в день работы.

Варфоломей внимательно следил за манипуляциями Чернова.

— Что это за раствор? — спросил он.

— Лекарство, — ответил Чернов.

— А что это?

— Ну, проще наркотик.

— Понятно, — усмехнулся Варфоломей.

— Одного этого шприца достаточно, чтобы медведица полтора часа не шевелилась.

— Из того ружья стрелять?

— Да. Это «кеп-чур», американская система, шестнадцатый калибр.

— Это надежно?

— Да, конечно… Надо только точно попасть. В мышцу шеи или в жевательную мышцу, когда медведица выглянет из берлоги. Если в лоб или скользящим — дело бесполезное. Главное — ее выманить…

— Не боитесь?

— Всегда есть страховщик с карабином. Да не волнуйся, Варя, нападают только подранки, понял? Подранки, голодные, пуганые и шатающиеся. Остальные не нападают.

— Понял. Остальные в зоопарке.

— Ага. У тебя-то все готово?

— Давно.

Варе была отведена роль фотографа — это-то дело он знал в совершенстве, запасся пленкой и двумя камерами — с узкой и широкой пленкой. Только сетовал, что не мог достать слайдов. В те годы достать обратимую пленку было почти невозможно. Но у Чернова слайды были.

— Меходежду примерял?

— Как раз.

— Нанука?

— Брюки и торбаса Нанука, а кухлянку Ноэ свою дала. Нижняя кухлянка тоже ее.

— Не замерзнешь, одежда у Нюры что надо.

— Это ее русское имя?

— Так мы у себя зовем, удобней.

— Она чукчанка?

— Нет. Ни чукчанка, ни эскимоска. Из племени ситыгьюк. Что-то родственное ихалмютам, кто их разберет… Понравилась?

— Ну… как сказать… полновата… глаза красивые…

— Лукавые! — засмеялся Чернов. — Ты ее еще не знаешь! Умница!

— Так уж… — самоуверенно бросил Варя. — Умные они нынче перевелись. Им это не идет, время не то…

— Заговори-ил! — засмеялся Чернов.

Варфоломей замолчал.

— Я пойду, — сказал он. — Надо выспаться…

— Давай. Завтра рано подниматься. Отдохни. Ребята поди спят уже.

— Христофор точно спит, а Ояр — не знаю.

— Кристобаль эту работу любит, — непонятно почему опять засмеялся Чернов.

Варфоломей ушел.

Все так и оказалось. Кучин сладко похрапывал, Ояр разбирал спальный мешок.

— Чаю хочешь? — спросил Винтер.

— Только что пил у Чернова.

— Тогда спи. Завтра выйдем рано.

— Я знаю.

Варфоломей расстилал спальный мешок, а Винтер краем глаза с улыбкой за ним следил.

Ояр заметил на лице Варфоломея брезгливую гримасу, когда тот развернул мех в изголовье. Варфоломей застелил изголовье чистым полотенцем, чтобы не касаться меха щекой.

— Мда-а, — вздохнул Ояр и вместо улыбки вдруг обнаружил у себя где-то внутри возникавшее раздражение.

— Если бы у тебя была жена, — сказал вдруг Ояр, — она бы от тебя обежала.

Варфоломей молчал, раздеваясь.

— Отсюда далеко не убежишь, — сказал Христофор. Оказывается, он не спал, а только дремал, закрыв глаза. — Здесь нет микробов. Варя. Спи спокойно в этом спальном мешке. На севере нет микробов и гадов. Север стерилен. Варя, — сказал он, зевнул и снова закрыл глаза.

— Очки, Кристобаль, — подсказал Ояр.

Христофор всегда спал в очках, и если ему не напомнить, не снимал их. Вот и сейчас из спального мешка торчали очки, нос и борода.

Христофор снял очки и аккуратно положил их рядом с пепельницей на табуретку.

— Сейчас я на ночь подшаманю. — И Ояр пошел на кухню, включил кран на полную мощность — горючка заполыхала, загудела печь.

— Чай в постель или ну его? — спросил он. — Чай перед сном помогает.

— От чего? — спросил Варфоломей.

— От всего. И ночью и днем. Правда, Кристобаль?

Христофор перестал храпеть:

— Правда. Спирт с чаем еще лучше помогает.

— Ну, это уж без сомненья.

Варфоломей устроился наконец в мешке, от чая отказался, Ояр принес кружку Христофору.

— Ояр, — спросил Варфоломей, — сколько нормальный человек может выдержать на севере?

— Какой нормальный? Выходит, Ноэ и Нанук ненормальные, они здесь вечно… Так?

— Я не о том… Они родились тут. Им тут все привычно. Скорей, они на материке бы не выдержали.

— А чего хорошего на материке? — спросил полусонный Христофор. — Пивные, музеи да девочки? Ну, еще поезд ходит… Скучно… Ну, пляж. Так и у нас тут можно хоть круглый год купаться!

— Как? — не понял Варя.

— Здесь есть озеро, теплое, бьют горячие ключи, купаемся, когда приезжаем, — пояснил Ояр, — хоть в январе, хоть в июле. Родоновые источники. Целебные, между прочим.

— Вот устроим тут заповедник — не очень-то покупаетесь, — непонятно кому погрозил сонный Христофор.

— А мы искупаемся? — спросил Варя.

— Обязательно… как-нибудь в следующий раз. Вот только закончим работу. Чернову надо помочь. Вот он закончит свое — и двинемся на Ключи.

— Представляю, как это можно будет снять, — сказал Варя. — Женщины в пляжных костюмах на снегу. Да мне никто не поверит.

— Поверят. Зритель нынче всему верит, особенно детективам.

— Тут-то детектива не сделаешь.

— Почему? Граница рядом, пиши — фантазируй. Нет границ полету фантазии, — уверенно сказал Ояр, вспомнив «Окоченевшую любовницу» Фаррера.

Раньше всех на правах хозяина просыпался Ояр. Он вставал, быстро разжигал печь, ставил чай и принимался готовить завтрак.

От шума и возни просыпался Христофор. Он водружал на нос очки. Ояр ставил перед ним рядом с пепельницей кружку дымящегося чая, Христофор выпивал его с сахаром, закуривал первую утреннюю сигарету и долго молча лежал в мешке, ожидая, пока в доме не станет тепло.

Там, раньше, за пределами острова утро у Варфоломея начиналось с зарядки, обтирания и бритья. Здесь он пробовал однажды начать день с зарядки, но тонкий слой копоти с потолка и стен мешал ему делать полный вдох-выдох, а выскакивать на мороз он не осмеливался.

Тогда он перешел на систему йогов. Из всего комплекса йогов он хорошо запомнил упражнение номер один — «сесть на постель, скрестив ноги, закрыть глаза и пять минут подумать о прекрасном».

Варфоломей принимался за бритье. Тут, кстати, можно было вообще не бриться, так даже было лучше, но от привычек ему трудно отказаться, и он старательно брился, хотя при бороде это ни к чему. Бороду он холил, как и тело, посредством зарядки, а себя в зеркале уважал и любил.

Сегодня ребята не умывались.

— Зря ты умываешься, — сказал Винтер.

Варфоломей не понял.

— Целый день будем работать на морозе. А ты снял с лица жировую пленку. Очень быстро обморозишься. Кочевые чукчи и охотники эскимосы перед дежурством в стаде или выходом в море никогда не умываются. Не надо очищать кожу. Лучше потом попаришься в бане, ничего с тобой не случится.

— Верь ему, — сказал Христофор Варе. — Это рекомендации науки, а не байки. Тут все надо изучать, а ты невнимателен. Видел я один фильм, где пастух в белой рубашке и галстуке швыряет на оленя чаат. Как бы в твоем сценарии такого не получилось.

— Учту, спасибо, — вежливо сказал Варя.

— Пожалуйста. Не стоит.

— К столу!

За окном уже тарахтел вездеход. В комнату ввалились Машкин и Чернов.

— Нюрка просилась! — с порога закричал Машкин. — Хочу, говорит, с Варей сфотографироваться!

— Успеет, — махнул рукой Винтер.

…Варфоломей лежал в вездеходе на оленьих шкурах и вспоминал свои дни на острове. «Странные люди, — думал он. — Интересные, но какие-то странные. Без работы их не понять, и фильм о них не сделать. Я бы, во всяком случае, денег под заявку на сценарий об этом не дал. Надо стараться».

До северных отрогов идти далеко, Кучин знает об этом и потихоньку, чтобы не терять даром время, подремливает себе в углу, лежа на шкурах рядом с Варфоломеем.

За рычагами вездехода Машкин, рядом на сиденье справа — Чернов, между ними в проеме, ведущем в грузовой отсек машины, примостился Винтер. Он согнулся в три погибели, закрыл от Кучина и Вари обзор, показывает Машкину направление.

Вездеход свернул с береговой волосы и направился в тундру. Надо пересечь остров почти посередине. Тундра лежит на невысоком плато, перерезанном ручьями, небольшими речками и долинами. Места эти Кучину известны хорошо — вот он и дремлет, не глядит по сторонам. Жалеет только, что Нанук не пошел с ним. Хороший старик, бесхитростный, на него всегда положиться можно. Два года тому назад напились они браги — Христофор и Нанук, обуяла их отвага и желание приносить пользу, ринулись они по берлогам, хорошо что Пальму прихватили, отогнала она рано вылезшую медведицу с медвежатами, а то бы…

Даже сейчас краснеет Кучин, вспоминая свое молодечество, ничем, по сути, не отличавшееся от пижонства. «Арктиксмэн, черт возьми! — думал он. — Стыд! Как сопляк-чечакко… Хоть бы тут никто не вспоминал…»

В Нануке он был уверен — от него словечка не добьешься.

Винтер посторонился, открыл обзор, поманил Шнайдера. Варфоломей встал, пересел к нему. Винтер показал на дорогу. Впереди вездехода метрах в пятидесяти по следу мчались два песца, не сворачивая.

— Эх, телевика нет! — вздохнул Варя. — Далековато… Надо же! Прямо так и бегают!

— Пусть бегают… Дальше капканов не убегут!

Варфоломей снова пристроился на шкурах.

— Что там? — спросил Кучин.

— Песцы…

— А-а-а… — протянул Кучин и закрыл глаза.

«Профессионалы, — подумал Варфоломей, — их не проймешь. А вот если б сейчас бегемот появился из-за сугроба? То-то бы забегали!»

Он поймал себя на том, что мысли его все чаще и чаще возвращаются к недавним дням, к событиям на острове, одним из важнейших среди которых он считал знакомство с Ноэ. Ноэ удивила его — она держалась на равных, с добродушием гостеприимной хозяйки, и ничего наивного, простецкого, «аборигенского» он в ней не нашел. Признаться, ему даже хотелось уединиться с ней в другой комнате, просто так, поговорить ни о чем, о пустяках, без свидетелей, узнать, какие же женщины острова, — Варфоломей никогда не сталкивался с местным населением, и знакомых среди северных коренных людей у него не было. В нем давно укоренилось отношение к Северу как к чему-то временному, временному этапу в биографии, случайному, который надо переждать.

Все в ней поразило его. И удивительные глаза, и цвет кожи, и татуировка. И изящество, благодаря которому незаметной становилась даже ее полнота.

«Чего он к ней прилип?» — думал Машкин.

— Слышь! — крикнул он из-за стола, — не твое, положи на место.

— Что? — не понял Варя.

— Все!

Похоже, нагловатый новичок Антошу раздражал.

А разговор был между тем у них вполне безвинный и вертелся вокруг сугубо материальных вещей.

— И песца здесь можно купить? — спрашивал Варя Ноэ.

— Зачем? — ответила она. — Его можно поймать.

— А клык моржовый достать? — показал он на череп моржа с клыками, валявшийся в углу.

— Можно выколотить. На Длинной Косе с осени полно трупов. Там медведи кормятся. Чернов там будет работать — можно с ним съездить.

— Мне рассказывали, там купаются.

— Я тоже туда поеду, с отцом. Нанук иногда собачек лечит. Лапки им греет.

— Помогает?

— Он сам там от ревматизма вылечился…

— И никто тут из кости ничего не делает?

— Нет… делают на востоке Чукотки… отец мне в детстве вырезал из клыка нерпочку, моржа и медведя. Это мои игрушки, до сих пор храню.

— Клык, он же ценный?

— Почти как слоновая кость…

— Вон у Ояра Гансовича сколько их лежит, а ведь можно из них много ценных вещей сделать, — вздохнул Варя.

— Один приезжий художник сделал композицию «Полет в космос», все удивлялись…

— Хорошо сделал?

— Хорошо-то хорошо, но художник не понял материала. Разве можно в кости выполнять космическую тему? Кость — традиционный национальный материал… Животных можно вырезать… бытовые сценки… сказочные сюжеты… А космос-то тут при чем?

— Форма… материал… содержание… идея… — будто бы про себя проговорил Варя.

— Возможно, так. А для космоса надо — во! — она вытянула руку к потолку, — гранит! Глыбу!

— Вон сколько в доме камней, все красивые, — сказал Варя.

— Винтер сам насобирал…

— Вот из этого, — Варя взял с полки друзу аметистов, — можно кучу брошек, колец, кулонов наделать, а здесь так просто лежит, и все.

— Не просто. Камень красивый, а раз красиво — и глаз отдыхает и настроение улучшается, правда? — сказала она.

— В этом вот одном камне две моих зарплаты, если из него что-нибудь сделать, — упрямо гнул свое Варфоломей.

— Может, даже три, — простодушно согласилась она.

— А они, эти камни, так просто лежат.

— Не просто. Он их сам нашел. Этим они и дороги. Не надо из камня ничего делать — он и так красив. Вот видите — она перевернула образец, — вроде бы булыжник. И вот срез, — она опять его перевернула. — Агат. Полосчатый. Срезать — значит, вскрыть его, обнажить душу. Вон она какая душа красивая! А вы говорите — кольца да сережки! Разве можно эту душу разменивать на мелочи. Он же потеряет свою индивидуальность. Будете в ювелирном магазине, — продолжала она, — обратите внимание, все ювелирные камни похожи друг на друга. Самый некрасивый из них — алмаз, бриллианты. Стекляшки, блестят только, вот все. Одно отличие — цена. А красивого ничего, только оправа. Правда?

И тут Варфоломей обратил внимание, что никаких украшений на Ноэ не было — ни колец, ни брошек, ни цепочек. Он всмотрелся в ее лицо — косметики там не было никакой.

«Откуда она про магазин-то знает?» — подумал он. И спросил:

— А у вас на Севере бывают украшения?

— Конечно! Цветные веревочки, кусочки шкуры.

Кожу хорошо по цвету комбинировать, лоскутки собирать в орнамент. Имаклик это умеет, мама моя, она и меня, научила. Особенно бисер хорошо — хотите, я вам торбаса вышью бисером?

— Конечно! — вырвалось у Вари, — спасибо, что вы!

— Посмотрите в тундре, какие наши пастухи красивые в меховой одежде! Как они сильны и ловки — это ведь тоже от одежды, она помогает. А пригласите пастуха в город, переоденьте его, дайте белую рубашку и галстук — он потеряет себя, будет как все. И не отличишь. Так и с камнем — что лучше? Смотрите, сделать из агата тысячу одинаковых кулонов или пусть он будет один, как есть сейчас, неповторимый? То-то же. Так и человек. Правда?

— Да-а… — медленно протянул Варфоломей, — пожалуй, что-то в этом есть… тиражировать можно только кино… или книгу…

Про себя он подумал, что возникает странная ситуация — эта аборигенка вроде бы его учит, его, цивилизованного человека, родившегося в Риге, изъездившего всю страну… А она-то небось дальше острова никуда и не выезжала.

— А вы где работаете? — спросил он.

— Воспитателем в интернате. У меня славные детишки. Училась я в Ленинграде…

«Ого! — подумал он, — вон все откуда!»

— Университет, — продолжала она, — филологический. Английский преподаю, да тут школа всего четырехклассная, а пятый нулевой, подготовительный к первому — для чукчей и эскимосов. Большая школа за проливом. Там наши взрослые дети, старшеклассники. А я не могу там, мне надо жить с родителями, они просили. Им без меня трудно. Правда?

— Учиться было трудно? — спросил Варфоломей.

— Легко. Я английский выбрала, потому что знала его. Отец хорошо говорит — потолкуйте с Нануком.

— И местные языки знаете?

— Конечно… чукотский, эскимосский, племени ситыгьюк, русский, конечно, — она засмеялась, — английский само собой, это же моя профессия…

— Да-с, — совсем поник Варя. — А я в английском ни бум-бум… да-с… хорошенький остров… «хинди-руси бхай, бхай…»

— Ой, как они шумят, — поморщилась Ноэ, кивнула на компанию за столом. — Заходите как-нибудь в гости, один. У нас хорошо.

— Спасибо…

И вот сейчас, лежа, на шкурах в вездеходе, Варфоломей вспоминает, как провожал ее, как она задержалась, носом о его нос потерлась, вдохнула воздух, чтобы уловить запах. Он не знал еще, что это означает — поцелуй. И сейчас он думал о ней и не мог разобраться в себе, понять, чем она захватила его сердце.

«Надо бы загадать», — подумал он в тот вечер, когда вернулся домой после проводов Ноэ и взял наугад книжку и наугад раскрыл ее. Это был Фаррер. «Окоченевшая любовница», страница шестая.

«Несмотря на явные подмигивания многих мулаток, наше дело не продвинулось вперед ни на йоту», — прочитал Варфоломей.

— Мура, — сказал Ояр. — Читать нечего. Не теряй времени.

Варфоломей отложил книгу.

«Ноэ хотела с нами, зря не взяли», — думал сейчас Варфоломей.

Вездеход остановился. Водитель и пассажиры выпрыгнули из машины размяться.

Чернов показал на юг, на небо. Там чернела точка.

— Самолет. К нам. Больше ему некуда.

Потом Чернов достал карту, показал что-то Машкину, тот кивнул. Дорога Антоше известна была и без карты, но Чернов показал точку.

— Нанук тут видел две берлоги, новые. А отлавливали, мы здесь, — он показал другое место, на востоке. — Тут ничего нет, медведицы уже ушли. Надо сюда.

— Хорошо, — сказал Машкин. — Можно и сюда.

…Солнце слепило, искрилось в каждой снежинке и во льдах торосов. Морозно и ветрено. Варфоломей полностью задиафрагмировал обе камеры — так много было света.

Через час вездеход остановился у подножия небольшой солки с пологим спуском. Обычно медведицы устраиваются на крутых склонах, но Чернов показал в сторону: метрах в пятидесяти на ровной снежной поверхности темнел выброс. Медведица взломала потолок. Возможно, выходила. Возможно, сейчас лежит там, в берлоге.

На разведку пошли Машкин с карабином, Винтер — он прихватил щуп, лопату и закидушку, к палке на длинной веревке был привязан ком из тряпок и шкурья. Варфоломей шел последним с фотокамерами. Чернов, как всегда, первым — с «кеп-чуром».

Машкин слепил снежок и бросил в отверстие. Дыра была примерно метр в диаметре.

Винтер забросил закидушку. Подергал ее. В это время он напоминал рыболова. В ответ ни звука.

Чернов подошел ближе. Винтер тоже. Потыкал щупом.

— Она пустая, — сказал Чернов. И заглянул внутрь. — Так и есть.

Винтер аккуратно вскрыл берлогу. Чернов зарисовал расположение камеры, сделал обмеры, Варфоломей сфотографировал.

Машкин пошел к вездеходу.

— Ну вот, — сказал Чернов, — поехали дальше.

Вездеход медленно тронулся по склону. Наст был очень тверд, ветер тут так цементировал снег, что машина почти не оставляла следа.

Чернов открыл дверцу, высунулся и на ходу осматривал местность в бинокль. Вездеход шел медленно.

— Так, так… — непонятно приговаривал он, — так, так…

— А ну-ка, останови! — закричал он вдруг Машкину.

Чернов влез на капот. Он лихорадочно наводил бинокль на резкость, смотрел и вздыхал. Затем быстро юркнул в кабину.

— Вон! По распадку! — он показал Машкину. — Уходит! Медведица с двумя! Гони, отрезай путь к морю! Она во льды уходит!

Вездеход взревел, и понесся наперерез к распадку. План у Чернова был простой — настигнуть медведицу, она повернет в горы, на сопку, и тут он ее догонит выстрелом.

Экипаж вездехода был взбудоражен. Чернов уже достал «кеп-чур». Винтер расчехлил карабин. Варфоломей все пытался протиснуться и посмотреть, что же там, впереди, и в сотый раз проверял фотоаппараты, так ли поставлена выдержка, хотя давно поставил ее точно. И даже Христофор проснулся.

Медведица уходила не спеша. Она, казалось, совсем не боялась вездехода. Только останавливалась чаше обычного и подзывала к себе малышей.

Когда до нее осталось метров пятьдесят, машина остановилась, и на снег спрыгнули Винтер и Чернов. Они торопливо направились к зверям, те уходили, медведица постоянно оглядывалась.

Винтер и Чернов побежали, вездеход шел за ними. Как и полагал Чернов, медведица свернула к сопке.

Винтер и Чернов взобрались на вездеход, и на полной скорости машина пошла прямо на зверей.

Медведица развернулась, зашипела, казалось, готова была броситься на железное чудовище. К ней подбежали, ища защиты, медвежата.

— Стой! — закричал Чернов.

Он боялся, как бы зверь не прыгнул на капот или не попал бы под гусеницы.

Медведи быстро уходили по склону.

— Пошел! — скомандовал Чернов.

Вездеход догнал зверей, и тогда медведица повернулась и пошла на машину.

— Закрывай дверцы! — закричал Чернов. Машкин остановил машину.

Медведица металась в нескольких метрах от вездехода, шипела и рычала, а малыши уходили к торосам. Она успевала следить за ними и за своими преследователями.

Когда медвежата удалились метров на сто, она повернулась и помчалась их догонять, но в это время Чернов успел открыть дверцу кабины и метров с двадцати выстрелить в нее. По красному хвосту стабилизатора было хорошо видно, что шприц попал в зверя.

— Стой! Теперь не торопись, — успокоил Чернов Машкина. — Уфф!

Все вылезли из машины и смотрели, а зверь медленно, как пьяный, уходил по склону. Движения были неуверенны, заторможены.

Медведица была не так далеко, и все увидели, как она покачнулась, упала на передние лапы и завалилась на бок.

— Давай потихоньку, — сказал Чернов Машкину.

Все побросали сигареты и полезли в вездеход.

— Место неудобное, — сказал Чернов, когда они подошли к зверю.

Винтер понял сразу, сел вместо Машкина за рычаги и развернул машину так, чтобы она заслоняла медведицу от сильного морозного ветра.

— Ты! — махнул Чернов Варфоломею.

— Что? — не понял тот.

— Фиксируй как есть, пока мы ее не трогаем!

Люди отошли от медведицы. Варфоломей с нескольких точек быстро, даже как-то суетливо сфотографировал ее.

— Не торопись, — успокоил его Христофор, — никуда она не денется. — Повтори на веяний случай еще раз, продублируй, а потом можешь снимать за работой. На нас не обращай внимания, позировать никто не будет.

— Побольше голову зверя крупным планом, — подсказал Винтер.

Медведица неровно дышала. Изо рта обильно шла слюна. Иногда по всему телу проходила конвульсивная дрожь.

Чернов передал Христофору регистрационную тетрадь, и тот делал записи под диктовку. Винтер обмерял зверя, диктовал цифры Христофору. Чернов измерил температуру, взял пробу крови, прикрепил ушную метку. Достал из чемоданчика щипцы — это были специальные татуировочные щипцы. Он поставил метку на внутренней стороне верхней губы медведя, в подмышках и пахах.

— Помоги, Варя! — позвал он Варфоломея.

Тот подошел.

— Подержи голову.

Варфоломей сел рядом, положил голову медведя на колени, внутренне прощаясь с жизнью и втайне удивляясь своему мужеству.

Чернов раскрыл пасть медведя и сказал;

— Вот так и держи, чтобы не закрывалась. Все будет как в стоматологическом кабинете.

Он достал другие щипцы, побольше. Внимательно оглядел пасть медведя, Варфоломей закрыл глаза.

— Держи крепче!

Чернов напрягся, и вот в щипцах мелькнуло что-то белое.

— Есть!

Он аккуратно завернул зуб в ватку, затем в бумажный пакет. Отдал пакет Христофору, и тот стал писать на нем номер зверя и число.

— Зуб пригодится для определения возраста, — объяснил Чернов Варфоломею. — Холодно?

— Скорее жарко, — улыбнулся Варфоломей.

— Молодец! В первый раз оно всегда так. Не бойся — я тоже боюсь! — засмеялся он. Чернов был в явно хорошем настроении, и его деловитость и спокойствие передались всем.

— Вроде бы все. Теперь давайте взвешивать.

Христофор направился к вездеходу за весами-треногой, а Винтер успел уже выстричь на боку номер — такой же как на ушной метке — и накладывал на выстриг несмываемую оранжево-красную краску.

Варфоломей снова занялся фотоаппаратами.

Голова медведицы покоилась на снегу, изо рта тонкой струйкой текла кровь — след от операции. Чернов вытер кровь, погладил зверя:

— Скоро пройдет… — и почему-то вздохнул.

Треногу-динамометр укрепили над медведицей, завели под нее брезент, все четыре кольца на углах брезента закрепили одним карабином, и Чернов начал вращать ручку весов, следя за шкалой.

— Сколько? — спросил Христофор.

Медведицу оторвали от наста.

— Сто девяносто семь… восемь… Пиши — двести килограммов.

— Хороша… — сказал Винтер.

— Нормальная.

Медведицу опустили на снег. Чернов отстегнул карабин. Винтер вытащил из-под нее брезент, свернул его, взял треногу и отнес все оборудование в вездеход.

Чернов передал Христофору чемоданчик, тот положил в него щипцы и тетрадь и тоже отнес в машину.

— Прогрей вездеход, — сказал Чернов Машкину.

Все полезли в машину.

— Вот теперь покурим.

— Как она себя чувствует? — спросил Винтер.

Чернов пожал плечами.

— Транквилизатор будешь вводить?

— Посмотрим.

Им надлежало быть у медведицы, пока она не отойдет, не очухается от действия наркотика. Иногда препарат дает побочные эффекты, и в этих случаях — для предотвращения конвульсий — вводят другой препарат, выполняющий роль транквилизатора.

— Время засечена? — спросил Чернов у Христофора, хотя знал, что засечено, все обязанности давно были распределены еще накануне.

— Конечно, — ответил тот.

Слюнотечения и конвульсий у зверя не было, и Чернов решил, что вводить транквилизатор нет надобности.

Прошло примерно полтора часа с момента обездвиживания. Медведица свободно двигала головой, шеей, встала на нош. Снова легла.

— Оживает красавица, — улыбался Чернов.

Прошло еще немного времени, и Чернов скомандовал:

— Ну все. Поехали.

Варфоломей с вездехода сделал последние снимки.

— Куда? — спросил Машкин.

— Хорошего понемножку, — ответил Чернов. — Домой!

Глава седьмая

В поселке на здании клуба уже висело объявление: «Сегодня в клубе — развозторг. Все, чего нет в нашем магазине. Приглашаем посетить. Начало в 18.00».

— Лорка приехала, — заулыбался Чернов. — Верно!

— На том самолете, что мы видели на берлогах, — догадался Христофор.

— Давай к дому!

Вездеход помчался к избушке. Наскоро был сооружен ужин, торопливый чай — и вот все засобирались.

— Галстук необязателен, — наставлял Варю Машкин, — лекции и танцев не будет. Просто торговля, понимаешь?

…В зрительном зале расставлены столы, стулья вынесены в коридор и кладовку. В зале просторно. Столы стоят вдоль стен, образуя букву «п». Левое меньшее крыло отведено продуктам — торты, колбаса, оленьи языки, печень, рыба, печенье и пирожное, мороженое и желе, зеленый лук, редис, зеленый салат. Зелень среди зимы — не зря приехала Глория к островитянам!

На сцене — буфет. Можно тут же отведать кушанья, выпить горячего чаю из самовара. Кто хочет — вина, но самую малость, бутылку на двоих. Кому доза мала — иди домой и там бражничай, а тут на людях не моги. Все понимали это, пьяных не было, да и кому захочется быть на сцене пьяным? Чтобы потом полгода вспоминали и называли «артистом»?

Председатель сельсовета Акулов за порядок не волновался. Он степенно разгуливал по клубу, иногда подходил к тому или иному покупателю, советовал. Как правило, этими покупателями были чукчи и эскимосы, люди с побережья, где нет торговых лавок. Им нравились все товары, и тут надо было направлять их желания, чтобы не брали вещей ненужных, хоть и красивых. Иногда совет был как нельзя кстати.

Ояр Винтер и Христофор Кучин не нуждались в дефицитах. Они сразу облюбовали столик на сцене, сделали заказ и почувствовали себя совсем на материке — не хватало только тихой музыки и нарядных девушек.

К ним пробирался Чернов с только что купленным песцовым малахаем. Он размахивал им, стараясь привлечь внимание Ояра и Христофора, чтобы они оставили ему местечко.

У прилавка с одеждой и обувью командовала Глория. Она весело щебетала что-то Варфоломею, тот стоял рядом зардевшийся, а в стороне наблюдал за ними Машкин, пораженный броской, ослепительной красотой женщины.

Глория заметила его. Вернее, его настороженный взгляд. Настороженность не могла скрыть восхищения, расплывшегося по лицу Машкина, и Глория это заметила.

— Ваш приятель? — спросила Глория.

— Да… — кивнул Варя, — гидробазовец.

— Пусть идет сюда, почему он стесняется?

Варя позвал Машкина.

Машкин, смущаясь и краснея, все-таки подошел к ним.

— Антоша, — представил его Варя. — А это королева северной торговли — Глория.

Она согласно кивнула и протянула руку.

Машкин осторожно пожал ее длинные тонкие пальцы, она посмотрела ему в глаза, он еще более смутился.

— Вот… — помялся он… — а табаку у вас нет? Трубочного?

— У нас все есть, — успокоила его Глория. — Даже нюхательный, моршанская мятная нюхательная махорка двадцатипятипроцентной влажности. — И гордо посмотрела на него: мол, знай наших, не зря ездим на край света.

— Мы будем там, — показал Варя на сцену, — приглашаем.

— Спасибо. Как только наши девочки подойдут, я освобожусь.

— Мы вас будем ждать, — сказал Машкин и первым направился к сцене.

…Она пришла спустя полчаса. Сдвинули два столика, чтобы стало просторней. К чаевничающим присоединился Нанук. И Ноэ подошла, стала убирать — подавать вместо официантки, та только рада была — разве за всем углядишь, да еще не имея опыта.

Ноэ знала Глорию еще по тем прилетам, они обрадовались друг другу.

Винтера и Христофора эта красивая женщина не задевала, во всяком случае, по их лицам незаметно было, чтобы они волновались. Два суровых северянина, скорей всего, умели себя вести. Но Машкин-то совсем потерял голову.

— Что-то ты красный, — заметил ему Чернов, — с мороза что ли, еще не отошел?

— Продрог, видно… колотит…

— А ты вина выпей… поможет. Ребята, налейте Глории. Кто не знаком — за знакомство!

— За самую красивую блондинку советского Северо-Востока, — скромно предложил Христофор, чокнулся со всеми, и тут же они с Винтером первыми и опрокинули стаканы.

Потом встали.

— Извините, — сказал Ояр, — у нас дела. Продолжайте без нас. Всего доброго.

И они с Кучиным ушли.

У них действительно были дела. Надо привести в порядок записи сегодняшнего дня, потому что завтра опять будет работа, новый день, и нельзя откладывать. Глория держалась спокойно, непринужденно, и в какое-то мгновение Варфоломей понял, что у него путей к ней нет и не будет и вообще надо выбросить ее из головы. За все время она ни словом, ни жестом, ни улыбкой не выделила Варфоломея, будто его не было, вернее, будто он есть, но есть как все вокруг, как этот стол, этот самовар, эти лавки.

Варфоломей встал и пошел помогать Ноэ приносить блюдца, тарелочки, стаканы, закуски. Он резал хлеб, раздавал печенье, аккуратно разделил торт. И пожалел, что нет цветов.

Ноэ сияла, как на празднике, и Варя еще раз удивился, какие у нее удивительно выразительные глаза. Черные, как полярная ночь, и даже еще чернее.

«И блестят как белый снег под белым ослепительным солнцем, странно», — подумал он.

— А потом куда? — опросил Чернов Глорию.

— По бригадам. К оленеводам и охотникам. До них добраться — ой, ой, ой…

— Известное дело… Вертолет бы…

— Вертолет сейчас надолго не дадут. Вертолеты в Центральной тундре — отел скоро, а там весновка, а там и к летовке все надо, вот и завозят к пастухам все, что не успели, да чтоб хватило до осени. А наша торговля — лишь для личных нужд… Мы народ маленький, — она засмеялась, — СБ, служба быта, одним словом, о нас любят фельетоны писать.

— На собаках-то неудобно? — спросил Машкин.

— На собаках не выйдет. Акулов трактор обещал. И домик на прицепе.

— А если вездеход? — спросил Машкин и посмотрел на Чернова.

Чернов понял его.

— А что? Это идея! — воспрянул он. — У Винтера есть второй. Им, охотоведам, все равно с нами работать. Народу мне и без тебя хватит. А ты пойдешь водителем к Лорке, а?

— Ладно… — радостно ответил Машкин и покраснел.

— За неделю справишься?

— Еще бы!

— Вертолет лучше, — вдруг как-то сердито обронил Нанук.

— Лучше, а что делать? — ответил Чернов.

— Вертолет лучше, — снова повторил Нанук.

— Он боится за тундру, — объяснил гостям Чернов. — Сейчас, правда, зима, но все равно, если колесить по острову на оголенных бесснежных пастбищах, выдутых ветром, выбьем ягель. Летом след заполнится водой, и ничего на нем не будет расти, эрозия почвы опять же. Да и песцы не любят, когда вторгается в их владения вездеход, шум, запах солярки… Они уходят, где тише. Они уйдут во льды вместе с медведями. Или в глубь тундры, разве сейчас можно предсказать?

— Не ахти какой вред… — сказал Варя.

— Ты не понимаешь, — отмахнулся от него Чернов. — А в прошлом году Нанук участвовал в облете острова. Он все видел сверху.

Нанук кивнул.

Дело было осенью, и старик с болью смотрел на родную тундру с высоты птичьего полета. Тундра загажена бочками, изрезана тракторными и вездеходными следами. В некоторых местах на постоянной, устоявшейся колее возникли болота. Тундра напоминала изборожденное морщинами лицо старика.

— На материке, в тундре, если поставить избушку с трактором, завезти ее на санях на место, — сказал Машкин, — то через неделю в радиусе пяти километров от нее не будет ничего живого, кроме птиц. Зверь это место будет обходить стороной. Я знаю.

— А с острова зверю куда деваться? — ни к кому не обращаясь, опросил Чернов.

«Для них остров — их дом, их земля, — отчужденно и как-то зло подумал Варфоломей. — И для Ноэ, и для Чернова с Машкиным, не говоря уже о Нануке… И Глория вот не может без Севера… а что я? Эх, махнуть бы сейчас в Ригу, рассказать, как сидел я в берлоге, как пасть медведицы держал… не поверят…»

Он молчал, молча дирижировал застольем и вдруг с ужасом подумал, что рассказывать-то там, в Риге, некому. Отцу? Матери? Им эти рассказы не нужны…

Друзей-приятелей он давно растерял… да и не было их-то, настоящих. А тут на Севере друзей он не обрел. Да и обретет ли?

«Можно ли прожить без друзей?» — подумал он, глядя на счастливые лица Глории, Машкина, Чернова, Нанука, Ноэ… — «Их всех что-то объединяет, — думал он, — что-то одно их объединяет… но что?»

Чернов рассказывал о Нануке, о его конфликте с авиацией. Старик молча кивал, иногда улыбался.

Прошлой осенью на Длинной Косе, как обычно, обосновалась лежбище моржей. На низкой высоте над лежбищем прошел самолет ледовой разведки в нарушение инструкции, запрещающей самолетам и вертолетам всех видов и назначений опускаться над лежбищем ниже тысячи метров.

Моржи испугались, бросились в море, давя друг друга. На Косе остались десятки трупов.

Нанук видел самолет. Зарисовал его. И даже запомнил бортовой номер.

Самолет принадлежал соседнему авиационному подразделению.

Винтер по данным Нанука и собственному обследованию составил акт и возбудил дело в суде.

Подразделение было оштрафовано на крупную сумму, экипаж самолета тоже — персонально все, кто был на борту. С тех пор самолеты спецназначений обходили остров стороной, но летчики соседней области поклялись никогда и ни при каких обстоятельствах не брать на борт Винтера и Нанука, людей довольно известных в Арктике, не брать на борт — и все!

Нанук улыбался. А Винтер летал на суд, и летчики возили его, таким образом сразу же нарушив слово.

— Ничего! — угрожал командир злосчастного экипажа, — как-нибудь сбросим вас в: низ без парашюта.

«Все они связаны с Севером, — думал Варфоломей. — Они свои тут, вот в чем дело. Они очень любят свою работу. Отмени сейчас все северные надбавки, они все равно будут работать тут. Они, должно быть, счастливы».

От встречи этих разных людей исходило тепло. Варфоломей сидел тихо и молча грелся у чужого костра.

Глава восьмая

Десятый день Чернов, Христофор, Ояр и Варя работают на Косе Длинной. Балок они поставили в начале косы, под сопкой, у самого океана. Он был надежно прикрыт с одной стороны сопкой, с другой. — нагромождением торосов, да и само лежбище находилось километрах в двух — медведи балок не замечали.

С прошлой осени на косе осталось достаточно трупов моржей, и тут паслись медведи. Часто встречались самцы, хотя ни одного из них ребята в берлогах не видели и ни одной залежки самца найти ученым не удавалось который год. Этот феномен так и остается пока загадкой для Чернова и его лаборатории.

Группу из трех-четырех медведей всегда можно было встретить тут. Держались они обособленно, в стороне друг от друга, каждый у своей туши, и желания знакомиться не выражали, скорее наоборот, каждый зверь охранял свой «столик» в этой природной столовой.

Покормившись несколько дней, звери уходили — один раньше, другой позже, но на смену им приходили другие. Удалось обездвижить и описать четырех. Очухавшись, они тут же ушли во льды.

Только один медведь не покидал лежбища — громадный, старый, очень жирный самец. Его прозвали Бароном. Барон тяжело ходил, спал тут же, рядом с тушей моржа. Был он ленив и подслеповат, а на людей совсем не обращал внимания.

Однажды Чернов простоял полчаса в пяти шагах от него. Медведь лежал и, казалось, понимал, что эти двуногие ничего плохого ему не сделают.

Винтер стоял рядом, держал нацеленный в голову зверя карабин, замерз даже, а Чернов молчал, тихо ходил вокруг, ему хотелось потрогать медведя живого, не обездвиженного.

— Пошли, я замерз, — сказал Ояр.

— Пошли.

— Почему мы не берем Барона?

— Успеем… — сказал Чернов, — оставим на потом… Не уйдет он. Возможно, болен.

— Жирный, черт.

— Да…

— Наши весы его не потянут…

— Пожалуй, тут килограммов восемьсот…

— Будет.

— Надо бы еще одного-двух молодых… двухлеток хорошо бы… — сказал Чернов. — А этого успеем.

Невдалеке два медведя бродили по голому склону сопки — ели мох, мерзлый ягель, обдирали мелкий кустарничек.

Сюда на работу ребята ходили пешком. Поклажу умещали на легких беговых оленьих нартах. Их можно было тащить одному. Все надевали поверх меховой одежды белые камлейки, подходили к лежбищу незаметно, и когда медведи замечали людей, пугаться было уже поздно, люди садились на нарту, тихо переговаривались, звери привыкали к ним и не боялись.

Снимки, которые успел сделать Варфоломей, могли бы украсить передачу любого телевидения, и он жалел, что рядом нет кинооператора.

Трижды приезжали Нанук с Ное погостить. В балке было тесно, но весело.

Нанук вечерами вспоминал старую жизнь, сказки и песни молодости и сетовал, что раньше медведей было больше, и песцов больше, и птиц больше, и рыбы… Моржей и нерпы тоже было больше, вздыхал он.

— Конечно, — заметил как-то Варя, — еще Дарий Первый выбил клинописью «Не та ныне молодежь пошла»… все нынче не так, гм…

— Дарин? — встрепенулся Нанук. — Председатель райисполкома?

— Нет, нет! Дарьян — это председатель. А Дарий — так себе… — успокоил Чернов, — царек необразованный. Как плохой шаман. Ему можно было городить глупости.

Варфоломей покраснел.

Тихими апрельскими морозными ночами Ноэ и Варфоломей уходили из прокуренного балка. Одевались тепло и уходили смотреть звезды, любоваться сиянием и возвращались раскрасневшиеся с мороза, веселые, и воем становилось понятно, что если людям к тридцати, они так просто звезды не считают.

Нашли они на берегу свою пещеру. Ледяные глыбы так выдавлены на берег, что образовалась гряда хаотичного нагромождения льдов, пурга сцементировала снег, и в одной из пустот, сложенной льдом, было тихо. В небольшой уютной ледяной пещере можно укрыться, даже поставить свечу — было тихо, и блики огня на ледяных стенах и дверь, сотканная из звезд, северного сияния и темноты ночи, были сказочнее, чем все слышанное в детстве о хрустальных сказочных дворцах.

— Хватит вам тут, хватит! — тормошила Ноэ Чернова. — Едем на Ключи! Там так здорово?!

— Знаю, знаю, — успокаивал ее Чернов.

— Вот дождемся Антошу, — пообещал Христофор.

— Сколько можно ждать? Уже две недели! Они, может, в поселок поехали!

— Нет, — покачал головой Христофор, снял очки, протер их, водрузил на нос и после этого растянулся на спальном мешке. — Нет, Нюра, он обещал. Вот приедет — и все двинем. Мы тут почти закончили. Остался один Барон.

— Толстяк? Он сейчас у туши, спит. Я так днем испугалась!

— Ну и зря…

— Барана успеем… — пробубнил про себя Чернов.

Ноэ и Нанук уехали.

Христофор и Ояр ушли утром проверять капканы. Накануне они видели даже следы леммингов на пороше. Это озадачило охотоведов. Зимой лемминги редко вылезают из-под снега. Вернее, не столько редко, сколько трудно найти маленькую норку, а след их на снегу вообще трудно различим, если только не выпал свежий снег.

— Что-то она к нам зачастила, — сказал Чернов, — а?

— Нюра? Ей с нами нравится, — ответил Варя.

— И с нами, и с тобой. Вернее, тебе с ней, а? Хороша, а?

— Мне она нравится, — вздохнул Варя.

— Вот-вот, я и говорю… гм…

— А может, я ее люблю, — совсем доверчиво и безответственно ляпнул Варя.

Только Чернову мог признаться Варфоломей, открывая ему, совсем незнакомому человеку, душу:

— Она чем-то похожа на мою первую жену… такая же брюнетка и полная.

— …здоровая!

— Да, — кивнул Варя, — и в здоровом теле…

— …и в здоровой бабе — здоровый дух!

Варя не обиделся.

— Опять же наследственность, гены, — продолжал Чернов. — С твоей стороны будет очень рационально на ней жениться, правильно, ей-богу! Дети будут красивы, потом здоровы, и жить долго будут. За счастье, правда, я не ручаюсь. Ну, да это от вас зависит. Ты был счастлив?

— Был. С первой женой.

— Значит, больше не будешь. Единожды ты изведал, а дважды это не дается. Впрочем, счастье — это сугубо индивидуальное понятие, оттого и расплывчатое. Тут наука не поможет. Только дураку до конца ясно, что такое счастье. Или ограниченному человеку.

— Я знал… Это не расскажешь… Она была такая же толстая. Вот Ноэ я вряд ли подниму… и первую жену я не носил на руках… И она ушла.

— Она ушла, потому что ты был дураком. Или она по сию пору дура. Впрочем, прости, кто вас поймет? Я вот не женат. Зря, конечно. Тоже, может, у меня что-то не так. Все откладываю. Думал даже на лаборантке перед отъездом жениться. Чтоб ждала. У нее карапуз трехлетний, любит очень меня. Надо, чтоб ждала. А то меня, кроме шефа, никто в Москве и не ждет. Шеф и друзья — они у меня по всему Северу. Из-за этого и про баб забыл. Дали квартиру — как кандидату. А на что одному квартира? Лазить с тоски на голые стены?

— Пропала квартира? — ужаснулся Варфоломей.

— Да нет… не знаю. Отдал я ее пока Таньке, это лаборантке, значит. Ей нужней… так и живет. А я по северам. Вот докторскую сделаю — и женюсь, а?

— Не выйдет… думаю, не выйдет, не получится.

— Чего так?

— Надо тебе где-то тут оставаться, на Чукотке. Наверное, это так. Мне вот в Риге, а тебе — на Чукотке. Посмотришь. Докторскую ты сделаешь запросто, тебе больше ничего не остается, это как чай по утрам-вечерам. А дальше? Гм… это труднее.

— Не знаю, — подумав, согласился Чернов.

А Варфоломей вспомнил свою недавнюю ночь в ледяной пещере с Ноэ. Они сидели, прижавшись друг к другу, было холодно. И она шепнула:

— Знаешь что?

— Что?

— Мне хочется, чтоб тебе однажды вдруг стало плохо… — сказала она, — так плохо, чтобы вдруг появилась я… а потом так хорошо, так хорошо, что я могла бы опять уйти.

Он спрятал руки к ней под кухлянку, под мышки, прижался… Нашел губами ее губы, и ему стало горько.

«Она меня считает неудачником, — подумал он. — Она меня жалеет. Она сильнее меня и не подозревает об этом. Тут, впрочем, никто ни о чем не подозревает… Как все странно».

Поездка Глории была успешной. Она побывала на всех самых отдаленных охотучастках. Машкин колесил по тундре и побережью, как мог старался, но в неделю они не уложились, и на исходе второй недели, когда все было закончено, он принял решение идти прямо на Горячие Ключи.

— Мы пропустили все сроки, — сказал он Глории, — ребята больше ждать не будут, они наверняка уже вышли на Ключи.

Глория молчала. Ей было все равно куда идти, лишь бы с Антошей. Да и дело сделано, лора возвращаться. Многое успела понять она в тундре рядом с Машкиным, ко многому приглядеться и многое открыть и в нем и в себе.

Он сидел в охотизбушке и брился, глядя в зеркальце компаса. На него глядело усталое, черное, заросшее лицо.

— Мда-а… две недели не видел себя, — вздохнул Антоша.

— Две недели без зеркала? — воскликнула она. — Ни разу? Ой, я бы за это время по себе соскучилась!

Он засмеялся. И подумал, что Варфоломей, наверное, раз по сто на день смотрится в зеркало.

Антоша поймал себя на мысли, что он неприязненно стал думать о всех мужчинах, которые были знакомы с Глорией. Но выбрал он из всех почему-то Варю.

На последнем перегоне перед Горячими Ключами Антоша остановил машину. Планируя свою дальнейшую судьбу и ища в ней место для Глории, он говорил, говорил проникновенно, не глядя ей в глаза и не снимая руки с рычагов вездехода:

— От вас требуется немного — сохранять мне верность в течение первых двух лет нашей семейной жизни. Когда вам это удастся, вы привыкнете, и за остальные годы мне не придется волноваться. Хорошо?

Он повернулся и посмотрел ей в глаза.

— Не надо сейчас говорить «нет». Никогда не поздно сказать «нет». Будет желание — скажете «нет» в поселке. Пока у нас много времени, чтобы подумать, путь длинный. Впереди Ключи, там ждут ребята, и там мы отдохнем.

Антоша сказал ей все. Вытер внезапно вспотевший лоб. Он оробел от собственной смелости, а Глория слушала его и улыбалась.

Утром почти у самого балка удалось взять возвращающегося с лежбища медведя. Он покидал косу, уходил во льды. За ним долго и напряженно наблюдал Чернов, приказал даже потушить печь и не шуметь.

Это был крупный экземпляр, около четырехсот килограммов, — молодой сильный зверь.

После всех обмеров Чернов укрепил на его шее радиопередатчик, единственный в экспедиции. Металлический ошейник служил передатчику антенной. Теперь, пока будут работать батарейки, всегда можно узнать местонахождение зверя, его маршруты. На полярной станции установлена аппаратура, и показатели датчика расшифруют быстро. Только бы не повредил зверь ошейника во льдах или в драке.

— Вот для тебя-то я эту амуницию и берег, — похлопал медведя Чернов.

— Была бы шея, хомут найдется, — самодовольно изрек Христофор, делая запись в дневнике.

— Еще бы пару хомутиков, — печально вздохнул Чернов.

— Как назовем? — спросил Христофор.

— Пиши «Радист». Ставь номер и кличку Радист.

— Хорррош! Так и запишем.

— Ну, пока! — сказал медведю Чернов. — Выходи на связь, живая эмблема Арктики!

— До связи! — сказал Христофор.

Варфоломей закрыл фотоаппараты, Ояр поставил карабин на предохранитель, и все гуськом потянулись в избушку.

Пока разжигали печь и ставили чай, медведь успел подняться.

— Снимай телевиком, как встанет, — сказал Чернов Варфоломею.

Варфоломей сменил объектив и забрался на крышу балка.

Чернов наблюдал в бинокль лежбище. Барон по-прежнему ковырялся в моржовой гуще.

Наконец Радист ушел.

— Чья очередь насчет обеда? — спросил Чернов.

— Моя! — ответил Винтер и принялся открывать банки.

— После обеда примемся за Барона, ближе к вечеру.

— А если сейчас? — спросил Варя. — Вечером свет не тот. Хотелось бы на слайд…

— Гм… — вздохнул Чернов и пристально долгим взглядом посмотрел на Варю. — Барона… мы… убьем, — раздельно и как бы для себя тихо сказал Чернов. — Снимать не придется. Нечего это снимать.

— Как убьем? Зачем?

— Нужен материал, — ответил Христофор. — У нас есть лицензия и нужен материал.

— Жалко ведь. Совсем домашний, свой. Никому не мешает… — недоумевал Варя.

— Нам тоже жалко, — сказал Чернов. — Но Барон болен. Вот и выясним почему. В лаборатории. И нужен он нам весь.

— …но в разобранном виде, — подсказал Ояр.

— Да. Нужны ткани, почки, сердце, кровь, печень, желудок его, кишечник, паразитофауна, жир, шкура — короче, все нужно!

— Но как же? — упорствовал Варя. — Совсем ведь ручной. В прошлый раз Ояр его лопатой по заду шлепнул — и он даже не огрызнулся!

— Он старый и больной…

— Здоровые, в общем-то, одинаковые, — объяснил Ояр. — А тут аномалия. В медведе столько еще неясного! И причины болезней, и причины смерти.

— Здоровье тоже не шибко ясно, — поддержал Христофор. — Механизм приспособления — проблема номер один. Приспособления к низким температурам. К длительным голодовкам. Механизм ориентации — проблема номер два. Он же великий арктический путешественник…

— Пока что в нашем деле одни проблемы, — усмехнулся Чернов.

— Вот, скажем, его печень, — продолжал Ояр. Он готовил обед и перевел проблему на кулинарные рельсы. — В пятидесяти граммах печени витамина А столько, сколько хватит человеку на год. Съешь кусок — и окочуришься, от гипервитаминоза… вот так…

— Чукчи и эскимосы всегда зарывают печень, чтобы не досталась собакам, — сказал Христофор.

— А другого нельзя? — жалобно опросил Варя.

— Экий гуманист нашелся! — засмеялся Чернов. — Одного, значит, можно, другого нельзя. Ишь ты!

— Дак привык как-то…

— Науке нужен Барон. Как знать, может, он и тебе нужен.

— Решение «медвежьих проблем» — это в конечном итоге решение многих проблем и в изучении организма человека. Да, да, не удивляйся. Все живые модели природы, изучение их тайн — путь к изучению тайн человека. Человека мы ведь тоже знаем мало, не волнуйся. И чем больше будем изучать, тем больше будет новых проблем. Это диалектика. Лягушек вот убивают — тебе не жалко? А сколько они дали науке!

— Раз надо… — вздохнул Варя.

— Мы не браконьеры и не охотники. И медведя у нас защищают с пятьдесят шестого гада… Я бы вообще запретил всякую любительскую охоту на птиц и зверей. Не понимаю я этого… — сказал Чернов.

Со временем запретим. Вот на острове с этого года ни одного выстрела не будет, — пообещал Ояр.

— Оно понятно, заповедник. А я вообще, — ответил Чернов.

— А в других странах? — спросил Варя.

— Сейчас всюду в арктических странах запрещена охота на белого медведя, — ответил Ояр. — Акт семьдесят четвертого года.

— Какой? — не понял Варя.

— В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, — терпеливо втолковывал ему Ояр, — СССР, США, Норвегия, Канада и Дания заключили соглашение о международной охране медведя. Соглашение выполняется хорошо.

Ояр поставил сковородку на стол (первое обычно подавалась на ужин), достал миску с сухарями.

— Сегодня все закончим, ребята, — сказал Чернов, — а утром подадимся на Ключи. Соберемся сегодня вечером после работы, упакуемся, а утром рано выйдем. Идет?

— А кто пойдет на Барона? — спросил дежурный по кухне Ояр. — Останься за меня здесь, Варя, а?

Варфоломей молчал. Посмотрел на Чернова.

— Пойдут все, — твердо сказал Чернов.

Глава девятая

Горячие Ключи — небольшое озеро на дне распадка, окутанное паром, темное пятно среди сверкающей белизны залитого солнцем снега. Крутые бока сопок защищают озеро от ветра. Через высокий перевал — единственная дорога, а дальше — вниз, к избушке.

От избушки далеко в озеро тянутся мостки, а на самом конце мостков — домик, прилепился как птичье гнездо на самом краю. Строеньице махонькое — четыре человека уместятся еле-еле. Не для людей дом — для одежды.

В домике можно раздеться, если на улице снег, и тут же рядом со скамейками (пола нет) окунуться в горячую воду, нырнуть и между сваями выплыть на просторы озера. Пока купаются, снег не заметет твою одежду, мороз не схватит — вот для чего строеньице.

Вездеход ученых только подрулил к избушке, а их уже выскочили встречать Ноэ и Нанук, Машкин и Глория. Давно они тут, и вездеход услышали давно, еще когда тот взбирался на перевал.

Только собаки упряжки Нанука не проявили интереса, лежали свернувшись клубочком, чуть присыпанные свежим снежком. Привыкли они к технике и к вездеходному шуму.

Изба здесь просторна — места на всех — хватит, с таким расчетом и строилась, — на много гостей, как-никак, а все же место отдыха, тут теснота ни к чему.

Разгрузились, распаковались; увидел Нанук шкуру медведя, вытащил ее из брезентового мешка, развернул на снегу.

— О-о, большой… умка-дедушка… старый…

Обошел Нанук вокруг шкуры, грустно глядя на «живую эмблему Арктики». Сам он в последний раз стрелял медведя давно, еще в молодости, а обычно сторонился хозяина льдов, прогонял при встрече криком.

— Барон? — узнала Ноэ.

— Он самый, — кивнул Варфоломей.

— Помоги Нануку, — сказала она.

Варфоломей и Нанук отнесли шкуру и мешок за дом, подальше от собак.

Старик посмотрел на Варфоломея.

— Пусть, — разрешила Ноэ.

Тогда он еще раз обошел вокруг шкуры, что-то бормоча, потом присел на корточки, набил трубку, протянул Ноэ.

Она раскурила трубку и отдала ее отцу.

Нанук два раза пыхнул трубкой, потом протянул ее медведю, постучал трубкой о его зубы (шкура была снята вместе с черепом), опять принялся шептать, закрывая ему ладонью глаза.

— Идем, — сказала Ноэ Варфоломею.

Они оставили старика одного.

— Это ритуал такой, старый… Отец не очень верит, но так надо, чтобы зло не пришло от его, медвежьего, рода людям, убившим Барона… Это земля Нанука, так деды делали, и он должен поступать так, чтобы не обидеть дедов и других медведей…

Варфоломей молчал. Да и что он мог сказать, ведь и на нем вина, хотя и вины-то, в общем, нет; так надо, без этого просто нельзя… Чего уж тут, сантименты…

Он вздохнул. Самое время закурить, если б курил.

— А это посмотри! Видишь? — Она показала на вершину горы. Там стояло несколько выветренных каменных столбов — останцев.

— Это священные камни. Вон справа — Большой Дедушка. Так камень зовут. Тут наше культовое место. Давно-давно, отправляясь на охоту, Большого Дедушку задабривали, патроны ему оставляли, спички, табак. А если охота хорошая была, приносили еду, мазали его жиром и кровью, оставляли ему черепа или рога, там и сейчас есть. Давно было, еще у дедов. А вокруг Большого Дедушки лежат небольшие камни. Один мы дома храним — еще с тех времен. Его мой дедушка домой принес.

«Камень-фетиш», — подумал Варя.

— Домашний камень тоже имеет имя, только длинное — «Вышедший из Тела Земли-Матери». Его смотреть и трогать нельзя, Имаклик не разрешает. Но я тебе как-нибудь покажу, хочешь?

— Хочу! — согласился Варя. — Конечно же! Это так интересно!

— Идем к воде, — потянула она его.

Варя нагнулся с мостков, зачерпнул пригоршню.

— Ого! Совсем кипяток, бриться можно?!

— Нет, не кипяток. Это с мороза так кажется. Очень теплая. Но долго купаться нельзя, если сердце больное. Немного — можно.

Варфоломею тут же захотелось в воду.

Ноэ поняла его желание.

— Нет, не сейчас. Лучше к вечеру, перед ужином. Спится хорошо, и сны бывают хорошие. Бежим в дом, обед стынет, давно приготовили, как только вездеход ваш на перевале услышали. Смотри, вода парит, вся одежда будет в снегу, когда на мороз выскочим, бежим!

Стол был накрыт. Даже с замороженным тортом. Его Глория сберегла из своих развозторговских запасов.

— Живем, братцы! — потирал руки Чернов.

Дежурила Глория. Когда все уселись за стол, от взгляда Ноэ не ускользнуло, что первую тарелку она поставила перед Антошей Машкиным, хотя, по обычаю, первую подать она должна бы Нануку, как самому старшему тут.

Все были веселы и рады. Но Антоша ничем не выделял своего отношения к Ноэ, он радовался вообще встрече со всеми друзьями, и это тоже не ускользнуло от чуткого сердца Ноэ.

Тогда она демонстративно принялась опекать Варю, но на Антошу Машкина это не произвело впечатления, он просто не замечал этого или делал вид, что не замечает, чем еще раз задел Ноэ, но не настолько, чтобы причинить ей боль.

«Значит, он для меня потерян», — решила она, и ей стало спокойно от этой внезапной мысли, от неизбежности очевидного.

Купались до ужина. Первыми в воде оказались мужчины, потом неожиданно на снегу появились две русалки — одна тонкая и светлая, другая полная брюнетка с мячом в руках, в ярких бикини. Они неторопливо шли босиком по снегу и в озеро зашли прямо с берега, со снега, а не с мостков, знай, мол, наших, мы не чета некоторым мужчинам…

— Позор нам, мальчики, — зашипел Чернов, и мужчины поплыли к берегу, но не вышли на него, и град снежков полетел в женщин, а навстречу мужчинам из белесого тумана стремительно вылетел мяч, красивый эскимосский мяч, покрытый серебристой непромокаемой шкурой нерпы, и все весело принялись играть, пасуя мяч друг другу и радуясь как дети.

— Это русская игра, не наша, — сказала Ноэ Варе.

— Неважно! Лишь бы весело было, все равно, мяч-то ваш!

— Не наш, а мой! Мяч для воды. Специально!

— Сюрприз?

— Сюрприз! — засмеялась Ноэ. — Сама шила!

— Молодец!

Она поплыла брассом, широкими сильными толчками, и после каждого толчка ногами долго скользила.

— Где ты научилась? — спросила ее Глория. — Мне тебя не догнать! Я могу только по-собачьи!

— На Балтике! Я толстая, не тону, вот и плаваю быстро! — смеялась Ноэ.

— Как нерпа!

— Не-ет! Как моржиха! — хохотала Ноэ.

Нанук сидел на берегу и смотрел на забавы. Купаться он не хотел.

Высыпали ранние звезды. Первыми ушли одеваться Чернов, Христофор и Ояр Винтер.

Машкин подплыл к Глории, перевернулся на спину, обхватил ее голову и, осторожно демонстрируя прием помощи утопающему, побуксировал ее к мосткам.

Ноэ выскочила на берег. Слепила из снега две фигурки.

— Это Лорка, это Антошка, — шептала она.

И стала прыгать вокруг, поливая фигурки каждый раз горячей водой из пригоршни. Фигурки уменьшались, таяли. Ноэ колдовала, шаманила, насылала нехорошее.

Голова Вари торчала посреди озера, он отдыхал после заплыва и наблюдал за странными движениями Ноэ.

— …кхы-кхы! — шептала она. — Ай-айя-ай! Пусть будет любовь, но не будет покоя, не будет кхы!.. и будет у вас два сына, будет кхы!.. первому быть футболистом, второму быть мотоциклистом, чтобы за первого вам было стыдно, а за второго чтоб всегда было страшно… кхы! быть! о-ой!

Фигурка Глории растаяла. Машкин еще держался.

— …кхх-кхут! и захочешь ты в старости ко мне, вспомнишь и захочешь… но я не захочу… Ой-ой-ой! Что же я, дура, делаю! Да кто меня-то в старости захочет? Помалкивала бы уж! Кхе-кхе, ничего-то у меня с камланьем не выходит!

Она растоптала ногой остатки снежного человечка:

— Будь ты, неладный, счастлив! — и прыгнула с берега в темную теплую воду.

На берегу никого не было. Весело смотрели в ночь яркие окна домика, да звезды просматривались сквозь водяной пар.

Ноэ и Варя поплыли к противоположному берегу озера, быстро достигли его, сели на дно отдышаться, здесь было мельче, из воды торчали только их головы, покрытые инеем.

— Ноэ, — сказал он и протянул к ней руки. Даже в горячей воде чувствовалось тепло ее тела. — Ноэ, — шепнул он.

— Да, — тихо ответила она.

Глава десятая

Вездеходы мчались к поселку, стремясь обогнать друг друга. В одном — Машкин, Глория, Ояр, в другом — Чернов, Христофор, Ноэ и Варя. Сзади плелась упряжка Нанука. Он видел, как вездеходы сошли с набитой дороги и гнали по целику.

«Молодые… резвятся… зря», — подумал Нанук, поняв, что вездеходы соревнуются.

— Полярные гонки! — кричал Варфоломей, силясь одолеть шум машины. Ноэ кивала.

Вездеходы мчались, подминая на своем пути торчащие из-под снега кустики, сдирая на подъемах мох с камней.

Испуганно шарахались в сторону редкие песцы, срывались с мест кормежки и улетали в глубину островной тундры белые куропатки.

Забыли люди свои же недавние слова о бережном отношении к тундре — и полосовали остров как могли, цель — поселок, кто быстрее, счастливое настроение люден, сделавших свое дело, — основное, а остальное забыто.

«Все придут в поселок, — думал Нанук, — зачем торопиться, все равно придут… какая разница, кто первый?.. тут не праздник, не оленьи бега… эх!»

Упряжка его свернула на прибрежную укатанную галечную полосу, утрамбованную сверху крепким снегом. Собаки бежали легче.

По дороге гидробазовский вездеход Машкина «разулся» — вылетел палец; стояли, искали его. Нанук подъехал — тоже помогал искать, вколачивали, закрепили наконец… Удалось!

— Ладно, дома починим… А сейчас надо потише.

Въехали в поселок одновременно с вездеходом охотоведов, который вел Чернов. Они поставили свой вездеход рядом с домом, а Машкин не торопясь поехал к гаражу.

Разгрузились, потянулись с вещами по своим домам.

Машкин распустил гусеницы, вытащив злополучный палец и надеясь заменить два-три трака, заново стянуть их. Потом раздумал, оставив машину в разобранном виде, пошел домой, к ребятам. Надо Глорию устраивать, гостиницы тут нет.

Задувало, начиналась поземка, дело близилось к ночи. Нанук тоже вернулся. Упряжка его уже стояла у дома. Сам он суетился у крыльца, готовил собакам еду.

Варфоломей провожал Ноэ. У крыльца она что-то вытащила из рукавички и вложила ему в ладонь.

— Что это?

— Коготь того большого медведя. Барона.

— Зачем?

— По нашим обычаям, если хочешь, чтобы женщина была тебе верна, подари ей коготь медведя и клык… вот… так что, если захочешь взять меня в жены, тебе не надо думать о свадебном подарке для меня, — засмеялась она.

— И все заботы? — спросил он.

— Ага! — смеялась она.

— А клык?

— Сам вытащишь. Инструменты у вас есть. Вот и добывай. Медведя добыл, давай и его клык.

— Медведь не мой, наш.

— Все равно. «Наш» это значит «и мой тоже».

— Я подумаю, — засмеялся он.

— Думай! — ткнулась она носом в его шею и убежала в дом.

Он сунул коготь в карман и пошел к ребятам.

Пурга начиналась не на шутку.

— Ты где пропадал? — зашумел на Варю Ояр. — Смотри, что на улице! Теперь сиди, не высовывай носа!

— Пожалуй, последняя весенняя пурга, — заметил Христофор. — Весной тут каждая пурга обязательно последняя.

— Что же, будем зимовать, — довольно потирал у стола руки Чернов. Там уже дымился ужин. Ожидали Машкина. Потом решили начинать без него. Дело ясное, дело молодое — где-нибудь в гостях с Глорией. Так им и надо! А у нас зато нерпичья печень — Нанук принес, — нам больше достанется.

К третьему дню пурга начала стихать. Машкин и Винтер пошли в гараж подшаманить гидробазовский вездеход. Раскопав занесенную снегом дверь, они сняли щеколду — замка не было, как не было замков вообще на домах островитян, — зажгли свет, и их глазам представилась странная картина.

Все траки были разбросаны. Вторая гусеница, тоже разобранная, валялась на земле. Траки валялись как попало. Нигде ни одного соединительного стержня-пальца не было видно.

— Где пальцы? — спросил Винтер.

— Черт его знает…

— Ты разбирал?

— Что ты?! — удивился Машкин.

— А в запчастях есть?

— Ни одного!

— Вот так разули! Теперь ни с места…

— Видимо, так…

— А кто?! Кто?!

— Черт знает! Опять привидения. Никому больше эти пальцы не нужны. Могли бы фары унести — все же дефицит. А это зачем?

— Кому-то нужен твой вездеход… — осенило вдруг Ояра.

— Как? — не понял Машкин.

— Кому-то нужен твой вездеход неработающим, простаивающим… Понял? Видишь, лучше из строя вывести его нельзя. Просто и со вкусом, дешево и сердито.

— Мерзавцы! — сплюнул Машкин.

— Да нет, талантливые, скажем прямо, мерзавцы!

— Теперь мне ясно, кто стрелял по моим бочкам!

— Кто? — обрадовался Ояр.

— Они же!

— Кто они?

— Я разве знаю, — сник Машкин.

— Вот, брат, дела-а… Надо следователя вызывать… Звонить в райцентр. Пусть разбирается…

Глория вырядилась — Машкин ахнул. Золото в ушах, золото на шее, золото на груди, золото на пальцах, золотой браслет, золотые часы и золотой пояс, и много еще чего, чему Машкин не знал названия и видел впервые.

— Надеюсь, все это честным путем? — пошутил он.

— Представь себе, да, — улыбнулась она.

— Сними!

— Что?

— Все. Я испытываю отвращение к золотым побрякушкам, Лора. Сними — ты не новогодняя елка. Ты и так красивая. Ты красивее всех на острове. Красивее всех на советском северо-востоке. Красивее всех в Арктике. Красивее всех…

— Не надо…

— …а нацепила на себя столько, что можно на все это купить новый вездеход. Не позорь меня, сними. Что люди скажут? Надень свитер, брюки, короткие торбаза… Ну, можно оставить тоненькую цепочку. И кольца сними. Теперь будешь носить только одно, обручальное. Понятно?

— Понятно… — вздохнула она. — Еще до загса не дошла, а уже попала в домострой.

— Не нравится?

Она подошла к нему. Села рядом.

— Нравится. Будь всегда таким. А железки, что на мне, можешь взять и отдать на вездеход, если придется… мне не жалко. Просто я какая-то сегодня дурная. Волнуюсь, что ли? Ведь не первый же раз замужем…

Антоша обнял ее, покачал головой:

— Никогда больше не говори так.

Она прижалась к нему, улыбнулась и по-детски, рукавом стала вытирать слезы.

В дверь постучали.

— Да! — рявкнул Антон.

Вошел Винтер.

— Рычи! Я тебе радио принес. Расписался на почте и взял.

Машкин принялся читать радиограмму.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — На!

Ояр прочитал радио.

— Все понятно. Изменение плана работ. Тебе предлагают до конца апреля перебазироваться на остров Альберта, поскольку промеры со льда будут вестись там. И, естественно, перевезти туда все оборудование.

— Это я понимаю, — дошло наконец до Антоши. — Значит, сворачиваемся. А на чем? На чем я поеду? Ну, дадут мне трактор в колхозе, отвезу я на остров на прицепе все оборудование в несколько ходок. А работать-то во льдах надо на вездеходе! На ве-зде-хо-де! У меня госзадание! План! Меня же с работы снимут и посадят! Я ребят подвел!

— Не горячись! Запроси пальцы вертолетом, два комплекта. А?

— Меня обхохочут и до приезда комиссии снимут с работы и отправят на материк! Надо мной вся Арктика смеяться будет…

— Если ты так боишься этого, бери мой вездеход. Ломай — он не оприходован. Все равно трофей. Ломай, да знай меру, однако. Он еще нам пригодится.

— Это ты сейчас решил? — радостно спросил Машкин.

— Нет. По дороге. Я еще на почте вскрыл радио, — признался Ояр.

— Спасибо, старина.

— Да уж не за что. Не знаешь, чего еще ждать. Хоть бы пурга ударила, что ли… Все спокойней.

— Пошел бы ты лучше в ТЗП, — обнял его Машкин, — а? Хоть с горя, хоть с радости нам нынче один черт — повод.

Лежа в спальном мешке, засыпая под мерный тихий храп товарищей и завывания пурги, Варфоломей думал о том, что в небольшой, в общем-то, промежуток времени его жизни на острове вошло столько событий, столько нового, столько информации, что на осмысление всего понадобится время и время…

«Я напишу сценарий, отвезу его в студию и вернусь сюда снимать фильм. Обязательно. Сценарий не о медведях, а о людях, о соли здешней земли, здешних снегов, — думал он. — И назову я фильм «Время Игры в Эскимосский Мяч». Это было хорошее время. Я много увидел, много узнал, а главное — полюбил. Возможно мне удастся и многое понять — будет для этого и Время Большого Солнца, и Время Длинных Ночей, и Время Большой Медведицы, и Время Венеры Многоодеждной… Но самое главное для меня — Время Игры в Эскимосский Мяч».

Он заснул. А утром пришло к нему неожиданное решение, четкое, как выстрел из карабина, решение, поразившее всех и удивившее его самого.

Глава одиннадцатая

Недосягаемая, как Полярная звезда, мечта, многолетняя и тайная, сбылась наконец, и стоял Иван Иванович Акулов торжественный и гордый в сельсовете с книгой актов записи гражданского состояния и регистрировал новобрачных Антошу Машкина и Глорию Иванову. Первая регистрация на острове за пятнадцать лет!

Ребята с полярной станции щелкали фотоаппаратами, слепили блицами, на патефон в третий раз ставили марш Мендельсона, шесть заветных бокалов в который раз заполняли перемороженным шампанским, и в который раз Глория шепотом спрашивала у Антоши — бить или не бить?

Антоша женился впервые, обрядов не знал, но наконец не выдержал и решился:

— Бить!

Глория на радостях со всего маху трахнула бокал об пол, то же на счастье старательно сделал Антоша.

Ивану Ивановичу Акулову было жаль казенных бокалов, но он хмыкнул и промолчал.

В это время вперед выступил Варя (он был на свадьбе дружком и свидетелем со стороны Антоши) и сказал Акулову:

— Теперь вот нас распишите.

— Кого вас? — оторопел председатель.

— Меня и Ноэ.

— Это правда? — обратился он к Ноэ.

— Правда.

— А где заявление?

— Вот, — протянул Варя, — по всей форме.

— А кольца у вас есть?

— Вот. — И Варя показал два обручальных кольца. Накануне он был у Глории и взял у нее в долг два кольца — они оказались развозторговским неликвидом, в коробке их было много.

— А кто свидетели? Кто распишется? Кто возьмет ответственность? — продолжал Акулов.

— Они, — кивнул Варя в сторону первых молодоженов.

— А вас не смущает, — обратился Акулов к первым молодоженам, — что на вашей свадьбе будет играться еще одна, накладка вроде бы как? а?

— Нет, не смущает, — махнул рукой Антоша, — это наша общая свадьба.

Акулов выполнил все формальности, кто-то крикнул «горько», забыв, что еще не свадьба, четыре бокала пошли по рукам, и Варя и Ноэ, выпив шампанского, тут же свои бокалы разбили, и Акулов, взяв один из оставшихся, ушел на кухню сельсовета, налил фужер водки, выпил и снова вернулся к молодым.

Долго он мечтал о Мероприятии, но чтобы вот так в один день! мечта в квадрате! две свадьбы! — нет, такого не мог бы представить ни один председатель сельсовета в округе!

— Все в клуб! На свадьбы! — объявил Машкин.

Народ стал потихоньку расходиться из учреждения.

А молодые, как водится, пошли сначала на почту в сопровождении друзей. Тут сочиняли радиограммы родителям Машкина, Глории, Вари, ближайшим родственникам и знакомым с приглашением на свадьбы, которые уже в момент получения сообщения адресатам будут, как говорится, делом прошлым.

С почты все направились к Ноэ забрать стариков — Имаклик и Нанука на торжества в клуб.

— Ну, покажи теперь нашего охранителя, — шепнул Варе Ноэ.

— Сейчас.

Мужчины курили на кухне. Ноэ оставила дверь в кухню открытой, чтобы свет падал в коридор, открыла маленькую кладовку, стала рыться в дальнем углу — свет туда все же не проникал — и вытащила небольшой камень, верхнее небольшое круглое основание его напоминало голову человека.

— Что там она показывает? — поинтересовался Машкин и подошел к двери.

— Тебе нельзя. Это амулет, — ответила Ноэ и спрятала его в дальний угол, туда, где хранились старые вещи — жирник, связки тайныквыт (охранители из дерева и кожи), бубен, лахтачьи ремни, копье.

Она переставляла кучу старых вещей, наткнулась на мешок.

— Ого какой тяжелый…

Она пнула его, и он характерно звякнул.

— Что там звенит? — спросил Машкин.

— Да железки какие-то… Вон одна валяется, — она откинула ногой металлический стержень к порогу.

Машкин нагнулся, поднял.

— Это?! Откуда?! Где ты взяла?!

— Откуда, откуда… Да там целый мешок, бери, если надо…

Машкин ринулся в кладовку. Мешок из нерпичьей кожи был нагружен вездеходными пальцами.

Машкин бросился на кухню, оттуда в комнату, где сидел Нанук, протянул ему кучу металла, железяки посыпались на пол.

— Зачем ты это сделал, Нанук?

В глазах Антоши были боль и бешенство. Старик молчал. Он смотрел отрешенно в сторону. Потом встал и, никому ничего не говоря, тихо, не торопясь вышел.

— Вот, посмотрите… — Машкин тяжело дышал, — луддит двадцатого века… тоже мне разрушитель машин… борец против техники, эх… дурья голова, не в технике зло, в людях!

— Теперь остается предположить, — задумчиво ронял Ояр, — и разлитая солярка у навигационного знака, и простреленные бочки, и таинственным образом взломавшие ящик медвежата, и этот вездеход…

— Да, да, — сказал Машкин, — ты прав, все это дело одних рук, яснее ясного. Вот такие пироги. Что делать?

— Он прав по-своему… защищал природу… наивно, конечно. Вот чудак, — горестно вздохнул Чернов.

— Его надо судить, — отрезал Машкин. — Если ты прав, то не правы мы. Не может быть, чтобы все были правы…

Ноэ плакала.

Христофор курил вторую сигарету.

— Что будет? Что будет? — причитала Ноэ.

Варфоломей растерянно молчал.

— Он поступил по-нашему! — вскрикнула Ноэ. — Нанук!

Варфоломей удерживал ее.

— Кивиток! — осенило вдруг Ояра, и он побледнел.

Ноэ закивала. Имаклик при этом слове вздрогнула, но не проронила ни слова и продолжала сидеть тихо, молча, как изваяние.

— Он… — сбивчиво пояснил Ояр, — такой обычай… кивиток… уйти… изгнать себя… уйти… от людей… погибнуть и тем заслужить отмщение… или прощение… или доказать правоту… обычай… он погибнет в снегу… я не знаю…

— Антоша! Антоша! — запричитала Глория. — Догони его! Я не хочу, чтобы сейчас было несчастье! Антоша! В такой день! Догони его!

Христофор толкнул Ояра, и они ринулись на улицу.

— Найдут! — сказал Чернов. — Не плачь. Ноэ. — Эти ребята тут все уголки знают.

И сам тут же ушел вслед за ними.

— Антоша! — причитала Глория. — Иди же!

— Да не хнычьте вы, черт возьми! — закричал Машкин. — Железяки у нас — и ладно… а за все остальное бог ему судья… его бог…

Машкин повернулся и ушел.

Варфоломей растерянно топтался на месте. Потом вытащил сандаловую расческу, причесал зачем-то бороду, спрятал расческу в карман, оглядел всех женщин, виновато улыбнулся и шагнул в ночь.

На столбах у клуба горели яркие лампы — это постарался загодя Машкин, уделив часть своих гидробазовских запасов. Орал на весь остров динамик — люди готовились к мероприятию. Кто-то из наиболее нетерпеливых выпустил в небо три разноцветные ракеты. Интернатовские дети высыпали на крыльцо. Кто-то из них выронил эскимосский мяч — и при вечерней иллюминации дети стали резвиться на снегу, не слушая ворчливых воспитательниц.

Снова тьму апрельского неба прорезали веселые ракеты. Если бы сейчас над Северным полюсом летел самолет, летчику бы показалось, что на острове отмечают Новый год. И он был бы прав в своей ошибке, потому что, согласитесь, как-никак, а праздники на нашем бедном событиями острове — это вам не пустяк. И длиться праздник будет столько, сколько и подобает празднику — ни больше и ни меньше: веселые люди знают, что впереди будни.

Утром собачьи упряжки уйдут на побережье — охотникам надо проверять капканы; вездеходный след потянется во льды океана — это Машкин уйдет на остров Альберта; точки и тире морзянки ворвутся в утренний эфир — начнется вахта радиста полярной станции, долго будет стоять в конторе, оттаивай дырку в оконном стекле И. И. Акулов в мечте об очередном Мероприятии; раскроет свежую записную книжку Варфоломей Шнейдер — и на ее чистые страницы лягут первые строки нового сценария.

Автор еще не знает, что будет в этом сценарии, но надеется, что точность в изложении фактов поможет Варфоломею передать особый климат человеческих взаимоотношений, царящий на острове. Последнее слово за кино, а кино на севере любят все — и стар и млад. Согласитесь, не так уж и часто приходится нам смотреть хорошие фильмы. И уж тем более на острове, где нет даже телевидения…

Чукотка, 1976–1977

Рассказы

Дни ожидания хорошей погоды

Шестнадцать собак у нас, две неполных упряжки. Есть среди них и щенки прошлого года — глупые еще, мы их запрягаем чаще, пусть привыкают. И два совсем малых кутенка — эти не в счет.

Живем мы на берегу Ледовитого океана. Если выйти из избушки и пройти семь шагов на север, дальше покатишься с обрыва. А внизу большая ледяная площадка, окруженная торосами.

Наташа так и делает. Она подходит к обрыву, ложится на спину и съезжает вниз. Щенки за ней — с визгом!

Наташе шесть лет. Зимой и летом она живет в этой избушке. Ее отец охотник — эскимос Николай. Мать — тоже охотница, чукчанка Теюнэ. Это мои друзья. Видимся мы редко, хотя я и обещаю приезжать каждый год.

А вчера по этому обрыву скатился белый медведь. В общем, он вовсе и не белый, а какой-то желтый, как в поселковом магазине игрушка из светло-желтого плюша. Николай и Теюнэ уехали проверять капканы, оставили нам старого пса Мальчика и двух молодых. Вой подняли молодые, по не решились приблизиться к зверю.

Медведь ковырялся на помойке рядом с домом. Я выскочил вместе с Мальчиком, мишка крутанулся на месте, скатился с обрыва и кинулся в торосы. Мальчик и осмелевший молодняк бросились его догонять. Но он уходил быстро. Бегает медведь смешно, вихляет желтым задом, часто оглядывается, оттого и кажется неуклюжим. Но это впечатление обманчиво — он ловок и быстр.

Тяжело дыша, собаки возвращаются часа через два.

Мальчик — помесь колли с чукотской упряжной собакой. Совершенно невероятное сочетание. Он стар, умен, нетороплив. Глаза у него белые. Я никогда у собак не видел таких глаз. Медведя он не боится и в упряжке вожак. Если Николай и Теюнэ разъезжаются по участкам одновременно и не берут с собой Наташу, они не берут и Мальчика, оставляют дочь под присмотром старого пса. Живет он в комнате — это его привилегия.

— Мальчик, иди скажи, сейчас кушать будем! — говорит Наташа.

Мальчик толкает дверь, выходит на лестницу, и вскоре раздается истошный вой собак, ожидающих кормежку. Как удается Мальчику передать информацию — остается неясным…

— Умка еще придет, — вспоминает вчерашнюю историю Теюнэ.

— Зачем?

— Ко-о… не знаю… они каждый год приходят, — смеется Теюнэ…

— Во-он, — кивает Николай на топчан, — прошлой весной приходил.

На топчане шкура белого медведя.

— Она, — показывает Николай на Теюнэ. — Ее работа.

…Однажды, когда Николай уехал на охотучасток, медведь подошел к дому, залез в сени, устроил там форменный разбой, а потом поднялся по ступеням и влез в комнату. Там были Теюнэ, пятилетняя Наташа и Мальчик. Хорошо, что оружие находилось в комнате, а не в сенях, как обычно, где оставляют карабин, чтобы он не запотевал в теплом помещении. Теюнэ убила зверя, выстрелив ему в пасть.

— Подъезжаю к дому, собачки беспокоятся, что такое, думаю, — рассказывает Николай. — Вхожу, медведь на пороге лежит, женщины на топчане прячутся, а рядом с ними на полу Мальчик рычит… Даже разделать умку не успели!

Николай хоть и посмеивается добродушно, но в голосе у него скрытая радость, вот, мол, какие у меня женщины, не подкачали.

Свой карабин я тоже решил привести в порядок — он был совсем новый, еще в смазке, никто им ни разу не пользовался. С вечера отмыл его керосином, а утром ушел пристреливать. На выстрелы вышла Наташа.

— Не надо стрелять по бутылкам, — сказала она.

— Почему?

— Собачки летом лапки поранят…

Мне стало неловко — почему сам не мог до этого додуматься? Вспомнил, как на южном пляже в прошлом году поздней осенью, когда никто, кроме нас, северян, не купался, я собирал осколки битого стекла, металлические пробки и железяки, и друзья с радостью помогали, и в этой работе был смысл, а вот здесь я не подумал о собаках, о тундре не подумал, а она жива, хоть и безлюдна… что мы сможем, если не станет тундры, собак и этих льдов в нашем океане?

…Поздний вечер, мы сидим на полу на шкурах — стульев в доме нет, — каждый занимается своим. Я чиню спидолу, Николай вяжет сеть на нерпу, Теюнэ снимает шкуру с песца, а Наташа расчесывает Мальчика большим самодельным алюминиевым гребнем, которым обычно правят песцовый мех.

Я приехал недавно, а не виделись мы долго — с прошлого года. Теюнэ говорит, у нее было предчувствие, что я приеду.

— Именно я?

— Нет… гость… я сои видела… и еще так знала. — Она смущается, ей не хочется говорить о приметах, боится — мужчины будут смеяться.

Но я отношусь к этому серьезно. А Николай рассказывает о шамане, который выходил из запертого помещения. Шаман улыбался, просил милиционеров отвести его назад. Его запирали, утром он стоял в коридоре, показывал на закрытую дверь, улыбался. Это он шутил так. И никто его тайны до сих пор не разгадал. В конце концов шамана отпустили, и он уехал из этих мест в центральную тундру, покинул побережье.

Николай хорошо знает шамана, это его родственник. Но я не пристаю с расспросами. Тут, на побережье, еще столько раз придется удивляться — только имей терпение, не будь гостем живи той же жизнью, тем же хлебом насущным, что и люди этого края, хоть ты и приехал погостить ненадолго.

Мы одни тут живем, от нас до любого жилья далеко, несколько дней нартового пути. Нам спокойно и хорошо, мы понимаем друг друга.

Я отладил старенький приемник, и Николай, бросив вязанье, слушает музыку, покуривает, отдыхая, а рука его машинально выстукивает ритм по цинковому ведру. В ведре вода — растаявший лед. Я смотрю на ведро, на Николая — мы улыбаемся. Несколько дней назад цинковое ведро, чуть меньше этого, унес ворон. Черный ворон (они в тундре громадные, как грифы) взял дужку ведра в клюв и улетел. Летел он низко и крыльями махал часто — было ему тяжело. Я бросился в дом за карабином, стрелял, да куда там! Ворон с ведром улетел за сопку. Зачем ему ведро? Никто из нас не знал…

Зато я узнал, что нельзя стрелять в ворона, здесь никто в ворона не стреляет. Ворон — прародитель здешних людей рода Теюнэ. И в бурого медведя нельзя стрелять — это предки Николая. Они ушли к верхним людям, а их души иногда вселяются в медведя. Поди узнай в какого? Нельзя стрелять…

* * *

— Кончай цинговать?! — будит меня Наташа.

— Кит-кит илькатыркин![8] Дай поспать!

Людей, подверженных цинге, обычно одолевает сонливость. И с тех давних времен на побережье сохранилось выражение «цинговать» — долго валяться в постели.

— Кончай цинговать! — теребит меня Наташа.

— А ты умывалась? — Я вылезаю наполовину из спального мешка.

— Кит-кит ильхитевыркын![9],— передразнивает она мой чукотский и смеется.

Сегодня наше дежурство — идти за льдом на реку.

Мы запрягаем нарту, берем с собой Мальчика, едем к реке — она недалеко. Надо надолбить льда, погрузить на нарту — хватит на несколько дней.

Собаки бегут хорошо.

— Колобка жалко, — говорит Наташа.

Колобок — один из щенков-несмышленышей. Обычно он всегда сопровождает нас в походах за льдом, торопится сзади, догоняет нарту. А сейчас его нет.

Несколько дней назад он увязался за нартой, уезжающей на участок, там в торосах привады Теюнэ. Она его не заметила. Нашли его через три дня. Он попал в капкан. Лапа его отмерзла.

— Я его сактировала[10], — сказала Теюнэ.

— А если Мальчик умрет, кто будет вместо Мальчика?

— Наверно, Элгывыквы… — отвечает Наташа. — Она умная, как Мальчик. Сама нерпу ловит, любит на нерпу охотиться. Она красивая, смотри, как бежит!

«Элгывыквы» в переводе «Белый Камень». Она запряжена впереди вместе с Мальчиком. Это грациозная белая сука. У нее карие глазищи, огромные, как у нерпы. Красивая, полная достоинства, интеллигентная собака. Ее мужья — остальные псы в упряжке, но я никогда не видел, чтобы из-за нее дрались. А на нерпу она действительно охотится сама. В хорошую погоду Николай отпускает ее в торосы. Ее ослепительно белый цвет позволяет хорошо маскироваться во льдах. Она находит лунку, ждет, когда нерпа вылезает греться на солнце, — и нападает, стараясь прокусить горло. Клыки у нее огромные, как у волка. Вот она — изнанка красоты.

…Мы возвращаемся скоро. Николай нас хвалит за хорошее дежурство — льда хватит надолго. Но он-то знает, почему мы спешили, — потянул керальгин, западный ветер, и вот-вот разыграется пурга.

Николай пускает всех собак в сени. Сама избушка стоит на высоких полозьях, а к ней приделано второе помещение, это и есть сени. Собаки сразу забираются под полозья избушки, видно, им там лучше — все-таки теплая крыша над головой — целый дом.

— Пурга! — смеется Николай и разводит руками, будто он в чем-то виноват.

Это уже третья пурга в течение месяца. Сейчас, к концу сезона на песцов, они скоротечны. А потом снова солнце, тишина и мороз. Дело к весне, значит. Хотя на юге весна давно. Уже небось и отсеялись…

Мы все с мороза.

И вот уже отошли в тепле, отужинали, отогрелись. Гоняем чаи, полулежа на шкурах… коротаем еще один пурговой вечер, дремлет у нар Мальчик, свистит ветер на разные лады, то завоет в трубе, то прошелестит снегом по стенам избушки, сыпанет горсть в оконное стекло, хорошо нам…

Теюнэ отодвигает к стене поднос с едой, не спешит мыть чашки, еще перед сном потрапезничаем, чаеванье в пургу — дело доброе… В пургу спидола берет чисто, хорошее прохождение — любая музыка, как по заказу…

Горят две керосиновые лампы, одна на стене, другая на полу. И блики огня от печи на двери и на потолке, светло и уютно. Я рад, что мой подарок — несколько стекол для ламп — так кстати. Стекла тут дефицит, их нигде не достанешь, даже в столице с помощью друзей. Не выпускает их промышленность, не нужны они в век атома, электричества и полупроводников…

Нашел я стекла в прошлом году в заброшенном складе на берегу Ледовитого океана. Было там много соли, порченая мука, ящик свечей и стекла… Осталось еще с войны…

Николай закуривает и принимается вязать сеть.

Теюнэ шьет меховой набрюшник для Белого Камня. Собака должна ощениться, а впереди еще будут холода, через две недели после родов Белый Камень опять начнет работать в упряжке, а набрюшник спасет сосцы от мороза.

Я рассказываю Наташе сказки про злодея Бармалея, стараюсь все изобразить в лицах. Благо особого таланта, чтобы перевоплотиться в Бармалея, мне и не надо — шевелюра у меня растрепана, черная борода не стрижена, нос красный, облупленный, кожа с него, обмороженного, слезает хлопьями, только ножа в зубах не хватало — так бери любой, вон их сколько!

Наташа хохочет.

— Ты в пургу веселый, — говорит она. — Ты всегда в пургу веселый.

Я уже не удивляюсь ее наблюдательности. У меня и вправду в пургу улучшается настроение. Наверное, больное сердце. В обычную при солнце хорошую погоду оно ноет, но в пургу отпускает или у тумане перед штормом. И мне легко предсказывать погоду, я часто поражал этим каюров, морочил им голову. Они видели во мне удачно шаманствующего человека, а я-то понимал, что два десятка лет, проведенных в этих снегах, для сердца не проходят даром…

Трудно чувствовать себя внутренне отчужденным. Вот сидим в пургу, ждем хорошую погоду, но для меня-то хорошая погода — плохая… И когда для всех в избушке наступит хорошая погода, у меня начнет болеть сердце, и с этим ничего не поделаешь. Значит, для меня никогда не будет хорошей погоды, потому что хочется, чтобы хорошая была у других, раз ты вместе с другими, хочется, чтобы у них не болело сердце…

— Бармалей тоже сначала был веселым человеком, — говорю я Наташе, — только ему в Африке было жарко.

— Жарко — это плохо, — вздыхает Наташа, северный человек. И ей сразу же становятся понятны истоки злодейства Бармалея: попробуй-ка в жару не озвереть.

Мы кончаем наши игры и снова принимаемся за чай. Наташа чаевать не хочет. Она берет у Теюнэ шитье. Мать поручает ей важное дело — шить на собак чулочки. Чулочки — это маленькие кожаные мешочки для собак, на каждую лапку. Весной, когда наст к ночи крепко подмерзнет и покрывается тонкой коркой, собачки ранят лапы острыми осколками льда и не могут работать в упряжке. Чулочки предохраняют от порезов.

Наташа обувь для собак делает с любовью, приговаривая: «Одну для Мальчика, одну для Элгывыквы, одну для Мальчика, одну для Элгывыквы…»

* * *

— Оставайся до лета, — просит Николай. — Уедешь, нам скучно будет… Оставайся.

Я молчу.

— Помогать будешь… ты научился, я тебе еще дам капканов… Собаки твои, когда хочешь…

Я молчу.

— Оставайся до лета, уток лечить будем! — смеется Николай.

Теюнэ тоже улыбается.

Я вспоминаю — это она прозвала нас докторами. Однажды летом мы вместо пыжей в патроны использовали таблетки аскорбиновой кислоты, как раз подходили. А потом палили по уткам, хорошо получалось…

— Доктора… уток лечат, — смеясь, показывала на нас Теюнэ. А мы сидели на крыше, каждый на своей половине дома, и стреляли в пролетающие над домом стаи. Если утка на моей половине, я ее добыл, если на половине Николая — он. Но охота была неинтересной — за час мы убили больше двух десятков птиц, они сотнями ШЛИ стая за стаей, а вечером, угомонясь, сидели в разводьях между одинокими льдинами, все пространство свободной воды было заполнено птицами, их тут можно было насчитать тысячи, хоть стреляй наугад из рогатки — не промажешь.

Может быть, и вправду остаться? Где я еще найду дом, чтобы вот так запросто каждый день смотреть в океан? И разве есть где еще такие льды, такая вода, такой горизонт, такое солнце? Конечно, я всегда буду приезжать сюда, ведь здесь чаще непогода, а значит, сердце спокойней, но может, просто не уезжать? А?

— Скучно будет… без Мальчика, — говорит Наташа, примеряя собаке чулочки. Наверное, она начала думать о своем отъезде в интернат, почти навсегда. Плохо ей будет и без Мальчика, и без Элгывыквы, и без избушки… Со слезами будет уезжать отсюда после летних каникул, это уж я знаю точно…

Ухожу в сони готовить пищу для собак. Рублю мороженые тушки песцов, они у нас свалены на чердаке. К ним добавляю куски копальхена — кислого мороженого моржового мяса из ямы. Куски моржатины вперемешку с песцами идут, что называется не глядя. Собаки глотают куски. А так, без моржатины, они едят мясо песцов неохотно, вот и приходится их обманывать, чтобы экономить копальхен и нерпичий жир.

Элгывыквы — Белому Камню я даю больше, чем остальным собакам. Нет, я ее не балую, просто ей нужно больше, чем остальным, ведь ей скоро щениться…

Я возвращаюсь в дом и продолжаю чай, прерванный час назад.

— У меня там дело… мне все равно туда ехать надо, возвращаться…

— У тебя всегда много дел, — сердито машет рукой Николай.

Мы молчим.

— А здесь было бы одно, — вдруг говорит он.

— Какое?

— Просто жить здесь.

— О-о! Гм… хорошее дело!

— Лучше всех! — доволен Николай.

Он понимает, раз я сюда все время приезжаю, значит, от чего-то там я очень устаю, что-то там мне надоедает. И он хочет, чтобы мне было хорошо, потому что здесь плохо не бывает, здесь ничего нет такого, что могло бы надоесть. Разве может надоесть или приесться море, или льды, или снег. Это как воздух — на всю жизнь.

От снега разве что можно сойти с ума, и то только тогда, когда вы чужие — вы и снег.

Прошлым летом наша экспедиция работала в лесотундровой зоне, в такой глуши, что лучше не придумаешь. И тишина была такая — даже собственные шаги не всегда слышно. От нас ушел Гена — промывальщик. Нашли мы его через сутки. Он держался за голову и шептал:

— Тишины хочу, тишины, ти-ши-ны!

У всех тишина звенела в ушах все лето. Просто Гена сошел от тишины с ума.

Мы вызвали вертолет, и в поселке Гена оклемался. Но ходил по экспедиции тихий, понурив голову, все к чему-то прислушивался. Отправили его лечиться на материк.

От снега он тоже мог бы тронуться, но безмолвных снегов не бывает. У снега всегда есть звук. И в разную погоду разный. Чтобы это узнать, надо остаться с ним наедине. Тогда это станет понятно. Даже если себя захочешь понять, останься сам с собой наедине, выслушай себя. Хорошо, если вы себя как собеседник устраиваете, а если нет?

— Выделай ему песцов, Теюнэ, — сказал Николай, — вдруг скоро уедет. — И обиженно закурил новую папиросу.

— Не надо…

— Но ведь ты их поймал… Тех четырех ты же поймал, — сказал Николай.

— Но капканы твои, и привада твоя, и собаки твои — значит, и песцы твои. Я только ставил капканы, и это не считается…

— Ох! — смеется Николай, — да бери же! Русские женщины любят меха, я знаю. Бери! Сам поймал — сам подаришь кому хочешь.

Теюнэ завернула мне своих выделанных песцов и сунула в рюкзак.

* * *

В апреле прилетел вертолет. Он сделал два круга над распадком, пролетел над нами и снова ушел к распадку — сел в самом его начале.

Мы мигом снарядили нарту, и собаки весело помчали навстречу вертолету.

У машины суетились люди. На снег выгружали ящики, длинные колья, брезент, толь, мешки с углем.

— Геологи, наверное, — объяснял я Николаю, — прилетел отряд на весновку. А снег стает — вся партия соберется. Вот и соседи есть у тебя, не скучно будет…

Николай с интересом рассматривал новых людей.

Что-то уловил я знакомое в движениях маленького круглого бородача. Он помогал геологам, летная куртка была ему мала — это чувствовалось, он упарился, снял шапку и… и засветилась величественная лысина, лучшая лысина северо-востока, гордость арктической авиации! Конечно же, это был Эдик, известный чукотский ас, полгода назад проводил я его на материк насовсем. Вот так встреча!

— Ну, здравствуй! Ты же на юге! Или это не ты?

— Не верь глазам своим! — Мы обнялись. — Юг не для белого человека!

— А борода для конспирации?

— Чтоб начальство не узнало…

— Начальству известно все.

— Это уж точно, — вздохнул он. — Летишь со мной?

— Если без кинозвезд…

Он засмеялся:

— Ни-ни, упаси боже!

— Тогда лечу… Едем домой, Николай, собираться…

Мы развернули упряжку и поехали к избушке.

Вертолет свой Эдик пригнал сам с материка и долго летал на нем исправно. Но вот однажды у мыса Сердце-Камень машина поднялась в небо и круто у самого берега упала в море. Дело было на мелководье, люди спаслись. А после специальная комиссия доискивалась причин аварии. Причины были найдены. Но Эдик придерживался своей версии. В этот день с утра он решил сделать вертолет поуютней. Вырвал из журнала цветной портрет киноактрисы и прикрепил над иллюминатором. И в этот же день упал.

— Все из-за нее, шерше ля фам, вот в чем дело.

— А кто хоть был на портрете?

— Пола Ракса… из Польши… на нашу голову.

— Роковая тетка!

— И не говори! Вот не повесь я ее тогда в машине — все было бы о’кейчик.

Из-за этой истории летает Эдик теперь вторым нилотом и никогда не берет на борт иллюстрированные журналы. Кто знает, может быть, он и прав.

…Я простился с Теюнэ и Наташей коротко, будто уезжал ненадолго. Николай ждал с упряжкой, Теюнэ вынесла рюкзак и карабин, Наташа посидела немного на нарте (хитрунья, я ведь знаю для чего — это хорошая примета), Теюнэ взяла мой нож и слегка постругала им остол, совсем немного, — это тоже хорошая примета, упряжка тронулась, Наташа и Теюнэ долго махали вслед.

Я попросил Эдика пройти низко над берегом. Было хорошо видно бегущую по распадку упряжку и две фигурки у дома на снегу.

Вертолет сделал круг над льдами и взял курс на юг, к синим отрогам.

— Там хорошая погода, — показал рукой на красную полоску Эдик. Я кивнул. Говорить не хотелось. Не из-за шума винтов — просто я еще был там, на земле, в избушке.

— Там хорошая погода, — еще раз сказал Эдик.

«Конечно, — подумал я, — там у меня будет болеть сердце».

И сколько бы я потом ни летал и куда бы ни ездил, если вдруг становилось невмоготу, я бросал все и как оголтелый мчался туда, где чаще пурги, где мне легче и спокойней и все суетное настоящее кажется никчемным по сравнению с величием снегов, льдов океана, умением Теюнэ заваривать чай и немногословностью Николая.

Решение приходит сразу. Неожиданно, как звон в ушах. Но это только кажется, что неожиданно. На самом деле все происходит потому, что уже вторую неделю в столе лежит письмо от Николая: «…Скоро лето кончится, а утки все летят. Что же ты обещал, а не едешь?..»

Мишаня

Пятьдесят раз видела Большое Солнце корявая старуха Ильмытваль. Руки ее уже не могут держать иглу, но ножом она орудует исправно, глаза слезятся, а слух по-прежнему чуток, как у молодой волчицы.

Ильмытваль сдирает шкуру с убитого пса Илекеу. Илекеу — Белая Шейка — был стар, ленив и совсем бесполезен в большом хозяйстве Нанывгака. Его шкура пойдет на воротник летней кухлянки и оторочку малахая. Красивым был Илекеу. Баловал его Нанывгак. Кормил хорошо и бил нещадно, пока не убедился, что толку от него в упряжке не будет.

Все-таки Нанывгаку было жаль Илекеу, и он решил, что убьет пса жена. Все равно старухе делать нечего. Он отдал ей свой нож — длинное тонкое лезвие с рукояткой из моржовой кости, а сам ушел в соседнюю ярангу пить чай.

Когда он вернулся, шкура лежала на земле, натянутая на колышки.

Она полежит несколько дней, высохнет, потом Ильмытваль снимет мездру, обработает шкуру оленьими катышками и корой ползучего ивняка, снова натянет и высушит, и можно будет шить Нанывгаку обновку. Ильмытваль поспеет вовремя: в город сдавать колхозную пушнину Нанывгак поедет только через неделю.

Все знают, что задание председатель колхоза обязательно поручит Нанывгаку. Так было каждую весну, и каждую весну Ильмытваль шила своему старику обновку.

А город наш как город — не велик, не мал. Зимой здесь лежит снег, летом тает, а в парке культуры и отдыха клетка с медведем. Ни тебе культуры, ни отдыха, ни парка — несколько кустиков, даже не огороженных забором. Зато посредине клетка, а в ней заправдашний белый медведь, по кличке Мишаня. Давно он уже не белый. Грязный, чумазый, шерсть свалялась, висит сосульками да клубками.

Год назад совсем маленьким привез его сюда Нанывгак. С тех пор и не видел Мишаню. А Мишаня рос себе потихоньку в клетке и забывал, что он зверь.

Чукотторговский сторож Михеич от тоски да забавы ради добавлял Мишане при кормежке водку в воду и пищу и довел зверя до того, что тот при виде бутылки становился на задние лапы, обнимал прутья и протягивал лапу и просил, глядел тоскливо и заискивающе.

Разбавляли ему водку на одну треть или наполовину, отдавали бутылку, и Мишаня держал ее обеими лапами крепко и бережно, как человек, и пил, как человек, из горлышка, боясь пролить хоть каплю.

Закусывать его тоже научили. Он ел и маринованные огурцы, и помидоры из банок, и копченую рыбу.

Когда Мишаня наливался, то без устали вышагивал по клетке, спотыкаясь на ровном месте, его шатало, он садился на задние лапы и качался, мотая головой, а с языка падала пена.

По утрам Мишане трудно оторвать от лап одурманенную голову. Он лежит и невидящими глазами смотрит на дощатые обшарпанные стены чукотторговских складов. В глазах накапливается влага, и слезы стекают как-то вдруг, одной большой каплей-ручьем.

В глубинах памяти у Мишани сохранилось что-то белое. Наверное, детство. От своего детства он запомнил только белый цвет, такой, что был у снегов, когда он родился той солнечной весной, а может быть, цвет матери-медведицы, такой белой, что не отличниц, от снега.

Только это белое, непонятное и осталось в памяти у Мишани. Все он забыл. Забыл, чем пахнет море, чем пахнет свежий ветер и льды, забыл запах свежей крови, от которого раздуваются ноздри и кружится голова.

Он забыл, что он зверь. Забыл, что он хозяин белого безмолвия. Забыл, что не подобает белому медведю валяться в грязи. И никогда нельзя просить, никогда, даже если вода в бутылке очень вкусная. Все забыл медведь…

А Нанывгак, сдав пушнину, помчался со всех ног к Мишане. Если бы той весной старик не убил медведицу — она бы задрала его. Выхода у старика не было — и медвежонок остался сиротой. Взял его Нанывгак. Думал старик, что у людей зверю будет лучше, и отдал его за три бутылки спирта сторожу Михеичу.

Когда нарты охотников шли в город, Нанывгак посылал Мишане нерпу или свежую моржатину, а если охоты не было, — то копальхен из своих запасов.

Охотники возвращались и рассказывали, что Мишаня живет хорошо, его кормят, растет он, совсем стал большой и красивый и даже вино пьет, вот уже смешно, научили, а привет твой, Нанывгак, мы ему передали, и нерпу он ел, хорошо очень ел.

Спешил старик, как спешат на свидание с очень дорогим человеком.

Нанывгак протянул руку через клетку и гладил, гладил Мишаню по черному носу. Медведь его не узнавал, и в душе старик обижался. Но он был рад встрече, и радость свидания заслонила обиду и вытеснила ее.

Старик суетился, называл медведя ласковыми словами, заглядывал ему в глаза, щекотал за ушами. Но Мишаня был ленив, он однообразно качал головой, из глаз часто лились слезы. У зверя было обычное одурманенное утро, и он тяжело дышал.

Только потом Нанывгак разглядел медведя. В людях мы всегда сначала видим глаза, потом лицо, потом детали одежды. Нанывгак относился к нему, как к человеку, и когда он подбежал к клетке, то гладил его по носу и смотрел в глаза, не замечая его всего, и только когда успокоился, увидел зверя вдруг всего сразу.

Застонал старик, заохал, забегал вокруг клетки, пробуя расшатать прутья. Хотелось ему залезть в клетку, первым неосознанным движением было облить медведя водой, отмыть и вычистить, расчесать шерсть, разгладить. Никогда за всю свою жизнь ни одного зверя он не видел в таком состоянии. Горько-горько стало старику, и разом вспотел он под своей кухлянкой, и захотелось старику в речку, захотелось свежей прохлады тундровой воды, как на летовке, при перегоне стада, когда промокаешь весь и выходишь на берег в тяжелой, совсем прокисшей меховщине.

Михеич узнал Нанывгака. Михеич радостно бросился к нему. Растопырив руки, тыкался носом в мех стариковской одежды. Михеич был пьян.

Он тут же вытащил из кармана полбутылки, торжествующе потряс ее над головой, достал кружку, и выпили они с Нанывгаком за встречу.

Встрепенулся Мишаня. Поднялся. Просунул лапы сквозь прутья клетки и заворчал, замычал что-то.

— Н-на! — Михеич покрутил перед носом медведя фигой. — Н-на! — покрутил он перед носом зверя пустой бутылкой. — Шиш тебе! Привык, пьянь рваная. Вот тебе! — И он состроил медведю рожу.

Когда Михеич свалился у клетки, еле-еле отволок его Нанывгак в каморку при складе, свалил на кукуль, заснул сторож мертвецки, как был, в одежде.

А Нанывгак вернулся к Мишане. Медведь вышагивал по клетке вразвалочку, спотыкаясь на ровном месте, совсем как хмельной человек на темной улице.

— Мишаня, — ласково разговаривал он с ним. — Смотри, там я тебя поймал. — И старик показывал на север, где синели белые сопки.

— Смотри, там море, там сопки, там ты жил.

Мишаня останавливался, тыкался холодным черным носом в теплую руку старика, лизал ее, как собака. Рука пахла тревожно и непонятно. Из знакомых запахов Мишаня улавливал задах копальхена, и только. Запах меховой одежды, собак, шкурья был ему неведом и оттого тревожил.

— Мишаня, там твои друзья, белые, сильные. Мишаня, там много нерпы, моржа, там море, льды… Хорошо там, Мишаня.

Старик пытался раздвинуть прутья клетки, но в руках не было силы.

— Мишаня… ты сильный. Иди туда, ломай клетку… Иди… Там хорошо, зачем ты так плохо живешь, ведь ты сильный.

Нанывгак пошел в каморку и вынес оттуда лом. Он вставил его между дужками замка, повис на ломе, и сломался замок легко, с одним щелчком.

Старик раскрыл двери клетки.

— Иди, Мишаня, — махнул рукой старик. — Там сопки, там море.

Медведь постоял, потом осторожно вылез из клетки, поводил головой, понюхал, как-то странно попятился, потом резко повернулся и одним прыжком очутился снова в клетке. И зашагал по ней, зашагал.

— Мишаня, — уговаривал его Нанывгак, — уходи туда, ты же сильный, уходи.

Слезы текли по морщинистому липу старика.

— Там море, там льды… там дом… уходи.

А Мишаня шагал и шагал и не обращал вниманий на открытую дверь, потом свалился и уронил голову на лапы, задремал.

Старик выпил еще.

Потом еще старик выпил.

Потом вошел к Мишане в клетку. Долго гладил его по голове, как ребенка. Пьяный мишка храпел, он был похож на пьяного человека. Потрогал его Нанывгак. Медведь был худ. Старик поднял его лапу, пощупал то место, где сердце.

— Уходи… — шептал старик.

Медведь не шевелился. Он дышал тяжело. Ему спилось что-то белое. Что-то белое, что он забыл. Наверное, детство.

И тогда Нанывгак осторожно вытащил нож — длинное тонкое лезвие с рукояткой из моржовой кости.

Утром дежурный милиционер долго боялся приблизиться к открытой клетке. Старик спал, обняв медведя за шею, спрятав лицо от мороза в его шерсти. Если бы не ручеек замерзшей крови, можно было подумать, что это спят друзья.

Хорошее отношение к собакам

На собак география накладывает свой отпечаток, как и на людей. Характер пса формируется окружающей средой, как и характер человека. Это бесспорные истины. Но человек, равнодушный к природе, не знает этого или забывает об этом. Для него все собаки «на одно лицо», и ко всем собакам у него одинаковое отношение. У плохих Людей животных надо отбирать, если животное не имеет возможности оставить хозяина.

В этих записках пойдет речь о чукотских собаках. О собаках, живущих на берегу реки Большой Анюй, чукотской реки, впадающей в Колыму. Четвероногие большеанюйского побережья отличаются от своих собратьев, живущих на материке, точно так же, как люди тундры от людей юга.

Все чукотские собаки работают. Или в упряжке, или помогают охотнику в тайге, или сторожат избушку от зверя. Вы не встретите на Чукотке праздных, бездомных собак. И все люди на Чукотке тоже работают. Потому что на север приезжают работать. Потому что юг для отдыха приспособлен лучше.

В этих записках пойдет речь о собаках в период короткий и для них потому непривычный — в период вынужденного безделья или заслуженного отдыха, как хотите. В короткий период заполярного лета. Когда чинятся нарты в ожидании первого снега. Когда зверь не подходит к зимовью и сторожить нечего. Когда уходишь за лосем и берешь в лодку только одного пса, любимчика, и остальные воют, просятся тоже, стонут от зависти и ревности.

Глазик

На берегу Большого Анюя — Пятистенное, странное село. На сопке, по, крытой фиолетовыми пятнами иван-чая, три ряда домов. Дома стоят ровно, в три линеечки, домов тридцать. В них никто не живет. Только в крайнем юкагир Егор с женой и детьми, да в центре ламут Филиппыч с женой чукчанкой, и в самом верхнем — мы, ихтиологический отряд, трое горожан, на лето и осень избирающие тундру или тайгу. Да совсем недавно три русских парня сколотили рыбацкое звено, починили спасти, подписали договор с совхозом и поселились в самом нижнем доме, у воды…

Упряжка собак у Егора, упряжка у Филиппыча, упряжка набрана у ребят: хотят и на зиму остаться, думают зимовье рубить, и щенков достаточно, еще не обученных, всего собак сорок наберется.

Нам упряжка ни к чему, мы с первым снегом свернем экспедицию и уплывем на север, а там, у океана, ждет самолет. А раз собак своих нет, то все чужие — наши, привечаем их, знакомимся, они тоже к нам привыкают, стараемся мы с ними подружиться…

Однажды мне стало не по себе, на второй день приезда: спускаюсь к воде, а за мной неторопливо движется свора в пятнадцать хвостов, и никого из них не знаю, как по имени да отчеству…

Ночью над сопкой висит солнце. Тишина. Пахнет росой. И над рекой трава, странные метелки все лето рыжей травы. Никто ей не знает названия, и мы в наших ученых книгах-определителях так и не нашли ей имени. Но пахнет она только ночью, при росе. Пахнет сеном. Материковским сеном. Кажется, вот-вот замычит корова. Вот-вот коровы появятся из-за сопки. Медленные, тяжелые. Пахнет детством.

Но в солнечной, светлой полярной тишине, когда будто и вода в реке течет медленней; физически ощущаешь, как на сотни верст окрест ни жилья, ни человека. И лишь первозданность природы. И ты, и река, и трава, и спящие собаки — все едины.

Опускаешь в воду руки, перебираешь гальку на дне, моешь лицо, возвращаешься домой по узкой тянущейся в гору тропинке, несешь в руке мокрый красивый камень халцедон…

Повторяя сбоку все изгибы тропинки, тянется в гору молодой овес. Полоска овса не шире тропинки. Откуда он здесь, за Полярным кругом? Как попал?

Мы долго угадывали его странную судьбу. И я вижу караван геологических лошадей. Вот они поднимаются в гору, и вьючники их тяжелы, копыта скользят на береговой глине, лошади чуть-чуть оседают на задние ноги. Они идут к перевалу, за сопку, а из порванного вьюка последней лошади тоненькой струйкой сыплется овес… Теперь проросший овес показывает путь, которым шли неизвестные нам ребята.

У них свой путь. И у нас…

Из фиолетовых зарослей иван-чая выскакивает фиолетовая молния. Странный зверь странной окраски. Я бегу за ним. Но фиолетовый зверь стремительно уходит. Он ныряет в овес, прыгает через тропинку и пропадает.

Днем рассказываю Егору:

— Я видел утром дикую собаку. Не нашу. Синяя-синяя, даже фиолетовая. Черно-фиолетовая.

Смеется:

— Это наша…

— А где же она раньше была?

— Это Глазик. Он домой приходит редко. Даже голодный не придет домой. Любит свободу.

— Глазик?

— Ну да, так его зовут. У него глаза разные. Вечером придет. Раз крутится здесь, вечером придет.

…Вечером я пью у Егора чай, и он показывает в окно. Из густой травы, озираясь, выходит длинный тощий пес. Все его ребра можно сосчитать визуально, не прикасаясь. Собаки глядят на него спокойно.

Глазик стоит у крыльца, опустив голову, но подняв глаза. Из-за этого кажется, будто смотрит он исподлобья. Один глаз у него белый, второй — темно-коричневый. От выражения его лица становится страшно. Егор выходит на крыльцо и молча кидает ему рыбу. Глазик хватает рыбу и стремглав кидается в кусты.

— Теперь не скоро придет, — бурчит Егор.

Увидел я его через неделю. Глазик выходил из густой травы на промысел, воровски оглядываясь. Я жарил на улице рыбу и ушел в дом за солью. Глазик вышел на запах. Мне хотелось, чтобы пес не боялся меня, привык ко мне. Я вынес на крыльцо мясо.

— Глазик!

Он смотрел на меня настороженно, весь подобравшись для прыжка. Я протянул ему руку с мясом:

— Глазик!

Но этот жест испугал его. Он прыгнул в кусты и скрылся. Оставленное для него мясо съели другие собаки.

Меня удивляла его пугливость и недоверчивость.

— Он всего боится, Егор…

— Он ничего не боится. Он злой. Его звери боятся. Собаки не дерутся с ним.

— Он может не вернуться?

— Не знаю… он дикарь, любит, когда один.

— Бандит-одиночка? Индивидуалист?

— Охотник…

В тайге сейчас привольно. На косах собираются зайцы, в лесу — птичий молодняк, на сопках — много евражек и полевок… все это тяжелый хлеб Глазика. Но к нам на рыбалку он не приходил. Нас всегда сопровождала свора псов. На берегу они отъедались. Рыбы вдоволь. Но Глазик не приходил на берег. Он презирал попрошаек.

Я несколько раз пытался вступить с Глазиком в контакт. Но, схватив приманку, он убегал в тайгу и пропадал надолго. И вот однажды все невеликое население нашего поселка высыпало на улицу, удивленное невероятным галдежом, поднятым собаками.

Между домами метался лось. Его выгнал сюда из тайги Глазик. Глазик вертелся тут же, рычал на собак и на лося, собаки понимали его и держали лося, ожидая людей.

Лось остановился. Он повернул голову и смотрел на Глазика, а в глазах животного горел страх, и фиолетовый зверь молча глядел на него, и смертельный ужас не угасал в красивых глазах лося.

Сохатый прянул. Глазик взвился, собаки залились воем, и по тяжелому всплеску воды мы догадались, что лось уже в реке, под обрывом…

Здесь Анюй широк, но течение сильное. Собак быстро снесло. И только Глазик держался около лося. Но вот он догнал его, вскарабкался ему на спину и вцепился зубами в голову. Лось мотнул головой и продолжал плыть. И тут из-за поворота выскочила рыбачья дюралька тех парней, что организовали звено и ловили рыбу. Мотор взревел. Глазик почувствовал беду, спрыгнул, и его понесло течением. Лодка наехала прямо на лося. Голова его ушла под воду, потом снова показалась. Егор принес бинокль.

Убитый лось лежал на мелководье. Втроем ребята не могли вытащить его на берег.

Мы с Егором сели в лодку и поплыли к ним помогать.

— А вы проспали? Он от вас же плыл… Чего не стреляли?

— Не успели…

— А кто у него на голове плыл?

— Глазик.

— Ух ты! Это, значит, он пригнал… конечно он!

На берегу толпились собаки. Глазика среди них не было.

Мы вытащили лося, разделали его, дали мяса собакам. Егор взял два куска, веревку и ушел по косе вниз, к кустам.

— Глазик! — позвал он. — Глазик!!

Я сел в лодку и медленно поплыл вниз по реке, наблюдая за Егором. Из кустов вышел пес. Егор бросил ему мясо. Пес взял кусок, но не убежал, а отошел в сторону и съел его. Потом расправился со вторым куском. Егор привязал веревку за ошейник, я подгреб к берегу и Егор втащил собаку в лодку.

Глазик лежал на корме и дрожал.

— Чего он?! — злился я. — Чего он боится?

— Его старый хозяин держал на цепи. И все время бил… Глазик еще молодой, я купил зимой его… Его боятся все. А он боится только людей…

Мы пристали к нашему берегу. Егор отвязал веревку. Глазик прыгнул и скрылся в зарослях.

— Приходи вечером, — сказал Егор. — Мяса много, жена пельмени сделает. Вот выпить нет ничего…

— Найдем… у нас есть спирт. Экспедиционный. На научные цели.

Чомбе

Наградили же собаку именем!

— Чомбе! — кричу я, и он подбегает, прыгает, ластится.

— Между прочим, — замечает Николай, — он и на другую кличку отвечает, на Мобуту!

— Ну?!

— Эй, Мобуту!

Чомбе оставляет меня и бежит к Николаю. Николай смеется.

— Пусть ходит с кличкой, менять не надо.

Чомбе — черный пес в белых штанах и с белыми пятнами на спине. Хвост колечком, маленький, смесь лайки с беспородной дворнягой, ласковый, добрый пес, преданный, и глаза веселые, смешливые. Чомбе один может держать медведя, это, как раз тот случай, когда внешность обманчива.

Все дни Чомбе пропадает на рыбалке. Сидеть у дома ему не по душе, одиночества не выносит и больше всего любит общение с человеком.

Малые дети Егора треплют Чомбе, таскают, запрягают летом в сани, ездят на нем верхом — все терпит Чомбе, забавляется, радуется вместе с детьми.

Завидев евражку, веселый Чомбе подкрадывается, высоко подпрыгивает на месте, как бы приглашая ее поиграть, но евражка знает, чем все это кончится, и предпочитает не вступать с ним в игривые отношения.

Рыбу на наших глазах Чомбе ест редко. Наверное, потому, что он всегда сыт. И когда ему кидаешь пыжьяна или хариуса, он осторожно берет рыбу, относит метра на два в сторону и начинает ее закапывать, работая носом и лапами. А закопав, он навсегда о ней забывает. Памяти у Чомбе нет вовсе.

Николай — тощий бородатый человек — хозяин Чомбе. Прошлый год они вдвоем провели на зимовье, и Чомбе хорошо брал белку и птиц и держал медведя.

Николай любит Чомбе и ругает незлобиво.

Вот и сейчас, заметив, как собака, озираясь, подошла к куче ящиков, оставленных на косе геологами, Николай орет на всю тайгу:

— Мобута проклятая! А ну кыш!!

И швыряет камень, стараясь не попасть. Пес убегает. Николай орет свирепо, а сам еле сдерживает смех. Он хорошо знает привычки собаки: Чомбе поднимает ногу на каждую брошенную или оставленную на берегу вещь, наказывая полевиков за небрежность и бесхозяйственность. Чомбе так делал всегда. И не делать так он просто не может.

…По утрам я сажусь в каяк и переплываю Анюй. Все собаки, которые в это время на берегу, осторожно входят в воду и плывут за каяком. Они плывут вместе со мной на тот берег. И первым в воду всегда кидается Чомбе. Плывет он хорошо. Назад я его перевожу в каяке. Он лежит тихо, но на плывущих следом собак смотрит несколько заносчиво. Но это до поры… Вот когда приплывем, Чомбе будет подозрительно долго крутиться возле каяка и сопровождать меня до дома. Он знает, что собаки готовы устроить ему небольшую взбучку, как моему любимчику, и ждут, когда я уйду. А получить трепку в планы Чомбе с утра не входило, и он будет сопровождать меня до крыльца.

Собаки группой будут идти за Чомбе, а потом отстанут, раз ты кричишь на них, и в душе перенесут намеченное мероприятие на следующий раз, а он обязательно проштрафится и нарушит не один пункт кодекса собачьей чести.

— Надо воспитать в Чомбе дух коллективизма, — жалуюсь я Николаю. — Надо, чтоб он меньше выслуживался.

— Дохлый номер, — отвечает Николай.

— Почему?

— Он всегда ведет себя кое-как. Ко всем липнет. Веселый. Злости в нем нет никакой. Даже на зверя — просто работает, но не злится.

Николай замолкает, вспоминая жизнь собаки.

— И вовсе он не выслуживается… преданный он, благодарный. В тайге с ним весело, спокойно. Вот уж верно друг человека.

— Эй, друг! — зову пса, — идем-ка на реку!

Мы опускаемся по тропинке к воде. Сегодня мне надо отловить побольше мальков, вчера их у берега были тучи.

Рыбья молодь вертится в тени у лодки. Час назад ребята чистили тут чиров и щук. Мальки растаскивают сгустки крови, внутренности, жир.

Набираю ведро воды, выношу на берег. Потом сачком вылавливаю рыбешек. Скоро их набирается полное ведро.

Чомбе тоже залез в воду по колено.

Он смотрит на снующих возле его ног мальков и недоумевает: что за странные существа кругом, совсем не пахнут? Он втягивает носом воздух — пахнет водой, рекой. Тогда он трогает мальков лапой — они разбегаются. От удивления он свешивает голову набок и так стоит, будто прислушивается к чему-то. Но вот муть оседает, мальки снова собираются, Чомбе внимательно рассматривает их, приготавливается и… хвать!

Челюсть впустую лязгает в воде, мальки разбегаются, Чомбе выходит на берег и долго чихает.

Неудача не обескураживает его. Через несколько минут он забывает о рыбах.

Я не могу видеть, как Чомбе чихает. У него это получается долго, и он мучается. Прошлым летом кто-то из экспедиционных ребят, раздосадованный неудачной охотой, пальнул в пса. Дробина пробила ему нос и нёбо. Эта сквозная дырка не заросла. И с тех пор во время еды иногда крошки пиши застревают там, и он чихает.

Беспечный, доверчивый Чомбе резвится на косе и не помнит об этом случае. Он давно простил человеку. Он не помнит, как бежал человеку навстречу, душа нараспашку, — компанейский пес! А в душу — из двух стволов!

Вот Глазик бы этого не простил. А что Чомбе?.. У него совсем нет памяти.

Пират

Не знаю, кто в его роду числился в аристократах, но голубая кровь в Пирате чувствовалась за версту. Ходил он по косе не спеша, степенно, сонно оглядывая округу.

Одет он в черную густую шубу с длинным мехом. Шерсть всегда расчесана, блестит на солнце. Он весь черный, только грудь белая. Небольшой белый треугольник — манишка.

Все собаки жили в одинаковых условиях, но у Пирата почему-то был самый ухоженный вид.

Все собаки с нами на рыбалке, вертятся у ног, ждут, когда кинешь им рыбу, а Пират в стороне. На суету своих товарищей глядит презрительно.

С верховьев, где стоят наши контрольные сети, возвращается Егор. Лодка его полна рыбы.

По традиции, тут же на берегу происходит раздача добычи. Собаки как по команде садятся полукругом, и Егор каждой кидает по рыбине. Каждая собака знает, какая рыба предназначена именно ей, и ловит свою на лету.

Пират не ловит на лету. Это не в его правилах.

Если его доля упадет рядом с ним, он не спеша и не боясь, что другая собака может отобрать еду, наклоняется, нюхает и только потом медленно начинает есть.

Все наши собаки ели любую рыбу. И, кормили мы их в основном самой плохой — щукой, и чукучаном. Пират никогда не ел щуку или чукучана. Он ел только рыбу сиговых пород. Чир, пыжьян, пелядь — о, вот это из рациона Пирата. От ряпушки и муксуна он тоже не отказывался. Но чтобы он опустился до щуки — никогда!

Если в наши сети забредал окунь или налим. Пират долго думал, прежде чем закусить. И если был достаточно сыт, то отворачивался и уходил. Мы знали, что он обижается, если кидаешь ему что-либо, с его точки зрения, несъедобное. Именно кидаешь. Никто никогда не видел, чтобы Пират брал пищу из рук. Ни из чьих рук, даже из рук своего хозяина Егора Пират никогда не брал пищу.

— Пиро! — протягиваю ему рыбу.

Он подходит и внимательно смотрит. Кладу ему рыбу на нос. Он не реагирует. Минута, две… Он отворачивается и уходит. Кидаю рыбу вслед. Он ее обнюхивает, берет и уносит в кусты. Почему он так себя ведет, ведь он голоден со вчерашнего дня?

Летом собаки предоставлены сами себе. Небольшое население поселка (всех сосчитать — хватит пальцев на руках) их коллективный хозяин. И собаки поэтому более общительны, чем зимой.

Но к Пирату это не относится. Однажды я пытался его погладить — он оскалил зубы и отошел.

— Не надо гладить! — сказал мне третьеклассник Костя. — Он и нас кусает… Он не любит…

Вот тебе на! Никогда собаки не кусают детей. Разве что в очень крайних случаях, когда они, собаки, больны или когда им, собакам, делаешь больно… И то сначала в качестве предупреждения просто огрызаются.

— Надо ломать Пирата…

Николай засмеялся:

— Дохлый номер… Вон он меня тяпнул. — И Николай, показал заштопанный рукав куртки.

— Мы с ним не играем, — сказал Костя, — он кусает…

Я договорился, чтобы никто, кроме меня, не кормил Пирата.

Целый месяц Пират знал только мой голос, все это время пища его пахла только моими руками. Он научился ходить за мной, когда я его звал. Он научился плыть за каяком, когда я уплывал на тот берег. Он приходил к крыльцу, когда я его звал. И он знал, что получит кусок мяса или рыбы от меня. Но он не брал из рук по-прежнему и, понурив голову, сердитый, уходил, когда я его пытался гладить. Правый рукав моей куртки и одна нейлоновая рубаха были уже порваны его зубами.

Почему он не любит ласки? Никто этого не знал.

…Мы пили чай на улице, у костра. Была тихая летняя ночь. Собаки валялись на земле, отдыхали от дневной кутерьмы. Пират дремал у крыльца.

— Ну и как твои эксперименты? — заводил меня Николай.

— Пират!

Пес поднял голову.

— Иди сюда, Пиро! Иди!

Он подошел. Я протянул ему жареную пелядь. Масло сочилось из куска. Пират облизнулся.

— Ну!

Пират отвернулся.

Я положил кусок ему на нос и так держал. Он осторожно раскрыл пасть, взял кусок и отправился есть.

— Ну вот, молодец! — похвалил я его, когда он вернулся к крыльцу на свое место, и протянул руку, чтобы потрепать его по шее.

Пират зарычал и хватанул зубами манжет рубашки. Должно быть, он думал, не слишком ли много я хочу за один раз, или хотел реабилитироваться за свой предыдущий поступок, за измену самому себе, — своим принципам, когда он взял-таки еду из рук.

Но в том, как схватил зубами манжет, чувствовалась неуверенность. Я понял, что надо железо ковать, пока оно горячо. И я очень заволновался.

— Николай, сейчас… сейчас…

Я снял рубашку (маек мы не носили) и голый по пояс сел рядом с Пиратам и положил ему руку на голову. Он резко повернулся в сторону кисти и застыл. Я гладил его, говорил ему спокойным голосом разные слова. Потом обнял Пирата. Так мы и сидели, а Николай от удивления чуть не выронил кружку.

В момент собачьей неуверенности я понял, что ему будет неловко кусать открытое, беззащитное тело. Это все равно, что укусить в лицо. А в лицо собаки не кусают.

С тех пор каждое утро я брал его на руки (тяжелый, черт!), входил с ним в воду и мы купались.

Я стриг его, расчесывал, научил играться с куском оленьей шкуры, возился с ним, и хоть он был по-прежнему собачьим вожаком, характер его был сломлен.

Но победа меня не радовали. Мне не следовало ее добиваться. Ведь Пират потерял свое лицо, забыл истину, которую чувствовал инстинктивно, — ласка человека ведет в конце концов в кабалу и рабство.

Байстрюк и Орлик

Орлик — непритязателен. Ест все, что дают. Я иду на мелководье, там резвятся щуки. Стрелою из карабина в черную узкую тень. Даже если не попаду, Оглушенная щука перевернется вверх животом и утонет. Тут я ее и достану.

Вот и сейчас — стреляю снова. За пять минут добыл пять метровых щук. Несу одну Орлику. Орлик берет рыбу радостно. Физиономия его выражает довольство. Поесть он любит, но никогда не ворчит, если его просят поделиться.

Орлик — черный с белыми пятнами. Одно ухо висит, перекушено в драке. Другое стоит. От этого морда у Орлика простодушно-глуповатая. От этого кажется, будто он всегда доволен жизнью, что бы ни случилось.

Из кустов выходит Байстрюк, молодой черный красивый пес. Байстрюк ложится рядом с Орликом и лапой трогает его рыбу. Орлик не ворчит. Он откусывает себе еще кусок, а остальное милостиво разрешает взять Байстрюку.

Так никогда не бывает. Собака, даже сытая, не отдаст куска. Она не будет есть, но не отдаст другой собаке. А Орлик спокойно делится едой. И если бы только раз. А то ведь очень часто. Наверное, они вместе росли щенками. И их кормили всегда вместе… Но это еще ни о чем не говорит. Возьмите любую семью выросших вместе щенков и вы увидите, как они будут драться из-за мяса.

— Байстрюка подложили Найде… матери Орлика, — говорит Егор. — Байстрюк моложе… Орлик старше, не намного.

— Ну и что?

— Не знаю… она их вместе воспитала… вот они дружат.

— А с другими не дружат?

— Нет… с другими не дружат.

— Гм…

— Когда Байстрюк поет, Орлик прибегает…

— Что-о?!

Егор хохочет:

— Неси гитару!

Бегу за гитарой.

Егор играть не умеет. Он просто перебирает струны, потом лихо ударяет по ним.

Байстрюк срывается с места, подбегает к нам и начинает выть. Воет он по-волчьи — садится, вытягивает голову к небу, закрывает глаза. Иногда вой прерывается каким-то всхлипыванием, горловыми руладами — это значит Байстрюк доволен музыкой и «петь» ему Нравится.

Если прекратить бренчать на гитаре. Байстрюк прекращает «пение».

Музыкальный талант в Байстрюке воспитали за несколько месяцев полярной ночи. Еще щенком он приохотился к гитаре. И всегда крутился у ног человека, играющего на гитаре или крутящего транзистор. Любила собака музыку — вот и все. А приучить выть и потом выработать в собаке рефлекс на гитару — дело совсем нехитрое. И не такое вытворяли с тоски да безделья в пурговые зимние дни.

Но когда Байстрюк начинал «петь», рядом тут же оказывался Орлик. Орлик, видимо, совсем не понимал занятий своего друга. Он сидел, глядел на черного гладкого Байстрюка, тот выл и выкидывал всякие номера, а в глазах Орлика недоумение, одно ухо висит, второе торчит, выражение лица простодушно-глуповатое, он похож на деревенского парня в треухе, слушающего симфонический оркестр.

«Дела…» — думает Орлик, подходит и нюхает умолкнувшую гитару.

За успехи в концерте мы награждаем Байстрюка.

Большой серебряный бок пеляди привлекает внимание собак. Два рыжих пса несутся к Байстрюку. Останется он без концертного гонорара!

Орлик настораживается, весь как-то поджимается и стрелой летит наперерез.

Пелядь уже в зубах у одного из рыжих псов. Орлик хватает его за шею, тот визжит, убегает, поджав хвост. Вдвоем с Байстрюком они одолевают второго пса. Тот тоже убегает.

Байстрюк зализывает рану на ноге. Орлик берет рыбу, относит ее Байстрюку, а сам лежит рядом и сторожит ужин своего младшего сводного брата. Вот тебе и Орлик!

Я попробовал поднять то ухо, которое у него перекушено и висит беспомощно. Сразу же исчезло простодушно-глуповатое выражение лица. Вот что значит одна деталь в лице! Совсем как у человека. Не такой-то, оказывается, Орлик и простак.

Прощание

Вершины окрестных далеких сопок уже в снегу. Ждет снега и огненно-рыжая тундра. Нам пора сворачиваться, экспедиция закончилась.

Прощальный пир делаем на улице, выносим стол. А дома за печкой бочонок браги. В бочонке плавает деревянный ковш о налипшими на нем ягодами голубики. Брага тоже на ягодах. Больше нам отмечать окончание работ нечем, экспедиционный спирт давно кончился, а до ближайшего магазина — несколько дней сплава по реке.

Зато закуска обильна. Река все отдала не скупясь. Тут жареный хариус и соленый конек, печень налима и уха из чира, икра пеляди, вяленый пыжьян, котлеты из щуки, копченый ленок, брюшки, балыки — чего только не приготовишь из рыбы.

Собаки тут же, мы их отгоняем, они вертятся неподалеку. Трудно покинуть место, где аппетитные запахи сулят сытость.

Сегодня балуем собак. То и дело в кусты, где они лежат, летят куски. То и дело подзываются к столу любимчики и уходят назад с добычей.

Нам грустно немножко, не скоро увидим мы снова наших псов. Они тоже, наверное, чувствуют это.

Я ухожу прощаться с собаками, играю с ними, устраиваю шуточную потасовку и борьбу с Орликом и Байстрюком, к ним присоединился Чомбе, мы катаемся по траве. Собаки охотно играют, хотя и не любят запаха алкоголя.

Вдруг выскакивает Пират, он рычит, он готов расшвырять собак и помочь мне. Но я ласково зову его, он понимает, что это была игра, машет хвостом и ложится на землю. Я отгоняю собак, иду к Пирату, обнимаю его за шею и рассказываю ему на ухо, что завтра мы уезжаем, что нам жаль расставаться, что Все собаки были хорошими, жаль, вот только Глазик не явился на прощальный ужин, уж не случилось ли с ним чего…

Я ухожу в дом и в приливе нежности высыпаю на землю мешок свежей рыбы для наших собак. Но если рыба в куче, они ее не тронут. Они решат, что это наша добыча и ее надо охранять. Воров среди наших псов нет. Приходится расшвыривать рыбу по траве и кидать в кусты. Собаки потихоньку подбирают ее всю.

Вот и кончилось наше лето.

Утром светит яркое, теплое солнце. Берега реки залиты нежной желтизной. Сопки покрыты красным и желтым. А вершины белые, в изморози. С севера идут густые, тяжелые облака. Облака полны снегом. Облака несут зиму, а нам надо уходить от зимы.

Мы грузимся.

Усаживаемся на берегу. Поднимаем «посошок». За удачный сплав.

Все перекаты да перекаты,

послать бы их по адресу… —

трогает струны, поет Николай. Он прустит. Нам плыть, а ему оставаться.

Подбегает Байстрюк. Устраивается рядом с Николаем и начинает подвывать. Истошно и антимузыкально. И Орлик тут же. Смотрит на товарища укоризненно, свесив одно ухо и наклонив голову.

— Пора!

Мы прыгаем в лодку. Мотор, на удивление, заводится сразу, чего с ним раньше никогда не бывало. Мы плывем на север и через три дня будем на берегу Ледовитого, у маленькой посадочной площадки, где нас ждет маленький серебряный самолет.

Собаки бегут по берегу. Собаки провожают нас. Мы уже час в пути, а собаки не отстают — то одна, то другая выскакивают из кустов и бегут, поглядывая на нашу лодку. Наконец они пропадают. Мы плывем одни. Иногда над нами проносятся птицы, они улетают на юг. Скоро мы тоже полетим на юг, только для этого надо сначала попасть на север.

Лодка гружена тяжело, и плывем мы не спеша. Два раза застревали на перекатах. Вымокли. Ветер. Холодно. Идет мелкий снег.

В густых сиреневых сумерках на галечной, косе просматривается длинная тень зверя. Шеф тихо протягивает карабин и кивает. Мотор стучит тяжело и тихо. Мы подходим к косе, я выпрыгиваю.

Зверь осторожно подходит.

Боже! Да это же Глазик!

— Глазик! — кричу и бегу к ребятам. — Это Глазик! Собака бежит за мной.

Значит, он следил за нами и все эти сорок километров бежал, сопровождая, провожая нас.

— Глазик! Глазище, Глазеныш, Глазенап! Глазунья ты этакая!

Пес помахивает хвостом и дрожит. Видно, как волны дрожи пробегают по его бокам.

Шеф вылезает из лодки и разжигает костер. Я подхожу к Глазику и трогаю его за уши. Он не убегает. Тормошу его. Он закрывает глаза и опускает голову.

— Скучал поди. Чертяка!

Из нашего продуктового мешка достаю вяленую лосятину и отдаю Глазику самый здоровый кус.

Ночь.

Блики от костра играют на нашей белой палатке. Ребята уже залезли в спальные мешки. Тихо играет спидола. Смотрю на часы. Да, в это время всегда «Тайм оф джаз», постоянная программа.

Глазик лежит у палатки и, кажется, тоже слушает музыку.

Рано утром мы поплывем дальше. Глазик долго будет бежать по берегу за нами, провожать странных людей, которые ни разу не кричали на него, не ругали, не били. Он понял своим собачьим сердцем, что люди бывают разные, и он знает, за что любит «странных» людей, уплывающих от него навсегда.

Два моржа

Утоюк был справедливым человеком. И когда его упряжная сука. Тильда родила шесть черных глянцевых комков и четыре из них тут же умерли, он взял одного щенка и отнес его печальной лайке Чены, потому что у той умерли все. Все щенки, которых она родила три дня назад.

Утоюк не понимал, в чем дело.

— Ты бил собак, когда они были беременны, Утоюк. Ты не хотел этого делать. Утоюк, но ты это делал.

Утоюк жевал табак и меланхолично сплевывал.

— Да, — сказал он.

Зря я его обидел.

Я гожусь Утоюку в сыновья, младшие сыновья. Но Чены (так называл Черную Утоюк) моя собака. Я ему ее подарил, потому что она была настоящей собакой. И дарить принято только настоящие вещи, а у меня ничего не было, чем бы я так дорожил. И я отдал ему Чены. Вот почему я всегда приезжал к Утоюку, даже если мой путь лежал совсем не в ту сторону.

Чены всегда узнавала меня, я кормил ее с рук, и сейчас, услыхав мой голос, она выскочила, уперлась передними лапами мне в живот, моргала слезливыми глазами.

Может быть, Утоюк ревновал Чены? Тогда почему Тильда ощенилась мертвыми? Нет, он их бил одинаково.

В тот вечер мы поссорились с Утоюком. Когда он кормил упряжку, мне показалось, что куски жира были маленькими. Рубленые тушки песцов и копальхен были в одной миске, нерпичий жир в другой.

Мясо песцов — не еда, это уж не от хорошей жизни, собакам нужен жир, и Утоюк мог бы сделать куски побольше. И я демонстративно стал кормить отдельно Тильду и Чены.

Утоюк обиделся. Это было видно по его насупленному молчанию.

Но долго молча не высидишь, и пришлось идти на попятную:

— Не сердись, Утоюк. Упряжка хорошо работает, не надо жалеть мяса. У тебя ведь еще есть неоткрытая яма. Там целый морж, я знаю. Чего ты жмешься?

— Нерпа совсем не ловится… — тихо роняет он.

Скоро льды уйдут, кромка будет близко. Будет и нерпа.

— Зима плохая… ты знаешь… Весна тоже плохая будет…

Мне хочется подбодрить старика:

— Но ведь охота у тебя хорошая! Песцов больше, чем у Тымкувье, я заезжал к нему.

Утоюк молчит. Тымкувье его конкурент. Тымкувье его сосед по участку, в сорока километрах от его избушки.

От известия лицо старика не изменилось. Но я знаю — Утоюк доволен. Если он обогнал Тымкувье значит, он в колхозе обогнал всех.

— Умк’этэ гатъайытчаленат ыинанмытлыц’эн… Э’тки… [11]

— Сколько?

— Шесть…

— Ты его видел?

— Ваневан… нет… не видел.

— Мы убьем его, обязательно, — успокаиваю я старика.

Старик кивает головой. Спрашивает:

— Поедем вместе?

— Конечно!

— Завтра, — говорит Утоюк. — Я следы видел. Догоним!

— Хорошо.

Вот мы и помирились, теперь у нас общая забота. Теперь можно долго пить чай и выкладывать все новости с момента последней нашей встречи.

— Ты долго не приезжал, — начинает Утоюк и ждет.

— Я был в отпуске, в Хабаровске. Только чуть дальше. На берегу реки. В тайге.

— Охотился?

— Отдыхал. Рыбу ловил. Немножко стрелял. Видишь, поправился как! — И я хлопаю себя по животу.

Утоюк смеется.

Больше всех разговоров любит старик рассказы про охоту на зверей и птиц, которых он никогда не видел, на которых сам не охотился. Он выписывает журнал «Охота и охотничье хозяйство», но по-русски не читает, а редкие его гости знают, что на второй день их жизни в избушке старик достанет комплекты журнала и попросит почитать вслух те страницы, на которых фотографии и рисунки невиданных зверей.

Меня старик любит за то, что во время чтения я часто отвлекаюсь и скучную специальную статью расцвечиваю придуманными подробностями из других когда-то читанных книжек и историй. Я даже подозреваю, что однажды он одну и ту же статью дал читать нескольким, и теперь его выбор остановился на мне, и мне читать приходится больше, чем остальным.

Но сегодня я читать не буду. У меня есть что рассказать. Я провел отпуск в тайге, где Утоюк никогда не был, и ему многое будет интересно. И про токующего глухаря, и про самую вкусную рыбу в мире — калугу, и про драку лосей, и про черепах в зоомагазине — сто штук в одной ванне.

Утоюк думает о медведе.

— Мы пойдем к нему завтра? — еще раз перед сном спрашивает он.

— Пойдем.

— Ты будешь стрелять, — говорит старик. Это значит — он мне его дарит.

День полон солнца, но морозен. Все-таки скоро весна. Неотвратимость ее в звоне ломких стекляшек наста, в слепящей белизне торосов, в особом запахе ветра, когда он идет оттуда, с океана. Наши капканы в море, в торосах. Мы уже сняли двух песцов.

Собаки идут хорошо, у нас и у них хорошее настроение.

— Скоро кончится сезон, — говорит Утоюк.

Я знаю, на что он намекает. Скоро кончится время охоты на песцов, к нему приедут гости — Тымкувье приедет, председатель пришлет вездеход, и сам, наверно, приедет, — приедут чукчи с других дальних участков, и состоится праздник окончания охоты. В прошлом году я был на таком празднике. К нему готовятся загодя, как только приходит вездеход или трактор с продуктами на сезон, как только добывается первый песец.

У первого песца Утоюк отрезает хвост, ушки, лапки. Можно и целиком его оставить — это не меняет дела. Из ящика с чаем оставляется первая плитка чаю, из других ящиков — первая банка сгущенного молока, первая пачка сахару, из туши оленя — первый кусок, ляжка. И все это хранится до окончания охоты. Хранятся и черепа всех добытых песцов. Черепа расставляются на снегу в треугольник, как шары на биллиардном столе, во главе этого треугольника череп песца, который пришел в капкан первым. Его зубы смазывают жиром, на остальные кидают кусочки мяса. И капканы, которые работали в этом сезоне, лежат в отдельной куче. На них тоже кидают кусочки мяса. Горит небольшой костерок, на нем готовится чай и еда.

В стороне гости выставляют в линию свои подарки — ставить можно все, что ты решил подарить: консервы, отрез на камлейку, связку кожаных ремней, нерпичью шкуру, что-нибудь из посуды — любое.

Участники соревнований бегут до мыса и обратно, финиш у черты с подарками, и каждый подбежавший хватает то, что ему понравилось, но ни в коем случае не то, что поставил сам. В этих соревнованиях проигравших не бывает — каждому достается приз.

Потом, когда все всласть прокомментировали бега, воздав должное первому и успокоив последнего («Ты бы тоже пришел первым, если бы не запнулся на старте, если бы перепрыгнул плавник, а не обегал его, если бы…» и т. д. — все великодушно отыскивают тысячу причин), начинаются соревнования по стрельбе.

После соревнований трапеза.

В прошлом году Утоюк приковылял последним. И мой приз — бутылка «старки» досталась Тымкувье. Я прибежал предпоследним, мне достался песец, его выставил Тымкувье. У меня было время отдышаться, а старик все еще бежал. На снегу стоял последний приз — термос.

Я вытащил из рюкзака флягу и поставил рядом. Когда Утоюк пришел к финишу, он в растерянности остановился. Он один, а подарка два. Что делать? Но кругом был веселый галдеж, все кричали, чтобы он брал термос, и Утоюк взял… флягу.

Нам весело, мы вспоминаем прошлогодний праздник.

— Ты останешься? Подождешь?

— Не знаю…

— Будет хорошо… люди приедут… — уговаривает старик.

Мы сворачиваем в распадок.

Нарта останавливается, старик изучает следы. Следы идут из моря в сопки.

— Сытый умка, не злой… — замечает Утоюк.

— Почему?

— Следы большие, круглые. Смотри. А когда голодный он — след узкий, длинный.

Мы едем дальше, в конец распадка. Туда ведут следы. Собаки почуяли что-то, они волнуются, они бегут быстро. Старик резко осаживает их, вбивает остол между копыльев нарты, достает карабин.

До сопки метров двести, но ветер на нас, и зверь нас не чует. Большая желтая на ослепительном снегу медведица копошится наверху сопки, потом садится и съезжает на заду вниз, совсем как школьница на портфеле с ледяной горки. Рядом с ней кубарем скатывается медвежонок. Она дает ему легкий шлепок, и они снова наперегонки весело бегут в гору.

— Играет… — шепчет Утоюк.

Мы долго смотрим на их игру, потом Утоюк оборачивается и смотрит на меня. Я пожимаю плечами, ставлю затвор на предохранитель и кидаю карабин на нарту. Старик улыбается, прячем карабин в чехол из нерпичьей шкуры, разворачивает нарту, и мы едем домой.

— Это ведь не наш медведь, правда?

Старик кивает.

— Наших песцов трогал другой, да?

Старик кивает.

Мы себя уговорили, и нам легче от несостоявшейся охоты.

…Дома старик долго возится, готовя собакам ужин. Я вижу, что куски сегодня побольше.

— Что-то ты им многовато сегодня нарезаешь, а?

Старик улыбается своим мыслям.

На улице полыхает костер. Стоят морозные дни, и собакам нужна теплая еда, я готовлю ныпаны — собачий суп. В большой чан кидаю пласты снега, потом много мёрзлой крови и нерпичий жир с маленькими кусочками мяса. Потихоньку от Утоюка кидаю в ныпаны несколько горстей муки и размешиваю все доской от ящика. Чай мы пьем у костра.

— Ты останешься на праздник?

Я ухожу в избушку. Возвращаюсь, прячу кулак за спину:

— Угадай!

Он удивленно молчит.

Разжимаю ладонь. Старик смеется. На ладони два кубика из моржового клыка. Их сделал мне Утоюк по типу игральных костей. Только вместо шестерок на каждом кубике — голова моржа. Гравировал тоже Утоюк. Этот подарок всегда со мной уже три года.

— Дай кружку!

Старик выливает остатки чая и протягивает кружку.

— Вот если выпадет два моржа, останусь.

— Три раза кидай, — серьезно говорит Утоюк.

Кости гремят в кружке.

Раз! — двойка и тройка.

Кости гремят в кружке.

Два! — единица и пятерка.

Кости гремят в кружке.

Три! — два моржа.

Высыпаю кубики, прячу их в карман. Старик наливает в кружку новый чай. Интересно, догадался ли он, что я все равно бы остался, даже если бы моржи и не выпали?

Египетские ночи Ванкарема

Сухие руки Кергитваль гладят меня по голове. Я засыпаю, и мне чудится, будто я дома и рядом со мной мама. Я уже давно не был дома. Кергитваль гладит меня по голове, а ее муж, старик Утоюк, лежит в углу на шкурах и слушает по спидоле джазовую музыку. Слушает он сосредоточенно. Вот так же он вяжет сети на нерпу или чинит нарту.

Кергитваль год уже не видела своего сына Куны, она говорит, что я похож на него, и просит рассказать о нем, ведь он мой друг и месяц назад мы вместе пурговали за Островами Серых Гусей.

А я вспоминаю, как в последний мой приезд на материк мама так же гладила меня по голове и просила рассказать о моих чукотских друзьях, а отец сидел за пианино и наигрывал старые джазовые мелодии. Мама жаловалась, что все дети как дети, а я вот болтаюсь по свету, и нет у меня своего угла.

Кергитваль вздыхает, говорит, что пора бы и Куны приехать, у всех дети как дети, а ее беспутный ищет счастья в другой стороне…

Дочь Кергитваль Машенька приносит чай, мясо на деревянном подносе и приглашает ужинать. Машеньке восемнадцать лет, она всю жизнь провела на ванкаремском побережье и только этой осенью пойдет в пятый класс.

Я смотрю на часы. Там, на материке, наверное, из школы вернулась моя сестренка с полным портфелем двоек. На уроках она пишет стихи или сочиняет музыку, и: с математикой у нее нелады.

Мне хорошо в избушке Кергитваль. Здесь мои друзья. Чтобы заехать к ним, я сделал крюк в двести километров. Шеф об этом не узнает, потому что собаки — не самолет, и можно ехать куда хочешь, даже если командировка кончилась. Она кончилась уже месяц назад, но у меня много друзей, и я обещал еще в прошлом году, что приеду. И Витя Гольцев сказал, что надо ехать, раз обещал.

Ему самому ехать не очень хотелось, но поехал он из-за меня. А где-то там, откуда мы приехали, его ждала женщина, и он спешил к ней, хотя Кергитваль и Утоюка ему тоже хотелось бы увидеть.

Он гнал собак терпеливо и молча.

— Ничего, — говорил я ему, — все еще впереди, какие твои годы!

С Витей мы живем вместе, у нас общее хозяйство, общие книги и собаки, вот только иногда приходит блондинка, командует в доме, приводит в порядок этажерочки-фужерочки, и мы сидим молча, и становится скучно, и когда она уходит, мы снова все ставим на свои места.

Сейчас Витя помогает Машеньке хозяйничать. И чтобы не пропадало время, натаскивает ее по математике.

— У каюра Утоюка было восемь собак, — говорит он. — Двух он накормил, а одна убежала. Сколько осталось?

— Пять, — лихо отвечает Маша.

Мы все хохочем. Машенька смущается. Потом думает и начинает смеяться вместе с нами.

— Если одна убежала, осталось семь, — ехидно говорит Утоюк, и в глазах его светится торжество. Утоюк включает приемник сильнее, и мы садимся за чай. Старикам кажется, что я здесь, в тундре, с самого дня рождения, так давно они меня знают, и они просят рассказать, где же я был раньше, где мои старики. Я рассказываю о Татарии, а Витя подзаводит Машу, говорит, что мой дед работал «чингисханом».

Жарко. Кергитваль снимает кухлянку, и я не могу не улыбаться. На ней тельняшка. Она берет в руки нож, режет мясо, и Витька оглушительно хохочет, когда Кергитваль засучивает рукава.

— Ты капитан нашего пиратского брига, — говорит он старухе.

— Капитан, капитан, — смеется Утоюк.

Эту тельняшку в прошлом году Витька подарил Утоюку. Осенью в бухте были моржи, но Утоюк простудился и потерял голос. Виктор стал вместо старика кричать, подражая хрюканью моржей, и шесть животных вылезло на берег. Утоюк убил всех. Мы вспоминаем этот случай, а Витя и Утоюк начинают по очереди подражать моржам, соревноваться, у кого получится лучше.

— У него лучше, совсем как морж! — подзуживают старика женщины. Утоюк не обижается, нам весело, нам хорошо. Мы дурачимся до поздней ночи, потом ложимся спать. Витя, старик и я — на полу, на шкурах, а старуха с Машенькой — на лежаке.

Пять ночей мы провели в этой избушке, завтра уезжать. Мы с Утоюком ходили в океан, ставили в лунках сети на нерпу. Кергитваль и Машенька починили нам меховую одежду, сшили новые чижи…

Уезжать всегда грустно.

Виктор достает плоскую флягу, там ром, настоянный на смородине, наш неприкосновенный запас. Мы пьем его с чаем — за дорогу, за погоду, за удачу. Машенька и старики сидят тихие, молчаливые.

И ложимся спать мы рано: завтра надо вставать с рассветом.

В изголовье у нас керосиновая лампа, Витя читает, старик спит. Машенька делает мне знак рукой. Я встаю, перешагиваю через Виктора, потом через старика и иду к лежанке, сажусь на пол, у изголовья женщин. Кергитваль спит, и мы разговариваем шепотом.

— Правда? — спрашивает она.

— Да, — киваю я. — Надо уезжать.

— Правда?

— Да, — киваю я.

Я понимаю ее. Не скоро еще гости будут в этой избушке. Трудно человеку, если он знает хоть немного другую жизнь, жизнь поселка, жить в восемнадцать лет на безлюдном побережье.

Но стариков нельзя оставлять, а Куны приедет неизвестно когда. Я говорю ей, что дал Куны адрес моих родителей, и когда он приедет на материк, то остановится у них.

— Хорошо, — говорит она. И молчит.

Я смотрю на Машеньку и чувствую, физически чувствую, какая сейчас ночь. Морозная и безветренная. Луна хороводит со звездами, и звезды, вышедшие из игры, падают туда, за торосы, а торосы в океане отбрасывают длинные тени, и кажется, что если подует ветер, то тени заколышутся и торосы придут в движение. Я боюсь таких ночей, мне всегда тревожно.

Машенька обнимает меня, притягивает и целует в щеку, целует неумело и испуганно. Я глажу ее по щеке, на ресницах у нее слезы. Я не знаю, что ей сказать. Витя кашляет, переворачивает страницу и убавляет в лампе фитиль.

Она что-то шепчет мне на ухо, я почти не слышу что, только чувствую, какая сегодня тревожная ночь.

Мне не по себе, я не знаю, когда еще воспользуюсь гостеприимством этих добрых людей, теплом этой избушки. Я не знаю, когда снова увижу Машеньку, мне больно терять все сразу вдруг. Я не знаю, где и когда память об этом береге будет согревать меня. Наверное, всегда. Я беру ее косы, сворачиваю их в жгут и кладу ей под щеку. Она тихо смеется.

— У каюра Утоюка было восемь собак, — шепчу я. — Двух он накормил, а одна убежала. Сколько осталось?

— Семь, — серьезно, по-детски вздыхает Машенька. И закрывает глаза.

— Спи. Спокойной ночи. Да?

Провожали нас старик и Кергитваль. Я видел, как Кергитваль тайком сунула в мой рюкзак весь запас костного оленьего мозга, она знала, что это лакомство я люблю. Она стояла на пороге, смешная и трогательная в своей тельняшке, потом прижалась щекой к моему плечу и что-то быстро-быстро говорила по-чукотски и вытирала глаза.

Вот так же моя мама будет провожать на вокзале Куны и плакать, как плачут все мамы, когда провожают сыновей, своих или чужих — неважно. Витя обнял старика, и они долго стояли обнявшись и раскачивались.

Когда нарта тронулась, старик крикнул, подражая рыку моржа. Витя остановил собак, сложил руки рупором и тоже ответил, как морж. Кергитваль засмеялась. Что-то сказала старику, махнув рукой. Наверное, что у Вити получается лучше. Потом на крыльцо вышла Машенька. Она прошла немного по нашему следу и долго стояла, раздетая, махая нам рукой.

Я давно заметил, что, если в путь провожает женщина, ничего плохого в тундре с тобой не случится.

Звонок в Копенгаген

Марине М.

Вот так и ходишь, летаешь, ездишь на собаках и на такси, всю жизнь в пути, и все время чего-то ждешь, доброго, как прикосновение женской ладони, все время ждешь чего-то, не жизнь, а сплошной зал ожидания. В тот год я окончил университет и возвращался домой, на Чукотку. Я сидел во Внуково и ждал погоды. Порт был закрыт, он не принимал самолеты и не выпускал их уже второй день. И вдруг по радио объявили, что совершил посадку самолет из Копенгагена и встречающие могут выйти на перрон.

Я не был встречающим, но на перрон вышел. Был какой-то гунявый день, дождь и хмурость.

— Вот видишь, а из Копенгагена самолеты принимают, — сказала мне Валерия. Она провожала меня.

— Хорошо, — сказал я, — в следующий раз я прилечу к тебе из Копенгагена, чтобы ты не ждала меня здесь так долго.

А про себя подумал, что хорошо бы слетать на Кубу, или в Гонконг, или пожить на Гавайях. Если всю жизнь прожил на севере, всегда тянет на юг. А я и родился на севере. Мой отец — эскимос, мать — чукчанка. Когда Валерия узнала, что я эскимос, она прозвала меня Эски.

— Послушай, Эски, — сказала она тогда во Внуково, — я никогда не приеду на твои берега.

— Хорошо, — пришлось ответить мне. — Буду прилетать я.

Мне не хотелось ее терять. Потому что она была необыкновенной женщиной. Потому что при ней я всегда в себе сомневался, злился на себя и становился сильнее. Есть люди, похожие друг на друга, как обложка книги, выпущенная большим тиражом. Валерия была не такой. Ее в толпе не потеряешь. Ее нельзя тиражировать. Валерия всегда в единственном числе. Вот в чем все дело. Ведь не каждая женщина могла бы так просто сказать: я никогда не приеду на твои берега.

Мне будет грустно без нее. Мне вообще будет на Чукотке грустно. Дело в том, что за пять лет учебы в Москве я забыл все, что умеют делать мои родичи. Я не смогу отличиться на моржовой или нерпичьей охоте, я не смогу правильно поставить капкан на песца, я не смогу определить, когда начнется пурга и почему волнуются собаки.

Обо всем об этом я думал тогда, во Внуково, когда прилетел самолет из Копенгагена.

Сейчас я работаю в школе. Школа на самом берегу океана. У меня хорошие малыши. Я их люблю. Спрашиваю как-то у детишек:

— Кто отгадает загадку: зимой и летом одним цветом?

Класс задумался.

— Ну, зимой и летом одним цветом? — медленно прочитал им я. — Что это?

И вдруг маленький Чеви отвечает:

— Снег.

Я растерялся. Потом похвалил его. У нас действительно снег лежит круглый год.

«Как дела в твоем Копенгагене? — писала мне Валерия. — Как поживает твой мудрый Чеви? Перешел ли он во второй класс? Когда ты прилетишь? Ведь я люблю тебя, хотя никогда не приеду на твои берега. Послушай, Эски, мы, женщины, оцениваем любовь мужчин по числу глупостей, которые они могут совершить в нашу честь. Соверши ради меня хоть одну — прилетай…»

Тогда я в первый раз позвонил на станцию. Мне ответил номер пятый.

Я попросил соединить меня с Копенгагеном.

— Мы не можем дать вам Копенгаген, — ответила пятый. — У нас радиотелефон. Москва и то еле-еле…

С тех пор, когда мне бывало очень грустно, я поднимал трубку и просил Копенгаген. И всегда почему-то отвечал номер пятый, усталый женский голос. Если бы мне удалось дозвониться, я просто бы узнал, какая там погода, и мне было бы легче.

Когда я прошлым летом не дозвонился, я послал Валерин стихи. Где-то я слышал эту грустную мелодию, и потом сами собой возникли стихи. Я ей подарил эту песню.

Где же вы, короли?

Где же вы, королевы?

Королей увели

Королевы налево.

Я искал свою сам,

Да искал, видно, мало.

И текло по усам,

Только в рот не попало.

Где же вы, короли?

Где же вы, королевы?

Короли — от земли.

От воды — каравеллы…

Я всегда пел эту песню, когда мне хотелось поговорить с Валерией.

Из старого моржового клыка, пролежавшего несколько лет под водой, мореного клыка, я сделал трех богов-пеликенов и фигурку мальчика в каяке. Мальчик был похож на Чеви. Я отправил богов и Чеви ей. Я написал ей:

«Теперь на твоей стороне мои боги. А это ведь много значит, потому что, что бы ни случилось, с ними я всегда стараюсь ладить. Когда я прилечу, мы с тобой отправимся жить на пасеку. За всю свою жизнь я ни разу не был на пасеке. На пасеке, говорят, хорошо…»

Я опять позвонил в Копенгаген, и пятый ответила, что с материком вообще связи нет, непрохождение.

Сейчас Чеви уже в третьем классе, а я все еще не могу приехать к Валерии. Старшеклассники устроили в интернате танцы под радиолу, а Чеви сидел в углу, смотрел и морщился.

— Тебе не нравится джаз, Чеви? Какую музыку ты любишь — классическую или легкую?

— Тихую… — сказал печально Чеви.

Иногда он своими вопросами ставит меня в тупик.

— Скажите, а Суворов тоже сначала учился в суворовском училище?

— Нет, — смеюсь я.

— А кто бы победил, если бы вдруг Суворов и Кутузов подрались?

Я пожимаю плечами.

Тогда Чеви отвечает, подумав:

— Суворов.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Суворов учитель. А Кутузов — ученик. Если не верите мне, посмотрите, в «Родной речи» написано.

Черноглазый Чеви любит книги и хочет знать все на свете.

— Живописец — это который живо пишет. Писатель такой, — говорит он. — А почему не говорят «быстрописец»?

Я в каждом письме рассказываю Валерин о Чеви. Я хочу, чтобы она его полюбила. Может быть, она полюбит тогда мои берега.

В тот год она много болела. Писала мне грустные письма о жизни и смерти. В смерти я разбираюсь, она дважды ходила рядом со мной — один раз в пути, в пургу, второй раз на охоте, когда на мою лодку напал кеглючин.

Я писал ей, что, пока мы любим друг друга, никто из нас умереть не имеет права. И я ей послал сказку, которую сочинил для нее.

«Однажды Смерть пришла в гости к мудрецу и спросила его, как бы он хотел умереть. Мудрец ответил, что хотел бы умереть за книгами.

Смерть спросила у воина. Воин ответил, что хотел бы геройски погибнуть в бою.

Опросила Смерть у влюбленных:

— А вы какой хотите смерти?

Влюбленные ответили:

— Никакой».

Вот и вся сказка. И я уверен, что ушла Смерть, скрипя скелетом, и коса ее блестела тускло, а на луне, наверное, висели сосульки — так было холодно.

В моем доме всегда холодно. Чтобы в доме было тепло, надо, чтобы в нем пахло женщиной. Чтобы этот неуловимый запах был на подушке, на твоей одежде, на твоих книгах, к которым она прикасалась, но так и не успела прочитать. Чтобы все было, как тогда, в Москве, задолго до того самого «я не приеду на твои берега».

В тот первый год, когда я только что приехал, отец посылал мне очень много, и мы здорово кутили. Она упрекала меня в том, что я ничему не знаю настоящей цены и всегда за все переплачиваю. И, наверное, не знаю цены любви и дружбе, потому что отдаешь всегда больше, чем получаешь. И еще она говорила, что сгорю я в каком-то нервном перенакале.

Теперь, когда до нее дальше, чем до Копенгагена, я знаю цену всему. И я многое понял. Я знаю, что праздники бывают раз во много лет, когда есть рейсы из Копенгагена, когда ждешь чего-то, может, всю жизнь, когда вдруг почувствовал всей своей сутью, что настоящая любовь всегда в единственном числе, когда гордятся единственным числом и знают, что награды за это не бывает.

Не знаю, может быть, мне придется нести крест несостоявшегося всю жизнь. Не знаю. Рецепт счастья для женщины простой — она должна гордиться мужчиной. Но чтобы это было так, надо, чтобы она гордилась и его берегами.

А у меня болит сердце. И Чеви уже большой, с ним можно смело ходить на охоту, и я все реже звоню в Копенгаген, все реже слышу от пятого, что связи нет. А больше ничего не изменилось, все так же в каньоне Скалистый круглый год лежит снег. Зимой и летом одним цветом…

…Вчера Эски прилетел в Магадан. И заказал телефон. И вдруг ему ответили:

— Копенгаген на проводе.

Телефонистка на хорошем русском языке поздравила его с наступившим Новым годом и спросила, кого дать в Копенгагене.

Он растерялся.

— Знаете что… соедините меня с Эльсинором. Кого в Эльсиноре? Гамлета… Принца Датского…

Эски крепко стиснул трубку, и рука его дрожала.

Примечания

1

Аттау — до свидания (чук.).

2

Рьев — кит (чук.).

3

Примечание автора: до сих пор она еще там.

4

Гость пришел! Гость пришел! (чук.).

5

Кстати, само слово «мэчинкы» с чукотского — «хорошо» (прим. автора).

6

Ты пришел! (чукотское приветствие).

7

Да (чук.).

8

Чуть-чуть поспать (чук.).

9

Чуть-чуть умываться (чук).

10

Сактировать — списать в расход, составив акт на гибель животного.

11

Шесть песцов умка разорвал… Плохо (чук.).

Content

Альберт Мифтахутдинов
Дни ожидания
Повести и рассказы

Повести

Совершенно секретное дело о ките

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог

Время Игры в Эскимосский Мяч

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Рассказы

Дни ожидания хорошей погоды

Мишаня

Хорошее отношение к собакам

Два моржа

Египетские ночи Ванкарема

Звонок в Копенгаген

Примечания