Саша Бер

Кровь первая. Она

Буйный ветер резво гонит по степи ковыль волнами

Колыхая разнотравье разноцветье разрывая.

Тучи темной кучей в небе гнались ветром словно стадо,

Те, насупившись, толкались. Зрела буря — гнев стихии.

По степным волнам бескрайним, словно чёлн по водной глади

Разрезал траву и ветер чёрный зверь — рожденье Вала…

Зорька пришла в себя лёжа, со связанными за спиной в локтях руками, на густой беровой шкуре. Не открывая глаз, она эту шкуру носом учуяла. Не с чем бы ни перепутала этот запах. Где-то совсем рядом негромко переговаривались мужики. Голоса грубые, приглушённые, незнакомые, поэтому она решила ещё по прикидываться полудохлой, глаз не открывать и не шевелиться. Даже не она так решила, а страх, сковавший всё её сознание так решил за неё. Апогеем этого страха стало то, что где-то совсем рядом с треском и грохотом разорвалась грозовая молния. Зорька аж подпрыгнула лёжа, от неожиданности, и машинально съёжившись, распахнула бешеные глаза. Везде, куда дотягивался взгляд, она видела только берову шкуру, а то, на чём лежала эта шкура, вдруг дрогнуло и начало вертеться. Чужие мужицкие голоса встревоженно загудели вокруг, но о чём они говорили, Зорька разобрать не могла из-за того, что как-то резко хлынул дождь, и голоса утонули в его шуме. Тяжёлые капли увесисто забарабанили по её телу и буквально тут же вода с неба хлынула, как из ведра. Сверху что-то зашуршало и стало темно, но и лить на неё перестало, хотя она уже и успела промокнуть. Зорька осторожно подняла голову и оглядела свою западню. Это оказалась небольшая прямоугольная коробка, со всех сторон накрытая шкурами, только в ногах стенки не было, но разглядеть в узком проёме что-либо, было невозможно, там стояла сплошная стена дождя, и вообще снаружи было как-то темно и хмуро. Она позволила себе пошевелиться, даже по извиваться, чтобы хоть как-то размять затёкшее тело. Понять где она, что произошло, и кто эти мужики, ярица[1] естественно не могла. Она вообще ничего не помнила о том, что произошло. Помнила только, что после обеда убирала посуду со стола, когда земля задрожала, и откуда-то от соседних землянок послышался визг и тревожные крики. Её домашние, кроме братьев, все были в куте[2]. Смятение охватило всех находившихся в землянке, как по команде. Даже посикухи притихли и прижались к маме. Затем всё стихло. Недобрая такая тишина наступила.

— Я пойду, гляну? — шёпотом предложила Милёшка, сестра Зорьки, на два лета помладше её.

— Цыц, — как отрезала мама[3].

Милёшка остановилась у самого выхода как вкопанная, к чему-то напряжённо прислушиваясь снаружи.

— Ой, маменьки, — давя в себе ужас, тихо и сдавлено проговорила она, прижимая руки к груди и пятясь от входа назад, — сюда кто-то идёт.

После этого Зорька не помнила ничего.

Пока шёл дождь, вернее лил ливень, который был, в общем-то, не долгим, она валялась на шкуре и мучительно пыталась сообразить, вернее, придумать хоть какую-нибудь версию происходящего, но всё упиралось только в одно — чёрная степная нежить. Об этой напасти слухи давно гуляли. Налетает, мол, это «отродье ночи» на баймаки, мужиков бьёт, пацанов бьёт, а баб с детьми увозит куда-то в своё подземное логово. Увозят с концами. Никто оттуда ещё не возвращался. Что там с ними делают? Сказывали по-разному, но Зорька почему-то была уверенна, что их там съедают. Хотя говорили, кто во что горазд, но большинство было согласно с Зорькой, вернее она соглашалась с большинством.

Ливень кончился, и она вновь отчётливо услышала человеческие голоса. А может быть, этот зверь по-человечьи говорит, мелькнула у неё мысль, от которой опять всё внутри похолодело, противно заболел живот, и закружилась голова. Ярица поняла, что сейчас снова потеряет сознание и начала глубоко дышать, да притом даже в голос. Вывернувшись, уставив лицо в свободный от шкур проём коробки, откуда проникал свежий воздух. Но тут, откуда не возьмись, в проём заглянула страшная чёрная морда зверя большого и лохматого, с которой чернота буквально текла струями, и она опять отключилась от сознания, издав на прощание не то стон, не то скрип…

В следующий раз она приходила в себя медленно. Поначалу, Зорька никак не могла сообразить, почему её безостановочно трясут, не сильно, как бы ни желая будить, но и не желая при этом оставлять в покое. Глаза открывать не стала. Побоялась. Но поняла даже через закрытые веки, что вокруг светло и благоухает ароматом степного разнотравья. Наконец, к ней вернулся слух, вернее осознание того, что она слышит, и по шороху тележных колёс и фырканью лошадей поняла, что её везут в этой коробке, как на телеге. Зорька приоткрыла глаза до узеньких щёлок. Перед лицом была всё та же берова шкура. Она лежала лицом к стенке. И тут совсем рядом за спиной, низкий мужской голос сказал кому-то:

— Чуть правее держи. Пойдём между холмами.

— Хорошо, атаман, — ответил другой.

Сердце Зорьки заколотилось как сумасшедшее, она с силой зажмурилась и даже попыталась вдавиться всем телом в густой ворс подстилки. Они разговаривали по-человечьи!

Время шло. За спиной молчали. Мерная трясучка успокаивала. Зорька лежала на боку, тупо уставившись в мохнатый ворс шкуры и улыбалась. Почему-то эта шкура напомнила ей прошлогодние Девичьи Дни…[4]

Ещё загодя Девятка, ватажный атаман, со своими пацанами, облазили здешние леса в поисках пчелиных закладок. Пчёлы к этому времени уже запаковались, готовясь к зимовке, вели себя вяло, из ульев не улетали. Водил ватагу по сладким местам артельный мужик по кличке Костыль, главный медовый знаток. Он во всей земле Намучинского рода, наверное, каждую пчелиную семью в лицо знал, или что там у них в место лица. Костыль не только знал, где они живут-обитают, но и с кого и сколько мёда взять можно. Бабы поговаривали, что Костыль — мужик пропащий, с самой Лесной Девой[5] в договорах ходит, а значит для баб здешних, в общем-то, как мужик непотребный. Костыль был неказист. Ни ростом не вышел, ни плечами, да и отросток мужской так себе, не вырос, ну, в общем, ни одна баба по-хорошему не позарится. А вот как стал для них недоступен, так давай кости ему мыть, перемывать, да с таким видом, чувством, да расстановкой, что и прям подумать можно, «эх какого мужика потеряли». Ну, вот что бабы за народ. Сама не ам и другим не дам.

Пацаны по указке Костыля гребли мёд от души и всегда чуть больше, чем он велел. Жадность — она мразь ещё та. А как тут не будешь жадным, когда знаешь, что весь этот мёд на медовуху пойдёт и не для кого-то, а для себя любимого. Натаскают девкам мёда, те наварят пьяного пойла и совместно его же и приговорят.

Гонянье Кумохи — особый девичий праздник. Целых три дня сплошной, бесконтрольной пьянки, да ещё с голыми девками в бане. Мечта любого пацана. Вообще этот праздник, один из немногих, на который девки пацанов сознательно звали-приглашали, не то, что на другие, когда приходилось с боем прорываться, иль хитростью примазываться. А тут ещё, ко всему прочему, на Девичьи Дни никого из баб для присмотра и старшинства из бабняка не выдавалось. На всех девичьих праздниках за главную, снаряжалась баба из бабняка, поставленная большухой, а на эти дни, никогда. Старшую выбирали девки из своих. Как уж они это делали? Доходило ли там до склок с драками? Пацаны не знали, не ведали. Почему на эти три дня пьянки и разврата молодняка никакого присмотра не было со стороны старших, пацаны тоже не знали. Хотя врут, знали, но никогда об этом не говорили, даже между собой. Когда весь молодняк, буквально выгоняли из баймака на эти три дня, ну, кроме посикух, куда их выгонишь, к бабам мужики артельные наведывались с загона, почти в полном составе. Да не как попадя, а каждый мужик, отмеченный ещё на Положении, шёл к конкретной бабе или молодухе, которую обрюхатил. В реалии только бабы знали, от кого понесли, а мужикам так, мозг полоскали, ещё до Положения[6] меж собой договорившись, кто кого «своим» звать будет, а мужики и рады, дураки, обманываться. Бабы особо и не стремились за девками да пацанами приглядывать вовсе не из-за того, что выбранный мужик притащит в её кут свой вонючий уд и будет там перед ней им похваляться во всех его состояниях. По большому счёту, мало кто из них похваляться то и мог. Так себе. А ждали бабы этих дней из-за того, что каждый из этих бычков с волосатой грудью, подарочек принесёт. Да, подарочек не простой, а дорогой, особенный. Для самих мужиков это была архисложная задача и ежегодная головная боль. Именно для этого они хаживали к арам на их Трикадрук. Именно там искали подарок невиданный, украшение «блестючее», от одного вида которого у соседских баб глаза на лоб по выползают, да так там и полопаются от завести. Хотя, по правде сказать, настроение у беременных улучшилось. Мутить прекратило, еда вроде, как и прежде съедобной стала, да ещё ожидание долгожданного подарка, всё это повышало настроение настолько, что откуда-то, мать её, и желание с мужиком по тискаться, всё же появлялось. В общем, подарок подарком, а мужика на три ночи, то же не помешало бы. Какая не какая ласка, какая не какая да услада. Пусть вонючего, пусть с огрызком, но на целый год своего. Как от такого бабу оторвать, да за девками с пацанами караулить отправить. Да, никак. Вот и гулял молодняк эти дни сам по себе. Хотя конечно, на самом деле, было всё не так просто.

Бабы, провожая молодняк, грузили их посудой, продуктами огородов, артельные мужики нагружали их шкурами, да мясом. Нагрузили две телеги, которые молодняк тащил вручную, тягая и толкая их с песнями и прибаутками. Тащили это всё ребятки на слияние двух рек, большой и малой, где на песчаной косе из года в год гуляли молодки с размахом и каждый раз, как в последний.

Именно в прошлом году Зорька была девками избрана за старшую. Кутырок одногодок, что на выдане было четверо, но выбрали именно её, потому что самая шустрая была, шебутная[7] и не раз с пацанами даже дралась и не всегда проигрывала, а в этот праздник, как раз именно за пацанами и нужен был глаз да глаз. К тому же их следовало строить, ими командовать, а это у Зорьки лучше всех получалось.

Погодка, правда, подвела. Мерзопакостно было. Мелкий, противный дождик моросил не переставая. Ветер с хоть и не сильный был, но лез под шкуры и до дрожи выхолаживал. Поэтому в первую очередь решили костёр запалить для обогрева, а уж потом приниматься за приготовления к празднику. Девки стали свои костры раскладывать, мёд да жрачку готовить. Пацаны на косе откопали от песка и мусора большую, плоскую каменюку, что как стол стояла на трёх камнях поменьше. Этот банный камень здесь был всегда. Просто по весне при половодье его топило и заносило илом, мусором, а яму под ним, где огонь разводили, сравнивало песком. Теперь, в первую очередь надо было привести его в нужное состояние и развести под ним огонь, чтоб начинал греться. После этого пацаны таскали жерди с брёвнами из леса, где всё это было аккуратно сложено ещё с прошлого года. Стали устанавливать и вязать большой, длинный шалаш. Дальше застелили его ветками ели, да ёлки. Осина уже облетела полностью, берёза и клён тоже листья сбрасывала, так что на этот раз пришлось обходиться только игольчатыми. Снаружи всё это строение завалили туровыми шкурами, да кабаньими, а внутри все стены и песок вдоль них шкурами мягкими, заячьими, лисьими, бобровыми. На место старшей постелили шкуру бера. Вот почему Зорька и вспомнила эти дни, навеяла ассоциация.

Командовать особо было не кем. Песчаная коса напоминала муравейник, где каждый муравей чётко знал, что ему делать. Девки сами как-то разделились по котлам, да вертелам. Никому не надо было объяснять, рассказывать, подсказывать. Они готовке пищи учились с малолетства, аж чуть ли не с посикух, поэтому всё знали и умели не хуже её самой. Она, конечно, прохаживаясь туда-сюда по импровизированной кухне с гордым и надменным видом, исключительно для значимости себя любимой и собственной важности, делала ничего не значащие замечания, на которые остальные плевать хотели, но помалкивали. Так же хаживала и по пацанским работам. В отличие от неё, их атаман Девятка, как и все трудился в поте лица, а может быть и больше. Пацаны тоже знали, кому что делать, и ходить над ними никакого резона не было. Атаман, с ближним кругом, занимался обустройством банного шалаша, самой сложной, трудоёмкой и ответственной работой. Ватажное «Мясо» таскали из леса берёзовый, поваленный сушняк, хотя сушняком его назвать было трудно, так как после затяжных осенних дождей этот сушняк было хоть выжимай. Один из ближников атамана по кличке Моська, был поставлен на колку этого сушняка-мокряка. Дубиной или топором, выделенным ему лично артелью, который он, тем не менее, применял редко, так как берёг и буквально трясся над ним, ломал стасканные из леса деревья на мелкие поленья, годные в костёр. Для общей бани поленья отбирались особо. Два пацанёнка, следившие за банным костром, таскали мокрые поленья внутрь и складывали их на плоский камень сушиться. Другая часть пацанят таскала с телег шкуры и шкурки.

Как только Зорька оказывалась возле Девятки, как тот бросал работу и принимал важную, напыщенную позу, которая соответствовала, как он считал, его положению атамана. И каждый раз между ними происходил примерно один и тот же диалог:

— Ну, как? — спрашивала она.

— Всё ладно, — отвечал он, — скоро управимся. А у вас?

— То ж ничё. Проголодались чё ль?

— А то.

— Потерпите.

И с этими словами не торопясь уходила на свой следующий круг обхода. Девятка, проводив её слабой ухмылкой, вновь брался за работу. Наконец, последняя шкура закрепилась на своё место, входной полог погрузил внутренности шалаша во мрак и внутри как-то сразу потеплело. Малышня пацанская, достаточно натаскав валежника, от безделья и голода начала хулиганить, пытаясь украдкой, что-нибудь стырить из съестного на кухне. То там, то сям стали слышны девичьи грозные окрики, гонявшие нерадивых воришек подальше от костров. К самому большому котлу с мясной кашей пацаны не лезли. Что там стащишь? Не будешь же из варева голыми руками куски вылавливать. Вертела тоже стороной обходили. Не оторвёшь, не укусишь. А вот Милёхе, младшей сестре Зорьки, не повезло. Она пекла лепёхи на масле. Пеклись они на стенках смазанного котла. Пеклись быстро. Она складывала готовые в большую плетёную корзину и накрывала их волчьей шкурой, от дождя и выветривания. Вот это-то и было основным предметом воровства мальчишек. Девченюха, по кличке Берёзка, лет восьми от роду, поставленная Милёхе в помощницы, больше занималась охраной и отгоном мелкого ворья, примерно её же возраста, которые пытались, во что бы то ни стало, стащить лепёху из корзины. Они, как мухи вокруг навоза, вертелись по кругу, всячески стараясь отвлечь внимание строгой охраны. Кто-то, с видом типа просто так, прохаживал мимо, как можно ближе, пытался обойти со стороны, кому-то срочно потребовалось с Берёзкой поговорить о чём-то очень важном и срочном, кто-то пробовал даже заползти по-пластунски с тыла. Но отважная охранительница сокровенного, всегда была на чеку и неприступна для разводных разговоров, быстра и глазаста для крадущихся. Её визгливый голосок с разухабистостью бывалой бабы, то и дело слышался над общим гулом.

— А ну, кыш, я сказала, шалупонь голозадая, — голосила она, — а ну, ползи обратно, червяк ты жопный.

Но, похоже, это только подзадоривало пацанов, и они всё активнее напирали на Берёзку. Наконец, пацаны просто её схватили и оттащили от корзины, и пока трое держали, четвёртый схватил пару горячих лепёх сверху и пустился бежать в лес. Девченюха визжала, как порося недорезанная, и только после того, как начала их с остервенением кусать за что попало, пацанва тоже завизжав и заголосив, бросили «зверюгу бешену». Отбежали, покричали, обозвали, как сумели и со всех ног рванули в лес, где ждала их желанная добыча. Этот шум привлёк всеобщее внимание, и Зорька поспешила к его источнику. Милёха и две девки, жарившие кабанчика по соседству, катались со смеху, до истерики, а Берёзка сидела на песке и громко рыдала, как турица не до доенная.

— Чё случилось? — стала пытать Зорька Милёху, стараясь быть, как можно суровей, но у неё это не очень получалось, так как смех девок заражал, и она то же, не желая того постепенно расплывалась в улыбке.

Ничего не добившись от истерично заходящейся сестры и вповалку валяющихся и держащихся за животы соседок, Зорька подошла к ревущей Берёзке.

— Чё случилось с тобой, Берёзка? Чё ты ревёшь как белуга?

Девка, не прекращая рёв, сквозь слёзы проголосила:

— Они… лепёхи… стырилииииии.

— Она их покусала! — сквозь безудержный смех прорезалась Милёха.

— Она их грызла и чавкала! — прокричала сквозь смех одна из валяющихся на земле соседок.

Последняя фраза вновь их повергла в очередной припадок истерического хохота.

— Во, дуры, — фыркнула Зорька, тем не менее, то же ухмыльнувшись и уже обращаясь с сидевшей на песке Берёзке, грозно велела, — ну к, вставай. Не ча на холодном сидеть, ты ж девка, никак. Вона садися на корзину со своими лепёхами и жопе тепло и лепёхи твои из-под тебя не стырят.

После чего старшая тряхнула за плечи ревущую, подняла и развернув лицом к корзине, легонько подтолкнула. Инцидент, как-то сразу затих. Берёзка, забравшись на корзину, размазывая по зарёванному личику сопли и слёзы, злобно посверкивая глазёнками, реветь перестала. Девки тоже отошли от смеха, утерев слёзы и отмахавшись руками, принялись за свои дела. Всё пошло своим чередом.

Наконец, всё было готово. Как по заказу прекратил накрапывать нудный дождик, и даже кое-где пробивалось солнышко, мутно, блекло, но показывалось. Настроение и так приподнятое, повысилось ещё больше, почти до состояния эйфории. Все расселись на натасканные брёвна и девки начали кормить работников. Сами также расселись, по привычке отдельно, своей кучкой, но это было только начало. В общем-то, так бывало каждый раз, из года в год. После того, как атаман Девятка, как старший из пацанов, с ковшом медовухи в руках, поздравил девок с праздником и предложил выпить за каждую, назвав всех до одной, не простецкой кликухой[8], а полным позывалом[9], все дружно встали и выпили. Тут же не успев закусить, девки завели весёлую песню-восхволялку[10] о Матери Сырой Земле, о всём бабьем племени, детей рожающим, да растящим. Пока девки пели, пацаны ели. После второй, да третьей среди пацанов пошёл говор. Языки расплелись, полегчали. Шутки, прибаутки, рассказики в виде слухов, да и просто выдумок и не всегда скромных, не при детях сказанных. Девки пацанов нагнали быстро. Вот только теперь гулянье начиналось по-настоящему.

Зорька, она же по полной Утренняя Зоря, пила мало, ела тоже. Требовалось блюсти статус, следить за правильностью всего происходящего. Когда все поели и разогрев пошёл, она, даже не стараясь переорать, тот гомон со смехом, что творился вокруг, просто запела песенки, эдакие короткие, четырёх строчные шутейки-прибаутки[11] про злодейку Кумоху. Уже через несколько слов, все как один горланили эти незамысловатые, знакомые с детства каждому, рифмованные и не очень, ругательные и матерные четверостишья, про Кумоху — кривожопу, чтоб ей пёрнув улететь.

Наконец, Зорька встала и звонко выкрикнула:

— Айда Кумоху гонять!

Девки завизжали, пацаны заорали, засвистели и с этим оглушительным гомоном, все бегом, вприпрыжку, перескакивая через лежавшие под ногами брёвна, кинулись в шалаш.

Внутри уже было жарко. Девки устроились своей кучкой в дальний от входа стороне. Пацаны по краям у входа, прихватив с собой ёмкости с медовухой и закуской. Шкуры — куртки скинули сразу. Пацаны даже по пояс оголились, но штанов снимать не стали. Так уселись. Девки разделись до нижних рубах. Зорька высыпала на большой, раскалённый камень семена конопли. Те зашипели, запрыгали и от них заклубился ароматный пар, вперемешку с дымом. Веселушки запели по новой, но уже с танцами вокруг банного камня. Девки резвились все, в полном составе от мала до велика. Пацаны вокруг них прыгали только маленькие. Девятка, со своим близким кругом сидел, где сидел. Хоть и поглядывал нет-нет искоса на девок, но старательно делал вид, что его это не волнует, что его главная задача напиться с пацанами до поросячьего визга иль до собачьей скулёжки. Атаман, как опытный гуляка на таких праздниках, прекрасно знал, что сейчас начнётся и откровенно этого побаивался, поэтому спешил с опьянением, понимая, что это его шанс спасти свою честь.

И тут началось. С девок слетели последние рубахи, что значительно прибавило им весёлости и задора, как будто спали последние оковы с их наглой бесстыжести. Атаман с ближниками разом притихли, потупились, скучковались по ближе друг к другу. Налили, молча выпили не закусывая. Это было ещё то испытание. Ну, что казалось в этих воблах особенного. Ни жоп не откормили, ни сисек не вырастили, а ведь как дряни действуют на суровую пацанскую натуру. А они, четырнадцатилетние, без году как мужики, авторитеты их пацанского мира, могли сейчас опозориться и при том по полной и на всю жизнь. Мало кто перенёс этот позор. Нормальные пацаны после этого руки на себя накладывали, топились, да резались. Таковы были устои тысячелетий, закон речных людей: баня и до баб желание, вещи не совместимые. Возбудиться мужику в бане — позор и вечное осмеяние. А эти гадины щуплыми жопёнками перед ними виляют, щёлками своими, как ножом по глазам режут, а у старших то эти места и оволосились уж. Тфу ты, Вал их изнасилуй. Грудки острые, как прыщи опухшие, смотреть не на что, а от всего этого в штанах нет-нет, да позор зашевелится. Вот и пьют пацаны, заливают зенки, чтоб не видеть разврата этого, ведущего их молодых да сильных к погибели. И в штанах от того сидят, не снимают, да не скачут с голыми дурами. Борются пацаны с соблазном не на жизнь, а насмерть. И так в бане напарили, а от всего этого внутреннего жара, вообще жизнь нестерпимой становится. Вот атаман поднялся, всем видом показывая, типа упрел, запарился, накинул шкурку на плечи мощные, пошёл не спешно на воздух охладиться. Ближники, как один, гуськом за атаманом. Не успели они выйти, да отойти в сторонку, как полог распахнулся, и вся эта развратная шобла[12], голышом в клубах пара, с визгом и улюлюканьем, вылетела из бани и рванула в ледяную реку. Беспрестанный визг, смех, ор, плескание, вода аж в мёрзлой реке закипела, куда уж там горячей пацанской крови охладиться. Тут вся эта орава рванула обратно, сверкая голыми жопами, только кутырки, что на выдане, все четыре гадины не побежали, а важно так, на показ, буквально прошествовали мимо пацанов, а Зорька, дрянь, проходя мимо, свои рыжие лохмы, так на плечико закинула и нежненьким, воркующим голоском давай провоцировать Девятку:

— Чё, атаман, запарился чё ли? Так нырни, охладися.

Ну, просто издевается над авторитетным пацаном, мразь. Ну нельзя же так по живому-то голым станом своим резать мозг пацанский. Но атаман мужик — камень, прыщами вместо сисек не расколешь, нашёл что ответить и ответить достойно, как положено:

— Ни чё. Успем.

Ответил он важно, многозначительно, естественно смотря не на вихлявую рыжуху, а куда-то вдаль, за реку. Она хмыкнула и прошла мимо, как бы нечаянно зацепив его голым бедром, скрылась за пологом.

— Сука, — выругался кто-то из ближников.

— Спокуха, пацаны, — одёрнул атаман тоном бывалого и всего на видавшегося человека, — прорвёмся и не такие щёлки видели, и не на таки жопы плевали.

Все одобрительно что-то забурчали.

Охладившись и ещё хлебнув пьянящего пойла, которое уже просто не лезло, потому, что некуда было, они вернулись на свои места в шалаш. А девки к тому времени разошлись не на шутку. Толи конопли вдоволь нанюхались, толи ещё медовухи добавили, толи и той хватило, просто развезло в пару да в жаре. Они начали распевать похабные веселушки и при этом выгибаться, и хватать себя за разные места. Каждая норовила по выпендриваться[13] перед атаманом с ближниками. Тфу! Но атаман ватажный — кремень, крепился и виду не показывал, что хоть что-нибудь привлекло его внимание. Так, улыбался небрежно их сальным шуточкам, но взгляда на их кривляньях не задерживал. Ближники, сначала, во всём атаману подражали, но Неупадюха, хоть пацан и взрослый по их меркам, но ростом от корешка два вершка, не выдержал их издевательств первый. Красавцем его назвать было даже спьяну невозможно. Девки его красоту не могли рассмотреть даже в том состоянии, в котором сейчас находились. Лопоухий, уши его торчали в стороны даже сквозь мохнатую гриву волос, которую он специально расфуфыривал в разные стороны. Морда вся рябая, глазки маленькие при уродливом, огромном носе. Да и весь он какой-то был нескладный. Больше всего его уродовали руки. При маленьком росте, руки были длинными, чуть ли не до колен, с огромными ладонями. И вот при всём при этом, не смотря на внешние недостатки, девкам он нравился. Чем? Да, остёр он был на язык и умом Троица[14] не обидела. Соображал быстро, изворотливо, благодаря чему он ещё с детства забил для себя правило: не хочешь, чтоб над тобой смеялись, смейся над собой первым. Но не только острое и меткое слово девки в нём примечали. Было у него ещё одна для них вещь интересная. Уд у него был в их глазах просто огромен, не по-детски. Наградила же природа. Ни у каждого мужика можно было видеть такие размеры. Поэтому, несмотря на всю внешнюю непривлекательность, всё же на кое-чего можно было посмотреть и Неупадюха прекрасно знал это. Так вот этот языкастый уродец не выдержал первым девичьих издевательств. Дойдя до своей кондиции опьянения и спровоцированный непотребными песенками, он соскочил, скинул одним махом штаны и крутя своим мужским достоинством, больше похожим на кусок змеи, пустился в пляс, распихивая девок своим задом, горланя ответную похабщину. Девки мигом навалились на него и по очереди каждая старалась ввинтить ему веселушку, а он так же шустро каждой отвечал, то шлёпая их по жопе, то щипая за сиську, то припечатывая удом, почему ни попадя. От хохота шалаш шатался. Девки закатывались до слёз с коликами в животе. Неупадюха, он и есть Неупадюха. Вот за это он и был девкам интересен. Каждую уколол, в чём не попадя вымазал, но при том никого не обидел.

Зорька, захмелев и забыв о своём статусе, вертела всем, что удавалось выставить на показ. Голосила матершинщину налево и направо, как заправская, матёрая. А что с неё взять, оторва, она и есть оторва. Как не маскируй свою сущность, один хрен вылезет наружу. Она уж Неупадюхе дала, да выдала. Он конечно огрызался, но побаивался с ней палку перегнуть. Зорька кутырка была видная, красивая, к ней все пацаны неровно дышали, и он не был исключением, но все же пару раз в сальных куплетах по жопе ей хлопнул. Правда, она в долгу не осталась и в ответке за волосья его так дерганула, что искры из глаз, да и волосья кажись изрядно проредила. Так в бесчинстве всеобщего разгула, Зорька даже не заметила, как в их девичьем кругу появился уже пьяный и бесштанный атаман и вся его голожопая команда. Бесиво пошло на новый круг.

Перегревшись, всей толпой с визгом и воплями ныряли в ледяную реку и тут же с ором обратно. Девченята с пацанчиками, что по моложе были, уже давно забились в шкуры вдоль стенок и преспокойненько посапывали, но, а те, что на подросте Кумоху гоняли до самого утра. Только тогда, выбившись из сил, повалились каждый на своё место и одевшись, распаренные раскинулись на шкурах, как-то разом затихли и почти сразу по засыпали.

Проспали весь день, почти до вечера. А потом девки разогрели, что давеча не доели, медовуху приняли на старый запой и веселье началось по новой.

На вторую ночь Кумоху уже не гоняли, похабных песенок не орали. Другая забава началась. Игры в бане, да такие заводные, что краснели не только от каменного жара, правда и голышом уже поголовно не скакали. Творили такое, что не сказать не описать. И тут задумаешься, а зачем всё это распутство было нужно. Что это, беспредел от бесконтрольности со стороны старших? Но ведь это было из года в год, из поколения в поколение. И веселушки эти непотребные передавались из уст в уста и играм этим непристойным учились по наследству. Не могло это быть просто так и не было. Жили тогда люди коротко, взрослеть приходилось очень рано. Умом да опытом приходилось взрослеть быстрее, чем телом. Меньше чем через год, все эти четырнадцатилетние кутырки на выдане, оставленные артельным атаманом в собственном роду на развод, под мужиков лягут. Эти девки ещё только-только созрели телом для материнства, но внутренней своей сутью заматерели и обабились. А иначе было нельзя. Все девичьи праздники холодного периода хоть и выглядели, как бесшабашные игрища, но на самом деле имели в себе хоть и подготовительную, но суровую школу жизни. Все они в той или иной степени учили выживать девонек в обществе, не очень к ним ласковом, а порой и просто жестоком. Пацанов приучали к жизни во всеобщей агрессии не только их общества, но и всего окружающего их мира. Так проходило половое воспитание, не правило пользования половыми органами, хотя и этому обучали, а в первую очередь правила отношения между полами, между мужиком и бабой. Девятке и всем его ближникам также на следующий год, на Купальную седмицу[15] предстоит поход в лес к еби-бабам и в свои пятнадцать лет отрываться от мамкиной рубахи и со всего маха окунаться во взрослую жизнь, где гладить по головке больше никто не будет, будут только бить. Там слёз обиды и унижений всех не переглотаешь. Вот и ставил молодняк себе эдакие психологические прививки этими праздниками, чтоб не убиться, ударившись о взрослую жизнь. Необходимо было научиться не обижаться, когда обижают, не унижаться, когда унижают, не быть злопамятным, но и не забывать и перед бабами не робеть, коль где прижать придётся. Дети речников всегда были сильнее морально, чем физически, а если и физика не подводила, то это уже были не люди, а камни железные, заточенные под жизнь со всеми своими закидонами.

Под утро, когда игры пошли на убыль, где-то совсем не далеко из леса донёсся волчий вой, притом вой целой семьи, а не одиночки. Все играющие, как один бросили играться и высыпали наружу. В эту ночь не парились и не бегали на реку, поэтому и не заметили, что повалил снег, да такой густой, с огромными лохматыми хлопьями.

— Вот и первый снег, — с горечью и тревогой в голосе сказала Зорька ни к кому не обращаясь.

В ней тут же пробудилась старшая и она вспомнила и об ответственности, и о том, что уже почти взрослая, а на ней детворы целая куча. Она задрала голову к небу и с отчаянием и досадой проговорила кому-то наверху:

— Ну, не мог ты чуточку повременить?

Но тут и Девятка вспомнил, что он атаман, пусть всего лишь ватажный. Почувствовал себя хоть невеликой, но единственной защитой всех, кто был рядом.

— Так, — громко скомандовал он, — припасы собрать, таскать в шалаш. Мелюзга все в шалаш забилась и носа наружу не кажет. Неупадюх!

— А, — ответил тот откуда-то из-за шалаша.

— На выходе угол сделай, малышам, да и не только, кому отлить, кому отложить. Бодливый!

— Тут я, — отозвался другой ближник, уже где-то выломав здоровенный кол и примеряя его в руках.

— Загоняй малышню под кров и башкой отвечаешь, если кто высунется оттуда.

Но никому, ничего объяснять, даже самым маленьким, не требовалось. Быстро и молча сносили еду, что нашли и закрылись в шалаше. Атаман экспроприировал единственный медный топор, хоть Моська, которому он был поручен и по возмущался, но против атамана не попёр. Так же, как и Бодливый выломал себе дрын[16] и спрятался в укрытие вместе с другими. Пацаны укрепили полог изнутри и по очереди стали караулить. Остальные завалились спать.

Волк, был не только самый злейший враг человека в это время года. Волк, единственный здешний зверь — людоед. Мужика побаивался, если тот вёл себя агрессивно, баб взрослых и так, и эдак. Кого боялся, не подходил, кого не боялся, пусть та хоть из орётся, хоть из машется. Как волк понимал кого бояться из баб стоит, а кого нет, одному ему известно. А вот детей волк не боится никогда. Зорька запомнила на всю жизнь слова Данавы, родового колдуна: «Человеческий детёныш для волка — главное лакомство. На детей, если найдёт, нападает всегда, начиная с самых малых. И даже если вас будет много, их это не остановит, а только порадует». Зорька знала и то, что волчица, глава семьи, с первым снегом ставит свой последний приплод «на тропу» и вся семья, дядьки, тётки, переярки[17], до этого времени державшиеся на краю земель родового логова и не совавшие свои морды на днёвки, где она растит своё последнее потомство, объединяются. С первым снегом у волчьей семьи начинается время походов, время охотных рейдов, время кочевой жизни до самых волчьих свадеб[18]. Хоть и знала Зорька, что эта конкретная волчья семья, жившая не вдалеке от артельных загонов по специализации «козлятники», то есть они охотились исключительно на лесных козлов-оленей, но от этого спокойней ей не становилось. Спала она чутко, постоянно просыпаясь от каждого шороха, но Вал, да будет он вечно сыт и обласкан, миновал их карой своей. Волчья семья повыла, повыла, да и ушла, так и не подойдя к их шалашу.

Днём, пока девки готовили перекус, пацаны разобрали шалаш, стаскали брёвна с жердями обратно в лес, шкуры сложили на телеги. Все поели, но уже без медовухи, которая кончилась ещё ночью. Отдраили котлы, приспособы, помыли в реке посуду, загрузили всё это и потащили телеги обратно в селение. Праздник закончился. Кумоха загнана. Уставшие, опустошённые, но довольные, пацаны и девки возвращались домой…

Она выплыла из воспоминаний, когда колесницу ощутимо тряхнуло на очередной, но на этот раз большой кочке и её связанную тушку подкинуло и бросило на самый край коробки, в которой она лежала. Край она почувствовала вытянутыми ногами. Её тело затормозило уже на животе, что позволило украдкой приподнять голову и осмотреть всю коробку. Увидела две пары ног. Одни, что впереди были в обычных мужских сапожках, а вторые, что сбоку — беровы лапы, но ни те, не другие не смотрели в её сторону. Она подняла глаза и обалдела. Оба, оказывается были людьми, один человек, управляющий конями и второй, облокотившаяся на противоположный от неё борт, лишь сапожки имел в виде беровых лап, а так, мужик мужиком и оба стояли, отвернувшись от неё. Сердце забилось вдруг так, что казалось сейчас выскочит наружу. «Бежать», — мелькнуло у неё в голове, — «в траву и схорониться». Зорька оглянулась. Кони с коробкой ехали прямо по степи, не по дороге, и трава, пусть в этом месте и не набрала роста, но скрыться в ней было можно. Она аккуратно, извиваясь всем телом, начала сползать на край, украдкой поглядывая на захватчиков. Наконец, она плавно сползла на траву, чуть не ударившись челюстью о землю и быстро откатившись в сторону, замерла, уткнувшись носом в пучок травы. Но не успела ярица обрадоваться, как резкий рывок чуть не выдернул ей ноги. Зорьку крутануло, развернуло и потащило по жёсткой траве, большая часть которой была ещё колючей, да и вообще, как ей показалось, не травины это были, а деревья целые. Обе рубахи задрались наверх, на голову, так как тащили её вперёд ногами. Уже через мгновение у неё было ощущение, что на голову мешок одели, света белого стало не видно и вместе с темнотой её накрыл ужас. Зорька не чувствовала тела, вернее она не помнила, что чувствовала в тот момент, хотя это нежное девичье естество буквально протиралось на тёрке, сдирая с него тонкую, прозрачную кожицу. Она вообще ничего не соображала. Она была просто в шоке. Потом её перестали тащить, и Зорька осознала, что её притащили в аккурат в непогашенное кострище, потому, что весь перед с ног до самой шеи зажгло так, что она завертелась, как рыба на раскалённом камне. Тут кто-то схватил её за волосы и подкинул куда-то вверх, она потеряла ориентацию, но тут же стукнулась ногами о землю. Голова кружилась, и она едва сохранила равновесие, чтоб не упасть. Рубахи, собранные мешком на голове, расправились и рухнули вниз. Глаза ослепил солнечный диск, оказавшийся прямо перед задранным вверх лицом. Ничего не соображая и не видя перед собой, она заметалась взглядом по сторонам, тяжело и часто дыша в голос, потому, что воздух в лёгких закончился. Зорька оказывается не дышала всё то время, как скатилась в траву. Девка так и не успев понять, что происходит, опять оказалась в воздухе и полностью потеряла осознание где верх, а где низ. Только когда её больно брякнули на пол коробки, из которой она только что попыталась сбежать, ярица сориентировалась и не осознано вдавилась в меховую стенку спиной, поджав колени. Её бестолково мечущийся взгляд, упёрся в морду мужика в беровых сапожках и на Зорьку напал ступор, распахивая ей глаза и рот одновременно, как бревно по башке прилетело. Она узнала его! Никакой он был не нежить. Это был тот самый ара, которого она прекрасно помнила, да что говорить, даже мечтала о нём втихомолку. Нет, конечно, она мечтала о разных, но все эти разные, почему-то были с одним и тем же лицом. С его лицом. Только она его давно не видела, и он с того времени изрядно изменился. Повзрослел, возмужал, лицо опушилось светло-рыжей растительностью, преддверием усов и бороды. Лицо его было суровым, но глаза, при этом, смеялись. Она не знала, как его зовут, ведь у всех ар были не клички, а имена. У каждого было, одно и на всю жизнь. Странные они в этом какие-то. Всё и всему им надо было давать имена: людям, животным, рекам, горам… Он подошёл к ней, схватил за волосы, но не больно. Мягко, но настойчиво опустил её голову, которая оказалась аж между колен. Второй рукой освободил верёвки, больно стягивающие локти за спиной. Зорьке, как крылья развязали. Такое облегчение разлилось по телу, что даже жжение всего содранного переда, отпустило и забылось на время. Ар отпустил её голову и вновь связал высвобожденные руки, только на этот раз впереди и за запястья. Она не сопротивлялась, даже не пыталась, и даже в голову не пришло, как будто всё именно, так и должно было быть. Сделав своё дело, он отвернулся, отойдя чуть в сторону и кутырка узрела на противоположном борту, перекинутую берову шкуру, башка которой, в аккурат оказалась прямо перед ней. Зорька вздрогнула, ещё больше съёжилась и только сейчас почувствовала жгучую боль по всему телу по-настоящему. Кони поехали, коробка затряслась и от этого боль нестерпимо резанула да так, что ярица губу закусила до солоноватого привкуса.

Ехали молча. Нудно. Сначала Зорька разглядывала похитителей. Потом ей это надоело. Стала разглядывать степь, что было видно сзади. Наконец, и это надоело и выбрав позу, при которой было не так больно трястись, она уставилась на облака. Тут её взгляд привлекло целое море красного клевера, только ещё зацветающего, разрезая который их повозка двигалась, мерно шелестя по густым зарослям этой травы. И тут ей стало грустно. Она вдруг вспомнила, как всего несколько дней назад, она с девками Семик[19] гуляла…

Большухой на последний Семик бабняк выделил Сладкую, бабу опытную, не вековуху, конечно, но и просто бабой её как-то язык не поворачивается назвать. Единственная и самая ближняя при Данухе, большухе их бабняка. Баба авторитетная, с ней не забалуешь. Матом стелила, как песнь пела, заслушаться можно было, такие выкрутасы выдавала, сама Дануха иной раз плюнет, да не связывается. К тому ж ручищи у неё были тяжеленые, да и с размахом никогда не задерживалась. Как что не так, она уж их и распустила. А телесами так вообще Дануху переплюнула. Жопа, не объедешь, титьки не титьки — два мешка с рыбой по бокам, чуть ли не до пупа висят, а на плечи не закидываются только оттого, что веса немереного, да объёма необъятного. Может быть и до самого лобка бы отвисли, кабы не пузо много складчатое. Чтоб туда достать, им вокруг пуза ещё раза в два растянуться требовалось. Бабы Сладкую побаивались, ну, а девки так подавно, особенно невестки с ярицами просто боялись до ужаса. Зорька вспомнила, как позапрошлый год атаман у соседей невесту купил. Так при первом же знакомстве со Сладкой, невеста та со страху описалась. Хорошо Дануха заступилась, да за собой пригляд оставила, а то довела бы Сладкая её бедную до омута. А девчонка оказалась хорошая. Зорька с ней потом даже подружилась.

Вот эта-то местная пугалка и собрала девонек на Семик. Поначалу все сильно струхнули, как узнали кто большухой идёт, особенно они четверо, что на выдане гуляли. Зорька не исключение. Ведь ей с подружками, уж совсем скоро, на Купальную седмицу, первых мужиков принимать, беременными становиться, а значит и под пригляд Сладкой идти. Сколько помнила Зорька, раньше эта грозная баба в большухах на Семик не хаживала. Зачем в этот раз вызвалась? Кто её знает, но Зорька для себя решила, что к этой бабище необходимо как-то подход искать, надо понравиться что ли, чтоб та не лютовала над ней следующие два лета. Лето пока ребёночка вынашивает, да лето пока растит, чтоб в бабы косы подрезать[20]. Но понимала и то, что если она испортит отношения с ней сейчас, то конец Зорьке, можно топиться, не дожидаясь Купальной седмицы. Жизни всё равно не будет, Сладкая не даст. Перепуганная с самого начала, она лихорадочно стала вспоминать все обряды и ритуалы Семика, но, как и всегда бывает, со страху забыла всё. Напрочь. Как отрезало. И Семик начался у неё с того, что она рыдала в истерике в своём углу, пока посикухи не напугали маму в огороде и та прибежав и застрекотав, как сорока над сорочёнком, не начала трясти бедную Зорьку. А когда узнала в чём дело, так расхохоталась, аж до слёз и поката, а просмеявшись, сквозь слёзы заявила:

— Дура, ты Зорьк. Ни чё она не страшна. Сладкая просто с виду така, а внутрях она баба добра и не злопамятна. Не боись. Вот чужи пусть её боятся, за своих порвёт любого, а вас, малявок, не тронет, наоборот облизывать будет, ещё слюней её нахлебаетесь.

Эта тирада не особо успокоила Зорьку, но реветь всё же перестала. Мама оказалась права. Всю седмицу Сладкая крякала над ними, как утка над утятами и даже её витиеватый мат и вечные затрещины и зажопники, воспринимались в конце седмицы, как нечто доброе и душевное. Но поначалу была грозная и старалась даже быть сердитой. Собрала она девчат на площади у реки. Зыркнула злобно из-под бровей, что как кусты раскидистые пушились, но увидев на всех лицах неподдельный страх, а у некоторых и блеск слезинок в глазах, как-то сразу обмякла и подобрела.

— Значт так, девоньки, — начала она втолковывать, вытянувшимся перед ней как по струночке девкам, — никаких пацанов чёб духу не было.

Вообще-то, прямого запрета бывать на девичьих праздниках для пацанов не существовало. Были такие праздники куда их звали специально и без них там было никак. Были такие, куда не звали, они являлись сами и без них тоже эти праздники были бы не праздники. Но вот на Семик не только не звали, но и хоронились от них насколько возможно было, потому что на эти дни они были абсолютно не нужны. Это было девичье таинство. Но пацаны пройдохи из кожи вон лезли, чтоб узнать где будут девки гулять и во что бы то не стало подмазаться к их гуляниям. Если ватага их скрытое пристанище находила, а те оказывали активное сопротивление с гонениями и побоями, то упорно старались мешать, несмотря на то, что иногда доставалось не по-детски. Били то чем попало и со всей дури. Если же на них плевали и не обращали внимания, то пацаны по ершась, тихонько пристраивались в сторонке и были лишь простыми наблюдателями, находясь на этом празднике в роли берёз, что вокруг росли. Интереса в этом было мало. Девятка, как ватажный атаман был уже без двух лун, как мужик, поэтому ватагу он за девками подглядывать не повёл и не собирался им портить праздник изначально. Авторитет атамана не позволял. Так, что Сладкая зря девок шифроваться заставила, хотя излишняя таинственность, в прочем, не помешала праздничности, наоборот добавила мурашек на спины девонек с самого начала.

Рано по утру, лишь стало светать, из разных щелей на площадь стали украдкой выползать девичьи фигурки и мелкими кучками, тихо-тихо, на цыпочках, неся с собой какие-то узелки, собираясь у реки, где их уже ждала Сладкая. Она на чём-то сидела у самой воды, но на чём, из-за её размеров было не видно. Девки сбивались в кучки и о чём-то перешёптывались и чем больше их становилось, тем щебетание становилось громче.

— Цыц, — приструнила грозная баба.

Все замолкли. Зорьке, помнится, тогда было крайне любопытно, на чём же там она сидит, но даже когда Сладкая поднялась, кряхтя, чтобы оглядеть собравшихся, из-за ширины её седалища, Зорька так и не смогла увидеть то, на чём эта жира сидела. Хотя девка точно знала, что там у воды раньше ничего не было и сидеть там было не на чём.

— Всё, — тихо сказала Сладкая, — боле никого не ждём. Кто проспал, пусть спит дале.

Девки засуетились, высматривая кого нет, а потом двинулись за грузно шагающей Старшой, и Зорька так и забыла посмотреть на чём же сидела эта бабища.

Не успели они ещё дойти до Чурова Столба, как сзади послышался топот и два жалких девичьих голоса запищали в разнобой:

— Подождите нас.

Большуха остановилась, развернулась и приняла устрашающий вид. Чуть-чуть сгорбилась, надулась, хотя казалось куда ещё-то, руки полукругом, как лапы у бера. Глазки сузила, остатки зубов оскалила. Жуть. Все, кто шёл за ней расступились и прямо на Сладкую выскочили две сестры, дочурки бабы Бабалы, Лизунька, да Одуванька. Девченята погодки, девяти и десяти лет. Добежав до чудища бабьего, вытаращив глазёнки и запыхавшись, они что-то хотели большухе сказать в своё оправдание, да не успели. Сладкая резко, не говоря ни слова, одной справа в ухо, второй слева. Обе отлетели в стороны. Одна в кусты, вторая в камыш.

— Цыц, я сказала, — прошипело толстожопое чудовище, — тольк вякните мене ещё. От кого голос услышу, голосявку вырву, в жопу затолкаю и поворочу там.

С этими словами она показала своей огромной ручищей, как она это сделает. Девки и так молчавшие всю дорогу, не только языки прижали, но и сами головы в плечи попрятали.

Начало праздника было многообещающее и Зорька, как не настраивала себя на лад с этой зверюгой, тем не менее страха натерпелась столько, что не могла себя заставить даже идти с ней рядом, как одна из старших, а пряталась в общей толпе девченят.

Наконец, прошагав за Сладкой, в раскорячку топающей вдоль берега довольно далеко, они остановились на береговой поляне, где река делала небольшую заводь, а над этой заводью, прямо в воду, опускала свои ветви старая ракита. Вокруг лесок берёзовый, светлый, без высокой травы и кустов. Большуха постояла, молча огляделась вокруг и наконец, кивнула, не то здороваясь с кем-то, не то соглашаясь сама с собой.

— Всё. Пришли, — скомандовала она громко, — седайте у берёзок по краю и готовьтеся.

Девки кинулись в рассыпную занимать места. Не сговариваясь все сгруппировались отдельными кучками по возрастам. Все четыре ярицы с Зорькой во главе, устроились у старой, корявой берёзы, что росла недалеко от той раскидистой ракиты. Только тут Зорька осмотрелась. Странно. Она вроде бы все местные земли вдоль и поперёк излазила, а этого места не помнит. Она явно была здесь впервые. Заводь была тихой, не проточной, в воде угадывалось лишь слабое круговое движение, притом вода двигалась, как бы вся, одновременно по всему кругу. Зорька смотрела на эту плавно двигающуюся гладь, как загипнотизированная, как будто всем телом, всеми внутренностями почувствовала нечто такое, что выходило за рамки естественного. Как озарение пришло осознание того, что в этой заводи живут те, ради которых они и справляют этот праздник — Речные Девы[21]. Точно. В этом месте и не в каком другом и должны обитать эти речные красавицы. И вода здесь сказочная и ракита вон, точно, как мама в детстве сказки сказывала и даже эта берёза, под которой она сидела, была не обычная. Листики на ней совсем маленькие, молодые, светлые, и от этого старая берёза, вся корявая и несуразная, покрывалась каким-то загадочным зелёным свечением, как будто сияла изнутри. «Вот шум зелёный!», — подумала девка и задрав голову вверх, стала разглядывать этот нежный шевелящийся туман молодой зелени, окутавший берёзки с открытым ртом и распахнутыми глазами. Она не заметила, как к ней подковыляла Сладкая и не громко, через чуть приоткрытый рот, буркнула:

— Рот закрой, а то мухи то насерут.

Зорька аж вздрогнула от неожиданности и закрыв рот, непонимающе уставилась на большуху. Та стояла перед ней широко расставив ноги и уперев руки в боки.

— Чё сидим? — издевательски спросила баба, — Чё ждём? Готовиться я за вас буду? Чё волосы в косе? Сидим тут, как жабы говноедок ловим.

С этими словами она двинулась дальше вдоль полянки, подходя к каждой группе девок и в издевательстве поддёвывая каждую. Никого не пропустила. Зорька мигом опустилась с небес на землю. Шкурную безрукавку скинула, верхнюю рубаху с поясом тоже долой, косу расплела, рыжую свою копну пальцами растребушила, по плечам раскидала. Развязала узелок. Яйца печёные, солонины кусок. Отдельно свёрнуты в лист лопуха тоненькие волосяные верёвочки, плетёные жгутом, да в разный цвет окрашенные. Всё. Приготовилась. Стала ждать первого действия — девичьего кумления[22]. Оно было почти таким же, как у баб и молодух на Сороки[23], только если бабы порождали Ку[24], то девки просто имитировали этот процесс путём создания некой Кукуши[25]. Силы в ней было никакой, в отличие от Ку, но этого и не требовалось, так как Семик был праздник — обучение. Всё в нём было, как у баб на Сороках, только, как бы не по-настоящему. На Сороках куманились всерьёз и учить там было некому и некогда, к нему уже надо было всё знать, уметь и полностью быть готовой. Вот в этой подготовке и состоял весь Семик. Было ещё одно отличие. На Сороках большуха куклу, то есть то куда Ку клали, делала по-разному. Почему? Да, кто её знает? Только большуха и знала, как на эти роды куклу делать. Когда делала из волос, когда из глины, смоченной слюной каждой бабы по кусочку во рту жёванной, когда смачивали кусочки глины у баб в другом отверстии, когда только из их волос, тут же на хороводе у каждой выдранных. Иногда волосики выдёргивали и из лобка. В общем, по-разному в разных интерпретациях и в разных последовательностях. Только большуха знала у кого где выдрать и у кого где смочить. А бывало и мочиться приходилось, и до пуска крови доходило, правда, обходились лишь порезами. А у девок это делалось всегда одинаково. Кукла у них была травяная. Никаких человеческих вложений в неё не клали, никакой силой общности она не наделялась. Зорька всё это знала, не первый год семитует, но на этот раз её ждал сюрприз. Она как-то быстро успокоилась, расчёсывая лохмы пальцами, как граблями и сама, не ожидая от себя запела песню на сбор и плетение венков. При этом её нисколько не покоробило то обстоятельство, что она без веления большухи, сама захватила лидерство. Это получилось, как бы само собой, как будто, так и должно было быть. Сладкая, до этого с грозным видом чихвостившая нерадивых девок в хвост и гриву, вдруг перестала шипеть, обмякла и повернувшись к Зорьке, улыбнулась. Зорька встала и продолжая петь начала собирать для венка цветы и травины. Тут же песню подхватили остальные и вот уже нестройный хор, в свободном хождении и в таком же свободном песне излиянии, расползся по поляне и прилегающему к нему леску. Песня была не длинной и всякий раз, как заканчивалась, начиналась по новой. Её повторяли несколько десятков раз, до оскомины, пока все не собрались под своими деревьями и не закончили с плетением веночков. Те, кто заканчивал плести, заканчивал и петь, так постепенно песнь утихла и тогда на поляну вышла Сладкая и действо началось. Откуда-то у неё в руках появилась миску с молоком. Зорька готова была биться об заклад, что Сладкая ничего с собой не принесла, она пришла сюда с пустыми руками, налегке. Откуда взялась эта миска? Баба, как и девки, тоже опростоволосилась, расплела обе свои бабьи косички, скинула шкуру, верхнюю рубаху и босиком выйдя в центр поляны, начала тихо что-то выговаривать себе под нос, постоянно кланяясь, так низко, насколько позволяло её телосложение, вернее, жиро отложение. Зорька ничего не разобрала, только поняла, что большуха обращается к Матери Сырой Земле, толи с просьбой какой о разрешении, толи славя её и благодарствуя. Наконец, плеснув на землю часть молока, склонилась с закрытыми глазами и стояла так долго, как будто ожидая какого-то знака или ещё чего, Зорька не знала. Через какое-то время, Сладкая ещё раз резко поклонилась, после чего выпрямилась и стала водить носом, вынюхивая что-то. Нанюхала, определилась, развернулась в направлении, как Зорька решила, туда откуда дует ветер, хотя он абсолютно не чувствовался, и как она его носом унюхала, ярице было не понятно. Большуха задрав голову к небу опять начала что-то бубнить себе под нос. Зорька сразу поняла, что она обращается теперь через ветер к Отцу Неба Валу. Зачерпнув из миски молоко своей широкой ладонью, Сладкая брызнула его в воздух и опять поклонилась. Затем пошла к воде, где проделала тоже самое и остатки молока вылила в заводь. И запела. Зорька аж рот от удивления приоткрыла. Голос у бабы оказался красивый, чистый и сильный. Заслушаться можно было. Чего-чего, а такого от Сладкой явно никто не ожидал. Зорька поймала себя на мысли, что никогда раньше не слышала, как Сладкая поёт. Песнь её была торжественная, как и положено было быть сборной — хороводной. Этой песней большуха собирала девичий карагод[26]. В этой песне не было постоянных слов, не было ни рифмы, ни единого размера. Большуха пела обо всём том, что делала сама и что делалось вокруг. Вернувшись обратно в центр поляны, о чём тут же пропела в песне, начала по очереди, персонально, вызывать девок к себе, притом в отличие от бабьего карагода на Сороки, на Семик, почему-то вызывали не по старшинству и близости к большухе, а наоборот. Начала Сладкая с самых маленьких, а закончила ярицами, притом Зорька оказалась самой крайней. Когда вызванная девка подходила к большухе, неся в руках свой венок, Сладкая отщипывала от него несколько стеблей и одев венок на голову подошедшей, целовала её в губы, при этом обо всём продолжала петь и в песне рассказывать. Затем отводила девочку на определённое место на поляне и оставив её там, принималась за следующую. Когда очередь дошла до Зорьки, круг был весь собран. Девченята, с венками на головах держались за руки, притом были поставлены таким образом, что рядом друг с другом стояли девки разного возраста. Её подруги ярицы были разбросаны по всему кругу, а для самой Зорьки оставалось лишь одно единственное место в этой цепи. Она подошла к Сладкой. Вот тут-то её и ждал сюрприз. Большуха кроме травин из венка, который подала ей Зорька, как-то неожиданно и незаметно рванула несколько волосин из её роскошной рыжей копны и когда Зорька от неожиданности и боли вздрогнула и непонимающе вылупилась на большуху, та мягко и по-доброму улыбнулась заговорщицки, и ввязала в всё это в приготовляемую ей тут же куклу. Травины из венка и волосы закончили композицию. После чего водрузила венок на голову Зорьке, крепко впилась в девичьи губы, буквально засосав их в свой малозубый рот и отвела на оставшееся свободное место, тем самым замкнув круг. После этого поцелуя губы у Зорьки гудели и пылали и ещё чувствовался на них какой-то незнакомый, но вполне приятный привкус. Девка инстинктивно их облизала. Странный вкус. Непонятный. Песнь продолжилась дальше, указывая что делать и девичий карагод пришёл в движение. Разноголосый хор стал нестройно, кто в лес, кто по дрова, повторять за Сладкой, нехитрые слова заговора.

Большуха довязала куклу и усадила её в пустую чашку из-под молока, которая стояла на земле в центре поляны. Сделала она это встав на колени, что при её габаритах стоило ей огромных усилий. Особенно тяжело было потом с них подниматься, но при этом петь она не переставала, хотя в тот момент её голос скорее всего напоминал нечто среднее между скрежетом и стоном. Но всё же поднявшись и отдышавшись, запела опять чисто, сильно, самозабвенно. Обряд кумления продолжался.

Сначала Зорька зациклилась на том непонятном вкусе, который оставила ей Сладкая на губах. Жутко было интересно, на что он был похож. Машинально повторяла со всеми всё, что пела большуха. В один прекрасный момент, она вдруг заметила, что её голос, когда пела, как-то неприятно вибрирует где-то внутри её головы, отчего та начинала кружиться и побаливать в висках. К этому неприятному ощущению добавилась тошнота и живот закрутило. По всему телу прошла странная волна онемения, окончившаяся на кончиках пальцев лёгким покалыванием. С этим все неприятные ощущения исчезли. Голова уже не болела, а кружилась в лёгком опьянении, краски вокруг стали ярче, насыщенней. Внутри появилось странное чувство не то раздвоенности, не то даже растроенности. Так сразу словами и не объяснишь. Как будто в ней внутри сидели сразу несколько человек и сами с собой разговаривали, вернее думали одновременно и в общей каше было не понятно кто о чём. Она точно смогла лишь определить, что это были девки, притом разные. Потом они начали менять друг друга, выходя на первый план по очереди, то полностью, то лишь частями. Потом начали переливаться друг в друга плавно меняясь. В голове творился полный кавардак. В ушах гудело. Сосредоточиться не удавалось ни на чём. Зорька даже петь перестала, потому что не могла, язык не слушался. Она вообще ничего понять не могла. Её затуманенный взор, который воспринимал всё исключительно в ярких цветных, но размытых пятнах, блуждал то по траве, по которой она уже с трудом продолжала вышагивать вместе со всеми, и, если бы её не держали за руки и не вели, давно бы уже рухнула на землю. Взгляд то перескакивал на зелёный шум деревьев, то ещё выше на ясную, до рези в глазах, синеву неба. Наконец, её блуждающий взгляд мазнул по противоположной стороне хоровода и в расплывающихся пятнах девок напротив, абсолютно чётко проступила фигура Елейки, её подруги, одной из яриц. Та не то с ужасом, не то с высшей степенью удивления смотрела прямо на неё в упор. И тут с Зорькой произошло нечто вообще неописуемое. Она вдруг отчётливо почувствовала Елейку, притом где-то внутри себя, верней ей показалось, что она и есть Елейка. Она даже хотела с перепугу схватиться за груди, потому что точно почувствовала, что они стали другими, вернее их не стало, как у подруги, но сцепленные руки не дали ей этого сделать. Тут ей передалось и взволнованность Елейки и такое же не понимание происходящего, только как-то по-другому, по Елейкиному. Зорька посмотрела направо, будто кто её заставил и в мути девичьего круга, увидела резко проявившуюся Краснушку, свою вторую подругу — ярицу и точно так же почувствовала и её. Та растеряно улыбнулась, и Зорька тут же улыбнулась в ответ. Только теперь она поняла, что в ней проснулась сила единения, сила Ку. Это Сладкая вплетя их выдранные волосы в куклу, сделала так, что их четверых накрыло единение, какая-то общность сознания, общность чувств. Это состояние было настолько необычно, что от эйфории у Зорьки дух захватило и радость, так и пёрла наружу. Она метнула взгляд налево, где стояла четвёртая подруга Малхушка, и та так же расцвела в улыбке, только у неё от переизбытка эмоций ещё и слёзы в глазах заблестели. Зорька тут же почувствовала её восторг и у самой глаза заблестели слезой.

Раздался хлопок в ладоши, громкий, звонкий, от которого это марево рассеялось и девки пришли в себя. Круга уже не было, все кутырки толпились у прохода к воде, а на поляне стояли только они четверо, друг пред другом, крестом, да чуть поодаль стояла по-доброму улыбающаяся Сладкая.

— Ну, чё, прочуяли силу бабью? — тихо и мягко спросила она.

Но девки всё ещё не отойдя от шока новых ощущений, ничего не ответили, лишь повернулись к ней, жадно рассматривая большуху, как будто видели в первый раз. Сладкая оказывается тоже вплела частичку себя в эту куклу и поэтому они не просто видели её перед собой, а почувствовали весь многоликий и многоопытный мир бывалой бабы. Всю её доброту и безмерную ласку, под оболочкой вредной страшилки, всю её безмерную любовь ко всем детям без исключения, всю её тонкость и хрупкость души, упрятанной в массивном и безобразном теле. Зорьке вдруг во что бы то не стало захотелось подбежать к ней и крепко прижаться, и она не стала себя сдерживать, рванула и повисла на её могучей руке. Тут же облепили Сладкую её подруги с разных сторон.

— Ну, ладноть, будя, — булькала растроганная баба, не очень настойчиво стараясь высвободиться от прилипших к ней яриц, и они почувствовали, что это проявление спонтанной любви ей очень нравится.

Сладкая ещё немного понежилась, по умилялась их открытой и не поддельной лаской и когда почуяла подкатывающие на неё слёзы, вдруг резко встряхнулась и какой-то внутренней силой в один миг, настроила девок на рабочий лад.

— Так, девоньки. У нас ещё дел полно. Вона молодняка сколь беспризорного оставили. Того и гляди подярутся и перятопят друг дружку.

У воды действительно творилось что-то невообразимое. Подход к заводи был узкий, с двух сторон заросший камышом, и в этом узеньком проходе бурлила куча-мала. С визгом, криками, толкаясь и пихаясь, все лезли вперёд к воде. Вот раздался плюх. Кого-то девичий напор окунул с головой в прибрежный камыш, после чего над поляной раздался обиженный рёв.

— А ну, всем стоять! — рявкнула большуха.

Все четыре подруги во главе с Зорькой, как по команде рванули к клубку девичьих тел и шустро начали растаскивать эту кучу-малу, выдёргивая по одной обратно на поляну.

— Мозги по вышибаю у кого найду! — продолжала реветь взбешённая Сладкая, грузно ковыляя к примолкшим девченятам, — а ну, встали в очередь, зассыхи мелкожопые. Всех Речных Дев распугате, горлопанки поносные.

Кутырки всё ещё толкаясь и попискивая, тем не менее, образовали что-то похожее на очередь, и большуха по одной, выстраивала их в одну линию тычками и затрещинами. И тут произошло чудо. Одно из тех событий, которое остаётся неизгладимым следом на всю оставшуюся жизнь. В центре заводи появилась любопытная, рыжая мордашка. Увидев вереницу девок, пищащих и щебечущих между собой, щипая и тыкая друг дружку, лицо речной красавицы расцвело в елейной улыбке и тут же она показалась из воды по пояс. Одеяние её было неописуемо лёгким, состоящее не то из света, не то из кристально чистой, но при этом подсвеченной воды. Оно было прозрачным, но источало непонятное холодное свечение. Она была в тончайшей, лёгкой рубахе, плотно облегающей её стройное тело. Это была сама Речная Дева! Она была молода и прекрасна ликом. У Зорьки разом перехватило дыхание от восторга, и она упала перед ней на колени. Сладкая уже стояла на своих культяпках и кланялась, что-то щебеча себе под нос. Зорька не слышала, что говорит большуха, но ей этого было и не надо. Она всё прекрасно чувствовала и осознавала. Баба здоровалась и благодарствовала Речную Деву, а та продолжая радоваться этой девичей кутерьме, не шевеля ни единым мускулом на обворожительно прекрасном лице, медленно выплывала к берегу. Её рыжие волосы, длинные, оканчивающиеся где-то в глубине водной глади, несмотря на то, что Дева вышла из заводи уже настолько, что показались её облегающие в прозрачную ткань ноги, медленно и плавно шевелились, как на ветру, но ветра никакого не было. Её волосы были живыми, по-настоящему живыми. Живыми сами по себе. Только тут Зорька, мельком осмотревшись, поняла, что Деву малышня просто не видит, её видят только они, закуманенные. А вот Речная Дева, казалось наоборот, не замечая их, видела только девченят, топчущихся в очереди. Тут за её спиной показалась ещё одна, за ней ещё и ещё. Вскоре Речные Девы заполнили собой всю заводь и ни одна на другую, лицом похожа не была. Они были все разные, узнаваемые, каждая со своими чертами и все удивительно красивы, одна прекрасней другой. Девы начали о чём-то весело переговариваться между собой и явно смеялись в голос, но ни одного звука от них слышно не было. Большуха всё кланялась и щебетала. Девки в очереди нетерпеливо топтались, но без команды Сладкой к воде не лезли. Речная Дева, та, что вышла первой, подошла почти к самому берегу, где воды ей было уже ниже колена и по колыханию прозрачной рубахи, что по-прежнему опускалась в воду, Зорька поняла, что Дева все-таки не плыла, а шла, мелко перебирая ножками. Она остановилась и протянула руку к ближайшей в очереди девченюшке. Сладкая сразу встрепенулась и не поднимаясь с колен, в пол оборота повернулась к очереди. Погладила рядом стоящую по спине и ласково, тихим голосом сказала:

— Иди. Тольк оченно осторожно, — и уже в спину входящей в воду девке, добавила, — опусти свой вяночек и спокойно вертайса обратно. Осторожно. Речна Дева прям перед тобой. Она на тя смотрит.

Девочка по кличке Желтявонька семи лет отроду, до этого уверенно шлёпавшая меж камыша, высоко задирая ноги, вдруг вздрогнула и пристально озираясь по сторонам, но ничего не заметив, движение вперёд возобновила, но уже осторожней. Странный для девки голос большухи, сделал своё дело. Зайдя в воду по калено, она сняла с головы венок, пустила его на воду и легонько оттолкнула. Речная Дева стояла совсем рядом от неё и улыбалась, провожая венок девочки взглядом. Кольцо, сплетённое из трав и цветов, медленно дрейфовало вдоль камыша. Девченюха поклонилась, как положено, и о чём-то тихо попросила. Речная Дева явно услышала её, потому что резко перевела взгляд на неё и утвердительно кивнула, продолжая мило улыбаться. Желтявонька, не видя Девы перед собой, ещё раз пробежала взглядом по водной глади, в поисках чего-нибудь необычного и спокойно, держа для равновесия руки в стороны, пошла обратно. Очередь двинулась. С каждой последующей просительницей, опускающей свой венок перед Девой, происходило примерно тоже самое, что и с первой. Только когда в воду вошла первая из яриц, а это была Краснушка, картина несколько поменялась. Когда девка опустила венок и смотря в водные глаза Речной Девы стала о чём-то просить шёпотом, Дева не кивнула ей, как делала это остальным, а заговорила. Но несмотря на то, что губы её шевелились, а Зорька стояла от них совсем близко, тишина стояла полная. Но по ощущениям, которые Зорька получила от подруги за счёт кумления, та прекрасно её слышала и то, что слышала, не очень радовало. Какое-то беспокойство забилось внутри. Речная Дева не просто знала судьбу каждого человека, а являясь таким образом, могла изменить, исправить, перечертить всё будущее человека в корне. Внутреннее беспокойство, полученное от Краснушки, переросло в страх, но уже собственный. Что-то Дева ей скажет, как-то она её судьбу положит. Примерно тоже самое произошло и с Елейкой и Малхушкой.

Наконец, очередь дошла до Зорьки, последней из всего этого девичьего балагана. Ватные ноги буквально подкашивались. Руки тряслись, но коснувшись голыми ступнями прохладной воды, Зорька поняла, что не только руки трясутся, трясучка колотила всё тело. Она медленно и осторожно вошла в воду, не спуская глаз с лика Речной Девы. Как заворожённая, подошла к ней почти в плотную. Беспокойство волной нахлынуло и снаружи, и изнутри, заколыхалось в гулком биении захлёбывающегося сердца, дыхание сбилось, и Зорька даже открыла рот, глотая недостающий воздух всё больше и больше, и только когда в глазах начали плавать очертания Девы и образ её стал расплываться, Зорька выдохнула. Оказывается, она всё это время только вдыхала в себя воздух до предела наполнив лёгкие. После того, как выдохнула и учащённо задышала, Зорька очнулась от наваждения и взяла себя в руки. Она сразу вспомнила всё, что надо было делать и от осознания этого постепенно начала успокаиваться. Опустив глаза на воду, её сразу отпустило, как будто оторвав взор от завораживающего лика и сверкающих холодным блеском водяного кристалла глаз Речной Девы, она прервала жуткой силы давление с её стороны на бедное своё сознание. Зорька сняла венок с головы и медленно поклонившись, опустила его на воду, вот только подталкивать не стала. У неё в голове вдруг отчётливо прозвенела мысль «будь, что будет», от которой последние остатки страха неизвестности сдуло, как лёгкий дымок свежим ветерком. Она спокойно выпрямилась и уже без паники и каких-либо признаков беспокойства, прямо и не мигая уставилась в завораживающий блеск глаз Речной Девы. Только сейчас она заметила, что лик речной красавицы преобразился. Она перестала улыбаться. Полужить, стоящая перед ней была абсолютно серьёзная, но не была при этом грустной или злой. Просто она стала какой-то торжественно монументальной. Дева улыбалась с того самого момента, как показалась из воды и улыбалась всем на протяжении всего обряда, а теперь улыбка с её лика исчезла. Зорька не успела осознать этой перемены и тем более встревожиться или напугаться, как Дева заговорила, нежным мягким, журчащим голоском:

— Не проси меня ни о чём, Утренняя Заря. Я бы рада тебе помочь, да не могу, не в силах я. Твоя судьба особенная, не простая, как у всех. Твоё будущее предначертано сознательно и нам запрещено менять его суть. Да и не будет из нас никто этого делать, ибо понимаем мы, что нужно именно так.

При этих словах она потупила взор, кристаллы глаз помутнели и весь её вид показывал, как ей жаль, что она не может поменять что-то страшное в Зорькиной судьбе и просит за это прощение. Её рыжие, живые волосы пришли в волнение, за извивались и полезли Деве на лик. Она мягким, но уверенным движение расчесала их тоненькими пальчиками, от чего брызги воды с них мелкими капельками разлетелись в разные стороны. Часть из них попала Зорьке на лицо, но девка даже не шелохнулась, продолжая стоять, как истукан, не понимая, толи радоваться от того, что у неё особенная судьба, толи тут же плюхнуться в воду и утопиться. Речная Дева встрепенулась, протянула руки и взяла Зорьку за плечи, от чего рубаха ярицы моментально намокла, но неприятных ощущений от этого не возникло. Дева тем временем смотря Зорьке прямо в глаза уверенным, волевым тоном проговорила:

— Ты станешь началом конца старого времени и положишь конец его полному разрушению, не дав этому миру рухнуть в небытие. Только ты сможешь сделать это, дева, и никто кроме тебя. Будет больно, нестерпимо больно, но я верю, ты справишься. Мы видим, ты сильная.

С этими словами она притянула Зорьку к себе, не понятно только как водяные руки смогли это сделать, и в буквальном смысле утопила в своих водных объятиях. Зорька от неожиданности зажмурилась, входя в тёплую и приятную водную стихию, и чудом успела затаить дыхание, чтобы не хлебнуть воды в лёгкие. Но омываемая нежным объятием умиротворяющего прикосновения этого чуда, всё же позволила себе набрать в рот одеяния Речной Девы и даже успеть проглотить, тут же порадовавшись, как удачно нашкодивший ребёнок, которого не поймали на озорстве. Вода оказалась, как вода, чистая и вкусная. Речная Дева отпустила Зорьку и опять, как и раньше, мило и ласково улыбнулась.

— Иди, милая, живи Зоренька.

Но Зорька не тронулась с места. У неё вдруг не с того ни с чего потекли слёзы, а Речная Дева медленно отдалялась, всё так же улыбаясь и продолжая смотреть в Зорькины глаза. Ярице показалось, нет, она была просто уверена в том, что Дева, не смотря на улыбку, тоже плачет. Так и стояла Зорька, пока Речная Дева не отошла обратно в заводь, где вода достигла её груди, затем резко кувырнулась, нырнула в глубину, порождая на поверхности тихой заводи всплеск брызг и волну, расходящуюся кругом в разные стороны. А Зорька всё стояла и плакала, сама не зная почему. Голова была пуста, без единого проблеска мысли.

Из пустоты вырвала её чья-то рука, улёгшаяся на плечо сзади. Мокрая до кончиков волос, Зорька обернула залитое слезами лицо и увидела не на шутку встревоженную Сладкую, которая тут же развернула её силой и прижала к грудям, как к подушкам. И тут Зорька разрыдалась в голос. Не выносимая тяжесть рухнула с её хрупких плеч. Стало с одной стороны очень легко и свободно, а с другой нестерпимо жалко себя любимую.

Зорька смутно помнит то, что происходило на празднике дальше. Как обедали, как собирались обратно. Она начала приходить в себя лишь по дороге домой. Никто не приставал к ней с расспросами, наоборот, держались от неё все как-то отстранённо. Только потом Зорька узнала, что все просто с ума сходили от любопытства, но большуха строго на строго запретила девкам не то, что спрашивать, близко к Зорьке подходить и серьёзность сказанного подкрепила несколькими затрещинами и поджопниками. Краснуху даже норовила пнуть ногой, но та оказалось «вертлявой пиздёнкой», как Сладкая её обозвала и от ноги бабы увернулась. Кстати сказать, именно этот эпизод с громким гоготом девок и отборным матом Сладкой, и начал выводить Зорьку из состояния прострации и возвращать к обычной жизни…

Голос мужика, правящего конями, обратившегося к атаману, прервал её воспоминания на самом интересном месте. По его словам, Зорька поняла, что они куда-то приехали. Она попыталась оглядеться, но с её места ничего видно не было. Всё также степь за задним бортом, только повозки, следовавшие за ними, стали брать вправо и потащили свои волокуши куда-то в сторону. Их коробка на колёсах остановилась, и атаман кого-то там из своих оставив чем-то командовать, чем Зорька не поняла, а сами они тронулись дальше. «Ну, вот и всё», — обречённо подумала ярица, — «сейчас начнётся. Мама». Через некоторое время они въехали в лес, и она увидела несколько вооружённых луками пацанов, которые радостно приветствовали своего главаря. Тот небрежно поднимал руку, как бы в знак ответного приветствия и не останавливаясь продолжал движение всё глубже и глубже в заросли, по узкой, хорошо накатанной дороге. В глубине леса их встретила ещё одна группа вооружённых людей, которая так же проявила восторг при их приближении и, наконец, после третьей группы, над головой вновь засветило солнце. Кроны деревьев, а она только их и видела, расступились и повозка выехала на открытое место. За бортом появились землянки, кибитки и Зорька поняла, что они прибыли в какое-то поселение.

Их повозка остановилась и рыжий мужик, спрыгнув на землю, уперев руки в боки, стал пристально рассматривать Зорьку. Стало жутко неудобно от этого взгляда. Она вся сжалась, обхватив колени руками и почувствовала, как загорелись щёки. В его руках блеснул нож, которым он срезал узел верёвки, что был завязан на повозке и намотав эту верёвку на руку, грозно на неё рявкнул:

— Пошли!

От этого рыка по всему телу девки пробежало стадо мурашек, и она оцепенела от страха. Почему-то именно сейчас ей вспомнились рассказы о том, что «чёрные степные нежити» питаются исключительно бабьим и девичьи мясом и она была абсолютно уверена, что её сейчас будут грызть, даже не варя и не жаря. Пока эти мысли, как калейдоскоп мелькали в голове, что-то очень сильно дёрнуло её за ногу и Зорька оказалась на земле, больно ударившись всем боком. Сердце выскочило из груди и лихорадочно заметалось где-то внутри головы. Она вскочила на четвереньки, резанула боль в коленях, и тут же поднялась с колен на корточки приняла сидячую позу, обхватив колени руками, стараясь стать, как можно меньше в размерах. И тут ярица описалась. Толи от страха, толи от сжатости сидячей позы, толи от того, что перестаралась с зажмуриванием глаз.

— Запомни, — услышала она прямо возле самой своей головы, — я никогда и ни для кого не повторяю дважды.

Он замолчал, но его дыхание Зорька чувствовала даже через толстый слой грязи, что был на её волосах. Какое-то время он молчал и просто дышал ей в голову. Она никак не могла понять, что он ждёт, чего хочет. Страх колотил ознобом всё тело и больше всего почему-то голову. В ней и так сердце долбилось, как ненормальное и к этому добавилась «страхова трясучка», в результате чего Зорька получила, наверное, сотрясение мозга. По крайней мере была у неё такая мысль, ибо голова вдруг резко разболелась, аж до не могу. Не смотря на ужас, который сковал её где-то на границе между паникой, толкающей бежать, куда глаза глядят, и обморочным состоянием, Зорька зачем-то медленно подняла голову и приоткрыла глаза, искоса посмотрев вверх. Меж грязных паклей собственных волос, закрывавших лицо, прямо перед собой она увидела блистающее лезвие ножа. Глаза резко распахнулись, да так в распахнутом состоянии и остались, застыв, как у дохлой рыбы. Всё поплыло и закружилось, она теряла сознание, но его голос удержал от падения во мрак восприятия.

— Если я говорю тебе, что-то сделать, ты делаешь это сразу и не раздумывая. Поняла?

К ней вновь вернулся озноб, который затряс голову в знаке понимания и вода не только снизу, но и сверху, из глаз хлынула буквально, как под напором.

— Вставай.

Зорька собрала все силы и кинулась исполнять повеление, но получилось всё это медленно и печально. Тело не слушалось, оно было, как будто не её, но поднявшись на ноги, ей вдруг стало легче и в первую очередь стало легче дышать. Озноб утих, только ноги подрагивали. Голову отпустило. Нахлынула вялость и с ней последние силы покидали её совсем. Хотелось просто упасть и не вставать больше, но вместо этого Зорька прижала руки к груди и уронила на них голову, не в силах больше её держать. В этот момент она уже ничего не видела, ничего не слышала, шатаясь из стороны в сторону ярица лишь следила за своим дыханием, стараясь во что бы то ни стало восстановить его и выровнять.

— Вытяни руки вперёд, — сказал мучитель.

Кутырка безропотно протянула ему руки. Ей было уже на всё наплевать. Она даже обрадовалась в глубине души, что кто-то повелевает ещё её телом, потому что сама Зорька, этого уже делать не могла. Лёгкий рывок. Ей освободили руки. Она в последнее время их так сильно пережимала верёвкой, что кисти онемели и только сейчас, когда в пальцы хлынула кровь и в них впились тучи острых иголок, она это поняла. Зорька замерла всем телом, особенно кистями рук, чтоб не усугублять колючки. Атаман кого-то окрикнул по именам и велел готовить баню. Она тогда ещё успела подумать «баня, вот баньку бы сейчас, а после и сдохнуть не жалко», тупо смотря на свои руки, боясь пошевелиться. Из этого состояния её вновь вывел его голос:

— Видела?

«Что видела? Где видела? Ну, вот всё просмотрела. Сейчас он опять сделает больно». Все эти мысли, как вихрь пронеслись у Зорьки в голове. Но вопрос оказался риторическим и ей не пришлось на него отвечать. Он ответил сам:

— Я сказал и все метнулись выполнять. Это касается всех, потому что я здесь самый главный. Поняла?

Она вновь закивала головой, опуская наконец руки и облегчённо вздыхая от того, что на этот раз всё обошлось.

— Ладно, пошли, — сказал он, как показалось ей даже с каким-то смешком в голосе.

Мужик зашагал к большой кибитке, пёстрой, разноцветной, от чего-то сразу бросившейся ей в глаза. Она хотела пойти за ним сразу, побежать, но кажется забыла, как это делается и только мелко затопталась на месте, при этом даже успев испугаться, что не догонит, но потом как-то само собой получилось, и она быстро засеменила следом.

Он нырнул в эту пёструю кибитку, придерживая шкуру закрывающую вход рукой, но её с собой не потащил. Зорька в нерешительности остановилась и впервые за всё время, что здесь находилась, позволила себе оглядеться, но ничего особо рассмотреть не успела, кроме того, что это огромная поляна, окружённая со всех сторон лесом, так как он выпрыгнул обратно и протянул ей питейный ковш с кровью, как она поначалу подумала. Сердце вновь забилось как у зайца.

— На, пей.

Зорька подчинилась, медленно протянула руки к ковшу, а сама лихорадочно заметалась мыслями. Как же она это будет пить, хотя пить очень хотелось, даже сильнее, чем очень. Думая о том, как ей будет противно пить эту кровь, как её стошнит, тем не менее она выполнила приказ и пригубила напиток. Кровь оказалась до безумия вкусной и освежающей. Но только тут она принюхалась, почмокала на вкус и поняла, что это не кровь, а прекрасный ягодный напиток, причём такой вкусный она раньше не пробовала. Зорька аккуратно, постоянно говоря себе, чтоб не торопилась, одним махом осушила ковш, но ей этого было мало. Он, как будто прочитав её мысли, коротко обрезал:

— Хватит, а то лопнешь.

И отобрал ковш. Ар явно повеселел. Видно её вид изрядно радовал этого главаря головорезов. Он повёл её дальше, к посадкам конопли, что были не вдалеке от кибитки, всего в десятке шагов. То, что это не дикие заросли, а искусственная посадка, Зорька поняла сразу, как только взглянула на них. Указав на аккуратные ряды травы, он небрежно сказал:

— Гадить туда.

Ощутив сырость между ног, Зорьке вдруг стало стыдно, и она впервые за весь день изрекла из себя:

— Не хочу.

— Как знаешь.

Он бесстыже распустил прямо у неё на виду штаны, достал свой уд и демонстративно полил ближайшие травины. Зорьку этим было не удивить. Она, естественно, много раз видела раньше, как писают пацаны, притом старшие, даже мужиков видела, но, чтобы вот так, напоказ… Хотя на показ она тоже видела. Вспомнила, как-то раз Неупадюха своим увесистым отростком размахивал перед ними, целя струёй в девок, а они, как дуры, визжали и радостно изворачивались. А этот сейчас делал даже не напоказ, показывать-то там было нечего, насколько Зорька успела разглядеть. Он делал это абсолютно естественно, как будто это было у них само собой разумеющиеся и другого не подразумевалось. Отлив и смешно по тряся расслабленным удом, он не стал завязывать штаны, а лишь поддерживая их, чтоб не упали, зашагал обратно. Его походка в таком виде даже повеселила Зорьку. Но пошёл он не к той стороне кибитки, от которой они пришли, а к противоположной, где Зорька увидела такой же пёстрый, как и кибитка, большой шатёр, ляписто и броско отделанный шкурами, из верхушки которого струился дымок.

— Раздевайся, — велел он, подойдя к какой-то странной, глиняной насыпи, с её роста высотой. Он, не оборачиваясь, скинул с себя все шкуры и штаны и на Зорьку уставились две массивные, выпирающие ягодицы, молочного цвета и широкая мускулистая спина, в отличие от жопы загорелая. От этого зрелища ей вновь стало не по себе. Она вцепилась в свои рубахи и начала их отчаянно комкать. Нет, она не застеснялась, как это можно было подумать, она не умела этого делать. С посикух голышом сверкала где не попадя, за что от мамы частенько получала по голой жопе, а уж сейчас в ярицах и подавно. Ей нравилось собственное тело, и она всегда, при любой возможности его демонстрировала всем, без разбору. Она прекрасно осознавала силу молодого, стройного тела, со всеми его достоинствами и без единого изъяна… Вот в этом то и было дело. Только увидев свои ободранные коленки, она с ужасом осознала, что вся красота её ободрана, как кора с дерева. Какое уж тут к червям совершенство? Зорька вдруг почувствовала всем телом каждую гадкую ссадину, каждую мерзкую царапину и как скажите на милость показаться перед ним в таком виде. Это же был полный кошмар. К тому же она вся грязная и вонючая. Руки не поднимались в такой ситуации обнажиться. Позор. Лучше б он сожрал её вместе с одеждой, не так было бы обидно, но увидев в его руке блеснувший нож, тут же всё забыла и рубахи полетели через голову на землю. Он присел на корточки, воткнул нож в землю и тихо позвал:

— Иди ко мне.

Под ногами оказалась короткая, жёсткая стерня, недавно срезанной травы, которая впивалась в голые ступни. Хоть ноги и привыкшие бегать босиком и тонкостью кожи не отличались, но идти было всё равно больно. Смотря себе под ноги и балансируя руками, сгорая от стыда за отвратительное, грязное и в буквальном смысле порванное тело, она шагала к нему и чем ближе подходила, тем более мерзопакостные чувства ею овладевали. Не дойдя чуть-чуть до присевшего атамана, она остановилась, мысленно прося всю Святую Троицу, чтоб он не учуял, как от неё зловредно воняет.

— Ближе, — скомандовал он и вынул нож из земли.

Тут она забыла и о вони, и о своём не подобающем виде и резко переключилась на прощание с жизнью, такой короткой, такой не полной. Подошла в плотную, отвернулась и принялась себя жалеть. Ком подкатил к горлу, но зареветь не успела. Атаман срезал верёвку с ноги и в том месте где она была, защипало и просто зверски зачесалось. Так зачесалось, аж жуть. Она машинально хотела приподнять ногу, чтоб почесать, но он схватил её на руки и с размаха швырнул в кипящий котёл вариться. Именно так она всё это поняла. Это огромное глиняное сооружение, внутри было устроено подобно котлу, в котором был кипяток. Котёл был глубок на столько, что Зорька буквально нырнула туда с головой. Тело охватила такая жгучая боль, что ей показалось изначально, что она сварилась сразу и заживо. Оттолкнувшись от дна и вынырнул наружу, она пыталась заорать, что было мочи, но не смогла. Горло перехватило. Воздуха не хватало. Тут, что-то большое и грузное, совсем рядом, плюхнулось в котёл, поднимая тягучую, тяжёлую волну и она в придачу чуть не захлебнулась. И уже ничего не соображая, махая беспомощно руками, вытаращив глаза на столько, что от усердия они уже ничего не видели, забарахталась к краю. Ноги чувствовали дно, но оно было вогнутым и скользким, как будто жиром намазанным, и ей никак не удавалось добраться до цели, до которой было рукой подать. Она бултыхалась, захлёбывалась, но всё тщетно. Наконец, Зорька дотянулась до края руками и судорожно в него вцепилась из последних сил и замерла. Вылезти наружу сил уже не хватало. Ярица даже не представляла себе, как страшно вариться заживо, когда ты варишься и всё это чувствуешь каждым кусочком собственного тела. Но страх и боль вдруг слились в огромный кусок обиды и безмерной жалости к себе, такой молодой и красивой. Она заревела.

— Что, щиплется? — услышала она голос мучителя из-за спины.

— Да, — не задумываясь, сквозь слёзы прокричала она, но голос вместо крика издал нечто похожее на писк.

— Хорошо. Значит заживает. Терпи.

«Какой к хуям заячьим терпи. Сволочь. Людоед обоссанный, чтоб ты усрался этим супом до смерти». Она ругалась про себя стиснув зубы и терпела, как могла. Собирала все маты и гнусности, какие знала, но боль от первого ошпаривания начала утихать. И тут она вдруг подумала: «Это что получается. Чем дольше варишься, тем меньше больно? А! Варёное мясо боли не чувствует. А почему я ещё не умерла?» Но тут вновь голос из-за спины спокойно и даже как-то по-доброму сказал:

— Да расслабься ты. Пощиплет и перестанет. Отмокай.

Она, как будто очнулась от забытья. Отцепила одну руку от края котла, медленно оглянулась. Её мучитель сидел, нет, пожалуй, лежал в том же котле напротив и судя по его мерзкой морде, получал от варева огромное удовольствие. И только тут она почувствовала рукой, что жижа, в которой она варилась — холодная. Тут же и спина почувствовала прохладу. Нет, не холод в прямом смысле слова. Жижа была чуть прохладней тела, что для измученного долгим путешествием туловища даже было приятно. А пекло и горело только спереди, там, где было ободрано. И тут она всё поняла и на неё накатил отходняк. Хват руки ослаб. Обезумевшие от напряжения пальцы заломило. Она опрокинулась на скользкую стенку котла спиной, но не сползла вниз только потому, что зацепилась там попой за какое-то плавное углубление, как будто для этого и предназначенное. В голове звенело, в ушах гудело и колотилось до сих пор не успокоившееся сердце. Зорька осмотрела котёл. Густая, светло-коричневая жижа, в которой она сидела, и которая доходила ей почти до плеч, пахла пивом, терпкими травами и притом довольно приятно. Она повела носом. Вкусно. Вся поверхность была усеяна мелкими листочками, травинками, веточками, корешками. То там, то там она различала кусочки коры и семена растений. Тут, вдобавок, она поняла, что если не двигаться, то телу совсем не больно, наоборот, прохлада снимала жар и оно погружалось в негу. Голова закружилась и глаза стали закрываться от усталости. Зорька пошевелилась. Уснуть и утонуть в этой жиже ей не хотелось, хотя вражина напротив похоже уже спал, мерно сопя. Поняв, что всё не так страшно, как казалось сначала, она стала с любопытством разглядывать плавающую мелочёвку вокруг. Вот листок смородины, а вот вишняк, а вот мелкий крестик травы-силы. Она так увлеклась этой занимательной ботаникой, что голос атамана стал настолько неожиданным, что она от испуга, чуть не выпрыгнула из этого котла. Зорька испугалась и устыдилась одновременно, как будто её застали за каким-то непристойным делом с поличным.

— Это пивас, — заговорил мужик напротив, — что-то среднее между пивом и квасом. А ещё травы всякие, кора тёртая, ягоды даже есть, и ещё что-то. Я в этом не разбираюсь. У меня вон, знатоки есть.

Он заколыхал волну, приподнимаясь и кого-то снаружи позвал:

— Диля!

— Да, атаман, — ответил мальчишеский голос.

— Ну, что там с баней?

— Так, готова уже.

Затем, нагоняя волну он подошёл к Зорьке, бесцеремонно вынул её из котла, но не так махом, как закидывал, а осторожно, придерживая за руки спустил за край. Она коснулась земли ногами и оглядев себя, всю покрытую тонкой, мутной плёнкой жидкости, всюду прилипшими листочками, семечками и тому подобное. Ощущение было таким, что её измазали жидким говном и она брезгливо начала обтираться, отлепляя от себя всю эту дрянь. Дальше мучитель вылез сам и повёл её в цветастый шатёр, где было темно и жарко. В нос ударил знакомый с детства банный аромат. Сидя в котле с прохладной жиже, она уже начала подмерзать и тут банный жар был как нельзя кстати. Войдя во мрак, после яркого солнца, она остановилась и замерла, опустив голову, как учили. Атаман о чём-то шептался во входном проёме с мальчишками, Зорька не слышала о чём. Ей было всё равно. Она просто стояла и грелась. Молодуха не заметила, как он подошёл и поэтому опять вздрогнула, когда он взял её за подбородок и поднял голову так, что его взгляд оказался напротив её. Глаза уже привыкли к темноте и лицо ара виделось отчётливо. Какая-то суетливость и внутреннее возбуждение овладело ей от непривычности всего, что происходило. Он смотрел спокойно, не мигая. Она же вся извелась под его взглядом, не находя себе места. В ней отчаянно боролась вчерашняя ярица, с которой так никто себя не вёл и молодуха, как ей уже казалось, готовая ко всему. Пока никто из этих половинок одержать победу не мог. Молодухой быть хотелось, но девка упиралась, вцепившись в неё, как посикуха в мамкину рубаху. Она вдруг испытала жуткий стыд за то, что такая неумёха. Она просто не знала, что ей делать. И он, как назло, держит её за подбородок так мучительно долго, невыносимо долго. Зорька в тот момент была готова провалиться сквозь землю. Ничего подобного она раньше не испытывала. Это было что-то новое, непонятное, пугающее и вместе с тем пленяющее, и возбуждающее. Наконец, отпустив её, он указал на скамью, покрытую шкурками зимнего зайца и заставил на неё лечь. Она как одурманенная, дрожа мелкой дрожью в раскалённом банном воздухе, еле дошла до лежанки. Улеглась, отодвинувшись на задний край, в ожидании того, что он сейчас ляжет рядом и сделает с ней то, чего она так боялась и так нестерпимо уже хотела. Но он не лёг, а повелел лечь на ближний край и на спину. «Сейчас. Сейчас это произойдёт», думала она, и чтобы не выдавать своего волнения, а тем более желания, почему-то сильно зажмурилась. А он всё не начинал. Но тут его насмешливое «Расслабься дура. Я просто буду лечить», выдернуло её из сладостных грёз. Это был облом и это было обидно. Только тут она поняла, что не только зажмурилась, но и напрягла все мышцы тела, да так, что пальцы на ногах заныли от усталости и напряжения. В воздухе пахнуло ароматом конопли. Он начал аккуратно и нежно омывать её тело чем-то мягким и тёплым. Было так приятно, что она почти сразу расслабилась и разомлела. Зорька прикрыла глаза от удовольствия, только что не поскуливала. После мягкого и тёплого, он начал щекотать раны пальцем, нанося что-то вязкое и липкое, судя по ощущениям. Ранки чуть-чуть щипали вначале, а потом начинали чесаться и чем дальше, тем больше. Вскоре нега и блаженство улетучилось, как дым и начались мучения. Нет, сущая пытка. Чесаться хотелось неимоверно, но Зорька терпела. Только когда он закончил её щекотать и зашебаршил в сторонке, она открыла глаза. Мужик мылся. Смывал с себя то, что прилипло в котле. Она осмотрела себя всю покрытую ядовито-зелёными полосами. Зорька сразу поняла, что атаман смазал ранки целебной мазью, от этого и щипало, от этого и чешется. Они просто заживают. Она бросила рассматривать себя и с неподдельным интересом начала рассматривать похитителя. Мужик стоял к ней спиной в пол оборота и был занят собой, абсолютно не обращая на неё внимания. Правда пара в шатре стало так много, что она едва видела его мелькающий силуэт. «Интересно», — вдруг подумала она, — «как же его зовут?» Все, кто к нему обращался при ней, звали только атаман и никак по-другому. Она осторожно села на лавку, делая вид, что втирает нанесённую мазь в ранки, а сама продолжала его рассматривать. Он оттирался, постоянно поддавая пару и в конце концов воздух перестал быть прозрачным и настолько горяч, что Зорька, с рождения привыкшая к бане, но из-за содранной кожи не выдержала и тихонько сползла вниз, устроившись за лавкой на прохладном песке возле самой стенки. Раздалось громкое шипение залитых головёшек и пар превратился беспросветный туман, такой, что вытянутую руку видно не было. Тут он позвал её по полному, Утренней Зарёй, а по короткому он за всё время её не разу не называл, она пропищала что-то откликаясь, закрывая при этом лицо обеими руками. Атаман звал её выходить, но куда, в какую сторону ползти, было абсолютно не понятно. Зорька вообще не соображала в каком направлении выход, а тут ещё он последний источник света залил водой. Передвигаться на четвереньках она не могла, колени болели, встать, поднять голову, жар кусался. И тогда она встала на руки и на ноги, выставив охлаждённую на песке попу вверх и таким образом, притираясь к стене шатра, посеменила на четырёх конечностях в перёд, ничего перед собой не видя.

— Заря, — заорал он откуда-то спереди, почти совсем рядом, — выползай оттуда, пока не задохнулась, к собакам дохлым.

И тут же через несколько шагов она увидела мутный свет спасения и вот в такой позе, жопой к верху, буквально выскочила наружу и остановилась, жадно глотая свежий воздух. Вдруг откуда-то с неба на неё хлынул поток холодной воды. Она не то взвизгнула, не то звонко хрюкнула от неожиданности и резко вскочила на ноги. Всё вокруг плавало и качалось, но холодный душ привёл в сознание, хоть и пьяное. Она убрала с лица мокрые волосы и увидела прямо перед собой двух мальчишек лет по десять, двенадцать, не старше, которые в упор выставились на её промежность. Зорька, не спеша и даже где-то величаво, прикрыла лобок обеими руками, а затем из одной, скрутила фигу. Мальчишки вдруг встрепенулись, пришли в себя и как-то резко засмущались, заметались на одном месте, явно чувствуя себя неловко. За озирались по сторонам и по виду вообще готовы были провалиться сквозь землю. Зорька тогда ещё подумала: «Как странно они себя ведут. Они что не разу в жизни девку не видели?» Откуда ей было тогда знать, что в логове девок попросту нет и никогда не было. И если эти мальчики и видели когда-нибудь голую девочку, то это было для них очень давно. Но Зорьке её выходка понравилась, и она была очень довольна собой. Пока она издевалась над мальчиками, атаман окатил себя водой из большого ведра, выхватил шубу из рук совсем потерявшихся мальчишек и грозно у них поинтересовался:

— Пожрать накрыли?

— Всё готово, атаман. Сейчас горячее носить будем.

И тут оба, с пробуксовкой по траве, рванули куда-то за шатёр. Зорька аж расцвела в улыбке, но сильные мужские руки подхватили её и понесли. У неё опять внутри всё затрепетало, дыхание перехватило, но донеся её до входа в жилище, он резко поставил её на ноги, даже грубо как-то. Даже не поставил, а небрежно бросил, по крайней мере Зорьке так показалось, и она даже успела обидеться, забыв про то в каком положении находится.

— Залазь, — скомандовал он.

Молодуха на волне короткой забывчивости злобно на него зыркнула, но упёрлась в его ещё более злобный, в упор смотрящий взгляд, от чего тут же стушевалась, запаниковала, резко вспомнив кто она теперь и где находится. Девка не мешкая юркнула в темноту кибитки и почему-то каким-то непонятным чувством поняла, что ничего хорошего сейчас не произойдёт. Вернулся страх перед этой сволочью. Она опять его боялась. Зорька прошла куда он велел и потупила взгляд, уставившись в пол, застеленный соломой, даже не порываясь оглядеться и рассмотреть всё вокруг. К ней вернулся тот самый ужас, что был в самом начале, когда он сбросил её с повозки. Он был почему-то опять злой и именно это вернуло неё в изначальный страх. «Неужели та безобидная шалость с мальчишками так его разозлила?» — спрашивала она себя. Атаман приказал ей сесть на лежак, и она села. Он накинул на неё мягкое меховое одеяло, и она тут же закуталась в него чуть ли не с головой, почувствовав при этом хоть какую-то защищённость, ну или по крайней мере возможность в него спрятаться.

— Ешь. Голод не баба, в шею не вытолкаешь. И голову мыслями не забивай. Говорить будем потом.

— О чём? — машинально и не задумываясь буркнула Зорька, пропустив мимо ушей то, что он отчётливо сказал, что говорить будет потом.

Раздался мерзкий, громкий хруст ломающихся костей дичи, поставленной на стол и наступила тишина. И вдруг он буквально взревел:

— Я тебя предупреждал, кажется, что дважды не повторяю!

Мгновенная паника накрыла Зорьку. Она юркнула в меховое одеяло, спрятавшись там полностью, с головой и в ужасе не только зажмурилась, но и втянула голову в плечи. Она была уверена, что её сейчас будут бить. Время шло медленно, а бить её он не стал, но высовывать нос из-под меха, она всё же не решилась. Слышно было как он ест. Молча. У самой аж бока подвело от запахов и осознания того, что он ест, а она нет. Есть хотелось очень, но вылезти всё же побоялась и просидев весь обед принюхиваясь и прислушиваясь к каждому шороху, осталась голодной. Она сейчас ни о чём не думала, она просто сидела, тряслась и тихонько плакала. Почему-то вспомнился дом, мама, сёстры, подруги. Что с ними сейчас? Где они? Молодуха, из неё в бане, куда-то скрылась и наружу вылезла маленькая, зарёванная кутырка. Именно такой она себя и представляла. Не нужны ей стали ни ары, ни свои мужики, не нужна ей стала их грёбанная взрослая жизнь. Она хотела к маме. В беззаботное и радостное детство. Она уже не прислушивалась к внешним звукам, не следила за этим зверем и не заметила, как он поел, встал и подошёл к тамбуру. Лишь когда он оттуда заговорил, Зорька вновь вздрогнула и как бы ей не хотелось, опять вернулась в этот кашмар.

— Слушай меня внимательно.

«А куда я денусь», — обречённо подумала Зорька, — «зверюга ты тошнотный».

— Я помылся, наелся, напился и поэтому сейчас добрый, и великодушный.

Параллельно тому, как он говорил, она сама для себя все его слова комментировала, постепенно из покорной и зашуганной кутырки превращаясь в сущую язву и «отòрву». А кто запретит? Она же сама с собой, а эта сволочь ничего не слышит и лица её не видит. Почти на каждое его слово, она вкручивала какое-нибудь гнусное оскорбление и при этом ещё позволяла себе корчить рожи. Вот только по началу фантазии не хватало и все гадости были какие-то однобокие — говнистые. И помылся то он говном, и наелся то он говна, и напился всё того же…

— Я даю тебе выбор, притом не один, а много.

«А я даю тебе высер, — продолжала язвить про себя Зорька, — и тоже хоть завались».

— Даю слово, что исполню то, что ты выберешь.

«Засунь его себе в жопу, мудак.

— Первый выбор. Ты отказываешься жить.

«Ага, размечтался, пёс толстожопый».

— Я с удовольствием порублю тебя на мясо и сварю суп.

От такого поворота даже внутренняя язва запнулась и подавилась и Зорька, вытаращив глаза, даже сначала не поверила в услышанное.

— Мясо у тебя не старое ещё, суп должен получится съедобный.

«Мама!» — в панике прошептала одними губами ярица.

— Выбор второй.

Тут она уже прислушалась.

— Ты хочешь жить, но не здесь.

«Что значит не здесь? А где?»

— Я продам тебя первому встречному ару в его коровник.

«Ну, это ещё куда не шло. В коровник к ару я не против. А то ишь в суп он меня захотел».

— Девка ты молодая, отмытая и не дурна собой, к тому же, похоже, и не пользованная, значит продать тебя можно хорошо и за золото.

«Да, я молодая и красивая, не то, что ты урод с огрызком вместо уда. Я даже рассмотреть его не смогла».

— В какой ты бабняк попадёшь и к какому хозяину, мне плевать.

«Фу! Вот чужой бабняк мне как-то не нравится.»

— Третий выбор.

«Так, что там ещё».

— Ты хочешь жить. Не хочешь, чтобы тебя продавали не весь кому и остаёшься при мне со соей злобой и ненавистью.

«Да, разбежавшись ебанись. Нужен ты мне с тобой оставаться, вонючка облезлая».

— Тогда я сажаю тебя на поводок, и ты становишься моей коровой.

«Ух ты!» Она скорчила ехидную мордочку и даже тихонько плюнула в его сторону, но не вылезая из-под одеяла, конечно.

— Корова атамана — это высокое звание.

«Да сейчас прям рухну с этой высоты».

— Среди других коров логова ты будешь пользоваться определённым уважением.

«Ну, с другой стороны, я кабы буду матёрой. А это не плохо». Она впервые серьёзно призадумалась, что-то в голове начала сравнивать и взвешивать.

— Будешь делать что скажу, когда скажу, где, как и сколько.

«А вот хуй тебе, глиста жопогрызная, на это я не согласна». Она так вошла в роль язвы, что даже выпрямилась от гордости.

— Следующий выбор.

«Да пошёл ты со своими выборами, недосерок».

— Ты хочешь жить в достатке и во власти.

«Ещё бы и ты мне в этом не помешаешь, пиздюк с ушами».

— Не хочешь продаваться, а желаешь продавать сама.

«Да», — и она глубоко кивнула, как будто это уже было решено и пусть только кто посмеет с этим поспорить.

— Меняешь злобу на покорность, ненависть на обожание и становишься моей женой.

Она перестала дышать, замерев с открытым ртом, в котором где-то там застряло очередное зубоскальство.

— Первой и единственной, пока.

«Женой!?» — недоумённо переспросила она придавленным шёпотом, не веря в услышанное.

— Рожаешь и воспитываешь моих детей, моих наследников.

Это осталось без комментариев, потому, что Зорька, впав в ступор, молча прослезилась.

— И наконец, последний выбор.

Она продолжала слушать, но уже не очень внимательно.

— Ты забываешь всё, что я здесь наговорил. Одеваешь свои рубахи, они валяются там, где ты и сбросила, и я вывожу тебя из этого леса, за последнюю засаду. После чего ты свободна.

«Что? Воля?» — глаза её округлились, сердце заколыхалось. Такого она не ожидала.

— Притом свободна совсем, не только от меня, но и вообще от всех.

«Что значит от всех?»

— Рода твоего больше нет. Я всех продал.

Зорька закусила губу.

— Баймака твоего тоже больше нет, я его сжёг.

Сжала кулачки до боли.

— Что с тобой будет за пределами моего леса, мне всё равно.

Ярица быстро закипела, хотела даже вскочить, но удержалась.

— Забуду, как сон. Найду другую.

А вот это был уже удар ниже пояса. «Как это забуду? Как это другую? А я?»

— Время на выбор даю тебе до завтрашнего утра. И отныне Утренняя Заря — это твоё имя.

Наступила тишина. А потом она услышала, как он покинул кибитку. Зорька ещё немного посидела, прислушиваясь и тихонько выглянула из щёлки. Никого. Ушёл. И тут начался разбор на кости.

«Какова наглая морда. А? Прям хуй с горы. Жопу отрастил не обойдёшь не объедешь. Тфу! Сдалась мне его жопа. Прям глаз намозолила, посмотри-ка. Род он продал, баймак сжёг, сволочь. Куда идти? В голую степь? Податься в соседний баймак? Только чем там будет лучше, чем здесь? А если он и его сожрёт, как нас? Бежать то некуда, это ж смерть голимая. Лучше уж в суп пойти. Небось зарубит быстро, а там глядишь этим супом траванётся. Я хоть и вкусная, но ядовитая. Нет, вы подумайте только, суп он хочет из меня сварить, да чтоб я на это согласилась. Мудак жопастый. Тфу! Опять я про его жопу. И имя он видите ли мне дал. Но я тебе устрою ещё ужас в этой жизни.»

Всю эту внутреннюю тираду она буквально прошипела про себя сидя на лежаке, укутавшись в меха и постоянно раскачиваясь взад и вперёд, тупо уставив взгляд на накрытый яствами стол. Наконец, закончив всё это мыслью о том, что жопа у него всё же ничего и прежде чем думать не мешало бы пожрать, она скинула с себя одеяло и с дикостью голодного зверя накинулась на еду…

В прошлом году вся Купальная седмица выдалась на редкость прохладной, но без дождя. В Травник[27], Зорька как угорелая собирала росу, которую сцеживала в свой глиняный сосудик буквально бегом, мимоходом ломая нужные травы, скороговоркой читая над ними необходимые заговоры. Девка спешила, очень спешила. Надо было до восхода солнца успеть на реку, где ещё с вечера четыре подруги — кутырки на выдане, припрятали в кустах большой ушат, с помощью которого намеревались провести очень «секретный» обряд на прирост и распространение своей Славы[28]. Эти четыре малолетние дуры сговорились и решили «А вдруг?». Вдруг обряд получится и их учуют завидные мужики из высокородных аров. Тогда прощай постылый баймак и здравствуй город со всеми соблазнами, роскошью и удовольствиями от жизни привилегированной особы. Какая же речная девка не мечтала выйти замуж за дородного, богатого, да ещё и красивого ара. А коль Славой подмять, так ещё и мягкого, как пух, да податливого. На все прихоти с капризами её чутко реагирующего, да подолом рубахи управляемого, как поводком. Не жизнь сказка. Ходишь себе, цветёшь, пахнешь, ни хрена не делаешь и получаешь за это всё, что хочешь. Хотя «сговорились» громко сказано. Заводилой, естественно, была Зорька, подружки лишь округлив сверкающие глаза, да раскрыв рты, заговорщицки согласились. Выражения лиц у них в тот момент были такие, как будто Зорька им предложила, что-то из рук вон запретное и постыдное, но при этом жутко интересное и до чесотки в одном месте любопытное. В общем и хочется и колется, и от мамы в лоб отколется. Но хочется всё же больше, чем остальное.

Зорька себя очень любила и считала, что её красота не писаная, да грязными мужицкими ручищами не тисканная, заслуживает лучшей доли, чем при родном баймаке всю оставшуюся жизнь горбатиться. Стелиться под своих же немытых и грубых мужланов, да беспрерывно рожать детей в перерывах между огородными работами, правда, про мужиков она слыхала лишь понаслышке, ну а рожать так тем более не приходилось пока. Она считала себя красивой и очень привлекательной, с большим запасом Славы, не то что у её подруг. Елейка — худоба костлявая, Краснушка — длинноносая страшилка и тем более Малхушка — толстушка, порося толстожопая. Даже атаман ватажный Девятка со своими ближниками, все как один западали только на неё, а остальных девок и в «подпорки не ставили». Да, избаловала её беззаботная девичья жизнь. Ну и что? Коль родилась красивой да ладной, почему бы этим не попользоваться. В замухрышках ещё на старости лет насидишься. Вот и спешила Зорька росу да травы собрать, а для трёх «славных веников» её нужно было предостаточно. Это считай. Три веника из девяти разных трав по три травины в каждом. Это ж сколько получится? Много. Зорька до стольку и считать не умела, но точно знала какие травы нужны, а там по три травины на три веника срывай не ошибёшься.

Собрав охапку травы, закинув плотно закупоренный сосудик с росой за пазуху, она со всех ног бежала к берегу. Наполнить ушат речной водой необходимо было только с восходящим солнцем. Другая вода для этого дела была непригодна.

Прискакала она в условленное место первой. Подружек ещё не было, а уже совсем светло стало. Солнце вот-вот из-за бугра покажется. Кинула на берег свой сноп травы, туго перевязанный плетёным шнурком, вытащила из-за пазухи драгоценный сосуд, тут же рядом на земле пристроила. Скинула пояс, верхнюю рубаху и нырнула в кусты за кадкой, которая оказалась тяжёлой сама по себе и поэтому её пришлось вытаскивать волоком за ухо. И только тут Зорька подумала: «Что ж они дуры наделали? Ну, пустую притащили кое как, а когда водой заполнят, как потащат-то? Была же возможность взять ушат поменьше. Но нет. Схватили самый большой. А всё эта Малхушка, дрянь жирная. Всё то ей мало. Всё то ей побольше». Не успела Зорька допереть кадушку до воды, как из редкого утреннего тумана выпорхнула запыхавшаяся Елейка. Дыша широко раскрытым ртом, она кинула свой сноп собранной травы и заметалась, как будто приспичило. Зорька по началу хмыкнула, наблюдая за её метаниями, но оно так и оказалось в действительности. Елейка ломанулась к кустам, задрала подолы рубах, присев и зажурчав водичкой, тут же застрекотала, как сорока.

— Ой, мама, думала опоздала. Так бежала, так бежала, чуть ляжки не обмочила. А где остальные? Не уж то опоздают? Ан нет. Вон Краснушка чешет. А наша свинка Малхушка точно опоздает.

Тут она, наконец, сделала своё дело, отряхнула подолы и кинулась к Зорьке помогать, скидывая верхнюю рубаху с поясом на ходу, хотя от неё с её вичьками[29] вместо рук, толку было, как от рыбы навоз.

Когда ушат уже плавал в воде и три кутырки вооружившись ковшами для забора воды молча стояли по пояс в довольно прохладной, утренней реке и ждали восхода солнца, откуда-то с берега до них донеслось жалобное, запыхавшееся блеяние Малхушки:

— Девки! Подождите меня.

— Давай быстрей, — крикнула Зорька в ответ, даже не оборачиваясь, и тут же тихонько добавила, — толстожопка ты наша.

Рядом стоящие девчонки, уже замёрзшие, прыснули в синеющие губы. Зорька взглянула на них мельком и ужаснулась, подумав: «Не уж то и я такая же?» За спинами послышался всплеск воды. Это Малхушка с разбегу ввалилась в реку. До плавающей кадки дошла волна, и она качнулась так, что державшая её Зорька чуть не выпустила плавающею бадью из рук, еле удержав. Ушат и без волны постоянно норовил опрокинуться. Толи такой неустойчивый был, толи три руки, вцепившиеся в его края, тянули его на раскоряку, от чего он никак не мог сообразить кому подчиняться и в какую сторону податься. Кто его знает?

— Да тише ты, — рявкнула на подругу Зорька.

Но опаздывавшая, как будто и не слышала, пёрла напролом вперёд, как корабль под парусом на полном ходу, продолжая создавать волны и только уцепившись за плавающий ушат руками и опять чуть его не опрокинувши, остановилась, тяжело дыша аж с голосовым присвистом.

— Хватай ковш, дура, — зашипела на неё Краснушка, — вон уж краешек солнца показался.

И тут закипела работа. Девки пригибались к поверхности плавно текущей реки, так что груди под рубахами ныряли в холодную воду и всматриваясь в отражение, ловили восходящий диск светила в ковш, как бы зачерпывая его вместе с водой. Вылив пойманное в плавающий ушат, опять мочили груди, вылавливая очередное отражение. Зорьку уже колотило от холода. Дрожало всё тело, но почему-то особенно руки и ноги, к тому же руки уже замёрзли настолько, что еле ковш удерживали. Она то и дело поглядывала внутрь ушата, но тот, как назло набирался очень медленно. Ещё нырнув пузом несколько раз, она поняла, что больше не сможет. Если задержится в реке ещё чуть-чуть, то попросту околеет.

— Всё, кончай, — сказала она с явной дрожью в голосе, разжимая практически уже не послушные челюсти, которые только разомкнувшись, тут же начали стучать зубами.

Никто не стал возражать. Все дружно покидали ковши в кадку и потащили её к берегу. Зорька посмотрела на Елейку, идущую рядом и от испуга аж вздрогнула. Это была не Елейка. Это была Смерть ходячая. Лицо без единой кровинки. С синей, аж до черноты полоской губ. С остекленевшими, ледяными глазами и в предобморочном состоянии. Она передвигалась, не толкая ушат, а держась за него обоими руками, схватившись мёртвой хваткой уже побелевшими пальцами. Она давно бы уже запросилась на берег, но замёрзла так, что даже «кыш» сказать была не в состоянии. Дотащив наполненную чуть больше половины кадку до мелководья, они брякнули её на песчаное дно реки и выскочили на берег. Правда выскочили не все. Елейку пришлось сначала отцеплять от края кадки, а затем под руки выволакивать. Но тут оказалось, что в воде было ещё тепло! Утренний бриз схватил Зорьку за все внутренности ледяной хваткой. По крайней мере ей так показалось. Зубы застучали так, что голова задёргалась, от чего она никак не могла собрать глаза в кучу и сфокусировать их на чём-нибудь. Зорька обхватила себя руками и запрыгала на месте, пытаясь согреться, но мокрая рубаха прилипла к коже и высасывала последнее тепло из окоченевшего тела.

Она не раздумывая скинула её и принялась растирать посиневшие и плохо уже чувствующие конечности. Девки последовали её примеру. Ругнувшись что-то невнятное себе под нос, Зорька кинулась искать свою верхнюю рубаху, которая, она точно знала, была ещё сухой. Быстро, резкими, дёрганными движениями, кое-как натянула найденную одежду и принялась опять прыгать. Через какое-то время холод начал постепенно отступать.

— Надо было хоть костёр развести, — пробурчала Малхушка, которая в воде была между прочем меньше всех.

— Ага. Все мы умные задним умом, — огрызнулась Зорька.

Четыре охватившие себя руками кутырки, прыгали на берегу, то и дело что-то обидно выговаривая себе под нос и тявкая друг на друга, как обиженные жизнью лисята. Ну кто бы мог подумать, видя эту идиотскую картину со стороны, что четыре замёрзшие пигалицы, так Славу свою повышают и мечтают, что все мужики при их виде будут падать в любовном оцепенении и ползти, протирая колени с протянутыми к ним руками и при этом плакать от умиления слезами с кулак, выпрашивая, как подачку, хоть капельку их божественного внимания. Четыре дурёхи скакали так до тех пор, пока Краснушка не разразилась душераздирающим визгом, смотря куда-то на реку. У Зорьки аж сердце в пятки упало. Она резко перестала прыгать и с ужасом зыркнула на рябь реки. Зорька почему-то была уверена, что Краснушка увидела водяную нежить, притом, как минимум их Матёрую большуху от одного взгляда которой быть ей молодой и красивой бледно-синей помирашкой. Но обрыскав взглядом пустую реку, шёпотом, но уже со страхом, не отдавая себе отчёт и забыв про холод, быстро спросила, продолжая выпученными глазами отыскивать водяную погибель:

— Где?

— А я откуда знаю? Нету, — ответила ей визгля, показывая на реку рукой.

— А раз нету, чё визжишь, дура?

— А кого нету? — вмешалась в диалог Малхушка.

— Кадки нету, — заорала на неё паникёрша.

Только тут Зорька поняла по поводу чего весь переполох. Пока они, как четыре взбесившиеся козы, скакали на песочке, ушат благополучно уплыл вниз по течению. Все кинулись обратно в ледяную воду, задирая подолы рубах по самое горло.

Кадка уплыла не далеко, так как плыла рывками, постоянно цепляясь за дно реки и водоросли. Отважная четвёрка её поймала и притащила на прежнее место, только на этот раз вытащив ушат на берег, притом вытаскивали волоком, оставляя в прибрежном песке огромную канаву. И тут похоже все задались одним и тем же вопросом: «И как мы её потащим?»

— Ничё, — тут же ответила им заводила на их немой вопрос, — зато согреемся.

Малхушка улыбнулась, Краснушка хмыкнула, Елейка никак не отреагировала, тупо уставившись в кадку.

— Так девоньки, — начала командовать Зорька, — Елейка с Краснушкой по бокам, Малхушка, как самая здоровая, впереди, я сзади. Берём за дно, несём вон к той берёзе, к развилке.

Место куда надо было доставить этот ушат было не далеко и ста простых шагов не будет. Вон она, одинокая старая берёза на поляне стоит, а перед ней как раз и развилка тропы. Нести всего нечего, да и берег пологий, в гору лезть не придётся. Но девки поглядывая то друг на друга, то на кадку неподъёмную, явно сомневались в своих способностях. Елейка, продолжавшая тупо смотреть на воду в кадке, вдруг подняла жалостливые глазки на Зорьку и выдала:

— Может отчерпаем, малёк? Легче тащить будет.

— Я те отчерпаю, — тут же прекратила её панические измышления до всего жадная Малхушка и указывая большим пальцем себе за спину, приговорила, — там, каждая капля нужна будет. Ещё мало набрали, как бы хватило на всех.

Елейка обречённо понурила голову, понимая, что приговор окончательный и её здравое предложение единогласно похоронено.

— Так, хватит разговоров, — поставила точку в колебаниях неуверенности командирша, — глаза пугливы, а ручки шаловливы.

С этими словами она попыталась просунуть пальцы под ушат, но тут же догадалась, что не плохо бы было подкопать под неё сначала, чтоб удобнее было браться.

— Подкапывайте песок, чтоб удобней ухватиться.

Все четыре кутырки начали, каждая со своей стороны, рыть мокрый песок. Наконец, все подкопы были завершены и Зорька заговорщицки, поглядывая на подруг, распорядилась:

— Воду несём молча. Не единого звука.

— Может воды в рот набрать, — предложила Краснушка, — с гарантией, вроде как.

— Точно, — тут же поддержала её Зорька, — всем набрать в рот воды.

Сказано сделано. С огромным трудом кадку приподняли, но, когда Малхушка стала перехватываться, чтобы взять её за спиной, из уст Зорьки с Краснушкой послышалась матерные осколки слов в носовом исполнении. Только Елейка стояла молча, выпучив глаза и зачем-то надув щёки. Вода в кадке колыхалась, от чего та норовила кувыркнуться прямо у них в руках. Ну, наконец, Малхушка перехватилась, вода в ушате успокоилась и стало как-то по легче.

— Гу-гу, — сдавленным голосом прогнусавила Зорька, типа «пошли».

И «несуны» тронулись в нелёгкий путь.

Елейка продолжала таращить глаза и дуть щёки. По всему её виду Зорька поняла, что эта дурёха вообще не дышит. Ещё подумала тогда про себя, не задохнулась бы. Но тут худышка резко выдохнула через нос и так же резко, почему-то с голосом, больше похожим на скрип несмазанного колеса, вдохнула полной грудью, опять задержав дыхание, как перед нырком под воду. Зачем-то снова надула щёки, сжав губки до невидимости. Зачем? Да, кто её знает? Наверное, ей так нести было легче. Краснушка моментально стала красной, как рак варёный. Та наоборот дышала часто и поверхностно, притом с каждым шагом её шумное сопение становилось всё громче и громче. Какая морда лица была тогда у Малхушки, Зорька со спины не видела, да не очень-то и хотела. Не раз видела, как эта жира тужится. Приснится ночью, так во сне и похоронят.

Далеко им кадку унести не удалось. Буквально через несколько шагов со стороны Малхушки неожиданно раздалось громкое «Пук!!». Так как трое следовавшие за ней, в тот момент смотрели вперёд, то есть в сторону впереди идущей, то все трое разом выстрелили водой, что была у них во рту, прямо по Малхушке. Две, что по бокам ей по ушам, а Зорька по макушке. Сгорбленная под тяжестью и частично взвалившая часть ноши себе на спину Малхушка от неожиданности резко выпрямилась, а Зорьку от резкого приступа хохота, наоборот сложило вперёд. В результате сам ушат и всё что в нём было, оказалось на голове у Зорьки, которая к этому времени уже сидела попой на мокрой траве. Утренний берег взорвался от звонкого, истерического хохота. Больше всех заливалась Зорька, с пустой кадкой на голове. Проняло так, что от хохота, который она никак не могла унять, у неё даже не было сил от этого «головного убора» избавиться. И то, что ей не удавалось снять с головы кадушку и оглушающий собственный хохот внутри её, бивший по ушам, только ещё больше ввергал её в хохотальную истерику. Наконец, обессилив она упала и выползла из неё на четвереньках задним ходом. Девки уже ревели, катаясь по траве.

Только когда приступ стал понемножку отпускать, когда живот уже болел до «не могу» и лишь короткие судороги изредка схватывали измождённое тело, Зорька, валяясь на спине среди ароматных трав и глядя сквозь слёзы на пышные облака, даже не осознавая, тихо проговорила, всё ещё улыбаясь:

— Хорошо-то как.

Как будто с этой истерикой вылетело из неё и суматошное предрассветное утро, всё в бегах да вприпрыжку. И леденящий холод реки до лязганья зубами. И неимоверные усилия, что пришлось приложить к этой проклятой кадке. Всё улетучилось куда-то. Осталась лёгкость во всём теле и радость в голове…

И сейчас, сидя далеко от родных мест, в чужом, пугающем месте, она вдруг почувствовала себя так же легко и весело. Зорька сидела на лежанке, укутавшись в мягкое меховое одеяло, при этом тихо улыбалась и плакала. Плакала от умиления, упиваясь воспоминаниями о счастье, таком простом и таком вовремя не оценённом.

Тогда, таща домой пустой ушат с мокрыми рубахами, в которых были завёрнуты собранные травы, они хохотали до слёз всю дорогу, не раз и не два ещё роняя несчастный ушат на землю, а Краснушка тогда ещё в шутку упрекнула, что мол Зорька всю собранную Славу на себя вылила. Куда теперь арам деваться, как за Зорькой не бегать, да в жёны не звать.

— Как в воду глядела, — тихо прошептала ярица, не без удовольствия.

Как бы она не хорохорилась, а замуж за этого ара хотелось и именно это он ей и предлагает. Про другие выборы она уже благополучно забыла и даже вспоминать не хотела. До утра было далеко, а ей вдруг очень захотелось вернуться именно в те дни, в прошлогодние дни Купальной седмицы, хотя бы в воспоминаниях…

Следующий день был Купала[30]. Мама ещё с вечера топила баню для Зорьки и Милёшки. Зорьке, Славу напаривать, было делом привычным, не впервой, а вот Милёшку мама загнала в первые. У неё, правда, тогда ещё ничего и не выросло, но мама посчитала, что уже пора и ей заняться. По-хорошему для этого дела звали родового колдуна Данаву, брата Данухи, но глава их семьи его почему-то недолюбливала и никогда не звала, и не о чём его не просила. Зорька не знала почему и никогда не интересовалась их взаимоотношениями. Просто знала, что мама его сторонится и когда он показывался в баймаке, что бывало довольно редко, она почему-то всегда от него пряталась. Если мама всё делала сама, значит так было нужно. Ей виднее. Она же мама. Зорька, как-то спросила её об этом, на что та ответила, мол лучше мамы детям никто не наколдует, так как кровь одна[31] и ближе не бывает.

За водой ходили вместе с Милёшкой на три источника, вместе вязали славные веники из трав. Зорька при этом чувствовала себя взрослой и всё знающей, обучая младшую сестру этому, в общем-то, не хитрому делу. Мама парила по очереди, делала это красиво и торжественно. Зорька всегда любила смотреть на то, как мама колдовала. Это её буквально завораживало. А потом, после всего этого торжества и восторга, всё настроение испортила, заставив её мокрую рубаху стирать, что с берега принесла и всю в зелёной траве устряпала. Пурхалась с ней Зорька до глубокой ночи, а когда добралась до своей лёжки, уснула так, как будто сознание потеряла.

На следующее утро все встали как обычно, кроме Зорьки. Она просыпаться наотрез отказывалась. Даже когда мама рявкнула на неё, та села, спустив ноги на напольное сено, но продолжала спать сидя и только получив порцию холодной воды из ковша, глаза её разлиплись, и она начала отходить ото сна. Дел было невпроворот. Весь этот день в её обязанности входило возиться с мелюзгой. Это был их день. У малышни был праздник, а у Зорьки, как у старшей, сплошное наказание.

Для начала надо было опять греть баню, таскать воду. Мама в этот день проводила «слив поскрёбышу». В былые годы и других мальцов «сливала», но на тот год решила обойтись только им. Зорька даже помнила, как и её несколько лет назад мама «сливала», когда она где-то хворь подцепила. «Сливать» собственного ребёнка, дело в общем-то не хитрое. Мама садилась на полог, а под себя, между ног, садила поскрёбыша. Воду грела до тепла, поливала её на себя, а та, стекая с неё, попадала на ребёнка. На прямую на него лить было нельзя. На него должна попадать вода только с тела мамы, ибо только такая вода будет полезна и лечебна. Грудничков только так и купали и никак по-другому, а в грудничках поскрёбыши ходили годов до трёх, а то и более. Бабы, нарожав уже детей, кормили грудью, как можно дольше, чтоб матёрая не доставала с последующей беременностью. Остальных детей «сливали» по усмотрению мам.

К тому времени, как солнце над головами встало высоко, мама ушла на бабьи сборы. У одной на Роды ребёнок родился не совсем нормальным. Сам худой, живот большой и плачет постоянно. Вот матёрая и решила переродить его в Матери Сырой Земле. Для этого весь бабняк и собирался. Зорьке очень хотелось на это действо посмотреть, слухи о перерождении ходили по баймаку с самой Троицы. Не часто такое делалось. Любопытно было «до не могу», но мама не пустила. Надо было готовить на всю семью чистую, а малышне и новую одежду. Доставать из закромов, собирать и укладывать. Это был день смены белья. Посикухи достигшие шести, семи лет от роду, переходили в разряд пацанов и кутырок, но в их семье посикухи были маленькие и им переход ещё не светил. Они и на следующий год уходили в посикухи. А вот маме, Зорьке и Милёшке в реку лезть придётся. От одной этой мысли её аж передёрнуло. Зорька второй день седмицы, который так и называли Купальным, не нравился. Скучный день. Одно слово детский. Вот перерождение в Матери Сырой Земле она никогда не видела, поэтому было жутко интересно, как это грудничка в землю закапывают, а после вынимают уже здоровым, заново родившимся? А то, что каждый год делается — тоска зелёная. Ну выйдут все на реку, на берегу новые рубахи разложат аккуратно. С нудными песнями попрутся в холодную воду, разденутся там до гола, да старые рубахи по течению пустят. Зорька почему-то не очень верила в то, что эта одежда по реке к Дедам уплывает. Хотя… Говорят, ни конца, ни края у этой реки нет. Она, конечно, так далеко не проверяла, но даже взрослые меж собой на полном серьёзе гуторили, что проще помирашкой стать и в Дедах оказаться, чем по реке в плавь до них добираться. Может и правда. Затем все, от шестилетних посикух до самой древней вековухи, которой в их роду была Дануха, голышом выходят из реки и одевают новые рубахи. Для всех это действо рутинное, кроме посикух шестилетних. Маленькие девки впервые в жизни одевают не пасикушную одежду, а настоящие, хоть и маленького размера, но бабьи рубахи. С этого момента они становятся кутырками, самыми малыми — девченятами. Мамы заплетают им первую косу, прокалывают уши и вставляют первое девичье украшение из гусиного пуха. Зорька сама до сих пор предпочитает такие «пушки» в ушах. Они ей очень идут. Другие, конечно, тоже пробовала, но другие, не очень ей пришлись по вкусу. Из украшений только бусы носила из мелкой речной ракушки, да браслеты змеиные на руках. Да в общем-то и всё. Особенно украшать себя было нечем, да и в отличие от той же Краснушки, не очень-то и любила это дело. Вот Краснушка та да. Всякую дрянь на себя цепляла. И в уши, и на шею, и на руки с ногами, да всего побольше, да в разномасть. А коли рожу ещё красками распишет, вообще хоть стой, хоть падай в обморок от пестроты да ряби в глазах. Кстати, Краснушкой её прозвали как раз за охровую роспись, уж больно она её любила. Иной раз распишет себя так, что нежити не надо, всех своей красной мордой на смерь перепугает, за что её мама Москуха от бабняка не раз взбучку получала. Да, в бабняке не забалуешь. Какой бы ты себя взрослой не считала, а пока ярицей не станешь за твой внешний вид перед бабняком мама отвечает.

Сама Зорька ярицей стала только по зиме. Вспомнила она сейчас и о том, как маму донимала «когда кровить начну, да, когда начну кровить». На что мама всегда отшучивалась:

— Жри нормально, да скачи помене, мож тогда вес и наберёшь.

— Я чё жирна должна стать, как Малхушка чё ли? — окрысилась тогда Зорька, — Не хочу я таку жопу отращивать. Причём тут вес?

— А при том. Природа не дура. Прежде чем детей рожать ты должна сама из детей вырасти. Так уж мы бабы устроены, что в первую очередь для этого должна жопа вырасти.

— Фу, мама. А мож как-нибудь без неё?

— Не-а. Вес, конечно, можно набрать костями да мясом, а всё равно рожать без жопы ну никак. Жопна кость не разойдётся ни ребёночку света не видать, ни тебе боле света белого не зреть.

А как перед Волчьими Свадьбами кровя замазала, так весь бабняк поздравлять припёрся. Пьянку закатили, рождение ярицы отмечали. Зорька тогда ещё подумала, ну, что бабы за народ, по любому поводу повод найдут, чтоб загулять, да напиться с веселухой. Мяса в дом нанесли столько, что они потом, целую седмицу им только питались, аж до тошноты и отвращения наелась. Рубаху с кровавым пятном с неё стянули, Дануха лично её долго рассматривала, с кем-то из очага перешёптывалась. Потом своими грязными, засаленными ручищами ей меж ног залезла, да испачканные пальцы вынюхивала. Дальше Зорька смутно помнила, что было. Помнила, что пьяные бабы плясать её на этой рубахе заставили, помнила, что стирали её и мама воду куда-то выносила, да ещё так торжественно, а в конце концов, Дануха затащила Зорьку в баню, заставила подмыться, рассказав, как это надо делать и закрыла её на всю ночь со словами:

— Ну ладноть, молодися, девка.

Вышла и закрыла Зорьку снаружи, завязав чем-то входную шкуру, чтоб не вылезла. Ох, сколько страху она тогда натерпелась ночью. Лучше не вспоминать…

А в Купалу после девичьего купания начинались пацанские забавы, которые Зорька откровенно считала тупыми. Посикухам мужицкого полу шести, семи лет, мамы давали высушенную пуповину, завязанную на узел. Ту, что резали им ещё при родах. Тогда же и завязывали. И вот посикухи теперь должны были развязать этот узел. Вот и всё. Узел-то простецкий, любая девка — посикуха ещё в пять лет его бы развязала, а эти пыжатся, репы чешут. Кто с узлом справляется, того сам артельный атаман поздравляет, какие-то погремушки дарит, кличку даёт. Кстати, кутыркам тоже клички после купания давали с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Кто с узлом не справляется, отправляют дальше посикушничать, до следующего года. Прошедших испытание атаман нарекал разумными, сметливыми и говорил, что теперь они становились человеками. А девки что? Не люди что ли? Зорьку всегда бесило это мероприятие, поэтому она на них никогда и не ходила. Но кроме этого была ещё одна причина по которой Зорька терпеть не могла эти мужицкие тупые сборища. Причина эта была в самом атамане. Этого старого хрена она на дух не переваливала и вместе с тем до мокрых ляжек боялась. Он уж года два, наверное, зыркал на неё своими масляными глазками. Всё ждал не дождался, когда Зорька созреет. И на предстоящий Крес[32] она бы уже точно под него угодила, не отвертелась бы. Атаман всегда и на Крес и на Кокуй[33] только молодух выбирал или как будто они его, отгрызи ему волчок, да по самы яйца. Зорьку аж передёрнуло от воспоминаний о нём. Какая мерзость эти вековые мужики. В общем не нравился ей Купальный день и всё тут. А вот третий день, что Яром кликали, другое дело. С этого дня начинался их праздник. Главным в этот день, а вернее в ночь, был особый костёр. Огонь для него добывался руками, вернее сухими деревяшками. Этим колдовством занимался исключительно родовой колдун Данава. Костёр устраивался на Красной Горке и зажигался на закате, впитывая в себя заходящее солнце. По мере того, как солнце тухло за горизонтом, разгорался священный костёр, который так и назывался — Яр. Это был не простой костёр, даже среди священных. Необычность его состояла в том, что он был куклой для небесного светила, то есть своеобразной ловушкой для его сущности. Считалось, что поговорить с солнцем, так сказать по-простому, с глазу на глаз, было нельзя. Даже если человек дойдёт до его землянки, что за краем земли, то лишь одним глазом увидев его, тут же сгорит до пепла. А поймав светило в куклу, в виде Ярого костра, с ним можно запросто поговорить и вполне безопасно для собственной шкуры. К тому же солнце в этом костре всячески задаривали. Поили, кормили, веселили. От него во многом зависела жизнь всего живого, населяющего землю. Поэтому тут кабы как, было нельзя. Надо было с душой и на полную катушку, а то светило могло и обидеться и тогда… Зорька сама не знала, что будет тогда, но то, что ничего хорошего, догадывалась. Это был единственный праздник летом у жителей Страны Рек на который собирался весь род от мала до велика. Весь день уходил на приготовления. Бабья половина готовила поесть и чем эту еду запить, мужицкое поставляла бабам мясо, да таскала на Красную Горку сухой валежник для костра. К вечеру, к закату, всё было готово и доставлено на горку. Во всех жилищах гасили очаги. Даже на артельных загонах, в лагерях, весь огонь гасился. При отсутствии луны на небе, земля погружалась в полный мрак и только Яровы костры на Красных Горках, указывали небесам, что жизнь на реках есть.

На утро, после того, как солнце будет выпущено с рассветом из куклы на волю, катящемся, горящим колесом с этой горы, именно угли Яровых костров, пылавших этой ночью на реках повсюду, становились предтечами обновлённых очагов во всех землях Страны Рек.

После того, как костёр разгорался, а солнце полностью исчезало за горизонтом, взрослые начинали какие-то не понятные для Зорьки действия. Собирались в кучу, о чём-то бурно спорили, мужики даже бывало дрались меж собой, но молодёжь это особо не интересовало. Для них эта ночь была ночью обжорства и игр. Взрослые, наконец, поделившись на пары, рассаживались за едой и начинали бурное гулянье. Наевшись и напившись, тоже начинали чудить, как дети малые. Раздевались до гола, да через Яров костёр сигали, прямо через пламя. Бабы волосы на голове тканью кутали, чтоб лысыми не остаться, мужики маски страшные на морду натягивали, чтоб бород своих не лишиться, по крайней мере, так Зорька думала, а все волосы, что на теле росли, выгорали все и всюду. Смешно было смотреть, как какой-нибудь мужик с воплями из огня вылетает, а на нём всё искрится и дым валит. И вот он прыгает, да скачет, свой отросток с яичками колотит ладошками, а там аж порой пламенем всё пышет. Маску сбросит, ругается, а сам доволен, как хряк в луже. Бабы снизу вообще на лысо сгорали, ни одной волосины не оставалось. Зорька тогда ещё подумала, зачем они это делают? Кому они мешают? Кутырка залезла себе под нижнюю рубаху, ощупала мелкую, но жёсткую растительность на своём лобке. Странно. Зорьке они не мешали. Наоборот, так со стороны красивее даже, а то лысая — страшная она какая-то. Но вспомнив мамино «ничего просто так не делается, а если делается, то для «надо», перестала заморачиваться на эту тему и побежала дальше играть с девками.

Под самое утро, как начинало светать, ватажные пацаны, достигшие пятнадцатилетнего возраста, начинали со всеми прощаться. Это ритуал такой был — «прощание». Отправлялись они все в опасное путешествие в леса местные к еби-бабам посаженным, мужиками становиться, притом каждый своей тропинкой, к своей еби-бабе, предварительно прощаясь с мамами, братьями, сёстрами, со своей ватагой. Трогательно всё это было до слёз. Возвращались они оттуда уже в артель, а не в родной кут.

Утром, как солнце с колесом отпускалось на небо, мужики с бабами парами угли от костра несли в баймак, по землянкам, новые очаги разводить, а вся молодёжь, под непосредственным присмотром матёрой Данухи, дружной гурьбой направлялись в летние лагеря артельных загонов, где им предстояло прожить целых два дня и две ночи, ночуя у костров на стогах свежескошенной травы. Вернее, один день и две ночи, так как первый день после Яра, придя в лагерь дети дрыхли до самого вечера. Никто не будил, никому это было не нужно. А к вечеру выспавшийся молодняк, стекался к кострам. Посикухи с мамками во главе с самой Данухой у одного костра, посикушного. Девченята с ватажным мясом у другого, а те девки, что на подросте с остальными пацанами, у третьего. Там, кстати, без атаманные пацаны тогда Девятку в атаманы и выбрали.

Главным при их костре тогда был мужик артельный с громкой кличкой Ломай Гора, хотя по виду мужик по началу Зорьке показался так себе. Из средних будет. Ни в высоту, ни в ширь особо не пошёл. Но когда он рубаху скинул и остался сидеть с голым торсом, Зорька мысли о его среднем виде взяла обратно. Тело, его всё связанное из клубков мышц, производило впечатление. Правда, не понятно зачем он разнагишался? Ночи были прохладные, но впечатление, как на девок, так и на пацанов произвёл неизгладимое. Наверное, именно для этого рубаху и скинул. Ломай Гора был из разряда неприкасаемых со стороны баб, так как был он мужиком Водяной Девы, а тот, кто с ней договор на сезон заключил, других баб иметь не мог целый год, да и какой бабе жизнь недорога, поперёк нежити переть. Артель в начале рыболовецкого сезона и сезона охоты на водных животных и водоплавающую дичь, заключала ритуальный договор со Святой Водой, через своих представителей, вот этих самых Дев, на пользование всеми водами на их землях. Мужик, определённый по жребию на эти дела, ходил к Водным Девам «заключать договор». Разговоры — переговоры всегда заканчивались «мокрой постелью» с одной из Дев, которую те сами определяли. На всё время действия договора эти мужики выпадали из демографического конвейера своего Рода, уж больно ревнивы были эти зелёноволосые бестии. Вот и оставлен был Ломай Гора при лагере и на стаде, а в придачу ещё и молодняк ему на голову возложили. Правда, он всю ночь с ними не сидел, спать уходил, но вечерами приходилось ему туго. Молодняк любопытен до ужаса и всё норовит спросить что-нибудь такое, на что отвечать не очень-то хотелось. Взрослый мужик о его связи с Водной Девой никогда не спросит, побоится, а эти весь мозг своими пальчиками вытянут. Правда, их интересовала не сама связь, как таковая, а Водные Девы в общем, как нечто сказочное для многих. И тут уж он страху на них нагонял только держись, под себя не испачкай…

Сидя на лежаке, закутанная в меховое одеяло, Зорька, вспоминая все эти водные страшилки мужика Ломай Гора, как он в воду ходил, как с Чертой разговоры вёл, не смея глаз поднять, как последняя невеста в бабняке, как над ним Шутовки изгалялись и Уроки его жизнь «ломали», она поневоле вдруг захотела из себя водичку отлить, только тут поняв, как давно она уже хочет это сделать. Соскочила с лежака. На цыпочках прокралась к выходу, прислушалась. Выглянула из-за шкуры. Тьма кромешная. Только где-то в стороне большой костёр горит, да у него народ шумит, но возле кибитки, в которой она сидела, была тишина. Сначала хотела вылезти прямо с одеялом, но повозившись с ним, пытаясь прибрать его, как подол, плюнула на это занятие, бросила его у выхода, а сама в чём мама родила, выскочила из кибитки. Недолго думая тут же присела, сделала, что хотела и юркой белочкой вновь нырнула внутрь к мягкому и тёплому одеялу. На ощупь добралась до пригретого лежака, по дороге ещё нащупав на столе жирную тушку лебедя и выломав из него кусок.

Над ухом запищал комар, за ним другой. «Ну вот. Зверья писклявого напустила,» — подумала Зорька. Она плотней укуталась в мех, поедая захваченное мясо. Ещё хотелось повспоминать, но мелкие кровососы всё-таки заставили Зорьку вернуться в реальность и заняться насущным. Комаров оказалось не два, а значительно больше. Толи она шкуру за собой, как следует не прикрыла, толи всю эту толпу на себе снаружи принесла, но на этом воспоминания закончились. С началом комариной нервотрёпки невольница полностью пришла в себя. Вернулся не то испуг, не то тревожность какая-то, но именно это чувство заставило Зорьку выплыть из розовых соплей воспоминаний и серьёзно подумать о дне сегодняшнем.

Осознавая всю критичность своего положения, она тут же задала себе самый «логичный» вопрос, который задаёт себе каждая женщина в подобной ситуации: «Так, как я выгляжу?». Руки машинально вскинулись к голове, нащупав растрёпанную шевелюру. В мозгу вспыхнула паника, вытесняя и выпихивая из головы все прочие мысли, самым беспардонным образом и руки на автомате с лихорадочной скоростью, принялись за наведение порядка в этом сорочьем гнезде. Волосы спутались, связались узлами, сбились в клубки, сплелись с какой-то травой, листьями. В них то и дело, пальцы кого-то вылавливали, мелкое и жёсткое. Зорька по началу пыталась их давить ногтями, но те не давились, только после того, как она осознала, что это семена из той большой глиняной бадьи, где она отмокала, она немножко успокоилась, сбросила с себя одеяло, села на край, опустив голову и начала уже вычёсывая волосы пальчиками, освобождать себя от постороннего мусора, вытряхивая его на пол.

Наконец, привычный и каждодневный тренинг сделал своё дело. Волосы были кое как расчёсаны, очищены и сплетены в косу. Благодаря тому, что они были всё же вымыты и к этому времени высушены в произвольном состоянии, коса получилась на редкость толстенной и это пока единственное, что её порадовало.

Она ощупала ранки на теле. Те уже покрылись корочками и мерно тянули кожу, не больно, но нудно зудя. Одежды по-прежнему никакой не было. Прикрыть это уродство было нечем, кроме всё того же мехового одеяла, которым она уже прикрывалась, поэтому недолго думая Зорька схватила мохнатую накидку и быстро начала соображать, как её следует расположить на своём великолепном теле, чтобы скрыть исчерченную ранками кожу и вместе с тем показать, и подчеркнуть свои формы в выгодном для неё свете. Она спешила, как будто её показные выступления начнутся вот-вот. Зорька попробовала обернутся в него и так и эдак и через эдак. Там, где должна была быть талия, приталила, так где должны быть округлые груди, округлила. Косу пустила вперёд, чтоб сразу бросалась в глаза, как бешеная лисица.

Всё. Приготовилась. Надменный, томный взгляд уставился в кромешную темноту, на воображаемую жертву. Она была сыта, отмыта, спать совсем не хотелось. Дышалось легко и свободно. Зорька прямо почувствовала, как из неё струится Слава, мощная, ослепительная и муже подавляющая. Она настолько поверила в себя и вошла в придуманную роль, что начала даже разговаривать с предполагаемой добычей своего всё пожирающего соблазна.

— Ну, чё, толстожопый? — начала она наглым, развязным тоном, но тут же осеклась, это, пожалуй, будет слишком, поэтому продолжила чуть смягчив тон и добавив в голос обворожительности, как ей показалось, — как тебя зовут-то, бедолага?

Такая маска понравилась ей больше, и она ещё добавила мягкости и желанности в свой голос:

— Не бойся меня, ар. Я позволю тебе быть моим мужем.

И тут она вдруг призадумалась. Впервые за ночь Зорька задумалась над тем, а что это значить быть женой ара? Страх опять волной мурашек прокатился по всему телу. До неё неожиданно дошло то, что она абсолютно не знает, что это такое. В голове всплыли только девичьи сказки и откровенные небылицы. Зорька тут же вспомнила своего «пленителя», властного, сильного, страшного. Которому ничего не стоило её убить, сожрать живьём или сварить в супе. Что значить быть женой такого чудовища? Как себя вести с ним? К тому же у арья строгий свадебный обряд, про который девки все уши прожужжали, да и мама, как-то помнится, то же, что-то с затаённым восхищением рассказывала. А она же о нём ничего не знает. Опозорится на весь свет!

Зорька в очередной раз резко впала в панику. Она стала отчаянно вспоминать всё, что ей было известно об арах. Почему-то вспомнились те последние, которых она видела зимой на Волчьи Свадьбы. Трое дородных и богато одетых приезжали к ним в баймак торговаться. Один такой по возрасту, как их атаман артельный, только толстый и обрюзгший, как баба Сладкая, а с ним два по моложе. Ходили смотрели по сторонам и на Зорьку тогда пялились, но не более. Невест они не купили, а вернее всего это атаман их не продал.

По всем лесам гуляли волчьи свадьбы. Матёрые волчицы себе пару выбрали и скрылись. Очередь дошла и до остальных волчиц. Волки окончательно перестали охотиться, кроме старых да ущербных, но они уже не особо могли повлиять на поголовье, так как охотились больше просто парами и в основном по мелочёвке. Ежегодная война с волками, что начиналась с первым снегом и продолжалась до этих дней, закончилась. Если первые волчьи рейды, ещё пугливые и неуверенные напрягали мужицкие артели, но не более, то каждый последующий становился всё напористей и нахрапистей. Каждая отбитая волчья атака делала их голоднее, а значит и злее. Наконец, оголодавшие семьи начинали объединяться, стаиться в две, три, а то и более семей. Вот тут война начиналась по-настоящему и не всегда, кстати, человек выходил из неё победителем. Но самыми страшными были стаи, которые по каким-то причинам меняли свою специализацию с определённого зверя, который был основным рационом их питания, на человека! С этими людоедами было тяжелее всего. Они были умней, хитрей и коварней остальных. Их интеллект ничем не уступал человеческому и самое страшное, эти звери переставали бояться охотника, хотя бы потому, что люди становились для них кормом. Охоту на человечину вели изощрённо, с выдумкой. Человеческий род, попавший под стаю людоедов в обязательном порядке нёс потери и в каком-то смысле был обречён. Твари прижимали людей к их жилищам, где они находились по сути дела в блокаде. Стада в загонах зачастую бросались на произвол и как правило вырезались другими волчьими семьями. Если баймак допускал до превращения волков в людоедов и не смог организовать своевременный отпор, то в последствии обрекал себя на планомерное поедание или голодное вымирание.

Окончив очередную волчью войну победой, артельный атаман Нахуша первым делом провёл ревизию кормов и прикинул сколько до весны требуется оставить в стадах голов, чтоб не попадало до первых трав с голода. Избыток поголовья, что запасался с осени и для волков в том числе, шёл под нож или на продажу. Эта зима проходила вполне удачно для его рода и их охотничьих загонов. Нахуша ещё с начала зимы расчётливо и регулярно подбрасывал волчьим рейдовым группам, крутившимся со всех сторон с завидным постоянством, мелкие подачки, не давая им совсем озвереть с голоду, но и лишая их возможности собираться в стаи и резать большие стада. Пару раз артельные мужики сами ходили в атаку и в засадах практически уничтожили пару крупных семей, не весь откуда забежавших в их края. Поэтому к Волчьим Свадьбам в баймаке мяса было завались. А вот ближним соседям, что сверху по реке, повезло меньше. Пару волчьих атак они пропустили. Хоть волков в обоих случаях перебили, но двух мужиков зверь порвал и стада порезал основательно. Да, не всем с волками везло.

На Волчьей седмице, как раз и начинались обмены да торги, меж родами, у кого что есть. У кого скота и мяса было в избытке, а у кого только девки на обмен и остались. На эти дни в Зорькин баймак гости отовсюду наехали. Три делегации речников, притом от ближнего баймака приехал сам атаман, собственной персоной и одна делегация от аров. Зорька догадывалась, да и бабы меж собой судачили, что невест Нахуша ни покупать, ни продавать не будет. Хоть Дануха, мама его, говорят и заикалась, мол хоть одну невестушку в бабняк для молодой крови прикупить было бы не плохо, но сынок её атаман артельный пресёк бабьи разговоры сразу, на корню, отдавая скот соседу лишь за золото, приговаривая: «Ни чё. Пусть лучше свою кубышку потрясёт.» Дануху понять было можно. Каждая большуха бабняка была заинтересована в новом бесправном «мясе». Надо ж было бабам на ком-то отрываться, пар спускать. Да хоть с такими понятиями, как «генетика», народ тогда знаком не был, но по более сегодняшних учёных разбирались в смешении кровей для здорового потомства. Да, в крови разбирались и с кем попадя не смыкались и не скрещивались. С другой стороны, чем больше бабняк, тем круче статус и легче жизнь всему роду. Очень часто у равноправных соседей просто шёл обмен невеста на невесту без довеска мясом, шкурой и живого поголовья. Соседи, конечно, они соседи, люди близкие, почти родные, но всё же главными покупателями были заезжие арья. Притом, как ары, так и иры, говорят когда-то заглядывали, а ведь те вообще живут в другой стороне и бабы сказывали, уж больно далеко где-то. Хотя на Зорькиной памяти иров она не припоминала. А вот ары постоянно заглядывали к ним в баймак на Гостевой седмице[34]. Именно тогда-то и шли торги, да договоры. Этим можно было продать ту же невесту за то, что у соседа и отродясь не было. А именно за «продукцию высоких технологий» — медные орудия труда и быта, самые различные украшения, в том числе и из золота. Атаманам, всем без исключения это было более по душе, чем соседские мены. Кроме того, ары скупали мясо, шкуры, как загонного стада, так и зверя, добытого охотой в лесу. Заготовки грибов, ягод, мёда. Брали рыбу и скот живьём и многое другое.

На этой седмице проходил самый противный для девок ритуал — невестование, с обязательным банными атрибутами. Баня невесты, обрядное действо, к помывке никакого отношения не имеющий. Дрова возили из трёх разных лесов, воду таскали из трёх разных источников, веник вязали с трёх разных берёз. Это мероприятие было не только противным по своей сути, но и слезливо грустным, как похоронное. Одно слово — прощание. Хоть Зорька и оставалась при родном бабняке, но всё же они с мамой наревелись тогда до опухших глаз под утро. Весь бабняк собирался у будущей невесты, и она просила благого слова «на прощание» у матёрой большухи. Несмотря на то, что Зорька никуда на сторону не собиралась, традиции всё равно предписывали прохождения этого обряда в полном объёме. После получения благословения, Зорьке накинули на голову нарядно вышитую тряпку, чем-то напоминающую платок, и она превращалась в невесту. Так как самостоятельно она под этим покрывалом на голове ходить не могла, ничего перед собой не видя, её водили за руку, как слепую, как будто ничего не ведающую. Молодуха должна была упираться и реветь. С упиранием у Зорьки получалось без труда, а вот реветь, как-то не очень. Выходило явно не естественно, наиграно. Так как с упорством она даже перестаралась, то бабам пришлось таскать её аж за обе руки, за одну у них не получалось. Первым делом её потащили по всему баймаку. Зорька ничего не видела, кроме своих ног и мало что слышала, из-за того, что ей приходилось реветь в голос, но она отчётливо вычленила из бабьего гомона, противный, слащавый голос Данавы. Этот «немужик» в бабьих рубахах, был тут как тут. Его тонкий, раздражающий и вместе с тем напыщенно-надменный голос ни с кем не перепутаешь. Она знала, что это скоморошное таскание невесты из собственного кута через весь баймак в их собственную баню, возглавлял никто иной, как родовой колдун Данава. Вот если бы её продавали на сторону, то колдун бы был из того рода, куда продавали. Если бы её покупал арья, то вёл бы в баню самолично. Данава постоянно лебезил что-то своим мерзким голоском, постоянно кого-то пугая, «кышкая» по сторонам, как будто он и впрямь мог кого-то напугать. К тому же Зорька точно знала, что в это время практически вся нежить и полужить спит и кого там гонял Данава, было абсолютно непонятно. Единственно кого следовало по-настоящему бояться в это время, так это волка оборотня — волкодлака[35]. Страшилок и пугалок по этому поводу было среди девок предостаточно и что самое интересное все девки верили в эту чушь безоговорочно. А как не поверишь? Ведь именно в это время у зверя шёл гон, и волк отчаянно искал себе пару. Не найдя себе волчицу на своих волчьих торгах, обезумев от желания, кидался к нежити на поклон и оборачиваясь мужиком, шёл к людям на девичьи торги. Купит такой волкодлак себе невесту, притащит её в лес, раскорячит меж сугробов, обернувшись обратно в зверя, вцепится зубищами девке в загривок и ну её обихаживать. А сам рычит, кусает, кровь девичью пускает. От этого он ещё больше возбуждается. И борются в нём два желания и еть[36] охота и съесть охота. А как дело своё похотливое закончит, так невеста к тому времени и уж не живая совсем. Кровью истекала. Вот тут-то он её и добивает. Всю сгрызает вместе с косточками. Поговаривали, что некоторые волки на свои волчьи торги даже не ходят, а сразу к человеческим девкам бегут. Ибо там и поеть и поесть вдоволь можно. Для каждой ярицы в невестину пору все эти сказки в один миг в быль превращались. На словах верили, не верили, а на деле, все как одна боялись этого, аж до мокроты по ляхам. Правда, бабы есть бабы, поэтому во всех этих страшилках была некая ягодка «подсластёнка». Как говаривали «знающие» девки, смерть от таких волков совсем не болезненная, а даже наоборот. Девка от него такое колдовское блаженство да удовольствие получает, что до самой потери сознания доходит. Ни одному мужику так бабу не пронять, как волкодлаку. Так в беспамятстве, в радужных судорогах, с жизнью и прощается. У Зорьки на этом месте страшилок почему-то всегда волосы на голове шевелились и дыбом вставали, разгоняя мурашек по всему телу. Жуть.

Когда Зорьку, протащив по всему баймаку, вновь подвели к собственному куту, вернее к бане, ей уже надоело не только реветь, но и упираться, потому что просто замёрзла в одних рубахах по морозу шататься. Зато в бане было тепло, даже жарко. Банька у мамы была маленькая, семейная от силы человека три взрослых входило. Поэтому внутрь протиснулись только Данава, сама Зорька, да до безобразия толстая Дануха, непонятно, как протолкавшая свои телеса в проём предбанника. Вообще-то, по правилам, невесту должны были раздеть, но матёрая со своим братцем посчитали эту процедуру ниже своего положения, поэтому большуха просто рявкнула:

— Давай, сама нагишайси, да на пологе раскорячивайси.

Зорьку уговаривать было не надо. Она быстренько скинула с себя холодные рубахи с покрывалом. Огляделась. Лучше бы она этого не делала. Первое, что она увидела перед собой, это мерзкую голову Данавы. Лысую, без единого волоска, без бороды и усов и кажется даже без бровей. Сама голова маленькая, глазки маленькие, ехидные. Мерзопакостная ухмылка на губах. Всё лицо и лысина густо изрисовано татуировками. Бррр! Свои маленькие ручки сцепил на щуплой груди, постоянно шевеля высохшими пальчиками, как паучок на паутине. Зорька от увиденного скривилась в отвращении, но тут же получила тычок от большухи:

— Ну кась, сдрисни на верхь, нам ящё твоих подружек, долбанутых приходовати надобноть. Нека с тобой тута рассусоливати.

Дальше началась мерзкая процедура, о которой Зорьке даже вспоминать не хотелось. Брат с сестрицей разложил её на пологе, ноги раздвинули, чуть не выломав и начали меж ног ковыряться. Тфу! Матёрая её пару раз больно шлёпнула по ляхе, рыча, чтоб не зажималась. Затем резкая, острая боль. Ярица выдержала, не издав ни звука. Она знала, что с ней будут делать и к чему надо быть готовой. Кто-то из этой парочки одобрительно похлопал её по животу, скорей всего это был колдун, уж очень легонько, матёрая приложилась бы по-другому, после чего оба выперлись из бани, оставив Зорьку одну. Только тут она с облегчением вздохнула и позволила себе расслабиться.

Всё, что колдун с большухой с ней делали, было элементарной проверкой на наличие девственности. Ну, нисколько проверкой, сколько её лишения специальным деревянным тупым ножиком, сильно похожим на мужской уд. Таким образом колдун «выменивал девичью красу» у банника[37] на её будущую плодовитость. Девственность, как таковая, особо тщательно не оберегалась, но приветствовалась. Если б Зорька была не девственной, матёрая с колдуном и слова бы не сказали. Данава нашёл бы там, что порезать, крови пустить, а Дануха просто врезала бы маме за недосмотр, хотя, по правде сказать, оторвалась бы на ней от души. На сторону, как правило, продавали девственниц, если конечно не шёл разговор о какой-то конкретной девке, которая приглянулась. Там уж извини, какая есть. Хотя в этом случае ары, например, могли потребовать снизить цену. Очень уж их волновала чистота собственной крови. Кроме того, они покупку осматривали и проверяли в полном объёме. Мяли груди, ягодицы, руки, ноги. Заглядывали в рот, придирчиво считая зубы. Трепали за волосы, проверяя прочность. Покупатель порой ковырял в каждой дырке, даже там, после которой палец приходилось мыть. Зачем? Зорьке было не понятно. Что они там искали? В общем эта «обязаловка» для невест была противна до омерзения и длилась, как им казалось, вечность. Зорька от процедуры прощупывания и проверки отверстий была освобождена. Данухе это было «на хуй не нужно», как она выражалась, а Данаву интересовали больше мужики и Зорькины прелести его абсолютно не впечатляли. Вообще, в отличии от покупателей арья, речные колдуны особо над невестами не изгалялись. Они же все как один, мужиками были только снаружи, а по сути своей бабы бабами. Зорька никогда не понимала, как они вместо баб с мужиками жили? Или у них там всё как-то по-другому было устроено? Это для неё была полная загадка, отгадку которой она даже не хотела знать.

Затем, шумной толпой, к ней в баню залезли все её три подружки. Им всем ещё только предстояла данная процедура. Зорька была первой. Поэтому вместо того, чтобы мыть невесту, смывать, так сказать, «кроваву девичью красу», они накинулись на неё с расспросами. «Ну чё? Ну как? Больно? Противно?» и так далее по всему списку. Зорька, в окружении подружек расхорохорилась и с видом уже бывалой бабы, с неким тоном пренебрежительности давала девкам первичный инструктаж. Она рассказывала обо всём дотошно и с подробностями и видя их напуганные рожи, специально сгущала краски, наслаждаясь их потешным видом. За нескончаемым щебетанием, оханьями и аханьями, девки и не заметили, как пролетело время и поэтому для них стало полной неожиданностью, когда в баню заглянула Зорькина мама и грозно рявкнула:

— А ну хватит тут трещать. Расселись, как сороки на ветках. Зорька! Быстро одеваться и за стол.

Это был облом. Ярица вскочила, вспомнив, что нудная невестование ещё не закончилось. Надо было идти к столу, где матёрая со своим приближением уже мёда хмельного набрались и перед каждой надо было спину гнуть в поклонах с обязательным «спасибо», не понятно за что, и только получив от каждой какое-нибудь нудное нравоучение, большуха подводила итог, объявив Зорьку полноправной невестой бабняка. Для самой Зорьки с этого момента начинались очень трудные обязательные времена в сорок дней невестования. Вернее, сорок дней считалось в чистом виде без этого дня, начала и дня выхода из этого жестокого поста морального воздержания. Для неё эти шесть седмиц были не просто испытанием, а истинным наказанием. В присутствии баб ей вообще запрещалось издавать какие-либо звуки, не то что говорить. Ей нельзя было поднимать глаза, когда с ней кто-нибудь из баб говорил, даже мама! Все шесть седмиц она имела право только слушать и безропотно подчиняться, выполняя всё, что этим бабам проклятущим в голову придёт. На время она становилась самой бесправной единицей общества. Но Зорька знала, что этот экзамен надо было сдать. И за любую оплошность будут бить, в первую очередь, её собственная мама. Конечно, до смерти не забьёт, лишь для поучения, ломки нахрапистости и гонора, а вот другие бабы, особенно из Данухинного круга и до смерти забить могут, коль норов на показ выставишь, да не обломаешься. Переламывали девок по-взрослому. Всё. Детство кончилось. Хотя в родном бабняке всё же делалось снисхождение, не то что чужачкам. Пришлые невесты наматывали сопли и слёзы на кулак с самых Волчьих Свадеб аж до Купальной седмицы. Кое кто не выдерживал, руки на себя накладывал, хотя это было редкостью. Матёрая, как правило, брала всех чужих под своё покровительство, не допуская особого беспредела со стороны баб. Справедливости ради, Зорька отметила про себя, что в их бабняке бабы всё же как-то с пониманием относились к чужачкам, как к бедолагам, даже где-то жалея, но и не давали особо распускаться и от рук их отбиваться. Если невеста, хоть своя, хоть со стороны вела себя подобающе, то её особо не задирали. Кто и мог «пригнуть», так это сама большуха, или на худой конец Сладкая. И Зорьку всем бабняком, тоже начали готовить к Купальной седмице уже всерьёз и чуть ли каждодневно.

Тех трёх аров, что приехали торговаться, новоиспечённая невеста, увидела на следующий день. В первый раз она встретила их, когда с Милёшкой тащили ушат воды с реки. Зорька заметила, как все трое её глазами пожирали, оценивая. Второй, в тот же день, ближе к вечеру, когда с поленницы у бани дрова набирала. Они втроём совсем близко подошли, к самому заборчику и самым наглым образом пялились, даже вдоль заборчика прошлись, раздевая её глазами с разных сторон. У Зорьки тогда ещё какие-то двойственные ощущения возникли. Во-первых, было неприятно такое дотошное внимание, а во-вторых, приятно было ощущать повышенное внимание чужих на своей персоне. И какое из этих ощущений преобладало, тоже было непонятно. В общем мура какая-то. С одной стороны, радовало то, что атаман оставил её при родном бабняке, с другой, вдруг забрезжил маленький лучик надежды на лучшую долю с возможностью вырваться из этого о постылого бабняка в городскую сказку. Полная мешанина в голове. Чего-то хотелось, а чего непонятно.

И сейчас, сидя на лежаке, у Зорьки было примерно такое же состояние. Замуж хотелось, вроде бы как, а страшно было так, что аж ничего не хотелось. Тут ещё вспомнилось, что ары брали только девственниц, а она то уже нет! А вдруг он этого не знает. Как он себя поведёт? И самое главное, как самой то себя вести? Сдаться в образе сорокадневной невесты? Покорной и послушной? Или наоборот проявить характер и показать ему, что она не корова какая-то безропотная, а и госпожой в его доме быть сможет. Эта идея почему-то показалась ей более привлекательной. К тому же, рассуждала она, начиная с их первого знакомства, она была именно такой. Дикой, необузданной, наглой и нахрапистой. И он запал на неё, а в этом она уже не сомневалась, именно на такую своенравную, с характером. «Точно,» — подумала в результате короткого размышления, — «Я должна быть ему под стать. Либо примет меня такой какая я есть, либо убьёт. Плевать!»

И тут, как по заказу, сначала послышались шаги, затем кто-то тяжёлый забрался в кибитку, от чего она вся зашаталась, задёргалась. Зашуршали ноги по напольному сену, затем какой-то шорох от стены совсем рядом и в помещение влился предрассветный, мягкий свет, слегка осветив грозное лицо её мучителя. Он стоял и молча разглядывал Зорьку, как будто в первый раз увидел. Что творилось у неё самой внутри, она, пожалуй, и сама бы объяснить не смогла. Стыд, что толкал провалиться на месте, волнение, заставляющее руки лихорадочно искать места и не находить его, отчаяние безвыходности положения, ужас от непонимания того, что сейчас произойдёт, дурацкое и неуместное желание мило ему улыбнуться и ещё, Святая Троица знает, что. Всё в одной куче бурлило кипятком и вымораживало инеем. Он колыхнулся. Опёрся на стену плечом и тихо спросил:

— Утро наступило. Каков твой выбор?

И тут её заколотило в лихорадочной трясучке. Живот заболел, голова закружилась. Она пыталась что-то сказать, но не могла. Всё тело до последнего кончика пальца, предательски перестало её слушаться. Накрыла паника и тут она неожиданно для самой себя сдалась. Полностью и бесповоротно. Сил сопротивляться больше не было. Дрожь как-то сама стихла, тело расслабилось, голова безвольно упала на грудь, а в мыслях прорезался злой крик души: «Будь ты проклят, людоед. Убивай». Но он по-прежнему молчал. У Зорьки в голове тоже стояла полная тишина и ожидание чего-то неминуемого. Но ничего не происходило. Она осторожно попробовала прочистить горло, голос её слушался и тогда сама, не ожидая от себя, она буквально выдавила чужим, детским голоском:

— Я буду… твоей… женой.

И тут как гром среди ясного неба прогремел немедленный ответ:

— А я не спрашивал тебя, кем ты себя видишь. Не тебе решать.

Его жёсткие и даже где-то злые слова подействовали на неё, как ушат холодной воды, разом приводя в чувства и заполняя всё нутро яростью и озверением. Паника со страхом куда-то резко попрятались, улетучились. Обида вцепилась хищными зубами в глотку. Разум вскипел, но результатом его кипучей деятельности стала лишь отчётливая мысль: «Сволочь!»

— Кем ты будешь, решу я. Тебя же просто просили сделать выбор, что хочешь ты.

Её естество вздрогнуло, сейчас она была готова броситься на это говно в мужском обличии и порвать его голыми руками, ну или по крайней мере всю морду расцарапать. В глаза брызнули слёзы ярости, обиды от бессилия и жалости к себе любимой. С огромным трудом Зорька сдержала желание выплеснуть на него всё, что накипело внутри. Она медленно подняла на него затуманенные слезой глаза и как можно спокойней проговорила уже своим, привычным голосом, проговаривая каждое слово:

— Я хочу быть твоей женой.

— Вот это я и хотел от тебя услышать.

Голос его неожиданно зазвучал обыденно, спокойно, как будто они говорили о чём-то незначительном и самом обычном. Этот резкий переход от злобного рычания к умиротворённому побулькиванию, на Зорьку подействовал, как увесистый дрын по башке. Оглушительно, или оглушая, ну в общем выбивая всё сознание на пол. Она растерялась. Он вальяжно прошествовал мимо её в глубину кибитки, проронив по дороге, как бы невзначай:

— Ты спала?

— Нет, — отрывисто буркнула она, на автомате, лихорадочно собирая остатки разума в кучу.

— Ела?

И тут откуда-то резко выползла стыдливость, как будто поев его еды, им же и предложенной, она совершила что-то неприличное и даже наказуемое. Поэтому ответ получился, лишь как лёгкий выдох:

— Да.

Он скрылся за занавеской в глубине жилища, за которой тоже заструился свет и выйдя обратно и указывая на срывающийся там закуток, продолжил вести вялый, домашний, ничего для него не значащий разговор:

— Там твоя половина. Видела уже?

— Нет, — ответила Зорька опять не своим голосом и вновь тихонько похыркала, прочищая горло.

Тот факт, что для неё заранее, оказывается, было приготовлена её половина, говорил о том, что эта сволочь толстожопая уже всё за неё решил и заранее знал её ответ, и он лишь с ней играл, гоняя как волчара бедную зайчиху, способный сожрать её в любой момент, но не делал этого только ради удовольствия чуть-чуть побегать, так сказать, размяться для аппетита. «Ну, что ж, — подумала со злорадством Зорька, в которой проснулась оторва, — я тоже люблю такие игры. Давай посмотрим, кто кого».

— Ну так иди смотри, — предложил он, спокойным, ничего не выражающим голосом.

Она всей кожей почувствовала его самонадеянную ухмылку. Зорька медленно и грациозно встала, надменно расправив плечи и выбросив грудь вперёд. Поправила с достоинством меховое одеяние, которое постоянно норовило сползти с её гордого тела, но тут этот козёл вновь обломал ей весь антураж.

— Одеяло моё оставь. Там у тебя своё есть.

В лицо резко ударил жар. «Ты хочешь видеть мою голую красоту? — мелькнула шальная мысль в голове, — да, на!» И она, сознательно потупив глазки, эдакая святая невинность, выпустила из рук одеяло, вновь подавая грудь вперёд, отчего меховушка легко соскользнула обратно на лежак и прикрывая свою слегка покрытую волосиками щёлку концом косы, плавно, на сколько получалось в данной ситуации, двинулась на свою половину. Она не смотрела на него, а что-то очень внимательно выискивала у себя под ногами, но сама всем телом чувствовала, всем своим нутром, что он буквально пожирает её глазами. В добавлении ко всему, он что-то замямлил, явно смущаясь, как нашкодивший мальчишка:

— Тут я для тебя всякие тряпки припас, платья, ещё что-то, какие-то бабьи безделушки, зеркальце, причесалки разные. Сама разберёшься.

Зорькина сущность ликовала. «Знай наших, пацан сопливый, не таких зверей обламывали. Я ещё из тебя верёвки…», но тут её победная мысль была грубо прервана. Уже проскакивая мимо него, атаман жёстко ухватил Зорьку за корень косы сзади и зашептал в самое ухо:

— Если ты будешь гадить, где не попадя, а не там, где я тебе указал, как щенка носом натыкаю.

От неожиданности происшедшего и услышанного её лицо опять вспыхнуло жаром, а звонкий шлепок по голой жопе выбил из Зорьки всю спесь и гонор в один момент и заставил стрелой влететь на свой лежак, заваленный горой каких-то тряпок.

Он опустил занавеску и судя по спокойно удаляющемуся голосу, вполне доброжелательному, Зорька поняла, что он уходит. Но как только она сообразила и поняла смысл того, что он говорит, очередная волна паники окатила её с ног до головы и руки опять задрожали. А он просто, как бы само собой разумеющиеся выдал:

— Разберёшь барахло, приведи себя в порядок. Оденься получше. Сегодня я буду тебя показывать народу.

Потом он ещё что-то пробубнил себе под нос, но Зорька уже не разобрала. Ей хватило того, что услышала «…буду показывать тебя народу».

Разве могла эта мразь знать, что подобное девке говорить нельзя ни при каких обстоятельствах. Любая доведёт себя до истерики, зная, что её будут выводить на показ, а ей не в чем блеснуть. Любая доведёт себя до белого каления в бесчисленных попытках хоть как-то стать красивее и привлекательнее, чем есть. Зорька не стала тратить время на доведения себя до истерики и разрыдалась сразу. Перебирая груду различных нарядов и вытирая слёзы о каждую тряпку, она плакала по поводу своей никчёмности и того, что ей просто нечего на себя надеть, не в чем себя показать. Все эти яркие тряпки были красивые, но абсолютно непонятные. Она попыталась в одной из них разобраться, но тут же вновь залилась горькими слезами, расписавшись в своей беспомощности. Только где-то под конец этой кучи, она обнаружила нечто знакомое. Нарядную верхнюю рубаху речных баб. С виду она была новая, но сшита не на неё, а на взрослую бабу, но это было единственное одеяние, которое она знала, как одевать и как носить. Поэтому недолго думая Зорька напялила рубаху, пытаясь уменьшить её сборками и мало-мальски аккуратными складками. В конце концов, не выходить же ей голой, а свои рубахи где-то возле бани валяются грязные, их ещё стирать и стирать. Но тут ей под руку попало удивительно красивое зеркальце и костяной гребень, очень тонкой, мастерской работы, что её значительно успокоило, так как позволило заняться привычным девичьим занятием — разглядыванием себя любимой и наведением на ней красоты.

Она даже не заметила, как пролетело время, и он снова вернулся. Зорька затихла. Атаман прошёл, улёгся на лежак и как-то устало проговорил:

— Утренняя Заря, ну ка покажись.

Зорька встала. Она была спокойна. С каким-то полным безразличием вышла из-за занавески и предстала перед хозяином кибитки и только тут почувствовала всю несуразность своего наряда, одёргивая расползающиеся складки и пытаясь собрать их обратно.

— Да, — протянул он, — а что аровы платья тебе не понравились? Там же много красивых.

Он сел и с какой-то глубинной тоской разглядывал её ободранные коленки, сверкающие над красивыми светлыми сапожками. Зорьку вновь за горло схватила обида и опять захотелось разреветься, но сдержав накатывавшие на глаза слёзы, призналась:

— Я всё это не умею одевать, у меня не получается.

— Да, — задумчиво констатировал атаман, — как-то об этом я не подумал. Ладно. Что-нибудь придумаем.

Ободрил он её, резко вскакивая и доставая из-под лежака груду золотых украшений. У Зорьки аж в глазах засверкало. Столько золота она отродясь не видывала. И тут он её добил:

— Это тебе. Сейчас пришлю баб, они помогут одежду подобрать.

Для бедной девочки это был как раз тот самый рубеж, на котором она окончательно сдалась на милость победителю. Дальше пошёл радужный туман, звёздный фейерверк в глазах, полное непонимание того, что происходит вокруг. Бессонная ночь. Вымотавшие все силы переживания, глубина которых была такова, что она за всю жизнь столько не пережила, сколько за один день и ночь. Её голова от перегрузки, просто отключилась, заявив напоследок: «Всё! С меня хватит!». Она смутно помнила, что происходило дальше. Сначала она тупо перебирала и кажется даже любовалась золотыми прелестями. Затем явились две бабы. Ощупали её, раздели, золотые игрушки отобрали. По очереди перебирая тряпки в куче выуживали различные одеяния и прикладывали их к Зорьке то спереди, то сзади. Потом одна куда-то ушла. За ней пропала и другая. А Зорька, как стояла на одном месте, так и продолжала стоять, покачиваясь, как пьяная. В голове гул, в ушах звон, в глазах песок и слёзы. Ноги руки, как чужие. Ей ужасно хотелось спать, и она рухнула на лежак, на котором просидела всю ночь и заснула ещё до того, как коснулась ложа. Потом помнит сквозь сон, что её толкали, тормошили, кажется били по щекам, пытаясь привести в чувство. В конце концов её обрызгали водой, и она кое как выбралась из сна и то не полностью. Опять перед ней замельтешила баба. Одела её во что-то. Долго крутилась вокруг, то и дело дёргая и подтягивая в разных местах. Наконец, она усадила невесту на лежак и занялась её волосами, от чего Зорька опять уснула. Сидя. Тут же, по крайней мере так ей показалось, её опять сильно начали тормошить и брызгать в лицо водой. Она на этот раз, почему-то не сидела, а уже лежала. Встала и кажется проснулась. Её буквально выволокли из кибитки, накинули на голову большое покрывало, из-под которого были видны только собственные ноги, предварительно как-то хитро смотав на голове косу. Согнули руки в локтях. Тоже чем-то накрыли и куда-то повели. Находясь между сном и явью, она покорно семенила туда, куда её под обе руки вели сопровождающие, но услышав многоголосый гомон впереди, начала приходить в себя, полностью прогоняя сон. И когда до неё дошло куда её ведут и ужас предстоящего показа табуном пробежал по её позвоночнику, проснулась окончательно. Толи от осознания происходящего, толи от того что проснулась, ноги стали заплетаться и сгибаться в коленях, но её вели крепко под оба локтя. Вдруг, как-то резко, один локоть отпустили и человек его державший побежал вперёд. Зорька поняла это по удаляющимся от неё шагам. Вместе с пониманием, она чуть было не потеряла равновесие, с трудом удержавшись на ногах, лишь сильно качнувшись в сторону. С другой стороны, женский голос монотонно, на одной ноте зажурчал прямо в ухо:

— Тихо, тихо, тихо. Всё хорошо. Идём. Сейчас будет небольшой спуск. Смотри под ноги.

Зорька сильно наклонила голову вперёд. При этом втягивая грудь, так хоть что-то видела под ногами и мелкими шашками продолжала следовать куда ведут. Наконец, ведущая остановилась и заставила Зорьку развернуться. Она так и замерла сгорбившись, как и шла. Вокруг стояла полная тишина и это ужасно напрягало. Она с ужасом осознала, что закупорена с ног до головы и изрядно вспотела. По лбу поползла мокрая дорожка и Зорька уже привычно запаниковала. А тут ещё вдруг где-то совсем рядом спереди громыхнул громкий мужской голос. Чужой, незнакомый.

— Прежде чем мы увидим твоё лицо и примем решение достойна ли ты быть женой нашего атамана, ты должна ответить нам люб он тебе или нет. И не идёшь ли ты в жёны по силе или другому принуждению.

Зорька даже как-то мимо ушей пропустила эту тираду, лишь сначала вздрогнула от неожиданности громкого голоса. Она даже не думала о том, что этот вопрос адресован ей. Она была абсолютно уверена, что обращаются к кому-то другому и была занята лишь мыслями, как утереть намокшее лицо. Не будешь же махать руками. Громовой голос вновь заставил её вздрогнуть.

— Мы не слышим твоего ответа.

И тут в ухо зашипела рядом стоящая баба:

— Люб, люб, проснись, дура!

И только тут Зорька поняла, что опростоволосилась и то что спрашивали оказывается её! Она так быстро испугалась, что тут же заревела и сквозь слёзы торопливо прокричала:

— Люб, люб. Я сама хочу…

С неё медленно стянули покрывало и к лицу прикоснулся спасительный прохладный воздух. Руки, как-то сами собой, безвольно опустились, и она увидела перед собой огромную толпу молодых мужиков и пацанов. Все эти люди с восторгом и обожанием рассматривали именно её, маленькую, зарёванную и взмокшую Зорьку. Она не понимающе озиралась по сторонам, поражаясь такому большому количеству людей и в один прекрасный момент вдруг наткнулась на взгляд своего будущего мужа. Таким несчастным она его раньше никогда не видела. Непонятно почему, но ей его стало очень жалко, захотелось прижать его к себе, обнять. Зорька протянула к нему руки не то в надежде дотянуться, не то в попытке хоть на кого-нибудь опереться, чтоб не грохнуться прямо тут на траве. Голова кружилась. И она защебетала, всем своим видом и тоном прося поддержки:

— Я испугалась, прости меня, но я очень сильно испугалась. Я сейчас упаду…

В конце концов он подхватил её за руки и начал целовать, что-то шепча на ухо, но Зорька уже ничего не была в состоянии понять. Она лишь продолжала щебетать всё о том же.

— Прости. Я просто испугалась. Я сама хочу. Ты, правда мне люб.

Её рука скользнула по его мокрой, поросшей мелкой рыжей растительностью щеке. Лицо его оказалось очень горячим. Она не поняла толи у него жар, толи она окоченела.

Привёл её в чувство всё тот же громовой голос:

— Назови своё имя.

Жених тут же тихо подсказал:

— Скажи, как я тебя назвал.

Но Зорька уже собралась с мыслями и прекрасно поняла, что от неё требовалось. Она выпрямилась, стараясь успокоиться и твёрдым голосом произнесла:

— Утренняя Заря…

Все последующие дни проплыли в сказочном тумане. Счастье её было настолько велико, что она порой захлёбывалась им и теряла сознание. Он был милым, нежным, ласковым, дарил целый неизвестный для неё мир удовольствий и наслаждений. Зорька заболела этим мужем, сроднилась и срослась с ним душой и телом. Желание постоянно его видеть, слышать, ощущать было нестерпимым. Казалось, всего что у неё было, было мало, хотелось ещё и ещё. Она никак не могла надышаться, напиться, насытится. Поначалу они постоянно были вместе. Ласкались, ворковали. Она настолько доверилась ему, что, нисколько не смущаясь и не стесняясь открывала ему самые сокровенные свои тайны. И он, из грозного и страшного зверя, превратился в обыкновенного мальчишку и столь же откровенно доверял ей тайны свои. Когда он рассказывал о своём детстве, Зорька рыдала и ей было его так жалко, что хотелось сейчас и сразу отдать ему всю любовь и ласку, которой он был лишён практически всю свою жизнь. Все эти дни и ночи казались сном или полусном. Постоянные недосыпы и полное непонимание того, что сейчас день или ночь за стеной кибитки, привели Зорьку в странное, необъяснимое состояние на грани сна и яви. Она ни о чём, кроме него не хотела думать и ни о чём, кроме него не хотела знать. Зорька хотела только его, всего и сразу. Единственно о чём они никогда не говорили, это о её роде, маме и сёстрах с братьями. Эта тема сама по себе стала табу. В первую очередь для неё. Зорька просто решила отсечь всё прошлое, проведя невидимую черту и просто уверовала в то, что это было не с ней, а с какой-то другой Зорькой, которой просто больше нет. Теперь она стала другая. Теперь у неё началась новая жизнь. Она родилась заново. Она не знала сколько прошло ночей со дня свадьбы, потеряла счёт, хотя по правде сказать, считать она их даже не пыталась, но через какое-то время он стал всё чаще и на долго куда-то уходить, объясняя это тем, что он тут всё-таки атаман и у него много неотложных дел. И даже его отлучки она превращала исключительно в добродетель. Зорька очень гордилась тем, что он у неё такой важный и как бы ей не хотелось держать его при себе, всё же нехотя уступала его делам ватажным. Кроме повышения собственной гордости за себя, это обстоятельство давало ей ещё один неоспоримый плюс. Она начала высыпаться.

И вот в одно прекрасное утро, спустя, наверное, дней десять или что-то около того, безвылазного лежания в кибитке, она впервые вышла на прогулку по логову. Он её отпустил сразу и как Зорьке показалось с какой-то радостной облегчённостью. При том сам с ней не пошёл, как она его не упрашивала. Он просто завалился спать. По началу она хотела обидеться, но подумав немного, нашла для себя объяснение в том, что муж действительно устал, занимаясь делами логова и ему необходимо отдохнуть. После чего перестала его тормошить, одела своё нарядное платье, увешалась золотом и пошла.

Она не шла, она шествовала, важно надувшись и поглядывая на мальчишек, суетившихся повсюду, с высока. Почему-то в основном по логову бегала малышня. Копошились, как муравьи в муравейнике, все чем-то были заняты. Таскали, хлопали тряпками и шкурами, плескали на траву воду из бадей, что-то колотили, крутили. Она не очень понимала, чем они были заняты. Мальчуганы все, как один завидев её вставали, замирали столбиками и восхищённо смотрели. Даже кое-кто рот разевал. У Зорьки самооценка собственного «Я» буквально зашкаливала. Первого взрослого она встретила у двухколёсной повозки. Она признала в ней ту самую коробку на колёсиках, в которой атаман привёз её в логово. Он ковырялся и чем-то стучал в колесе. Он явно заметил её, но вида не подал, полностью проигнорировав её такую красивую. Даже когда она прошествовала совсем рядом, не обернулся и не прекратил своего занятия. Такое пренебрежение к её величию несколько задело Зорьку, небольшая тень наползла на её лучезарное настроение, но она тут же про себя плюнула на этого мужлана, как-то кратко его обозвав и эта тень исчезла, и Зорька заблистала дальше. Дорога, по которой она шла, проходила по кругу, окольцовывая всю эту большую поляну, что позволяло ей осмотреть всё логово, но явно ни всех обитателей. Вокруг была только малышня и притом, что Зорьку страшно удивило, только пацаны! Вот тут ей вдруг стало неуютно и вся царская спесь куда-то улетучилась. Она лихорадочно стала рассматривать вокруг человеческие фигурки, вглядываться в мелькающих всюду мальчишек, заглядывать поодаль, но не одной девки так разглядеть и не удалось. Она поняла, что попала в логово пацанов и что она здесь совсем одна. Резко почему-то стало не по себе и захотелось вернуться в свою уже ставшую родной берлогу на колёсах. Но тут же вспомнила, что где-то же были здесь ещё две взрослые бабы, которых она уже видела, да ещё где-то должна быть одна невеста, про которую Ардни говорил. Притом молодуха была из их баймака и её распирало любопытство, кто она. Только ради этого она и вырвалась на эту прогулку. По его описанию Зорька так и не поняла, кто она такая. Не на одну из её подруг описание не походило, но то, что она из её родного баймака, было, несомненно. Она перестала обращать внимание на пацанов и стала внимательно вглядываться в жилища, в надежде увидеть хоть мельком кого-нибудь из знакомых. Притормаживала у землянок, стараясь украдкой заглянуть внутрь, но закрытые входные шкуры не позволяли ей это сделать. И наконец дойдя до очередной кибитки, такой же как у неё, она остолбенела. У самого угла стояла знакомая молодуха. Она стояла тоже как вкопанная, прижимая к груди какую-то светлую тряпицу и в отличии от Зорьки, последняя похоже, заметила её уже давно и напряжённо ждала. Они стояли друг против друга и молча смотрели. Это была не одна из её лучших подруг, на что Зорька так надеялась и горечь разочарования какое-то время сковывало её, хотя она сразу узнала молодуху. Это была Тихая Вода. Та самая выданная невеста, купленная атаманом полтора года назад, что при знакомстве со Сладкой описалась. Та самая, с которой Зорька потом почти подружилась, так как девка она была в общем-то не плохая. К тому же она была старше Зорьки и знала то, что ни Зорька, ни её закадычные подруги тогда ещё не знали и Тихая с удовольствием делилась с ними тем, через что проходила. Подружками они конечно не были, но отношения у них были почти «подружечными». Зорька первая вышла из ступора и быстро, почти бегом подошла к Тихой. Та тоже встрепенулась, бросив тряпицу на траву и трижды облобызав друг другу щёки, они обнялись.

— Тихая, — чуть ли не шёпотом констатировала Зорька, разглядывая её как-то разом повзрослевшее и вместе с тем осунувшееся лицо.

Она похудела. Под глазами синюшные тени полукругом. Глаза красные, как будто только что ревела.

— Как ты? — спросила Зорька, понимая почему-то, что у Тихой не так всё прекрасно и радужно, как у неё.

Та в ответ лишь горько вздохнула и опустила глаза.

— Тебе плохо? — почему-то шёпотом продолжала допытываться Зорька, беря её за руку.

За все последние дни она находилась в состоянии эйфории неземного счастья и даже подумать не могла, что кому-то может быть плохо, когда ей так хорошо. Тихая Вода посмотрела на неё печальными, воспалёнными глазами и тих ответила:

— Устала просто. Меж двух разрываюсь.

Зорька сначала впала в недоумение, не понимая о каких двоих она говорит, но тут как будто услышав её мысли, где-то со стороны шатра, что похоже тоже, как и у них был баней, послышалось куксивое всхлипывание грудничка и Зорька вдруг резко вспомнила, что у Тихой же был ребёночек, которого она родила этой весной. Именно это обстоятельство развело их когда-то так и не сделав подругами. Зорька увидела её сейчас впервые чуть ли не с зимы. Тихая засуетилась, извиняясь посмотрела на Зорьку и быстро заговорила:

— Кормить надо.

Она обняла столбиком стоящую Зорьку и торопливо пошла в шатёр. На входе оглянулась и уже с улыбкой добавила:

— Если у тебя будет свободное время, заходи. Потрещим. У меня как видишь ни дня, ни ночи не хватает.

Зорька всё поняв, закивала головой.

— Обязательно зайду, Тихая. Зайду.

Молодая мама скрылась внутри шатра и звуки малыша затихли.

Как-то само собой течение Зорькиной жизни вошло в привычное русло. Дни стали днями, ночи ночами. Она по началу каждый день ходила к Тихой Воде, но подружиться они так и не смогли. О том, что произошло в баймаке при налёте Тихая отвечала скудно и без особого желания. Об участи остальных ничего не знала. У Зорьки тогда прокралось подозрение, что Тихая попросту не верит в её бессознательность и ничего не знание. Она думает о ней плохо. Зорька не раз ловила себя на этой мысли. Да что говорить, хоть почти полтора года Тихая Вода жила в их роду, а так чужой и осталась. Вскоре им вообще как-то стало не о чём говорить. Отношения почему-то были натянутые. Тихая не стремилась душу изливать, Зорька и подавно. Она стала ходить к ней всё реже, а вскоре и вовсе перестала. Так, где если встретятся здоровались конечно, да и только. С Онежкой, одной из взрослых баб логова, отношения складывались примерно такие же. Баба относилась к ней настороженно и с опаской, но всячески старалась изображать материнскую заботу с теплотой и лаской, но всё это Зорьке казалось каким-то не настоящим, наигранным. А вот с Хабаркой, второй взрослой бабой логова, они как-то быстро сдружились, не смотря на большую разницу в возрасте. По началу баба тоже пыталась проявить какие-то материнские поползновения в своём к ней отношении, но ей это довольно быстро надоело. Ей куда более по духу было общение с Зорькой, как с равной и после первой же совместной попойки, что произошла абсолютно спонтанно на Положение и которую таясь ото всех они устроили на бане за кузней братьев мастеровых, вообще стали закадычными подружками не разлей вода.

То, что Зорька забеременела, она почувствовала сразу. Ей для этого даже девятого дня дожидаться было не надо. Вот почуяла и всё. Ну, естественно, с этой новостью рванула первым делом к Хабарке. Та, обтерев руки о подол, раздвинула её веко и что-то внимательно поискала в Зорькином глазу. После чего абсолютно уверенно заявила:

— Точно. Беременна. Ну, Зорьк, готовь мужику «благодарственну».

— Ой, вскинулась молодуха, да как же. У меня ни очага, ни продуктов никаких.

— Ни сцы, молодуха, придумам чё-нибудь.

Ну и придумала.

Хабарка, следуя указанию атамана, ещё на Зорькиной свадьбе подпоила, окрутила и пристегнула к себе одного из мастеровых братьев, что по моложе. Да так крепко вцепилась, что тот и вырваться не смог. Да так мягко, да умно постелила, что тот и не пытался даже вырываться. Понравилось. В отличие от Онежки, которая обихаживала второго братца потихоньку да помаленьку, корча из себя девку молодуху, эта сразу взяла бычка за рожки и нахрапом, без зазрения совести впёрлась в их жилище, да там и поселилась, будто тут и жила, по сути выселив второго братца чуть ли не на свежий воздух жить. По началу тот в кузнеце проживал, вокруг которой Онежка в нерешительности кружилась, пока обнаглевшая Хабарка чуть ли не силой послала его к Онежке в землянку погостить, попить, поесть, разговоры поразговаривать. Так он там впервые и заночевал. Хабарка не стала спрашивать, что они там этой ночью делали, да и делали что-нибудь, аль всю ночь просидели за разговорами друг против друга, лясы точа. Ей было наплевать. Главное, что с этой ночи он ей в «новом» её доме больше не докучал. Спать ходил к Онежке. А видя счастливую харю Онежки и расспрашивать даже не стала. У неё на этой харе было всё нарисовано. С утра до вечера братья в мастерских на кузнице гремели. Кстати, тоже резко повеселели, орлами за глядели. Атаман даже Хабарку похвалил, за свадьбу заикнулся, но Хабарка отшутилась, переводя всё на братьев, типа, не пришло то время, когда бабы мужиков за себя замуж начнут звать. Все посмеялись, пошутили, но на этом и закончили. Замуж так никто и не позвал. Хабарка ещё атаману на уши отговорки да шутки навешала, а для себя всё же зарубку на душе сделала. Телок, телком, но замуж позовёт, никуда не денется. Только бы палку не перегнуть, не спугнуть добычу. В Хабарке, связавшейся с Зорькой, откуда не возьмись проснулась дремавшая в ней «оторва». Именно схожесть их разгильдяйских характеров и равность «наклонных интересов» и сроднила их. Обе оказались легки на подъём в вопросах чего-нибудь непотребного. Разбирали мужиков своих на мелкие детали без зазрения совести, не смеясь, а похваляясь. И Зорьке от этого не было стыдно, а даже как-то легко и обыденно с Хабаркой. Странно, но у них всегда было о чём поговорить со взаимным интересом. Зорька спокойно делилась с этой бабой всем сокровенным без утайки и мыслями и чувствами, и переживаниями. Хабарка отвечала взаимностью. Её как будто прорвало за долгие годы одинокого воздержания от словесного поноса, и она облегчала свою душу молодухе. По крайней мере Зорьке так казалось. Хабарка тоже тянулась к Зорьке. С ней она забывала о своих годах и как Зорька становилась молодой, озорной и интересной. Она почувствовала какой-то новый привкус у жизни, новую необжитую ею грань и впереди засверкало вполне не плохое будущее. В общем за молодилась она с Зорькой и это как нельзя кстати было теперь и именно этим она сразила и добила мастерового. Молодой задор в голове, да умудрённый опыт в делах, против такого оружия ни один мужик не устоит. Рибху-младший, как и следует молодому телку переключил мысль с головы на головку и безропотно таскался за ней, как на привязи.

Баба с молодухой чуть ли не бегом прошвырнулись по логову. Зацепив по дороге небольшой котёл, кое-какую посуду. В схроне нахватали продуктов, что смогли унести и всё это притащили в кузницу, выгнав оттуда обоих мужиков самым наглым образом. Рибху-младший безропотно, придурковато улыбаясь обмяк, бросил молот, подчиняясь своей хозяйке. Его старший брат хотел по началу, что-то огрызнуться поперёк, но его обломала Зорька, мило улыбаясь и зависая на его руке, как «выжившая из ума» и «абсолютно потерявшая стыд» девчонка, жалобно упрашивая. Тот тут же растаял, махнул рукой и сдался «бабам проклятущим» со словами:

— И то правда. Пойдём ка брат, посидим с тобой да выпьем чего-нибудь. А то в последнее время всё никак не соберёмся, да спокойно не поговорим.

Так, обняв друг друга за плечи, они и подались, оставив двух что-то затевающих «проклятущих» у не погашенного горна.

Сначала Зорька сильно переживала и боялась сознаться Хабарке, что не знает, как эти «благодарности» пекутся, но как тут же выяснилось, как печь их Зорька оказывается знала, только не знала, что эти лепёхи, которые она перепекла в своей не долгой жизни сотнями и были теми самыми «благодарностями» на Положение. Поэтому работа пошла у них споро, в четыре руки. Вместо очага использовали горн. Но оказалось, что продуктов они нахапали значительно больше, чем требовалось, притом зачем-то и не понятно кем из них была притащена солонина, хотя она совершенно была не нужна для лепёх. Хабарка задумчиво оглядела остатки продуктов, вдруг вспыхнула как огонёк и со словами «я мигом», куда-то унеслась. Появилась она действительно быстро, держа в руках большой запечатанный кожаный мешок и с лучезарной улыбкой на лице, сверкающей, как солнечный зайчик.

Вечером подвыпивший Рибху-младший, глупо чему-то улыбаясь, сидел на брёвнышке у входа в кузницу. Именно в этом растёкшемся состоянии его застал атаман. Ардни наконец-то потерял свою молодую жену и со злобным выражением на лице двинулся на её поиски. Но спрашивать у Рибху о своей пропаже ему не пришлось, так как Ардни ещё на подходе услышал пьяную бабью песню, доносившуюся откуда-то из-за кузни. Песня была нудная и жалостливая и судя по голосам они её не сколько пели, сколько ревели. Атаман, подойдя к мастеровому с недоумением спросил:

— Что тут происходит?

Рибху ничего ему не ответил, а лишь поднял с травы и показал остатки расплавленного медного котелка, по-прежнему продолжая при этом придурковато улыбаться. Ардни решительно двинулся на пьяную песнь. За кузней была полузаглублённая баня — землянка, на крыше которой насыпан холм, уже давно поросший травой и на этом холме, на расстеленной шкуре тура сидели и ревели две пьяные в «умат» дуры. Растрёпанные, извазюканные в чём-то, зарёванные и уже похоже ничего не видящие пред собой и ничего не понимающие. Ардни поднялся на холм, подошёл вплотную. Они не обращали на него никакого внимания, продолжая уныло завывать.

— Не понял! — грозно рявкнул он.

Хабарка от неожиданности хотела повернуться, но вместо этого повалилась набок и как кадушка скатилась с холма вниз. Зорька громко икнула, широко улыбнулась и тут же завалилась на спину, раскидывая руки в стороны, лишь тяжело выдавив из себя:

— Ооой.

Ардни оглядел импровизированный стол. Заглянул в пустой мешок, принюхался. Хмыкнул, невесело улыбнувшись. Посмотрел на Хабарку, стоящую на четвереньках и при этом шатающуюся, тупо уставив взгляд в землю. Посмотрел на жену. Она уже спала, посапывая слегка приоткрыв милый ротик. Ардни поиграл желваками на скулах, поднял «неживое» тело жены, закинул на плечо, как мешок и понёс домой. Проходя мимо всё там же сидевшего младшего Рибху, он грозно спросил:

— Ты с ними пил?

Тот в ответ замотал головой.

— Нет. Мы с братом, — при этом махнув рукой куда-то в сторону ватажного круга.

— А эти с чего, как свиньи нажрались?

В ответ младший только пожал плечами.

Проснулась она утром. Было уже светло. Лежала Зорька на своём лежаке полностью одетая и даже вся при золоте. Было очень нехорошо. Болело, не пойми, что, вернее сказать всё. С огромным трудом села, опустив ноги на солому и только тут поняла, что ещё пьяная до сих пор. В грудях что-то мешалось, сдавливало. Приложила руку, нащупала какой-то комок. Нехотя сунула туда руку и вынула свёрток белой материи. Поначалу просто сидела и тупо смотрела на него, пытаясь сообразить, что это такое. Соображать не получалось, притом совсем. Развернула, с усилием фокусируя взгляд. Улыбнулась. В тряпице лежали благодарственные лепёшки, приготовленные мужу. Медленно, мелко трясущимися руками, старательно завернула обратно. Попыталась подняться на ноги. С грохотом плюхнулась обратно. Грохнуло в голове, да так, что Зорька скривилась и зажмурилась. Тут она поняла, что очень хочет пить. Это была первая ясная мысль, которая тут же овладела и её разумом, и её телом. Такое единение не только позволило Зорьке подняться на ноги, но и целенаправленно двинуться к выходу из кибитки, где стоял жбан холодного, вкусного ягодного напитка. Но только выползя за занавеску, замерла как вкопанная, резко забыв куда и зачем шла. На своём лежаке, прямо перед ней сидел очень сердитый муж. Сидел мрачнее тучи, уткнувшись взглядом в пол и поигрывая в руках тяжеленой конской плёткой. Зорька сразу поняла, что её сейчас будут бить, но почему-то нисколько этого не напугалась и приняла подобное как за должное. Молодуху за её недолгую жизнь били довольно часто. Это не было связано с её каким-то особенным шкодливым характером, втягивающим Зорькину жопу в различные приключения, детей пороли всех без исключения. Принято так было в воспитании подрастающего поколения. Ну может Зорьке, в виде того же исключения, доставалось чуть больше. Мама порола за её закидоны, за ослушание, соседские бабы лупили на пойманном безобразии в качестве воспитания, даже один раз матёрая лично приложилась к её седалищу, зажав девичью голову меж ног, правда Зорька уже не помнила за что. Так что несмотря на то, что она выросла до звания жены, а вскоре даже станет сама мамой, Зорька не забыла, как жопу дерут. Но мысль эта пролетела как стрела. Вжик, и нету, а свёрток в руках заставил сразу же подумать о другом. Она со всего маха брякнулась на колени, сильно ударившись о пол, даже через настеленную солому и низко опустив голову, протянула на обеих руках свёрток, жалобно при этом проблеяв:

— Благодарствую тебе, муж мой.

Атаман, всё утро, накачавший себя на воспитательное избиение отбившейся от рук жены, подобным её поведением был просто обескуражен. Он искоса глянул на скрюченную на полу жену и недовольно буркнул:

— Что это?

— Благодарственная тебе, — тихо пропищала она, не поднимая головы.

Он взял свёрток. Развернул. Достал оттуда лепёшки, зачем-то понюхал их. Хмыкнул, ничего не понимая. Есть не стал.

— С чего это вы вчера нажрались? — спросил он грозно, но уже без особой злости, примеряясь плёткой к её округлой спине, в ожидании ответа и пока не решаясь её применить.

— Я с радости. Хабарка с горя, — всё так же тихо попискивая ответила она не разгибаясь.

— Эко вас разбросало в разные то стороны, — буркнул он уже с насмешкой, — объясни толком.

Только сейчас Зорька подняла на него до сих пор ещё пьяные глаза и в полном недоумении выпалила, указывая рукой на тряпицу с лепёшками:

— Так Положение же.

Ардни перестал поигрывать плетью и ничего не понимая уставился на лепёшки, как будто держал в руке не съестной продукт, а невиданную зверушку. Зорька не унималась:

— Вчера Положение было и тебе муж мой благодарность.

При этих словах она расплылась в широкой и благодаря пьяному лицу, придурковатой улыбке. При виде этого зрелища атаман вскипел мгновенно. Он понял, что из него хотят сделать дурака. Он отшвырнул свёрток на лежак, соскочил, наливаясь яростью и со всего маха хлестанул её плетью вдоль хребта, заорав:

— Толком объясняй, я сказал.

Зорька взвизгнула. Сжалась в клубок, закрывая голову руками. Вдоль всего позвоночника жгла острая боль. Слёзы брызнули из глаз. За горло схватил комок обиды, сквозь который она быстро заговорила:

— Я беременная. У меня будет ребёночек.

Только она успела спросить себя «За что?», как в голове мелькнула мысль, что Ардни может просто не знать их обычаев и она тут же решила исправить свою оплошность:

— У нас баба, как узнает, что забеременела, так на Положение, так седмица у нас называется, будущему отцу ребёнка «благодарность» приносит.

И тут она разревелась. Прямо перед ней зашуршало сено на полу. Она с опаской зыркнула туда и сквозь слёзы рассмотрела валявшуюся на полу тяжёлую плеть. Атаман выронил её из рук, но она поднять голову и посмотреть на него всё же побоялась. Сильные руки схватили её за плечи, подняли с пола и поставили на ноги. Зорька увидела прямо перед собой абсолютно спокойный взгляд атамана, который оценивающе впился в залитые слезами глаза. Наконец он улыбнулся, в очередной раз обозвал её дурой, только на этот раз ласково и крепко обнял, тем самым напомнив о рассечённой спине. Она ойкнула. Ардни тут же раздел её, снял с молодухи все побрякушки, уложил к верху попой на свой лежак. Напоил ягодным отваром, затем ласково лечил мазью рассечённую кожу. Гроза пронеслась. Они уже весело щебетали, как две птахи. Съел её лепёшки, совсем повеселел, а когда узнал, что за горе, с которого напилась Хабарка даже до слёз расхохотался. Горе её заключалось в том, что она очень хотела замуж, притом не сам мужик ей был нужен, как она выражалась «он ей и под титьку не упёрся», а нужна была свадьба, сам процесс. После того как Ардни просмеялся они у него стали обе дурами, на что Зорька лишь похрюкивала и вспрыскивала короткими смешками, повернув голову на бок и смотря на то, как он заливается. Только после каждого вздрагивания её смешок отдавал жгучей болью вдоль позвоночника, но и это ей казалось уже пустяком, вызывающем дополнительный приток весёлости. «Какая же я счастливая дура», подумала тогда Зорька, растягивая губы от уха до уха.

А потом был круг, на который ушёл её атаман. Он был какой-то необычный. Долгий и шумный. Она сидя в кибитке не могла разобрать о чём спорили ближники, круг проходил от неё довольно далеко, но то что они ругались и спорили, она определила абсолютно точно. Зорька почему-то очень переживала за мужа и даже в какой-то момент в голову закралась мысль, что эти мужики ругают атамана из-за неё и почему-то сразу подумалось о плохом. Но он пришёл с круга вполне довольный и её плохие мысли как-то сразу улетучились, она даже не стала расспрашивать, что там было. Порадоваться только вместе с ним не получилось, так как он объявил, что ему надо уехать на несколько дней по делам ватаги и она не на шутку встревожилась. Как он её не успокаивал, что всё будет хорошо, её это нисколько не успокоило, а даже наоборот.

Она не сомкнула глаз всю ночь, лёжа с ним рядом и поглаживая по его рыжей шевелюре. Всё за ночь передумала. Сначала о нём. Потом о себе. Вспомнилась мама, всплакнула. Затем размечталась о будущем, да так размечталась, что до утра так и не сомкнула глаз. А утром он уехал и почти на десять дней она осталась одна. Одна впервые в этой новой своей жизни.

Несмотря на то, что отъезд Ардни сделал её относительно свободной, это свобода превратилась в сущее наказание. Поначалу, она отсыпалась, а потом наступило безделье. Она просто не хотела себя чем-либо занимать, после чего наступила вторая часть безделья — она уже даже и не знала, чем себя можно занять. Зорька шаталась по логову, в лес, что был вокруг её не пускали, за пределы леса, тем более. Хабарка с Онежкой в отличии от неё наоборот были все в делах и заботах и им даже поболтать с Зорькой некогда было. Они были заняты заготовками на зиму из того, что малышня таскала из лесов и лугов. В помощь Зорьку не звали, она не напрашивалась, но в конце концов она всё же к ним пристроилась и с отрешённым от всего видом начала помогать. Затем втянулась. Настроение ей это не подняло, разговоры с бабами не поддерживала, но за делом хоть время полетело быстрее. И то хорошо.

Ардни вернулся какой-то странный. Зорька не могла эту странность объяснить. От расспросов уклонялся, всё отправляя на потом. Поначалу она думала, что он просто устал с дороги. В первую ночь муж был с ней мил, как и прежде бывало и у неё от души как-то отлегло, но на утро он стал совсем замкнутым, хмурым и даже грубым каким-то, как в первый день пребывания её в логове. Она старалась не лезть под руку и не докучать расспросами, хотя чувствовала, что что-то гложет его изнутри, какие-то мысли, ни то не хорошие, ни то не разрешимые. Со временем она совсем перестала его интересовать и это сильно обижало. Она тут извелась без него, а он…

Зимние налёты на баймаки речников Ардни совершал регулярно, только теперь колесницы его ближников были без колёс, их заменили толстые шкуры туров, лосей, кабанов. Весь ближний круг обзавёлся жёнами, к тому же при Хабарке с Онежкой, которых атаман всё же об женил с братьями, появились два коровника, общих. Так решил круг, два для всего логова. Среди новеньких жён было несколько беременных, что было с одной стороны странно, зная стремление пацанов к слиянию с арийским обществом, в котором рождение чужих детей было не приемлемо. С другой стороны, «молодость-голодность». По началу хватали первую попавшуюся. Главное, чтоб не очень страшная была, а о том, что лоно её засеяно кем-то, даже не думали. В коровник же Ардни сознательно набирал с пузами практически всех. Лишь несколько баб пустых. Зачем он так делал, атаман никому и ничего объяснять не стал. К концу зимы ситуация в самом логове кардинально изменилась. Резкое увеличение численности его жителей вынудило Ардни принять решение об увеличении прожиточных площадей. Размеры логова увеличились за счёт окружающего леса, но при этом оставив существующий внутренний завал, в виде естественной стены и вырубив за ней лес до глубины второго внутреннего заслона. Какой-то спиленный лес пошёл на строительство новых землянок, из остального сделали ещё один завал — внешний.

Зоркину с Ардни кибитку, как и все в логове сняли с колёс и тоже уложили на шкуры в несколько слоёв. В самой кибитке появился очаг для обогрева. Зорька по началу обрадовалась такому количеству новеньких молодух. Она уже успела соскучиться по девичьему обществу, кроме которого, до логова, она других практически не знала, но атаман резко и однозначно пресёк её поползновения в этом направлении.

— Жена, — как-то заявил он ей в один из вечеров у очага, — о своих бабских закидонах, а тем более о девичьих, забудь. Ты не одна из них и там, — он указал рукой за спину на стенку кибитки, — тебе ровни нет. Ты — жена атамана. Ты, за счёт меня, обладаешь властью над ними по больше богов. Те, кто не глуп, будет сами на перегонки искать дружбы с тобой. Это касается не только новоиспечённых жён логова, но и их мужей. Помни. За тобой стоит атаман и я буду не я, если не найдутся такие, кто захочет получить незаслуженную милость от меня, водя тебя за нос.

Он, двумя пальцами схватил Зорькин носик и покачал её голову из стороны в сторону.

— Так что ж мне совсем нельзя иметь подруг?

— Нет.

— А Хабарка, Онежка, Тихая Вода?

Ардни хмыкнул, подумал о чём-то и сделал отступление:

— Ну с Хабаркой и Онежкой можно. Разрешаю. С Тихой Водой — нет. Да не очень-то ты с ней и дружишь, на сколько я вижу и правильно делаешь.

— Ну с Онежкой я тоже не очень-то дружу. Она сама по себе. А вот с Хабаркой — да, — и с этими словами она обняла его, залезая ему под руку и укладываясь на широкой атаманской груди, — хоть с ней о нашем бабьем можно пощебетать. Ты не представляешь, как я боюсь.

— Чего боишься? Ты за мной. Тебе бояться нечего. Это тебя пусть боятся.

— Глупый ты. Я не об этом. Я рожать боюсь. В первый раз ведь. Ничего не знаю, ничего не умею. Не подсказать, не научить некому. Я с детства в бабняке столько наслышалась и навиделась, тебе и не рассказать всего.

— Ну так у тебя же есть Хабарка. Она баба опытная. Я скажу ей, чтоб помогла да научила.

— Не надо, Ардни. Мы и без атаманского ора с ней как подружки договоримся. Хабарка помогает мне. Учит, что знает, а всё равно страшно. Ты же знаешь, что останусь я жива и наш ребёнок при родах, зависит не от знаний и умений, а от воли Дедов наших.

— А, — отмахнулся атаман, — не верю я во все эти бабьи «пугалки».

— Правильно. Чего тебе верить? Тебе не рожать.

— Что ты от меня-то хочешь?

— Да от тебя я и так получаю, что хочу. Понимаешь, у нас тут какое-то полное беззаконье творится.

— Да у нас законы в логове по лучше чем у городских, — вспылил атаман обиженно.

— Да я не о том. Законы воинские у тебя может и хороши, а вот людские? Вы войны. Все мужики, от самого маленького пацана до тебя живут по законам, но мы-то бабы. Мы по вашим законам жить не можем. Мы же в походы не ходим. Мы все с речных бабняков, у нас свои законы должны быть. Нам нужны большухи, родовые колдуны, только они знают, когда и что делать надо, чтоб нашу бабью учесть решить. Как надо беременность относить, не помереть при родах, детей вскормить да вырастить. Ведь все мы подвластны природе, Святой Троице, а кто кроме них с ними говорить сможет? Никто.

Ардни поглаживая выпирающий живот Зорьки рукой, под которой она пристроилась, резко остановился и отстранил её от себя, заглядывая в её лицо.

— Ты что хочешь из нас здесь речников сделать? Мы ары. Запомни это. Ты тоже отныне арья, а не речная баба. А у арья есть боги, которые выше вашей Святой Троицы.

— Не злись, Ардни, — мягко утихомирила Зорька мужа, начавшего уже не на шутку заводиться, — ары мы, ары, только у нас жрецов нет. У нас некому с этими богами говорить и договариваться. И нас некому учить этим премудростям. Понимаешь?

— Да всё я понимаю, — с горечью в голосе сказал резко обмякший атаман, вновь прибирая её к себе, — не думал я как-то над этим. Жрецов у нас действительно нет и в скором времени не предвидится, но и колдунов с большухами не допущу до логова. Вы уж с Хабаркой как-нибудь постарайтесь выкрутиться, а я подумаю над этим.

Потом они замолчали и долго так сидели, глядя на язычки пламени очага, думая каждый о своём. Она так и уснула у него на груди, а он, уложив её под меховое одеяло, просидел у очага почти до самого утра.

На следующее утро, Зорька вылезла из-под мехового одеяла и нежно накрыв им спящего мужа, одевшись по теплее, пошагала краем раскисшей от оттепели дороги прямиком в жилище Хабарки.

Семейство мастерового уже встало, и хозяйка как раз кормила муженька, перед тем, как ему отправиться в свою мастерскую. Зорька нахрапом вломилась в дом, мельком поздоровалась с хозяином, как с пустым местом, плюхнулась на лавку, не раздеваясь на против Хабарки, с тревогой и полным драматизма голосом выпалила:

— Выручай подруга. От тебя зависит моя жизнь.

Рибху аж подавился. Закашлялся и Хабарка со всего маха врезала ему по спине. Тот хрюкнул, утёрся рукавом и испугано тихо спросил:

— Что случилось, Утренняя Заря?

Зорька, не меняя полной драмы выражение своего лица лишь зыркнула на него, давая понять, что тот лезет не в своё дело.

— Ешь давай, — рявкнула не него жёнушка, тоже давая понять, что не его это дело и что чем быстрее он свалит, тем лучше для него же.

Хабарка ещё до свадьбы об Рибху ноги вытирала, а уж после того как воплотила свои планы по замужеству, он вообще пропал. Нет, Хабарка была баба умная и на людях вела себя с ним тише воды, ниже травы. Но дома… На его беду он, как мужик в постели, был «не понять чё», как она не без презрения жаловалась Зорьке, тяжело и наигранно вздыхая. На что Зорька вечно вспрыскивала, закрывая рот ладонями и так же наигранно шутливо жалела бедную Хабарку. Поэтому на бытовом уровне, один на один, а Зорька, как своя в доску, за чужую в доме не воспринималась, Хабарка просто его гнобила, загоняя чуть ли не подпольную солому. Но самое странное, Зорька была уверена, что подобное отношение к себе ему правилось и порой молодуха замечала, что он сознательно добивается того, чтоб его всячески унижали! Этого в поведении мужика она понять никак не могла. К тому же со временем привыкла и стала относиться к нему точно также, как и Хабарка и от этого Рибху стал только ещё больше уважать Зорьку и так же беспрекословно слушаться и стелиться с вечно идиотской блаженной улыбочкой перед ней, как и перед женой. Зорька была уверена, что Рибху больной на голову, но подобные мысли всегда держала при себе, не позволяя вообще высказываться о нём при Хабарке, да в принципе и вне её. Он стал для неё просто пустым местом, временным атрибутом Хабаркиного дома. Видела она его редко, так как днями он трудился у себя в мастерской, а иногда она его даже не замечала, затевая с Хабаркой приватные бабьи разговоры, что похоже сильно возбуждала этого идиота. Глазки его начинали блестеть, он краснел, противно сопел и начинал суетиться, как будто, не находя себе места.

На этот раз Хабарка лишила мужа удовольствия подслушать бабьи секреты, спросив Зорьку, и тем самым давая понять, что с разговором следует повременить:

— Есть будешь?

Зорька опять зыркнула в противоположный угол на Рибху и развязала пояс тулупа, слегка обмякнув в выражении не лице:

— Давай. От горячего да жидкого не откажусь.

— Раздевайся, подруга, я тебе навара мясного плесну.

И с этими словами она направилась к очагу. Зорька, распахнула тулуп, высвобождая на всеобщее обозрение выпирающий живот, но снимать его так и не стала. Лишь стянула с головы лисью шапку, сшитую высоким, стоячим остроконечным конусом, такие все бабы поголовно носили, и уложив её на скамью рядом, о чём-то задумалась, уставившись в пустоту.

Рибху налёг на еду с удвоенной скоростью и быстро покончив, соскочил со скамьи и чуть ли не бегом, как будто опаздывая, кинулся одеваться в тёплые шкуры. Когда Хабарка принесла парящую миску с наваром и поставила её перед Зорькой, он уже стоял на пороге одетый в ожидании команды от жены на убытие. Та не спешно подошла к нему, заботливо оправила ворот, оглядела муженька с ног до головы, как дитя малое, выпускаемое на двор гулять и позволительно отпустила, что-то тихо проговорив. Что она ему говорила Зорька не слышала, да и не прислушивалась. Была нужда. Проводив своего мужика, Хабарка вернулась за стол, уселась на против гостьи и уперев локти на стол и уложив на руки голову, молча уставилась на хлебающую варево Зорьку.

После нескольких глотков атаманша поставила чашку на стол и начала уверенным, но грустным тоном:

— Помру я подруга. Чует моё сердце не родить мне. Деды на меня обозлились, — она понурила голову и тут же продолжила уже плаксиво, — помру, чую помру. Ни мне не ребёночку этого не пережить.

Закончила она свою короткую тираду уже вся в слезах и соплях, размазывая и то и другое по лицу рукавом тулупа. На что хозяйка отреагировала неожиданно. Она спокойно и даже где-то равнодушно заявила:

— Ну пореви, пореви. Глядишь легче станет.

Тут вдруг Зорька резко встрепенулась, вытаращила округлившиеся глаза и перестав реветь, схватилась обоими руками за живот.

— Что? — резко встревожилась Хабарка.

— Пинается, — ответила Зорька, опять вытирая заплаканное лица рукавом, но реветь перестала.

— Правильно, — громко усмехнулась баба, — даже зародыш понимает, что у него мать дура, а такую дуру и попинать не грех.

— Да ладно тебе, заладила дура, да дура, — быстро успокоившись и скидывая с себя наконец тулуп огрызнулась молодуха, — я к тебе со всей серьёзностью, а ты?

— С какой серьёзностью? Я что первый раз от тебя эти сопли слышу, что ли? Через день, да каждый день.

— Да не, подруга, нынче всё по-другому.

— Да ну? — с деланным удивлением выпалила та.

— Мне помощь от тебя нужна.

— В чём? За ноги тебя подержать, так я не повитуха.

И тут Хабарка резко осеклась. Она и сама была в положении, только срок у неё был ещё маленький совсем, но только сейчас ей как обухом по голове прилетела мысль о собственных родах в первую очередь, конечно. Повитух то у них нет, а как без них рожать то? Это ж вещь не бывалая. Нет ходили конечно слухи, что мол то та, то эта где-то сама родила чуть ли не в чистом поле или лесу дремучем, но сама Хабарка в эти бабьи сказки не очень-то верила. А Зорька меж тем продолжала:

— Как не крути, а ты большуха в коровьем бабняке, а на носу Сороки. Ну сейчас, то понимаешь к чему я клоню? Кто если не большуха с Дедами договариваться будет?

— Да какая я к хуям большуха? — с горечью обрубила её Хабарка, — так надсмотрщик, да распорядитель. В аровых коровниках везде так.

— Ты ведь меня не бросишь? — чуть ли опять не собираясь зареветь спросила Зорька.

Но Хабарка и без неё глубоко призадумалась.

— С Дедами как-нибудь договоримся, а вот повитуха…, - она притихла в задумчивости, нервно стряхивая ладонью что-то со стола, несмотря на то, что он перед ней был чистым, — повитуху надо искать притом срочно.

— Может с бабами своими поговоришь? — предложила гостья.

— Да что с них взять, — тут же отмахнулась хозяйка, — молодняк один. Я у них чуть ли не за вековуху прохожу и то ничего не знаю.

Наступило напряжённое молчание. Наконец, Хабарка встрепенулась и уже с полной уверенностью в голосе заявила:

— Вот, что. К атаману твоему надо идти, — с этими словами она соскочила, чуть не уронив лавку и кинулась одеваться, как будто пожар случился, набегу продолжая свою мысль, — надо атаману срочный заказ делать на повитуху. При том не одну. Баб беременных натаскал полное логово, а кому роды принимать не одну не приволок.

— А с Дедами? — всё ещё ничего не понимая из сказанного Хабарки, проскулила Зорька.

— И с Дедами повитухи помогут. Ты что ж думаешь с ними большуха договаривается? Матёрая и договаривается только потому, что сама и есть первая повитуха. Пошли, — кинула она Зорьке, накидывая на себя тулуп и одевая такую же остроконечную шапку, как у Зорьки.

Ардни они в прямом смысле вытащили из постели. Хабарка в семье атамана была такая же своя, как и Зорька в семье Рибху. Поэтому ничего сверх естественного в том, что его будила не одна жена, а с Хабаркой на пару, он не удивился, но знал и то, коли эти две «оторвы» посмели его будить самым бесцеремонным образом, ничего хорошего ждать не приходится. И он сразу насторожился, ощетинился. Зорька что-то начала лепетать, быстро, сбивчиво, не понятно и начала она от куда-то из далека. Хабарка её перебила и выдала всё это коротко и понятно:

— Атаман, нам срочно нужны повитухи. Без них у нас ни одна баба не родит.

Ардни ещё толком нечего не понимая, вылез из-под одеяла, кинул дров в очаг.

— А ты что? — переспросил он даже как-то удивлённо, — вы ж с Онежкой вроде как?

— Мы лекарки, — тяжело выдохнула Хабарка, закатив глаза к потолку, как обычно делают люди при объяснении всем известных истин, особо не понятливым, — одно дело болячки лечить, атаман, другое роды принимать, да детей править. Это разные вещи.

— А что раньше молчали? — тон голоса атамана стал командно-холодным.

Хабарка пожала плечами.

— Да чё т не думала как-то.

— Не думала она, — обозлённо рыкнул на неё атаман, — ничего без повитух родите. Где я вам их возьму?

Тут Зорька жалобно запищала, закрывая глаза руками, медленно усаживаясь на лежак. Хабарка же, не испугавшись гнева атаманского, жёстко и уверенно ответила ему:

— Ни одна не родит. Передохнут все. Надо стащить или выкупить где-нибудь.

— Где? — уже взревел Ардни, — повитухи и большухи у речников одно и тоже. Как ты интересно собираешься выкупить большуху у бабняка или украсть. Это ж надо весь баймак разорять. Да после этого большуха лучше сдохнуть пожелает, чем вам помогать. Она вас всех и поубивает, мстя. Думать надо башкой, — орал на Хабарку атаман, стуча ладонью себе по лбу.

На что Хабарка лишь ехидно ухмыльнулась:

— А не надо большуху, — прервала они ор атамана тихо и вкрадчиво, — Шумный у нас ведь не только про бабняки знает, но и про их еби-баб, что по лесам сидят. А сейчас после зимы им ой как плохо там сидится. Мрут с голоду да холоду.

— А при чём тут еби-бабы? — ошарашенный подобный сдвигом мысли в сторону, спросил Ардни.

— Так при смене атамана и бывшая большуха и весь её ближний круг в еби-бабы по лесам садятся. А они-то как раз к нашему делу и сподручны. Там даже без крови обойтись можно будет и без уговоров. Лишь помани и они сами с голодухи, да со злобы на своих бывших баб к нам побегут. Надо лишь помочь добраться. А коли ещё и пообещать чё, так воще.

Ардни с шумом плюхнулся на лежанку рядом с Зорькой, которая уже перестала скулить и лишь умоляюще смотрела на него сквозь слёзки. Как он иногда ненавидел этих двух баб, особенно когда они собирались вместе. Он сразу понял, при пробуждении, что ему на голову сейчас вывалят очередную кучу дерьма какого-нибудь, от которого его бедная голова тут же опухнет, ну и нравились эти две дуры, каждая, конечно, по-своему. Вот прибежали, огорошили, но тут же сами предложили решение. Всегда бы так. А с Хабаркой почти всегда так и получалось. За что и жаловал и уважал. Умная баба, хоть с виду и дура полная.

— Ладно, — сдался атаман напору подруг, — попытаю Шумного, как поем. Помнится, мне, говорил он что-то о смене власти в каком-то баймаке. Притом, как бы не в одном.

Он ещё не успел договорить, а на шее уже повисла Зорька, заваливая атамана в меховое одеяло и расцеловывая лицо. Хабарка буркнула какую-то сальную шуточку, что тоже не против составить Зорьке компанию по валянию атамана по постели, но посетовав, что Ардни и с одной совладать не может, куда ему вторую, поспешила из их кибитки. Ардни, весёлый, довольный и не сильно упираясь напору радостной жены, барахтался с ней на лежаке ещё какое-то время, потом всё же поборов хрупкую, пузатую жёнушку, победно подвёл итог любовной схватке:

— Ладно. Пойду лодырей подниму, поем, да с Шумным потолкую.

После чего хлопнув её по заднице и оставив валяться в тулупе и шапке на лежаке, оделся и вышел.

Память его не подвела. Действительно, как выяснилось, на летнее солнце зависание два речных рода поменяли атаманов. В одном атаман совсем захворал и после перевыборов даже помер, а вот во втором не обошлось без драки и крови. Круг на круг, нож на нож. Победила молодость. Атамана свергли, а значит и всё руководство бабняка принудительно поменяли. Правда один из этих родов, почти как луну назад, Ардни растеребил под чистую, но еби-бабы его ещё должны были сидеть по лесам и с голоду без поддержки родов не окочуриться, Время прошло не так много. К удивлению атамана, всплыл ещё один любопытный факт. Пацаны Шумного оказывается именно через еби-баб и собирали информацию о нужных баймаках. Эти проныры в первую очередь их по лесам отыскивали и пользуясь тем, что еби-бабство было для них неким видом наказания, за не понятно какие прегрешения, а за частую в еби-бабы закрывали вообще без греха, лишь по воле ненавистной матёрой, то обиды на бабняк у них было хоть отбавляй и они охотно не только всё рассказывали пацанам о выгнавших их баймаках, но иногда даже активно помогали в их уничтожении, теша себя мыслью о мщении. Были даже такие еби-бабы, баймаки которых уж давно Ардни перемолол, а они до сих пор по лесам сидят и в ус не дуют! Их сами же пацаны Шумного регулярно подкармливали и про них каждому проныре — лазутчику было известно, ибо использовали они их, как некие перевалочные базы, при длинных вылазках. Вот так, оказывается, от одной еби-бабы до другой они и шастали по чужим землям. Уже утром, не свет не заря, десяток «шкурниц», то есть переобутых колесниц, с командой по три человека: ближника, его возничего и одного из пацанов Шумного, в качестве проводника, покинули логово, устремившись в степь со спецзаданием.

Не прошло седмицы, как логово обзавелось целой командой повитух, одной из который оказалась даже бывшая матёрая вековуха, как раз того баймака, где старого атамана прирезали, а её сослали в еби-бабы. Вековуха оказалась очень странной и не менее своеобразной. Первое, что бросалось в глаза её невысокий рост, если не сказать вообще коротышка, и непривычная для большухи худоба. Как образно выразился Звонкий, ближник Ардни, ездивший за ней:

— Со спины кутырка, кутыркой, а как развернулась мордой, так прямо в снег на жопу сел.

Её бывший баймак был ещё не тронут и не смотря на свою миниатюрность и кажущуюся безобидность, вековуха оказалась на редкость кровожадной и своенравной.

Привозили их по одной и изначально рассадили раздельно по ямам, что у Шумного было в достатке и которые служили ему эдаким карантином. Ямы были сухими и тёплыми. В каждой очаг, много сухого сена для лежака, сверху настил, устроенный таким образом, что ни снег, ни талая вода внутрь не попадали. Кормили от пуза, поили вдоволь, расспросами не докучали. Кого-то уговорами заманили, кого-то посылами, кому-то вовсе ничего не объясняя, чуть ли не силой привезли да в яму бросили. Но никто толком не знал зачем. Каждую оставили наедине с собой думать да гадать на кой они немолодые, да ущербные этим пацанам понадобились. А что это были за звери, они знали прекрасно и то, что их привезли в самое звериное логово, тоже догадывались. Еби-баб ары не держали, а обходились коровниками, для которых эти, были староваты. К тому же обходились с ними никак с пленницами, а как с гостями, лишь из ям не выпускали, объясняя это какой-то необходимостью, да вечно однозначно отговариваясь: «не время». За тем к каждой «гостье» в яму спустился щупленький паренёк, с каждой поговорил вообще-то не о чём. Ну, что значит поговорил, больше спрашивал, безобидно так интересовался, как кличут, да чем по жизни занималась, о травках, да о птичках с рыбками, о детях, конечно. В общем странные какие-то речи вёл, непонятные. Сам же на какие вопросы не отвечал. Отмалчивался. Зорька тоже вниманием «новеньких» не обделила. Любопытство, аж ляжки жгло. К каждой яме сбегала, на каждую в щёлку глянула, с каждой познакомилась. Нет, она не своевольничала, а делала всё, как Шумный просил, который её и водил по ямам. А когда Зорька, треща как сорока, лишь головой в люк просовывалась, рядом стоял, чуть по одаль, чтоб «гостьям» его видно не было, и тихонько так, чтоб в яме не слышали, Зорьке нет, нет да подсказывал. Все Зорькины разговоры — переговоры заканчивались на том, что она представлялась «новеньким» как жена атамана, после чего непринуждённо прощалась и от люка отходила. При первых знакомствах, ей это казалось как-то неприлично, так резко разговоры прерывать и Шумному силой порой приходилось её от люка оттаскивать и даже рот зажимать, чтоб чего лишнего ещё не взболтнула и только после второго или третьего одёргивания, каждый раз получая объяснения, что «так надо», Зорька сдалась и стала вести себя по роли так, как требовалось. Потом она и сама стала замечать, как менялись лица сидящих в ямах, после того как узнавали, что говорят не с молодухой какой-то любопытной и глупой, а с главной бабой этого дикого и до усрачки страшного для них места. Все как одна реагировали почти одинаково, резко задирая головы и пристально всматриваясь в молодое, красивое и искренни улыбающееся лицо. И вот на самом интересном месте это милое личико исчезало, люк закрывался и у каждой бабы в голове заваривалась каша. У них бедных и так мозги были набекрень от непоняток, творившихся вокруг, а после того, как эта милая непосредственность заявляла о своём бабьем лидерстве среди этих кровожадных зверей, у них мозги вообще сваривались и в остатке оставалась лишь мысль о том, что коль речная молодуха, судя по косе, живёт здесь, как в сказке, припеваючи, то может всё не так плохо, как кажется. Может и у неё всё сладится, и она поживёт ещё. У каждой появилась надежда. Коль Светлая Троица смилостивилась и не дала околеть в лесу, да не дала замориться с голоду, то не спроста её сюда закинуло.

Наконец, Шумный подвёл Зорьку к последней яме и прежде чем заглянуть в неё, придержал за руку и тихо предупредил:

— Будь осторожней с этой.

Зорька кивнула, но по её беспечному выражению лица, он понял, что атаманша пропустила его предупреждение мимо ушей, поэтому больше сам напрягся, да и сел на это раз к ней поближе. Люк открылся, и любопытная Зорькина мордашка сунулась в проём.

— Будь здрава, гостенька, — радостно поздоровалась она, вглядываясь в силуэт маленькой и хрупкой кутырки.

То, что перед ней девка на подросте, Зорька была уверена и это первое, что её удивило. Таких малолеток в еби-бабы не отправляли, а Шумный сказывал, что они все из этих. Сидящая на соломе кутырка ответила, так же поздоровавшись, не поднимая головы и не меняя позы.

— А как тебя кличут, девонька? Как к тебе обращаться? — продолжала тараторить Зорька, но радость в её голосе, почему-то стала уступать жалости к этой девке.

Та, всё так же внешне не реагируя, тихо ответила:

— Хавкой мени с детству кличут. Слыхала?

И тут она встала медленно и подняла лицо на Зорьку. Молодуху, как молнией пробило. Стукнуло и тряхануло так, что аж в зобе дыхание спёрло. Зубы лязгнули сжавшись, а меж ног что-то горячее разлилось. Какая она была страшная! Белое как снег лицо, испещрённое глубокими морщинами, как птичья жопка, маленькие белёсые глазки, не мигающие без ресниц и бровей. Сморщенный ротик, без губ и на всём этом фоне непропорционально длинный, заострённый, нос с синюшным отливом. Лохматая копна седых волос, вылезавшая из-под накинутого на голову куска шкуры, шевелилась. Так по крайней мере Зорьке по началу показалось. Из ступора ошарашенную атаманшу вывело лёгкое постукивание Шумного по её спине. Она тяжело глотнула. Тем временем выпрямившаяся вековуха, смотря в сторону открытого люка продолжала:

— Ну последни лет тридевять кликали не иначи, как матёра. А ты кто така бушь, красива?

— Я жена атамана, — ответила атаманша, приходя в себя после увиденного и в ней почему-то вспыхнула жуткая неприязнь к своей собеседнице и в ней, в качестве защитной реакции вдруг проснулась надменная атаманша, упрямая и своенравная «оторва», которой по правде сказать, она не перед кем в этом виде не выставлялась.

Тем временем вековуха, как бы само собой, продолжала, эдаким под сластённым мёдом голосом, стараясь быть как можно более безобидной:

— А я гляну ты с наших, речных бушь?

— Да, — спокойно, но уже уверенно и жёстко ответила Зорька, — из Нахушинских я, с Данухинского бабняка.

Хотя Зорьку в бабняк конечно никто не принимал, но насторожённость к этой несуразной вековухе и отсутствие какого-либо желания откровенничать, почему-то диктовало ответ именно в этом виде.

— Ишь ты, — вдруг всплеснула ручками «гостья» и что-то в её выражении лица неуловимо изменилось.

Зорька не заметила, а почувствовала это. В её мутных глазках сверкнул неподдельный интерес. Они резко сузились, и забегали по всему проёму лючка. По всему виду вековуха была слеповата и как следует рассмотреть Зорьку не могла, но тем не менее выдала:

— Так я теби знам, девонька. Ты ж Утриня Заря, молода жинка грозно итимана бушь, — вековуха беззубо улыбнулась и взгляд её глазёнок перестал метаться, а вместо этого в них заискрились слёзки, — ишь ты, итиманша!

Последние слова она произнесла с интонацией шутливо грозной мамки, поддевающей свою несмышлёную дочурку. Зорька, обескураженная таким резким изменением в поведении «гостьи», тем не менее не стушевалась и вида не показала, спросив всё так же твёрдо, даже с нотками надменности:

— А ты по чём знашь?

— Да как же мине мила ни знати-то? О те молва по всим зимлям литат, по всим буиракам шепчит. А мине так особливо за твоей судьбинушкой суждино приглядывати. Чай с детству за тобой пригляд имею.

Зорька медленно поднялась с колен на ноги, но встав так, чтоб видеть эту мерзкую вековуху в проём, спокойно, даже чем-то подражая мужу, спросила:

— С чего бы то тебе матёрой за чужой девкой приглядывать? Своих было мало?

Неприязнь к этой мымре переросла в стену отчуждения, что уже не позволяло эмоционально воспринимать всё ею сказанное и только поэтому она абсолютно спокойно восприняла ответ вековухи:

— Ну, как жи, диточка. Ты ж дочя Ухтины.

Зорька стойко промолчала и вида не подав, что от клички мамы у неё внутри всё сжалось. Та, не получив в ответ никаких реакций продолжала елейно щебетать:

— Иё, иё, я ж знам. Тому чё Ухтина моя доча, диточка.

Зорька стояла, как ледяное изваяние. В любое бы другое время, услышанное взорвало бы Зорьку. И Святая Троица вся вместе бы не смогла предсказать бурность её ответной реакции, но не сейчас. Она отгородилась от этой страшилки и попросту не верила ей, ни одному её слову. Хавка не слыша никаких ответных эмоций, стушевалась. Она похоже не ожидала такого. Слёзы побежали по её изуродованному временем лицу. Она ещё, что-то хотела сказать, но почему-то замолкла на полу слове. Матёрая была обескуражена и ошарашена на столько, что растеряла весь свой напор и силу, моментально превратившись в старческую размазню. Руки её повисли плетьми, голова низко опустилась. Кусок шкуры с головы сполз на спину, открывая короткие и взъерошенные пушком абсолютно седые волосы. Голосок стал дребезжащим. Из ямы до Зорьки донеслось:

— Чё с нами бут то, Зоринька?

Зорька отвела взгляд от проёма люка, уставившись куда-то в дебри леса и тем же атаманским тоном, подражая ему даже в мельчайших оттенках интонации, ответила:

— Как жизнь сложится у остальных мне ведомо, а вот что с тобой делать, покуда не решила.

И с этими словами она ногой, небрежно захлопнула люк. После чего повернулась и пошла прочь. Шумный, повидавший всякого, как ему казалось на этом свете, плюхнулся пятой точкой в сугроб и широко раскрыв глаза и рот, ничего не понимающе смотрел в след уходящей Зорьке. У него в один миг в голове произошло несколько сотрясений мозга. И от того, что услышал и от того, что увидел. Мимика на лице менялась с издевательской скоростью и отчётливо вырисовывала происходящее в голове.

Ардни она ничего не сказала, а он, лишь увидев её, ничего не стал спрашивать. Только молча проводив взглядом на её половину, на которой Зорька скрылась, быстро оделся и побежал искать Шумного. Зорька не знала, что Шумный поведал атаману, но тот вернулся только к ночи смурной и задумчивый. К ней на половину сразу не пошёл, а сел у себя на лежаке и долго молчал. Наконец он решился, и она услышала приближающиеся к ней шаги.

Она лежала на боку, поджав ноги, спиной к нему. Он сел и наклонился, заглядывая ей в лицо.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — грозно начал он.

На что Зорька спокойно и равнодушно ответила:

— А чё говорить? Шумный ведь и так всё рассказал, да небось ещё и в красках разноцветных.

Ардни выпрямился и хмыкнул:

— Я такого Шумного ещё в жизни не видел. Мне и самому захотелось посмотреть на то, что там было. Сама то что думаешь?

— Не верю я ей, — всё так же равнодушно ответила Зорька, — врёт она всё. Змеища она болотная, но я её больше не боюсь. Не знаю почему, но не боюсь. По началу сильно испугалась, а потом… — она неопределённо повертела перед собой ладонью.

— Так, — ударив себя по коленям констатировал атаман, — видно надо самому поговорить. Любопытно.

Тут Зорька вдруг резко встрепенулась, переворачиваясь на спину и хватая Ардни за руку.

— Нет, не надо.

Атаман вопросительно посмотрел на жену.

— Только не сегодня, — уже спокойно добавила она и уже чуть ли не упрашивая, почему-то засюсюкала, — давай завтра.

— Почему? — переспросил Ардни.

— Мне ещё надо подумать.

Атаман так и не поняв какая связь между тем, что ей надо подумать с тем, что ему нежелательно ходить сегодня, тем не менее легко согласился, так, как и сам не собирался идти на ночь глядя. Он планировал сходить завтра.

— Ладно.

Она улыбнулась, и он наклонился, чтоб её поцеловать. Зорька обхватила его за шею и тихо пропела в ухо:

— Как мне с тобой легко и хорошо.

На следующий день атаман пошёл на беседу с матёрой, но не один. Зорька потребовала, что должна слышать их разговор. И её требование выглядело столь убедительно и бескомпромиссно, что Ардни согласился, с какой-то ехидной улыбочкой. Кроме того, по дороге она заявила, что атаман для беседы спустится вниз, а она останется на верху, да так, чтоб слышать всё, но чтоб об её присутствии вековуха не догадалась. Ардни по началу было удивился, но поразмыслив о чём-то согласился и с этим.

Ямы, некогда находящиеся в лесу, после расширения логова вторым кольцом, оказались на вырубленной от леса полосе. Их лишь обнесли сплошным забором из плетённых ветвей между вкопанными столбами, высотой почти с человеческий рост. Это и снег задерживало, не давая ямы заметать, да и от лишних глаз скрывало, посторонних и любопытных придерживало. За забором, меж ям, расхаживал в большом тулупе, упрятав руки в рукава, дежурный по ямам. Никакого оружия у него не было, да ему, в прочем, оно было и не нужно. Он ведь не сторожил пленников, а за гостями ухаживал. Кому пить подать, кому дров в яму скинуть, ну и когда еду приносили, раздавал. Когда атаман с женой зашли за забор, пацан, выдернув руки из рукавов, быстро подбежал и принял залихвацкий вид, выпрямившись и выпятив грудь вперёд. Ардни тихо сказал ему:

— Показывай где матёрая сидит, — и тут же предвидя реакцию пацана, открывшего рот, быстро добавил, — молча.

Пацан захлопнул рот и засеменил в дальний угол. Добежав до нужной, он столбиком встал возле люка. Ардни кивком головы указал на то, чтобы открыл и глядя в проём так же тихо добавил:

— Лестницу.

Пацан метнулся к забору и через мгновение вернулся с длинной, узкой деревянной лестницей, которую тут же опустил в яму. Ардни оглянулся на стоящую за спиной хмурую Зорьку, подмигнул хитро, видя, как та напряглась, и вся скукожилась, затем отослал пацана «погулять» и спустился вниз. Зорька, нагнувшись, подкралась к открытому люку и тихонечко уселась на снег, заворачивая ноги в полы тулупа. Ардни ещё спускался, а она уже навострив уши, приготовилась слушать. Конечно, Зорьке очень хотелось хоть одним глазком глянуть на то, что там будет происходить, но ей очень бы не хотелось, чтоб эта ведьма её увидела. Почему-то Зорька понимала, что если она её увидит, то всё пойдёт насмарку. На какую «смарку», и почему именно пойдёт, Зорька себя не спрашивала и не отвечала. Знала, просто, что из этого ничего не получится, а что и почему, какая разница. Она слышала, как Ардни спустился на дно ямы, как завалился, кряхтя на сено. Долго возился, устраиваясь, а потом затих. Зорька чуть уши не сломала, но разговора не слышала. Она слышала, как потрескивали и пели заунывно дрова в очаге, как пацан вышагивал по одаль, то и дело зыркая в её сторону. Это очень нервировало её, и она «громко» жестикулируя, добавляя «громкости» зверским видом на физиономии, чтоб тот замер на месте и не издавал ни звука. Пацан оказался понятливым и встал как вкопанный. Зорька так же жестами и мимикой одобрила его понятливость и опять припала слухом к люку, в котором всё так же пели и потрескивали дрова и всё так же стояла тишина в разговорах, которые она так надеялась услышать. Она уже начала изводиться, не понимая почему они не говорят и вообще, что там происходит? Молодуха уже было не выдержав, собиралась заглянуть в проём, как вдруг услышала голос мужа.

— Я думаю мне не надо представляться. Ты знаешь кто я такой.

Вековуха не отвечала.

— Ну, по крайней мере догадываешься, — продолжил он, опять шурша сеном, наверное, меняя позу.

— Гадала гадалка, да догадалась нагадать догадку.

Наконец ответил старческий голос спокойно и даже как Зорьке показалось с неким достоинством. По крайней мере ни страха, ни лебезящих тонов в её голосе не проскальзывало, даже чуть нагло и вызывающе, что ли.

— Скажи мне, Хавка, зачем ты согласилась сюда приехать? Ведь ты сама пожелала?

Голос атамана был холодно ледяным, и Зорька аж поёжилась, отметив про себя, что муж похоже уже успел где-то принять эту проклятую Сому. Этот тон она ни с чем перепутать не могла.

— Кому понять непонятку, коль понятка не понимат, — голос ведьмы так же звучал непривычно для Зорьки. Старческий, усталый, но вместе с тем тяжёлый и уверенный, — эт молод глядит на передок, чё колом стоит, а вековой всё норовит на зад, отвисший оглядивати. Мине чё уж на передок то смотрить, мине на следы свои лишь оглядыватьси. Вот пред Смертушкой больно захотелоси бросить взгляд слипой на родну кровинушку.

— Посмотрела?

Та продолжила, никак не обратив внимания на его вопрос, но продолжила не как обычно, полу понятными словами, а очень чисто, по аровски, притом несколько вальяжно:

— Под конец жизни люди часто умягчаются душою и любят потешить себя чувственными соплями. Мне ведь одно помирать. Что там, что здесь. Только там в избе, ой как помирать не хотелось, соколик, последним зубом за жизнь цеплялась, а тут Святая Троица такой подарок перед смертью. Как же я могла от такого отказаться.

Наступила пауза. Опять треск поленьев и тишина, которую нарушила вековуха:

— Ты не поверишь, атаман, — продолжила она уже другим голосом, мягким, радостным, что ли, но тоже чисто, без выкрутасов, — после того, как я повидалась с ней, вернее почувствовала её, ибо я слеповата уж давно. Разглядеть как-то не суждено было, но смотреть мне на неё было вовсе не обязательно. Мне важнее было её почувствовать, понять. И я поняла, то что было нужно. Теперь и помереть в радость, ибо я всё сделала в этой жизни. Благодарю тебя атаман за подарок. Если б не помирать, то б в долгу перед тобой была бы.

— А с чего ты старая решила, что я тебя убивать буду? Не для того мои люди тебя из таких далей вытаскивали.

В яме зашуршала солома и Хавка опять перешла на свою придурковатую речь:

— Ну, тык твои орёлики то лители в небо, да залители во кусты. Они ж знати ни знали кого кличут, и причёма здеси ты, итиман. Я ж и без тибя как-нибудь помру, ни напригайси, а сама ни смогу, тык вона мине Зорька подмогнёт, ты ж в том ни сумнивайси.

— Тебя послушать, так она кровожадней меня зверем будет?

Тут раздался громкий каркающий смех вековухи. Такой противный, что Зорьку аж передёрнуло и зубы её заскрежетали, а пальцы сжались в кулачки и почувствовала Зорька, как по всему нутру разливается дикое желание эту ведьму придушить.

— Ох, ни смиши мохнату щель, соколик, она и так смишна, — сквозь смех провизжала вековуха, и немного отдышавшись и откаркавшиь, выдала ему с ехидцей, — Тык я вижу жёнушку то свою совсим ни знашь, итиман. Ой, биригиси. Эт оторва тута ишо вам даст просратися, мало ни покажитси. Я вичёра, как учуила иё, так всё за раз и понила. По началу ком попирёк горла обидой встал, а как отлигло от жопы то, всё и понила. И я така в молодицах то была, и дочи мои, оторви да брось, и мама иё, и она така же. Вся наша порода бабья проклита.

Последние слова она как выплюнула, но не злобно, а как бы злобно-наиграно. Ардни не перебивал, а слушал молча. Ведьма тем временем продолжала.

— Да ты ни ссыкай, итиман. Для мужиков наша порода благо одно. С ней ты бушь и закормлин до усрачки и напоин до уссачки и заёбан до отключки, — она опять каркая расхохоталась, — да довеском, есть ишо одна дурь рода наша. Преданы мы мужику свому, аки собаки ручны. Не, те иё боятьси нечиго, итиман, свизло, а воти бабам тутишним, чё в логови пригрел, я ни позавиду. Те ссаться от иё бут до вечно мокрых ляжик, она ж и рук ни мара с них по три шкуры сымать бут. Эт ж ты поверь. По сибе знам.

Опять наступило молчание. Видно Хавка всё, что хотела высказала, а почему молчал Ардни, Зорька не знала. Наконец, атаман что-то обдумав, наверное, произнёс:

— А если я предложу тебе ещё пожить? Ты ж сама сказала, что должок у тебя передо мной, а долги отдавать надо.

Та тяжело вздохнула и с какой-то обречённой грустью прошамкала:

— Напугал жопу ушами, сунув нос в вонючу дырку. Не, итиман. Я те мусорить мозги ни бу страшилками, про змеину нашу породу. Но верь, есть у нас сикрет, да он тольк нас касаимо. Понимашь? Две змии в одной ями ни высиживат. Вроди и кровь родствинна и родня, родней ни быват, а ни могём ужитиси рядом. До смертушки ни могём, итиман. Я ведь и дочи оби продала из-за того. Пока маниньки были, души в них ни чаила, а как в них бабы проклюнулиси, аж руки зачисалиси, так бы и придушила, змиюк.

Только тут Зорька разжала, побелевшие уже от напряжения пальцы и тупо уставилась на них, спрашивая себя «и я такая же?». А Хавка тем временем продолжала сдавать Зорьку с потрохами:

— Она ж как наведаласи к мени давича, я за раз понила. Кода ихала сюды виделаси мени дивчинюшка нисмышлёна, «оторва» ни путёва, а встретила мине баба уж с кровю пробуженой. И почуила я от ниё таку силушку, чё и мине дана ни была, чё тама про мати её говорити. Та слаба была, толь грызтиси и могла, а Зорька… — тут она осеклась и понизив голос, как будто сознаваясь в чём-то, — а в Зорьки силушки столь, чё одной думкой отобрати жизню смогёт, а покалечити, так взглинув лишь мимоходом.

— Чего это ты меня запугиваешь, старая?

— Пугало пугати самой пуганой ходити. Я те ни пугам. Я с тобою, итиман, рассчитываюси по долгам. Подарок за подарок. Я чую в тибе силу, да силу странну, нипонятну, ни нашиго свету, ни нашиго миру. Тибе от Зорьки зла никако, а коль обуздашь, то обритёшь в придачу иё силу змеину на благо своё. Ни одна баба попирёк иё встати ни смогёт, загнётси.

Опять в разговоре наступило молчание. Зорька восприняла его как должное, ибо сама в это время голову ломала, услышанное переваривала. Затянувшуюся тишину, как гром среди ясного неба, прервал Ардни:

— И всё-таки, я считаю, ты не всё в этой жизни сделала. Осталось ещё одно дело за тобой.

Он помолчал, видать высматривая реакцию вековухи, но та голосом никак не отреагировала.

— Моя жена беременная и ей на Родной седмице[38] рожать, как у вас и положено, и именно тебе надлежит её к этим родам подготовить, роды принять и ребёнка в люди выпустить.

В ответ тишина. Ардни продолжил:

— На днях всех вас на жильё определю, а до этого ты должна дать мне ответ, будешь долг перед своей змеиной кровью отрабатывать или оставишь его другим, а сама к Дедам сбежишь. Тебе решать. Если надумаешь к Дедам, то лучше сделай это сама.

Послышались шаги по ступеням и вскоре на поверхности появился злой атаман. Выдернул лестницу. Кинул на снег. Захлопнул люк и быстро зашагал на выход, даже не предложив помощи беременной жене подняться. Зорька неуклюже, торопясь забарахталась, ставая на ноги, но поняв, что он её ждать и не собирается, а догнать его всё равно не сможет, пошла спокойным шагом, вразвалочку. Она хотела по дороге всё ещё раз обдумать, но в голове почему-то стоял лишь не понятный звон, который заливался в пустоте от мыслей.

Ардни до самого вечера с ней не разговаривал. Не то, чтобы игнорировал, а даже злобно как-то зыркал в её сторону, заставляя от чего-то Зорьку чувствовать себя в чём-то виноватой. Она от греха подальше укрылась на своей половине. В одежде залезла под одеяло, пригрелась и даже задремала. Разбудил её громкий голос мужа:

— Эй, змеище. Ползи сюда.

Она безропотно вылезла из-под одеяла и прошмыгнула на его лежанку. В очаге мерно пылал огонь, без треска и писка. Атаман лежал на спине, прижавшись к стене и задрав край одеяла, давая понять ей, что приглашает. Она недолго думая юркнула к нему, так и не снимая платья и тут же примостилась у него на плече.

— Ну, что теперь думаешь о своей родственнице? — начал он разговор.

Зорька помолчала, обдумывая, а затем тихо призналась:

— Я всё же её боюсь.

— Дурёха, она тебя боится куда больше. Поверь мне.

— Не ужели ты меня и нашего ребёнка доверишь этой ведьме, — прошипела она, поднимая с его плеча голову и гневно смотря ему в глаза.

Ардни улыбнулся.

— Поверь. Она самая надёжная для тебя помощь.

— Почему? Ты же сам слышал, что меж собой мы творим. Не поверишь, но я у ямы еле сдержалась от того, чтобы не спрыгнуть вниз и не придушить её голыми руками.

Атаман расхохотался, поглаживая свободной рукой по её животу, упёршемуся ему в бок.

— Правда, правда. Прямо напасть какая-то. Сама от себя не ожидала, но точно знаю, я спокойно бы её придушила и глазом бы не моргнула.

— Верю, верю, только в отличии от тебя я видел её. Она сама сдохнет, но тебя и ребёнка даже с того света вытащит. Это я теперь точно знаю. К тому же она нужна будет мне, некоторое время, — с какой-то таинственностью закончил Ардни.

— А почему ты решил, что она согласится? — уже несколько успокоившись и идя на попятную, спросила Зорька.

— Не только согласится, но и вприпрыжку побежит. Такого подарка судьбы она не упустит. К тому же у меня тоже есть свои секреты. Сила во мне не от мира сего, ты же слышала?

— Слышала. А что это?

— Не надо тебе этого знать. Принимай меня таким какой я есть. И по придержи себя.

— В смысле?

— Начнёшь змействовать тут в логове, да баб калечить, запру вон там, — он показал на её половину, — за ногу привяжу и будешь у меня до скончания века сидеть на привязи.

Зорька хмыкнула, демонстративно перевернула голову с бока на затылок и так же нагловато заявила:

— Ты тоже принимай меня такой какая есть.

Он повернул голову в её сторону, вынул руку из-под одеяла и пальцем, едва касаясь, повёл по коже лба, затем по всему носу, как бы отчерчивая контур на фоне горевшего очага, но только коснулся верхней губы, как она резко извернулась и не сильно, но чувствительно куснула его за палец. Ардни от неожиданности вздрогнул, оторвал руку и сквозь смех проговорил:

— Да уж семейка у нас. Одно загляденье.

Поболтав ещё о чём-то, они так и заснули на одном лежаке.

Ардни как всегда оказался прав. Чуть только рассвело, к ним в кибитку постучал Шумный. Атаман спросонок выглянул, они о чём-то не долго пошептались и Ардни вернувшись под одеяло тут же заявил Зорьке:

— Ну, что я тебе говорил. Твоя матёрая со сранья в яме голосит. Требует меня на свиданку, — и после небольшой паузы, уже с какой-то издёвкой, добавил, — согласная она, видите ли. То-то новость.

— А где ты её поселишь? — судя по Зорькиной интонации, она уже не только смерилась, но и явно заинтересовалась дальнейшим.

— Да вон в бане и поселю. Вы ж в банях рожаете, как я знаю, вот пусть и обживает. На пол шкур набросаем, из полога лежак соорудим. Пусть под боком да под присмотром будет.

По началу Зорька боялась ходить в шатёр к старой Хавке одна и упрашивала Ардни поприсутствовать на их свиданиях, но как оказалось, после первых же бесед, атаман и сам с удовольствием стал хаживать к вековухе погутарить. Ходили они к ней под вечер, что говорится сказки на ночь послушать. Эти посиделки с точки зрения Зорьки были крайне странными и проходили постоянно одинаково. Зорька с Хавкой усаживались на разные края лежака, поодаль друг от друга, как бы держа дистанцию, а атаман мерно нарезал круги вокруг банного камня, изредка останавливаясь в задумчивости и глядя на плоский камень, либо останавливался, заинтересованно на против Хавки. Все разговоры были только между вековухой и атаманом. Зорька только слушала, дивилась вранью и выворотами, которыми старая кормила слух мужа, но молчала, не разу её, не одёрнув и не поправив. Они вообще разговаривали меж собой так, как будто Зорьки тут вовсе нет. У неё был как-то в начале порыв возмутиться на откровенную ложь и враки матёрой, рассказывающей об обычаях и устоях речного общества, типа «ты чё старая с дуба рухнула?», но она воздержалась, а после поняла, что правильно сделала. Она вроде бы как официально Зорьку учила уму разуму, а на самом деле ему втирала, как малому дитя, что уши развесил и требовал постоянно продолжения. Ардни несколько раз пытался её расспросить о каких-то конкретных вещах, но она как-то умело уводила его внимание совсем на другую тему и он, забывая, что спрашивал, уже интересовался другим. Когда Хавка ему что-то разжёвывала, то в большинстве случаев почему-то от правдивых объяснений ловко увёртывалась. Спросил он у неё, как-то про троесилие. Странно спросил, настораживаясь, что ли, но та почему-то простые истины объяснять не стала, сославшись на то, что это мол дела мужицкие и она туда не лезет, вот если бы про бабью троеслабость спросил, вот тогда да, это её вотчина. Хотя мужику эта бабья хрень не интересна. То, что матёрая не знала о мужицком троесилии, Зорька даже не поверила, ибо это знала каждая девка аж с кутырок, но почему не стала рассказывать, задумалась. Почему какие-то секреты старая ведьма с лёгкостью раскрывала, даже тогда, когда её об этом не просили, а какие-то прописные истины, известные всем, как считала Зорька, умалчивала, либо не договаривала.

Где-то на третий такой вечер, Зорька, откровенно веселясь, как эта вековая дрянь, абсолютно беззлобно водит за нос её мужа и как тот из атамана — зверя на её глазах превращается в обыкновенного любопытного пацана с горящими от восторга глазами, наступила развязка. Кто-то с наружи позвал Ардни, тот вышел, поговорил, простился и куда-то убежал, оставив их в первые наедине.

— Сказки сказывала, сама сибя обмазывала, да так увлекласи, чё забыла где враласи. Ну и, как те мои сказы, Зорьк? — весело спросила Хавка, впервые за все эти вечера повернувшись лицом к молодухе.

— Складно врёшь, травы атаману на уши столько навешала, что как высохнет, целое стадо зиму кормить можно будет. Только не пойму зачем?

— И чё ж туты ни понятно то?

Зорька не ответила, лишь вопросительно взглянула на вековуху.

— Я видь туты для тибя распинаюси, Зоринька. Чё ему скормила, тьфу, а вота как эт сделала?

— Это я заметила, ловко у тебя получается. Я так не смогу.

Хавка закаркала своим старческим смешком.

— Смошь, коль захошь, а жити захошь, тык воще никуды ни денишьси.

Не смотря на какой-то осадок неприязни к этой ведьме, в глазах Зорьки блеснул интерес, а Хавка продолжила, поясняя сказанное:

— С мужим говор надоть висти на иго изыке и на иго интиресе. Пиристашь быть для мужика интиресна, он тибе бросит, как вещь ни нужну. Ох, риву я по хоромам, а по мне ривёт помойка.

Зорьке, в отличии от вековухи, стало жарко. Она поглубже залезла на лежак и припала спиной к прохладной шкуре стены шатра.

Хавка за эти дни сильно изменилась. Из дряхлой, скукоженной и уже, казалось, рассыпающейся вековухи, она преобразилась в эдакого живчика. Быстрая, суетливая, как будто в неё жизни подлили, лишь то, что она плохо видела, сковывало её бурную деятельность и не позволяло развернуться во всю ширь. Стоя спиной к Зорьке, с протянутыми к камню руками, она, как бы забыв о своём подвластном положении и необходимости раболепной учтивости к госпоже, как-то по-своему, матёрому обыкновению буркнула:

— Слышь, девка, сороки то ишо ни тришат?

Зорька от такого тона аж вздрогнула и тут же, не отдавая себе отчёт, внутренне ощетинилась и окрысилась, но сразу, ввиду происходящей в ней внутренней борьбы, не ответила и эта пауза позволила ей совладать с собой, приглушить, непонятно откуда взявшуюся озлобленность и стараясь быть спокойной, но твёрдо, давая понять, что она тут не девка для битья, ответила:

— Нет. Коли б затрещали всё бы логово уже на уши встало.

Хавка услышав её голос лишь медленно повернула в её сторону голову, опустила руки, и Зорька разглядела на лице вековухи какое-то замешательство, но тем не менее продолжила так же жёстко:

— У нас два больших коровника, в которые атаман собрал беременных невест, — только тут Зорька сбавила напор и созналась, — только я так и не пойму зачем ему это надо.

Эта информация кажется так же заинтересовала вековуху. Она явно задумалась, сморщила лицо ещё больше, но только выдавила из себя по-старчески:

— Вот ти раз, чё девки мочут, все обсикали углы… — но тут вдруг встрепенулась и начала заискивающе причитать, — мы видь их ни бум к сибе звати? Ты видь типереча итиманша, а они коровы нивольны. Ни годитиси с ими куманитси. Эт штука очино сирьёзна, ты ж мине поверь, а как попробушь, сама помёшь.

— Я пробовала. Знаю, — резко прервала её наигранное сюсюканье Зорька, — нас Сладкая на Семик куманила.

Реакция Хавки на её слова была неожиданной. Она вдруг выпрямилась, вытянулась, как по струнке, свои маленькие глазки выпучила и замерла в такой позе. Она выдавила из себя уже обычным, лишь несколько удивлённым голосом:

— Чё эт Дануха воще ибануласи всей мордой об дериво? Эт ж где видано то, чёбы девок ни ёбаных…, - тут она осеклась, замолкла, оседая в чуть сгорбленное положение и о чём-то задумалась, после спросив, как бы саму себя, — Сладка говоришь? На Семик?

И тут она сорвалась с места, как ужаленная и начала нарезать круги во круг камня. Потом так же резко остановилась, вставая боком к Зорьке и вновь протянула руки к банному камню и ехидно, так, злобно, словно змея прошипела:

— Ну, Данух, ну сучья масть, хитровыебана в сласть. А я-т дура дурой и ни поняла, чё эт она мини за песни с танцульками вырисовывала.

Хавка огляделась, прищуриваясь в поиске лежака с Зорькой и обнаружив, зашаркала по шкурам к ней. Забравшись наощупь на лежак с ногами, спокойным и усталым голосом заговорила:

— Ладноть, девонька, поняла я всё. Ты мини о Ричных Девах опосли скашь.

— С чего это, — чуть не подскочив на месте встрепенулась Зорька, напуганная, как будто её только что поймали на воровстве.

— Скашь, — утвердительно заявила та в ответ, — потому чё типереча послушаш миня и помёшь тоды, в каку жопу ты залезла, пища да тужаси.

Вековуха внимательно, тщательно прищуриваясь, посмотрела на уже перепуганное лицо Зорьки и начала:

— Ты чё ж думашь тибе щастя привалило? За силой упряталаси? Жизня у тибя припеваюча подёт типереча?

Зорька опешила и в сочетании с испугом, превратилась в жалкий и забитый комочек. Ведь именно так она и думала, а как по-другому.

— Твой мужик… — она замолчала и нахмурилась, даже озлобилась на лицо и смотря, казалось, прямо в Зорькины глаза, своими ужасными бельмами, продолжила, как бы сама с собой, — а твой мужик — зверь нивидан, деточка. Кода ты иму онастопиздешь, он тибе ни бросит, на помойку ни выкинит. Он тибе прибьёть. Лютой смертушкой прибьёть. Видут эт зверя по жизни силы страшны, мине ни ведомы, им лишь знаимой тропиной да убиват он каждого, кто иму мишатси, вридит иль чья-т смертушка иму просто понадобитси. Пиристашь иво занимати как игрушка, он тибе прибьёть, обизатино прибьёть, хотя б за то, чё знашь о нём тако, чё знать нидолжно. Слабость иво, чиловечью суть. Даж коли с ним подёшь да помогати бушь, прибьёть он тибе, кода твоя смертушка выгодой для ниво станить. Эт зверь без святости в башке. Тама сидит кто-т из того миру, как пить дати из того, проклятущива. А я т дура о тибе все сикреты иму выболтала… Ты уж прости мине девонька. Бижати тибе надоти Зорьенька. Бижати.

Тут вдруг она взбодрилась и даже улыбнулась и издевательским голосом продолжила:

— Тольк ни типереча.

Зорька к этому времени уже набычилась, стараясь соотнести свои мечты на будущее, с чуть ли не с пророческими на слух и мрачными сказаниями вековухи. С одной стороны, она категорически отказывалась в это верить, а с другой… Ей вдруг захотелось плакать, а эта ведьма со своим издевательским тоном добивала.

— Те пора думать начинати, деточка. Сколь твой мужик чужих жизней то забрал и сколь жизней скалечил? — тут она перешла с издевательского тона на пугающе шипящий, — Ты хоть представляшь сибе сколь в нашем мире у тибе типереча врагов, ибо ты для всех, с этим зверем за одно, как цело.

Зорьку аж покоробило от её слов. Странно, но ей мысли об этом даже не приходили. По началу она была пленницей, девкой подневольной, а потом, как счастье на голову рухнуло, так весь мир стал в цветочках, да в радугах. А ведь если вдуматься, то Хавка то права. И откровенных врагов, смерти её желающих должно уж расплодиться вокруг, как комаров у воды, да и завистниц должно быть не меньше, замучишься отмахиваться, но в смерть от Ардни она отказывалась верить однозначно, запихивая любые поползновения разума по этому поводу по дальше. Тем временем, пока Зорька всё это обдумывала, Хавка уже деловым тоном говорила на другую тему:

— Куманитси бум на пару. Тольк ты да я. Чужих баб нам ненать. Судьба, чиртовкина сунула нас с тобой в одну лодку, девонька, а вкруг нас вода бурлит, кипятком ссытца, а мы ж без вёсил да шеста. Либ оби утоним, либ оби выплывим.

— Либо друг друга сожрём, — буркнула Зорька, абсолютно машинально, не думая, так как разум был её охвачен сгустившимися тёмными мыслями о доле своей незавидной.

Хавка рассмеялась каркая, тем самым отрывая Зорьку от раздумий и заставляя обратить на себя внимание.

— Не-е. Я видь ишо по осени знала, чё по висне у тибе гостить бу.

Зорька вопросительно взглянула на неё. Хавка, обхватив свои тощие коленки обеими руками и смотря куда-то прямо перед собой, вдруг словно закадычная подруга начала делиться сокровенным, приглушая голос и придавая загадочности своим словам:

— Почитай под самый конец осени, на Дедовой сидмици, имела я нисчастье на лисном родничке с самой Водной Девой[39] повстречкаться.

— Зачем? — так же машинально спросила Зорька.

— А она мине спрашивала, чё ли? Пошла пред снегом прибратиси, да водички набрати, а тама эт в лыве жопой сидить. Мине дожидатси.

— Урок? — зачем-то спросила Зорька, не понимая, как вовлеклась в подружеский диалог.

— Да, не. Бири выши. Сама матёра ивиласи, Чирта, чёб ей кверху жопой утопитиси.

— Но…, - замялась Зорька, округляя глаза, прекрасно зная, что после встречи с Чертой люди не живут.

— Чирта, как есть Чирта, — уверила её вековуха, — вот она т мине глазёнки то и забилила. Я-т по началу то думала, кода живой осталаси, чё эт она как за плату глазки то мои прибрала, ну чёб я ни смогла в иё омуты то заглинути и жити остатьси, а типереча понила зачем. Из-за тибе она мине слепой то сделала.

— Врёшь ты всё, — рубанула Зорька, обидевшись, что вековуха вину на неё перекладывает.

— Из-за тибе, из-за тибе, Зорь, чёб я те нинароком навредить то ни смогла, дажи коли б захотела.

— Как это?

— Как эт, как эт. Хуяк эт. Вот придставь сибе. Лук у мине в руках добрый да убойный, руки сильны, да умелы, а две стрилы, — и она указала обоими указательными пальцами на свои глаза, — оби пириломаны. Вот и я типереча така. Всё знам, всё умем, а сделать ничё ни могу.

И она скорчила смешную рожу, надувая щеки и разводя ручки в стороны. Зорька улыбнулась, но промолчала, потому что поняла.

— Вот и спрашиват она мине тода, — продолжила вековуха свою сказку, — ты чё эт Хавка матёра, виковух полудохла, никак уж помирати собраласи? А я т видь тода и впрямь к Дедам собраласи, а как иё увидила, так даж обрадковалась. Чиртка видь черту под жизню подводит быстро. Удёшь ни мучась. А она ни то посмияласи, ни просто в воду пёрнула, побулькав тама, да и речит мине. Рано мол те ведьма, помирашку из сибе корчить то. Тело своё — мишок с говном, ты к началу лета в реку кинишь, ни пириживай, а вота кровушка твоя, нам ишо, ой как послужит. Ни поверишь, Зорьк, я всю зиму мозги ломала, как эт могит быть, чё эт беззуба зелинь имела ввиду. Как они с мине кровю то сосати будуть и чё с нею делати стануть? Ни одна ж нежить то нормально говорить ни могёт. Всё у них через жопу огородом, по пизде на вёслах. Толь как тибе увидала, начала догадыватси, а типереча уж точно поняла. В тибе, девонька, я буду дальше то жити.

Зорька аж подпрыгнула на заднице от услышанного. На что Хавка только заливисто закаркала.

— Дур, ты Зорьк, — но тут же прекратив смеяться на полном серьёзе продолжила, — пока дур. Я тибе пиридам всё чё знам, а кровя то у наса с тобой и так одна. Я тибе дам свой опыть, а ты иво в свою башку посешь. А чё тако опыть? Эт и есть жизнь. Поняла?

Понятно то оно было понятно, но Зорька от услышанного находилась в каком-то шоке. В ней бурлила неприязнь ко всему этому. Сущность Зорьки отчаянно сопротивлялась этим переменам в своём сознании. Не хотела она ничего менять в своей безоблачной жизни, не надо ей это. Она злобно огрызнулась, сама, не ожидая, что перейдёт на жаргон матёрой бабы:

— А нах мне эт?

— А тибе, чё кто-т спрашивал, чё ли? Али Дева Рична тибе выбор оставила?

Зорька больно закусила губу от обиды. Хавка опять была права. Святая Троица! Эта ведьма постоянна права. Не зря на Семик по ней Речная Дева слёзы лила, ой не зря.

— Поверь, Зоренька, на тибе охоту открыли все, кому ни лень, а кому лень и так прибьють. Ты рано или поздно в силки попадёшь, аль стрелу глазом словишь, аль хозяин на суп пустит.

И опять будто плетью по мозгам хлестнули слова Хавки. Она сразу вспомнила свой первый день пребывания в логове и как её теперешний муженёк хотел сварить из неё суп. Как она всё так чётко угадывает? Или знает? Ведьма! Тем временем вековуха продолжала планомерно Зорьку добивать:

— Отпрыгаласи зайкой то, пора под подолом зубки отращивати, коль жить хошь дале, да девку своюу нянчить.

Зорька на объявление ей пола будущего ребёнка отреагировала вяло. Она уже была забита до такой степени, что все последующие забивания её как бы и не касались. Она лишь изобразила жалкое подобие немого вопроса на своём лице.

— Да, — махнула она на неё рукой, мол что с тебя взять, — девка у тибе будить. И эт ишо один каминюка в твой огород от мужа. Им же сыновей подавай, а ты и тута промахнуласи.

Так паршиво на душе у Зорьки, пожалуй, никогда не было. В один миг все её радужные мечты рухнули и развеялись, как лёгкий дымок. Она всю ночь проворочалась, так и не уснув. Лишь по утро сдавшись под грузом неопровержимых доказательств правоты этой старой уродины, у неё как будто глаза раскрылись, спала розовая пелена и она посмотрела на всё совершенно по-другому. На всё и на всех.

Сороки куманиться начали, как по заказу, на следующее же утро. Хабарка прибежала к подруге запыхавшись и объявила. Ардни, обгладывавший какую-то птицу, услышав новость Хабарки лишь злобно сплюнул, бросил на стол не до конца обглоданный кусок, оделся и ушёл куда-то, а баба начала сама, как сорока трещать, обрисовывая в красках, как туча этих чёрно-белых бестий на правом краю за лесом собралась и уж начали свой бешеный карагод. Конечно, Хабарка видеть этого не могла, она туда не бегала, но рассказывала она всё это так, как будто сама среди них летала. Подруги ещё по трещали, по щебетали ни о чём. Наконец обнялись и попрощались.

— Ой, Зорька, чё т я боюсь за тебя, — покачивая головой, выдала Хабарка.

— Да, подруга. Я сама за себя боюсь, а кажись скоро и себя саму бояться начну, — ответила Зорька таинственно.

Странно, но она не боялась больше родов. Молодуха была абсолютно уверена, что ни с ней, ни с ребёнком ничего не случится. Она сейчас больше боялась того, что будет потом и своей роли в этом «потом». Хабарка явно ничего не поняла, но переспрашивать не стала, или просто пропустила её слова мимо ушей, считая их такими же «для приличия», какими были и её собственные. Зорька с неохотой собралась и пошла к вековухе в баню. Перед самым входом остановилась, оглянулась. С какой-то неописуемой печалью на лице, посмотрела на стоявшую у края кибитки подругу и скрылась в шатре.

Кумление для неё прошло как в тумане. Ничего не запомнила, да и не хотела. Сказалась и бессонная ночь, и травы-дурманы, которыми её опоила Хавка. Помнила лишь, что голова кружилась, когда вокруг куклы ходила. Потом, наплевав на всё, заявив, что хочет спать, завалилась на лежак Хавки и уснула, услышав лишь напоследок жалостливые слова вековухи:

— Чиста ты душа, как слиза ни замутнёна. Жалко то тибе как.

После чего Зорьке даже показалось сквозь сон, что та заплакала, а может это уже во сне приснилось.

Проснувшись, она почувствовала себя сама не своя и это чужеродное состояние её теперь преследовало постоянно. Она стала замкнута, абсолютно перестала с кем-либо разговаривать. Даже Ардни, поначалу пытавшийся её как-то растормошить, вывести из этого замороженного состояния, довольно быстро плюнул и просто перестал бывать дома, даже спать не всегда являлся. А когда на полную луну её прорвало, и она начала, ползая на коленях, выпрашивать у него прощения и прощаться с ним на всегда, он перепугался, даже сбегал к Хавке. Та, по каркав своим старческим смешком, объяснила все прелести Прощальной седмицы и атаман, плюнув на всю эту грёбаную бабью стаю, собрал ближников и умчался в очередной поход, куда по дальше.

Роды были болезненными, но Зорька с удивлением отметила, что ожидала чего-то значительно хуже. Девочка родилась здоровенькая, без изъянов и сразу красивая, в чём ни роженицу, ни повитуху даже уговаривать не пришлось. Радовались обе. Хотя, что там могла разглядеть слепая Хавка, не понятно, да Троица[40] с ней.

Шум вернувшейся ватаги Зорька услышала лишь пару седмиц спустя после родов, но муж к ней так и не зашёл. Попытался разок, но Хавка грудью встала с той стороны прохода, все рычания атамана однозначно разбивая об «Нельзя!». Долго ему что-то объясняла о нелюдях, стращала, запугивала, но в конце концов всё же уговорила.

А дальше произошла настолько неожиданная вещь, что в голове у Зорьки так и не уложилась до конца её дней. На сороковой день, когда дочь превратилась из нелюдя в человека и радости Зорькиной не было предела, так как банное задержание её закончилось и всё обошлось, как нельзя лучше. Хавка, плача от счастья за своё потомство, взяла и померла. Произошло это как-то буднично и Зорьке по началу показалось всё это не по-настоящему. Она так шутливо подвинула их на край лежака, сама шустро устроилась на нём, вытянулась, глазки закрыла, не переставая улыбаться и проговорила, довольная, бодрым голосом:

— Раскуманиватси ни смей, так повязь со мной останитси. Тольк ты мине в реку схорони, чёб к Дедам попала. Прощивайти, девоньки, мои.

Глубоко вздохнула, выдохнула и всё. Зорька хотела какую-то шутку отпустить, мол ты ещё нас переживёшь, но осеклась. Померла Хавка.

Хавку Зорька похоронила, как та и просила, притом лично выехав на атаманской колеснице до реки, лишь на пару с колесничим, настояв на этом, и воспользовавшись замешательством мужа. Ардни был в каком-то странном состоянии. Он проявлял и радость и даже простое человеческое счастье от держания своего первенца на руках, тут же сквозила воздержанная «невтерпёжность» соскучившегося мужчины по своей женщине, всё это сверху накрывало неясное чувство тревоги и непонятно откуда взявшейся ощущение скорби по умершей вековухи и самое главное, что его подкосило — это удивление поведением Зорьки. Он просто не узнавал её. И это не от того, что она похудела и осунулась лицом, она изменилась внутренне. Он даже высказал ей вкрадчиво предположение, что её эта старая ведьма подменила, потому что это была не Зорька. Вошла, мол, в шатёр девка, девкой, а вышла бабой, да ещё нет, нет да в глазах эдакая матёрость сверкает. Было видно по нему, что это напрягало атамана, беспокоило. А когда она нахрапом, просто потребовала дать ей возничего с колесницей, как само собой разумеющееся, ибо обещала Хавке, а обещанное следует выполнять, он спокойно и даже покладисто согласился, будто это не жена просила, а один из его ближников, которому в таком деле и отказать нельзя. Только когда она уже покинула лес, он вдруг опомнился и кинулся с двумя колесницами вдогонку. Не для того, чтобы остановить, а лишь прикрыть в случае чего. Но ничего не произошло, а атаман даже не стал приближаться к реке, наблюдая, как Зорька топит труп из далека. Лишь вечером, когда она покормив убаюкала ребёнка и пришла к нему, она на какое-то время вновь стала прежней Зорькой, щебеча по девичьи ему на ушко о том, как соскучилась да ласкалась, как это делала прежде.

Она отходила от этого непонятного, чужого для Ардни состояния постепенно, но отходила. Он с утра до вечера пропадал на строительстве внешнего ограждения, в виде высокого частокола, кроме этого ещё занимался кучей дел. Приходил к ней уж затемно уставший и она, всячески помогая скинуть заботы и тревоги, усталость и озлобленность, сама вылезала из той скорлупы отчуждённости, в которой прибывала всё последнее время, начиная с Сорок. Она вновь поверила в него и забыла наставления Хавки. Всё может быть и наладилось бы, но судьба настырно вновь и вновь окунала её в говно жизни. Сначала первое нападение речных артелей на их город. Хотя атаман после этого был весел и даже ликовал, обзывая их последними никчёмными словами, а как сгонял в осиротевшие баймаки, да кроме обычной наживы приволок горы золота, вообще пребывал в праздничном настроении целых три дня. Зорька же хоть и старалась мужу не показывать озабоченности и всячески старалась ему подыгрывать, всё же вновь призадумалась об охоте и охотниках на неё и её дочь. Для молодухи было ясно, как белый день, что это лишь первые цветочки, а будут и ягодки.

Второе нападение оказалось болезненным. Погибли первые пацаны атаманской ватаги. Это прочно забило ей в мозг мысль, что Хавка, как всегда права оказалась и что жить цветочком на полянке пора прекращать. Она уже собралась пройтись в гости к Хабарке, да прошвырнуться по бабам. Зорька ведь по сути дела сидела с ребёнком взаперти и до этого момента её вообще не интересовало, что там за стенами кибитки делается, а тут, как пробило. Нужно знать всё, что происходит вокруг, нужно знать всё, что происходит за кругом, наконец нужно знать, что происходит в стане охотников и вообще, кто на неё открыл охоту. Но все её планы сломал Ардни. Атаман в сомном угаре, с грохотом и звериным рычанием ввалился в кибитку. Зорька никогда раньше его таким не видела. Она впервые узрела его зверя воочию так близко и откровенно. Страх и ужас сковал и парализовал её. Ей хватила ума лишь одним глазком взглянуть на это из щёлки в занавеске и отпрянуть на лежак, схватив спящего ребёнка, прижимая девочку к себе и при этом закрывая ей ушки, чтоб звериный рык и грохот ломающегося стола, не разбудил её, но это не уберегло слух младенца. Девочка начала куксить, собираясь захныкать. Зорька быстро рванула платье, силой сунула ей сосок груди и опять зажала ей ушки. Та зачмокала, не открывая глаз. Молодуха вдруг поняла, что если он сейчас ворвётся, то просто оторвёт ей голову, а завтра скажет всем, что так и было. Хавкины предупреждения, как дубиной колотили по голове. Она взмолилась всем, кого вспомнила, но это не помогло. Стук сердца вдруг прервался, в груди разлился холод. Зорька почувствовала, как зверь прямиком направился к ней, как будто только вспомнив о её существовании. Она быстро, не помня себя, оторвала спящего ребёнка от соска, сунула его в изголовье к стенке и закрыла с головой одеялом. Раздался жуткий треск обрываемой занавески. Ужас сковал всё тело и мурашками побежал не только по коже, но и по всем внутренностям. В проёме стоял он, уставив на неё злобный звериный оскал, какой-то отвратительной нежити, с красными, налитыми кровью глазами. Она попыталась сесть, отстраниться от того места, где спрятала ребёнка, но тут же получила удар по лицу, не поняв даже, чем, от которого её голова с гулом ударилась затылком о лежак. На какое-то время она потеряла сознание, а когда стала приходить в себя, то почувствовала сначала боль в губах и носу и только потом то, что её насилуют. Он брал сильно, зверски, буквально вколачивая её при каждом толчке в лежак. Её ноги спускались на пол, и она как бы полулежала на краю. Зорька чувствовала, как ягодицы при каждом ударе врезались в острый край лежака, но ей тогда почему-то не было больно. Ей было только панически страшно, и она старалась во чтобы то не стало, терпя боль, всем своим видом показывать, что она уже умерла и дальше убивать её не надо. Но когда он перестал рычать и тяжело дыша отвалил, опять что-то круша ногами на своей половине и наконец, грузно и шумно упал, так, что вся кибитка ходуном заходила, на Зорьку напала странная апатия. Она тяжело заползла выше на лежак, подбирая ноги с пола и устраиваясь, отвернувшись к стене. В голове гулко звенела тупая боль. Она справилась с головокружением, оправила задранный подол платья. Приложила ладонь к разбитым губам. Потрогала расквашенный нос, который забился кровью и не дышал. Вспомнила о малютке. Быстрым движением откинула угол одеяла. Девочка не спала. С силой сжав губки, она смотрела на маму как-то не по-доброму, как загнанный в угол зверёк, но самое страшное во всей этой картине было то, что она молчала! Не издавала ни звука. Зорька расслабленно улыбнулась, вернее попыталась, так как тут же почувствовала боль разбитых губ.

— Ни чё, доча, — прогнусавила она, еле ворочая языком, — принаравливайси к нашей бабьей, ёбаной во все дыры жизни.

Подобие улыбки так и застыло на её разбитых губах. Она вдруг поняла, что это не она сказала, а кто-то другой, сидевший у неё в голове. Она повернулась и через плечо посмотрела на разгром, на сонного мужа, развалившегося на своём лежаке, притом ногами в изголовье и добавила уже от себя:

— Ну, благодарствую тибе Хавка за науку, а то я уж про тибе совсем забывати стала.

Внутри её всё не то, что перевернулось, а вернулось то чужое состояние, в котором она пребывала, хороня свою кровную вековуху. Она вдруг отчётливо поняла, что это состояние не чужое, а такой она теперь будет всегда. Теперь она такая и другой ей быть просто нельзя, потому что не выживет, а жить вдруг захотелось аж до «не могу». Она кое-как встала и тут же почувствовала боль во всём тазу, но она была терпима. Абсолютно спокойно прошла мимо спящего муженька с голой жопой и спущенными, но не снятыми штанами, стараясь не наступать на обломки стола и лавки. С трудом спустилась с кибитки на землю и пошла умываться. На противоположном углу Зорька увидела до смерти перепуганного Диля, который столбиком, подобно степному суслику, стоял с распахнутыми от страха глазами. Проходя мимо его она каким-то не своим, скрипучим голосом велела:

— Мазь лекарскую найди, — и не останавливаясь прошла к жбану с водой, где умылась, прополоскала от крови рот, высморкала, на сколько смогла, из носа запёкшуюся кровь и обтерев холодными, мокрыми руками груди, почему-то пылающие огнём, облегчённо отдышалась свежим и наполненным ароматами, вечерним воздухом.

Диля стоял уже возле неё с небольшим глиняным сосудиком с широкой горловиной и жалобно, словно побитый пёс, заглядывал ей в глаза. Зорька глянула на него, улыбнулась и зачерпнув пальцем мазь, спросила:

— Ну, чё Диля, обосрался?

— Я думал он тебя убьёт. Озверел совсем. Он в таком состоянии вообще ничего не соображает и убивает всё что шевелится, — затараторил испуганный пацан, стараясь говорить, как можно тише.

— Убивалка у него для меня не выросла, — прервала она излияния перепуганного пацана, накладывая при этом мазь на губы.

— Ты это, всё же следующий раз беги и прячься. Он, когда такой, то не ищет, коль под руку не попадаешь. Даже коль увидит, но ты успеешь схорониться, то он не ищет. Тут же про тебя забывает. Он не соображает, вообще.

— Благодарствую за совет. Буду знать.

Она вернулась в кибитку, кое-как восстановила оборванную занавеску, попыталась сесть и тут же чуть не завыла в голос, матерясь про себя. Жопа болела, как будто дрынами от мутузили. Примостившись бочком и подтянув к себе спокойно лежавшего младенца, она даже умудрилась подремать.

Утром зад разболелся так, что о «сидеть на нём» можно было забыть. Да и ходить она могла лишь мелкими шашками и то терпя и матерясь про себя. Она слышала, как он проснулся. Со стоном сел, гремя деревяшками на полу. Затем встал, тяжело протопал к выходу, там долго и шумно упивался вечно залитым в жбан ягодным варом. Покряхтел. Вернулся назад на лежак. Наступила тишина. Зорька стояла с краю от занавески. Сердечко вновь нехорошо заколотилось. Она почему-то даже сквозь занавеску чувствовала его взгляд.

— Зорька, ты тут? — спросил он тихо, насторожено.

Она тяжело вздохнула и вышла из-за занавески к нему. Он внимательно осмотрел её с ног до головы и виновато потупив глаза, буркнул обиженно, только не понятно на кого:

— Дура. Я же убить мог.

— Мог и даже почти убил, — ответила она как можно спокойней и с некой ноткой веселья, — вот добивать не стал полудохлую.

— Почему не убежала, не спряталась? — продолжал он тихо рычать, рассматривая что-то на полу.

— Куда мне бежать? К тому же ты этому не учил, не предупреждал. Я ж такого, как вчера, тебя в первый раз видела, да и муж ты мой… Как учила меня Хавка, мы с тобой в одной лодке да на средине широкой реки, да ураган вокруг лютует и у нас с тобой только два пути. Либо оба утонем, либо оба выплывем. Охоту на нас открыли на обоих, не только на тебя и твоих мужиков, но и на меня и нашу дочь. Так, что мы с тобой в одной лодке барахтаемся, муж мой. Если, побив меня и силой взяв тебе легче будет, то я потерплю.

Договаривала она уже в его объятиях, а в глазах Ардни даже заискрились слёзы.

— Сильно только не дави, — простонала она, — а то ты меня давеча так отделал, что седмицу, наверное, сесть на жопу не смогу.

Он выпустил её, но взяв за подбородок, потребовал:

— Не надо мне от тебя жертв. Просто беги и прячься. Поняла?

— Поняла.

— Вот и умница, — отпуская её и направляясь к выходу, проговорил он, — сейчас Дилю крикну. Пусть тут всё приберёт, да новый стол сварганит.

С этим и ушёл. Зорьке не долго было ждать следующего раза. Уже к вечеру он был таким же, как вчера, поэтому заслышав его рёв ещё от круга, быстро собрала дочь и прихрамывая на обе ноги, окружным путём вдоль завала, подалась к Хабарке на постой. Притом постой затянулся аж на три дня, после чего Хабарка не выдержала, наварила какого-то зелья и со словами: «Ну, сейчас он у меня напьётся», бесстрашно кинулась его ловить по логову. Где и как она его поймала, а тем более умудрилась влить этот сонный отвар, Зорька не спрашивала, но по виду вернувшейся подруги поняла, что той всё удалось.

Почти сутки, до самого следующего вечера во внутреннем городе была тишь и благодать. А вечером, на ночь глядя, на трёх колесницах Ардни у пылил к какому-то колдуну, напрочь позабыв и про жену, и про дочь.

У Хабарки уже виден был выпирающий животик, но она всё так же резво носилась по логову. Зорька, под предлогом, что отстала от жизни с этими родами, польстила Хабарке, мол та всё знает, что есть, что было и чего не было, попросила её познакомить с новшествами их лесного города, а Хабарка, как будто только этого и ждала. Она, видите ли скучала без подруги, мол словом добрым не с кем было перемолвиться. Она тут же из коров, что были под её началом, отрядила для Звёздочки мамку-кормилицу. Оставив ребёнка на её попечение, они вдвоём пошли по всему городу с «инспекцией». Зорька старалась общаться с подругой по-простому, как и прежде, но несколько раз ловила её на косом, настороженном взгляде в её сторону и в весёлых интонациях Хабарки чувствовалась какая-то наигранность и натянутость. Её явно чем-то Зорька тяготила. Наконец, молодуха не выдержала, остановилась, развернула её к себе и прямо в лицо по-хавстки матёро заявила:

— Ни парся, подруг, а то от натуги ляхи извозюкашь. Чё ни так? Да, я стала друга. Жизнь эт ёбана заставила. А какой я по-твоему должна быть опосля того, как узнала, что все, кто живёт за лесом на меня охоту объявили, как на саму лакому дичь. Эт жалки попытки нападения, тольк ишо смехуёчки, а пиздецы, подруг, у нас впереди. А тута внутрях чуть ли ни все от зависти зубками то скрижещут. Того и гляди опоят чем аль по башке чё прилетит. Ты, — она ткнула пальцем в ошарашенную бабу, — единствена, кому я могу довериться, пока.

Зорька отвернулась, отпуская Хабарку и уже смотря куда-то вперёд, добавила:

— Нам иль вмести выживать, иль вмести с нашим потомством подыхать. Я предпочитаю ишо пожить малёк, а ты? — с этими словами она вновь повернулась к Хабарке.

Баба, как-то резко изменилась, как будто сбросив маску. Глаза её сузились и злобно посверкивали, губы поджались, на скулах заиграли желваки, всё же от прямого взгляда Зорьки глаза она отвела, не выдержала.

— Ни чё, прорвёмся, атаманша, — она криво улыбнулась, как будто последнее слово перекосило её, как кислятина, а за тем как мужик, по-свойски хлопнув Зорьку по плечу, продолжила, — а ты быстро выросла, девонька.

Зорьке не понравилось ни её панибратское рукоприкладство, ни выражение её лица, но она не предприняла никаких контрмер. Она, к сожалению, понимала, что эта лживая тварь ей сейчас нужна, как никогда. Она знала, что относиться к ней, как и прежде у Зорьки не получится, даже через «не хочу», но наладить с ней хотя бы деловые отношения, она была обязана. Просто больше пока было не с кем. Поэтому в дружбу с ней ещё какое-то время придётся поиграть. Сдержав внутренний порыв и проглотив сказанное, она на всё это ответила нейтрально:

— Жизнь заставит, ишо ни так раскорячишься.

Хабарка одобрительно хмыкнула, и они продолжили обход. Шли они медленно рядом друг с другом. Проходя мимо очередного жилища, Хабарка, подробно докладывала о том, кто живёт, с кем живёт, как живёт, давая каждому краткую характеристику, выдавая информацию скупо, лишь важное и нужное. Никакого сюсюканья, трескотни и мусора. «А ведь она не сплетница, — неожиданно для себя подумала тогда Зорька, — она настоящий разведчик. Уж больно ладно она это делает. Со знанием дела. Для кого?» Зорька аж больно губу закусила, поняв, что она оказывается совсем эту бабу не знает. Оторва-то оказывается не так проста, как всегда казалось и у неё прослеживается явный интерес ко всем и ко всему здесь происходящему.

Проходя мимо кибитки Ровного, Зорька увидела Тихую Воду, которая в старой, выцветшей рубахе речного покроя, стирала какие-то тряпки в широком ушате. Ничего не говоря Хабарке, она резко повернула в сторону постирушки и медленно, так как быстро ходить не могла, буквально подкралась к своей бывшей сродственнице. Та, увидела её только тогда, когда Зорька подошла почти в плотную и от неожиданности встрепенулась, выпрямилась, роняя постирушку в ушат.

— Ну, здравствуй, Тихая Вода, — приветствовала её Зорька, подражая ледяному тону мужа.

Та растерялась, суетливо вытирая руки о подол. Щеки налились румянцем, а глаза запрыгали из стороны в сторону. Ответить от волнения, не понятно для неё откуда взявшегося, она не смогла. Зорька тем временем продолжила убийственно спокойно и как дубиной по башке твёрдо:

— Ты, я смотрю, не рада меня видеть?

— Ну, что ты Утренняя Заря, рада, как же не рада, — засуетилась та, — просто так неожиданно. Давно не видела. Как ты?

Зорька проигнорировала её вопрос, да и весь ответ в целом, как будто ничего не слышала.

— Как тебе живётся у нас, поживается?

— Хорошо, — еле слышно пропищала Тихая и у неё откровенно затряслись ноги, даже через две рубахи это было видно.

— Ну, хорошо, так хорошо. Может жалобы какие есть по бабьей части, пожелания? — Зорька заметно, буквально вдавливала в землю свою бывшую сожительницу по баймаку, притом делала это явно сознательно.

— Нет, — тихо выдавила из себя Тихая, опуская взгляд в ушат с водой и в голосе её послышалось предзнаменование скорых слёз.

— Ну, ладно.

Зорька развернулась и хромая на обе ноги, пошла к обалдевшей Хабарке, которая при подходе к ней засуетилась и заёрзала. Атаманша по виду подруги поняла, что дай ей волю, то та бы сиганула от неё куда глаза глядят, но волю убежать ей Зорька не дала.

Они прошли дальше, до следующего жилья. Хабарка шла молча, о чём-то крайне задумавшись. Зорька остановилась и спокойно, даже по-доброму посмотрела на растерянную бабу. Помолчали. Первая не выдержала Хабарка:

— Круто ты её приложила. Я сама чуть не обоссалась. Прям, как ведьма старая. Это ты как?

— Жопой об хуяк. А ты ни ссы, подруг.

Весь спектакль с Тихой предназначался в первую очередь для Хабарки. С одной стороны, для Зорьки было бы не плохо сохранить дружеские отношения с этой лживой всезнайкой, а с другой надо было поставить её на место. Новоиспечённая ведьма не хотела давить её силой на прямую, пологая, что та сразу замкнётся, а показать, что она не девка для порки, вот так, о посредственно. Хабарка молчала, на всякий случай потупив глазки.

— Ты ж думаешь, в меня старая ведьма переселилась?

Хабарка опять дёрнулась, как будто собираясь бежать, но удержалась, лишь закусив губу.

— Думаешь. Вижу. Так вот, чё я тебе скажу, — продолжила Зорька спокойно, но сознательно понижая и приглушая голос, чтоб собеседница напряглась, прислушиваясь, — А чё скажу, ты эт с собой похоронишь и никому ни скажешь.

У Хабарки аж руки затряслись. Зорька попала в точку. Любопытство Хабарки не знало придела и ради того, чтоб узнать чью-нибудь сокровенную тайну, она и сдохнуть была готова. А о том, о чём она собиралась рассказать, знали многие. По крайней мере Ардни и Шумный точно. Атаман запрет на эту информацию на неё не накладывал, поэтому она, в принципе, ничем не рисковала.

— Та матёра баба, на которую ты подумала, была мамой моей мамы.

Хабарка выпустила раскрасневшуюся губу из закуса и вытаращив глаза, медленно отрыла рот. В точку! Хабарка этого не знала и весь её вид говорил о том, как это она узнаёт о таком в самую последнюю очередь. Немыслимо. Зорька, поймав волну Хабаркиного настроя, продолжила ошарашивать:

— Весь наш бабий род по крови — ведьмы. Так чё в меня никто ни вселялся. Я такая с рожденья, тольк проснулась, как обабилась.

Хабарка всё это слушала в захлёб. Глаза распахнуто застыли, рот замер в полу открытом состоянии, зато уши и нос почему-то шевелились. Зорьке пришлось даже сделать над собою усилие, чтоб не рассмеяться над этой мордой.

Они ходили весь день и по внутреннему жилому кругу, и по внешнему. Кто из баб не спрятался в тот день от Зорьки, сами виноваты. Она упражнялась в применении своей силы на каждой, кого повстречала, в конце концов объяснив Хабарке, что просто намерена выйти из берлоги в свет и есть необходимость в том, чтоб сразу всех расставить по местам, однозначно указав, кто в логове атаманша и кому в бабьем окружении следует подчиняться. Хабарка тут же предложила ей оба коровника взять под себя, на что Зорька лишь, как бывалая матёрая обрубила:

— Нах мне эти мокрощелки? Пиздякайтесь с ними сами. Будет нужда я к тебе аль Онежке обращусь, а пока пусть всё останется как есть.

Но все же оставить всё как есть не получилось. Хабарка настойчиво уговаривала Зорьку забрать себе в услужение, а дочери в мамки ту молодуху, что сидела весь день с её Звёздочкой, мотивируя тем, что хоть немного руки освободит. Зорька понимала, конечно, что эта девка не просто так. Первое, что пришло ей в голову это то, что Хабарка хочет иметь глаза и уши в её доме, а эту девку она похоже крепко чем-то зацепила и держит на коротком поводке, но оценив все за и против, всё же согласилась.

— Пусть по-мамкается, пока атамана нет, а коль приедет, будем посмотреть.

Атаман вернулся на удивление довольный и даже какой-то одухотворённый. Обняв и поцеловав жену, уселся за уже накрытый стол. Был голоден, поэтому на еду буквально набросился. Зорька стояла рядом, как могла ухаживала за мужем. Ел молча, но некоторое время спустя, так, как бы для приличия, задал чисто риторический вопрос:

— Ну, как тут у вас дела? — явно имея в виду дела сугубо домашние.

То, что он услышал в ответ, заставило его сначала зависнуть, зацепившись зубами за кусок мяса, а затем вообще оторвать его от зубов и положить обратно на стол, пристально и в полном недоумении уставившись на жену. Та, спокойно, не торопясь, чётко и вкратце обрисовала ему всю обстановку сначала по ближникам с их семействами, потом детально прошлась по внешнему кольцу, выкладывая лишь те новости, которые посчитала интересными для атамана. Затем коротко рассказала слухи из аровых городов, что донеслись до логова, в конце выдала кое-что о новостях речников, притом такое, что даже Шумный не упомянул при докладе. Закончила она невинно:

— Да ты ешь, ешь. Голодный же.

Ардни медленно встал из-за стола, не добро как-то взглянул на мило улыбающуюся Зорьку. Опять сел и на долго задумался, теребя рукой свою уже отросшую бородку. Наконец, сухо спросил:

— Откуда вести?

— Да отовсюду. Сороки на хвосте носят, бабы собирают. Я по бабам хожу, с них собираю.

Он опять встал и заходил вдоль стола туда-сюда, что-то обдумывая, потом резко остановился, хитро улыбнулся, смотря ей в глаза и поинтересовался:

— То, что ты рассказала — любопытно, но я бы хотел послушать ещё об одном. Ты рассказала обо всех кроме себя. А что у тебя творится?

— Что рассказывать? — Зорька изобразила саму невинность.

— Ну, для начала, расскажи мне жёнушка с чего бы это все бабы вокруг, тебе вести понесли на своих хвостах? Кто ты для них и как они к тебе относятся?

— Для всех я твоя жена, — начала Зорька, всё так же изображая невинность, но насторожилась, не понимая куда клонит атаман, но чувствуя, при этом, какой-то подвох, — ну, а раз ты атаман, то я, получается, атаманша. А как относятся? На колени не падают, ноги не целуют, но это только от того, что я им не позволяю.

При этом она скорчила рожицу, стараясь перевести всё в шутку, и шутка удалась. Ардни громко рассмеялся, а просмеявшись, постарался быть серьёзным, по крайней мере он произнёс вполне серьёзно:

— Слушай меня внимательно. То, что баб под свой глаз прибрать начала, одобряю. Ценность вижу в этом не малую, но коли хоть один ближник мне на тебя пожалуется или из отрядных кто за свою жену вступится… Я тебя предупреждал. Змейство своё попридержи. Ты у меня на жопу, не одну седмицу сесть не сможешь.

Зорька прекрасно знала, что, если атаман начинает свою речь со слов «слушай меня внимательно», это означает, что непременно сделает обещанное. Она даже по началу испугалась, что кто-то уже нажаловался. Она вдруг почувствовала какую-то отчуждённость к себе. Своё полное одиночество в этом сраном мире. Комок жалости к себе впился в горло. Захотелось плакать. Но от куда-то из глубин подсознания вырвалась на волю необъяснимое для неё собственное поведение. Пока она мысленно материла весь этот мир и собиралась навзрыд разреветься, тело подошло к его лежаку, как бы, само собой. Руки бесцеремонно сняли с тела платье и принялись бесстыдно гладить бёдра, животик, груди. Зорька разлеглась на лежаке, самым наглым образом раздвинула ноги и елейным голоском про журчала:

— Виновата, атаман, наказывай.

Она мило улыбнулась, протягивая к мужу руки и тут же успокоилась, поняв без слов по его лицу, что, если бы в этом момент, кто-нибудь спросил атамана о чём от только что говорил, он бы наверняка не вспомнил. А Зорька мило улыбалась не играя. Она вспомнила Хавку в яме, которая говорила Ардни что он всю жизнь будет накормлен, напоен и безжалостно выебан.

Только после того, как атаман был «обезоружен» и размяк, валяясь рядом с закрытыми глазами, Зорька выдала последнюю порцию новостей, заготовленную для мужа.

— Я тут из коровника молодуху в мамки для Звёздочки определила. Ты не против? Будешь против, обратно верну в коровник.

Ардни вяло, не открывая глаз переспросил:

— Молодуху?

— Угу. Хабарка посоветовала.

Она села, выскребая пальцами на ладонь вытекающую сперму в промежности и размазывая её по своему телу. После чего встала и начала одевать брошенное на пол платье. Атаману было лень, и он всем видом показывал, что никуда не хочет идти. Но всё же сел, потянулся и тоже встал, но вместо того чтобы одеваться, отправился пить. Когда вернулся, она уже стояла одетая. Он скривился, посмотрел зачем-то в открытое окно, подумал и тоже стал одеваться.

Придя в баню Зорька сразу кинулась к дочери, а он лишь мельком взглянул на малышку, а вот молодухе уделил самое пристальное внимание. Молодуху кликали Алая. Так её звала Хабарка, так её стала кликать и Зорька, но только сейчас, представляясь атаману она назвала свою полную кличку и оказалось, что она Алая Заря! Эта новость хлестнула по Зорькиным ушам, как оттянутая ветка. Натянутая на лицо улыбка чуть не сползла от такой новости. Зорька присмотрелась к ней и получила ещё удар по самолюбию. Алая девка была дородная. Выше Зорьки почти на пол головы. Лицо белое с вечным здоровым румянцем на довольно милом личике. Высокая, пышная грудь, которую она с нескрываемой гордостью демонстрировала. Тонкая талия, с сознанием дела утянутая поясом. Аппетитно выпирающие бёдра и зад. Даже в полутьме банного шатра было видно, как её личико раскраснелось и стало алым, подтверждая правоту полученной клички. Но не это бросилось в Зорькины глаза. Алая была не великого ума девка, если не сказать полная дура. И если атаман своим видом ничем себя не выдавал, то эта сучка выдавала себя с потрохами. Зорька с первого же взгляда поняла, что эти двое прекрасно друг друга знают. Ардни осматривал и ощупывал её со всех сторон с равнодушным видом зажравшегося покупателя, а она, алея своей мордой, нет-нет да не сдержанно хихикала, неумело стараясь это скрыть. Она то и дело бросала на него вожделенный взор, но тут же опомнившись, украдкой зыркала на Зорьку и тупила бесстыжие глазки. Зорька, по началу обескураженная, быстро пришла в себя, растянула на лице умиляющую улыбку, прикинувшись полной дурой ничего непонимающей и даже стала одобрительно кивать всякий раз, как ловила украдкой брошенный на неё взгляд молодухи. «Так значит эта тварь не только глаза и уши Хабарки, а и мужьена подстилка, — подумала она про себя, — ай да Хабарка, сука, решила меня извести». Судя по тому, как муженёк со знанием дела щупал молодуху, он явно имел представление, как та выглядит голой, а когда напоследок он бесцеремонно задрал ей подол и погладил по заднице рукой, то даже он на миг забыл о выбранной роли и всем видом показал Зорьке, что эту жопу он помнит, как родную. Наконец, представление закончилось и со словами «Одобряю. Пусть остаётся.» он покинул шатёр. Алая осталась стоять в пол оборота к Зорьке, изображая на лице идиотское выражение полу улыбки, полу страха, да ещё при этом скосив глаза на Зорьку, боясь повернуть голову. Атаманша была готова убить её тут же и немедленно, но что-то удержало её от скоропостижных мероприятий, и она всё так же мило улыбаясь, ласково отпустила её поесть, мотивируя это тем, что хотела бы побыть с дочерью одна. Алая стрелой вылетела из шатра, ибо это было самое её заветное желание на тот момент и Зорька, медленно убрав улыбку с лица, горько призадумалась…

Идея поездки на праздник Трикадрук к арам, не понравился Зорьке изначально. Всё в её душе упиралось ногами и руками против. Но лишь заикнувшись о том, чтоб остаться с ребёнком и получив однозначный отказ, после чего Зорька впервые пожалела, что взяла мамку для Звёздочки, смирилась с неизбежностью и стала собираться. Тем более муж пожелал, чтоб она выглядела лучше, чем на свадьбе и Зорька поняла, что должна каким-то образом ослепить, оглушить и парализовать весь тот сброд, что там соберётся. Раз атаману это было зачем-то нужно, значит она должна это сделать. Хотя страх первого публичного выхода за пределы охраняемого леса её серьёзно напрягал до мандража во всех конечностях. Она наряжалась, прихорашивалась и вместе с тем упорно загоняла себя в состояние ведьмы, но на этот раз ей была нужна не только сила гнуть баб чужеродных, но и согнуть мужиков, а она знала лишь одну силу на которую это зверьё поддавалось бы — это сила бабьей Славы, но Зорька не знала, как её со своими способностями достать и применить. Эта неуверенность в себе была похуже страха выхода на беззащитное пространство, где дичь, в виде её, будет разгуливать меж толпы охотников. Обдумывая и проигрывая в голове все возможные варианты, она пришла лишь к одному: ослепительная Слава была нужна позарез. Только с помощью её можно будет обворожить убийц, а то что они непременно будут, она даже не сомневалась и это для неё было, как само собой разумеющееся. Только этим она могла защитить себя. Зорька никак не могла взять в толк того, зачем они туда едут, на кой атаману сдался этот выезд, считая эту затею крайне опасной и попросту ребячеством. У неё даже мелькнула мысль о том, что он решил использовать её, как жертву или приманку, мол её убьёт, а он такой весь убитый горем устроит там конец света.

К её кибитке, стоявшей на колёсах, пристегнули лошадей и она, усевшись на лежак, потряслась в полную неизвестность. Эта изначально прилипшая идея с активацией, огромной, всех поглощающей Славы, не давала ей покоя всю дрогу. К кому она только мысленно не обращалась за помощью и в первую очередь просила подсказку у Хавки. Ну не могла она поверить в то, что все её бросят, когда помощь так нужна. Хоть маленькую под сказочку, хоть лишь намёк.

Вскоре она измотала себя самоистязаниями так, что устала и обессилила, уже смерившись с тем, что всё пропало. Её убьют, его убьют, всех убьют. Зорька заплакала, а потом упала на лежак и заревела навзрыд. Так и уснула, несмотря на покачивание и потряхивание.

Разбудил её Ардни, залезший в стоящую и никуда уже не ехавшую кибитку.

— Ты что, спишь?

Она села, протирая опухшие глаза и смотря на него прищуриваясь.

— А ну просыпайся, приехали уже. Быстро приводи себя в порядок. Ты же Утренняя Заря, — выдал он, произнося её кличку наигранно торжественно, поднимая одну руку и глаза к небу, — а выглядишь, как побитая собака.

Зорьку как дубиной по башке огрели, аж искры из глаз. «Вот оно!» — ликуя буквально прокричала она про себя, «Утренняя Заря. Я Утренняя Заря». Она быстро встрепенулась, похлопала себя по щекам, глядя в зеркальце и ровно сев, счастливо улыбаясь тому, что теперь она совершенно точно знает, что делать. Она закрыла глаза, расслабилась и представила бескрайний горизонт, на котором начинала только-только разгораться богиня, в честь которой её назвали. Заря разгоралась в её воображении и в один прекрасный момент Зорька почувствовала её в себе. Такое странное, тёплое и сладостное ощущение силы света. Не объяснимое словами, но ощущаемое всем телом, будто от неё исходит свет. Она не видела, так как продолжала сидеть с закрытыми глазами, она именно чувствовала его каждой частичкой своего тела. Зорька не замечала ничего вокруг, ни шума снаружи, ни окриков, но, когда утренняя заря разгорелась в полную силу, она мысленно заставила её замереть в этом положении и открыв глаза, в которых мелькали капельки слёз счастья, осознала, что у неё всё получилось. Она встала и пошла. Нет, она поплыла, от того, что всё было так легко, воздушно, сказочно. Она не совсем помнила, как она вышла из кибитки, но то что не выпрыгивала, это точно. Она смутно помнила только то, что, когда стояла в проходе и переполненная счастьем оглядывала огромное, радужное поле с разноцветными шатрами, к ней бежали какие-то люди и кажется именно они спустили её на землю на руках. Но кто это был конкретно, не помнила. Просто не обратила внимания. Она величаво прошла по поляне, упиваясь собственным светом, который струился из неё нескончаемым потоком. Ещё из далека увидев Ардни, мягко и грациозно подплыла к нему. Тот стоял, вытаращив на Зорьку глаза и даже рот открыл, как будто в первый раз увидел и от того обалдел.

— Что это с тобой? — запинаясь спросил он восхищённо, — Как ты это делаешь?

— Муж, мой, — ответила она продолжая цвести обворожительной улыбкой, — ты же мне сам велел всех очаровать, ослепить, оглушить и обездвижить. Я лишь выполняю твоё повеление. Покажи мне мой господин, кого там нужно порвать?

Она звонко засмеялась от этого смеха, атаман с силой сжал челюсти, как будто их свело судорогой. Он обнял её, исключительно для того, чтоб не смотреть этой ведьме в колдовские глаза. Тяжело вздохнул и прошептал на ушко:

— Походи по торговым рядам. Делай что хочешь, покупай не жалея золота. Хоть весь базар с потрохами.

— Хорошо. Я тебя поняла.

Он её отпустил, и она поплыла выполнять поставленную задачу. Тут же к ней пристроилась Хабарка с Онежкой, ещё какие-то молодухи из жён ближников. Зачем-то увязалось несколько отрядных, в полном вооружении, при луках и весь этот небольшой отряд во главе с Зорькой, двинулся в стан врага, укладывать трупы поверженных в штабеля.

Зорька величаво плыла вдоль рядов повозок, кибиток, шатров, задерживаясь лишь на миг у каждой, бросая мельком взгляд на товары, выложенные для торгов, отмечая в голове, что это перед ней, но не выражая ни малейшего интереса, как покупатель. Только чуть-чуть задерживала взгляд на ошарашенных и глуповато улыбающихся продавцах, потерявших, как один ни только дар красноречия, но похоже вообще возможность говорить. Бабы при встрече с ней глазами, прикрывали открытые рты и быстро опускали глаза в землю, почему-то все, как одна, краснея при этом. Тут на глаза Зорьке попалась арийская девочка, по возрасту кутырка на подросте. Она в отличии от рядом стоявшей с ней бабы, мамы, наверное, ни только не опустила глаз, а наоборот распахнула их ещё больше в каком-то диком восторге. Вокруг стояла такая тишина, что Зорька даже услышала её шёпот:

— Ух ты, богиня.

И тут Утренней Заре пришла в голову взбалмошная мысль. Она сунула руку в кожаный мешочек на поясе, в котором были насыпаны мелкие золотые безделушки, приготовленные Ардни для того, чтоб она их выменивала на то, что понравится в торговых рядах. Выловила там на ощупь небольшую цепочку и не прекращая обворожительно улыбаться, протянула её девочке, спросив нежным, мягким, как журчание ручейка, голосом:

— Как твоё имя?

Девочка протянула обе руки, принимая золотую, как оказалось височную подвеску, при этом продолжая как заворожённая смотреть прямо в глаза Зорьке.

— Та что Радуга, — почти шёпотом ответила она, зажимая подарок в кулачках.

— А я Утренняя Заря, — величаво произнесла Зорька и пошла дальше.

За спиной сначала раздался короткий пронзительно ликующий визг девочки, а за ним приглушённый многоголосый гомон, в котором Зорька разобрала лишь «бу, бу, бу» и «ах, ах, ах». Этот гул покатился по рядам как лавина и вот уже из всех дыр и щелей начал вылезать поначалу попрятавшийся народ.

Зорька с командой не прошла и двух десятков шагов, как вокруг них образовалось плотное кольцо разношёрстного народа. Ближе десяти шагов народ не подходил, а при приближении Зорьки, пятился и расступался.

Вдруг откуда-то с боку из-за повозки, вывалился пьяный речник. Здоровый, рослый бугай в огромной мохнатой шкуре, не смотря на лето и жару. Он широко расставил неустойчивые ноги и раскинул руки, как бы ловя Зорьку, издавая пьяное «гы-гы-гы». Зорька за спиной услышала звук натянутой тетивы, а у левого уха появился наконечник стрелы. Она подняла руку, отводя стрелу в сторону, как бы говоря «не надо» и подойдя к верзиле, пристально посмотрела в его пьяные глаза. Его лицо плавно из ехидной улыбочки стало стекать вниз, удлиняясь и закончилось это мордо-формирование округлёнными глазами и отвисшей челюстью. Зорька тихонечко коснулась рукой его заросшей бородой щеки и от этого прикосновения пьянь в миг протрезвев, упал на колени, так и замерев всё с тем же идиотским выражением на лице, лишь прижал свою огромную, грязную ладонь к тому месту, которого коснулась Зорька. Она, плавно огибая стоящего на коленях речника, величаво продолжила свой путь дальше. Народ вокруг, стоявший в абсолютном молчании всю эту сцену, сначала зашумел шелестящим шёпотом, тут же переходя на невнятное бурчание и тут же переходя в самое настоящее ликование. Это оказалось так неожиданно и громко, что Зорька даже оступилась и прикрыла глаза. Хотелось закрыть руками уши, но она не стала этого делать, а просто остановилась, постояв немного с закрытыми глазами, восстановив встрепенувшуюся внутреннюю зарю и достигнул нужного состояния, опять расцвела в лучезарной улыбке, озаряя счастливым взглядом окружающих.

Через некоторое время, Зорьке показалось, что все торговцы и покупатели побросали товары и собрались вокруг неё, как пчёлы вокруг матки, и в этом людском шаре, облепивших её со всех сторон, она торжественно плавала от кибитки к кибитке, от воза к возу, от шатра до шалаша. Торговцы, мимо которых она шествовала, ожили и на перебой начали предлагать ей свои товары, часто предлагая, чтоб она взяла что-нибудь просто так. Кто-то даже силой пытался всучить ей что-нибудь в подарок. В общем все как с ума по сходили.

Она так ничего и не купила, не взяла ни одного подарка. Из-за того, что плавала по рядам медленно и величаво, и ходила уже довольно долго и выйдя из торговых рядов в очередной раз на круг вооружённого оцепления, стоящий от шалашей торговцев в шагах пятидесяти, вдруг поняла, что устала и ей захотелось обратно в свою кибитку. Помня, что их лагерь, где-то не далеко от этого оцепления, она не придумала ничего лучше, как пойти на его поиски вдоль воинов с пиками, при том не по краю торговых кибиток и шатров, а непосредственно вдоль цепи воинов. Ей почему-то захотелось на них посмотреть.

Приближение Зорьки и её небольшого отряда к закрытой территории, произвело внутри неё полный переполох. Ещё не дойдя до первого воина с пикой и десяти шагов, Зорьке пришлось замереть на месте от неожиданности, потому что тот с чего-то выронил пику и она, качнувшись, рухнула на землю прямо в направлении Зорьки. Воин замялся, засуетился, как бы очухиваясь от наваждения. Непослушными, трясущимися руками подобрал выроненное оружие и зачем-то отошёл в сторону, пропуская внутрь запретной зоны. Но она то не собиралась туда идти и повернув в другую сторону от той, в которую отошёл воин, величаво и уже откровенно уверовав в своё могущество, пошла вокруг оцепенения почти вплотную к воинам.

Второй стражник, к которому она подошла стоял, вытянувшись по струнке. Лицо его смотрело прямо перед собой, но глаза были скошены в сторону подходящей к нему Зорьки до придела возможности. Он аж от натуги в её сторону челюсть выдвину, бедняга, и зачем-то даже язык высунул. Когда она уже почти подошла к нему вплотную, он вдруг резким отрывистым движением толкнул вперёд свою пику и та с грохотом упала прямо перед ним. Зорька, не прекращая цвести улыбкой, хотя мышцы лица уже чувствительно устали, погладила его по бородатой щеке, переступила через валяющееся оружие и проследовала к следующему. Каждый последующий воспринял поведение предыдущего, как некий обязательный ритуал и всякий раз швырял своё оружие к ногам «богини». Там, внутри круга за оцеплением, параллельно ей двигался целый табун высокородных. Похоже побросав все свои дела и развлечения, притом не только молодые, но и убелённые стариной переростки, толпой, как бараны на перегоне, пуская слюни и как полудурки улыбаясь, они медленно шли параллельно Зорьке, на расстоянии не более шагов десяти.

И так пройдя почти полный полукруг и разоружив почти половину воинов города, Зорька добралась до своего лагеря уже без ног и без рук с ноющей болью на лице. Ардни встретил её на входе. Дойдя до него, она расслабилась, чуть ли не со стоном убрала улыбку с лица. Он обнял её с спросил на ушко:

— Ну, как успехи, богиня?

Зорька уткнулась ему в плечо, закрыв глаза и уставшим, почти сонным голосом ответила:

— Ты же не показал кого рвать, пришлось порвать всех, да ещё вон войско ихнее зацепила. Так что можешь всех грузить даже, не связывая и вести на продажу.

— Ладно, залазь в кибитку и отдыхай, — он отодвинул её от себя, притом сделал это как-то брезгливо, даже озлоблено, и Зорька тут же поняла, что сделала что-то то, что ему хотелось.

Весь остаток дня Зорька провалялась на своей лежанке, тупо упёршись в потолок взглядом и с какой-то еле заметной тревогой обдумывала свои дальнейшие действия. Она отчётливо осознала, что ей пора бежать. Всё её внутреннее чутьё буквально вопило от этом. К вечеру принеслась ужаленная сорока по кличке Хабарка и с порога затрещала.

— Спишь, чё ль? Тут такое, такое творится. Ну, подруга ты сегодня дала.

Зорька вяло повернула голову на голос Хабарки, та металась по кибитке возбуждённая и взъерошенная.

— По началу все шептались мол ведьма, колдунья, а после того, как ты того речного хрена, что пытался по пьяни тебя ловить скрутила в бараний рог, все как с ума по сходили. А ещё девочке представилась, мол тебя зовут Утренняя Заря, всех вообще колотун забил. Обезумили прям. Бабы в обморок падали пачками. Мужики молились, тебе гимны распевая. Слышала?

Наконец, Хабарка метнулась к Зорьке на лежак, села, схватив её за руку и как профессиональная попрошайка, заглянув подруге в глаза, буквально простонала:

— Научи, а. Я тоже так хочу.

— Ты ж не ведьма, — хмыкнула Зорька, а знахарка.

— Я так и знала, что это всё твои ведьмины проделки, — в сердцах буркнула баба, отбрасывая от себя Зорькину руку.

Зорька только тихо рассмеялась, но решив не травить эту «стукачку» лишними и ненужными сплетнями, просто выдала ей полуправду:

— Это Слава, Хабарка, — проговорила она назидательно, — обыкновенная наша бабья Слава. Ты, чё никогда в себе Славу не растила?

Хабарка глянула на Зорьку взглядом полным недоверия.

— Славы такой силы не быват.

— Да, ну? Ты ж ею сегодня целый день любовалась.

Зорька села, отодвигая Хабарку, прогнула спину, потянулась. Баба, вперившись в неё глазами, упорно ждала объяснений. Зорька посмотрела на неё и подтвердила:

— Да Слава, это обыкновенная девичья Слава.

Она не стала ничего ей больше рассказывать, посчитав это достаточным и лишь наиграно подбодрила:

— Да ты не заморачивайся, подруга. Верь, пробуй. У тебя тоже получится.

— Круто, — буркнула Хабарка, — надо будет как-нибудь заняться этим.

И обе расплылись в умилённо поддельных улыбках, каждая думая о своём.

Уже к вечеру этого дня «богиня Утренняя Заря», блиставшая, озаряющая и завораживающая города и селения, ползла на карачках меж посадок конопли, прячась от разъярённого муженька, который по непонятным для неё причинам, носился по внутреннему городу с огромной дубиной всё круша на своём пути. Укрывшись в зарослях высокой травы, они с Дилем с замиранием сердца слушали то приближающийся, то удаляющийся рёв атамана, но как выяснилось позже, можно было и не прятаться, так как до дома этот требовавший Сому зверь, так и не добрался. И когда он где-то затих, Зорька выбралась из посадок и пошла спать в баню, так и не решившись переступить порог дома.

А на следующий вечер, после того как весь его отряд вернулся из очередной поездки куда-то, она уже спрятаться не успела, да и не смогла бы даже если б захотела. Он пришёл в кибитку поздно, она уже легла спать, но нормальным, в этом она была уверена. Долго не ложился расхаживая туда-сюда. Потом вдруг странно и шумно засопел и Зорьке стало дико страшно. Она как-то сразу почувствовала наступающую опасность и напряглась. Затем с резким треском оторвалась занавеска и пред ней возник разъярённый зверь с огромной шипастой дубиной в руках. Зорька ничего не успела сделать, даже закричать. Она даже не заметила замаха. Всё произошло так быстро…

Зорька сидела в берлоге. Было светло, но откуда шёл свет, не понятно. Рядом спал огромный бурый бер. Сопел и посасывал лапу. Зорьке вдруг очень захотелось есть. Она поколебалась немного, а затем обоими руками выдернула его огромную лапу из пасти и хотела была уже сама припасть к данному лакомству, как тот неожиданно прорычал недовольно, человеческим голосом: «Иди на хуй!» и отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, больно саданув когтистой лапой по всей левой стороне лица. Зорьку, как кипятком обожгло, и она шустро выскочила из берлоги наружу. Отбежала на несколько шагов. Оглянулась. Снег на берлоге был девственно цел, даже следов от её ног не было видно. Она осмотрела себя. Всё что на ней было это лёгкое платьице. На ногах ничего. Она была босиком. Зорька стояла прямо на снегу, но при этом не проваливалась и не оставляла следов. Это её несколько удивило, но не более. Хоть снег и не был ещё глубоким и даже местами виднелись проплешины, но на вид был рыхлым, а она всё равно не проваливалась. Левую половину лица продолжало жечь и от этого во всей голове внутри начинало что-то закипать, а сама Зорька при этом замерзала. «Ещё бы, — подумала она, задирая подол платья и разглядывая босые ноги, — надо выбираться от сюда». Она оглянулась и пошла от чего-то точно зная в каком направлении надо идти. Но не сделала она и нескольких шагов по запорошённой снегом траве, как ей преградила путь волчица. Старая, с седым хребтом, зверина не скалилась, не пугала, а Зорька вовсе и не испугалась, но остановилась и как бы между прочим спросила, заранее зная ответ:

— Чё, сука, сожрать меня хошь?

— Нет. Я сестёр в семью собираю, а сестёр мы не едим, — ответила волчитца и тут же оказалась совсем рядом, протягивая Зорьке чашку в человеческих, явно в бабьих руках, в которые превратились её передние лапы и потребовала, — на ка, пей.

Голос волчицы показался знакомым, но Зорька не вспомнила кому он принадлежит. Она очень хотела есть и пить. Учуяв аромат варева, исходящий из чаши, зажмурилась и с необъяснимым трудом и усилием потянулась к ней губами. Шея отказывалась гнуться, как будто была привязана к воздуху, как к дереву верёвкой. Но чаша все же коснулась губ и тёплый, ароматный отвар, глотком отправился внутрь, расплываясь по всему телу теплом и негой. Затем ещё глоток, ещё… Волчица уже стояла на бабьих ногах и всё с теми же бабьими руками прямо перед ней и схватив свой собственный хвост, старательно, приоткрыв пасть и вывалив на бок язык, щекотала Зорькинку левую половину лица. Невыносимый зуд, который она создавала, буквально бесил молодуху.

— Да иди ты нах, сера, достала, — заорала Зорька, поднимая с земли огромные лосинные рога, показавшиеся ей не тяжелее берёзовой веточки.

Но пока она их поднимала, чтоб забодать эту назойливую зверюгу, последней и след простыл. Зорька посмотрела на развесистые рога, выставила их перед собой, держа обеими руками и зашагала таким образом дальше. Но тут её как будто озарило, и она остановилась и задумалась. «Лось рога сбросил, волчица семью собирает, бер заснул. Так это Видения седмица!» и она обрадованная таким открытием, тут же оказалась в одной из больших землянок, где собрались все девки Нахушинского баймака. Тут же и пацаны Девяткины были. Все стояли в разных местах землянки и молча улыбались, смотря на Зорьку. Вот Краснушка с красным носом, вот Елейка, не то совсем исхудала, не то просто высохла, вот Малхушка, всё такая же жирная, ни капельки не изменившаяся. А за ними среди кутырок, она вдруг увидела Сладкую и с ней маму, причём вели они себя, как маленькие дети, играя с кутырками в куклы. «Они-то, что тут делают на нашем празднике? — подумала Зорька. Тут третья кутырка, что с ними играла, повернулась и Зорька ахнула. Это была Хавка, которая скривив и так вечно сморщенное лицо, громко и злобно рявкнула:

— Во! Явиласи, пизда оволосиласи. Чё стоишь, рот под конский уд разявила? — и указывая тощей ручонкой куда-то в сторону, добавила, — вишь, Чуров столб совсем упал, поди подымай, давай.

Зорька улыбнулась. Она очень была рада всех их видеть, но тем не менее всё же посмотрела в ту сторону, куда указывала вековуха. Там прижатый к стене, спрятанный шкурой с ног до головы стоял Неупадюха. Почему Неупадюха? Да потому, что через проделанную в шкуре дырку свисал его огромный уд, который каждая девка на вид узнает, да и игры то знакомые. Для этих целей пацаны только Неупадюху и использовали. Она прошла вдоль накрытого стола, непонятно откуда взявшегося, зачерпнула полную ладонь натёкшего на стол жира, с жаренной чушки какой-то большой птицы и подойдя к «упавшему Чурову столбу», щедро его вымазала, от корня до головки, особое внимание уделив последний части. Обмякший уд начал наполнятся в её руках и мелко подёргиваться. Лицо опять зачесалось, и Зорька припала левой стороной к шкуре, начав об неё тереться, не переставая при этом гладить, мять и втирать жир в оживающий «столб». От всей этой процедуры, у неё у самой всё начало оживать. И тут, неожиданно для самой себя, она почувствовала вязкий, тягучий свет Славы, потёкший от неё в разные стороны. Она даже видела его, как тот просачивается через шкуру к Неупадюхе. Зорька ещё потёрлась щекой о шкуру и издевательски тихо, возбуждающе ласково, чуть с хрипотцой от наигранного наслаждения произнесла:

— Неупадюха. Ну, чё ты «упадюхой — то» заделался?

В ответ из-за шкуры раздался не то короткий стон, не то протяжное сглатывание, а уд, в руках Зорьки, превратился в упругую дубину…

— Заря, мать твою, прекрати, — раздался вопль отчаяния откуда-то из далека, как будто какая-то баба орала со двора землянки.

Всё вокруг резко пропало. Землянка, её подруги, бабы с мамой, вообще всё. Пропала радость, лёгкость и взамен им навалилась жуткая головная боль, жжение левой половины лица, текущие слёзы и не человеческая тяжесть во всём теле. Она осознала, что где-то лежит и что ей холодно. Всю трясло. Веки были настолько тяжёлыми, что никакой силой не открывались. Она пыталась, очень, но ничего не выходило. Наконец правый глаз открылся узкой щелью, но кроме тусклого света она ничего разглядеть не могла. Мешали слёзы, заполнившие глаз и не желающие вытекать. Она попыталась наклонить голову на бок и это ей с трудом, но удалось. Голова качнулась и завалилась на право. Слеза вытекла по щеке, но вернуть голову в исходное состояние она уже не смогла. Зорька увидела маленькую, буквально крошечную землянку. Нет, даже не землянку, а нору какую-то. Нора была завалена сеном, на котором, похоже, она и лежала. Было душно.

Тут перед глазом появилось лицо бабы. Зорька прищурила глаз, чтоб сфокусировать зрение и узнала её. Это была Онежка.

— Всё, успокойся, — старалась как можно мягче, успокаивала она Зорьку, — не трать силу. Она тебе ещё пригодится. А будешь меня ею калечить, брошу тебя здесь в яме к собакам лысым и подыхай тут.

— Где я? — прошептала Зорька, даже не шевеля губами.

— На ка, попей отвару, — в место ответа потребовала знахарка.

Только тут Зорька поняла, как она хочет пить. Она почувствовала, что её тело просто высохло изнутри и абсолютно пустое. Онежка одной рукой приподняла голову, другой поднесла чашку к губам. Во рту всё пересохло, и живительная тёплая влага в буквальном смысле слова жизнью окропила мёртвое тело. Сначала смочила губы и язык. Ожила челюсть, но резкая боль в щеке, заставила оставить её в покое и не трогать движениями. Затем глоток, второй, третий. После всей чаши Зорька наконец-то ожила.

— Что со мной? — прошептала она, когда Онежка опустила её голову обратно на сено.

— Убили тебя, — спокойно и даже равнодушно ответила Онежка, убирая чашку в сторону.

— Как?

— Да вот так, — с какой-то даже злостью огрызнулась знахарка, — да ты не переживай. Как видишь, убили не полностью. Коли эту ночь переживёшь, то и дальше глядишь получится.

Она отвернулась в сторону, говоря сама с собой:

— Хотя зачем тебе жить дальше и как?

— Звёздочка, — буквально простонала Зорька.

— Да вон она лежит. Насосалась титьки и дрыхнет. Тебе надо есть и пить больше, иначе молока совсем не будет.

С этими словами она встала, согнувшись. Полностью выпрямиться не давал земляной потолок, который крест на крест удерживался двумя брёвнами, а центр этой конструкции упирался на вертикальный столб, вкопанный в пол. И так согнувшись в три погибели, куда-то ушла. Зорька тяжело вздохнула, закрыла глаз и вынув руку из-под шкуры, которой была накрыта, потрогала левую сторону лица, по-прежнему жутко чесавшуюся и вдобавок нудно болевшую. Но лица там не оказалось! Вместо него на всю половину от уха до носа была прилеплена жёсткая, сплошная маска. Зорька с ужасом поняла, что целой половины лица у неё просто нет.

Вновь появилась Онежка с миской в руках. Подползла к Зорьке на четвереньках, шурша соломой.

— Пей, — грозно скомандовала она, — тебе надо напиться и уснуть.

Но Зорька отвернула губы и прошептала:

— Что у меня с лицом?

— Нашла о чём заботиться, — злобно шикнула на неё знахарка, у тебя жизнь на волоске висит, а она о своей морде беспокоится. Пей, говорю. Некогда мне тут с тобой рассусоливать. Заметит кто обоим жопа придёт. Свалилась напасть на мою голову.

С этими словами она резко приподняла голову Зорьке, схватив её за волосы, от чего та застонала и сунула к губам пойло. Зорька выпила содержимое, при этом чуть не подавившись.

— А теперь спи. Я тебя здесь закрою. Свет потушу. Звёздочку положу под грудь. Проснётся сама титьку найдёт. А ты спи.

С этими словами она проделала всё сказанное и уползла куда-то. Стало темно. С боку Зорька почувствовала живой, тёплый комочек.

— Доченька, — прошептала она и погрузилась в небытие.

Зорька стояла на площади родного баймака. Судя по времени года были всё те же Ведения, но на этот раз она была одета в тяжёлый тулуп, в котором трудно было двигаться, так как он был очень толстый и жёсткий. Она была одета полностью, как на выход в лютый мороз. Вокруг не было ни души. Полная тишина. Она огляделась, поискала взглядом хоть кого-нибудь. И тут, где-то в районе Данухинского сада-огорода, закричала соя. Зорька встрепенулась, обрадовалась. Эта птичка, да на Видения — это же счастье великое. Она тяжело развернулась в негнущемся тулупе и столь же тяжело потопала на крик.

Действительно. На одном из деревьев Данухиного сада сидела небольшая птичка с ярким оперением по бокам, расфуфыренным широким хохолком на голове и длинным хвостом. Как только Зорька к ней подошла, та вспорхнула и перелетела в сторону леса, сев на берёзу. Опять крякнула, поглядывая на увешанную шкурами молодуху. У Зорьки аж в груди ёкнуло и сосок груди сладостно заныл. Она поняла, что соя её ведёт, а водит она только к счастью. И Зорька, борясь с неповоротливостью и тяжестью тулупа, уверенно зашагала за провожатой.

Так шла она долго. Соя перелетала с ветки на ветку, Зорька пёрла на пролом по припорошённой снегом высокой траве. Странно, она не чувствовала усталости, ей было только очень жарко. Она была уже мокрая с ног до головы, хоть выжимай. А птичка отлетала всё дальше и дальше в лес вдоль реки. Зорька уже потеряла счёт времени от этого однообразия и даже перестала обращать внимание на то где она идёт, какие места проходит. Наконец, она вышла на небольшую поляну, а соя пропала. Зорька покрутила головой, в поисках её и остолбенела. Она оказалась на той самой поляне, где встречала последний Семик и где в первые повстречалась с Речной Девой. Тихая заводь была прямо перед ней, только она была замёрзшей и припорошённой снегом, но даже в таком виде и в это время года, она не могла спутать этого места ни с каким другим.

Зорька подошла к сухим камышам, вступила на ровную гладь замёрзшей реки. Лёд был крепкий. Она осторожно прошла на самую середину заводи и остановилась, оглядываясь по сторонам. И тут ей в голову пришла не совсем радостная мысль: «Зачем я тут? Ведь Речные Девы сейчас уже спят.» Она ещё раз осмотрела прибрежные деревья в поисках сои, прислушалась. Нет птицы. Значит пришла туда куда надо. Она встала и задумалась. Что делать? Сделав шесть или семь полных оборотов вокруг, обозревая окрестности, она задрала голову вверх, в надежде хоть там, что-нибудь найти. Тщетно. Затем перевела взгляд под ноги и замерла. Тут же, что-то подсказало дальнейшие действия. Она опустилась на колени и начала разгребать снег, разгорячёнными руками, и как только разгребла и подтопила ладонями верхний слой, то в ледяном окошке сразу увидела улыбающейся, счастливый лик знакомой Речной Девы. У Зорьки мгновенно перехватило дыхание и из глаз брызнули слёзы. Как она была рада её видеть! Дева плавала к верху ликом, почти у самой поверхности. Зорька, радуясь и умиляясь гладила лёд горячими руками, и он почему-то казался совсем не холодным. Она с силой прижала ладонь, как будто стараясь коснуться лика Девы и тут вдруг бух и провалилась в воду. Вот она уже стоит на дне, почти по грудь в горячей воде, в объятиях Речной красавицы.

— Зоренька, девочка, ты молодец, — зажурчала нежно Дева, — я так переживала за тебя, но ты смогла пройти этот самый страшный узел и остаться жива.

Зорька ничего не понимала. Она лишь плакала от счастья. Ей было хорошо, но жарко. Она чувствовала, что ещё немного и она сварится в этой бане.

— Не бойся, — тут же заверила её Дева, — теперь самое страшное позади. Теперь ты на коне, со стрелкой в руке.

Зорька продолжала плакать, нет, уже реветь. Она сквозь слёзы проговорила:

— Я ничего не понимаю.

— Придёт время, поймёшь. Ты иди в родные земли. Там тебя ждут.

Она взяла голову Зорьки в обе руки и поцеловала в раскалённые губы и разрушилась, облив напоследок её разгорячённое тело прохладной водой.

Зорька проснулась вся мокрая. Звёздочка под боком под шкурой громко плакала. Зорька откинула шкуру и прохладный ветерок, созданный этим движением, обдул вспотевшее тело и такую же мокрую малышку, которая сразу успокоилась, чмокая губками и сопя. Было темно, хоть глаз коли. Зорька подняла ребёнка по выше. В норе, где они лежали, было душно. И только тут она поняла, что к ней вернулись силы. Ощупала лицо, вернее корку на нём, та была на месте. Она поняла, что это какая-то лечебная мазь, вроде той, которую готовил Диля. Просто она засохла, превратившись в корку. Кожа под ней чесалась так, что хотелось расцарапать её немедленно. Она села. Голова покружилась, но быстро пришла в норму. Ощупала пространство вокруг. Ничего кроме подсушенного сена. И не выдержав больше зуда, начала потихоньку, с краёв, отколупывать засохшую массу, которая, не смотря на сухость, крошилась и отдиралась от кожи с трудом и болью.

К тому времени, как в нору хлынул свежий воздух и появилась Онежка, с сальной лампой в руках, Зорька ободрала уже все края, где смогла. Онежка, увидев её сначала обрадовалась.

— Глянь, ожила, — а затем резко стала злой, — ты чё творишь?

— Чешется, дрянь, терпежу уже нет.

— Так ты лучше башкой, вон, об столб побейся, и то полезней будет.

— Ещё чуть-чуть и не только башкой и не только об столб начну биться.

Онежка подумала над чем-то, затем поставила чашечку с огоньком в специальную выемку в стене и зло проговорила:

— Ладно, уд с тобой. Не отдирай. Я быстро.

И куда-то опять уползла.

Вернулась она действительно быстро, неся большую деревянную миску с водой и мягкой шкуркой какого-то мелкого зверька, плавающей в воде.

— На отмачивай, — буркнула она, протягивая миску.

Зорька намочила шкурку и приложила мокрым мехом на сухую лепёшку. И как бы между прочим, видя, что Онежка не в самом хорошем расположении духа, спросила:

— Слышь, Онежка, а чё случилось то? Я ведь ничего не помню.

— А то и случилось, — продолжала злится от чего-то баба, — что вы с Дилем подставили меня под смертушку.

— Да можешь ты толком объяснить, чё выёбывашся? — не выдержала Зорька.

Онежка вдруг осунулась, обмякла и из злой бабы, стала мрачной и побитой.

— Когда тебя Диля на руках приволок и попросил скрыть и подлечить, я ж тогда не знала всего. Думала атаман опять Сомы обожрался, да буянит. Думала очухается на утро, покается, как всегда. Ну спрятала я тебя с дочкой, а сама думаю «хрен я тебе утром скажу, помучайся, поищи». А на утро такое началось, что я и не рада стала, что ввязалась. По утру Шумный лично Диля запорол кнутами, — она помолчала и уже через слёзы, всхлипывая, добавила, — насмерть. Пытал мальчонку, зверюга, но тот, как в рот воды набрал. Так и помер мальчик на круге, но тебя, дрянь, не выдал.

— А чё ж ты не вступилась да не сдала? — злым холодным голосом спросила Зорька.

— По началу испугалась, что сознается и меня саму под кнуты пустят. А как помер, так ещё больше испугалась. К тому ж я ночью такое учудила…

Она замолчала, что-то ковыряя у себя на рубахе и после паузы продолжила уже совсем упадшим голосом:

— Надо было тебя сразу сдать атаману. Мальчишка бы остался жив. А после сдавать — себя убить. Сказали бы знала, видела, а промолчала. Пацана замучить разрешила. Не думала я, что всё так выйдет, а он ночью то ничего не сказал.

Зорька тихо плакала. Слёзы катились сами собой в три ручья, с правой стороны стекая, с левой намачивая маску изнутри. К боли душевной добавилась жгучая боль в области брови под маской. Онежка тоже плакала тихо. Лишь постоянно утираясь рукавом.

— Я спряталась в доме. Ничего понять со страху не могу, — продолжила знахарка, — а тут Капенька прибежал весь в слезах. Они ж с Дилем с одного коровника сбежали. Говорили всем, что братья. А самом-то деле они от разных мамок, но дружили не разлей вода. Он у Ровного на прислуге. Ну и порассказал. Я чуть не поседела. Ровный то рядом с атаманом за столом сидит, ну и пацаны постоянно за их спина рядом. В основном за спиной атамана всегда сидели. Капенька то лечится у меня. С животом мается бедняга. Я вообще то баба нелюбопытная, а тут со страху возьми да попытай, что за тревога поднялась в логове. Так-то он всегда молчит о том, что слышать приходится, а тут в сердцах всё и выложил.

Тут она улыбнулась со слезами на глазах, посмотрела как-то хитро на Зорьку и спросила:

— Нравишься ты им обоим больно. Славой чё ль прибила?

— Тфу на тебя, — весело огрызнулась Зорька, стараясь перевести разговор в более приподнятое настроение, — ещё этого не хватало.

— Ну тем не менее любят они тебя, — осеклась Онежка, опять собираясь зареветь, — один от любил правда.

Зорька не стала встревать, ожидая продолжения.

— Это в аккурат было вечером того дня. Диля атаман услал домой зачем-то, а Капенька остался сидеть один за атаманом. А тут откуда не возьмись припёрся Шумный и подсел к атаману. Шумный пьяный, говорит, был на него внимания не обратил, а атаман спиной не видел. Так нечаянно и остался незамеченный.

И дальше Онежка рассказала всё, что знала. Почему она это сделала, не понятно, но явно не по доброте душевной. Скорее всего надеялась, что, узнав всё Зорька найдёт какой-нибудь приемлемый выход для обоих. А послушать было о чём. У Зорьки аж уши отвисли вместе с челюстью и про примочку с отмочкой забыла. Дальше она поведала разговор Шумного с атаманом так, как ей передал малой.

Шумный: — Атаман, разговор есть, серьёзный.

Ардни: — Валяй.

Шумный: — Тебе не кажется, что твою Зарю пора тушить?

Ардни: — С чего ты так решил?

Шумный: — Ты же сам видел, что она вытворяла. Сам на себе испытал.

Ардни не ответил.

Шумный: — Кроме тебя и меня она одним махам всех ближников и всех отрядных накрыла. Я, когда отошёл, чуть не обосрался оттого, что она могла с нами сделать. Ты представляешь, если бы она тогда натравила нас друг на друга, чтоб перерезали да перебили. Как думаешь у неё бы получилось?

Ардни: — Получилось. Я бы первый тебя порвал, если б указала.

Шумный: — Вот и я о том же. Сила немереная нам несподручная. Как репей под подол попадёт, так и крутанёт. Но это только первое. Второе — наша предстоящая игра. Мы молодые боги для этого мира. Ты, как старший среди нас бог, женат на всем известной богине Утренней Заре. Эта новость уже облетела все ближайшие города, а к концу седмицы, об этом будут знать во всех арийских землях. Притом новость эта разлетается в таких выгодных для нас красках, я бы если б захотел, не смог бы лучше придумать.

Ардни: — Ну и чем она мешает. Наоборот.

Шумный: — А тут всё просто, атаман. Как ты в будущем представляешь себе объяснить то, что твоя жена не богиня, а простая речная ведьма, добытая тобой в одном из походов или ты рискнёшь вечно держать её в ведьменом состоянии?

Ардни: — Это будет невозможно.

Шумный: — И я об этом. Жрецы рано или поздно об этом узнают и всё так удачно сложившееся, рухнет. Поэтому она должна с глаз исчезнуть и желательно навсегда. А кто будет желать её видеть, пусть встаёт на рассвете и на горизонт смотрит. А ты останешься живым богом, мужем прекрасной богини. И никто не сможет это опровергнуть и ничего не надо будет доказывать.

Ардни: — А третье?

Шумный: — Что этого мало?

Ардни: — Шумный. Я же чувствую, что у тебя есть и свой интерес.

Шумный: — А что она лезет в мой огород. Знать всё — это моя привилегия и я не позволю соваться в мои дела бабе, пусть и твоей жене. А четвёртая, если хочешь, Хабарка достойна большухи логова больше чем твоя молодуха.

Ардни: — Не накручивай себе хвост. Твоя Хабарка чую тебе уже все мозги выдолбила с ней.

Шумный: — А то? Хабарка легко управляемая. Что повелю то и делать будет. А вот что будет с бабами, когда ими ведьма командовать начнёт, вопрос без ответа.

Потом они оба молчали.

Ардни: — Да, незаменимый ты стал, Шумный. В корень зришь. Мысли мои читаешь. Только ты не узрел самого главного. Я не могу позволить какой-то бабе, пусть даже моей жене, быть сильнее, чем я — бог Ардни. Я ничего не смог против неё предпринять и не хочу разбираться с её ведьменым даром, чтоб приручить. Эта сука меня напугала и напугала по-настоящему, а этого я допустить не могу. Так что, брат, всё, что от неё останется на утро — твоё, а сегодня я хочу сам поразвлечься.

Шумный: — А если она тебя колданёт?

Ардни: — Не успеет.

Капенька на этом месте разговора сиганул за своего хозяина, а атаман с Шумным встали оба и разошлись. Малой так перепугался за тебя, что отпросился у Ровного в кусты сбегать, а сам рванул к Дилю, но пока он его нашёл, было уже поздно. Тебя предупредить не успели. Дальше Капелька уже не знал, что происходило.

В норе наступило молчание. Зорька вспомнила про примочку. Намочила кусок меха, приложила.

— Да, — начала Зорька печально, — просчиталась я, однако. Ошиблась. А Хабарка-то, сука такая, оказывается всё Шумному про меня сдавала.

Онежка аж выгнулась от удивления.

— Ты чё про них с Шумным ничего не знаешь?

— А чего я про них должна знать?

— Так она же беглая. Она же ради него детей своих бросила в коровнике. Вернее, ради его уда, — Онежка хмыкнула, — у этого худосочного отросток, как у жеребца. Она ж на его уд подсела, как твой атаман на Сому. И давно. Ещё задолго до нас. С самого начала.

На этот раз прогибаться от удивления пришлось Зорьке.

— На кой она тогда за Рибху замуж пошла, а не за Шумного?

— А этот выворот мне и самой не понятен. Притом все в логове знают, что Хабарка баба Шумного. Я-то раньше думала об этом только Рибху не знает, а оказывается не только он.

Онежку явно увлекли сплетни, и она даже повеселела.

— Мне атаман запрещал кроме неё с кем-либо общаться, — оправдывалась Зорька, — теперь понимаю почему.

— Она и ребёнка от Шумного носит, — продолжала выдавать «горячее» знахарка.

— А как же Рибху?

— А Рибху даже если их застанет за еблей, то либо спрячется, чтоб ненароком не заметили, а заметят, с жировым светильником постоит помогая, чтоб Шумный не промазал.

Зорька хмыкнула, и они замолчали, обдумывая каждый своё. Наконец, Зорька спросила:

— Меня ещё ищут?

— Да кому ты дохлая нужна?

— А как же… — непонимающе развела руки в стороны Зорька.

— Да так. Нашли тебя, в тот же день. Почти сразу как Диля запороли. Плавала ты в реке, да в камышах застряла. Совсем дохлая, рыбами объеденная.

Зорька вытаращила глаз и вопросительно уставилась на Онежку. Та потупила глаза, видно, что замялась с объяснением. Не очень ей хотелось об этом рассказывать, но всё же решилась:

— Да, отчебучила я тогда, сама до сих пор не понимаю, что это на меня нашло. Прям как в сказке-небылице. Кому расскажешь не поверят.

— Я поверю, — сказала Зорька, подталкивая рассказчицу.

Она молчала, нервно теребя рубаху.

— Да не томи, — не выдержала уже Зорька.

— Понимаешь в тот день, утром, я из коровника молодуху одну вывезла на реку топиться. Беременная она была и вот решила, дура, от ребёнка избавиться. Кто научил, так и не призналась. Только избавиться не получилось, за то от себя избавилась. Умер он у неё в животе и гнить начал. Жить ей оставалось день или два. Я в таких делах не помощница, поэтому единственное, что смогла для неё сделать, так это к реке тайком отвести, чтоб покаялась, да сама в воду схоронилась. Я ещё тогда её предупредила, мол сама не схоронишься, я тебя к Дедам по реке отправлять не буду. Будешь гнить где подохнешь. А как ночью тебя Диля принёс, мне как в башку стукнуло. Я ж уже говорила. По началу думала так, милый бранится только тешится. На утро искать будет, плакать. И тут пристала ко мне мысль о собаках. Почему-то сразу подумала, что с собаками искать будут, вот хоть убей не знаю почему. Поэтому первая мысль была — надо собак на реку увести. Раздела тебя. Ночью от вашей конопли, я твоё платье по траве протащила до самой реки. Через тайный лаз, пацанский, что они выкопали в лес. Я и сама им частенько пользовалась. Там по лесу меж ловушек уж целая тропа протоптана. А там степью к реке, да так получалось, что в аккурат к тому же месту, куда девку утром вывела. А эта дрянь не утопилась. Померла где и сидела. Мало того, лицо ей кто-то погрыз. Всё напрочь съедено. Пальцы рук обгрызены. Глаз вообще нет. Жуть. А я возьми да сделай дурость. Рубахи с неё стянула, да твоё платье на неё… В общем она конечно потолще тебя была, но в общем спутать можно было, если не приглядываться. Скатила её в воду. В камыш затолкала, на сколько смогла. А её тряпки, подальше в камыш закинула. Собак по утру Шумный пустил оказывается сразу. Зачем Диля порол, коль собаки след взяли? Непонятно. А как его люди прибежали с собаками, они с атаманом вдвоём на колеснице на реку катались. А как скатались искать перестали. Видно поверили. А теперь ответь мне Утренняя Заря, зачем я это всё сделала? Ведь задним умом до сих пор понять не могу.

Зорька изобразила улыбку и весело ответила:

— Не знаю, Онежка. Действительно сказка какая-то. То-то это на тебя действительно не похоже. Но знаю одно. Я и дочь моя обязаны тебе жизнью.

— Странно, — вдруг задумчиво проговорила знахарка, — тебя искали, а дочь нет.

Тут призадумалась и Зорька.

— То, что по началу дочь не искал, понятно, — ответила она, — дочь для него всегда была, как пустое место, к тому же Звёздочка частенько при мамке — его любовнице была. Но потом обязательно вспомнит и искать кинется. Не он, так Шумный. Уходить мне надо от сюда и чем быстрее, тем лучше.

— Да много бы отдала, чтоб вы исчезли от меня подальше.

— Я тебя понимаю. А что делается на верху?

— Да ничего. Нет никого. Все в город перебираются. Я ещё два, три дня задержусь. Не больше. Пока муж мастерскую перевезёт, не одна ходка уйдёт. Потом коровник, а уж опосля и я уеду, поэтому тебе быстро надо думать, потом помочь будет не кому.

— Так если все уедут, тут никого не останется, так я и без помощи уйду.

— Накась выкуси. Здесь останутся все пацаны прислужные, люди Шумного, кое-кто, да артель охотничья. Атаман, как и раньше сборы ближников тут проводить будет. Сюда же и вертаться будут после походов. Ритуал он видите ли сохранить желает. Околдовать пацанов и выйти может у тебя и получится, но тогда Шумный с атаманом будут знать, что ты жива и кинуться искать, будь уверена. Далеко не уйдёшь и меня подставишь.

— Ты б меня только за лес вывезла в степь. Там я уйду, — жалостливо попросила Зорька, — а если через тот твой лаз?

— Завалили его, засыпали, сразу как нашли.

Онежка призадумалась и заговорила как бы сама с собой:

— С мастерской не вывезешь, там каждый воз грузчики сопровождают да лучники отрядные. Коровник тоже отпадает, баб молчать не заставишь. Обязательно где-нибудь говно всплывёт.

— А с травами? — вдруг резко встряла Зорька.

— А на кой… — начала было Онежка, но споткнулась на полуслове и просияла, — точно. Я выпрошу воз под мои травы лечебные. Тебя под них закопаю и вывезу.

И она тут же кинулась исполнять задуманное. Так ей не терпелось избавиться от непрошенных гостей.

Получилось всё лучше, чем предполагалось. Никто даже к возу не подходил, ничем у Онежки не интересовались. Она просто накидала на Зорьку со Звёздочкой целый сноп трав и спокойно вывезла из логова. Потом ещё ехала довольно долго, видимо проверяясь и боясь встречных. Наконец воз остановился и Онежка хмуро сказала:

— Всё. Вылазь. Приехали.

Зорька вылезла из-под стога, прикрывая собой дочку, огляделась. Остановились они меж двух больших холмов, у зарослей раскидистых кустов, в которых можно было быстро укрыться. Онежка сидела на возе спиной к Зорьке, всматриваясь в даль и показывая всем свои видом, что не имеет желания говорить, и тем более долго прощаться, а желает, как можно быстрей от них избавиться. Зорька понимала бабу. Она очень сильно рисковала и ради кого? Поэтому просто поблагодарила знахарку и быстро зашагала к зарослям. Онежка ничего больше не сказала, даже не обернулась напоследок, а стегнула лошадь и поехала дальше, как ни в чём не бывало.

Примечания

1

В «девичьем царстве» существовала довольно сложная возрастная градация. Последнего родившегося ребёнка, то есть самого маленького в семье, кликали поскрёбыш. Все дети независимо от пола до шести, семи лет, звались посикухами. Девочка подросток от 6–7 до 13–15 лет, называлась кутырка. Кутырки, в свою очередь, делились на младшую группу — девченята, среднюю — на подросте и старшую — на выдане. При наступлении у кутырки месячных она переходила в разряд яриц. При продаже девки в другой бабняк на приплод, она становились невестой. После того, как ярица официально вступала в первый сексуальный контакт, она поднималась до уровня молодух и была таковой, пока её не принимали в бабняк и не переводили в бабу. Баба, переставшая рожать по возрасту, кликалась вековухой.

2

Кут — дом, «бабий угол».

3

Существовало большое количество словообразований от понятия «мама», но в те времена, не смотря на близость звучания, их носили разные люди. Так, мама — это та, кто родила. Мать — та, кто воспитала. Матерь — та, кто воспитывала воспитательниц, т. е. главная, самая уважаемая в роде — как правило большуха бабняка. Матёрая или просто матёра — более высокий ранг большухи, когда она не только своим бабняком руководила, но и сателлитами, в которых были свои большухи. Были ещё мамки — это просто временные няньки, которые занимались воспитанием детей, как некой работой и т. д.

4

Полнолуние +10 седмиц от зачатия. Конец сентября. Токсикоз ослабляет «хватку». Плохое самочувствие прекратиться. Однако, если беременность многоплодная, у некоторых токсикоз сохраняется. Матка увеличилась в ширину и поднимается в брюшную полость. Девичьи дни. Девичьи именины. Гонянье Кумохи (мелкая нежить, одна из лихорадок). Поздравляли всех женщин, но молодняк и бабняк по-разному. Гуляли три дня. Собирают мёд, варят медовуху. Убывающая луна +11 седмиц от зачатия, начало октября. Одна треть пути пройдена. Скоро перестанет мучить утренняя тошнота и уйдёт раздражительность. Пройдена черта, связанная с риском выкидыша. На этом сроке испытывают запоры. Хотя они могут появиться и позже. С первым снегом волчья семья воссоединяется в полном составе и начинает ночные рейды по своей территории. У них начинается кочевой период, который длится до Волчьих Свадеб.

5

Лесная Дева — нежить Матери Сырой Земли. Одна из составных частей «Души Леса». Как и любая нежить — многофункциональна и в отношении к человеку биполярна. Основная задача — биологический баланс определённой территории. Одной из основных функций взаимодействия с человеком — тренинг систем жизнеобеспечения. В частности — тренинг на принудительное разбалансирование четвертой (нейро-иммунно-эндокринная). Лесные Девы были не превзойдённые соблазнительницы. Сто процентный психооборотень. Для мужчин всегда принимала образ девушки, женщины, притом для каждого мужчины конкретный, в зависимости от его сексуальных фантазий и предпочтений. Если несколько мужчин натыкались на Лесную Деву одновременно, то каждый видел её по-своему, и разница в описаниях была разительной. Если мужчина, оказывался слаб и не справлялся со своей похотью, то непременно погибал: либо замерзал на холодном камне, либо терялся в непролазном лесу, либо тонул в болоте. Остался архаичный символический охотничий обряд с обязательным символическим сексом с Лесной Девой, который даровал охотнику богатую добычу, но требовал взамен непререкаемой верности. Она крайне ревнива.

6

Полнолуние +2 седмицы от зачатия, начало августа. Праздник «Положение». На этой седмице становилось понятно кто из бабняка забеременел, «стал в положении». Бабы, молодухи ходили в артель гостевать и носили «благодарность», специально приготовленные небольшие угощения. Всё это в очередной раз превращалась в пьянку общего стола, но пить разрешалось только мужикам. Для «благодарных» баб наступал сухой закон. Молодёжь продолжала опустошать местные леса от грибов и ягод. Заготавливали мёд. Начиналась заготовка травы

7

Шебутная — неуёмная, неутомимая; весёлая, озорная

8

Кликуха (разг.) — кличка

9

Позывало — кличка, так как звали.

10

Песня-восхволялка — незамысловатое, с очень простеньким, постоянно повторяющимся мотивом и по содержанию очень похожая на гимны аров, но значительно проще и приземлённей.

11

Аналог частушки, как правило четырёх строчные.

12

Шобла (разг.) — куча, толпа.

13

Выпендриться — выделиться из окружения.

14

Святая Троица — три общности, порождающие мир. Отце Небо — Вал, Мать Сыра Земля и Святая Вода. Основополагающее верование жителей Страны Рек, сформированное в эпоху последнего оледенения. Изначально крайне кровавое.

15

Новолуние. Первое новолуние от даты, когда день становился на воробьиный скок короче (летнее солнцестояние). Купальная седмица. Главный праздник жителей Страны Рек. Праздновался семь дней и каждый день имел своё название и в каждый проводился особо. Начинался отсчёт нового года. В эту седмицу речники производили массовое зачатие будущего потомства. Найти выводок в июле легче, чем в июне, но взять волчат труднее. Растущая луна +1 седмица от зачатия, вторая половина июля. Перестройка организма женщины. Одно из следствий выделяемых ферментов — прекращаются месячные.

16

Дрын — тяжёлая, возможно сучковая палка, используемая в качестве оружия.

17

Переярки — волки прошлогоднего выводка.

18

Полнолуние +26 седмиц от зачатия. Конец января. Волчьи Свадьбы. Молочные железы начинают секретировать молозиво. Беременным требовался кальций, поэтому их кормили костными отварами — холодцами и студнями. Полузимница. Продуктов и кормов для скота должно остаться не менее половины от запасённого. Скота на зиму загоняли больше чем запасали корма с расчётом на падёж, волков и прочие непредвиденные обстоятельства. В эти дни излишек продавали либо в живом виде, либо в виде мяса. На Волчьи Свадьбы была общая ярмарка. Сами ездили приобретать что надо, у себя покупателей встречали. Продавали и покупали всё: скот, мясо, рыбу, птицу, корма, продукты консервирования и главное продавали невест. Убывающая луна +27 седмиц от зачатия, начало февраля. Частые мочеиспускания, появляется молозиво — «первое молоко».

19

Полнолуние. Конец мая. Роженицы с новорождёнными на последней неделе банного карантина. «Семик». Седмица Речных Дев. Девичьи игры, для бабняка, не считались увеселением и, как правило, были связаны с обучающими и тренировочными процессами. Обязательно каждый вечер гадали. Это была настоящая школа ведьм. В один из дней плели «Вьюнец». Это были необычные венки, а судьбоносные. Руками травку заплетали, а мыслью заплетали для себя судьбу и будущее для себя определив, венки на головы водружали и хороводом закрепляли свои не хитрые мечты. Молодцы на игрищах бились на кулаках и боролись один на один. Молодые волчицы переводят потомство из логова на днёвки

20

При переводе из молодух в бабы, девичья коса резалась ритуальным ножом и отныне плелась не одна коса, а две — бабьи.

21

Речная Дева — полужить. В отношении к человеку биполярна. Речная Дева, в отличии от других полужитей, не индивидуальное, а коллективное порождение. Она создавалась бабняком в целом и конкретной хозяйки не имела. Рацион питания — коллективные бабьи эмоции единения («стадные эмоции»). Если уж весёлость, то всеобщая, если страдания, то всем бабняком. Рождённая единением, единением и питалась. Бабы сознательно и целенаправленно разводили Речных Дев. Для рожениц и новорождённых они были удельщицами, т. е. поправителями судеб (информационной составляющей данной жизни). Они одаривали их особыми судьбами и влияли на их будущее непосредственно. В этом смысле Речная Дева была уникальным созданием, единственным, кто мог исправить то, что никому более было не дано — будущее. Волосы у Речных Дев рыжие, с красноватым оттенком и были живыми, т. е. существовали отдельно от хозяйки. Они постоянно шевелились и переплетались между собой, поэтому Дева постоянно была вынуждена их поправлять и расчёсывать. Невежественные потомки их часто путали с нежитями Святой Воды — Водными Девами сгребая всех в одну кучу, но Речная Дева принципиально отличалась от водных нежитей. Кроме того, в Семик под гуляющих по земле Речных Дев подстраивались нежити болезнетворные — Лихорадки, встреча с которыми всегда для человека оборачивалась печально. Речная Дева для мужчин всегда являлась голой, для женщин в белой, длинной рубахе, но психооборотнями они не были, поэтому каждая была индивидуальностью. Отличались неописуемой красотой и вечной молодостью. На вид всегда одного и того же возраста. Жили исключительно в реках, в других водоёмах не водились, но раз в году, в начале лета, выходили на землю. Этот период длился седмицу и назывался Семик. На земле их частенько видели на деревьях в лесу, качающихся на ветках, как на качелях или возле водоёма на ивах, либо на конопляном поле. К конопле они были всегда не равнодушны. Редко, но всё же заходили в селения и даже в куты. Если на их пути попадётся одинокая женщина (не смотря на строгий запрет шататься в одиночку в это время), то они её изгоняли, хлестали прутьями, рвали на ней одежду и т. д. Детей не трогали, наоборот, угощали вкусностями. К молодым мужчинам ласкались и заигрывали с ними, порой до потери сознания последними, но, как правило, отпускали живыми. Не редко эти ласки доходили до секса. Но мужчинам надо было быть крайне осторожными, так как эти игры были буквально «на лезвии ножа». Они могли заиграть и до смерти, не со зла, а просто заигравшись. Могли до смерти защекотать или защипать, если обиделись или обозлились. Могли и напугать до смерти. А за тем вокруг жмура, как ни в чём не было, водили хоровод. Сексуальные отношения с Речными Девами часто для мужчины заканчивались смертью. Даже если он уходил от неё живым и довольным, то впоследствии умирал от тоски по ней или кончал самоубийством, топясь. Если мужчина сталкивался с ней в реке, то как правило погибал. Губила его не Речная Дева, ей это было попросту не надо, топили его её волосы, которые жили своей жизнью, и она им была не хозяйка. Они опутывали жертву и топили. Вырваться из них было невозможно.

22

Кумление — установление временного духовного родства, единения. Этот обычай служил основой формирования женских возрастных ритуальных групп и объединений. Покумившиеся называли себя сёстрами. Обряд был крайне тайным и исключал не только присутствие постороннего, но даже из далека смотрящего. Поэтому место выбиралось скрытное от посторонних глаз обычно в лесу. Ещё один вариант. Кумление у реки. Сёстры поочерёдно черпали воду из средины венка, положенного на воду, и умывались этой водой. Затем венок по очереди одевала на голову каждая из кумлящихся.

23

«Сороки» бабий праздник, заканчивающий Разбитную Масленицу. Основной предродовой ритуал кумление бабняка. «Сороки» не были жёстко привязаны к лунному календарю, а являлись фактом фенологического порядка и связан был с природным кумлением птицы сороки. Обычно это происходило в средине марта, но год на год не приходился. Как сами сороки определяют дату, остаётся непонятным. Расселяются сороки в мелкорослых лесах поблизости от опушек, в рощах, кустарниковых зарослях пойм рек, по оврагам, балкам, но особенно они неравнодушны к лесополосам вдоль рек. В марте для сорок наступает пред брачная пора. Птицы собираются в большие скопища, что бывает только раз в году, рассаживаются по одиночке в кронах деревьев и начинают тихо пощёлкивать клювом. Потом входят в раж и щёлкают всё сильнее. И когда входят в транс, срываются с веток и начинают кружить над лесом в бешеном хороводе. Сороки куманятся. Параллельно с ними начинают куманиться и бабы. Звучат «сборные», ритуальные карагоды, бабняк и примыкающее к нему молодухи куманятся, порождая полужить Ку (бабье единение). Порождали её в разных куклах: волосяных, глиняных, костяных и т. д., но каждая баба при этом вкладывала частичку себя (притом в прямом смысле слова) для её изготовления.

24

Ку — полужить. Порождалась бабняком перед Родовой седмицей, духовно и психологически объединяя всех закумившихся. Единение позволяло чувствовать друг друга на расстоянии и так же на расстоянии оказывать друг другу психологическую помощь. После родов и банного карантина на Троицу, бабы раскуманивались, хороня куклу с Ку.

25

Кукуша — девичий аналог полужити Ку. Считалась не совсем настоящей. Учебной.

26

Карагод — разновидность хоровода. С точки зрения характера движений, хороводы различали на плясовые — таноки, игровые хороводы и хороводы-шествия, карагоды. Танок — плясовой, быстрый хоровод, который исполняли по кругу или змейкой. Игровые и шествия были медленными. Как правило они представляли из себя инсценировки той песни, что пелась, либо изображали в буквальном смысле то о чём пелось, как бы дублируя слова движениями, жестами, либо подобная сцена была внутри хоровода. Движения могли быть круговыми, ломаными, змейкой или плетением. Хороводы-шествия, карагоды, сопровождали протяжными лирическим, а также обрядными песнями.

27

Травник — первый день Купальной седмицы. Отец Небо любит Мать Сыру Землю и семя его росой устилало всю степь. Благодаря святой росе все растения в это утро приобретают колдовскую силу. Роса околдовывала все к чему прикасалась. Поэтому каждая особь женского пола от посикухи до вековухи буквально купалась в ней и собирала в специальные глиняные сосудики. В течении года по капельке с помощью этой росы растили в себе Славу или крепили здоровье и долголетие. Кому что требовалось. По росе собирали травы, коренья, ветви кустов и деревьев. Сбор прекращался, когда вставало солнце и роса высыхала. Дальше было собирать бесполезно. Что-то шло на лекарские дела, но основная часть была предназначена для девичьей Славы. Кроме того, было принято всей семьёй выходить в степь сплетать особый венок — оберег, называемый «могучим». Его приносили в кут и вешали на видном месте. Когда в семье кто-нибудь заболевал, хозяйка отрывала от венка пучок «могучих трав» и заваривала, чтобы сила цветущего летнего луга отогнала недуг. Действие «могучего венка» сохранялась до следующей весны. В течении всего дня проводились ритуалы по росту Славы и в первую очередь в бане, но и по мимо бани были и другие девичьи секреты

28

Слава — особое качество человека, одна из разновидностей магической силы. Очень сложно сегодня дать понятие этому качеству. Слава — это привлекательность, сексуальность, обворожительность, очаровательность, обольстительность, ослепительность и тому подобное, всё вместе взятое и доведённое до высшего беспредельного состояния. В человека наделённого высокой Славой представители противоположного пола просто влюблялись, теряя всё и в первую очередь голову. Слава, как и любая разновидность силы, не является врождённой. Славу нужно было в себе взращивать, развивать, повышать её уровень. Раньше этим занимались исключительно девушки. В давние времена существовало множество магических ритуалов, повышающих Славу. Её можно было повысить водой, именно вода придавала красоту и привлекательность, при том только живая вода. Надо помнить, что у каждой силы есть свой период полураспада. Например, период полураспада любой мышцы, равен примерно, тридцати дням. То есть обездвиженная мышца через 30 дней уменьшиться в объёме ровно наполовину. Силу, которую вы не тренируете — со временем уменьшается. Люди с обнулённой Славой превращаются в «невидимок». Они безлики и не приметны. На них натыкаются, наступают, но при этом, даже не замечая этого.

29

Вичька (разг.) — вица, розга, прутик.

30

Купала. День второй Купальной седмицы. Детский день.

31

Лучшая знахарка для дитя была собственная мать. Для того, чтобы лечить ребёнка, знахарка должна была совпадать с ним по крови. Если не совпадала, лечение насмарку. Мать по крови совпадала всегда.

32

Крес — четвёртый день Купальной седмицы. Мужицкий выбор. Мужики ходили ночевать к бабам и молодухам, которых хотели бы поиметь. Как правило, это определялось заранее на артельных сборах. Делёж доходил до драк. Ни одна женщина не могла отказать тому, кто её выбрал.

33

Кокуй — пятый день Купальной седмицы. Бабий выбор. Если в предыдущую ночь мужик мог и сачкануть, не ходя ни к кому, то в эту он был просто обязан. Развод мужиков по домам производила матёрая, определяя приоритеты. Для некоторых мужиков, что были уже в годах или слабы на секс, эта ночь становилась приговором, обрывающим его пребывание в роду.

34

Гостевая седмица (Санница). Новолуние +20 седмиц от зачатия, средина декабря. Для ведунов «профессиональный» праздник… На Гостевую седмицу начинали прокладывать зимние дороги, ведя их в соседние селения. Дороги прокладывали по замёрзшим рекам и делали это всем миром. Топтали снег, по краям ставили вешки. На половине пути встречались с соседями, которые так же торили путь, только с противоположной стороны. Происходил ритуал встречи. Наступало сезонное перемирие соседних ватаг. После этого устраивали угощение и затевали «мирный» праздник, плавно переходящий в гостевую седмицу. Ходили и ездили в гости к соседям. Мужики оставались на ночь в кутах у баб, ублажали. В эти дни запрещалось ругаться. Гостевые седмицы в обязательном порядке подразумевал Смотры Невест перед торгами ими.

35

Волкодлак — Нежить не только могла шастать сама по себе, но и частенько вселялась в человека или животное, используя его как живую куклу.

36

Еть (др. рус.) — заниматься сексом.

37

Банник — домашняя полужить. Порождался в каждой бане. Баня, изначально, зародилась у речников вместе с культом Святой Троицы и представляла из себя некий храм, где под управлением огня, как инструмента, сводились вместе Мать Сыра Земля, в виде банного камня, Святой Воды (воды из реки) и Отца Неба в виде пара (дымка) от конопляных семян. Банник имел несколько функций. Во-первых, он был некий смотритель этого храмового комплекса, во-вторых, банник служил для прямой связи с предками (Дедами) и в-третьих, с помощью него устанавливали связь с другими банниками, других родов. В общем банник — это унифицированный связной между явью и навью. Баня, как помывочная, изначально не применялась. Мытьё в бане было сопутствующим явлением при проведении ритуалов. Со временем ритуальные действа угасали, упрощаясь и постепенно исчезали, а помывочные наоборот.

38

Родная седмица. Новолуние. +36 седмиц от Купальной. Начинаются массовые роды в баймаках.

39

Водная Дева — нежить Святой Воды. Многофункциональна, в отношении к человеку биполярна. Одной из основных функций взаимодействия с человеком — тренинг систем жизнеобеспечения. Самым наглядным является тренинг седьмой системы на принудительное разбалансирование шестой. Могла проживать в любых водоёмах, в том числе и искусственных (колодцы). Основная задача — биологический баланс определённой водной акватории. Они значительно отличались от Речных Дев, несмотря на то, что тоже жили в той же реке и могли выглядеть молодыми и привлекательными, чем-то отдалённо напоминая Речных Дев, но в отличии от последних, которые оставались «вечно» молодыми, Водные Девы рождались, росли и старели, как и обычные женщины. В водоёме имели уклад земного бабняка. Именно от них речники переняли систему построения женской половины общества. На вершине пирамиды водного бабняка, стояла матёрая, которая имела персональную кличку — Черта. Старая, страшно безобразная, с очень длинными отвисшими грудями, которые она непременно забрасывала за плечи, когда вылезала из воды на выступающий камень, корягу или кочку с растительностью. Волосы у этих разновидностей нежити, так же, как и Речных Дев, длинные и жившие своей собственной жизнью, но отличались темнотой и зеленоватым оттенком. Притом по молодости зеленоватый блеск впоследствии тускнел, угасал и, в конце концов, к старости становился настолько тёмно-зелёным, что казался просто чёрным. Жили они исключительно в воде и оттуда никогда не выходили. Водная Дева, оторванная от воды — высыхала, погибала. Несмотря на то, что Водные Девы имели каждая свой индивидуальный образ, как и люди, они, как и все энергетические сущности, могли принимать любой образ: от живого до не живого, но если шли на контакт, то, как правило, этого не делали. Молодняк Водных Дев кликали Шутовками. Баловство, забавы, не всегда невинные, игры и издёвки, вот весь их рацион воздействия. Девы в расцвете лет, несмотря на то, что не блистали особой красотой и сексуальной привлекательностью, как Речные и Лесные, были самыми настоящими Роковыми Девами, притом в прямом смысле этого слова. Их так и кликали Уроки. Такая Дева Урок творила для человека то, что принято называть Роком. Они не могли поменять человеку Судьбу, переплести по новой событийные узлы и поменять узлы событийных выборов, как это могла сделать Речная Дева, но они создавали для него «Рок» — жизненные препятствия, трудности, заставляли решать его жизненные задачи с напряжением, вынуждая обладателя этого Рока постоянно его преодолевать, тренируя и наращивая силы: силу физическую, умственную и силу воли, зачастую подводя человека с помощью Рока к событийному выбору и помогая делать правильный выбор в этом узле, если он с Роком справлялся. Рацион питания этих Дев не только разнообразен, но и порой диаметрально противоположен. Шутовки питались — эмоциями раздражения, брезгливости, закомплексованности. Урок — эмоции бессилия, безысходности, отчаяния, безнадёжности, депрессии и всё в этом ключе. Человека слабохарактерного Урок буквально «выпивала» через бессилие, его чувство безысходности, отчаянья и безнадёжности, высасывали жизненные силы через его депрессии. Бывало, что «выпивали» без остатка, принуждая такого человека покончить со своей жизнью. Человек преодолевающий очередной Рок «через не могу», «через не хочу» и «через не умею», вызывал у них уважение и благосклонность. Только такие люди заслуживали у них «допуска с собственному телу». При этом человек допускался к познанию собственного будущего. Урок видели судьбу любого человека и при определённых условиях могли её рассказать, притом не только однозначные событийные узлы, но и более мелкие с выбором событий (самый мелкий узелок, кстати, имеет девять событийных выборов), притом с подробными последствиями при совершении того или иного выбора. Более зрелые Водные Девы, которых кликали Водяницами, кроме предсказаний и наставлений по выбору пути, обладали ещё и удивительным даром исцеления, притом от любого недуга, вплоть до воскрешения из мёртвых. Именно Водяницы хранили в себе ту самую живую и мёртвую воду, что так хорошо знакомы нам из сказок. Для них самым большим лакомством была человеческая злость, но не злость во вне, а то, что сегодня называют «спортивной злостью», злостью на самого себя, на свои недостатки и неспособности, свои неумения и слабости. И только Черта, глава водного бабняка, могла всё. Не только предсказать судьбу, а зачастую и сама её оборвать, чем, в общем, частенько и промышляла (подвести черту, подвести под черту). Черта под человеческой жизнью подводилась при взгляде: глаза в глаза. Любой смертный, заглянув в её бездонные глаза-омуты, получал в результате обрыв Судьбы, т. е. смерть, но эта смерть была не мгновенной, а с отсрочкой. То, что человек видел в её глазах, полностью преображало его и за отсроченный промежуток времени он был способен исправить всё, что умудрился наломать в своей жизни и в жизни близких ему людей.

40

«Троица». Новолуние, начало июня. К этой седмице у рожениц заканчивался сорокодневный изолятор. Примерно на сороковой день, плюс — минус день, у ребёнка включается сознание. Если до этого срока все его движения ногами, руками, головой, глазами были хаотичны и не осознаны, то на сороковой день в головке новорождённого происходит процесс рождения разума, и он начинает осознавать, что руки — это его руки, ноги — его ноги. Взгляд становится осознанным, и он как будто видит то, что другим видеть не дано. Говорят, что ребёнок в эти дни видит души своих предков, которые пришли к нему, чтобы дать разрешение на человеческую жизнь. Именно после этого роженица и новорождённый переходили из разряда полужитей в разряд людей и имели право покинуть баню и общаться с остальным миром. На этой седмице бабняк проводил «наведы». Бабы по очереди приходили с подарками в бани. Они придирчиво осматривали ребёнка. Любые физические отклонения становились однозначным поводом для выявления бабняком фактов нарушения правил и табу роженицы во время вынашивания и родов. Наведы либо повышали статус и репутацию новоиспечённой, либо понижали. Особенно придирались к первородкам. Бабами они ещё не были, а значит и давать им расслабляться было нельзя. Проведя все наведы бабняк раскуманивался. Смастерённой на «Сороки» всем бабняком куклой для «Ку», одетой в женское платье, проводили похоронный обряд. При том хоронили разными способами, который определяла большуха. Её могли закопать в землю в строго определённом месте, либо утопить в реке, либо предварительно сжечь, развивая по ветру пепел от костра, а за тем утопить или не топить, либо разламывали на мелкие части и развешивали на кустах и деревьях. Вообще-то в землю не хоронили. Они считали Мать Сыру Землю роженицей всего. Несмотря на то, что ребёнка рожала конкретная женщина, всё равно считали, что рожает Мать Сыра Земля, делала она это только через женщину, как бы используя её. И хоронить в то место от куда рождаешься было для них просто не приемлемо и не понятно. В землю закапывали не для захоронения, а для перерождения. Часто обряд перерождения проводили с новорождёнными, которые по каким-то причинам родились «не правильно», с отклонениями, но делали это на Купалу. Перерождали и детей по старше, если они часто и сильно болели. Порой даже до взрослых этот обряд доходил. А в общем-то повитухи чётко знали в каких случаях требовалось перерождение, а в каких нет. Похороны в воду были основной нормой, так сказать прямой дорогой к Дедам (предкам). Все «нормальные» девки, бабы хоронились только в воду. Сжигание производилось для перевода Ку в нежить воздушную. Зачем её отправляли в небо к мужской ипостаси, не понятно. А вот разрывали и развешивали только вредителей и врагов. В этом случае не в земле не переродится, ни в воздухе не родится и поводе к предкам не попадёт. Но если доходило до такого вида захоронения, то дела в баймаке были действительно дрянь. И в этих особых случаях одна из баб заказывала Троицу. Явление крайне редкое и по сути своей страшное. Троицей называли полужить, которая питалась исключительно бабьим горем, и была крайне прожорлива. Прежде чем заказать Троицу, надо было всё трижды взвесить и чётко понимать, а хватит ли горя, чтоб эту полужить накормить. Потому, что если она не нажрётся, то начнёт убивать их детей, вызывая действительно отчаянные волны горя, которые будет пожирать уже ненасытно. Бабы не с проста так боялись её. Но с другой стороны, если горя на её прокорм хватит, то эта Троица снимала с них всё горе и печаль, оставив в душе лишь радостное спокойствие. Кроме того, наевшуюся Троицу хоронили и место её захоронения становилось чудесным и в последствии к нему ходили и сбрасывали с души горе, печали и прочее душевные расстройства. Был ещё один обязательный момент для её заказа. Полужить эта порождалась из человечины и не из любой, а только из мёртво рождённых или умерших во время банного карантина младенцев. Не было маленьких трупиков — нельзя было заказать Троицу. Кстати сказать, это был не единственный ритуал людоедства и всякий раз поедали исключительно младенцев. Мёртво рождённого или умершего в сорокодневный срок инкубации ребёнка варили в котле со специальными травами и кореньями. Есть его имели право не все бабы, а только те, у кого хоть раз в жизни умирал ребёнок — вдовы. Ели его очень своеобразно. Начинала большуха. Она брала варёного младенца в руки и откусывала кусок. За тем не отпуская, передавала из рук в руки следующей по рангу. Та откусывала и передавала дальше. И так ребёнок шёл по кругу. Доходил до большухи, и она запускала его на следующий круг. И так пока его не съедали полностью. При этом необходимо было выполнить непременное условие: ни один хрящик, а косточек у него ещё не было, ни один суставчик не должен быть повреждён. Скелет должен остаться целым. Обглоданный скелет запаковывали в холстину, добавляя к нему для тяжести камешки и дружной вереницей несли хоронить в «тихую воду»: заводь реки, болото, озеро. В будущие времена младенца удалось заменить особой курицей, так называемой троецеплятницей. Всю эту седмицу бабы, девки, ходили простоволосыми. Кос не заплетали.

Content

Саша Бер
Кровь первая. Она

Примечания