Пирелли Джованни

По поводу одной машины

Джованни Пирелли

По поводу одной машины

Роман

Giovanni Pirelli: A proposito di una machina (1965)

Перевод с итальянского Ю. Добровольской

I

Помощник начальника цеха Рибакки — гадюка. Раньше, бывало, Гавацци говорила (правда, теперь перестала), что, если разобраться, он не так уж плох, возможно. Но очень уж долго пришлось бы разбираться.

Старики — например Тревильо — считают, что он свое дело знает. По всему видно, что знает, говорят они, если о нем вдруг заходит разговор. Сильвия, жена Маркантонио, уверяет, что у него довольно представительная внешность.

— Представительная, представительная, — вторит жене Маркантонио.

— Это совсем не плохо, — прерывает его Сильвия, которая разбирается в людях гораздо лучше, чем можно было бы предположить.

— Конечно! — соглашается Маркантонио. При коммунизме его физиономия выглядела бы не такой противной, потому что человек был бы совсем другим. Девчонки с намоточных машин говорят так: хоть адамово яблоко у него и выдается, сам он далеко не Адам.

Об Эдисоне Альдо Рибакки известно, что он родился в Кремоне в 1924 или 1925 году. Отец его служил в министерстве связи, был республиканцем и антиклерикалом. Фашизм так его озлобил, что Рибакки-старший превратился в конце концов в законченного брюзгу и скрягу. Первый и единственный сын его появился на сеет, когда синьору Рибакки было уже под пятьдесят, не меньше. Синьора Рибакки даже не заметила, что забеременела, — думала, начался климакс. В пятнадцать-шестнадцать лет Эдисон Альдо был красив собой, до педантичности прилежен, отлично учился — был первым учеником в классе. Друзей у него не было, девушек — тоже.

Этим сведения, которыми располагает Чезира Белламио, уборщица цеха «Г-3», исчерпываются. Рибакки не знает, что перед тем, как Чезира овдовела и переехала в Милан, где поступила на завод, она жила в Кремоне, в том же дворе, что и он.

Что было дальше? Окончил институт, получил диплом техника. От военной службы был освобожден из-за слабых легких. Первое (и, наверное, пожизненное) место работы— завод «Ломбардэ». С 1942 по 1945-й был чертежником-конструктором в ОПУМО (Отделе проектирования установок и машинного оборудования), после чего его направили в цех «Г-3», который тогда именовался «Б-4», исполняющим обязанности заместителя начальника (прежнего сняли во время чистки), да так там и остался. Начиная с 1955 года Рибакки находился в непосредственном подчинении у инженера д'Оливо. Теперь 1957-й. Звания, соответствующего его должности, Рибакки еще не получил и пока не добивался.

В трубку:

— Да, синьор. Есть. Будет сделано. Понятно. Понятно. Будет сделано. Да, синьор. Да, господин инженер. Сегодня же. Да, господин инженер…

Руки у него как у зубного врача, думает девушка. Она стоит перед ним в стеклянном кубе, возвышающемся над цехом «Г-3», и ждет, когда он кончит, наконец, нанизывать свои «да, есть, будет сделано». «Противная у него физиономия; вот не везет! Впрочем, кто его знает, — может, он ничего…» Она переминается с ноги на ногу, заложив руки за спину; сумочка болтается сзади. Может, он и правда ничего… А физиономия препротивная. Руки красивые, это точно.

— Да, господин инженер. Разумеется. Понимаю. Да, синьор. Полагаю, что нет. Нет, не думаю. Да, синьор…

Прижимая трубку плечом к уху, вынул из ящика стола лист миллиметровки, взял черную шариковую ручку и принялся рисовать человечков без головы. Нарисовал целый ряд, от края до края. Потом принялся за второй ряд, здесь человечки расположились реже, на равном, расстоянии друг от друга, у каждого по ноге, по руке и по полголовы.

А сам между тем:

— Да, господин инженер. Как же, как же! Уже сделано, господин инженер. Да, синьор, Берти. Нет, только одна.

В третьем ряду интервалы между человечками еще шире, неравномернее. Человечки безногие, однорукие, с шарообразными головами. Четвертый ряд — человечки…

— Затрудняюсь сказать. Она здесь. Нет, синьор. Да, синьор. …безногие и безрукие. Головы вроде продолговатых бидончиков. Не больше дюжины.

— Раз ее послали, значит… Насколько мне известно, других нет. Нет, синьор. Да, синьор, я ей скажу. Берти. Я ему тоже скажу. Судя по первому впечатлению, нет. С-с…

На этом свистящем «с-с» разговор оборвался: на другом конце провода что-то сухо щелкнуло. Рибакки кладет трубку, предварительно потерев ее о рукав. Вершину пирамиды из человечков теперь венчают три шляпы-цилиндра в ряд. Он трудится, до тех пор, пока цилиндры не становятся совершенно одинаковыми, сплошь заштриховывает их черным. Затем рвет миллиметровку на мелкие клочки, швыряет их на стол. Не поднимая глаз:

— Ваше имя?

— Марианна Колли. Колли, Марианна.

Принесенный Марианной листок по учету кадров он подсовывает под корзинку для текущей корреспонденции. Руки у него удивительно проворные. Левая и правая орудуют самостоятельно: собирают и комкают в кулаке обрывки миллиметровки.

— На каких машинах вы работали?

— Только на зингеровской…

— На чем?

— На маминой швейной машине…

Он протягивает правую руку к корзине для бумаг, медленно разжимает кулак и ссыпает в нее обрывки миллиметровки. Затем, зажав корзину ногами, переставляет ее влево и выбрасывает бумажки из другой руки. Повторяет операцию дважды. Оставшиеся бумажки он расшвыривает по пластмассовой поверхности стола.

— Если я попрошу вас собрать этот мусор, вы это сделаете?

— Если вы попросите меня?..

— Повторяю: если я попрошу вас собрать эти бумажки, вы это сделаете?

— Да.

— Не «да», а «да, синьор».

— Да, синьор.

Бумажки он собирает сам. И как только он умудряется содержать в чистоте такие длинные ногти!

— На зингеровской машине! А почему не на взбивалке для белков, не на терке?

— Понимаете, мама у меня работала. Двадцать лет, на молокозаводе. А меня держала дома. Теперь она уже старая: понимаете, ей уже за сорок…

— Запомните раз и навсегда: я терпеть не могу излияний. Не позволяю ни себе, ни другим. Вы пришли в цех, а не к кумушкам посудачить.

— Я не судачу… Я только объяснила, что мама, моя мать…

— Хватит.

Он снимает трубку селектора и нажимает на кнопку Б. Любой человек сразу сообразит, что тут что-то не так — ведь сначала надо нажать кнопку, а уж потом снимать трубку. Значит, не подошла. Даже не посмотрел в мою сторону. Не подошла. Из-за мамы. Из-за мамы или из-за швейной машины?

И спешит добавить:

— Она мне не настоящая мать. Она меня только вырастила. Моя мама давным-давно умерла. Отец тоже умер. Если вы рассердились из-за машины, так ведь я…

— Прежде всего, научитесь молчать, когда вас не спрашивают. А сейчас послушайте, что я вам скажу.

Он кладет трубку на место, обхватывает голову руками, уперев локти в стол.

— В моем цеху свободных мест нет. Нет ни десяти, ни девяти, ни восьми, ни семи, ни шести, ни пяти, ни четырех, ни трех, ни двух. Есть всего одно место. Одно. У так называемого «Авангарда». Не рассчитывайте меня перехитрить — сказать «да», а про себя думать «нет». Дескать, соглашусь, а там попрошу перевести на другое место. Другое место есть только за воротами. Где десятки, сотни таких, как вы, отпихивают друг друга локтями, надеясь, что место, от которого вы откажетесь, достанется им. Потом смотрите не хныкайте: «Ах, если бы я знала»… И запомните как следует мою фамилию: господин Рибакки. Господин Рибакки меня предупреждал. Повторите. Ну, повторите же!

— Господин Рибаки…

— Рибакки, с двумя «к».

— Рыбакки.

— Господин Рибакки.

— Господин Рибакки.

— Что сделал господин Рибакки?

— Предупредил меня.

На этот раз он пользуется селектором как положено. Прижимая ухом трубку, вытаскивает из-под плетенки листок по учету кадров.

— Берти, она явилась. Зайдите за ней. Впрочем, лучше я вам ее пришлю. Нет, совсем зеленая.

Впервые за все. время он взглянул ей в лицо.

— Ничего другого не присылали. Хочешь бери, хочешь нет. Я, со своей стороны, сказал ей все, что нужно. А вы себя особенно не утруждайте. Покажите, объясните что полагается. Учтите, я ее предупредил.

Отняв трубку от уха и перекувырнув ее так, что микрофон оказался у кончика носа, а верхняя часть трубки — на уровне галстучного узла:

— Не вздумайте нагородить чего-нибудь еще! А то отправлю вас туда, откуда пришли. Мне эта волынка надоела.

И швырнул трубку на место. У него тонкий нос, близко посаженные глаза. Не косые, а просто близко посаженные.

— Как меня зовут?

— Господин Рибаки.

— Не Рибаки, а Рибакки. Знаете ли вы, кто вы для завода? Счетчик. Что это значит? А вот что: с той самой минуты, как вам вручили этот листок, вы стали счетчиком. Что бы вы ни делали: глазеете ли вы на меня или трудитесь, зеваете или даете продукцию— счетчик работает, отсчитывает лиру за лирой вашу двухнедельную получку. Как меня зовут?

— Господин Рибакки.

— Начальника участка Берти вы найдете в будке при входе в цех.

II

Странно: такой гул, стук, треск, грохот, и все стоит на месте. Закреплено намертво, плотно привинчено болтами и гайками к цементному полу. Хотя, нет, вон что-то задвигалось — тележка. Спереди у нее торчит пара клыков, на них стоит какой-то ящик. Она снует зигзагами между громадами машин и грудами катушек и чем дальше, тем все больше и больше задирает кверху свой хобот. Потом ныряет куда-то вниз и исчезает. Звякнул звонок, но за этим ничего не последовало. Свет наверху, мутный, тусклый; в боковых пролетах рядами горят лампочки. Освещенные этим двойным светом — сероватым светом плафонов и желто-охряным светом лампочек, — стоят люди, по одному в ряд, группами. Кто они, мужчины или женщины? Все в спецовках — не разберешь. Промасленные рабочие комбинезоны напоминают маскировочные костюмы. А вон зажегся фиолетовый огонек. Погас, снова зажегся, погас. Что там происходит, не видно: огонек далеко, в глубине центрального пролета. Здесь, наверно, никогда ничего не происходит. Все идет по однажды заведенному порядку. Так ли она себе это представляла? Трудно сказать. По правде говоря, никогда не задумывалась. Какое первое впечатление? Никакого. Единственное желание — поскорее приткнуться куда-нибудь, добраться до отведенного ей квадратного метра цемента. Хорошо, если бы, миновав этот бесконечный лабиринт из машин, моторов, станин, маховиков, конвейеров и катушек, Берти добыл ей спецовку. Наверно, он даст ей ту, в которой ходила работница, работавшая раньше на… как, бишь, называют эту машину? Сам Берти ходит в таком замызганном комбинезоне, будто он не начальник участка, а ученик слесаря. Интересно, когда он был помоложе, спецовка была ему впору? Сейчас она висит на нем мешком. Под мышками топорщится, зад отвис, брюки бесформенные, волочатся по земле. Может, так специально задумано, чтобы прикрыть каблук, отстающий при каждом шаге от подметки.

Тыкая пальцем направо, в сторону «Бронделя», Берти объясняет:

— Видишь этот? Дурак дураком. А эта — чемпионка, — показывает он налево. — Вернее, экс-чемпионка. Можешь себе представить, поставили еще при бедняге Комби, который был лет на двадцать старше меня… А видишь вон эту? Игрушка! Покладистая на редкость — ребенку можно доверить. Не то что твоя…

Он оборачивается к девушке. Перед ней — лицо со впалыми щеками, скулы обтянуты прозрачной кожей, нос — одни ноздри. И на этом лице скелета лучатся — вернее, лучились, потому что сейчас они подернуты какой-то водянистой пленкой и тенью усталости, отрешенности — глаза необычайной голубизны.

— Ты на заводе работала?

— А?

— Я спрашиваю, ты когда-нибудь работала в цеху?

— Я? Нет.

— Нравится тебе здесь?

— Ага. Впрочем, сама не знаю.

— А я без завода ни дня бы не прожил, ей-богу. Послушай, а что он тебе сказал насчет Андреони?

— Кто «он»?

— Начальник. Наш начальник.

— Какой начальник?

— О, господи. Ты что, немного того?

Она в самом деле ничего не понимает. У нее всегда так. С тем, другим, она готова была воевать сколько угодно, хотя он даже в ее сторону не смотрел; этот же такой симпатяга, а ей хочется все бросить и удрать.

— Ах да, он меня предупреждал. Говорил, что… Постойте, что же он мне говорил…

— Смотри, вон она.

— Андреони?

— Да нет же, дочка, «Авангард», твоя машина!

Покачав головой, он идет дальше. Кивнул какому-то рабочему — вроде поздоровался, — но тот не ответил. Ткнул пальцем в сторону длинной, скрежещущей машины, у которой сидят, на шевелясь, две работницы. Ему приходится кричать:

— Это тоже крутильная машина. Медлительная! Но с нее и спроса нет. Ты давно без работы?

— Что?

Он качает головой, сворачивает в сторону, семенит вдоль длинного ряда одинаковых машин. За каждой — по работнице.

— Это намоточные машины. На первый взгляд, ничего особенного, а на самом деле…

До нее доносится звук его голоса, но она не слушает. Почему бы не выдавать спецовки новым работницам прямо у входа? Хотя бы полногрудым, как она. Говорила маме: лучше надеть коричневую двойку, лучше надеть коричневую двойку. Нет, настояла на своем: надень белый свитер! Белый свитер с зеленой юбкой тебе идет. Произведешь выгодное впечатление. На кого? Никто в мою сторону даже не взглянул ни разу. А этот все морочит мне голову, толкует про свои машины, будто они — девки на выданье. Все остальные — и мужчины, и женщины, и те, что поближе, и те, что подальше, — ноль внимания. Если же кто и поднимет голову, взглянет, ну, в общем, заметит, что пришел новый человек, то такими глазами, словно…

— Ой, извините. Извините, пожалуйста!

Она чуть не наткнулась на высокую, тучную женщину, которая вдруг очутилась между нею и Берти. Марианна хотела было уступить ей дорогу, но отойти оказалось некуда — разве что прижаться к машине. Марианна замешкалась, но тут же сообразила: если отстану от Берти — прости прощай! — потянет к выходу. А выход — вон он, зияет проемом в стене, через него видна аллея, ведущая прямиком к воротам. Все-таки пришлось из-за толстухи сделать шаг назад. Куда она лезет? Что ей надо? Тычет Марианне пальцем в грудь — заставила ее отступить еще на шаг.

— Ты, дочка, не соглашайся!

— Я?

— Никому на ней не надо работать, на этой зверюге.

— Но…

А Берти идет себе дальше, рассуждает сам с собой, жестикулирует. Спохватившись, что у него за спиной происходит что-то неладное, он круто поворачивает обратно.

— Оставь ее в покое, Гавацци! Ты лучше меня знаешь, что не нам решать.

А Гавацци все уговаривает:

— Будь умницей, иди откуда пришла и не отнимай у нас время.

Берти:

— Она все знает. Начальник ей все объяснил.

— Кишка-то? Как же, он объяснит. Чин-чином, все как есть, по-честному.

— Короче говоря…

— Дочка, я против тебя лично ничего не имею. Я к тебе — с полным уважением. Ясно, тебе нужна работа. Поверь, душа болит, что приходится тебе такое говорить, но все равно скажу: уходи! Беги отсюда!

Помрачнев:

— А сама не уйдешь, вышвырнем!

Пальцем, которым она до этого упиралась в грудь девушки, Гавацци делает круговое движение.

Многие машины остановились. Весь ряд намоточных, одна крутильная и еще несколько в глубине цеха. Стали подходить рабочие. Те, кто остался на месте, тоже — каждый по-своему — дают понять, что новенькая должна поскорее отсюда выметаться. Двое пожилых и один молодой рабочий выстроились друг другу в затылок — будто боевой патруль — и многозначительно скрестили руки на груди. То здесь, то там разгораются споры, слышатся бранные слова, проклятья. В глубине цеха остановилось еще несколько машин. Общий гул смолк, слышно лишь, как гудит вон та, вот эта и эта машины: штрейкбрехеры.

Гавацци: — Я такой упрямой девчонки в жизни не видела!

Берти: — Ты лучше меня знаешь, что лезешь на рожон. И нас всех в неприятности втравишь. А зачем? Когда она увидит «Авангард», то сама…

Гавацци (ко всем присутствующим): — Нет, вы только подумайте! Неужели мы допустим, чтобы успех нашей борьбы зависел от того, испугается девчонка или нет?!

Ропот. Выкрики, проклятия в сторону стеклянного куба Рибакки. Но Рибакки там нет.

Пожилая женщина: — По-моему, все-таки не надо над ней так измываться. Одно дело — растолковать как следует…

Другая, черненькая: — Чего там объяснять! Сказали — катись отсюда…

Подъехал автокар. Тот, что сновал раньше в отдалении. А может, другой такой же. Остановился.

Водитель (не сходя со своего возвышения): — Что такое? Взяли со стороны? На «Авангард»?

Берти — Не хотите меня слушать, дело ваше. Но я повторяю: никто ее не неволит. Пусть посмотрит сама и решит — оставаться или уходить. Добровольно.

Гавацци: — Добровольно! Как же!

Толпа вокруг Марианны стала еще гуще — женщин намного больше, чем мужчин. Зажали новенькую со всех сторон. Мужчины сдержаннее, нерешительнее. Женщины же размахивают руками, горланят.

Гавацци (жестом предупреждая): — Ей адвокаты не нужны. (Ко всем.) У нас же свобода! Барышне «Авангард» не по вкусу? Цвет не понравился? А кто ее неволит? Зайдет еще разок. Не станете же вы, Берти, нас уверять, что она не может повременить несколько месяцев, а то и годик. Снимет с текущего счета… На худой конец, девица она в соку, на таких спрос большой…

Та, что вступилась за Марианну раньше: — Зачем же так!

Какой-то парень: — А и впрямь, в этом белом свитерке…

Женщины цыкнули на него, а заодно и еще на одного умника, который залез на скамью и завел — Товарищи! От имени…

Гавацци (пытается договорить, но слова ее тонут в шиканье и выкриках): — Все знают, какое создалось положение. Стало быть, нечего канителиться. Одно из двух: либо…

Кто-то выкрикивает: — Ты сама канитель развела!

Гавацци сбилась и никак не может настроиться на прежний лад. Напряжение спало, галдеж усилился. Подключается Берти. Изменив своей обычной флегматичности, он жалобно канючит: — Успокойтесь, прошу вас… — Словно речь идет о личном одолжении.

Теперь все обрушились на Берти.

— Кролик несчастный!

— Не мешайся под ногами!

— Отправляйся к Кишке, продажная тварь, встань перед ним на задние лапки!

Автокарщик: — Если не возражаете, могу погрузить ее на «Форклифт».

Зажатая орущими людьми Марианна чувствует, что она сама для них не существует — она для них все равно что неодушевленный предмет, повод пошуметь. Это настолько унизительно, что ее так и подмывает сделать что-нибудь эдакое, чтобы хоть как-нибудь, хоть на миг утвердить свое «я». «Ах так!» — восклицает она и бросается вперед. Она даже не пытается проскользнуть сквозь толпу, а изо всей силы толкает толстуху в бок, та теряет равновесие и чуть не падает на стоящую рядом женщину. Выбравшись из толкучки, Марианна бежит по проходу, а та вслед ей:

— Ты еще пожалеешь, паршивка!

Проклятия и крики остались позади, постепенно утонули в грохоте заскрежетавших машин.

III

— Неплохая штучка. А?

Берти вскидывает подбородок, с наигранной развязностью подмигивает Марианне.

— Что ж ты молчишь? Если не нравится, так и скажи: не нравится! Ведь если бы речь шла обо мне, ты бы так прямо и сказала: ты старый, я тебя не хочу!

Ему самому не под силу продолжать разговор в этом тоне:

— Ты не думай, я тебя понимаю. Очень даже понимаю.

Вот она, эта машина, которую называют по-американски «Vanguard» — «Авангард». Она установлена в отдельном зале, облицованном светлой плиткой и отгороженном от цеха «Г-3» несколькими столбами. Места для нее не пожалели. Сколько таких машин уместилось бы в этом зале? Три? Четыре? Козырек из небьющегося стекла отбрасывает на машину снопы белого света. Блестит покрытая эмалью поверхность; сквозь прорезь в кожухе видны заполненные до отказа катушки; на приемном барабане всего несколько витков, два-три, не больше; по всему видно, что машину только что наладили, подготовили к пуску. Внушает ли она страх? Скорее не страх, а робость.

Марианна ходит, ходит вокруг нее. Смотрит то на нее, то на свои руки, прижимающие к животу сумочку. Берти следует по пятам.

— А ведь проще этой машины нет, во всяком случае у нас, в «Г-3». Работать на ней — пара пустяков. Зеленая кнопка — пуск. Красная кнопка — стоп. Рычажок — вон тот, что рядом с тобой, — для резкой остановки. Его отводят в случае обрыва проволоки. Если б не эти обрывы, знаешь что я бы тебе посоветовал? Запусти свой «Авангард» и иди себе, гуляй по набережной, пока не подоспеет время менять катушки. Видишь прорезь? Она как раз для того и служит, чтобы определять, нет ли обрыва: когда проволока обрывается, слышно, как конец бьет по щитку: тик-тик-тик-тик… Надо смотреть в оба, иначе кабель, которому полагается быть, предположим, шестижильным, получится пятижильным. Ты на оба уха хорошо слышишь?

— Думаю, что да. Слышу.

— Я знал одного парня из Марке (его уже нет в живых), так у него одно ухо, правое, было наподобие радара, а на другое он был глух, как тетерев. В конце концов попал под трамвай: налетел на него слева. Ну-ка, слышишь?

Он снял с руки часы и поднес к правому уху Марианны.

— Только, пожалуйста, без вранья! Слышишь?

— Да.

— А этим ухом?

— Тоже.

— Итак, обнаружив обрыв, берешь оборванный конец проволоки и, хорошенько натянув его, вгоняешь вот сюда, в повив. Предварительно выключив мотор, разумеется. То есть, дождавшись, когда машина полностью остановится, чтобы можно было залезть в прорезь… — После небольшой паузы, заспешив — После чего вызываешь сварщика. Тебе повезло — он у нас красивый парень. По крайней мере так считают твои товарки. Они говорят, что взгляд у него пронзительный. Так на чем, бишь, мы остановились?

— Вызываю сварщика.

— Прекрасно. Предположим, что он приварил концы проволоки и ушел. Нажимаешь на зеленую кнопку и — пошло! Каждые сорок-пятьдесят минут надо менять катушки. Приподнимаешь защелку, снимаешь пустую катушку, вставляешь полную, опускаешь защелку. Но скачала хорошенько удостоверься, что машина окончательно остановилась… что ничто не двигается…

После еще одной паузы, еще более торопливо:

— Для тяжелых катушек пользуешься домкратом. Вот это называется домкрат. Материалы доставляет Маркантонио. Его фамилия Инверницци. Тот самый, который разъезжает на мотокаре «Форклифт», ты его видела. Он меняет катушки, когда они заполняются или когда меняется режим работы. Вот я и познакомил тебя с твоими помощниками.

— А что еще?

— Больше ничего. Ей-богу, ничего!

Марианна продолжает расхаживать вокруг машины. Обошла два раза. Остановилась. Встала перед пультом управления.

— Значит, надавить…

— Нажать…

— На эту пуговицу…

— Кнопку…

— Нажать на кнопку…

— И — поехала! Со скоростью сто километров в час. Кроме шуток, легкого кабеля за час получается один и шесть десятых, а то и семь десятых километра. Когда испытывали, так и было, ей-богу! Да и потом тоже, пока не… пока она работала. Тебя как звать?

— Колли, Марианна.

Он встает рядом с ней, подносит указательный палец к пульту управления.

— Ну так как, Марианна? Хочешь, я нажму на эту кнопку? Или не надо? Решай, чего молчишь?

— А та девушка, которая здесь работала…

— Не девушка, а замужняя женщина. Уже в летах.

— …почему она ушла?..

И, вскинув голову, не крикнула со злостью, как хотелось бы, а всхлипнула сухим горлом:

— Да что вы надо мной издеваетесь? Все обманываете и обманываете!

Рука Берти падает вниз, снова поднимается и снова бессильно падает, и так несколько раз. Голубые глаза его еще больше затуманились.

— Какой же я дурак, ей-богу! Этот гадюка Рибакки ничего тебе не сказал… Не сказал даже, что… Боже мой! — спохватывается Берти. — Вдруг он узнает, что я обозвал его гадюкой…

Марианна встает к «Авангарду» спиной и, секунду поколебавшись, делает шаг вперед. Берти хватает ее за локоть. Схватил и тотчас отпустил.

— Э-э, нет! Хочешь уйти — воля твоя. Но оскорбить меня, назвать обманщиком и уйти, оставив в дураках, не позволю! — горячится он.

— Я хочу домой.

— Ладно, ладно! Но зачем же убегать, не зная, от чего бежишь?

Он умолкает. Чувствует, что сопротивление ее не сломлено, но она все же его выслушает. А потом пусть уходит.

— Наш инженер — человек с головой. Как специалист он, без сомнения, самый знающий из всех, с кем мне приходилось работать. Что он говорит? Он говорит, что нет в цехе «Г-3» более простой и надежной машины, чем эта… Как ему возразишь? Не могу, ей-богу, не могу. А слышала, что говорят Гавацци и компания? Что они врут? Этого я тоже не могу сказать. Ей-богу, не могу. Как я могу сказать, что все это чепуха и что виновата сама Андреони? Не могу. Будь она такая, как эти вертихвостки, — другое дело. Между прочим, диву даешься, зачем только отдел кадров таких берет. Я лично их насквозь вижу, как только появляются на пороге… А Андреони — женщина пожилая, степенная, внимательная. Муж у нее — типограф, наборщик первоклассный; сын служит в банке, дочка учится в монастырской школе… Не думай, что это не имеет отношения к делу. Для рабочего человека все это очень важно. Очень, очень важно. Ведь если у женщины переживания, заботы или ветер в голове… Потому я ее и выбрал. Да, да, это я ее выбрал. И даже не потому, что надо было работать на «Авангарде». Просто речь шла о новой машине, а на новых машинах должны работать старые рабочие. Все шло гладко, месяца два. Или около того. Эх, дорогуша! Уж, кто-кто, а я, казалось бы, всего на своем веку насмотрелся, сам всю жизнь маюсь и вижу, как люди маются, но в такие минуты… когда эта несчастная…

— Она… умерла?

— Как это — умерла? Что ты выдумываешь? — Он поднимает правую руку. — Нет не эта. Другая. — И правой ладонью резко ударяет по бессильно повисшей левой руке чуть пониже локтя. — Вот здесь. Еще слава богу, что удалось вытащить, иначе… Вот что она сделала…

Он показал, как она сунула руку в прорезь. С опаской, стоя на почтительном расстоянии, хотя машина не работала.

— Я в этот момент находился вон там, между теми столбами. В то утро со мной творилось что-то неладное. Только пришел в цех, подписал учетные листки и — сюда. Вижу, работает спокойно, абсолютно спокойно. Мне бы надо сходить к начальнику за новыми расценками, а я — ни с места, стою как вкопанный, слежу за каждым ее движением. Так что я все видел — видел, как она сунула руку в прорезь, не оттянув тормозного рычага. Я даже вскрикнуть не успел. А уж когда закричал, то…

Марианна отвернулась. Мужчины и женщины в промасленных, похожих на маскировочные комбинезонах застыли на местах; никто не интересовался, что происходит между ней и этим Берти. Между ней и этой машиной-убийцей. Она снова смотрит на Берти, переводит взгляд на «Авангард», потом снова на Берти, снова на «Авангард»… Явно ждет предлога — движения или слова, — чтобы уйти. Пока длилось это бесконечное ожидание, что-то зашевелилось — задвигались катушки. Сквозь прорезь видно, как они легонько покачиваются вместе с люльками. Клеть завертелась, натянула проволоку, поволокла ее к захвату. Все быстрее и быстрее. Из глубины взметнулся ветер, и с ним — разноголосица звуков. Вот они набирают высоту, становятся все громче и громче, пока не сливаются в один протяжный голос. Ни клети, ни проволоки уже не различить. Видны лишь катушки, чуть покачивающиеся в своих люльках в вихре ветра. А за захватами, будто из ничего, возникает ровный, плотный, блестящий кабель. Он тут же вытягивается, охватывает вытяжной барабан, наворачивается на приемный барабан, сжимает его плотными компактными витками.

— Теперь ты все знаешь. Знаешь, что такое твой «Авангард». Подойди поближе. Не бойся, ничего нет страшного. Пока я тут… Встань ко мне поближе, лицом к машине. Первейшее правило — не своди с нее глаз, будто пришла в кино и смотришь на экран. Второе правило: держи руку на тормозном рычаге. Тогда будешь себя чувствовать уверенно. Второй рукой нажимай на красную кнопку. Не бойся, она тебя не укусит. Нет, лучше левой. Нажимай левой. Вот так. Правой отводи рычаг. Нет, не так! Плавно, а не рывком. Еще более плавно. Так. Видишь, почти остановилась. Теперь совсем остановилась. Для первого раза неплохо. Только давай условимся: ты ответа не дала, и я тебя не принуждал. Но посмотреть все же надо было. Увидеть своими глазами и потрогать руками. Иначе как разобраться что к чему? А теперь, если хочешь, иди. Или, может, попробуешь еще разок? Сама? Вернее, только так говорится, что сама: я буду стоять у тебя за спиной. Ты же знаешь, что надо делать. Левой рукой… Хорошо. А теперь останови. Не наваливайся, плавно, как я показывал. Недурно. Ей-богу, ты уж не такая растяпа, как можно было…

— А что теперь?

— Теперь останови и снова пусти. Останови — пусти. И так раз десять, двадцать, сто. Не повредит ли это машине? Да что ты! Она послушная, как теленок…

IV

«Кофе сварен из вчерашних остатков позавчерашнего кофе. Она не заметит. Бедная головушка. Молода еще, горя не видела. А я тоже двадцать лет протрубила на молокозаводе, хотя бы десятипроцентную скидку на молоко сделали! Какое там… Кишит небось микробами. А тысячу лир на него каждые две недели выкладывай. Если бы эти деньги шли корове, она бы озолотилась. Жулики. Все они — жулики. Хоть бы нашлись в правительстве порядочные люди, обеспечили бы домашних хозяек. Только и знают: рабочие да рабочие. А кто этих ваших рабочих на свет произвел? Кто их вырастил? Даст бог, хоть дочке повезет. По мне — и так хорошо, перебились бы как-нибудь. Это все Карлина ее с панталыку сбивает, ручаюсь, что она.

Ну и свинячит же эта неаполитанская кофеварка, плюется во все стороны. Специальная прислуга нужна — ходить, подтирать за ней. Нет, никто меня не переубедит. Как это может быть? Три дня назад — письмо: „К сожалению, вынуждены сообщить“; позавчера — уведомление с просьбой явиться, а вчера приходит домой и заявляет: оформилась. Вот так, сразу, с бухты-барахты… Поди, разбери, что они замышляют… Больно умные стали… А уж моя — не подступись». В десять минут восьмого:

— Марианна!

Аделе Трабальо Колли, возраст — сорок шесть. Говоря о покойных родителях, подчеркивает: уж, конечно, такой нищеты, как сейчас, не было. Они выгнали ее из дома, когда она забеременела от Джона Колли. Джон Колли — такой же ублюдок, как и его несуразное имя. На кой он ей сдался? Впрочем, даже один раз в субботу или от двух до трех дня по воскресеньям — и то лучше, чем совсем одной. Нет, в церковь она не ходит, потому что он ходил. Только туда и водил ее, подлец. Невероятно, но факт: каждый месяц в первую пятницу причащался. Каков гусь! Пусть говорят о фашистах что хотят, они все же были умнее попов: дали ему пинка в зад. На свадебной фотографии Аделе Колли красивее, чем Марианна, тоньше. У отца нос был пуговкой. Когда Марианна выходит из себя — выкидывает очередной номер, — ноздри у нее раздуваются, точь-в-точь как у отца. Привычка насмешничать и фанфаронство какое-то — тоже у нее от него. Даст бог, этим сходство ограничится. Есть люди, которых лишают права голоса на выборах; жаль, что нет законе, запрещающего преступникам иметь детей. Из-за чего разразился скандал, после которого он исчез? Из-за того, что синьора Колли встала в семь утра, оделась (белый свитер с коричневой юбкой) — собралась пойти туда, где ей обещали работу. «Хочешь голодай, хочешь — нет, но я тебя предупреждаю: если уйдешь, я возьму чемодан и тоже уйду». С того дня прошло двадцать лет. Кто его знает, может, еще вернется…

— Марианна, что ты копаешься?

Марианна прислушивается к возне на кухне. Потирает руки. Мать гремит посудой, чистит обувь. Принесла ей туфли, поставила рядышком возле кровати. Вернулась на кухню. Марианна спросонья слышала, как мать возмущалась насчет молока, ругала неаполитанскую кофеварку, правительство. «Плюйся, плюйся, неаполитанка». Так ей и надо.

Марианна уже давно готова — одета, причесана. Присела на край постели.

Мать (зовет): — Кофе уже полчаса тебя дожидается. Остыл небось.

Ерунда. Марианна подходит к зеркалу на комоде. Сморщила нос, скосила глаза, вытянула трубочкой язык. Ух, ух.

Из кухни: — Хватит тебе прихорашиваться. Не на свадьбу.

— Уф-ф!

— А?

— А вот и на свадьбу! Марианна Колли выходит замуж за американца.

— Еще чего выдумала!

Марианна берет полотенце, повязывает его тюрбаном. Красив ли он? Таинственный и обаятельный незнакомец, а вернее прощелыга? Она сбрасывает полотенце, прижимает волосы к вискам. Будь ее воля, пожалуй, постриглась бы под мальчишку. Де лает смешные попытки ужать грудь. Черт возьми, куда столько? Надо будет попросить, пусть ей дадут такую спецовку, чтобы в ней можно было утонуть. Вроде как у того Берти.

Из кухни: — Уж не вздумала ли ты малевать себе физиономию?

— Конечно. Как Тильде из первой квартиры.

— Тильде? А знаешь ли ты, кто она такая, эта Тильде?

Марианна появляется на кухне.

— Как? Ты совсем готова?

Когда домашним хозяйством занималась Марианна, она нежилась в теплой постели до тех пор, пока мать не выпихивала ее ногами (они спали вместе на двуспальной кровати). После ухода матери она бродила по дому в шлепанцах и халате и лишь потом умывалась (слегка) и одевалась — на всякий случай: вдруг кто-нибудь нагрянет. А кто мог нагрянуть? Разве что эта пеликанша Соццани. То у нее соли не хватает, то спичек, а вернее всего — деликатности, черт бы ее побрал.

Аделе Колли: — Я пойду с тобой.

— Со мной? На «Ломбарда»?

Аделе Колли ходит в черном. Всегда. А сядет — хуже не придумаешь: ноги врозь, все видно, руки положила на коленях, грудь обвисла. Одинокий и скучный ей предстоит день.

Она смотрит на дочку снизу вверх: та стоя завтракает, макает хлеб в кофе с молоком и с шумом втягивает в себя кофе. Вот ведь вымахала! Как гренадер. В прежнее время еще куда ни шло… а теперь, когда идеал молодых людей девица в бикини… Ну и что из того? Идеал идеалом — вешай его над кроватью! — а мужики таких, как Марианна, любят… Все они свиньи, свиньи. И тот свинья был, что затолкал в сестренкину комнату и натворил ей дел. Поганец с вывернутыми ноздрями. У Марианны такие же, не она совсем другая. Главный ее недостаток — слишком толстые губы; лицо плоское, а губы толстые… Уж лучше бы большие уши… Первое, что замечаешь на ее лице, это губы. Да, красивой никак не назовешь. Впрочем, разве мужчины бегают только за богинями? На что они смотрят, когда оборачиваются? Одно слово: свиньи. Ноги у нее — это уж точно! — слишком толстые. А собственно говоря, какое мужчинам дело до ног? Знаю я, что им надо: чтобы было за что подержаться…

— Мама, можно я тебе скажу одну вещь? Не рассердишься? — спрашивает с полным ртом Марианна. — Ты всю жизнь была прислугой…

— Как ты разговариваешь с матерью?!

— Так вот, с сегодняшнего дня у тебя начнется новая жизнь. Научись вставать поздно, одеваться не спеша, в холод и дождь на улицу не выходи, спи после обеда, не обращай внимания, если… Короче говоря, поживи барыней.

— Еще что скажешь!

— Вот видишь, с тобой каши не сваришь. Давай подсчитаем: сколько прошло лет, как отец от нас ушел?

— В этом доме никакого отца никогда не было. Меня одной тебе мало? Ничего не поделаешь.

— Вот и я говорю. Ты одна меня растила, поила, кормила, даже перестаралась… — Марианна выпятила грудь Изобразила тяжеловеса.

— Шестьдесят семь кило. Неужели такого капитала, как шестьдесят семь кило, мало, чтобы ты могла жить на проценты?

— Прислуга… Жить на проценты… Что это за разговоры? И заруби себе на носу: человек, которого ты упорно называешь своим отцом, не сам ушел, а я его выставила, если хочешь знать. Почему? Да потому, что за те гроши, которые он раз в кои веки приносил в дом, он хотел распоряжаться как хозяин. Чтобы я ему подчинялась?! И ты тоже, смотри у меня! Думаешь, начнешь зарабатывать, так…

— Уф. Все та же песня. Не замечает, что говорит одно и то же в тысячный раз.

Какая паршивая штука — старость. Не в состоянии понять простую вещь: отныне она будет сидеть дома, а я буду каждое утро уходить на работу.

— Я решила. Поговорю с твоим директором. От тебя толку не добьешься. Мне не впервой: когда ты училась в школе, было то же самое. Бывало, один убыток: полдня угробишь, чтобы с учительницей поговорить.

— А что я от тебя утаила? Все рассказала: и что машина несложная, и что я буду работать одна, вдали от всех, в закутке, похожем на ванную комнату, так там все блестит, и что начальник мой — золотой человек, прямо как отец родной…

— С ума сойти! И откуда у такой женщины, как я, — не скажу недоверчивой, но во всяком случае осторожной, — такая дочь! Ведь все это — уловки, чтобы добиться знаешь чего? Впрочем, тебе не обязательно это знать. Достаточно, что знаю я.

— Мама, он же старичок.

— Что значит старичок, по-твоему?

— Лет пятидесяти, пятидесяти пяти. Щуплый такой, небольшого росточка — мне до плеча, не больше.

— С ума сойти! Слушай меня. В этом возрасте, под пятьдесят, мужики все свиньи, включая тех немногих, которые раньше не грешили. Эти даже еще хуже. Ты говоришь, он небольшого росточка?

— Я ж тебе сказала: мне до плеча.

— Худой?

— Кожа да кости.

— Видишь, я попала в самую точку. Небольшого роста, худощавый. Это хуже всего. Пятьдесят лет, небольшого роста, худощавый… Надо сходить посмотреть. Мне достаточно взглянуть один раз, я сразу пойму, что он за птица. Извини, пожалуйста, а почему тебя не определили вместе со всеми?

— Уф… А я почем знаю!

— Надо было расспросить.

— Спрошу.

— Спросишь, да поздно будет. Нет уж, я сама хочу разобраться, что к чему…

Или тебя переведут на другое место, или…

Тут Марианна взорвалась:

— Ну, конечно, чтобы меня вышвырнули вон! Пусть будет по-твоему, пусть меня прогонят. Только я тебе заявляю: клянчить работу я больше не буду. Кончено. Возьму расчет, запрусь в этой дыре и буду весь остаток жизни препираться с тобой. Давай, надевай свое шикарное манто и пошли к директору! Пошли к кому хочешь! Чего мы ждем? Чтобы вошел шофер и сказал: «Мадам, машина подана»? Не все ли равно. Отказаться — и дело с концом. Носа из дома не высовывать. А на «Авангарде» пусть работает своими холеными зубоврачебными руками Рибакки. Или тот, худенький. Сброшу костюм, напялю передник и как ни в чем не бывало опять примусь за мадам Зингер. Опять залезем по уши в долги — ведь ясно, что краевой строчки и обметки петель едва хватает на квартплату. Или надо пуститься во все тяжкие, как говорила эта Гавацци. Все, что угодно, только не…

Обе молчат. Не смотрят друг на друга. Каждая засела в своем окопе, готовая к отпору в случае возобновления атаки. Сохранить патрон для последнего выстрела. Хотя бы из этой стычки выйти победительницей. На лестнице слышны шаги, голоса: это папаша Соццани, оба Маркиори и бухгалтер Галли. У них-то работа есть. А матери, слава богу, уже на кладбище. Доброе утро, синьор Галли. Доброе утро, синьор Соццани. Извините, у вас часы точные? Да, двадцать пять восьмого. Спасибо. Не за что. Как поживает супруга? Спасибо, ничего, а как ваша? Жены их терпеть друг друга не могут, а эти двое ладят лишь по той причине, что не хотят доставить удовольствие женам. Из дома в контору, из конторы домой. Из дома на завод, с завода домой. Осточертело. Братьям Маркиори живется вольготнее только потому, что они еще не пристроены и у них есть Тильде из первой квартиры. Возвращаясь от нее, они взбегают по лестнице, перепрыгивая через четыре ступеньки…

В окна проникает шум города, начинающего новый день. Весь город — с часами в руках. Удастся ли ей тоже включиться? Начало рабочего дня, конец рабочего дня. Начало рабочего дня, конец рабочего дня. Начало… И так далее и так далее. И нудные воскресенья. На комоде тикают часы: тик-так, тик-так, тик-так. Годы бегут, а дни тянутся бесконечно.

— Ну ладно, раз уж тебе так хочется. Но только знай…

— Послушай, мое пальто с котиковым воротником…

— …на этой машине раньше…

— …возьми себе. Оно твое. Зачем оно мне теперь…

— Так вот, я хотела сказать…

— Да что ты мне рот затыкаешь?!

— Да, но…

— Я — никто, я это знаю. Старая калоша. Что ж мне теперь, в мусоропровод, что ли, кинуться?!

V

— Вот здесь, все время гудит, гудит — нашептывает. Говорит: кан-кан-кан-кан-кан-кан-кан-кан-кан, — Порро показывает на ухо, всегда на одно и то же.

Этот Порро, падуанец, раньше работал в волочильном, а недавно его перевели в цех «Г-3» и поставили на «Гумбольдт». Когда «Гумбольдт» останавливается, Порро сам громко бормочет: кан-кан-кан-кан-кан-кан…

Тревильо: — Совсем рехнулся. Взгляните, сами убедитесь!

Маньялос посмеивается. Он из тех, что смеются потому, что лишены чувства юмора. Лучше бы задумался, почему этот Порро свихнулся, ведь раньше был парень хоть куда, один из самых отважных гапистов[1], спортсмен, сердцеед.

От Брамбиллоне по цеху «Г-3» пошел анекдот насчет того, какое животное самое глупое. Оказывается гиена, потому что питается она трупами, совокупляется раз в год и все время беспричинно смеется. Стали спорить, кому живется лучше, гиене или рабочему с завода «Ломбардэ». Спор решился в пользу гиены: рабочему «Ломбардэ» лучше бы быть кастратом, он ест поедом самого себя и не смеется даже по воскресеньям, даже когда пьян. Напивается он лишь для того, чтобы стукнуть кулаком по столу. А в другое время только хнычет: «Он меня оскорбил, меня оскорбляют, нас оскорбили. Нас унижают. Они хотят меня унизить. Это несправедливо. Мои права. Наши права. Права трудящихся. Чего ему стоит? Почему бы этим господам самим не попробовать?!» И так далее и тому подобное. А тем временем все идет вкривь и вкось. Вот, например, как прошла в цеху «Г-3» последняя неделя. Понедельник, 7 числа, делегация-недоносок отправилась наверх по мелкому, но, так сказать, принципиально важному вопросу — относительно права пользоваться душем до конца смены для тех, кто занят на грязной работе. Вторник, 8-е: на двух членов этой делегации наложен штраф за то, что они отправились в дирекцию, нарушив субординацию, то есть минуя Рибакки. (Но другие два члена делегации почему-то штрафу не подверглись и выговора не получили.) Среда, 9-е: появление новой девушки, хотя так называемых «сверхштатных» продолжают отчислять с завода; провал кампании против «Авангарда». Четверг, 10-е: отголоски этого провала; разделение на два лагеря — за и против Гавацци; обмен оскорблениями: «Что за идиотство — начинать кампанию без соответствующей подготовки». — «Что за идиотство не уметь настоять на своем». — «Виноваты те, кто все это дело затеял». — «Виноваты те, кто не поддержал…» И так далее. Наконец перемирие, основанное на заведомо неосуществимом намерении вернуться к этому вопросу на следующий день, в пятницу. Надо сначала подготовиться. «Нет, дело совсем не в этом!» — говорит Сильвия. «А в чем же?» — «Да ладно, хватит вам!»— «Что значит „ладно“!? Если она нас в чем-то обвиняет, пусть скажет прямо, без обиняков — в чем!»

Сильвия: — Хорошо, скажу. По-моему, надо написать на всех заборах: «Рабочий, ты — растяпа».

К этому, примерно, и свелась заваруха в четверг. В пятницу, 11-го, началась история с Гуджей, то бишь Де Анджелис, самой старой работницей цеха, если не считать Тамбурини. Она плела черт знает что — про какого-то племянника, сестриного сыночка, у которого «есть подъемный кран, а колеса — от „конструктора“, и бечевка не годится, соскальзывает». Послушать Де Анджелис, так сторожа, которые ее задержали в проходной, должны были сказать ей: «Дорогая синьора, этой проволоки вам не хватит, почему бы вам не сходить в цех и не взять еще? И берите не алюминиевую, а медную, медь лучше блестит».

По субботам намоточные машины не работают: график намотки катушек и работы крутильных машин не согласован, стало быть работницам можно посидеть дома. Сегодня, в понедельник, 14-го, Гуджа не обнаружила в проходной своего номерка. Поэтому «Авангард» отошел на второй план — в цеху только и разговоров что о Гудже. «Будь они прокляты! Как можно вот так, ни с того, ни с сего („за кражу материала“) уволить пятидесятилетнюю женщину!» Полдюжины ее товарок страшно переполошились и сговорились встретиться в уборной. Каждая заняла по кабине. Поскольку кабин всего пять, то в одну пришлось забраться вдвоем. Разговор идет через перегородки.

— Так договорились? Пойдем к инженеру?

— Учитывая, какой успех имела делегация, хлопотавшая насчет душа…

— С Кишкой я ни за что разговаривать не буду. На колени перед ним становиться не собираюсь.

— Очень надо…

— Амелия права. Я тоже…

— И я, и я, и я.

— …Очень надо выслушивать его нравоучения: «Хотел бы я посмотреть, как поступают в таких случаях в России. У нас просто выгоняют с завода, а у них ссылают в Сибирь. Правила внутреннего распорядка…

— …для всех одинаковы. Здесь завод, а не богоугодное заведение».

— А что, если составить петицию? Подпишут старейшие рабочие цеха… Что Гуджа украла проволоку, отрицать нельзя. И все-таки…

— «Украла» это пусть они говорят. А мы скажем…

— …должны же они учесть, что Гуджа это сделала не подумавши и за двадцать восемь лет безупречной работы на заводе…

— Не кажется ли вам, что пора кончать со всеми этими тупостями…

— Если ты такая умная, придумай что-нибудь другое!

— Эх, звездочка моя, не ума нам не хватает, а смелости.

— Чего мы добились намедни, когда пришла в цех эта новенькая?

— А при чем здесь новенькая? Не о ней речь!

Понедельник вообще день тяжелый. А уж этот, 14 ноября, по словам Маньялоса, хуже не придумаешь. С него началась еще одна скверная неделя, еще одна зима — сырая, промозглая, с холодными ветрами. А Кишка с того дня просто осатанел. Когда Гавацци поднялась с места и отошла от машины, злополучный день близился к концу, начинался сумрачный вечер. Берти вышел из своего закутка: было время контроля выработки.

Гавацци кинулась ему наперерез:

— Мне надо с тобой поговорить.

— Я слушаю.

— Не здесь.

Берти оборачивается, смотрит на стеклянный куб Рибакки. Только что шеф был там, но сейчас его нет. Берти следует за Гавацци на некотором расстоянии. И только когда она сворачивает к мужской раздевалке, догоняет ее — тщедушный, весь как на шарнирах.

— Нет, туда не ходи!

— Хочешь, чтобы я завела тебя в женскую?

В раздевалке пусто. Уже нет смысла курить тайком: скоро конец работы и можно будет покурить на свободе. Уборными же все попользовались больше, чем надо. Сейчас рабочие на своих местах: кто старается побольше выработать, пока мастер не сделал отметку в листке, кто наводит порядок на рабочем месте, кто клянет за медлительность стрелки электрических часов, кто перебрасывается старыми как мир шуточками. Но как только зазвенит звонок, в ту же секунду…

Берти нервничает, будто они с Гавацци пришли грабить квартиру.

— Я не могу. Мне надо делать обход.

Гавацци озирается:

— Черт бы вас побрал! Сразу видно, что женщин здесь не бывает. Ну и помойку развели! А вонь какая… Неужели мамаши не научили вас хотя бы воду за собой спускать?

Внезапно она делает крутой поворот и идет в атаку:

— Как же насчет девчонки с «Авангарда»?

— Я думал, ты про Гуджу…

Но так уж Гавацци устроена: она может сосредоточиться только на чем-то одном. На том, что в данный момент тревожит ее ум и сердце. Когда ей сказали о совещании в уборной, она сразила своих товарок отповедью:

— Гуджа? Сделала глупость, пусть сама расхлебывает…

К Берти у нее другой разговор:

— Я видела, что она работает.

— Для «Авангарда» это как раз то, что нужно, ей-богу.

— Ты, наверно, хотел сказать: совершенно не то, что нужно.

— Не понимаю…

— Берти, раскинь мозгами. Если девчонка справится, то через полгода-год со старыми работницами придется распрощаться. На место каждого «Гумбольдта» поставят по «Авангарду», а к каждому «Авангарду» посадят по девчонке, готовой расстаться с одной рукой. Если какая и заупрямится, то опыт показал: за воротами всегда найдется горемыка, которая согласится.

— А при чем тут я? Мое дело — научить ее работать. Вот и все. Я пошел.

От голубизны в глазах Берти ничего не осталось. Взгляд стал тусклым. Это еще больше выводит Гавацци из себя:

— Дура я, дура! Нашла с кем разговаривать! Думала, ума палата… Скажи, с какого дня она зачислена?

Берти точен:

— Смотря по тому, как считать: если с момента, когда отдел кадров…

— Я подсчитала: с сегодняшним — четыре дня. Включая завтрашний день, пять. Завтра чеши к Кишке…

— Пожалуйста, не называй его Кишкой. Хотя бы при мне…

— …наговори ему чего-нибудь. Скажи, что она еще несмышленая, что она — растяпа, что ничего не соображает. Пусть решает сам. Будь покоен, он на себя ответственность брать не захочет. Видал, как увиливает? За версту «Авангард» обходит, будто минное поле.

— Он всегда так.

— Вот-вот, лишь бы выйти сухим из воды.

— Как я ему скажу, что девчонка не подходит, если это неправда.

— Черт бы тебя побрал! Удивляюсь, почему ты не запрешься на кухне и не откроешь газ сегодня же ночью.

Берти весь съежился в ожидании дальнейших ударов судьбы.

— Единственное, что мне осталось, это честность.

Гавацци топнула ногой:

— Ах, честность? Порядочность? Чувство долга? — Она хватает его за плечи, поворачивает к себе лицом, держит под обстрелом своих серых глаз, утонувших в мясистых складках щек. — Добродетели, которые они нам прививают в своих школах, да? Которые пропечатаны в их книгах, в их катехизисе? Хочешь заручиться местечком на небесах, ублажай власть имущих на земле?!

— Не кричи. Услышат.

— Ну и что, если услышат? Как по-твоему, что они подумают?

— Что я поступаю нехорошо. Начальнику не пристало…

— А мне пристало?! Обо мне ты не подумал? Торчу здесь с тобой на этой помойке и рассуждаю… о честности!

— Сейчас звонок…

Берти из тех, кто на часы смотрит только для самопроверки — время у него в голове. Одно плечо он высвободил, а другое никак: вцепилась — не выпускает.

— Короче говоря…

Звонок. Но разве она отпустит? Ни за что. Проходят доли секунды, и в раздевалку врываются Брамбиллинчик, Сакки с «Гумбольдта», неразлучные Меньялос и Тревильо, Брамбиллоне, Сальваторе Куомо, Джеппа и Порро; за ними хлынули остальные. Едва войдя, они начинают расстегивать и срывать с себя спецовки с такой неистовой поспешностью, будто они огнем горят. Заметив Гавацци, застывают на месте. Но всем некогда: один опаздывает на поезд, у другого свидание с девушкой, у третьего собрание партийной ячейки. Одни, встав боком, чтобы не демонстрировать ни зад, ни перед, продолжают раздеваться. Другие стоят в замешательстве, с нетерпением ожидая, когда же она уйдет. Чего ей здесь надо в такое время? Любопытные подходят поближе.

Гавацци вцепилась в Берти мертвой хваткой. Она не смущается, ждет, чтобы вокруг собралось побольше народа.

— Короче говоря, сегодня ночью ты, вместо того чтобы спать, поразмысли, что значит для трудящегося человека быть честным, что такое нравственно и безнравственно.

Джеппа: — Если ты про Гуджу…

Гавацци (выпустив Берти и пробираясь сквозь толпу): — Да уж, конечно, не про такую любопытную сороку, как ты!

Тревильо: — Бедная Гуджа. Проработать двадцать восемь лет на одного хозяина, и вот тебе…

Брамбиллоке: — Видать, плохи дела у Гавацци, если она теряет время с этим кроликом… — Брамбиллоне нарочно повысил голос, чтобы «кролик» настиг Берти у порога раздевалки, хлестнул по спине.

VI

— Зеленая кнопка.

Марианна произносит это вслух. Рука повисает в воздухе. Она вглядывается в глубину цеха. Сегодня седьмой день испытательного срока. «Испытательный срок.

Что они, собственно, проверяют? Можешь ли нажать кнопку? Как отводишь рычаг?

Да нет, просто хотят знать, прихожу ли я вовремя на работу. У рабочего — одна забота: изловчиться надеть спецовку и отметиться до того, как стрелка часов с без одной минуты восемь прыгнет на восьмерку. Остальное идет само собой. Время летит, просто диву даешься. Миновал первый день, потом прошло еще несколько, а теперь и вся первая неделя пролетела…»

— Зеленая кнопка.

Она нащупывает ее пальцем. Но пока не нажимает. Что случилось с Берти? Будильник, что ли. подвел? Каждое утро, когда она направляется к «Авангарду», он выскакивает из своего закутка у входа. Ей незачем оборачиваться, она и так знает, что он идет следом своей смешной покачивающейся походкой, похожий на жокея.

Пока она готовится к работе — чистит станок, смазывает его, — пока «Авангард» совершает свой «утренний туалет», Берти стоит за ее спиной. «Начинай!» — велит он. Спасибо, будто она сама не понимает, что пора начинать. Чего ему надо? Что он лезет со своими советами? Ничего такого, чего она еще не знает, он все равно ей не сообщит. Да что поделаешь, он начальник. Ему тоже надо свой хлеб отрабатывать.

Немного погодя Берти отходит, потом возвращается и снова долбит одно и то же или молча наблюдает. Помолчит, помолчит и пойдет себе. Но самое интересное, стоит ей остановить «Авангард» в отсутствие Берти — мало ли что бывает: проволока оборвется или катушку надо сменить, — он тут как тут! И чем он больше торопится, тем пружинистей его походка, тем больше он раскачивается. Как он умудряется различить сквозь этот грохот, что одна из машин больше не работает, уму непостижимо…

— Знаешь что я сделаю? Включу на полную мощность, потом приторможу и остановлю. Увидишь, как он примчится! Зеленая кнопка.

Она спохватывается, что разговаривает вслух. Ждет, чтобы «Авангард» набрал скорость. Но не слишком: ровно столько, сколько надо, чтобы ощутить разницу, когда он будет замедлять ход.

Красная кнопка. Тормоз.

А сама поглядывает на пустой закуток Берти.

«Нет, смотри все время на машину, как смотришь в кино на экран. Не надо так резко тормозить, плавнее, как я тебя учил», — повторяет она про себя.

Мимо проходит сварщик:

— Что-нибудь не ладится?

— Нет, нет, все в порядке.

— Мне можно идти?

— Да, да. Спасибо.

Она снова запускает мотор — дает побольше оборотов, потом еще больше. Отводит рычаг, тормозит. И — еще раз, сокращая время торможения. Вдруг ей приходит в голову, что Берти не появляется нарочно, хочет проверить, справится ли она сама. Рука нащупывает зеленую кнопку…

Спокойно, Марианна, спокойно.

— Зеленая кнопка.

Голос дрогнул. Дрожала, нажимая на кнопку, и рука. Проходит секунда, две, три. Катушки закачались, люльки тоже. Проволока натянулась, побежала к захватам, из глубины вырвался вихрь, знакомые звуки становятся все выше, выше, пока не сливаются в один равномерный, громкий, четкий голос. От захватов ползет кабель, он обвивается вокруг вытяжного барабана, на приемный барабан плотно ложатся ровные, блестящие витки. Гак уже было десятки, сотни раз, не правда ли? Значит, нечего волноваться, не так ли? Нечего волноваться.

Остановить?

А зачем останавливать? Незачем. Нет никакой причины. Просто потому, что так решила.

«Красная кнопка. Тормоз. Остановилась? Да. Зеленая кнопка…»

Как хочется поглядеть, что делается вокруг! Идет ли Берти? Наблюдает ли за ней кто-нибудь издалека? Рибакки, например. Или толстуха. Или бесцветная блондинка по имени Амелия (она — единственная из всех, кто решается чуть-чуть улыбнуться Марианне в раздевалке). Замечают ли они, как она хорошо справляется с работой? Нет, барышня, глазеть по сторонам воспрещается — надо смотреть на машину… Как в кино — на экран…

Хорошо, что мать не видит, как она тут управляется одна с этой зверюгой. Вот бы подняла крик! Разнесла бы всех в пух и прах. А может, осталась бы довольна. Никогда не знаешь, чего этим мамам хоч… Тик-так? Ты сделала «тик-так»? Ладно!

«Красная кнопка. Тормоз. Потихоньку, без нажима. Остановилась? Да. Беру конец оборвавшейся проволоки…»

Спокойно. Главное — спокойствие. Но спокойствие спокойствием, а дело делать надо… А то поднесла руку к прорези и застыла… Только потому, что до этого, за несколько секунд до этого… Мура! Если так рассуждать, никто бы через трамвайную линию перейти не решался — под тем предлогом, что трамвай только что прошел или вот-вот появится…

«…и вгоняю его в повив. Дошел до места? Дошел. Теперь зову сварщика».

Этот сварщик — из молчальников. Не поймешь, то ли он ушел с головой в работу, то ли просто чокнутый. Он вытаскивает свои инструменты, раскладывает их на цементном полу, проверяет, хорошо ли оборванная проволока вошла в повив, зачищает оба конца, сваривает их, снова зачищает стык, потом, закрыв глаза, кончиками пальцев ощупывает проволоку и, если на месте сварки обнаруживает утолщение, снова берется за напильник. Иной раз переделывает заново. До чего дотошный! Уложив свои инструменты, он всегда бросает на Марианну серьезный взгляд, будто спрашивает: ведь правда, я сделал все быстро и хорошо? Он явно не здешний — из Неаполя или еще откуда-нибудь в этом роде. Может, потому он и не открывает рта? Чтобы не поняли, что он — деревенщина? Все равно видно: выдают глаза, южные, черные, и смуглая кожа.

Подъезжает цеховой «автомобилист» Маркантонио, а точнее — Луиджи Инверницци.

— Привет, красотка! Как ты себя чувствуешь без дядюшкиной опеки?

Я чувствую нечто,

Я чувствую нечто…

Он напевает, задает вопросы, сам на них отвечает. И одновременно сгружает с «Форклифта» катушки с проволокой, подкатывает их к «Авангарду».

— Шутки в сторону, я и впрямь боюсь, как бы Берти, наш старый Берти…

— Послушайте, кончайте свое дело и уезжайте!

— Ну, ну, ну! Не забудь, что я гожусь тебе в отцы… Я, конечно, понимаю: встретили мы тебя не очень-то гостеприимно, но и ты должна соображать, в какое положение ты нас поставила.

Лишь много позже (сначала ушел сварщик, толкая перед собой, будто тачку свой верстачок с паяльной лампой, потом, по-прежнему напевая, отъехал Маркантонио) в гудящем голосе «Авангарда» Марианна различила слова: «Я и впрямь боюсь, как бы Берти»…

Какое ей дело до Берти? Чем меньше он мозолит ей глаза, тем лучше.

VII

Инженер д'Оливо: — Сколько вам лет?

Он уже задавал этот вопрос дважды. Инженер д'Оливо сидит за столом и подписывает письма — сначала подписывает, потом читает. Найдя ошибку, перечеркивает свою подпись крест-накрест, — точно бритвой полоснет. Когда звонит телефон, инженер по селектору просит сказать, что его нет.

Марианна: — Двадцать два.

В кабинете светло, как ночью в аэропорту. В одной половине комнаты стоят письменный стол из дорогого дерева, стулья, обитые черной кожей, шкаф с зелеными прямоугольниками; еще один стол — стеклянный, а вокруг него — небольшие венецианские кресла; стены от пола до потолка обиты японскими циновками, увешаны картинами, рисунками. Во второй половине комнаты простые еловые чертежные доски, на них масса чертежей, кальки, синьки; там стоят железные табуреты, множество бра, ламп, на стенах — диаграммы выпуска и потребления продукции, графики затраты рабочего времени; машины в разрезе, схемы установок; все они прикреплены кнопками и кое-где за недостатком места — в несколько слоев. Сами стены испещрены пометками, математическими формулами, набросками.

Карлези — предшественник инженера Рибакки, завзятый каламбурист — называл кабинет инженера д'Оливо «двукабинетом двудиректора», а сам д'Оливо, сидя в той половине кабинета, которая походит на конструкторское бюро, чуть что не по нему — грозит:

— Осточертело мне жить среди идиотов. Перейду-ка я туда…

Сейчас инженер д'Оливо — рано полысевший мужчина лет тридцати пяти — выражается немного иначе:

— Поскольку мне приходится доживать свой век среди идиотов…

В селектор:

— Заберите почту.

Затем вошедшей секретарше:

— Я подписал в среднем из трех писем одно. Вот и подсчитайте, сколько надо было бы удержать из вашей зарплаты.

И начинает расхаживать из одной половины кабинета в другую. Лицо у него асимметричное, фигура угловатая, движения — резкие, словно под ссохшейся кожей заключено какое-то устройство из мелких косточек — без мускулов и связок.

— Стало быть, вы говорите, что не боитесь.

Марианна: — Я? Я вам ничего не говорила.

Д'Оливо: — Плохо. Очень плохо. Испытательный срок еще не прошли? Занимались когда-нибудь альпинизмом?

— Альпинизмом?

— Нет, педагог бы из меня не вышел. И знаете почему? Потому что мне страшно действует на нервы ученическая манера повторять каждый вопрос. Сколько, вы сказали, вам лет?

— Двадцать два.

— Вы в этом уверены? Я свой год рождения заучил только потому, что это требуется для личного дела; иначе я всякий раз называл бы другой возраст — от двадцати одного до сорока девяти, в зависимости от настроения, обстановки, климата, причем в полной уверенности, что не грешу против истины.

— Двадцать третий пошел…

— Любопытно выражаетесь! Впрочем, многие так говорят. Я бы еще понял, если бы вы сказали: «Вступаю в двадцать третий». Но «двадцать третий пошел»?! Хотя, понимаю: в глаголе «пошел» выражена уверенность в том, что происходит движение в определенном направлении, а во всем этом обороте содержится намерение, предположение, имманентно присущее всякому оглашению цели, задачи, по достижении которой речь пойдет уже о двадцать четвертом, двадцать пятом годе и так далее. Очень симптоматично. Когда мне было шестнадцать лет, я раздумывал: то ли мне заняться психиатрией и стать филологом, то ли, наоборот, филологией и стать психиатром. Я тогда готовился сдавать на аттестат зрелости, за классическую гимназию. А вы к чему готовились в шестнадцать лет?

— Нё помню. Я была совсем девчонкой…

— И тем не менее каждое воскресенье, каждый праздник передо мной возникала новая стена. Вы про гору Гринье слыхали?

— Слыхала…

— Терпеть не могу гор. Особенно ненавижу эти огромные массивы, изменение которых совершенно не вяжется с человеческими масштабами времени… Уже не говоря о том, что мир, в котором живет человек, должен быть, по-моему, плоским и гладким, как бильярдный шар. Но зато какую это дает закалку! Почему? — спросите вы. Потому что в горах я приучил себя отличать риск от опасности. Откуда проистекает риск при отвесном спуске? Из неумения соразмерить при каждом шаге сумму сопротивления тела с силой земного притяжения. Из неумения рассчитать, насколько надежна опора. А опасность? Опасность рассчитать нельзя, предусмотреть — тоже, она таится в срывающемся с высоты камне, во внезапно разразившейся грозе. Овладевая техникой восхождения, я постепенно научился выявлять опасность, объективизировать ее. Но почему вы стоите? Садитесь!

— Я предпочитаю…

— Ну, конечно. Если ощущение опасности охватывает человека, когда он находится в лежачем положении, он тотчас приподнимается и садится. Сидячее положение в данном случае начальная мера, предваряющая последующие действия. Я уверен, что вы бы ни за что не смогли лежать здесь на полу. Уж во всяком случае, сели бы. А поскольку вы стоите, вам не хочется садиться. Почему? Потому что вы подсознательно следуете одному из атавистических инстинктов — инстинкту бегства. Это плохо. Очень плохо. Только у людей творческих — а к этой категории я причисляю и ученых, — рациональное начало и инстинкт могут и должны сосуществовать. А у заурядных индивидуумов логическая мысль должна подавлять инстинкт. Стало быть, возвращаясь к нашему случаю, если система рационального мышления заражена инстинктами, псевдоинстинктами, неуловимыми подсознательными страхами, то как же вы можете воспитать в себе страх, логичный, объективно оправданный?

— Не знаю…

— Ваша фамилия Босси?

— Колли. Колли, Марианна.

— Вы любите кино?

— Не очень.

— Я хожу в кино три раза в неделю. Не пропускаю ни одного ковбойского фильма, ни одного детектива. Из каждого фильма, каким бы идиотским он ни был, можно что-нибудь извлечь. Сегодня вечером вы заняты?

Лицо девушки заливается краской.

— Да, кажется… занята.

— Освободитесь. Сегодня идет «Наперекор смерти». Вы, конечно, уже видели. Это старый боевик Форда. Сегодня вечером — в «Эдеме». Не пропустите. Посмотрите еще раз — с профессиональной точки зрения. Сосредоточьте внимание на одной детали: на том, с какой быстротой Генри Фонда и Виктор Мэтьюр выхватывают из кобуры пистолеты. Откуда у них это проворство, эта молниеносная реакция, знаете? Нет? Я вам скажу: их всю жизнь неотступно терзает страх. Да, моя милая. Потому-то у них такая бравая выправка, уверенность в себе. Они смелы, они рискуют, но ощущение опасности не покидает их ни на секунду. Однако их ощущение не имеет ничего общего с тем расплывчатым страхом, который испытываете вы и который мешает вам сесть в моем присутствии, несмотря на все мои настояния. Их страх обусловлен совершенно определенным предположением, связанным с известными обстоятельствами. Ну, как? Может, вы теперь присядете?

— Спасибо, но…

— Развитие нашей культуры в техническом плане влечет за собой два обстоятельства: накопление благ и сокращение зол, в том числе и такого, как конкретный риск. Вы, наверно, заметили, что я употребил слово «риск», а не «опасность». Человек эпохи неолита, орудовавший топором, тоже подвергался риску: например, рисковал угодить себе топором по ноге. Но разве мужчина или женщина, работающие, предположим, на моей крутильной машине, рискуют чем-либо в этом роде? Нет, конечно! Хотя они имеют дело с механизмом — с механизмом, мощность которого в сотни тысяч раз превосходит силу человека, а потому таит в себе опасность, которую можно считать ничтожно малой и одновременно огромной; следовательно, ее нельзя недооценивать. После этого вы все еще будете меня уверять, что нисколько не боитесь?

Он подошел к Марианне — иссиня-бледный, негодующий:

— Мы, инженеры, ученые, слава богу, свою задачу выполняем! Еще как! Мы создаем вместо старых все более эффективные, совершенные и безопасные машины. Но мы не можем заменить людям мозги. А человеческий мозг постоянно отстает, не дотягивает до нужного уровня. Разве в глинобитных хижинах Экваториальной Африки безопаснее жить, чем в пятидесятиэтажных небоскребах? В небоскребах в тысячу раз безопаснее. Конечно, если какой-нибудь господин X, дурак набитый, слишком высунется из окна пятидесятого этажа, то он упадет и разобьется, чего не произойдет с африканцем, высунувшимся из окна (если таковое имеется) своего дома, слепленного из глины и навоза. Но будьте уверены, что из ста человек, которые прочтут в газетах сообщение об этом случае, девяносто девять не будут ругать глупого господина X, а возненавидят самую идею небоскреба, символ прогресса человечества. Ну, а сейчас — не злоупотребляйте моим терпением! Перестаньте смотреть на меня так, словно я — Франкенштейн[2]. Вы знаете, кто такой Франкенштейн?

Указывая на одно из венецианских креслиц:

— Двести лет тому назад какая-нибудь дама в парике проводила в нем большую часть своего времени за приятным занятием — перемывала косточки своим ближним.

Не успела Марианна отереться о ручки кресла, чтобы сесть, как он воскликнул:

— Что вы делаете? Разве вы не видите, что сломана ножка?

— Вы же сами мне велели сесть!

На одной из задних ножек креслица — трещина. Из нее просочился клей, похожий на смолу. Древесина в этом месте, по-видимому, была сильно изъедена жучком.

— Не надо было плюхаться с размаху! Потолок бы на вас обрушился, что ли? Или провалился бы пол под ногами? Или я бы вас растерзал?

Он повернулся к девушке спиной и, уставившись в простенок, белевший между портьерой и какой-то картиной, вежливым, вкрадчивым голосом продолжал:

— Или вам грозило еще что-нибудь в этом роде? Признайтесь, что никакой опасности не было. Тем не менее вы испугались, хотя только что самоуверенно заявляли, будто ничего не боитесь. Еще как боитесь! Вас обуял такой отчаянный, непреодолимый страх, что вы забыли соблюсти единственную логически оправданную осторожность: убедиться в том, что креслице, имеющее, как я вам сказал, солидный возраст в два века, прочно стоит на всех четырех ножках. Я поступил неправильно, по-дилетантски, помешав вам плюхнуться на пол. Урок возымел бы большее действие, запомнился бы надольше.

Он снова усаживается за стол.

— Все, что от меня требовалось, я вам сказал, и не один раз, а по крайней мере трижды, и даже подкрепил свои слова наглядным примером. Чего же вы еще ждете?

VIII

Стычка между Берти и Гавацци в мужской раздевалке произошла в понедельник, 14 ноября. А во вторник к концу рабочего дня Берти отправился к Рибакки. Цеховые конторщики — их будка находится на том же возвышении, что и кабинет Рибакки, — потом рассказывали, будто там разыгралась настоящая баталия. Голос Рибакки, доносившийся до них из-за перегородки, звучал все резче, все пронзительней (по выражению конторщиков, «можно было подумать, что курицу режут»); под конец шеф разразился бранью и угрозами. Как выяснилось позднее, самих ругательств и угроз они не расслышали, но у них создалось полное впечатление, что «все там было». Берти, по их словам, в течение всего разговора стоял лицом к Рибакки и, стало быть, спиной к конторе. То, казалось, он хныкал, то повышал голос, правда, жалобно, заикаясь; Рибакки же рвал и метал. Иначе рассказывала другая свидетельница — Чезира Белламио. В семь часов, когда она кончила уборку, она застала такую сцену: Рибакки, скрючившись, стучал кулаком по столу, а Берти стоял к нему спиной. Да полно: Берти? Спиной к Кишке? Вероятно, боком — лицом к двери, выходящей на галерею, которая тянется вдоль задней части стеклянного куба.

Да… Лобовая стычка, произошедшая между Рибакки и Берти, ввергла цех «Г-3» в состояние радостного возбуждения. Все ждали — что будет? Гавацци отмалчивалась. Наконец она не выдержала и дала нахлобучку неугомонному Маркантонио, который начал уже высказывать кое-какие подозрения, подбрасывал ехидные вопросики, подначивал.

— Учись у своей жены Сильвии! — ворчала Гавацци. — Когда надо высказаться, она высказывается. Когда надо кричать — покричит, а когда лучше помолчать — держит язык за зубами.

Берти не появился и на следующий день, в среду. В этот день в цех спустили приказ об увольнении Гуджи. «Настоящим уведомляем, что с сегодняшнего дня… Вам предлагается явиться за получением причитающейся суммы».

Не было Берти и назавтра, в четверг. В пятницу, 18-го, Гавацци набралась духа и отправилась к Рибакки.

— Берти. — Так она начинает все свои выступления — с заголовка.

Рибакки тут же выдал, по-видимому, давно заготовленный ответ:

— Не думаю, чтобы он заблудился в лесу или угодил в пасть волку.

— А я чую, что дело было именно так.

— В таком случае, кто же — волк? Уж не я ли?

— Вы или кто-нибудь покрупнее. Если из стада пропадает овца, пастуху безразлично, какой волк ее задрал. Хоть тот, хоть этот — один конец.

Близко поставленные глаза Рибакки сблизились еще больше: их разделяло теперь только лезвие носа.

— Зато волк, которому удастся съесть вас, еще не родился на свет.

— Волк волка не заест. Если, конечно, один из них не угодит лапой в капкан.

— А в паком случае, тот, что на воле, сожрет попавшего в беду?

— Вот именно.

Рибакки довольно долго рассматривает ногти — сначала на одной, потом на другой руке. Демонстрирует свою власть, право сидеть за столом и рассматривать ногти, в то время как собеседник стоит перед ним, переминаясь с ноги на ногу. У Гавацци к тому же щиколотки изуродованы артритом.

Она говорит:

— Слава богу, что мать-природа дала нам только десять ногтей.

— Гавацци, я — человек осторожный, обхожу капкан за версту. А вы, как мне кажется, лезете на рожон. По-моему, в данный момент вы на волосок от опасности.

— Только для того, чтобы не прозевать интересное зрелище, когда сработает пружина. Короче: когда вернется Берти?

— Я не врач и не хиромант. Знаете, что можно сделать? Давайте послушаем, что скажет отдел кадров. Я нисколько не удивлюсь, если окажется, что и у них тоже есть кое-какие вопросы. Не ко мне, конечно, а к вам. Например, насчет одной недавней беседы с вышеупомянутым Берти, состоявшейся в довольно необычном месте.

Он протянул красивую холеную руку, поднял трубку, посидел так, опершись локтем о стол, придерживая другой рукой покачивающийся шнур («по ком звонит колокол», да и только!), и положил трубку на место.

— Я знаю, что к советам вы не прислушиваетесь. И я остерегусь вам их давать. Ограничусь лишь одним замечанием. Когда находишься в радиусе действия тяжелой артиллерии, подставлять грудь, по-моему, нелепо, так же нелепо, как и размахивать штыком. Пехоте, каковой мы являемся, остается лишь спрятаться в укрытии.

— Спрятаться в укрытии или заживо себя похоронить?

Гавацци ушла разъяренная. Она злилась не на Рибакки, а на себя. Что толку от таких словесных раундов? Ну, высказала ему в глаза правду-матку… Тощее утешение. Незачем было к нему ходить. Послушалась голоса совести. Вечная песня! Чего они стоят, эти «голоса»? Голос сердца, голос страсти, глас судьбы. Не хватает только вспомнить про ангела-хранителя, который стоит за твоей спиной и подсказывает, что надо делать, а чего не надо. Ангела-хранителя в образе профсоюзного уполномоченного. Чтобы наверняка уйти от ответственности. Нет, каждый должен считать себя лично ответственным за все, что происходит. Получила новенькая подтверждение о зачислении в штат? Да. Годится Берти на что-нибудь? Нет. Борьбу против «Авангарда» надо вести совсем иначе, сообразуясь с первостепенными задачами, как часть общей программы. И т. д. и т. п. Вместо «голосов» — «планы», «масштабы» и «уровни»… Короче говоря: вместо формул, предлагаемых католиками, — всем знакомые формулы коммунистов. Каков же выход? Что противопоставить бездействию? А бездействовать — значит развязать им руки… А может быть, именно сейчас Берти может сослужить службу? Кролик в руках палача перестает быть просто глупым, пугливым зверьком, а начинает играть общественно значимую роль жертвы.

Как бы там ни было, с момента исчезновения Берти прошло еще три дня — всего, с воскресеньем, семь. И ничего нового. Во вторник, 22 ноября, войдя в цех, рабочие «Г-3», к своему великому удивлению, обнаружили в закутке, ранее принадлежавшем Берти, незнакомого молодого человека. Он был в новой с иголочки спецовке, туго обтягивавшей его полноватую, но крепко сбитую фигуру. Портрет довершали рыжие курчавые волосы, курносый нос на веснушчатом лице, острые зубы и ямочка на подбородке. Полдня он провел в кабинете Рибакки — видно, брал у него интервью — ив соседней комнатушке-конторе, а вторую половину дня просидел в закутке Берти, что-то записывая в черную тетрадь; в конце рабочего дня запер ее в стол, а ключ сунул себе в карман. За весь день он ни разу ни с кем не заговорил. Кто больше, кто меньше, но все за ним наблюдали. Значит, Берти выперли? А этот шурупчик явился на его место? Это казалось невероятным даже самым закоренелым пессимистам.

Гавацци разглядывала вновь прибывшего профессиональным глазом. И решилась сказать себе лишь: «Кто его знает…» То он ей казался усердным новичком, изо всех сил старавшимся показать, как он свободно себя чувствует, чтобы замаскировать глубоко укоренившуюся робость, и потому довольно симпатичным. То она хмыкала про себя: «Гм-гм…» В течение дня она несколько раз меняла свое мнение. И в конце концов решила, что он — Котенок. Кошек Гавацци терпеть не могла, но к котятам относилась снисходительно.

Наступил следующий день. Новый парень взял под прицел «Авангард». Остановился у края площадки, прислонился к столбу и застыл. Время от времени он расстегивал молнию, доставал черную тетрадь и что-то записывал. Авторучка издали похожа на золотую. Как только «Авангард» останавливается, парень вытягивает из рукава крепкое веснушчатое запястье: засекает время. Хронометр у него тоже золотой — по крайней мере, так выглядит со стороны. Вот остановил, вот снова пустил (Джеппа, торжествующе: «Я же вам говорил, что это — новый учетчик!»). Сделал запись в черной тетради, убрал ее в карман спецовки, снова принялся внимательно наблюдать за работой машины.

Так продолжалось часа полтора, после чего Марианна не выдержала.

— Красная кнопка, — произносит она громко. И еще громче — Тормоз. — Остановив «Авангард», она просит — Будьте любезны, уйдите отсюда.

Парень подводит черту под последней записью, сует тетрадь в карман спецовки, подтягивает молнию до самой шеи. Он стоит, где стоял, и устремляет на Марианну свои круглые глаза неопределенного, переменчивого цвета.

— А почему?

— Потому что вы действуете мне на нервы.

Молодой человек слегка краснеет:

— К сожалению, не могу. Меня для того и наняли, чтобы я простаивал здесь не менее восьми часов в день. Не только возле этого… — Он отходит от столба и потягивается, как бы желая размяться. И улыбается. — …столба. А вообще здесь.

Своей небольшой веснушчатой сильной рукой он показывает вокруг на намоточные и крутильные машины.

— Меня зовут Бонци.

При этом он весело улыбается.

У Марианны екает сердце:

— Значит, вы… А Берти…

— Берти? Кто это такой?

И, тут же переходя на «ты», по-свойски:

— Машина у тебя — блеск. И знаешь почему? Несложная. Работать на такой — проще пареной репы. Кто знает, родит ли когда-нибудь моя круглая голова что-нибудь похожее на эту гениальную штуку? Или ты, как и все, считаешь ее зверюгой?

— Я делаю свое дело. И делаю его хорошо, если мне не мешают своей болтовней посторонние.

— Да, ты работаешь неплохо. Особенно если учесть, что поступила всего десять дней назад. Через полгода-год станешь неплохой работницей. Тогда будешь знать, что спокойствие зависит не от того, одна ты или нет, а от умения вести себя так, будто ты одна, даже если вокруг толпа.

Он снова прислоняется к столбу, но повернувшись на девяносто градусов, так что теперь он стоит к Марианне боком — не поймешь, то ли он здесь, то ли нет его. Марианна пускает станок, а парень вытаскивает черную тетрадь. Наверно, спешит записать эту ерунду насчет того, как надо чувствовать себя в толпе будто ты одна.

Гавацци наблюдала за этой сценой. Только этого не хватало, чтобы нозенькая снюхалась с новеньким! Тогда уж от нее ни за что не избавишься!

Сзади подъехал Маркантонио; резко затормозил свой «Форклифт» и, не сходя с места, нагнувшись, прошептал Гавацци на ухо:

— Я видел Берти.

— Да что ты шепчешь-то? Чай не в исповедальне!

— Его загнали на «Руэру».

Гавацци вздрогнула и, чтобы он не заметил, пожала плечами.

— Ну да?! Расскажи кому-нибудь другому!

«Руэра» — это свалка. Ее официальное название ЦБР — цех вспомогательных работ. Пристанище нежелательных элементов, от которых избавляются по политическим соображениям или ввиду пошатнувшегося здоровья. Пользуясь терминологией начальства, «по мотивам нравственного порядка и по клиническим показаниям». Кто докатился до ЦБР, тот конченый или почти конченый человек: да и сам пострадавший в конце концов ставит на себе крест. Каждые пять-шесть месяцев ЦБР опорожняют — без шума, без инцидентов.

— Говорю тебе, что я видел его сзбими глазами.

Гавацци закусила нижнюю губу. Верхняя задергалась.

— Что он намерен делать? Есть у него какой-нибудь план действий?

— Я с ним не разговаривал.

— Как не разговаривал?! Говоришь, видел и ничего ему не сказал? Да что он — прокаженный, что ли?

— Ты бы гоже, увидев его, обошла стороной.

— Это ты так думаешь!

— У него такой похоронный вид, будто вся семья отравилась газом.

Гавацци задумалась.

— Столько лет проработали вместе, а я даже не знаю, была ли у него семья.

И вдруг спохватилась, что говорит о Берти, как о покойнике.

IX

У Марианны такое чувство, будто ей отвели участок, отделенный глубокой межой от главного поля, где люди работают бригадами, рядами, группами. В трамвайной давке, в сутолоке проходной, в людском потоке, который устремляется вдоль центральной аллеи, потом разветвляется и растекается по корпусам, складским помещениям, мастерским, она чувствует себя частицей этой огромной человеческой массы, именуемой «Ломбардэ». Ежедневно они идут, спешат в одном направлении, подталкиваемые общей необходимостью, стимулом, — иным и гораздо более сильным стимулом, чем те, которые движут отдельными людьми. В раздевалке происходит первое размежевание: ведь Марианна Колли не такая, как все. У работниц одной бригады— шкафчики в ряд, а она ни в какую бригаду не входит. Стягивая с себя платьишко или юбку, надевая спецовку, упрятывая волосы под сетку или колпачок, работницы обмениваются первыми отрывочными репликами, жаргонными словцами, намекающими на всем известные обстоятельства; в них — отголосок жалоб, требований, воинственных и несбыточных планов. Но до сих пор контакт еще возможен — можно встретиться взглядом, случайно задеть локтем и пробормотать «извините» У всех одновременно щелкают навесные замочки, и все, обгоняя друг друга или уступая дорогу, устремляются в узкий коридорчик, отделяющий раздевалку от цеха…

Но тут, миновав коридорчик, Марианна остается одна. Работницы пробегают мимо, топчутся под часами (до восьми — всего пять минут, четыре, три…), хватают табель, отмечаются, догоняют рабочих, отметившихся под мужскими часами, подходят к машинам. А Колли Марианна застряла неподалеку от дверей раздевалки. Каждое утро что-нибудь ее задерживает: позавчера развязался шнурок, вчера она что-то забыла (стоит, роется в карманах, носовой платок, что ли, ищет); сегодня она уронила зажимку для волос, а завтра… завтра будет что-нибудь еще. Не ходи туда, девушка, никому туда ходить не надо… Вот уже несколько машин заработали, загудело несколько моторов. Секундная стрелка обегает по циферблату последний круг. Не ходи, выйди в ту дверь, вернись домой… Она делает несколько шагов, но не к часам, а куда-то вбок. Нет, нет, не ходи. Она видит свое отражение в стекле часов: лицо — негатив, а над ним — большая секундная стрелка. Осталось девятнадцать секунд, восемнадцать, семнадцать. Какое нехорошее лицо видит она в зеркале-часах… Есть о чем подумать… О чем же? Притворяется, будто размышляет, а в действительности не думает ни о чем, голова — словно налита водой. Осталось десять, девять, восемь, семь. Неподалеку показался нос «Форклифта». Нет, не завтра, а сегодня, сейчас, сию минуту. Пока не поздно. Не ходи, не надо! Осталось три, две. Рывком хватает табель. Зазвонил звонок. Пробила — готово! Звонок прекращается. Она шагает по цеху. «Не ходи», «пока не поздно» вцепились сзади в плечи. Она бросает взгляд на закуток Берти, где теперь расположился этот новый — Бонци. Идет дальше. «Не ходи», вроде, отвязалось. Она шагает, чуть вздернув подбородок, твердо глядя вперед, немного напряженно, по-мужски. «Не ходи» где-то по дороге исчезло. Если даже она продолжает его чувствовать на расстоянии, она знает, что его нет, что она сама его выдумала. Последние несколько метров пути — почти бегом. Пересечь линию столбов — все равно что переступить через порог, затворить за собой дверь, задвинуть засов. Она подбегает к «Авангарду», протягивает руку.

— Привет!

Притронувшись к нему, она вновь обретает ощущение реальности своего нового существования, снова становится Марианной с «Авангарда». Даже мороз по коже подирает— до того ей приятно взять тряпку, встряхнуть ее, протереть бок и гладкое брюхо кожуха. Сначала снаружи, потом — внутри. Потом проволоку и люльку… Качнулась. Проволока, люлька, катушка (если осталась с вечера).

А сама приговаривает: «Ну, как сегодня настроение, хотела бы я знать? Тебе хорошо: стоишь себе здесь, спишь. Или, вернее, дремлешь. Постепенно приучаешь себя к мысли, что завтра еще один рабочий день. Вы только посмотрите, что за барин! Массируют его, гладят, нежат, точно ребеночка. Устроился со всеми удобствами: будильник ему над ухом не трещит, соскакивать с кровати чуть свет в такую холодину не надо (шутка сказать: вот уже два дня. как вода в кране замерзает), не надо опрометью выбегать на улицу и что есть мочи мчаться на завод — не дай бог опоздаешь. Ты обо всем этом даже понятия не имеешь. Смотри, бесстыдник, уже десять минут девятого, а ты… Я не прочь, конечно, за тобой поухаживать. Совсем наоборот! Для меня это самые лучшие минуты».

Она переходит к мотору, протирает вытяжной барабан и приемное устройство. Но взгляд ее устремлен на корпус машины и обращается она только к нему, потому что в ее представлении это и есть «Авангард», а все остальное между прочим.

Все-таки мама, не в обиду ей будь сказано, — горемыка. Точно я, конечно, не знаю, но я спрашивала Карлину Соццани, а та — зачем ей мне врать? — говорит, что у моей мамы дети уже вряд ли будут. Как будто она до сих пор могла иметь детей! Я думаю, дело обстоит так: после того, как отец ее оставил, она опять стала девственницей. Конечно, эго разные вещи — остаться девственницей как монахини и стать девственницей после того, как родила ребенка. Но и то и другое, должно быть, противоестественно. Я ведь помню, какая она была в молодости. Нет. Жизнь у нее совсем не легкая. Но она была гордая. Энергичная. Полная жизни, вроде меня. Только к тому же красивая. «Ты учти, я ведь некрасивая! На этот счет у меня не осталось иллюзий. С тех пор как я поступила на завод, я поняла, какая я: не красивая и не урод. Раньше я не понимала, потому что из дома выходила редко, а если выходила, то только с этой каракатицей Карлиной Соццани. Она, конечно, славная: мужчины — дураки набитые, что на ней не женятся…»

Марианна застыла на месте с тряпкой в руке, уставившись на «Авангард», словно в ожидании ответа, отклика.

«Просто беда! Так, со стороны на нее посмотреть — скажешь: мировая девка! Ухватки у нее, как у повивальной бабки. Это будто бы Соццани, отец Карлины, так говорит. Если только она, по своему обыкновению, не выдумывает. У нее фантазии хоть отбавляй! Последняя ее выдумка такая: есть, говорит, один человек — женатый, с тремя детьми, занимает прекрасное положение, очень представительный и так далее, — так вот, он будто бы до того по ней с ума сходит, что грозится руки на себя наложить. Однако отец у Карлины еще похлеще, чем она. Дочка хоть только на словах бойкая, а тот и рукам волю дает. Даже к моей маме подкатывался. Правда, правда! Если б я об этом от Карлины услышала, я бы просто посмеялась, и все, а то… Да, так о чем, бишь, я хотела тебе сказать? Ладно, потом вспомню — расскажу. Понимаешь, когда ты стоишь, мне легко с тобой разговаривать, а как завертишься…»

Уборка закончена, остается только смазать подшипники. Это все равно что поливать цветы на подоконнике, когда земля в горшках и в ящиках от зноя высохла, потрескалась. Чувствуешь себя благодетельницей.

Разговор между тем продолжается:

«Что ты хочешь, мама в молодости обожглась, жизнь у нее с самого начала сложилась паршиво, по-собачьи, вот она и опасается, что я тоже… Но ведь ничего бы этого не было, если бы она сама не захотела… А у меня и в мыслях ничего такого нет. Раньше, до того как пришла на „Ломбардэ“, было. Ничего удивительного: сидела одна с утра до вечера. Радио у нас нет; даже кошки, чтобы было на ком зло сорвать, и то не завели. Я выдумала, что у меня есть муж— несчастный человек, с детства страдающий неизлечимой болезнью, что он не может работать, и поэтому я прикована к швейной машине: зарабатываю на двоих. Он хороший человек, но страшный эгоист — знаешь, какие они, эти хроники. Но что поделаешь, надо его пожалеть. Мне даже приятно было, что я могу кого-то жалеть. Я рассказывала ему содержание кинокартин, в том числе тех, которые видела лет пять-шесть назад; описывала любовные сцены: что он сказал, что она сказала, как они поцеловались и стали женихом и невестой; пересказывала ему судебные процессы и другие страшные истории, вычитанные из газет, в которые были завернуты продукты — мама газет не покупает, говорит, что мне такое чтение ни к чему. Он сидел и слушал, смирный такой. Я была к нему очень привязана. Думала: пусть я хоть кому-нибудь да нужна.

Хуже было по ночам, особенно когда проснешься и лежишь, а сон не идет. Свет зажечь нельзя: мы с матерью вместе спим, на двухспальной кровати. Мама, хоть и не признается, но, ручаюсь, пока я бегаю в уборную, заглядывает под кровать — нет ли там кого в трусиках.

Теперь, слава богу, все это позади. Вечером прихожу домой разбитая, не чаю, как добраться до постели, мигом засыпаю. А днем я — с тобой. Ты теперь у меня вместо того мужа. Как муж ты, черт возьми, ничем не лучше… Ничего не говоришь, о чем думаешь — неизвестно, стоишь как вкопанный, а я знай верчусь вокруг тебя. Ты дневной муж. Муж наоборот. Даже скорее жена, чем муж. Но мне и так хорошо. С меня хватает. Мне спокойно. А ты? Тебе со мной хорошо? Лучше, чем… с… Ну, ладно, туалет окончен. Можно бы, конечно, и почище… Пожалуй, завтра приду на не-> сколько минут раньше — скажем, без десяти восемь. Без пятнадцати восемь начну переодеваться, пяти минут мне хватит, потом… потом, не задерживаясь… в общем, сразу сюда».

После масленки в морщинках ладоней и между пальцами осталось масло. Она вытирает руки о спецовку. Приобретает ли ее комбинезон нужный цвет? Как у настоящей работницы? Марианна разглядывает, где уже замаслен, а где еще нет. Проверяет, все ли на месте, снова заглядывает в учетный листок. Все в порядке? Да. Она приперта к стенке: никаких поводов оттягивать пуск больше нет. Ее даже мучают угрызения совести… Ведь работа-то сдельная: потеряешь время — дашь меньше продукции, а чем меньше продукции, тем меньше заработок. Но вот «Авангард» пришел в движение. Голос его становится отчетливее, ровнее; кабель плотными витками обвивается вокруг барабана, — вот тогда ей хорошо, ах, как хорошо ей тогда, как спокойно! Что еще может дать ей жизнь? Ничего. Да она ничего другого и не требует, больше ей ничего не надо. Правда, правда — ничего! Если что-то неприятное и осталось — вроде едва заметного ощущения пустоты или легкого подташнивания, — то где-то глубоко-глубоко, внутри. И замечает она это лишь вечером, когда в последний раз нажимает красную кнопку, не отводя предварительно тормоза, так что грохочущая махина некоторое время продолжает вращаться по инерции, потом, израсходовав энергию, постепенно выдыхается. Покачивание становится все более вялым, со всхлипами, пока, наконец, махина не замирает на месте, будто уснув. Только тогда Марианна понимает, что могла сплоховать, хоть ей и казалось, что она вне опасности. В действительности же сказать «я — вне опасности» она может только сейчас.

X

Эх, молодежь, молодежь… Да что же это такое? Во время войны, когда человек почитал себя счастливым, если у него оставались глаза, чтобы плакать, — они играли в войну. Только-только перестали держаться за мамкин подол, как ринулись — герои! — подбирать за освободителями окурки «Made in USA». К их приходу мир уже зашпаклевали, подштукатурили, подмалевали. — стал как новенький. Море света, воздух хороший. Куда ни глянь — распевают про любовь. Витрины ломятся от предметов не первой необходимости, только покупай — уступят. И в довершение всего — полная свобода. Свобода издеваться над теми, кто в борьбе за нее, за эту свободу, пролил кровь. Может, вслух они этого и не говорят, но у них же на лице написано: «А кто тебя просил?» Зайдите на собрание партийной ячейки… Выручить может только выезд за город или танцулька. Вот тогда у всех вдруг просыпается тяга к социализму. Черт знает что! Мы, дураки, отдаем последние силенки ради того, чтобы солнце грядущего, которого нам самим увидеть не дано, все-таки взошло, а эти восемнадцатилетние и двадцатилетние заявляют: зачем стараться? Разве ты не видишь, что так или иначе мир все равно идет к социализму? Зачем нам вступать в партию, если мы и без того — социалисты?

Эту песню-жалобу Гавацци завела уже лет десять назад, еще после злополучных выборов 18 апреля. И вот — на тебе! Сама не заметила, как все ее интересы сосредоточились на этом юнце. Причем, как всегда в таких случаях, когда кто-нибудь или что-нибудь мобилизует ее сердце и разум, она вкладывает в дело весь свой пыл, внутренне воюет сама с собой и уже ни о чем другом ни думать, ни говорить не может.

— Ну, как, раскусила ты его? — спросила ее как-то раз Сильвия, пока они стягивали с себя спецовки в суматохе раздевалки.

— Кого?

— Да Котенка. Ты так пристально его рассматриваешь, словно собираешься портрет с него рисовать.

— Молокосос! — отпарировала Гавацци, но закусила губу, потому что, по правде говоря, Котенок оказался совсем не так прост: он все больше представлялся ей мальчишкой и взрослым одновременно, хотя ни с молодежью, ни со взрослыми у него не было ничего общего. Он был нечто совершенно особое.

Так называемый Котенок, а точнее Бонци, на завод попал, по-видимому, случайно. Но уж раз он оказался тут, то решил разузнать все, что его интересовало. Ну, совершенно как двенадцатилетний мальчишка, привязавшийся к расклейщику афиш с расспросами: «А что ты делаешь? А почему ты мажешь клеем афишу, а не стену? А почему наклеиваешь три одинаковые подряд? Людям же надоедает читать три раза одно и то же! А прежняя афиша больше не нужна? Ты уверен, что ее уже все прочитали?» И ходит, и ходит по пятам, выматывает душу, а у бедняги расклейщика одно на уме: как бы заработать на кусок хлеба. Так и наш Бонци. Остановится возле машины и расспрашивает: как да что, да почему? А откуда рабочему знать? Так его учили. Так всегда делали. Попробуй, сделай по-другому — уши надерут для начала. А Бонци тем временем знай строчит в своей черной тетради. Иногда дело этим и кончается. А иной раз цап-царап — за ушко да на солнышко!

Вот пример: Бульгерони Сантина приставлена взвешивать проволоку, которая переходит с намоточных на крутильные. Она грузит на весы полные катушки, отмечает вес брутто, вычитает предполагаемый вес пустых бобин и выписывает на карточки вес нетто. Бонци, с хронометром в руке, понаблюдав за ее работой, что-то записывает в черную тетрадь и, наконец, как бы невзначай бросает:

— Поскольку вес пустой бобины известен, или, во всяком случае, предполагается, что известен, логичнее было бы калибровать весы таким образом, чтобы ноль соответствовал весу пустой бобины. Таким образом, вес нетто был бы известен сразу и не надо было бы его выводить путем вычитания из веса брутто.

Это настолько очевидно, что возникает предположение: по-видимому, человечество, за исключением одного его представителя, состоит из дураков. Но Бонци не навязывает своего мнения. Он не дает советов. Он только наблюдает и констатирует.

Если при наших отцах был введен именно такой порядок, значит у них были на то свои соображения. Возможно, что и были.

Так он вел себя до сих пор. Приводил рабочего в замешательство, требуя, чтобы он делал то, чего от него никто никогда не требовал: чтобы шевелил мозгами.

Амелия, после того как он битый час простоял за ее спиной, сказала:

— Я чувствовала себя последней идиоткой. Будто под проливным дождем со свернутым зонтиком в руках.

А Сантина, еще не остыв после истории с весом брутто и весом нетто, посетовала:

— Будь у меня тогда зонтик…

К станку Гавацци Бонци причалил дней через десять после своего появления в цеху. Последнее время он взял за правило таскать за собой скамеечку. Бесшумно подойдя к рабочему месту («Подкатился сыр швейцарский», — комментирует Сантина, намекая на его пористые нейлоновые подошвы), он устанавливает скамеечку, тщательно центрирует на ней свой зад, кладет ногу на ногу, потягивается. Любопытная деталь: он сегодня без черной тетради.

— У меня есть братишка шести лет (забавно, да?). Он уже сейчас твердо знает (счастливец!), что будет охотником на крокодилов, точнее — на аллигаторов. Он встает передо мной — например, когда я бреюсь, — и, наблюдая, как я гримасничаю перед зеркалом, спрашивает: «Ты кем работаешь?» Я объясняю. А о-н: «Ладно. Ну, а когда вырастешь, кем ты будешь?» Я смеюсь. А сам внутренне холодею… Как тот коротышка, который все думал: вот вырасту, вырасту, вырасту, но в одно прекрасное утро спохватился, что в его возрасте уже больше не растут и что он так и останется на всю жизнь коротконогим.

Бонци разговорился так, словно они с Гавацци сто лет знакомы, пуд соли вместе съели, словно перед ним мамина сестра — добродушная толстуха, одинокая женщина, с которой можно отвести душу, хотя она ровно ничего не смыслит. Вот ведь какой умница! Не забывает тетю. На, съешь айвового вареньица! Но Гавацци тебе не тетя и не добродушная толстуха. Она начеку, с головы до ног закована в броню. Ее программа-максимум — молчать. На худой конец отбрехиваться, но на провокации не поддаваться. Короче: дать ему понять, с кем он имеет дело. И ни одного лишнего слова.

Бонци: — Техник получает свое первое назначение в производственный цех крупного промышленного предприятия. Вырасту, думает он, вырасту. Подобно тому малому с короткими ногами, которому мерещатся ноги Грегори Пека или Джеймса Стюарта (ведь росту, пока человек растет, никто помешать не может). Он твердит себе: вырасту, вырасту. А может, он перестал расти именно из-за того, что угодил сюда?

Бонци умолк и пристально посмотрел на Гавацци. Гавацци даже и бровью не повела.

— Я имею в виду себя. Каким я буду, когда вырасту, говоря словами моего братишки. А другие? Все эти ребята и девушки, которые работают в цеху? Они, так же, как и я, имеют право спросить себя: вырасту ли я? Вырасту ли на этой работе? Буду ли совершенствоваться вместе с работой? Или же раз и навсегда узаконено, что мы — нечто вроде дрессированных тюленей в необъятном цирке серийного производства?

Гавацци (про себя): «Надо отдать ему должное: для Котенка он вырос неплохо. Как ловко раскидал кусочки сыра, чтобы мышка, то есть я, попалась на приманку!»

Бонци проводит тыльной стороной руки по лбу, по глазам. Как это понимать? Устал расставлять ловушки?

— Жаль, что к моменту Освобождения я был еще несмышленышем. Чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к убеждению, что эти так называемые революционные годы были чем-то вроде цирка шапито, который располагается на бастионах, мешает нормальному движению пешеходов и транспорта и, сделав свое дело, исчезает. Кое-что они все же принесли с собой: рабочие, заводской люд, приобрели вкус к труду. Я сужу по своему отцу. Бывало, придет с работь: и кроет всех почем зря за брак, за бесхозяйственность. И с каким жаром! Мы слушали его разинув рты. Но его хватило всего на несколько месяцев. Что же тут удивительного: ведь вначале рабочие так и считали, что они спасли свой завод, поэтому и относились к нему как к своему.

Гавацци стреляный воробей. Она давно усвоила что людей узнаешь не столько по тому, что они говорят, сколько по словам, какие они выбирают. Котенок выбирает слова пинцетом, со всей тщательностью — смотрит как бы не уколоться.

— Не знаю, много ли здесь, ка «Ломбарде», было тогда, двадцать пятого апреля, в день Освобождения, крикунов. Я их так и называю: апрельские крикуны. Или, как говорил мой отец: новоиспеченные партизаны.

Гавацци кусает губы, глотает слюну.

— Впрочем, не знаю, были ли идеи и у настоящих партизан. Я говорю не о революции, а о перспективе, об умной программе.

Гавацци (про себя): «Нет, вы только послушайте, какой наглец, какой провокатор!»

— Я еще у отца подметил: как только он перестал говорить о Сопротивлении, он вообще умолк. Подполье, ссылка, саботаж, «ГАП», «САП», фашизм — весь этот набор был так же быстро забыт, как и усвоен.

Гавацци: «А что, если залепить ему пощечину и от имени отца и в память о нем?»

— И еще я не знаю, многих ли у вас (мне бы надо уже говорить: у нас) уволили во время чистки?

«Хватит! Лопнуло мое терпенье».

— По самым скромным подсчетам, только сотую часть тех, кто заслуживал пинка в зад! — взорвалась Гавацци.

— Мне кажется…

Бонци сдержался. Улыбается. Будто просит его извинить за то, что он, такой молодой, позволяет себе столь смелые суждения.

— Мне кажется, в ваших словах много демагогии. Что бы вы выгодали? Одних

людей заменили другими, но сами люди ведь не изменились.

Чтобы доказать ту же истину, Гавацци пришлось бы потратить битый час, она это понимала и потому рассердилась втройне:

— А почему это у вас такой интерес к проблеме чистки, позвольте узнать?

— Не такой уж большой. Теперь же, после того, как мы ее обсудили, он у меня и вовсе отпал.

— Ну и что?

— Ничего. Просто ответил себе еще на один вопрос, один из наименее сложных вопросов, которые занимают меня с той минуты, как я переступил этот порог. Знаете, какой был первый вопрос? Взгляните, я стоял вон там. Явился до смешного рано. Еще не было ни души. Вокруг все неподвижно, тихо. И мне захотелось что-нибудь сказать. Я крикнул: «Эй, люди, как вы тут? Можно задавать вопросы? Да или нет?» Сегодня я уже знаю, что нет — нельзя. Приказывают — подчиняйся. Другого не дано. Когда у меня возникает вопрос, я задаю его самому себе или в пространство. Хотите, приведу пример? Если, конечно, я вам не надоел.

— Вы — начальник. Ваше право.

— В цеху «Г-3» есть одна машина, которую все называют подлым зверем.

— Зверюгой.

— Вот именно. А почему?

— Потому что она действительно зверюга, и правильнее всего было бы отправить ее на слом.

— Почему на слом? Можно, я отвечу сам? Потому, что хорошая работница, — если не ошибаюсь, ее имя Андреони, — работая на ней, потеряла руку. А почему это случилось?

— Советую вам этой темы не касаться. Женщина потеряла руку. Это не шутка.

Потрясающая самоуверенность у этого юнца!

— Ваша ошибка, Гавацци, состоит в том, что вы обращаетесь со мной как с Берти. Еще одно доказательство того, что здесь ни у кого нет желания думать!

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что я сказал. Требуется доказательство? Так вот: мне, по-видимому, удалось уяснить себе, почему зверюга — действительно зверюга. А вы даже не поинтересовались, что я хотел этим сказать.

Разгружая возле «Авангарда» полные катушки и нагружая на тележку пустые, Маркантонио рассказывает:

— Сколько я баб на своем веку перевидал, не счесть! И наших, и из Пьемонте, и из Болоньи, и из Сардинии, и из Венеции, и из Бергамо; знал одну сицилийку из Реджо Калабрии и даже, вообрази, триполитанку — прямо в Триполи, под пальмами и родилась. Каких только не было: и грудастые, и задастые, и тощие, как жерди… А были и настоящие бутончики — кровь с молоком! Одна — хохотушка, другая — хоть ты ее щекочи, не засмеется. Иная еще в девках на старуху похожа, другая же до старости молода. Одной от мужиков отбоя нет, от другой — бегут как от чумы. Прямо как в кино! Стоит только появиться в цеху новенькой, я уж сразу знаю, в какую графу ее занести. Никогда не ошибусь. Только с тобой не знаю, как быть. Правда, была у нас тут еще одна, вроде тебя… Это целая история. Произошла она где-то между двумя войнами — абиссинской и испанской. (Никогда не слыхала?) Я тогда работал фрезеровщиком. На эту колымагу меня посадили позднее, после того, как фреза решила тяпнуть меня вот за это место. Во, смотри! Так вот, работала там на складе одна девица. Такая же толстушка, как ты. Годков ей было что-нибудь двадцать — двадцать один, как и тебе, да? Бывало, сидит безвылазно за своей черной решеткой, как монахиня из Мондзы. И все бурчит себе под нос: приняла — столько-то; выдала — столько-то; остаток — столько-то; приняла — столько-то, выдала — столько-то; остаток— столько-го. Ну точь-в-точь как ты! Бывало, расставляет детали по полкам, а сама приговаривает: эту — сюда, эту — туда, эту — наверх, а эту — вниз, «Не бурчи!» — говорю я ей. Я, как известно, лишних слов тратить не люблю. Сказал «не бурчи», и все. На следующий день пошел за пробойником и, к слову, опять говорю: «Хватит бурчать». Как сейчас помню…

Раз сказал «не бурчи», другой, третий… А я, надо признаться, не всегда был такой, как сейчас. Знаешь, что мне люди говорили? Ты, говорят, напрасно на заводе время теряешь: иди на киностудию — вот увидишь, гладиатором в «Камо грядеши» или рыцарем в «Этторе Фьерамоска» снимут. Бурчи не бурчи, а дело кончилось тем, что у нас с ней теперь пятеро детей. Пятеро! Целая команда. Еще бы ты ее не знала! Сильвия. Рядом с твоей приятельницей Амелией работает.

Не будь мы с ней коммунистами, мы бы, конечно, не решились заводить детей в самый разгар всех этих войн — мировых, колониальных, горячих, кипящих, полухолодных! Ребятам я всегда говорю: субботний вечер — мой, вернее, наш с матерью, а в воскресенье можете идти на все четыре стороны. Ты бы посмотрела, как мы отправляемся всемером в кино: я, жена и пятеро детей… Чуть ни целый ряд занимаем! Хоть тут нам большинство обеспечено. Кстати, сколько времени ты у нас работаешь? Месяц? Два? Я уже к тебе привык, даже перестал замечать, какая ты неприветливая. А ведь ты собой недурна. И с лица, и фигурой тоже. У меня, как у человека, влюбленного в собственную жену, есть свое преимущество — то, что я могу сказать девушке в глаза: «Пригожая ты девушка!» Как другие говорят: «Пригожий выдался денек!»

Да, вот еще что я хочу посоветовать. Не надейся найти выход из положения в том, чтобы завести себе подругу. У мужчин — другое дело. Когда двое мужчин дружат, они лучше, чем порознь. А девчонки сразу становятся квочками. Когда я вижу, как две подружки шепчутся, ходят под ручку, хихикают, охают да ахают, у меня появляется желание наскочить на одну из них, — пусть на менее красивую, неважно, — лишь бы избавить их друг от друга.

Почему бы тебе не остановить свой выбор на Сальваторе? Сальваторе-сварщике, а? Человек он свободный. Я точно знаю, что холостой. Парень что надо. И хорош собой и здоров: достаточно взглянуть на его зубы. И мотороллер у него есть. Разреши полюбопытствовать: сколько лет ты еще собираешься ездить на трамвае, в компании с двадцатью дюжими мужиками разного вида и возраста? А у мотороллера то преимущество, что водитель вынужден держать руки на руле.

В мое время, когда у нас с Сильвией только все начиналось, мотороллеров еще не было, были только мотоциклы, но в те годы о мотоцикле нашему брату можно было только мечтать. У меня даже велосипеда своего не было, приходилось брать в долг у знакомого мясника с улицы Вооруженных сил, некоего Гизланцони, Луиджино (его уже нет в живых). Бывало, посажу Сильвию впереди себя, еду и приговариваю: пусть велосипед не мой, а Луиджино, зато девушка моя. Так, каждый вечер — понемногу исколесили мы с ней пол-Ломбардии. Чувствую, больше не могу, и кричу ей: «Я с первого километра понял!» А она: «Что ты понял?» — «Что ты создана для меня!» «Что ты сказал?» — спрашивает. А я: «То, что ты слышала!» И знаешь, что она тогда сделала? Обернулась… Дело было в мае, теплынь… Перед тем как сесть на велосипед, я пиджак снял и, чтобы ей было мягче сидеть, под нее подложил; рубашку тоже расстегнул, а под рубашкой — ничего, в чем мать родила. Парень — загляденье! Так вот, оборачивается моя святоша и, недолго думая, ка-ак чмокнет меня вот сюда, не знаю, как эта косточка называется, аж след остался, неделю не проходил. Я совсем обалдел, сердце забилось, на глазах слезы. Я же, понимаешь ли, совершенно этого не ожидал! Ну и врезался в тумбу, около самого полицейского! А нам с Сильвией хоть бы хны: так и стоим, обнявшись. Велосипед между ног, пиджак в педали застрял, вокруг— толпа… Чего стыдиться-то? Что мы любим друг друга? Что всё на виду? Бог ты мой, какая же мы были красивая пара! Как вы с Сальваторе. По крайней мере, с виду. А что будет на деле — жизнь покажет.

Парень с мотороллером всегда в невыгодном положении. Стоит тебе решить, что он тебе не подходит (я имею в виду парня, а не мотороллер), как ты у первого же красного светофора прыг! — и на тротуар. Он же на мотороллере за тобой не погонится! И еще одна важная деталь: хорошенько разгляди, какой у него рот. Если ты убедишься, что тебе приятно будет его целовать можешь быть спокойна: все остальное тебе тоже понравится. Ручаюсь, что Сальваторе ни разу с тобой не заговорил, а /же о том, чтобы пригласить погулять… Я сразу понял, что он из той породы мужчин, которые ждут, чтобы женщина сама на него внимание обратила. А требуется для этого немного. Например, чтобы он чихнул. Он чихнет, ты скажешь: «Будьте здоровы!» Он ответит: «Спасибо». Больше ничего не надо: «Будьте здоровы!» — «Спасибо!» — «Пожалуйста!»— и дело в шляпе. Да, но… жди, когда он простудится! Ведь здоров как бык, черт бы его побрал!

Впрочем, что я за дурак! Уговариваю тебя, уговариваю, а, может, ты уже давно себе какого-нибудь соседа приглядела, а? Хотя, не думаю. По виду не скажешь. А если даже и есть у тебя кто, то, значит, не тот, кто тебе нужен. Послушай, если у тебя есть кто, касатка, — скажи прямо, чтобы я зря не старался.

XII

1945, 1946, 1947. Внутренняя комиссия[3] завода «Ломбардэ» заседала чуть не круглосуточно. Помещение ей отвели рядом с пожарной охраной. Одна комната — для бюро, вторая (без нее можно бы и обойтись) — для узких заседаний, и еще одна для расширенных, с участием представителей всех цехов. Все три комнаты светлые, с центральным отоплением, оборудованные так же, как прочие конторские помещения на заводе. Один из бухгалтеров всегда посылал спросить, хватает ли стульев, не надо ли канцелярских принадлежностей — только чтобы отчетность была в порядке.

Бывший узник Освенцима, убиравший помещение, оказывал мелкие услуги: покупал марки, сигареты, приносил кофе, а летом кока-колу. Раз в месяц аккуратнейшим образом являлась бригада для генеральной уборки: два мойщика окон и четыре полотера. Рабочий с «Оливетти» приходил менять ленту на пишущих машинках задолго до того, как она приходила в негодность, а потом охранники (Специальная служба надзора) проверяли по ночам, хорошо ли заперты двери. Потом комиссию стали прижимать, и дело дошло до того, что собрания, в том числе и заседания бюро, стали проводиться только после работы, в помещении, выстроенном за пределами завода, за раздевалкой спортклуба, вернее — за уборной. Освещение здесь никудышное, стены голые, отопление жалкое — электроплитка. Летом наоборот — жарища, дышать нечем.

Раньше чем в шесть — в четверть седьмого начать никогда не удается; ждешь-ждешь, пока все соберутся; как правило, всегда находятся такие, которые распишут-:я под уведомлением, и след простыл. На другой день спросишь, почему не пришел, всегда найдет какую-нибудь отговорку.

Собрание еще не началось, а настроение уже испорчено — все недовольны, раздражены, того гляди, начнут ссориться. Похоже, что дело совсем перестало ладиться. Не только никакой дисциплины нет, но и друг с другом считаться перестали.

Так было и в тот раз, когда на повестке дня заседания Внутренней комиссии: стоял вопрос об «Авангарде». Замысел, которому Гавацци, единственная женщина в комиссии, придавала большое значение и считала легко осуществимым, сразу же продлился.

Как только проверили, кто присутствует, она попросила слова, чтобы внести поправку в повестку дня:

— Я предлагаю пункт повестки дня, который сейчас стоит четвертым…

Дзанотти: — Прошу вас, товарищ, прошу вас! Все последнее заседание у нас шло на обсуждение повестки дня. И мы постановили считать ее действительной на: сегодня. Давайте не будем снова возвращаться к этому вопросу.

Ригуттини из цеха «Д-2», Рулли — представитель ИСТ [4], Волани (бедолага, отец пятерых девчонок, вечно простужен, поэтому одно из двух: он или сморкается, или смотрит на часы).

— Совершенно справедливо. Надо соблюдать дисциплину.

Гавацци: — А ты помолчи! Никто тебе слова не давал.

Дзанотти: — И тебе тоже! (Вежливее) — Пойми, товарищ, нельзя же злоупотреблять предложениями о порядке дня…

Ригуттини: — Лучше скажи, «о беспорядке»…

Дзанотти: — Беспорядок вносишь ты, Ригуттини! Продолжаешь высказываться, хотя я тебе слова не давал.

Кроме нее самой никто предложение Гавацци не поддерживает; двое — Дзанотти и Гуцци — воздержались. Вопрос о «новых крутильных машинах в цеху Г-3» остается на прежнем месте, в конце, перед «разным».

Когда до него доходит очередь, уже поздно — около восьми. Из одиннадцати человек, присутствовавших вначале, осталось всего шесть. Вскоре уходят Ригуттини и Мариани. Направляясь на цыпочках к двери, они жестами показывают, что все должно иметь предел, что семья тоже требует внимания. Остаются Дзанотти, социалист Гуцци и беспартийный Пассони.

Гавацци почему-то встает.

Пассони: — Ты что, боишься, что массы тебя не услышат?

Гавацци садится. Она готовила свое выступление, фразу за фразой, всю неделю: на работе, в трамвае, дома. Она решила не быть на сей раз Гавацци — от язвительных замечаний, выпадов, инсинуаций и проклятий воздержаться. Молчи, сердце, молчи! Иначе поднимут тебя на смех, Пассионария! Если они и согласятся с тобой или сделают вид, что согласны, то лишь потому, что побаиваются тебя, а не потому, что поймут. Возможно, услышав твой вопль о помощи, они даже смогут разобраться, какие тобой движут чувства, но в сущность — а дело в ней! — они вникнуть не в состоянии. Молчи, сердце, молчи! Пусть говорят факты. Факты же таковы. И Гавацци излагает самую суть их, в хронологическом порядке. Сначала несколько слов о том, что им предшествовало, то есть об установке новой машины, сконструированной инженером д'Оливо. Затем несчастный случай с Андреони. Невозможность установить его причину. Единодушный отказ рабочих цеха «Г-3» работать на «Авангарде». Приход Марианны Колли, которую взяли на завод в самый разгар увольнений. Провал попытки объявить ей бойкот. Удаление из цеха Берти. Таковы факты. Что было потом? Потом появился Бонци. Впрочем, может быть, его появление уже было предусмотрено планом замены старых мастеров-практиков молодыми специалистами с высшим образованием. Странное поведение этого Бонци, как раз принадлежащего к категории молодых специалистов с высшим образованием, Бонци, который занял место Берти после того, как тот… Нет, кажется, об этом она уже говорила. Им только попадись — сразу перебьют, скажут, повторяешься. О чем, бишь, надо было еще сказать? Черт возьми, какая странная штука! Эта история, изложенная в виде голых фактов, совсем не похожа на тот роман с продолжением, как это ей казалось до того. Может, она переборщила — была слишком сдержанна? Или, пытаясь быть как можно более объективной, что-то недоговорила, недостаточно подчеркнула взаимосвязь событий? К счастью, у нее есть про запас одна «бомба». Она решила ее придержать — пусть взорвется в конце и ужаснет всех. Держись, Гавацци, не будь такой, как всегда! Никаких комментариев. Самым спокойным, даже смиренным тоном выдай свою «бомбу», и все.

— Итак, против нас замышляется очень опасный маневр: дирекция задумала убрать все крутильные машины до единой и заменить их «Авангардами». Вот что нас ожидает, товарищи.

Ну как, кончила? Мертвая тишина. Видно, знаменитая «бомба» оказалась всего лишь бумажной хлопушкой… Или она недостаточно ясно выразилась?

Гавацци (нервничая): — Поняли вы или нет?! Постепенно исчезнут все старые крутильные машины! Не знаю, дошло ли до вас…

Она хочет говорить громче и не может — пропал голос. Теперь она бы не прочь снова стать прежней Гавацци, да не получается. И это тоже не получается! В отчаянии она снова впадает е полемический тон, предпринимает неуклюжие наскоки, повторяет обрывки уже сказанных фраз, добавляет подробности, которые либо не нужны, либо уже содержались в ее первом выступлении. Она сама это понимает, волнуется еще больше, выкрикивает какие-то избитые лозунги, некстати цитирует Маркса. И, окончательно потеряв самообладание, возмущается недомыслием, равнодушием, бюрократизмом так называемых рабочих партий…

Гуцци (видя, что Дзанотти невозмутим — продолжает делать пометки на исписанном листке блокнота): — Ладно, Гавацци, закругляйся!

Гавацци умолкает, с трудом наклоняется за сумкой, прислоненной к ножке стула, выпрямляется с таким видом, словно хочет сказать: «Ну, что ж, раз Гуцци торопится, давайте его уважим. Зачем же неволить человека…»

Дзанотти снимает очки и делает Гавацци знак сесть. Та безропотно подчиняется.

— Я благодарю товарища Гавацци за прекрасное выступление.

(Формула — всегда одна и та же. Меняется лишь эпитет: выступление может быть содержательным, результативным, пространным, мотивированным, убедительным).

— Приступим к обсуждению. Ввиду позднего времени прошу, товарищи, выступления не затягивать.

Молчание. Будь это в начале заседания, когда собравшимся здесь людям, простоявшим по восемь часов у станка, помимо всего прочего, хотелось выговориться, одного выпада Гавацци насчет «так называемых рабочих партий» было бы достаточно, чтобы вызвать целый трамтарарам. Все бы наперебой просили слова для возражения, для справки, для ответа. А сейчас молчат. Поздно, поздно, поздно! Уже двадцать минут девятого, а по часу и Дзанотти, самым точным из всех, даже двадцать две. Холодно. Гуцци и Пассони, которые, войдя, сняли было пальто, снова оделись, Пассони даже поднял воротник. Если Дзанотти не сделал того же, то лишь потому, что все-таки Внутренняя комиссия — не зал ожидания третьего класса. Закурили. Дзанотти и Гуцци курят сигарету за сигаретой. А Пассони опять взялся за свою тосканскую сигару, которая гаснет, как только он вынимает ее изо рта. Как уселись вначале за большой стол, так и сидят, каждый на своем месте, а пепельница одна, и кажется, что присутствующих сейчас больше всего беспокоит, чтобы было куда стряхнуть пепел. Нет, не та стала Внутренняя комиссия, не та… А что ж Гавацци? Она, бедняга, не курит. Просить слова — невправе, так как только что выступала; и уйти не может, потому что обсуждается ее сообщение. Она потерпела полный провал. Почему?! Ведь так тщательно готовилась, так старалась избежать обычных промахов, так была уверена, что всех поведет за собой!

Дзанотти: — Слово товарищу Пассони.

Пассони: — Я хотел сказать, что Гавацци изложила вопрос не совсем членораздельно. Может, это моя вина, но я, признаться, ничего не понял.

Гуцци: — Ну вот! Теперь устроим суд над Гавацци… Ты сомневаешься в ее искренности, что ли?

Пассони: — Ну, например, по какой причине все-таки выставили из цеха старого мастера, если он выполнил приказ дирекции и уговорил девушку остаться? А этот новый, с дипломом… Как надо понимать его действия? Как зондаж по поручению дирекции? Под видом сочувствия рабочим?

Гуцци: — Все это не имеет ровно никакого значения.

— Дай сказать, что ты вмешиваешься?! Есть еще другая сторона дела, отнюдь не маловажная и в сообщении Гавацци никак не отраженная. Как можно объявить войну машине, вызвавшей один несчастный случай, пусть тяжелый, очень тяжелый, но все же один… — Пассони плюет через левое плечо… секундная пауза — Когда на «Ломбардэ» есть немало станков, на счету которых по два, по три, по четыре и более увечий? И, насколько мне известно, никто даже не заикался о том, чтобы объявлять им войну! В общем, смотрите сами: мне лично с этим «Авангардом» никогда не приходилось иметь дело, я его в глаза не видел. Я просто задаю вопрос, высказываю сомнение.

Гуцци: — Старая песня. Мы только и знаем, что высказываем сомнения…

Пассони: — Песня действительно старая, и доказательством тому служит то, что ты ополчился против меня, хотя я поддержал твой же тезис.

Гуцци: — Ну, это уж ты загнул! Какой такой тезис? Никакого тезиса я не выдвигал!

Дзанотти: — Товарищи, не вынуждайте меня все время призывать вас к порядку. Договорились? Товарищ Гавацци, я считаю, что пока суд да дело тебе следует рассеять сомнения, возникшие у выступавших. Гавацци! Я к тебе обращаюсь…

Как горох об стенку. С того момента, как Гавацци, закончив свое сообщение, села на место, она словно оцепенела, застыла. Полузакрытые глаза смотрят тупо, безжизненно. Она полностью выключилась. Как будто «Г-3» где-то в Австралии, а замена старых машин «Авангардами»… Впрочем, если они старые, то почему бы их действительно не заменить?

К счастью, Дзанотти умеет вести собрание. Правда, некоторые считают, что строгость его граничит с бюрократизмом. Возможно. Но это единственный способ удержать баржу Внутренней комиссии в фарватере, иначе ее, того гляди, занесет.

— Товарищ Пассони, ты кончил?

— Да, да. Хочу только добавить, что Гуцци прав (хоть ему и досадно, что я с ним согласен); ну, в самом деле, какие у нас основания для борьбы?

— Я ничего подобного не говорил.

— Товарищ Гуцци, если хочешь возразить, попроси слова и, когда подойдет твоя очередь, выскажешься.

— Выступить с протестом можно было и надо было, когда в цеху появилась новая работница…

Дзанотти (заглянув в свои записи): — Марианна Колли.

— Почему это не было сделано, Гавацци пока нам не объяснила. Она сказала только, что все рабочие цеха «Г-3» были возмущены действиями дирекции. Может, попытаться выступить сейчас? Когда все уже остыли? Не знаю. Разве что возникнет какое-нибудь новое обстоятельство…

Гуцци: — Разве что… удастся, например, уговорить эту девицу…

Дзанотти: — Колли.

— …отказаться работать на «Авангарде». Дирекция будет вынуждена взять нового человека и тогда…

Гуцци: — Гениальная мысль! Гавацци уговорит новую работницу Колли объявить забастовку. Иными словами: дать себя уволить. (Стукнув кулаком по столу.) Для чего, спрашивается, мы с вами здесь торчим?! Чтобы отстаивать право рабочего на труд или изыскивать способ, как бы ему уволиться?

Неожиданно поднимает руку Гавацци. Опять она просит слова. Ведь уже очень поздно. Рука бессильно падает на колени. Гавацци некрасива, как всегда, но вдобавок к ее обычной некрасивости сейчас лицо ее к тому же искажено гримасой, толщу мясистых щек сводит судорога, и от этого оно становится ужасным. Веки опущены, зрачков не видно; мешки под глазами вздулись так, что щелочки глаз заплыли вовсе. Гавацци издает протяжный, тяжелый вздох, и откуда-то из ее утробы глухо, натужно раздается:

— Давайте посмотрим на себя. Посмотрим на себя со стороны. Неужели это и есть Внутренняя комиссия завода «Ломбарда»?! Сколько нас было и сколько осталось… Сидим в какой-то дыре, похожей на воровской притон. Замерзшие. Голодные. Усталые. Все надоело. Ни во что не верим. Ничего не можем. Сидим до победного конца только потому, что есть повестка дня, которую сегодня хочешь не хочешь надо исчерпать. Непременно. Так ведь, Дзанотти? Потому что надо соблюсти достоинство — неизвестно перед кем. Сидим потому, что никто не хочет раньше других покинуть поле боя — тоже неизвестно какого, В какую игру мы с вами играем? В Совет министров, что ли?

На этом месте из глаз-щелок метнулась злая искра. На всех, но, в первую очередь, конечно, на Дзанотти.

— Неправда, будто я сделала хорошее сообщение. Это ложь. Дипломатию разводите. Зачем ополчаться против «Авангарда», если на других машинах произошло гораздо больше несчастных случаев? Не знаю. Я знаю одно: мы должны воевать до победного конца! Это я знаю твердо. А как это сделать, какими средствами и с чего надо начинать, этого я не знаю, не знаю, не знаю!

Казалось, что с каждой фразой тело ее словно раздувалось, и чем больше Гавацци расстраивалась, тем становилась грузнее. Потом вдруг снова сникла, обмякла.

— А сейчас Дзанотти, который так и не выступил (и понятно почему: не знает, как быть), скажет, что обсуждение было весьма плодотворным и даже поучительным, но что конкретное решение принять нельзя ввиду отсутствия кворума; что вопрос не следует упускать из вида и надо будет вернуться к нему при первом же удобном случае. Сознайся, ведь ты это хотел сказать? Так вот, можешь оставить свою заключительную речь при себе. Ты, в отличие от меня, искренне веришь в то, что такой удобный случай действительно представится. А я тебе заявляю: такого случая не будет. Удобных случаев никогда не бывает. Как раз наоборот, если мы не довели дело до конца, значит, потерпели поражение. Навалятся тысячи новых дел. Разве что… разве что «Авангард» откусит руку и у Колли! Кажись, кто-то уже подобное предположение высказывал. Оно явно у всех на языке.

Гавацци с трудом подымается, закутывается в шаль. Сейчас она совсем не похожа на заводскую работницу, профсоюзную активистку, просто пожилая женщина, уставшая от собачьей жизни.

— А теперь, — изрекает, как всегда с оттенком удовлетворения, свою заключительную фразу Дзанотти, — можно и по домам! Повестка дня исчерпана.

Все выходят. Гавацци держится особняком. Запахнула шаль и заковыляла прочь.

— Ты говорила совершенно справедливые вещи. Призывала нас к ответу. Так почему же ты не довела свою мысль до конца? Вместо того чтобы сказать: «Никто отсюда не уйдет, пока мы общими усилиями не внесем в этот вопрос полной ясности и не выработаем правильного решения», — ты в самый разгар дискуссии…

Гавацци плотнее закутывается в шаль. Маячит почти круглая луна — ненужная побрякушка на потолке большого города. До рождества осталось десять дней, и магазинчики, полукругом обрамляющие конечную остановку трамвая, торгуют фонариками, свечками, зелеными и серебряными фестонами, ватным «снегом». Неоновые огни и негритянская музыка, доносящаяся из бара-распивочной «Эльдорадо», образуют островок, как бы приплывший сюда из Америки. Над этой празднично яркой полосой нахохлились серые, закопченные дома с расшатанными ставнями; свет за голыми стеклами окон тусклый. По водостокам вечно сочится влага.

Рядом с будкой конечной остановки стоит восьмой номер. Ни водителя, ни кондуктора нет, двери — настежь. В трамвае один-единственный пассажир. Сидит, закутавшись в промокшую черную накидку, только клок свалявшихся волос торчит. Может, молодой парнишка, а может — старик. Уснул, бедняга.

Дзанотти: — Они нас постепенно всех разгонят. Измором возьмут. Когда я утром, перед тем как идти на завод, открываю «Унита», душа радуется. Есть у нас победы, есть и поражения. Но не это главное: главное, что есть пролетариат. Да и в цеху то же самое: оглянешься вокруг — какие люди! Постарше — с опытом за плечами, молодые — огонь! Как нас много, какая мы сила, думаешь. А как заберешься вечером в эту трущобу, именуемую Внутренней комиссией, чувствуешь: ничего не получается! Одни и те же посеревшие лица, изо дня в день одно и то же, те же недоразумения и перепалки… Ничего не получается, ничегошеньки… Никакого движения вперед. А если мы не будем идти вперед, застрянем на месте, нам не сдобровать. В лучшем случае стукнут по башке. Стоит только замешкаться, как…

Гавацци (беспощадно): — Ладно, ладно, иди домой.

XIII

Инженер д'Оливо бывает в цеху лишь от случая к случаю. «Вот он у меня где», — выразительно рубит д'Оливо ребром ладони по затылку. Процентов на семьдесят-восемьдесят это правда. С него хватает базара в той половине его кабинета, которая похожа на конструкторское бюро. Не дай бог, если чертежи, рисунки, наброски, диаграммы и графики поступают из соответствующих отделов (отдела машин и оборудования, статистического бюро, отдела темпов и премий) не в срок! Однако когда они поступают вовремя, д'Оливо тоже не удостаивает их взгляда. Ему важно иметь их под рукой, чтобы в нужный момент можно было развернуть чертеж, перелистать нужную подшивку. Скажете, необходим контакт с цехом? Да полноте! Вся эта шатия, что торчит там безвылазно, знает меньше, чем он. Во всяком случае, когда д'Оливо назначает заседание, он в курсе всех дел, а «шатия» узнает что к чему только во время обсуждения. Но уж если какое-нибудь чрезвычайное происшествие заставляет шефа покинуть свою башню из слоновой кости и катапультироваться в гущу машин, он подолгу — пока самому не надоест — вертится под ногами. Словно ненароком обнаружил, что под ним работает завод, и теперь не может от него оторваться. Действительно, чем дольше он не вылезает из своего закутка, тем острее его беспокойный глаз подмечает недостатки и возможные пути их устранения, тем яснее ему становится, какие задачи надо ставить. И тогда он начинает сновать сверху вниз, снизу вверх… Рабочие в таких случаях говорят: как взбесившийся лифт.

Сегодня утром д'Оливо сопровождал по цеху «Г-3» целую ватагу визитеров, судя по тому, что они волокли за собой жен, — американцев. Они слонялись между машинами, как среди развалин римского Форума. Один отряд следовал за д'Оливо и делал вид, что крайне интересуется объяснениями, которые нехотя давал инженер. Остальные растянулись вдоль всего цеха и без стеснения болтали между собой. В передовом отряде выделялся один верзила. У него был нос, который можно было бы считать нормальным разве что для тапира, но ни в коем случае не для мужчины: он свисал на несколько сантиметров ниже хряща и сам двигался. Казалось, этот нос был создан исключительно для того, чтобы определить, не отдает ли тут, в цеху «Г-3», плесенью… Кроме того, верзила в самых неподходящих случаях восклицал:

— Латинский гениус!

«Чтоб тебя черт побрал, с твоим латинским гением! — бесился про себя д'Оливо. — Сунуть бы тебя, верзилу, головой под полуавтоматический пресс. Куда ни шло, я бы отсидел за такое удовольствие лет десять. А может, если подставить один нос, то не больше пяти…»

— О! — верзила явно учуял «Авангард», хотя процессия огибала машину на порядочном расстоянии. — Гениус, латинский гениус! — кудахтал он.

Д'Оливо: — Experiment. Not good. [5]

— Good, good.[6] Латинский гениус!

Будь ты трижды проклят. Д'Оливо готов был отсидеть десять лет за один нос!

После ухода гостей инженер в ярости помчался наверх, потом снова сбежал в цех, потом вернулся к себе, а во второй половине дня явился снова и ринулся к «Авангарду». Рибакки, разумеется, хвостом за ним. Бонци кружил поблизости.

Марианна тут же нажала на красную кнопку и повернула тормоз.

— Продолжайте! — бросил ей д'Оливо. Он пристроился возле столба, вытащил из кармана красный карандаш-фломастер и принялся что-то черкать. Это был даже не эскиз, а какая-то сетка значков, поверх которой тотчас появилась другая, третья…

И так несколько слоев молниеносно рождавшихся и тут же отбрасываемых идей… При этом он досадливо прищелкивал языком.

…«Для кого и зачем он разыгрывает этот спектакль?» — соображал Бонци. Рибакки — о, Рибакки себя не утруждал, никакими вопросами не задавался. Рибакки был поглощен своими великолепными ногтями. Колли Марианна стояла возле «Авангарда» в позе жертвы, сцепив руки за спиной, на копчике.

Внезапно инженер свернул газету и сунул ее в карман.

— Сколько вам лет?

— Двадцать два.

— Стало быть, в пятьдесят седьмом году в так называемой «психологической» столице Италии еще есть итальянцы, которые, дожив до двадцати двух лет, не знают итальянского языка. Вот вы, например, вы не знаете, что значит глагол «продолжайте».

— Я не могу.

— Что вы не можете?

— Я не могу работать при посторонних.

— При посторонних? Значит, завидев меня, вы говорите: здесь посторонние. Так?

Включается Рибакки. Когда он, вдобавок к служебному рвению, пускает в ход иронию, его уже не остановить.

— Знай мы об этом раньше, — ехидничает он, — можно было бы заказать русским железный занавес.

— Прекрасная мысль, господин Бонци, достойная быть занесенной в вашу черную тетрадь.

Черт бы побрал эту Гавацци! Откуда она взялась? То ли из-под земли, то ли с потолка…

— Что и говорить, прекрасная мысль… — Массивная фигура Гавацци вклинилась между Марианной и тремя начальниками. — …поистине достойная «латинского гениуса».

— Вас не спрашивают! — Рибакки позеленел от злости. — Никто вас сюда не звал.

Во взгляде д'Оливо — досада, раздражение. Куда он годится, этот Рибакки, если не в состоянии даже заставить себя слушаться?

Торопливо: — Нет, нет. Зачем же… Все, что мне было нужно, я уже посмотрел.

Гавацци: — Минуточку! — Совсем другим тоном — Выслушайте же меня. — С инженером д'Оливо она разговаривав! почтительно. У него хорошие мозги. За это нельзя не уважать.

Д'Оливо (заколебавшись): — Ну давайте, только скорее. Из-за этих визитеров у меня сегодня полдня пропало.

Слово «визитеры» оказалось очень кстати — Гавацци использовала его как заголовок для выступления: — Визитеры. Я полагаю, это была не туристская группа, а специалисты…

Д'Оливо (вспомнив верзилу): — Всюду суют свой нос!..

Гавацци: —Стало быть, эти специалисты интересуются «Авангардом». Наш старый цех вы бы показали с удовольствием, но «Авангард»…

Снова встревает Рибакки. Допустив оплошность, он теперь лезет из кожи вон:

— А если они — специалисты, то зачем было демонстрировать им машину, созданную инженером д'Оливо и имеющуюся только у нас?

— Нет-с! После несчастного случая с Андреони, еще до прихода этой новенькой, Колли, группа инженеров — тоже иностранцев, кажется, из Америки — уже обследовала «Авангард» вдоль и поперек. Еще Берти демонстрировал тогда, как на нем надо работать, помните, господин инженер?

— У господина инженера были на то свои соображения.

— Да что вы не даете ему слова сказать? В няньки, что ли, к нему нанялись?

На подбородке у Бонци дрожит ямочка. Губы его то и дело приоткрываются, обнажая ровный ряд мелких острых зубов. Марианна, напротив, замкнулась в себе, стоит с отсутствующим видом.

Д'Оливо: — Гавацци, я вам уже сказал, что у меня сегодня полдня пропало. Говорите скорее, что вам надо, я не пойму, куда вы гнете…

Гавацци (заносчиво): — Что ж, хотите скажу то, что каждому из вас хотелось бы сказать? «Авангарда» все боятся. Боитесь вы, боятся господа Рибакки и Бонци, боюсь я, боится эта несчастная девчонка, которая мечется около него с утра до вечера. Взгляните: будто ее кто околдовал. Ведь стоит ей чуть-чуть зазеваться и… Мы от нее всего в нескольких шагах, а ведь даже вскрикнуть не успеем. Как не успел Берти тогда, при Андреони…

Рибакки: — Вы, Гавацци, без скандалов и протестов — хоть умри — не можете! Как вы смеете разговаривать с господином инженером в таком тоне, зная, что не кто иной, как он, столько, даже слишк… столько сделал для безопасности рабочего!

— Да кто протестует-то? Кто? — Гавацци принимает менее воинственную позу: раньше она стояла, уперев руки в бока, теперь убирает руки за спину и, понурившись, продолжает — Мы не такие, какими нас считает господин Рибакки. Мы не скотина. Не ослы и не кролики. И не шакалы. Мы — рабочие, черт подери! Мы понимаем, что значит труд. Мы знаем, что машина — это машина, а не побрякушка. Что производство — дело серьезное, очень серьезное. Производство — это жизнь. По крайней мере, для нас. Мы тоже знаем, что «Авангард» нужен, и не один, а много — столько, сколько… — Не договорив, вздыхает. — Если бы вы знали, господин инженер, как много мы понимаем и стараемся понять. Но дело в том, что завод одной машиной пожертвовать может, а рабочий одной рукой — никак.

Рибакки: — Сначала набрасывается чуть не с кулаками, а потом разыгрывает мелодраму.

Замечание явно неудачное, Рибакки сам спохватился, но поздно. Д'Оливо отмахивается от него, как от надоедливой мухи. Что ж, думает д'Оливо, если Гавацци способна здраво рассуждать, пусть рассуждает. Все равно далеко не уйдет — окажется в тупике. Но это удобный случай покончить, наконец, с надоевшими разговорами об «Авангарде». И, обращаясь к Гавацци:

— Продолжайте.

— Я все сказала. Осталось разве сделать вывод. А вывод горький, особенно для вас, господин инженер, отдавшего столько лет этой работе.

— Моя работа тут ни при чем. Продолжайте.

— Как ни при чем? Ваша работа влетела предприятию в копеечку. Изобрести «Авангард», сконструировать его, сделать чертежи, изготовить — разве это мало стоило? А разве на то, чтобы его испытать, обучить работницу, потом несколько месяцев держать в простое, обучить еще одну работницу, не нужны были средства? Что говорить, сдать «Авангард» на слом — значит потерпеть немалый убыток.

Д'Оливо: — Огромный.

— Что значит «огромный»? Десять миллионов? Двадцать? Но даже если бы это обошлось в сто или в двести миллионов лир, разве можно поступить иначе? Была совершена ошибка. От ошибок никто не застрахован. Наверно, в бухгалтерии есть специальная графа, куда списываются убытки от ошибок. А если такой графы нет, то это очередная ошибка. Пусть такую графу заведут и первым номером впишут в нее «Авангард».

Д'Оливо: — До сих пор вы рассуждали логично. Однако теперь вы обязаны объяснить, в чем же заключается эта ошибка. Ошибка, из-за которой, как вы считаете, подвергаются опасности ваши руки.

Гавацци куда легче спорить с таким, как Рибакки, желчным и вспыльчивым. Ему надерзишь, он отчитает, и квиты. Гораздо хуже, когда требуется четко сформулировать свою мысль. Гавацци мчится на всех парах, как поезд-экспресс по надежным рельсам, потом, глядишь, рельсы давно кончились, а она разогналась — не остановишь.

— А что бы вы хотели? Еще доказательств? Чтобы после Андреони пострадала Колли, а вслед за Колли — еще одна, вторая, третья? Чтобы получился целый всеитальянский союз инвалидов — жертв «Авангарда»?

Д'Оливо (сухо): — Вопрос стоит так: почему «Авангард» опаснее какого-нибудь «Бронделя», «Гумбольдта» или любой другой машины со вращающейся массой? Если вы в состоянии привести разумный довод, я обязуюсь «Авангард» убрать. В противном случае, мне остается лишь повторить, что у меня нет времени, я и так потерял сегодня полдня.

— Черт подери! — взрывается Гавацци. — Мы же с вами не в бирюльки играем! Здесь не… — Она запнулась: увидела руки Бонци. Они шевелятся, как бы сигнализируя ей: «Спокойно, Гавацци, спокойно». Потом: «А теперь давай! Только по порядку, обдуманно. Я тут, рядом, я тебя поддержу». — Инженер д'Оливо! Такой счастливый день, когда рабочий будет в состоянии всегда и во всех случаях привести вам разумный довод, наступит. Но не скоро. Пока же человечество состоит из невежд, вроде меня, и таких образованных людей, как вы. Но, черт подери! Это вовсе не значит, что вы правы, а мы — нет! Я уверена, что дело обстоит как раз наоборот. Вам надо, чтобы я подкрепляла свои слова разумными доводами? Посмотрите, как мы живем. Понаблюдайте, и вы убедитесь, что образованные загнали нас, извините за выражение, по горло в дерьмо, а мы, рабочие, в лучшем случае с четырехклассным образованием, выкарабкались! Да еще вас, образованных, на буксире вытащили…

Руки Бонци снова зашевелились и как бы увещевают: «Спокойно, спокойно…»

— Куда я гну? А вот куда. Ответ насчет «Авангарда», почему на нем опасно работать и почему его надо убрать, должен исходить не от нас. Его должен дать образованный человек. Например, вы. Или другой специалист с головой. — Взгляд в сторону Бонци. — Скажем, господин Бонци.

Какая наглость, Рибакки даже не упомянула. Тот рассвирепел:

— Все знают, что никакой проблемы нет и что вы ее выдумали, чтобы сеять смуту.

Но инженер д'Оливо повернулся к Бонци. Смерил его взглядом с головы до ног:

— Говоря «все знают», Рибакки имел в виду также и вас?

— Нет, господин инженер.

— Ах, вот как?

— Я такого мнения, господин инженер, что проблема не выдумана, а существует на самом деле.

Рибакки: — Мне вы этого никогда не говорили.

— А вы меня не спрашивали. С тех пор, как я здесь, вы меня ни разу ни о чем не спросили. Молодого специалиста такое отношение не слишком-то обнадеживает.

Гавацци не верит своим ушам: это прозвучало совсем как в прежние времена, лет двенадцать назад, когда завод переживал пору демократии, когда инженер становился на сторону рабочего, если рабочий был прав. Даже если инженер и рабочий принадлежали к разным лагерям.

А д'Оливо, казалось, все бился над вопросом, что собой представляет этот Бонци.

Бонци: — Разрешите продолжать? — И, с видом человека, извиняющегося за то, что он вынужден говорить неприятные вещи: — Совершенно очевидно…

Гавацци (Марианне, которая по-прежнему стоит, нахохлившись, и смотрит в сторону, будто все это ее не касается): — А ты, тетёха, стоя спишь, что ли? Послушай, что говорит господин Бонци, хотя он меньше всех заинтересован…

Бонци (повторяет): — …совершенно очевидно…

Гавацци: — Ему никакой выгоды, а он все-таки объясняет, что «Авангард»…

Марианна (не поворачивая головы): — Просто смех на вас смотреть. Вас трое мужчин. Три начальника. И не можете ее прогнать отсюда?

Гавацци (впервые произнося это имя): — Марианна…

— Втроем не можете с ней справиться? Что же мне, кричать «караул»? Звать полицию?

XIV

Постояли-постояли под навесом у края неонового четырехугольника и ринулись в туман, через площадь. Есть среди них шустрые, есть нелюдимые: уткнутся носом в шарф или в воротник и ни гу-гу. А есть развязные, смешливые, горластые, глупые.

В последний момент, выходя из-под навеса, Марианна заметила: прибило парня к тротуару, как ветром буек к берегу… Стоит, расставив ноги;—придерживает мотороллер; руки в карманах куртки, воротник поднят, непокрытая голова побелела от инея. То ли насвистывает, то ли просто так губы сложил трубочкой. И не оборачивается. Какое там! Стоит боком и ждет. А может, он другую дожидается?

Марианна зашагала мимо него, в обход по кругу, но так, чтобы не выпасть из поля его зрения. Взгляд ее устремлен вперед, но невидимые антенны — сначала сбоку, потом позади — действуют. «Пусть дожидается кого угодно. Мне от этого ни холодно, ни жарко!» Кстати, сегодня действительно холодно! Холоднее обычного. Ага, заводит. Застрекотал, затарахтел мотор. Сальваторе подкатил сбоку, отталкиваясь ногами, не включив сцепления.

— Погода неважная, — словно извиняясь проговорил он.

Пауза.

— А мне нравится. Я люблю миланский туман.

Пауза.

— На заднем сиденье не холодно. Летом, конечно, лучше: можно ездить подальше, за город.

Марианна идет своей дорогой, расправив плечи, с высоко поднятой головой, не обращая внимания на холод и на парня, который едва за ней поспевает. Куда проще пробираться сквозь толпу пешком, чем сидя на мотороллере, который приходится катить ногами. Вскоре она обнаруживает рядом с собой не Сальваторе, а его «ламбретту». Мотор выключен. Сальваторе идет с другой стороны и подталкивает помеху, держась одной рукой за седло, другой — за рычаг переключения скоростей.

— Я-то езжу и зимой. Не за город, конечно, а в центр. Каждый вечер. Сегодня тоже поеду. Холодно. Даже уши щиплет. Я люблю. А на заднем сиденье ехать хорошо. При желании можно надеть теплые наушники, тогда еще лучше.

Пауза.

— Я видел: продаются на проспекте Верчелли. Не очень красиво, зато удобно, уши закрывают полностью. И стоят недорого.

Пауза.

— Если бы подвернулась подержанная «фиат-600» или «тополино»… [7]

— Привет, «Авангард!»

Это Амелия. Она единственная из всех не прочь подружиться с Марианной, поболтать. Но пока не решается. Тоже придумала, острячка: «Привет, „Авангард“!» Или это она для храбрости? Коричневая фетровая шапочка ей идет и с васильковым плащом смотрится неплохо.

— Ты на восьмом или на двадцать втором?

— Приве-ет! — откликнулась Марианна, растягивая «е».

Тут Амелия замечает Сальваторе. С преувеличенным смущением извиняется:

— Ах, простите, простите. Простите, пожалуйста!

И бочком-бочком, помахав на американский манер рукой, влилась в людской поток.

Сальваторе: — Нет. Автомобили не по мне. Гробы. Разве что с откидным верхом… И чтобы верх всегда был опущен. При быстрой езде не намокнешь.

Долгая пауза.

— В прошлом году у меня была девчонка, ну, прямо шальная какая-то. Каждый божий день — в кино. Духотища, я не мог дождаться, когда сяду, наконец, за руль.

Пауза.

— Расстались мы с ней. Не из-за кино, конечно. Я ее водил все время, покупал два билета на балкон, без разговоров. Ты, говорит, не умеешь шутить. Я ей объяснил, что мы, южане, — народ особый, и шутим мы на свой лад. Да какие вы южане, говорит. Не южане вы, а деревенщина.

Очень долгая пауза.

— Оскорбляла она меня. Я ее всегда ждал. Очень была красивая. Я прямо умирал по ней. По правде, это она меня оставила.

Голос у него не такой, как у всех. Нельзя сказать, чтобы неприятный, но странный какой-то, немного смешной для мужчины. И эта манера выдавливать слова в час по чайной ложке. Хорошо уже то, что он не настырный. Столько вопросов назадавал, столько предложений делал: хочешь — отвечай, хочешь — нет. Будь у Марианны сестра, она бы не прочь иметь такого шурина. Пусть бы приходил по вечерам или на праздники, когда скучно.

Подошли к конечной остановке. (Восьмой номер отходит, двадцать второй — переполнен: на задней площадке висят, кондуктор ругается. Ругайся не ругайся, а что делать? Завтра повторится то же самое.) Сальваторе ставит мотороллер на упор, запирает на дополнительный замок и встает рядом с Марианной. Стоит молча, терпеливо, с мрачным лицом, словно не по своей воле В толкучке его прижимают к Марианне, он дает ей понять, что не виноват: упирается ногами, растопыривает локти, откидывается всем туловищем назад; тогда — ненадолго — ему удается от нее отстраниться.

Марианна это видит, видит, что он ее уважает, что он — скромный, выдержанный. Такие качества надо ценить, хотя у парня как-то чудно их видеть. Она держится неприступно: грудь вперед, голова откинута, как у памятника победы. Взгляд устремлен на трамвайные провода.

— Тебе я тоже не гожусь. Понял.

Марианна оборачивается, вернее, скосив глаза, слегка повертывает голову. Освещенные голубоватым светом трамвая, черты лица его совсем еще мальчишечьи, расплывчатые и мягкие. Сквозь облачка пара проступают влажные, темные, полуоткрытые губы. Они ей, пожалуй, нравятся. Да, да, нравятся. Хочется ли ей их поцеловать? К счастью, появляется еще один двадцать второй. Толпа на остановке заколыхалась. Многолетний опыт научил инстинктом точно угадывать, где надо встать, чтобы оказаться как раз напротив открывающейся трамвайной двери. Марианна протянула: «При-ве-ет!» Но Сальваторе уже оттеснили, зажали в толпе — там, где на подходе восьмой.

Если она его обидела, то не нарочно. Впрочем, пусть обижается, тем лучше для него. В трамвайной давке, среди незнакомых людей ей стало легче, свободнее: они не обращают внимания на нее, а она — на них. Ему нравится мотороллер? Ну и катайся себе на здоровье! А ей нравится трамвай. И чем переполненнее, тем лучше.

— Ах это ты, «Авангард»? Бросила своего-то?

Опять эта Амелия! Пристала как банный лист. Личико у нее бесцветное. Нельзя сказать, что неприятное. Сразу видно: ей острить нелегко, надо бы ее поддержать.

Амелия: — Я тебе советую быть поосмотрительней. Свяжешься с таким — хлопот не оберешься. Что ни говори, а эти парни с юга совсем не похожи на наших. Во-первых, они не понимают шуток. Стоит познакомиться — просто так, без серьезных намерений, чтобы в кино вместе ходить, — как он уже…

Марианна поворачивается к Амелии спиной. Раз она плохо обошлась с Сальваторе, то теперь так же обойдется с Амелией — чтобы никому не было обидно. Правильно? Кроме того, когда девчонки ходят вдвоем, они превращаются в куриц. Вернее, в квочек. Марианна протиснулась в свободный уголок между кондуктором и первым сиденьем. Прислонилась лбом к стеклу.

А Амелия все не отстает:

— Если хочешь знать, он совершенно не в моем вкусе. Я люблю светлых блондинов. Ты «Викинги» смотрела?

Как приятно холодит лоб. Одни мысли от этого вовсе исчезают, другие проясняются. Трамвай останавливается у светофора. Сквозь прозрачный экран окна в серожелтом дыму тумана мерцают фары машин, светятся красные, оранжевые, белые огни, сигнальные лампочки. Сколько их! И столько же с той стороны, готовых ринуться дальше. Рядом с трамваем, возле центральной двери, впритирку к ней, тарахтит мотороллер. Неужели это он? Ну конечно! Без шапки — значит, он. Когда дали зеленый свет, он не вырвался вперед, а, притормаживая ногами, поехал сначала медленно-медленно, потом чуть быстрее, стараясь не перегнать трамвая. И так все время: вместе с трамваем убыстряет и замедляет ход, делает остановку, снова трогается. Все это спокойно, точно, будто припаивает оборвавшуюся проволоку на «Авангарде». Издали он похож на старушку, потому что волосы у него совсем заиндевели, от висков до затылка. В седле он держится прямо, как карабинер на коне. Мотороллер, зажатый коленями, тоже напоминает скакуна. Останавливаясь (когда останавливается трамвай), он секунды три-четыре, а может и все пять удерживает равновесие, потом — раз! — выбрасывает ноги в стороны, упирается в землю и застывает на месте. Трогаясь в путь, проделывает то же самое в обратном порядке: раз! — убирает ноги, по-лягушечьи сгибает их в коленях, плотно охватывает мотороллер, минуты три-четыре удерживает равновесие, затем выжимает сцепление и — пошел!

Амелия: — Ну мне пора. Я на следующей выхожу.

Действительно, на следующей остановке Амелия, сухонькая, как стрекоза, помахала рукой, выскочила и — вот неожиданность, — очутилась перед самым носом мотороллера. Сделав удивленную гримаску и махнув на американский манер, она пошла потихоньку прочь, покачивая несуществующими бедрами. Какая нашлась скромница! Светлые блондины ей нравятся, видите ли! А он чего смотрит? Ехал бы за ней. Конечно, Амелия — девчонка неказистая, но ему наплевать. Было бы кого посадить на заднее сиденье. Ведь он только об этом и мечтает.

На следующей остановке Марианне сходить.

Господи, неужели не успею… Если не выберусь, завезут до конечной. Он обязательно решит, что я нарочно. Чтобы отвез меня обратно. Ну, конечно, влипла: поперек дороги — толстуха, а там этот приставала… Черт бы его побрал вместе с его мотороллером! Надо же сказать про такого, будто он первый никогда не полезет, ждет, чтобы женщина сама обратила на него внимание! Как же! Будет он дожидаться. Впрочем, надо серьезно подумать… Нет, ничего такого не было — ни сегодня, ни вчера, ни на прошлой неделе, ни в цеху, ни в столовой.

Пробраться к выходу так и не удалось. Трамвай проскрежетал, притормозил, дрогнул, остановился. Марианна бросает на кондуктора взгляд, который мог бы тронуть истукана.

— Извините, я… плохо себя чувствую. Позвольте, я сойду с задней площадки. Прошу вас…

Кондуктор — толстощекий, пышущий здоровьем, жизнерадостный человек — сдвигает фуражку на затылок, из-под нее вылезает растрепанный иссиня-черный чуб; почесывая его, он показывает пальцем назад:

— Этот? На мотороллере?

Марианна готова провалиться сквозь землю. Входят пассажиры, задняя площадка запружена.

Кондуктор: — Вот доедем до конечной, я ему выдам как следует. Сказать, чтобы отчаливал?

Спрыгнув на мостовую, Марианна, все еще красная, смущенная, остановилась между трамвайной линией и тротуаром. Мотороллер вырвался метров на пять вперед, Сальваторе смотрит вдаль и что-то насвистывает. Во всяком случае, сложил губы трубочкой, как будто свистит. Вот дурак! Взял бы себе Амелию, у нее бедра как раз для такого седла, как у «ламбретты». Двери трамвая закрываются: сначала передняя, потом средняя, потом задняя. Неплохая сцена разыграется на конечной остановке: подъедет весь белый, как в парике; брови заиндевели, лицо обветрело, посинело. А из окна трамвая высунется этот толстощекий кондуктор… Только она приготовилась крикнуть «Сальваторе!», как трамвай тронулся… Сальваторе убрал ноги — раз! — по-лягушечьи согнул их, приник к рулю и пошел вровень с трамваем.

Марианна пожала плечами. Ну и пусть! Он же любит гонять по городу. И миланский туман ему нравится.

XV

К последним могиканам, еще придающим значение такой мизерной сумме, как сто лир, принадлежит и единственная тетка Марианны, тетя Карла, или Карла Трабальо, по мужу — Йори, вдова. Кладбище в Музокко она посещает не в день поминовения усопших, как все, а накануне. «Мы, матери, — говорит она, имея в виду мадонну, — всегда поймем друг друга. Я ей говорю: пусть уж ублажит и этих субчиков, от которых мы столько натерпелись». (Она имеет в виду проделки покойного мужа, чьи останки, как сказано в эпитафии, покоятся здесь согласно его предсмертной воле). «Пусть и ему найдет местечко среди праведников, хотя бы где-нибудь на задворках». (Очень уж ей не хочется вдовствовать и на том свете.)

Торговцам цветами — и тем, что расставили свой товар на лотках, и тем, что приехали на грузовичках и фургонах прямо из питомника, — Карла Трабальо уже примелькалась.

— Глянь-ка, кум, вон опять та дамочка, что всегда является накануне!

— Эй, Лояконо, она на тебя нацелилась!

Карла Трабальо: — Он еще не родился (она имеет в виду младенца Христа), а обиралы уж тут как тут!..По мне, он все не так сделал. Лучше бы не погибал на кресте (он же не то, что мы, смертные, — мог выбирать!), а остался бы стоять в дверях храма in secula seculorum[8] с метлой в руках.

Ее сестра Аделе: — Вечно ты всех критикуешь! Христос и тот, по-твоему…

— Главное, честных людей гонят (она имеет в виду подпольных, беспатентных, охотно сбавляющих цену — лишь бы распродать поскорее), а эти жулики шуруют в открытую, на глазах у полиции, и хоть бы что!

Марианна: — Всего-то надо с десяток гвоздик… Лучше сэкономь на чем-нибудь другом.

— Как ты можешь так говорить?! Экономить на цветах для мужниной могилы? Эх, доченька, сразу видно, что ты еще ничего в жизни не видела. Аделе жмут туфли — сил нет терпеть.

— Тогда заплати ему, сколько просит. Может, они и в самом деле с побережья приезжают, тогда одна дорога, знаешь, во сколько обходится…

— Молодой человек, отдавай вот эти шесть белых и те шесть бело-розовых за триста пятьдесят. Триста пятьдесят — ни нашим, ни вашим.

— Мне, дорогая синьора, вашего не надо.

— Нет, вы только послушайте! Что ж ты мне свои цветы бесплатно, что ли, отдаешь?

— А что? Забирайте. Мне вашего не надо. Берите!

— Час от часу не легче! Зачем же так… Что я, нищенка?!

Тетя Карла не унимается и все ворчит, ворчит. Входя в кладбищенские ворота с одиннадцатью гвоздиками, выторгованными за триста двадцать лир, и целым пучком декоративной травы в придачу (букет упакован по всем правилам, в вощеную бумагу; видны только концы стеблей, засунутых в воронку из фольги).

— Видела, какая обдираловка? Каждый день понемногу, а в результате все они — на колесах. Когда я трясусь на трамвае и вижу нескончаемые вереницы машин, единственное мое утешение — сознавать, что есть в них и моя доля. Сижу и прикидываю: вот это крыло, например, или фары, или запасное колесо наверняка куплены за счет разницы в цене зерна и хлеба, который я покупаю.

Аделе: —Так уж устроен мир. Один толкает тачку, другой разъезжает на автомобиле.

День выдался как по заказу — для покойников. Красновато-голубоватый свет, пронизывающий поднимающиеся от земли испарения, напоминает о том, что где-то есть солнце, светит себе для африканцев или для избранных. Когда минуешь массивный мавзолей — могилу могил, высящуюся у входа, и перед глазами возникает безотрадная картина кладбища, невольно думаешь, что пришел сюда только потому, что вход бесплатный. Гулко отдаются шаги по безмолвным аллеям, обсаженным скользкими от плесени деревьями; повсюду изгороди из окаменевших бессмертников; увядшие цветы, жухлые декоративные растения, а впереди — море однообразных предметов: надгробия, кресты, статуэтки, колонны и колонки, ангелочки, плиты, обелиски, много-много подряд, все голые, обледеневшие. Женщины и мужчины в черном, целыми семьями, хмурые, подавленные, влачат по геометрически точно расчерченным аллеям и аллейкам свою бренную плоть. Последние могикане распавшегося в прах мира, могильщики рода человеческого. А кто же погребет их?

Сестры идут рядом, Марианна — чуть поодаль. Сколько она себя помнит, всегда было так: наступали ей на пятки или ворчали: «Куда спешишь?!». Теперь, когда она выросла, ей стало повольготнее: можно идти сбоку или позади. Но к участию в разговорах ее пока не допускают. Подумаешь, секреты…

— Как мои дела, спрашиваешь? Что может быть хорошего, если батраки корчат из себя законников: являются с письменными требованиями. Не ты, понимаешь, ставишь им условия, а они тебе. Да еще эта чертовщина с погодой! Где это видано, чтобы на Corpusdomini[9] шел снег?

Сестры Трабальо скроены на один лад: короткая шея, широкие квадратные плечи, крутые бедра; обе еще довольно бодрые.

Карла: — Говоришь, на машине? Ты уверена?

Марианна невольно прислушивается. Мать отвечает вполголоса, похоже — оправдывается, слова повисают в воздухе. Тетя Карла, наоборот, разговаривает как человек, привыкший к простору — к гумну, к полю. На ее громкий голос многие из этих людей в черном оборачиваются. В детстве Марианна этого стеснялась, а теперь… Не то чтобы ей это нравилось, просто безразлично стало.

— Я ничего не говорю. Но ведь надо позаботиться о приданом… А жених-то что за человек? Работает вместе с ней на заводе?

В ответ опять что-то невразумительное.

— А зачем тянуть? Такая вымахала здоровая девка! Конфеткой ее уж не позабавишь. Вот что я посоветую: постарайся познакомиться с матерью ухажера. Какая мать, такие и дети. Я говорю о сыновьях, конечно. А далеко они зашли или нет…

Пришлось посторониться и идти гуськом вдоль могильной ограды, так как сзади приближался кладбищенский автобус.

Карла (многозначительно): — Все равно рано или поздно все там будем. — Она показала на автобус и на сидевших в нем людей. Потом — Зло берет. Послушать тебя, только ты одна такая разнесчастная.

— Да уж, счастливой меня не назовешь. Один этот тип чего мне стоил…

— Будто мой не куролесил! В сто раз больше твоего! Только я никогда нос не вешала. Но и не задирала выше, чем надо. Главное мое несчастье (а у меня их тоже было немало), что он оставил меня в том возрасте, когда человеку осточертевает жить на болоте, воевать с комарами и с мошкарой и спать на колючей соломе, — хочется пожить с удобствами.

— Неужели ты не можешь говорить потише?

— А дети… Что ты сравниваешь? У меня парни, у тебя девка. Чем она скорее выскочит замуж, тем лучше. С парнями же наоборот. Я им говорю, пока нет особой нужды в помощницах, повремените… Вот, говорю, когда будет вашей маме за пятьдесят…

— Как? Разве тебе еще не исполнилось?

— Ну, за пятьдесят пять… Потому как… Коль на то пошло, о наследниках теперь думать нечего. Известно: молодые крестьянствовать не желают.

— Я, дорогая сестрица, ничего тебе не скажу. Каждый в своем доме хозяин. Но, смотри… Будешь упрямиться, привередничать…

Прошли перекресток. Там, с правой стороны, начинается участок, где похоронен дядя Джакомо.

— …ведь того принца можно всю жизнь искать и не найти…

Тетя Карла вдруг остановилась как вкопанная, только шею вперед вытягивает… В глазах недоумение и испуг:

— Пресвятая дева…

Весь участок острижен наголо, перекопан, прополот и выровнен. Чернеет несколько свежих могил, и все…

— Господи Иисусе…

Бедная тетя Карла не верит своим глазам.

И как-то странно, мелкими шажками, не по-крестьянски, одной рукой — той, что сжимает гвоздики, — придерживая под животом пальто, другой приподнимая подол юбки, засеменила туда, где еще в прошлом году накануне дня поминовения усопших красовалась доска из каррарского мрамора с бронзовыми лавровыми листьями и надписью, а под овальной фотографией покойного горела лампадка. Аделе ринулась, задыхаясь, за сестрой, словно та без нее непременно должна была натворить что-нибудь непотребное. Но в этих туфлях, которые она совсем разучилась носить, она с трудом ковыляет и все больше отстает. Марианна — та поспевает. Но, собственно, куда идти-то? Ничего же не осталось! А ведь могила у дяди была совсем неплохая. Она ей даже нравилась. Бывало, выдернешь сорняки, поставишь возле лампадки дюжину гвоздичек, и вид у могилы становится вполне благопристойный. К тому же, в понимании Марианны похороны все ставили на свое место: человек умирает, стало быть, кончаются его мучения, но что-то от него все-таки остается, и раз в год им кто-нибудь занимается. И еще: есть такие уголки, которые много значат в детстве, а в дальнейшей жизни служат вехами, поэтому надо, чтобы они оставались как были, даже если никакой ценности не представляют. Если же все начисто меняется, бесследно исчезает, даже могилы…

Само место можно найти, потому что могила дяди Джакомо была в первом ряду, в промежутке между скамейкой и железной урной для бумаги и высохших цветов. Но именно здесь, прямо как нарочно, чернеет одна из новых могил, вырытая, судя по свежей земле, всего несколько часов назад. На совсем небольшой, даже не мраморной тумбе — фотография юноши в рубашке с отложным воротничком. На тумбе провернуты четыре дырочки, чтобы укрепить доску с надписью, но, видно, доска еще не готова, или шурупов не захватили, так что могила пока без имени.

Карла (уставившись на чужую, безымянную могилу, уже с раздражением и досадой): — Сам виноват: «Раз я родился в Милане, то и на том свете останусь миланцем…» Будто миланец — это профессия или звание какое!

Аделе: — Как подумаю, что и после смерти придется квартплату платить…

Карла (вдруг разволновавшись): — Да разве дело в плате? (Закрыв лицо руками, плачет. Но не хочет, чтобы видели ее слезы: смахивает их, прижимает руку к носу.)

Сестра (утешая): — Карла, милая, не расстраивайся. Они же его не выбросили, а просто перенесли в другое место. Можно справиться куда. Я знаю, такой случай был с двоюродной сестрой, то бишь с золовкой…

— Я положилась на ребят. Говорю: письмо пришло с кладбища, вскройте, посмотрите, в чем дело. А потом — из головы вон… — Совсем сникнув — Десять лет жизни… Легко сказать! Десять лет…

Она больше не сдерживает слез. Плачет беззвучно, только иногда хлюпает носом. Волосы растрепались. Теперь лицо ее, обрамленное распущенными волосами, похоже на те прекрасные лики скорбящей, которые рисуют художники. И только рука с лиловыми прожилками и распухшими суставами, изборожденная глубокими морщинами, говорит, какую долгую и трудную жизнь она прожила!

Марианна подошла поближе, скорее растерянная, нежели взволнованная. Она глядит на плачущую тетку, на фотографию юноши, смотрит и не видит. Так бывает, когда, войдя в дом покойника, приблизившись к смертному одру, чувствуешь: надо что-то сказать, а что?.. Он, если бы мог пошевелить губами, знал бы, что тебе сказать, а ты — нет. Марианна смотрит и не видит ни сотрясающейся от рыданий тетиной груди, ни гордой шеи юноши и, по существу, ни о чем не думает. Единственное, что приходит ей в голову: «Нечего здесь больше торчать».

Она даже не заметила, как тетя Карла взяла ее под руку. Почувствовала только, когда та повисла на ней всей тяжестью, а заскорузлую ладонь положила на Марианни ну руку, плотно ее сжала, сплетя свои пальцы с ее пальцами.

— Как же быть с цветами? — спрашивает Аделе. — Торговались, торговались…

— Не все пи равно… Возьми положи этому пареньку… — В голосе Карлы — безразличие: пусть будет как будет. Она еще больше наваливается на Марианну — устала, и шепчет ей — Послушай меня, дочка. Женщина — всегда раба, была, есть и будет. Так уж лучше быть рабой человека, которого любишь.

XVI

На заводе Гавацци чувствует себя как дома. Огромный цех, машины, товарищи по работе для нее — все равно что для домашней хозяйки четырехкомнатная квартира, обстановка, дети. За воротами она уже не та. Тут ее можно сравнить с тяжело нагруженным возом, который тянет астматик ишак. В цеху, например, ни. сто не обращает внимания, если она нечаянно толкнет кого-нибудь или в тесноте толкнут ее. Но как только она оказывается за воротами, на тротуаре, в магазине, где угодно, — все и вся ей мешают. Не было случая, чтобы она оступилась в цеху. На улице же не пропустит ни одной ямки — обязательно в нее угодит, ни одной арбузной корки — непременно поскользнется. За сегодняшний вечер она спотыкалась трижды. В последний раз, не удержись она за столбик с табличкой «остановка», обязательно стукнулась бы о фургон, стоявший между трамвайной линией и тротуаром. Она задыхается. Холод для ее бедных щиколоток — зарез. В эти первые дни января, который обещает быть очень суровым, ей особенно скверно. В довершение всего она засомневалась, действительно ли есть такая улица: «Имени генерала Фары» или ей это только приснилось, а какой номер дома: 32, 23 или 123? Она чуть было не повернула обратно.

С некоторых пор Гавацци заметила, что у нее появилась привычка, как что не так, чертыхаться.

В поисках квартиры Инверницци она обошла с полдюжины темных, как склепы, подъездов, поднялась не на тот этаж, спустилась, позвонила не в ту дверь и, наконец, предстала пред удивительными и жаркими очами всего семейства. От батарей центрального отопления идет приятное тепло, тут же, под боком — диван. Она плюхается на него без сил и испускает тяжкий вздох.

— Я старый-престарый пес. Вернее, дряхлая сука, которой место — под забором.

— Будет тебе, будет! — увещевает Маркантонио. Он рад ее приходу.

— Только одряхлевших собак приканчивают разом, выстрелом из двустволки, а меня — каждый день понемногу.

Сильвия, более догадливая, поспешила накапать в рюмку кардиамина.

— Пей потихоньку, а то сведет ноги. Может, поешь?

— Я уже ела.

— А то приготовлю тебе суп из концентрата. Займет не больше пяти минут.

— Пять минут, пять минут. Через пять минут я уже выкачусь отсюда. Забрались к черту на кулички…

По мнению Гавацци, жить в районе Центрального вокзала — значит «у черта на куличках».

Этот квартал, выросший за церковью Сан-Джоакино, не старше человека средних лет, а уже весь перекопан бульдозерами, расковырян кирками… С одной стороны — развороченные подходы к новой железнодорожной платформе Варезине, с другой — целая чаща строительных лесов: возводятся умопомрачительные призмы, они реют в воздухе как знамена капитализма, вновь окрепшего и тем гордящегося. Что же до жилища Инверницци, то это типичный анахронизм. Квартира большая, с высоченными потолками, но нескладная, обветшалая; трубы торчат снаружи, электропроводка прибита к стене — держится на белых изоляторах. Но, в общем, довольно уютно.

Столовая без окон. Зато много дверей. Некоторые застекленные, другие — сплошные, покрашенные масляной краской. Одна дверь входная, остальные ведут в кухню, в ванную, в комнату родителей, в комнату трех старших сыновей и в комнату двух малышей; есть еще стенной шкаф, который тоже можно принять за дверь.

— Это моя Соборная площадь, — поясняет Маркантонио. — Выдайся у меня свободная неделя, я бы тут знаешь как все разрисовал! Намалевал бы повороты, возле каждой двери — стоп-линию, по диагонали — пешеходную дорожку, вон над той дверью (это в ванную) — «стоянка разрешается только от и до», над этой (над кухней то есть) — знак, запрещающий проезд на велосипедах (то есть детям моложе двадцати лет)… А восклицательный знак (сигнал, предупреждающий об опасности) знаешь куда мои ребятишки — продувные бестии хотят повесить? Не догадываешься? Над нашей кроватью! Как будто жена у меня — старуха и уродина… — Помрачнев — А все-таки, как подумаю, что двое старших скоро женятся… Можешь ты себе представить наш дом без них? Тогда он действительно будет похож на Соборную площадь, но только в августе, когда все разъезжаются.

Гавацци смотрит на Маркантонио — то снизу, то сбоку. Как только она уселась на этот проклятый диван (теперь ее подъемным краном с места не сдвинешь), на нее пахнуло настоящим семейным уютом. Отец и мать — хоть и не первой молодости, но и не старые, еще красивые зрелой августовской красой. Девчушка, самая младшая («Мой подарок супруге на серебряную свадьбу», — объясняет Маркантонио), копошится на полу, в обнимку с кошкой (которая покорно дает себя мучить). Мальчик, предпоследний по счету («Будущий семинарист», — шутит Маркантонио), примостившись на краешке обеденного стола, делает уроки и ни на кого не обращает внимания. Через стекло в соседней комнате видна фигура третьего номера — так называемого Инженера, а за неплотно притворенной дверью — большая кровать, на которой спят двое старших. Их сейчас нет, ушли, то ли в ячейку, то ли на свидание с подружками, а может, отправились с подружками в ячейку, объясняет Маркантонио. Ему явно трудно скрыть, что он горд этим как коммунист и отец.

«Какой ты коммунист и передовой человек, если не контролируешь рождаемость? — хочется пожурить его Гавацци. — Повсюду сироты, подкидыши, брошенные дети, тоскующие по материнской ласке, по отцовской заботе, мечтающие о крыше над головой. А эти блаженные и в ус не дуют! Народили еще пятерых… В Италии и так два миллиона безработных, будет на пять больше. Но что теперь говорить: дело сделано. Только напрасно ты передо мной выпендриваешься. Расхвастался, как петух! Хочешь уколоть за то, что осталась в старых девах, что ли? Мужики на работе еще ничего, а как только вышли за ворота — все один на одного похожи: только о себе и думают, хвастуны, воображалы».

— Извините, что прерываю! Добрый вечер, товарищ! Мама… — Это так называемый Инженер, длинный, худой парень; глаза из-под роговых очков смотрят горячо, внимательно, точь-в-точь как материны, только удвоенные толстыми стеклами… — Дай мне что-нибудь пожевать. Меня этот Д'Аннунцио совсем доконал…

Сильвия мигом вскочила. На пороге кухни она обернулась и посмотрела на Гавацци, как бы говоря: сама понимаешь, когда дети хотят есть… И скрылась за дверью.

— Папа, одолжи мне пару сигарет!

Гавацци: — А может, хочешь «йогу»? Или кока-колу? Перед тем как съесть бутерброды, — аперитив, после — кружку пива и черный кофе?

— Ты меня извини, товарищ! Понимаешь…

— Я тебе не товарищ. Меня зовут Гавацци, и я реакционерка.

Маркантонио: — Вот что, Инженер, успокойся и помолчи. Гавацци не в гости сюда пришла.

Очкастый: — А зачем же?

Гавацци: — Чтобы убедиться в том, что дети Маркантонио любят совать нос не в свои дела.

Маркантонио (с пафосом): — К твоему сведению, семейство Инверницци — самая настоящая партийная ячейка. У нас друг от друга тайн нет. С каким бы вопросом…

Появляется Сильвия, в каждой руке у нее — по бутерброду.

— На и иди к себе! Нам тут надо поговорить спокойно, по-стариковски. Больше не дам. Иначе хлеба на утро не хватит.

Гавацци: — Спокойно, говоришь?

Очкастый: — Спокойной ночи, товарищ. Извини, если я…

— Завел одну песню: «товарищ, товарищ»…

Сильвия: — Ну вот, теперь все разошлись.

— А двое старших? — интересуется Гавацци.

— Маркантонио: — Да что ты! Они раньше двенадцати… Признаться, я в их возрасте тоже считал, что спать — только время терять.

Сильвия (мужу смущенно): — Ты неисправим.

— Ты права. Единственный твой недостаток, дражайшая моя половина, заключается в том, что твоя половина всегда права.

Гавацци: — Ну как, обмен любезностями окончен? Могу я рассчитывать на ваше внимание хотя бы на протяжении пяти минут?

Супруги умолкли. На сей раз окончательно (надо же уважить товарища, друга). В доме тихо, так тихо, что слышно, как в детской посапывают малыши, в другой комнате работает челюстями, утоляя голод, Инженер, а в кухне капает из крана. Даже диван проявил чуткость: перестал скрипеть.

Гавацци набирает в легкие воздуха и начинает:

— Поскольку ночевать на вашем диване я не намерена… Учитывая, какой оборот приняло дело в пресловутой профсоюзной организации, я надумала… В общем, у меня есть идея, но так как она немного того, необычная… Одним словом, если мы…

В прихожей возня и топот, как в кино после окончания последнего сеанса. Сильвия опускает голову, губы ее неудержимо растягиваются в улыбке… Маркантонио сначала хочет сдержаться, делает над собой усилие, чтобы не засмеяться, и не выдерживает. От этого хохот его еще раскатистей. Врываются два старших сына, те самые, которые считают, что вернуться домой раньше двенадцати (а сейчас десять) — значит опозорить всю мужскую половину семейства Инверницци. Оба разрумянились, через плечо — синий плащ авиационного покроя, в руке — кожаная фуражка. Оба рослые, похожи друг на друга и очень похожи на отца, такие же напористые, жизнерадостные, только моложе.

Один из них: — Голову даю на отсечение, что ты — Гавацци!

Другой: — Можно подумать, что у нас вот тут радар. Кроме шуток, словно сверчок нам в ухо напел: скорее домой, в берлогу! Увидите такое…

Гавацци, преодолев сопротивление дивана, с трудом переносит на свои многострадальные ноги вес огромного туловища.

— Это какой-то зверинец… Зоологический сад!

Сильвия (выйдя из себя, резко): — Ошибаешься, это — семья!

XVII

Инженер д'Оливо примостился на вращающемся табурете, похожем на стул пианиста, только повыше, в углу той половины своего кабинета, которая похожа на конструкторское бюро, у чертежной доски. Он прикрепил миллиметровку, взял тонкое перо, напоминающее соломку для прохладительных напитков, и, макая его в маленькую бутылочку с красной тушью, изобразил какую-то машину в разрезе. По мнению Бонци, стоящего за спиной у инженера, это намоточная машина нового типа. Несмотря на позу писаря, уткнувшегося носом в бумагу, на то, что шея инженера вся ушла в острые плечи, спина выгнута дугой и весь он как-то скособочился, такая в нем целеустремленность, что даже скептик Бонци проникается к нему своеобразным пиететом. Но все пропадает, когда инженер д'Оливо выпрямляется и начинает работать на публику: откидывает назад и чуть склоняет набок голову, руку с пером поднимает до уровня уха, будто копье, которое он вот-вот метнет в мишень. Инженер д'Оливо роняет вопрос, как некогда дамы роняли веер или кружевной платочек: с расчетом на то, что его подхватят. И, не дожидаясь ответа, снова склоняется над чертежом.

— А куда вы пошли потом?

Бонци: — В фирму «Дезио», изготовляющую электрооборудование.

Тем же тоном — На какую должность?

— В отдел упаковки. Я там обнаружил дико непроизводительные расходы на рабочую силу и материал. Под тем предлогом, что так было всю жизнь, ежемесячно швыряли на ветер сотни тысяч лир.

Тем же тоном — И сколько вы проработали на упаковке?

— Пять месяцев и шесть дней. Ровно столько, сколько понадобилось для того, чтобы подготовить проект реорганизации всей работы отдела.

Тем же тоном: — Проект был осуществлен?

— Нет.

Тем же тоном: — А потом?

— А потом я пришел сюда.

Инженер (наконец, снисходя до замечания, правда, не совсем относящегося к делу): — Для руководства фирмы взять нового человека — все равно что проглотить жабу. Я имею в виду не какое-нибудь конкретное предприятие, а в принципе. Раз проглотил, то уже не выплюнешь. Даже если ты зачислил в штат человека, совершен но не отвечающего требованиям.

— Меня никто никогда не увольнял.

Поскольку инженер молчит, — по-видимому, уточнять это обстоятельство не входило в его намерения, — Бонци продолжает:

— Вы для этого меня вызвали? Признаться, мне до сих пор не приходилось… Но, наверно, рано или поздно, здесь или в другом месте, всякий должен испытать, что значит быть уволенным.

Д'Оливо не выказывает желания ответить на эту реплику, как и не обращает внимания на провокационный тон Бонци. В чертеже есть узел, который его не устраивает. Нет, не годится. Промакнув, он убирает чертеж в папку. (По-видимому, д'Оливо хранит всю продукцию своей умственной деятельности, даже если попытка не удалась.) Берет чистый лист, прикрепляет его к доске и воспроизводит неудавшуюся часть чертежа: блок и трансмиссионный вал.

Снова выпрямившись: — Ваши отношения с Рибакки?

Бонци (с готовностью): — Предельно ясные. Мы на пути к тому, чтобы научиться друг друга презирать — неистово и в то же время незаметно для других.

Д'Оливо (невозмутимо, с подчеркнутым хладнокровием): — Сколько вам лет?

— А почему вы об этом спрашиваете?

С тонкого чертежного перышка упала на миллиметровку большая красная капля. Инженер перевернул перо другим концом, окунул этот конец в кляксу, затем, макая его уже в бутылочку, стал набрасывать поверх эскиза блока контуры всей машины.

Бонци: — Работнице у такой машины придется все время стоять.

— Знаю. Но я знаю также и то, что на площадке, где сейчас с трудом помещается восемь машин, я смогу разместить от двенадцати до четырнадцати.

— Это верно.

— Но, по-вашему, если выбирать между более рациональным решением и удобствами рабочего, следует предпочесть последнее.

— Нет. По-моему, надо найти такое решение, которое отвечало бы обоим требованиям.

— А если такое решение невозможно?

— Оно должно быть найдено.

— Послушайте, мистер Дэви Крокетт! — Инженер повернул свой табурет на сто восемьдесят градусов и оказался лицом к лицу с Бонци. — Ответьте мне на следующие два вопроса: во-первых, вы что, намерены всю жизнь бродить с одного ранчо миланского промышленного пояса на другое? Во-вторых, если вы решили начать оседлую жизнь — слезть с коня и соорудить себе хижину…

Инженер помрачнел, впился своими карими глазами в кошачьи глаза Бонци и упер конец пера в подбородок. Сообразив, что на подбородке остался красный след, он раздраженно фыркнул, будто виноват был его собеседник. После некоторого колебания вынул из кармана шелковый платок с меткой и вытер, вернее, попытался стереть пятно. Затем, повернув табурет в обратном направлении, закончил фразу:

— …Тогда скажите, что вы предпочитаете: популярность среди туземных племен или… — эти слова он произносит, уже уткнувшись в чертеж, — прогресс цивилизации?

Бонци: — Я не понял вопроса. Будьте любезны, повторите.

— Я не люблю попусту терять время. Вас никто об этом не предупреждал?

Любопытное п-ризнание! Может быть, он только делает вид, будто с головой ушел в чертеж и разговор ведет попутно, между прочим…

Но Бонци хитер, он молчит.

Д'Оливо (не меняя тона): — И это дает вам основание вбивать в голову недавно поступившей на завод работнице, что машина, на которой она работает, опасна.

Бонци (обнажив два ряда острых зубов): — Вы сами пожелали узнать мое мнение в ее присутствии… И я его сформулировал, не сказав ничего лишнего. Если вас интересует причина, которая, по-моему…

— По-вашему?

— …привела к тому, что они прозвали «Авангард» зверюгой, хотя и не могут объяснить почему…

— Ну, ну?

— То это просто, как колумбово яйцо. Вы, конечно, тоже…

— Меня оставьте в покое! Договорите насчет «колумбова яйца».

— Так вот, по мере увеличения скорости вращения клеть, то есть вращающаяся масса, становится все менее различимой. Вы сами сказали: при нормальном режиме работы клеть различить нельзя.

— Совершенно верно.

— Но следует иметь в виду еще другое: невидимая клеть вращается с бешеной скоростью не вместе с катушками, а вокруг них, кажется, будто катушки чуть колышутся в своих люльках, словно машина уже остановилась. Отсюда полное впечатление, что в случае необходимости к ним можно прикоснуться рукой.

Инженер д'Оливо снимает лист, рассматривает незаконченный набросок, кладет его в ту же папку, что и предыдущий, и снова вместе с табуретом поворачивается к Бонци.

— Скольким людям вы уже изложили свою теорию?

— Это не теория. Если, конечно, вы не подразумеваете под теорией…

— Скольким и кому именно?

— Пока никому.

Д'Оливо (после небольшой паузы): — Сколько, вы сказали, вам лет? — Ему удалось сохранить прежний тон. После второй, более продолжительной паузы, так и не дождавшись ответа, точно таким же тоном — В отношении «Авангарда», пока мы не создадим другую крутильную машину, еще более революционную, можно было бы кое-что предпринять. Скажем, заключить клеть в закрытый цилиндр. Без всякой прорези. Снабдить его устройством, не позволяющим открывать клеть на ходу. Казалось бы, куда проще. Но это неосуществимо. Ясно почему?

— Конечно. Без прорези работница не сможет заметить обрыв проволоки.

— Стало быть, это повлекло бы за собой значительный расход материала, чего мы допустить не можем. Вот если бы поставить электронное устройство…

Бонци (весь просветлев): — Электронное тормозное устройство!

— Опять колумбово яйцо, да? Но даже если не учитывать, во что это обойдется, — а обойдется это недешево, — и не задаваться вопросом, стоит ли игра свеч, по моим подсчетам для того, чтобы разработать такое устройство, испытать его и внедрить, понадобится не менее двух лет. Да, года два.

— А до тех пор?

— Если девчонка — дура, замените ее.

— Девчонка-то в порядке.

— Значит, не о чем говорить. Могу ли я рассчитывать и на ваше молчание? Никто, ни один человек не должен знать, что я вам сказал. Смотрите не проговоритесь. Вы молоды и не знаете, какой у них нюх. Чем человек невежественнее, тем больше, по закону самосохранения, в нем развиваются догадливость и нюх. Они сразу раскусят, в чем дело, и уцепятся за этот вариант, чтобы заставить нас остановить «Авангард», держать его на приколе до тех пор, пока не будет готово новое устройство. Этого допускать нельзя, ни в коем случае.

— Из соображений престижа?

— А если б даже так! Разве логика производства, говоря вашими же словами, не требует того, чтобы мы заботились об авторитете инженерно-технического персонала и руководства?

Ответа д'Оливо не ждет. Вернее, даже не хочет слышать. Он соскальзывает с табурета, быстрыми шажками перебегает в другую часть кабинета и садится за письменный стол. Это его всегдашний способ давать понять, что аудиенция окончена. Если разговор начался за столом, он перебегает к чертежным доскам и наоборот. Бонци уже шагнул за порог, когда д'Оливо сухо окликает его:

— Так сколько же вам лет?

Бонци колеблется, потом все-таки отвечает:

— Двадцать три.

— Затворите дверь.

— Да, господин инженер.

— Я, со своей стороны, могу создать вам условия, при которых вы не захотите кочевать с одного ранчо на другое ни через шесть месяцев, ни через шесть лет. Как вы насчет батареи из двенадцати «Авангардов» с электронно-счетным устройством? А весь этот хлам — старые крутильные машины — на слом?

— Было бы замечательно!

— В сложившихся обстоятельствах многое будет зависеть от вас, от вашей серьезности.

— Я полагаю, вы хотели сказать: от лояльности.

— Да.

XVIII

Комиссия против обыкновения собралась в полном составе. Нет только Гавацци, но она, конечно, придет. В объявлении, которое под расписку разносил вчера посыльный, было сказано: «В связи с предстоящим переизбранием Внутренней комиссии состоится внеочередное заседание, посвященное рассмотрению договоров, заключаемых между собой конфедерациями профсоюзов». А внизу от руки было дописано: «Явка обязательна», хотя, учитывая важность вопроса, можно было бы этого и не добавлять. В листке, который Дзанотти передает Гуцци, тот — Кастельнуово, а Кастельнуово — Ригуттини и так далее, «рассмотрение договоров» числится вторым пунктом повестки дня, а первым стоит почему-то снова всплывший вопрос «О новых крутильных машинах в цеху Г-3».

Ригуттини: — Опять «О новых крутильных машинах»? Нельзя ли их передвинуть на конец?

Он, как всегда, простужен: нос распух, глаза покраснели, слезятся. Говорит, прижимая ко рту платок.

Дзанотти пропускает замечание мимо ушей.

Мариани: — Первым пунктом или вторым, не все ли равно? Чего мы ждем? Я, например, ровно в семь должен уйти.

Гуцци (приходя на помощь Дзанотти, по-прежнему сидящему с отсутствующим видом): — Нет Гавацци. Если бы в тот проклятый вечер, когда шел разговор о крутильных машинах, ты не смылся, то ты бы знал, что без Гавацци…

Ригуттини (настаивая на своем, стучит по столу обручальным кольцом, чтобы привлечь внимание Дзанотти): — Тем больше оснований начинать с другого вопроса. А Гавацци подойдет. Эй, народный комиссар, ты меня слышишь?

— Сын мой, сын мой! — вздыхает Джани Каторжник (в фашистских застенках заработал себе туберкулез, теперь ходит с двусторонним пневмотораксом, неприятностей — вагон, мало кому так не везет, как ему, и тем не менее он — на первом месте, если не по оптимизму, то во всяком случае по готовности побалагурить). — Дай нам бог управиться до полуночи без скорой помощи и пожарной команды хотя бы со вторым вопросом!

Ригуттини (в носовой платок): — А пока теряем время.

Мариани: — У меня его и так в обрез.

Дзанотти (на ухо Гуцци): — Ты с ней сам говорил? Лично?

— Лично.

— А она что?

Гуцци (пожимая плечами): — Она сказала: «Давно пора».

Дзанотти составляет список присутствующих, не спеша, тщательно выводя каждую фамилию. Потом ставит на голосование: «Кто будет вести протокол?» Хотя заранее известно, что обязанность секретаря свалят, как всегда, на аккуратного Гуцци. После чего все же опять предлагает:

— Подождем еще минуты две. Если не подоспеет, тогда уж…

Ригуттини: — Я считаю, что порядок — один для всех. Раз назначено на определенный час… — Он останавливается на полуслове, потому что присутствующие уже задвигали стульями, скамейками и, сгрудившись вокруг пепельницы, принялись беседовать между собой.

У Гуцци всегда есть что рассказать. На сей раз не о себе, а о своем родственнике (двоюродном брате жены, поясняет Каторжник, который все про всех знает):

— Нет, вы только послушайте. В числе инвалидов войны, взятых на завод по разверстке, был такой человек по имени Гаццанига, без глаза (в Албании осколком выбило). Отдел кадров направил этого Гаццанигу наверх: в конце концов, одним рассыльным больше, одним меньше, не убудет. Является он туда, а секретарша бухгалтера Шанка заквакала: «Пресвятая богородица! Но он же страшен, как смертный грех!» Еще бы, ведь Гаццанига носит на глазу черную повязку. А что поделаешь? Стеклянный глаз ему не по карману… Так вот, из-за этой суфражистки Гаццанигу снова отправили в кадры, а оттуда загнали на свалку и только через пять месяцев нашли ему место — на теплоцентрали, ночным сторожем. Наверно, решили, что, если кто вздумает воровать уголь, испугается. А того не учли, что он своим единственным глазом не способен отличить Гавацци от Шельбы!

Теперь очередь присяжного остряка Каторжника:

— То, о чем расскажу я, случилось совсем недавно — позавчера, во вторник. Нагрянул к нам какой-то журналист в сопровождении одного ученого блондинчика из «отдела по связи с общественностью» и заявляет, что он проводит опрос рабочих миланских предприятий: нравится ли им работать у станка, Не считают ли они, что трамвай следует заменить троллейбусом, ездят ли по воскресеньям на рыбалку и так далее и тому подобное — обычный идиотский набор. Спрашивает: «Не желает ли кто-нибудь рассказать о своей жизни? Описать какой-нибудь случай, знаменательный или просто любопытный эпизод для моего журнала?» Я выхожу вперед — чурбан чурбаном, встаю по стойке «смирно» и представляюсь: «Каторжник, Пьерантонио». «Каторжник?» — переспрашивает он. «Так точно, — говорю, — Каторжник. Номер двадцать один-два-пятьдесят один». — «Ах вот что! — обрадовался тот. — Вы хотите подчеркнуть, что, хотя вы — простой рабочий, у вас есть дома телефон. Обычный или спаренный?»

Раздаются смешки.

Каторжник продолжает, по-прежнему на два голоса — грубым, солдатским и елейным, поповским, сопровождая рассказ соответствующей мимикой:

— Тот так и записывает: «Каторжник, Пьерантонио». «Из рабочих, да?» — «Нет, — говорю, — ошибаетесь». — «Ах вот как?» — «Я человек в возрасте, родился за семнадцать лет до Октябрьской революции. А тогда рабочих, в теперешнем смысле, еще не было».

— Ничего не понимаю! Какое отношение вы имеете к Октябрьской революции?

— Я? Какое я мог иметь к ней отношение, если мы жили тогда в Каратэ Брианца! — Тот совсем запутался и решил продолжать опрос по обычной схеме: «Вы семейный или одинокий?» «Нет, — говорю, — не одинокий». — «Прекрасно. Ваша семья тоже здесь работает, на Ломбардэ?» «Как же, как же», — говорю.

Переждав, пока все отсмеялись:

— «Дети у вас есть?» — спрашивает, а сам строчит. Что строчит — неизвестно. Может, что челюсть у меня типичная для трудового человека Ломбардии. — «А как же, — говорю. — Есть и дети, и братья, и сестры. Семья у меня большая, крепкая, сплоченная». Он опять строчит, на блондинчика время от времени поглядывает, — дескать, видишь, как у нас все ладненько получается. А тот как на иголках. «Замечательная, — говорит, — у вас семья. Большая рабочая семья». «Не рабочая, — поправляю, — а пролетарская». Он криво так усмехается, подбородком дергает. А тот, другой, все локтем в бок его толкает.

Всех разбирает смех; на глазах слезы, губы плотно сжаты, чтобы не смеяться, но хохот все же прорывается то тут, то там. А бедный Дзанотти совершенно извелся.

Он затеял это обсуждение, рискуя вызвать справедливые нарекания товарищей, только для того, чтобы оказать Гавацци заслуженное уважение, она же не только не явилась, но даже не предупредила, что не придет.

Каторжник: — «Скажите, — спрашивает он меня, — вы поступили сюда еще юношей?» — «А как же, — говорю. — Даже раньше: ребенком. Младенцем». — «Ну, это уж вы преувеличиваете!» — «Ничего подобного. Именно завод „Ломбардэ“ сделал из меня человека. Человека в нашем понятии».

Блондинчик тянет журналиста за рукав; тот наконец тоже почуял неладное и стал закругляться: «Я, кажется, отнял у вас много времени. Пусть кто-нибудь еще расскажет какую-нибудь историю или случай». — «Зачем же? Я и сам вам расскажу! Незамедлительно». — «Если вы настаиваете, пожалуйста!»

Начал я с даты: «Седьмое марта тысяча девятьсот сорок четвертого года. Время: розно десять. Ровно в десять, как было задумано, — гудок, прекращается подача электроэнергии, а мы прекращаем работу. Забастовка. Политическая, учтите, а не за повышение жалованья. Вы записали, когда это было? Седьмого марта сорок четвертого года. Помню, день выдался прекрасный. Знаете, как бывает к весне: в парках порхают первые бабочки, желтенькие такие. Солнце светит неописуемо. Играет на броне танков, выстроившихся вдоль главной аллеи, на шлемах эсэсовцев (настоящих — немецких), на пряжках с надписью „Gott mit uns“[10], на автоматах… Было их, этих автоматов, столько, что, когда немцы ворвались, мне показалось, будто передо мной — взбесившиеся камышовые заросли…

Мы стоим неподвижно, как изваяния, молчим, застыли около застывших, умолкших машин. Завод стоячих мертвецов».

Дождавшись, когда оживление стихло, Джани продолжает:

— «Вы записали, что гудок прогудел ровно в десять? Так вот: гудок прогудел в десять, а в десять сорок девять все было кончено. Я запомнил, что это было в десять сорок девять, потому что после ухода последнего эсэсовца поднял глаза и посмотрел на часы — вон те часы, под балкой, видите. Они и тогда здесь висели. Стрелка не доскакала одного деления до без десяти. Из семидесяти восьми моих братьев и сестер, из этой моей большой семьи завода „Ломбарда“, о которой я вам говорил, сорок восемь мы больше не увидели. Что с ними сделали? Употребили на мыло? На зубную пасту? Кстати, — говорю я журналисту, — не кажется ли вам, что мы с вами уже встречались? Именно здесь, в тот самый день! Ну, конечно! Вы и есть тот молодой человек в щегольском мундире центуриона, который был тогда переводчиком у этого… черт, как его звали… подскажите… фельдфебеля, что ли? Знаете, с лица вы совсем не изменились, разве что фигурой… Нет, нет, не уверяйте, что это были не вы. У меня на фашистский оскал память железная, в сердце след остался…»

Каторжник провел рукой по лицу.

— Все это, конечно, брехня. Не нашлось бы ни одного центуриона, ни одного молодчика из республики Сало[11], у которого хватило смелости или безрассудства явиться в день великой забастовки на «Ломбардэ» — даже уцепившись за немецкий «панцер»…

Воцарилась тишина.

Дзанотти: — Так и не пришла.

— Кто?

Все мысленно еще были там, в тех далеких днях, куда увел их рассказ Каторжника, — таких далеких и вместе с тем близких.

XIX

Это одна из тех ночей, когда Сильвии, человеку простодушному, без завихрений, тоже не по себе. Раньше с ней это бывало при смене времен года, чаще всего в начале весны или в конце осени. А теперь — наверно, критический возраст наступил — может схватить в любую минуту. Покалывает, как иголками, поясницу, под коленками. «Пустяки, пройдет», — успокаивает она себя. А мысли бегут… Выключен ли газ? Закрыли ли двое старших, вернувшись домой, дверь на задвижку? Кто сегодня дежурный по молочным бутылкам и по мусорному ведру? Нет ли у малышки температуры? Она что-то бледненькая. А вокруг свирепствует корь, у Роэллы слегли все трое…

Не зажигая света, тихо-тихо Сильвия выскальзывает из-под одеяла и как есть, в ночной рубашке, босиком, ощупью пробирается к двери. Не наткнуться бы на комод, на распялку, куда на ночь вешается одежда, на стол и стулья в столовой, на латунную подставку для зонтиков. Дверь заперта, пустые бутылки из-под молока и помойное ведро выставлены на площадку — справа и слева от двери; газ выключен — и наверху и возле трубы. Лоб у девочки свежий, как лепесток розы. Во всех комнатах спят, дышат здоровые существа, плоть от плоти ее. Молча, как призрак, Сильвия снова залезает под одеяло. А Маркантонио? Вот счастливый человек! Пятьдесят лет, а спит крепче пятилетнего ребенка. Как протянул руку погасить ночничок, так и заснул, и спит тихо-тихо, не засопит, не кашлянет… И пошли-покатились мысли Сильвии по этому склону. Беда с ним, удержу не знает. Он думает, ему двадцать лет. Завод, семья, ячейка — ни минуты передышки. И вечно придумывает себе новые занятия. Прочесть три газеты за вечер ему, видите ли, недостаточно. С некоторых пор взялся еще за книги. Чем только не интересуется! И история, и науки разные, и география, и геометрия, и даже бухгалтерский учет. Актив — пассив, приход — расход. До того засиживается, что голова на плечах не держится. Книга — бац! — и на полу.

Страшно хочется курить. На тумбочке, со стороны Маркантонио, лежит пачка «Национальных». Спички там же. Сильвия опять слезает с кровати, крадучись, на цыпочках, прижав пальцы к губам, огибает супружеское ложе, осторожно, чтобы не задеть ночничок, протягивает руку и в невероятном кавардаке, который Маркантонио устроил на своей тумбочке, ловкими пальцами нащупывает наконец вынутую из пачки сигарету, лежащую на плоской книжечке со спичками «Минерва». После секундного колебания — вжик! — огонь спички прорезает мрак… Маркантонио встрепенулся и сел на кровати.

— Сегодня пятница? — В вопросе — отголосок войны, подполья, когда Маркантонио каждую пятницу вставал на два часа раньше, чтобы в семь утра быть возле Тичинских Ворот. Туда аккуратнейшим образом являлась Катя — связная павийской организации. Единственная женщина, к которой Сильвия ревновала мужа, хотя и понимала, что глупо к ней ревновать, так и оставшейся неизвестной.

— Спи. Еще ночь.

— Постой, никак не соображу, какой вчера был день — четверг или среда. Черт возьми, уж не пропустил ли я пятницу?

Сильвия снова в постели, сигарета путешествует в темноте от губ к блюдцу, пристроенному на холмике живота, и обратно.

— Война уже лет двенадцать как кончилась, — успокаивает она мужа.

— А тебе не померещилось?

— К счастью, померещилось тебе, а не мне.

Она садится в постели, растирает окурок на блюдце, пока он не превращается в кашицу.

И, забыв о том, что может разбудить детей, громко:

— В конце концов… Где он, этот конец-то? Где? Как я посмотрю, дело идет опять к фашизму. Не к тому шутовскому, что был раньше, а похитрее — к современному. Вот конец, который мне видится. Вот тогда связь будет ясна. А то шумим по поводу полупобед, расстраиваемся (но не слишком) из-за полупоражений, приспосабливаемся к полусвободе. На дно не идем, но и к цели не плывем. Держимся на поверхности, и только. Ты спишь?

Она протягивает руку, нащупывает высокий, крепкий лоб мужа, взъерошивает ему волосы.

— Послушай, мне надо кое о чем тебя спросить.

Молчание.

Она убирает руку, нашаривает «Минерву». Торопливо отрывает спичку, но в спешке роняет ее куда-то в складки пододеяльника. Отрывает другую, зажигает.

Маркантонио, вздрогнув, вскакивает:

— Сегодня пятница?! — Сразу придя в себя, хмыкает.

Сильвия: — Потерпи немножко, только скажу одну вещь и оставлю тебя о покое.

— Закурить, что ли?

— Всего два слова.

Откидываясь на подушку:

— Пожалуй, закурю.

— Помнишь, позавчера, на остановке восьмого номера я тебе говорила, что хочу кое-что тебе сказать, но что это не к спеху. Я хотела поговорить с тобой о…

— О Гавацци, — подсказал, зевая, Маркантонио.

— Удивительный человек! Как ты все помнишь?

— Ну, давай, давай!

— Так вот. — Сильвия все еще не решается. — Худо дело с Гавацци.

— Гм-м. Все толстеет?

— Я говорю об «Авангарде». Ты спишь?

— Почти.

Сильвия (снова чиркнув спичкой, держит ее, пока не обжигает пальцы. Торопливо): — У нее есть какой-то план, но она ни с кем не делится, решила все делать сама. Это неправильно. Это значит встать на путь интриг. Уж если профсоюзный работник…

— Попробуй уснуть.

— Она — настоящий человек. Упорнее нас всех. Себя не жалеет. И все же… Ты спишь?

— Засыпаю.

— Я больше за нее голосовать не буду. Она ведет себя не как профсоюзная активистка, а как игуменья. Понимаешь, что я хочу сказать?

Молчание.

Огорченно: — Ты спишь.

Сильвия прильнула к мужу.

— Знаешь, что я думаю? Такие, как Гавацци, больше не нужны. Такие, как Дза-нотти, Брамбиллоне, Маркантонио, Сильвия, — тоже. Нужны новые люди, которые только начинают жить, у которых нет за плечами того… той…

Она шепчет эти слова еле слышно, а сама бессознательно все теснее и теснее прижимается к мужу.

Маркантонио — спит он или бодрствует — все равно неизменно чутко реагирует на сигнал.

— Нет, ни за что… Я хочу спать… Не надо… Боже мой, пепельница…

Потом, когда обоим так хорошо, что не хочется отстраняться:

— Весь пододеяльник — в пепле…

Аделе Колли стоит на кухне у окна, комкает в руке край занавески — видно, подошла опустить штору да так и застыла на месте. Отчего? Увидела улицу? Внешний мир, от которого она все больше отдаляется? Или просто хотела посмотреть, с кем подойдет к дому дочь?

Свет она зажигать не стала. В квартире мрак, только со двора и с улицы проникает в дом едва приметный брезжущий свет, на потолке дрожит отсвет красно-лиловых неоновых вывесок.

— А ты все экономию наводишь! — С этими словами Марианна бросается по очереди ко всем трем выключателям — в коридоре, на кухне, над умывальником. — Это какой-то психоз!

Она срывает с себя пальто, швыряет его на стул. Всматривается: котиковый воротник распластан на спинке, рукава свисают по сторонам, чуть не до полу… Похоже на жалкую марионетку. Пьеро в трауре. Если застегнуть на все пуговицы, сходство с Пьеро будет еще полнее. Мать по-прежнему стоит неподвижно. Дочь зачем-то хватает тряпку и принимается вытирать клеенку — тщательно, каждую трещинку.

Марианне достается: шутка ли — простоять десять часов у «Авангарда», восемь плюс два сверхурочных, введенных из-за заказа, срок которого давным-давно истек. Не удивительно, что устаешь как собака. Но она и вида не подает, слова не скажет. Взяла себе за правило с первого же дня работы на заводе перед матерью нос не вешать. И еще одно: не рассказывать, как прошел день, пусть мать сама придумывает, о чем разговаривать. Марианна уже знает, что любое замечание, выходящее за пределы обычных тем, только распаляет материны страхи и подозрения. Сегодня вечером она вдобавок еще видела в окно, что Марианну провожал парень, который как бы ради приличия вел мотороллер за руль, — как раз сегодня, когда она вернулась на два часа позже…

— Сама пойми, — говорит Марианна, всем своим видом и тоном показывая, что настроена вполне миролюбиво, — открываешь дверь в собственную квартиру и оказываешься в каком-то склепе… Ну, ладно. Добрый вечер. Как ты себя чувствуешь? Палец еще ноет? Голова болит?

Ответа нет. За стеной у Соццани орет радио:

Они-то долговязые, а я совсем малышка, а я совсем малышка…

Господи, какое вокруг убожество… Кухня холодная, неуютная. На плите — тарелка с остатками вчерашнего супа, похожего на блевотину. На краю раковины — две картофелины, — ровно две! — плохо очищенные, переваренные. На буфете, куда хорошо бы поставить что-нибудь красивое — скажем, часы под стеклянным колпаком или гипсовую статуэтку, — две глубокие тарелки с выщербленными краями, два высохших сморщенных мандарина, две разномастные ложки, положенные крест-накрест, салатница с целым ассортиментом разных остатков: тут и лук-порей, и корки сыра со следами терки… Ошметки какие-то… От клеенки тоже остались одни ошметки: вся изрезана, на сгибах вытерлась. Ножки у стульев стертые, как каблуки старых туфель, — тоже ошметки. За стеклянными дверцами буфета — ошметки так называемого парадного кофейного сервиза. А на буфете, сверху, — блюдце с оплывшим огарком свечи, высотой не больше двух сантиметров. Ошметки, ошметки, всюду одни ошметки… И нет вокруг ничего, о чем можно было бы сказать: «Мне этого хотелось, и у меня это есть». Ни любительской фотографии, ни почтовой открытки, ни цветной обложки журнала, засунутой за стеклянную дверцу буфета или прибитой к стенке, — ничего. Даже миссионерского календаря с коленопреклоненным негритенком и то нет… Пусто — хоть шаром покати.

— Госпожа Колли, — пытается шутить Марианна (но улыбка получается натянутая), — почему вы такая хмурая? Уж не потому ли, что меня продержали на заводе на два часа больше? — Напрасно прождав ответа, она с наигранной бодростью продолжает: — Знаешь что? Сбегаю-ка я к Панцере и возьму двести, двести пятьдесят или даже триста граммов макарон — где наша не пропадала! — и банку очищенных томатов. Нет ли сегодня какого-нибудь праздника? Какой-нибудь очередной святой Марии (в календаре их пруд пруди!) или святой Анны? А! У нас даже календаря нет. Э, да пошли они к черту, все эти календари, даты и обязательные праздники! Главное — прочь невзгоды и неприятности! Сыр у нас, кроме этих корок, есть?

Молчание.

— Черт подери! — не выдерживает Марианна. Ее всю трясет. — Что это за жизнь! Не могу я больше так! Простаиваешь по восемь, девять, десять часов у машины, глаз с нее не сводишь, а она крутится, как бешеная. И так весь день, без передышки. Не с кем слово сказать… А домой придешь, потакай твоим настроениям, любуйся твоей постной физиономией…

Перевела дух и снова:

— Отец… Ты запрещаешь называть его отцом, говоришь, он мерзавец. Да он святой человек, мученик! Терпел тебя целых пять лет! Триста шестьдесят пять дней, помноженных на пять! — Марианна хватает тряпку, завязывает ее узлом, потом делает по узлу на концах, потом связывает их вместе, получается тугой комок. Швырнуть? Куда? В огарок на буфете? В миску с остатками вчерашнего супа? В две картофелины на краю раковины? Нет, лучше вложить в котиковый воротник пальто, чтобы похоже было на голову поникшего на стуле Пьеро. — Вечно мы одни, я да ты, ты да я… Ты держишь речь, я слушаю. Или делаю вид, что слушаю твои бесконечные жалобы: от холода вздулся мизинец на правой руке; на пятке левой ноги натерла мозоль, болит голова, ноет ключица, припухли железы; то у тебя фурункулез, то судороги… В умывальнике испортился кран, но вызвать водопроводчика — боже упаси! Сломалась палка у щетки, наклоняться трудно — ломит поясницу, но купить новую — какой ужас! Надо экономить, экономить, экономить! Как будто деньги приносишь в дом ты…

Сказала и вспомнила ту, другую ссору, разразившуюся утром ее первого трудового дня, когда она была в таком радостном, приподнятом настроении, а мать все испортила. При этом воспоминании она так дернула за рукав пальто, что стул закачался, опрокинулся на бок, пальто оказалось на полу, а скрученная в комок тряпка-голова, отделившись от ворота-шеи, откатилась к плите.

— Что я должна делать, по-твоему? — Секундная пауза и — новый взрыв ярости. Носком туфли Марианна поддела пальто и отшвырнула его метра на два в сторону. — Ты знаешь, сколько мне лет? Двадцать два года. Долго ли длятся двадцать два года? Сколько мне осталось до того дня, когда я проснусь, посмотрю на себя в зеркало и увижу, что стала такая, как ты? Развалина…

Она замолкает. Сознание внезапно пронзает горькая мысль: а разве сама она знает, что такое двадцать два года? Она знает только одно: через три месяца ей исполнится двадцать три. Ничегошеньки-то она не знает, вот оно что. И жить не умеет. Не понимает, что надо делать, а чего не надо. Вот сейчас, например, она не знает, как кончить тягостную сцену, как выйти из положения…

Пнув еще раз пальто — на сей раз оно повисло на помойном ведре, — она продолжает:

— Молчишь, да? Значит, сама понимаешь, что растила меня для того, чтобы иметь к старости даровую сиделку. Эксплуатировала и продолжаешь эксплуатировать, а теперь, когда тебе волей-неволей приходится отпускать меня из дома, только и смотришь, как бы я не ускользнула у тебя из рук. И шпионишь за мной. Разве нет? Ты заметила, что соседи выключили радио? Вместо очередной передачи, лучше послушать программу фирмы Колли. Еще бы ты не заметила! Ведь ты только на такие вещи и обращаешь внимание! Но если бы тебе сказали, что твоя дочь поступит сегодня так же, как поступал твой муж, — хлопнет дверью и уйдет, — и поведет себя как все двадцатидвухлетние девочки, ты могла бы не беспокоиться: ты воспитала свою дочь, как хотела, сделала из нее такую идиотку, что хоть сто пар башмаков износи, а парня, или, как ты говоришь, кобеля, ей ни за что себе не найти. Самое главное для тебя — чтобы все было шито-крыто: не дай бог, Соццани услышат, что у нас хлопнула дверь.

Но Аделе Колли не шевельнулась, даже с ноги на ногу не переступила, а продолжала стоять, ухватившись за занавеску, не будь ее, она, кажется, рухнула бы, свалилась бы на пол грудой тряпья.

— Мама…

Боже мой, боже мой… Неужели она весь день простояла у окна? Смотрела на улицу, вглядывалась в каждого, кто входил в дом, в надежде, что он вернется. Единственный мужчина в ее жизни, тот, что оставил ее восемнадцать лет назад. Но ведь он живет где-то здесь, в этом необъятном городе. Постаревший, больной… Может, плохо ему, одиноко… Может быть, он нуждается в помощи. Это единственное, что могло бы вернуть ее жизни какой-то смысл, разрубить этот узел осложнившихся отношений с дочерью, которая незаметно превратилась в женщину.

— Мамочка…

Молчание. Наконец Аделе заговорила — обычным будничным голосом:

— Тут приходила одна женщина…

— Кто такая?

— Хотела с тобой поговорить. Минут за пять до твоего прихода. Она сказала, что зайдет еще.

Руки Марианнь вцепились в манжеты пальто.

— Когда она придет, я ее спущу с лестницы. Я ее предупредила. Сказала ей: моя дочь работает. Честно работает.

Пальцы разжались сами собой. Пальто опять на полу, как кучка навоза.

— Ты ее знаешь. Она назвалась, кажется, Андреони. Да, да, Андреони.

XXI

Сидя за своим столом, Рибакки видит, как Бонци взбирается по железной лестнице, которую рабочие прозвали «Голгофой»: она ведет в дирекцию. С понедельника до сегодняшнего дня, то есть до четверга, — в третий раз. По своей инициативе? Или по вызову, к инженеру д'Оливо? Кроме как у начальника цеха, селектор, связанный с верхним этажом, есть только в соседнем клубе, где сидят конторщики, — на столе у господина Ваи. Господин Ваи — мрачный тип лет шестидесяти, похожий, бедняга, на беспозвоночное: голова его — как бы утолщение шеи, а шея — сужение торьса, поэтому с незапамятных времен за ним закреплена беспощадная кличка Яйцевидный Червь.

В эти дни Рибакки не раз наблюдал (стрекота селектора через перегородку не слышно), как торс-шея-голова перегибается через стол за трубкой; вот он не спеша ее снимает, описывает рукой полукруг, чтобы не запутался провод. Рибакки подмечает (он может разглядывать господина Ваи беспрепятственно: тот сидит к нему спиной), как до противного точно он рассчитывает каждое движение, равномерно распределяет затрачиваемые усилия, чтобы нагрузка на торс-шею-голову была равна нагрузке на трубку-руку. Господин Ваи ждет. Все еще ждет. Стало быть, на проводе инженер д'Оливо. Все свои приказы д'Оливо отдает лично: вызывает к себе секретаршу, знаком указывает на селектор, произносит имя нужного человека и, когда тот на проводе, заставляет и его и секретаршу ждать, пока он, д'Оливо, не соблаговолит обратить на них внимание. Итак, господин Ваи ждет — ждет и потеет. Голый череп покрывается мелкими капельками. Все еще ждет или уже получил свою порцию? Ибо речь может идти только об одной-единственной тираде: на конторщиков такая привилегия, как быть объектом телефонного словоизвержения инженера д'Оливо, не распространяется.

Но вот торс-шея-голова господина Ваи отделяется от трубки-руки и ввинчивается в черный кокон халата. Виден лишь яйцеобразный череп, склоненный над гроссбухом, картотекой или протоколом. Все его участие в разговоре свелось к двум «слушаюсь»: одному — в начале, другому — в конце беседы. Лишнее доказательство того, что собеседником его был не кто иной, как д'Оливо. Внезапно голова господина Ваи изменила положение, она склонилась набок и закачалась, будто сместился центр тяжести. А Бонци? Бонци у себя в закутке. Всюду он поспевает, этот Бонци: то он возле «Гумбольдтов», то возле «Бронделей», то возле «Фиатов», то возле намоточных. Его можно видеть на складе запасных частей и неподалеку от «Авангарда». То он верхом на своей неразлучной табуретке, то подпирает столб за спиной у работницы. С неизменной черной тетрадкой в руках или в кармане чистенькой спецовки. Интересно, понесет ему сейчас мальчишка, что на побегушках в конторе, листок с так называемым «внутренним сообщением»? Нет, никого не видно. На этот раз никого. Может быть, конечно, это случайное совпадение, но так повторялось уже несколько дней: после разговора с д'Оливо Ваи словно подает невидимый сигнал — Бонци срывается с места, мчится к «Голгофе» и, перепрыгивая через три ступеньки, в два счета оказывается наверху.

Рибакки смотрит на часы, рисует в блокноте кружок, укладывает в нем две спички, одну без головки, — вместо минутной и часовой стрелок. И начинает ждать. Проходит четверть часа. Двадцать минут, двадцать пять. Полчаса… Проходят тридцать пять минут… В последний… нет, в предпоследний раз он пробыл там тридцать восемь минут. И имел наглость еще целых четыре минуты простоять на лестнице, словно это место на виду у всего цеха специально предназначено для раздумий. Вытащил из кармана черную тетрадь, стал что-то записывать… Уж не протокол ли встречи с д'Оливо? Или д'Оливо дал ему какие-то инструкции через голову своего главного помощника?

Воспользовавшись тем, что Бонци принес очередную диаграмму производительности труда за истекшие две недели («Количество рабочих часов на машину»), Рибакки, мельком взглянув на лист, сказал:

— Присядьте.

Он склонился над диаграммой и стал ее изучать, тщательно, как всегда — э, нет! — тщательнее, чем когда-бы то ни было. И пером ставил на полях крестики. Бонци смотрит куда-то вдаль, сквозь стеклянную стену. Оказывается, достаточно подняться на полтора метра над уровнем цеха, чтобы охватить взглядом все необъятное машинное хозяйство, конвульсивное мелькание шатунов, терпеливое вращение больших зубчатых колес, маховиков, катушек… Ничто не может сравниться с этим зрелищем — ни вечные снега, ни голубые зеркала озер, ни цветущие луга, ни золотистые поля, ни леса… Вот это — панорама! Какое многообразие, какой размах, какая гармония! Торжество человеческого разума! Но сколько еще надо обновить, переделать, преобразовать, заново изобрести, все более упрощая частности в соответствии с целым и наоборот. Ах, если бы распоряжался всем этим богатством, командовал отсюда, с этой высоты, не бюрократ от производства и не жандарм, а молодой, способный, целеустремленный специалист! Если бы… В этом вся загвоздка…

И не то вопросительно, не то утвердительно:

— Я могу идти…

Рибакки: — Вы еще новичок. Со временем поймете, что если вышестоящее лицо просит вас сесть, то в ваших же интересах подчиниться.

Бонци не шелохнулся. Рибакки продолжает испещрять поля диаграммы значками. Не поднимая глаз:

— А пока усвойте, что когда вышестоящее лицо говорит вам «садитесь», то это равносильно приказу, облеченному в вежливую форму.

В комнате всего один стул. Он стоит у стены напротив письменного стола. Стоит для украшения, только зря пылится: Рибакки никогда и никого сесть не приглашает — независимо от пола и возраста посетителя и от продолжительности разговора. Бонци выполняет приказ буквально и садится на стул, не пододвинув его к столу.

Рибакки: — Пододвиньте стул. Или я должен опять пояснить, что это приказ?

Бонци расхулиганился, как мальчишка. Раз нельзя не подчиниться, он пододвигает стул так близко, что ноги его почти соприкасаются с ногами Рибакки.

Рибакки: — То, что вы называете писаниной, становится перископом…

Бонци совсем распоясался: оперся локтями о письменный стол начальника и прикладывает руки к глазам в виде бинокля, устремленного вниз:

— В коем узреют только палочки и цифирки, мерцающие подобно светлячкам во тьме.

— Ничего темного, непонятного, по-моему, нет. Каждые две недели снимаются одни и те же показатели, на основе которых составляется диаграмма, а затем в соответствующем масштабе эти данные переносятся на диаграммы, составляемые раз в полугодие. Таким образом проверяется, насколько эффективно используются разные типы машин. С одной стороны, производится сопоставление диаграммы за истекшие две недели с предыдущими, с другой стороны, сопоставляются результаты полугодий.

Бонци вдруг говорит резко и даже со злостью:

— Непонятно, на кой черт вся эта лавина сведений? Целая свора чиновников только тем и занята, что их собирает, сортирует, группирует, снова сортирует и аккуратненько складывает в архив. Чтобы дать почувствовать свою власть? Дескать, сказано— делай, а что это кошкин труд— не твоя забота. Как в армии с новобранцами. Или эти шляпы, — он ткнул большим пальцем в сторону конторы, — которые ни на что другое не способны, нужны в качестве щита? Будь я хозяином, я бы их всех отправил в бессрочный отпуск и назначил бы солидную пенсию. Пусть расходы на их содержание ложатся на соцстрах, и не увеличивают себестоимость продукции. Улучшились бы производственные показатели, а заодно разбухла бы графа «Пособия и вспомоществования», которая так укрепляет престиж фирмы в глазах общества.

Рибакки: — Великолепно. Только ваша исходная позиция, к сожалению, произвольна! Не знаю, откуда вы взяли, будто никто не анализирует сведений, которые мы поставляем.

Рибакки холоден, он начеку. Парень наскакивает на дирекцию? Значит, кто-то стоит за его спиной, прикрывает с тыла. Но кто именно, вот вопрос…

А Бонци горячится:

— Даже если так… Что могут подсказать голые цифры человеку, который не знает, что конкретно за ними кроется, каково фактическое положение вещей, какова взаимосвязь различных факторов, какие переменные ведут к изменениям и как меняются сами?

Тут-то Рибакки и улучил возможность задать интересующий его вопрос:

— Я думал, что инженер для этого вас и вызывал, заметив в диаграмме за вторую половину декабря, что кривая «Гумбольдтов» пошла вниз.

Бонци (поблескивая глазами дикой кошки): — Как будто это зависит от нас… Сокращаются заказы! Наверху хотят доказать, что себестоимость продукции «Гумбольдтов» слишком высока и не выдерживает условий рынка. Раз заказы сокращаются, рано или поздно с «Гумбольдтами» придется расстаться. А затем, вероятно, и с «Бронделями».

— Это вам инженер сказал?

Бонци: — Инженер? Может быть, он вам это говорил?

Рибакки (с трудом сдерживаясь): — Вы, Бонци, человек одаренный. Но вам очень мешают ваши замашки, эта ваша манера плевать в собственный колодец, обзывать дураком всякого, кто не пришелся вам по вкусу… Никому это не нужно, вы сами знаете, и вовсе не способствует устранению… недочетов, которые вы подмечаете. Пожалуйста, не уверяйте меня, что все дело в темпераменте. Вы обладаете недюжинной силой воли… Имейте в виду, я с вами разговариваю сейчас как старший брат.

— Как старший брат? С чего это вдруг? Вы — мой непосредственный начальник. Вам дано право меня допрашивать, и вы им пользуетесь. Если вы делаете это не как следователь, а в духе «человеческих отношений», то это тоже ваше право: ведь вы вольны выбирать любой из дозволенных или рекомендуемых вам методов. Но избитый вариант насчет старших братьев… С моей точки зрения, это злоупотребление властью. Не стану же я разговаривать со своим шестилетним братишкой как его товарищ по играм!

Бонци подходит к стеклянной стене встает лицом к цеху.

— Вы спрашиваете, кому нужно, чтобы я так себя вел? Мне нужно. Чтобы защитить свое «я». Здесь, если не смотреть в обе, сам не заметишь, как из тебя сделают робота. Или амебу из научно-фантастического романа.

— Кто это делает из вас робота? Уж не я ли?

Не будем уточнять. Мы с вами поглощаем бронхами один и тот же наркотик. Вы — на протяжении многих лет, я — нескольких месяцев.

— Если я правильно понял, вы боитесь уподобиться мне. Не так ли?

— Да, в том числе…

Рибакки (холодно, без всякого выражения): — Откровенность за откровенность. Если вы боитесь уподобиться мне, то я никак не хотел бы…

Он бросает мимолетный взгляд на белесое яйцо, слегка возвышающееся над спиной господина Ваи. Бонци с любопытством оборачивается. Опоздал. Взгляд шефа снова обращен на ногти.

Внезапно Рибакки разражается длинной выспренней тирадой:

— Неужели вы полагаете, что мне доставляет удовольствие, впредь до нового распоряжения, жить между молотом — дирекцией и наковальней — заводом? Или, наоборот, между морем недовольства, волны которого нарастают в цеху, где работают живые люди из плоти и крови, с их насущными потребностями, желаниями и страстями, и преградой, воздвигнутой безымянной иерархией, преградой, о которую эти волны ударяются и разбиваются? Неужели вы думаете, что я нахожу в этом удовлетворение? Что это щекочет мое самолюбие? Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы думаете: однако о карьере ты, брат, печешься, и еще как1 Карьера… Так ли уж она заманчива, эта карьера техника с законченным образованием? Или даже инженера, занимающего руководящий пост… Вы думаете, нашему д'Оливо можно позавидовать? Думаете, перед ним — широкие перспективы, свободный путь к великим открытиям? Достаточно сказать (только прошу об этом не распространяться), что его должны были назначить директором департамента, а назначили какого-то типа со стороны только потому, что тот приходится зятем какому-то министру или заместителю министра… И это не по недомыслию и не злонамеренно, а просто потому, что фирма испытывает реальную потребность в данной политической акции. Другой пример: генеральный директор, который скоро от нас уходит, инженер Роспильози… Он человек старой школы, крутой, но справедливый, с хорошей подготовкой, с опытом. Думаете, он на самом деле уходит по состоянию здоровья, «к глубочайшему сожалению членов правления»? Быть может, члены правления и испытывают по поводу его ухода глубокое сожаление, да что толку? Фактически причина его ухода та, что при так называемой «перетасовке кадров» он выпал из тележки. Знаете, чем отличается наш нижний этаж от верхних? Там воюют за то, чтобы получать не минимум (двести тысяч в месяц), а максимум (два миллиона), не считая представительских, особых премий (нередко в твердой валюте), гонораров за консультации. У нас же можно выколотить еще тридцать или сорок процентов в месяц — увеличить оклад с девяноста до ста, ста двадцати, ста тридцати, ста тридцати восьми тысяч лир плюс тринадцатый месяц… Ну, а кроме денег, что нас держит? Чувство долга, преданность… Кому? Тем, кто нами пользуется, пока мы в приличной форме? Или забота о прогрессе, о движении вперед? Но в каком направлении? К какой цели? И совпадает ли эта цель с моей?

На мгновение Рибакки заглядывает Бонци в глаза. Но тут же отворачивается.

— Вы не можете не признать, что такого рода разговор уж во всяком случае программой «человеческих отношений» не предусмотрен.

Бонци (ледяным тоном): — Как и то, что мы с вами принадлежим к разным поколениям.

Рибакки: — Мне тоже было когда-то двадцать. И не так уж давно.

От линии губ, растянувшихся в невыразительной улыбке, тень грусти скользит выше, доходит до лба — высокого, белого лба, обрамленного редкими, тонкими волосами. И постепенно сгущается. Похоже, что попытка вспомнить или воспроизвести, каким он был в двадцать лет, вызвала у него тягостное ощущение, что между ними действительно пропасть и что он выглядит даже старше тех лет, которые ему приписывает этот нахал Бонци.

— В те годы я заслушивался Бетховеном и распалялся при мысли о том, какие мне предстоят свершения.

Бонци: — А кто такой Бетховен?

Ему скучно, и он не пытается это скрыть.

— Можно мне теперь заняться своими делами? Мелкими, микроскопически мелкими делами, которые меня ждут внизу?

— Идите, идите. Да, еще одно. Я ничего не имею против того, что вы зачастили в дирекцию, хотя, как правило, цеховой работник должен действовать через своего начальника. Но я бы просил вас держать меня в курсе дела. Во избежание противоречивых распоряжений и дублирования.

Бонци (решительно): — Я хожу в дирекцию только по вызову. И не забываю докладывать обо всем, что положено.

— Я ведь так, в принципе.

— Теперь мне, по-видимому, можно идти?

XXII

Черт побери, ну и мороз! Легко соскочив с трамвая — благо, ступеньки сами бегут вниз, — Марианна устремилась вперед, держась края тротуара, где меньше встречных. Она в пальто, только что полученном из чистки. Подняв котиковый воротник, прижимает мягкий мех ко рту, к носу, чтобы надышать и удержать хоть каплю тепла. Холод — враг жизни. Ей кажется, что внутри у нее пусто. Сальваторе трусит рядом, тащит, отдуваясь, свой мотороллер слева, чтобы быть поближе к Марианне. Не ворчит и не жалуется: он не баба. Кроме того, с тех пор как он нарушил свое одиночество, ему расхотелось гонять вечерами по туманному Милану; в центре он тоже уже не помнит, когда был, а о загородных поездках в эту пору нечего и думать. Вся его спортивная жизнь свелась теперь к тому, чтобы неотступно следовать, подталкивая одной рукой мотороллер, за Марианной. Глупо, конечно, но что поделаешь, если она не говорит «да» и не прогоняет! Придумав такую форму состязания, он полагает, что при этом хотя бы не страдает его самолюбие, а это минимум, на что может рассчитывать парень в отношениях с девушкой, на честь которой он не покушается.

Они подходят к площади, где начинается бульвар Кони Цунья. Здесь тянется длинная грязная стена, за которой, по-видимому, бездействующий завод или склад; вся стена — от бензоколонки «Шелл» до того места, где начинается ряд ярко освещенных магазинов, — испещрена надписями. Малевали известкой, наверняка ночью, под носом заводской полиции, со зла, а потому жирно, броско. Например: «Подонок… подонок… подонок… Скуарцина, сколько тебе платит Маринетти за то, что ты выкидываешь рабочих… (два слова стерты) на улицу». И еще один лозунг, уже устаревший: «Свободу Корее». Ниже — злободневный: «Алжир — алжирцам». Еще ниже — рукой добровольного блюстителя порядка: «Дурак, кто это читает». И так далее. Сальваторе принципиально в эти вещи не вникает. Они его не интересуют. Его интересует работа, мотороллер. Правда, читать читает, но не вдумываясь. Читает все, что попадается на глаза — названия газет, вывески, афиши, объявления, плакаты. Это создает ощущение, что находишься в центре современной культуры. Вот и сейчас он мысленно возвращается к недостающим словам между «рабочих» и «на улицу». Не потому, что они его сколько-нибудь тронули, а просто потому, что кто-то лишил его материала для чтения. Внезапно заднее колесо, на которое приходится основная нагрузка, на что-то наехало (то ли — классический случай! — на банановую кожуру, то ли на кучку, оставленную собакой, то ли на лужицу машинного масла), и мотороллер — хлоп на мостовую! Так неожиданно, что Сальваторе не верит своим глазам: мотороллер — на боку, руль вывернут, переднее колесо, косо задравшись кверху, вертится вхолостую… Дело плохо! В тот же миг сзади выскочила черная «Феррари» (нос как у акулы, вся сверкает), притормозила, ее повело вбок, по диагонали, — но тотчас выровнялась, как раз вовремя, чтобы пропустить огромный грузовик, который, истошно сигналя, мчался ей навстречу. Все это в течение нескольких секунд. Черная «Феррари» так и не остановилась. В тот момент, когда она нырнула в свой ряд, опустилось стекло, высунулась чья-то рыхлая, желтоватая физиономия, рявкнула «Хамье!» и плюнула в сторону Сальваторе.

Марианна (тут же, ядовито, вслед): — Заткнись, жаба!

Но тот, на восьмицилиндровой, уже укатил.

Шедший навстречу здоровенный парень в туго затянутом в талии «тренче» и клетчатом шарфе а-ля Джузеппе Верди похвалил:

— Молодчина!

Марианна уставилась на него, не зная, что сказать.

— Молодчина! Так и надо: не давай своего миленка в обиду!

И гордый тем, что воздал человеку должное, зашагал дальше. Прохожие, столпившиеся было в предвкушении скандала (всего несколько человек; холод собачий, охотников разгуливать мало), пошли своей дорогой; остался только один парнишка шпанистого вида — сопляк лет шестнадцати, выросший из штанов, без пальто. Он рассматривает мотороллер с тем садистским удовольствием, которое испытывают иные дети при виде убитого животного. Наконец и он пошел прочь насвистывая. Сальваторе и Марианна остались одни, поодаль друг от друга; она уткнулась по самые глаза в котиковый воротник — ей неловко, стыдно, а он стоит как истукан, только потирает ладонями бока, будто сам перекувыркнулся вместе с «Ламбреттой». Мимо мелькают один за другим автофургоны, мотоциклы, грузовики, автобусы, велосипеды — простые и с мотором, словно сговорились как можно сильнее досадить Сальваторе, по крайней мере, так ему кажется. Метрах в пяти-шести впереди, там, где кончается стена и сверкает огнями магазин «Мясо — Рыба», какие-то три кумушки обследуют рыбный прилавок. Одна заглядывает под рыбьи жабры, другая роется в груде сардин, третья перетрогала все этикетки с ценами. Марианна уверена, что они только делают вид, будто интересуются рыбой, а в действительности жаждут посмотреть, что будет дальше — затеет ли она скандал или, громко ругаясь, убежит… Пока что они спорят, пытаясь определить «кто он». Ясно, что не муж. Если жених, то на этот раз будет полный разрыв. Вернее всего, сутенер, которому эта идиотка дала себя опутать; мотороллер краденый, но он сумел ее убедить, что его собственный, дуреха и клюнула.

Господи, сделай так, чтобы рыба, к которой они прицениваются, оказалась недельной давности и чтобы их рвало с нее до тех пор, пока у них не выйдет вся желчь.

— Ну ладно, — бросает Марианна, стараясь говорить как можно спокойнее и не жестикулировать, чтобы не доставить удовольствия трем мегерам.

Сальваторе только это и было нужно. Он поднял мотороллер, поставил его на подпорку и стал подытоживать ущерб. На заднем крыле — вмятины, но покрышка в порядке; рычаг переключения скоростей погнулся, но работает, то же с ножным тормозом. Ничего страшного.

— Можно ездить, — говорит он извиняющимся тоном. В подтверждение своих слов заводит мотор, садится, делает бросок вперед, метров на двадцать, и, притормозив, оборачивается, но мотора не заглушает.

Неужели он думав! что она польстится на его приглашение, именно сейчас?! Марианна устремляется вперед, мимо мегер, мимо Сальваторе, даже не удостоив его взглядом, и по-берсальерски, рысцой — хотя бы для того, чтобы согреть застывшие ноги, — мчится дальше. При этом она бурчит в котиковый воротник:

— Пусть бы совсем развалился, не жалко…

Сальваторе (снова шагая рядом): — В первый раз! За два года ни царапины…

Пауза.

— Но рано или поздно это должно было случиться. В Милане рано или поздно это случается со всеми. На ходу, конечно, ничего бы не было. Разве что сломал бы ногу.

Пауза.

— А водитель черной «Феррари» свое дело знает. Ловко вывернулся.

Марианна (о неулегшейся еще злостью, в воротник): — Жаба.

Сальваторе: — Не мешало мне быть поосторожнее. Вести мотороллер за руль — это не то что ехать…

На следующем перекрестке Марианна переходит улицу на желтый свет. Сальваторе пережидает. Достижения современной техники внушают ему уважение. Уважая их, он как бы вырастает в собственных глазах — «деревенщина», а даст сто очков вперед любому миланцу. Когда зажигается зеленый свет, он рысью кидается через мостовую, но внимательно смотрит под ноги — не сплоховать бы во второй раз.

Марианна опередила его метров на тридцать, не меньше. Догоняя ее, Сальваторе запыхался: мороз, тяжело дышать. И в несколько приемов выпаливает приготовленные за это время слова:

— Я не люблю, когда за меня женщина заступается. Если еще защищает от женщины же — куда ни шло. Но от мужчины — не годится.

Марианна (все тем же тоном, в воротник): — Жаба он!

Сальваторе (тоже не меняя тона): — Когда я бываю неправ, я лучше молчу. — Немного подумав — Давай не будем об этом.

Выглянула луна. Малюсенькая, воздушно-легкая. Но видна хорошо. Более того, по сравнению со всем остальным, она кажется единственной реальной вещью.

— Народился новый месяц, — замечает Сальваторе.

«Знаю без тебя», — с раздражением думает Марианна.

Сальваторе: — Можешь загадать желание. Ты не знала? Только имей в виду: через окно нельзя. Ничего не получится. Более того, смотреть на молодой месяц в окно — плохая примета. Со мной этого не бывает. Я на него смотрю на воле или вовсе не смотрю. Уж если я посмотрю на небо, значит, знаю, что он там. А через окно — никогда.

Всю эту казуистику он выложил единым духом, совсем другим тоном — доверительным, покровительственным. Может быть, лунный свет наводит его на более радостные мысли. Например, о прошлогодней блондинке, оборотистой красивой девице, что таскала его каждый божий день в кино? Интересно, какое он загадал желание, уж не то ли самое, что при своей прежней красотке? Не уговаривал ли он и ее задумать в новолуние желание? А впрочем, почему не попробовать? Что ей стоит… Например, пусть эта Ан… — даже имя ее вспоминать противно, — …пусть эта особа убирается подальше. Чтоб духу ее не было! Ясно? Надеюсь, уточнять имена, причины и предшествующие обстоятельства не нужно? А то отпадет охота загадывать…

Сальваторе: — Ну, как? — Он совсем повеселел. — У меня это быстро делается: раз-два и готово! Заранее продумано. Первое желание, второе желание… Вот в ненастную погоду плохо, редко когда удается поймать луну. А если она не молодая, ничего не выйдет. Но я не спешу, могу потерпеть до весны. Я ей свое второе уже загадывал, она в курсе… — И, как бы поясняя — О женитьбе я не думаю. Дорожу свободой. Да и ты не из тех, что охотятся за мужьями.

Марианна (про себя): «Вот он какой. Эгоист. Все о себе да о себе. Понадобись мне его помощь, разве на него можно положиться? Ему лишь бы прокатить девчонку на мотороллере…»

Сальваторе: — Я так решил: рано или поздно получится само собой.

Подожду. Ты не такая, как все. Тебя надо упрашивать, как пресвятую деву Марию Помпейскую. Другие сразу соглашаются. Не ради меня, конечно, а из-за мотороллера. А как дашь газ, кудахчут. — Уверенно, с гордостью — Ты нет, ты не трусиха. Ты же Марианна с «Авангарда»!

Марианна идет, вцепившись в котиковый воротник. Нашел когда и где напоминать ей об этом! До дома еще не так близко: чадо пройти длинный проспект, свернуть за угол, потом перейти на другую сторону, свернуть еще раз, пройти улицу покороче и только там, за углом…

Улицы освещены слабо, магазинов здесь нет, светятся лишь редкие окна на фасадах высоких домов, в парадных темно, швейцаров тут не бывает; прохожие — одинокие фигуры, кутающиеся в пальто, куртки, шали, — попадаются редко, и каждый занят собой, своими невзгодами. Приезжие говорят: «Тебе повезло, живешь в большом городе…» Они, наверно, думают, что все, кто живет в Милане, имеют квартиру на улице Мандзони или в одном из высотных домов на площади Республики. Мало того, что там всегда иллюминация, чтобы богатые дамочки могли выпендриваться в своих мехах и костюмчиках, у них на каждом шагу регулировщик или полицейский. А здесь, того и гляди, нарвешься на кого-нибудь… К примеру, на эту особу… Вдруг она изменит тактику… устроит засаду… «Ты даже не знаешь, Сальваторе, какая у тебя есть союзница, соучастница! Мели, мели языком: мотороллер — как же… Ничего ты не понимаешь! Знаешь, что я тебе скажу? Если бы не эта особа, я бы с тобой не валандалась, в первый же день дала бы тебе от ворот поворот».

А он все о своем:

— Поездки, про которые я говорю, можно будет делать только месяца через три-четыре. Если вместе. Одному-то что, я бы прошвырнулся хоть сейчас.

Подумав:

— Эх, хорошо бы…

Помрачнев, чуть тише:

— Тогда уж я не усижу! Когда настанут теплые вечера, я просто не выдержу! Я себя уговариваю, что ты непременно поедешь. Все время себя уговариваю, что ты поедешь.

«Боже мой, что это за женщина идет навстречу, скособочилась, нескладная такая…»

Сальваторе (против обыкновения, горячо): — Знаешь, куда мы с тобой поедем? Сказать? На гидроаэродром.

Вон она, эта особа, нескладная, скособочилась, идет прямо на мотороллер. На ней широкое темно-синее пальто странного покроя. И разве не странно, что одной рукой она размахивает в такт движению бедра, а другую, левую, держит в кармане. Единственное объяснение — там у нее, в рукаве… «Сальваторе, защити меня, умоляю!»

Сальваторе: — Для обкатки. Хорошо бы выехать на рассвете, еще при мигалках…

Но особа почему-то остановилась. «Что она делает? А, уронила перчатку, поднимает ее правой рукой, перекладывает в левую… Да это же мужчина! А если так, то, черт бы тебя побрал, свинья эдакая, зачем притворяешься женщиной…»

Сальваторе: — По воскресеньям можно ездить на озера. Только вставать надо пораньше. Ну, а если боишься, можно покататься по окраинам. Для начала. Потом, когда ты меня узнаешь получше… Тебе понравится. Будешь смеяться, шутить. Я всегда думаю: этой девушке очень нужна шутка. Я думаю об этом даже ночью, когда не спится.

Вот, наконец, последний угол, вход… Если на улице света мало, го там, за воротами, в этой мрачной кишке, именуемой «садом», и подавно. К тому же, в подъезде «Б» так и не починили электричество — значит, не горят все три лампочки: над входом, в парадном и на лестничной площадке. Известно: домохозяин экономит на электроэнергии. А может, управляющий… Точь-в-точь как моя мамаша. Ба! На пятом этаже в первом окне слева от лестницы — свет и не опущена штора. Горят две лампочки: судя по накалу, на кухне и над умывальником. Невероятно! Чтобы мать, сидя одна дома, зажгла свет и там, и там…

— Ты серьезно говоришь, что луна уже выполнила твое желание?

— А как же! Первое…

— Оно было трудное?

Сальваторе смеется. При этом он преображается и становится, право же, хорош собой. Марианна снова замечает, какой у него рот, какие губы, и понимает, что он ей нравится. Да, ей было бы приятно…

— Ты уверен? У тебя есть доказательство, что…

Сальваторе: — Насчет желания номер один? — Ему весело, он просто ликует. — И ты еще спрашиваешь! Сама разговариваешь со мной и спрашиваешь?

Марианна (не сводя глаз с освещенного окна): — Мне надо, чтобы ты меня подождал. Может быть… Точно не знаю.

— А-а, — протянул Сальваторе. Он больше не смеется.

— Пять минут. Если я через пять минут не выйду, уходи. Но лучше постой там, за углом.

Сальваторе хотел было возразить, что выезжать в первый раз в такой холод, да еще без теплых наушников, не стоит, но Марианна не дает ему открыть рот.

— Ты ничего не слышал насчет той женщины, которая работала на «Авангарде» в прошлом году?.. Ну, про ту историю…

Сальваторе (разочарованно): — Ах вот ты о чем! — И, подумав немного — Нет, ничего не слышал.

— Если услышишь какой-нибудь разговор, скажешь мне?

— Як разговорам не прислушиваюсь.

— Ну, а если придется… Скажешь?

— Думаю, что да. Но я же не прислушиваюсь…

— Да?

Подумав — Ладно, скажу.

— Поклянись!

— Если будут на тебя нападать, я не позволю. Если случайно узнаю…

— Ты не поклялся.

— У нас клянутся памятью покойных родственников. Это серьезно. Надо быть уверенным…

— Понятно. Ты не хочешь. Тебе до меня нет дела. Для тебя существует только мотороллер.

— Давай сделаем так! — Казалось, он решился. На самом деле он все еще колеблется. Ему явно не легко себя переломить. Он обещает — Клянусь мотороллером. Но ты мне больше нравишься, когда ты гордая.

Стоя за углом — прошло уже не пять, а все пятнадцать минут, — он замечает, что в Милане иной раз бывает по-настоящему холодно. «Я же знал: она не как все. Будь она такая, как все, давно бы уже вышла…»

XXIII

Бывшая шелкопрядильня на Большом Канале, где, по слухам, живет Гавацци, которая уже два дня не выходит на работу, представляет собой большое квадратное строение коричневатого цвета, покрытое плесенью, еще хранящее едкий запах коконов. Вид у здания такой мрачный, что даже Сильвия, выросшая отнюдь не в хоромах, внутренне содрогнулась: как можно здесь жить! Она полагала, что если дом — на лоне природы, то жить в нем отрадно и полезно для здоровья, что между созидателем и мирозданьем здесь полная гармония.

Чтобы перешагнуть порог, ей понадобилось сделать над собой усилие. Впереди голый, бесконечно длинный коридор. С одной стороны множество дверей. Противоположная стена глухая. Она отсырела, по желобкам между камнями, цементом и. остатками штукатурки сочится влага, местами стена даже заиндевела. Где-то в глубине коридора квакает радио.

— Можно войти?

Радио умолкает. На пороге появляется дряхлая старуха. Скосив глаза, поскольку она не только не может разогнуть поясницу, но не в силах даже поднять голову, и открыв рот, зияющий на сморщенном лице, как яма, она прошепелявила:

— Фкорее, фкорее, а то… — И протянула сложенные в пригоршню распухшие, посиневшие руки.

За долгие годы профсоюзной работы Сильвии приходилось видеть всякое. Правда, она считает своим долгом всегда прилично выглядеть. Но чтобы ее, пролетарку, приняли за даму-патронессу из благотворительного общества, это уж ни в какие ворота… Как всегда, попав в затруднительное положение, Сильвия, чтобы не чувствовать себя беспомощной, хватается за испытанный якорь спасения — я ведь коммунистка!

— Я— коммунистка, с завода. Мне нужна Гавацци. Она здесь живет?

Из-за двери, приоткрытой за старухиной спиной, — вопрос:

— Это которая? Та, безрукая?..

Казалось бы, откуда такая прыть у старухи! Она взмахнула ручками и, не опуская их, завопила:

— А фто я гофорила?! Я фсегда подозрефала, фто Гафацци — коммунистка! Пафшифая коммунистка, фот она хто!

Сильвия так ошарашена, что не реагирует, застыла на месте. А старуха наскакивает:

— Поесшайте ф Россию! И сфою Гафацци прихфатите! Феть по-фашему там рай!

Прежний голос:

— Да кто она такая? Почему не скажет, что ей надо?

Сильвия через старухино плечо дотягивается до приоткрытой двери и отворяет ее пошире.

— Извините, не могли бы вы…

Дверь с треском захлопывается — не иначе, как от удара ногой!

— Когда уж всевышний перестанет с тобой церемониться, схватит за космы и утащит к себе! Дармоедка! Спасенья от тебя нет!

Из-за другой двери и с довольно далекого расстояния доносится:

— Это он тебя за космы схватит! Тебя ввергнет в пучину огненную. Бесстыдница! Желать смерти родной матери!

У Сильвии — комок в горле (или в желудке?!) — то ли тошнит, то ли плакать хочется, а может быть, то и другое вместе. «Как это возможно, — повторяет она, — в двух шагах от Милана… Как это возможно». Но сбежать теперь было бы просто трусостью. И она побрела в глубь коридора. Подсматривают, наверно, через все замочные скважины и щели. Ясно одно: к ее приходу никто не остался равнодушным. Голоса то приближаются, то отдаляются, сталкиваются, переплетаются, разные по громкости и тону, но объединенные, слитые воедино общей для всех подозрительностью, яростной, нескрываемой злобой.

Вот и конец коридора. Оттуда ведет наверх лестница, выстроенная, по-видимому, из каких-то отходов и цемента, ступени обшарпанные, выщербленные. На первой площадке — консервные банки с водой (в надежде, что кто-нибудь о них споткнется?), палка от щетки, к концу которой привязан пучок индюшачьих перьев, голая кукла (без головы, без рук и без ног, из живота ручейком сыплются опилки). На верхней площадке валяются куклины ноги, обрамленные грядкой из белых камешков, и многочисленные следы луж, словно целая свора ребятишек устроила здесь к концу дня соревнование, кто сделает пипи дальше всех.

Тут то же, что и внизу, с той лишь разницей, что в нескольких метрах от лестничной площадки натянута веревка, на которой сушатся простыни., чулки, полотенца, трусы, рубашки, лифчики, пеленки. Сырость сюда, наверх, не доходит, вернее, доходит, но меньше (штукатурка усеяна оспинами, но все-таки держится), зато по обе стороны коридора — окна с выбитыми стеклами; судя по густой паутине, ставни никогда не закрываются.

Из-за первой же двери, в которую Сильвия постучала, ответили (гнусаво, нараспев— поди разберись, то ли с издевкой, то ли подчеркнуто вежливо):

— Ее нет. Она еще не вернулась.

Сильвия (подойдя поближе): — Я приятельница Гавацци. Мне бы надо…

— Понимаю. Вы с ней близко знакомы?

— Какая ее дверь — эта? Рядом с вашей?

— Если она не придет через несколько минут, значит, задержится надолго. Очень надолго.

— Я подожду.

— Как вам будет угодно. Почему вы раньше у нее не бывали? Ее дверь следующая после моей. — Сильвия топчется на пятачке, отгороженном бельем. — Заходите, ради бога! А то, если она увидит, что вы стоите в коридоре, она разозлится и опять меня изругает.

— Вас?

— Знаете, с вами разговаривать надо иметь терпение!

Выбора нет. Сильвия открывает дверь, просовывает руку и шарит по ледяной стене в поисках выключателя.

Голосок (нараспев): — Выше и левее.

Когда Сильвия зажгла свет:

— Вас тоже дергает? А меня как, если бы вы знали! Вернее, раньше дергало. Доктор Витетти всегда удивляется, как это я еще не подохла. Гнилая я! Только на нервах и держусь…

— Его слова — первое доказательство, что вы поправитесь. Иначе разве доктору пришло бы в голову шутить над… над…

— Лейкемией. Правда, похоже на название цветка? Что-то вроде орхидеи. Лейкемия— орхидея. Вам не кажется, что слово «лейкемия» больше подходит к цветку, чем «орхидея»? — И она рассмеялась, пронзительно, немного в нос.

— Вы… вы никогда не встаете?

— Куда уж мне…

— А как с едой?

— Ух, какая вы любопытная! Утром меня кормит госпожа Гавацци, перед тем как идти на работу. Она и продукты покупает. Иной раз выбирает внимательно то, что надо, а бывает — притащит черт знает что! Но в общем, как говорит мой муж, жаловаться не приходится. А вы замужем?

У бедняги Сильвии отнялся язык.

— Или живете с кем-нибудь просто так?

— Нет… У меня никого нет.

— А по вечерам хозяйничает муж: приходит в половине двенадцатого, в двенадцать… Известно, каковы они, мужчины. Впрочем, вам это не известно. Вы — девица? Интересно, как себя чувствует женщина, если так и не выходит замуж…

Сильвия спросила:

— Как мне доехать до центра?

— Вы ведете себя как девчонка. Уж лучше ушли бы сразу. Если вам надо было встретиться с ней в половине седьмого. Значит, сегодня как раз такой вечер…

— Какой?

— Когда она накачивается марсалой. И забывает всех и вся. Меня в первую очередь!

— Не понимаю… Вы о ком? Я ведь думала, что увижу здесь и… безрукую…

— Как вы считаете, удастся Гавацци заставить ее…

— Не знаю… Смотря по тому, как сложатся обстоятельства.

— Между нами говоря, она неприятная особа. Вы бы послушали, как она рассказывала синьоре Гавацци про эту шлюху — мать Марианны Колли! Та ведь чуть было не спустила ее с лестницы. Ой, не напоминайте! А то мне смеяться вредно: непременно приступ астмы начнется… Эта Андреони, по-моему, — никчемная баба. Я синьоре Гавацци говорила: из такого пистолетика крупным снарядом не выстрелишь!

— Вы думаете… сумеет она ее уговорить?

— С вами можно лопнуть! Я же сама вас только что об этом спрашивала! — Она перестала говорить нараспев, теперь голос ее резок, раздражен. — Слушайте хорошенько, чтобы не задавать лишних вопросов. Как выйдете из дома, поверните налево и перейдите мост — там будет остановка. Правда, это остановка по требованию, так что машите руками изо всех сил; эти мошенники-вагоновожатые делают вид, будто не замечают. — Язвительно — Разве что нападете на Америго. Этот никем не брезгает — ни сопливыми девчонками, ни старухами.

Сильвия (пятясь к двери): — Поздно. Пожалуй, зайду в другой раз.

XXIV

В первой части доклада Дзанотти, самокритичного до самоуничижения (предназначен он для ВИКТ[12], но предварительно «совершенно секретно» роздан членам Внутренней комиссии), говорилось: «Руководство предприятия, действуя ловко и оперативно, парализовало действия ВК[13] на первом же этапе борьбы. Как уже сообщалось, в свое время за несколько часов до закрытия завода на августовские праздники была обнародована окончательная цифра: 320 „лишних“ единиц, подлежащих сокращению „в очередности, диктуемой чисто гуманными, а также объективными соображениями“». Имена всех 320 были в алфавитном порядке занесены в список, который предполагалось держать в секрете. Однако довольно большая его часть получила огласку. Я полагаю, что «просочились» те имена, которые были отобраны самой дирекцией. У нее были на то свои соображения, и не трудно понять какие. Первая группа уволенных получила уведомление на дом, когда нас не было на заводе. Их было немного: человек двенадцать, от «А» до «Ам». Дирекция хотела поставить нас перед свершившимся фактом, тем самым заявив без обиняков, что ей безразлично, как мы отреагируем. Вернувшись на завод после праздника, мы совсем было настроились приступить к осуществлению своего плана — бастовать всем сектором, но дирекция, которая тем временем уволила еще группу людей, вплоть до буквы «Д», еще раз дала нам подножку — разослала всем без исключения рабочим завода повестки, в которых предлагала льготные условия (увеличение выходного пособия на 30–50 %, в зависимости от трудового стажа) каждому, кто «добровольно» подаст заявление об уходе.

Порядок наметили следующий: сколько будет получено заявлений об уходе, столько вычеркнуто имен из списка «лишних», причем отбор этих имен дирекция предполагала производить жеребьевкой. «Разумеется, сама же Внутренняя комиссия, — говорилось далее в докладе, — 1) была застигнута врасплох и 2) включилась в дело с опозданием и слишком нерешительно. Когда же распространилось эго последнее известие, взбаламутившее весь завод, то комиссия совсем утратила способность проводить последовательную линию. Поначалу мы заняли жесткую, непримиримую позицию (смотри приложение № 1 —листовку „Долой увольнения!“), а потом постепенно стали приноравливаться к фактическому положению дел. Например, Внутренняя комиссия не возражала против так называемого „добровольного прекращения трудовых отношений“ за исключением нескольких случаев — когда речь шла о людях, которых нам не хотелось терять… Позднее, видя, что число „добровольцев“ растет (оно достигло 107), мы стали добиваться, чтобы из списка были исключены активисты, внесенные в него дирекцией в порядке репрессии. По нашему настоянию их имена были вынесены в отдельный список, по поводу которого должен был состояться особый разговор… В итоге, на первом этапе разногласий дирекция удержала инициативу в своих руках. Мы же заняли оборонительную позицию и сумели добиться некоторых результатов лишь по второстепенным вопросам…»

Это весьма многозначительное многоточие взято из оригинала. Через несколько абзацев автор доклада уже в ином, гораздо более бодром тоне приступает к описанию второго этапа борьбы. «В первых числах декабря во время совещания, созванного в отделе кадров в связи с контрольными посещениями больных на дому, дирекция вроде бы проявила готовность не настаивать на своем решении и соглашалась обсудить требование Внутренней комиссии о сокращении общего числа увольнений, которые тем временем дошли до буквы „П“. Наши профсоюзные работники, действуя энергично и единым фронтом, добились очень неплохих результатов: за неделю до рождества один из наших циркуляров (смотри приложение № 22 — „Победили рабочие“) сообщал, что с увольнениями покончено. Число „уволенных по собственному желанию“ было сокращено в итоге на 50 единиц. Успех дела был обеспечен отчасти благодаря своевременному и решительному вмешательству профсоюзов, но, главным образом, благодаря нажиму со стороны масс, а также ценной поддержке ФИОМ и местных организаций рабочих партий…»

— Сколько людей приложили руку к этому гнусному делу! — возмутилась Га-вацци, прерывая чтение «совершенно секретного» доклада. — Хозяевам даже удалось заставить нас, Внутреннюю комиссию, расписаться в том, что мы согласны с увольнением ста семидесяти трех рабочих, не считая тех, кто ушел «по собственному желанию»… Ничего себе, «успех»! Сварганили дельце!

Сантина: — Я прикинула, сто семьдесят все же лучше, чем…

Сильвия: — Ну, а если дирекция решит в будущем месяце уволить двадцать человек с «Бронделей»?

Амелия: — Ты сама слышала?! Действительно распустят по домам двадцать человек с «Бронделей»?

Сильвия: — Дирекция считает, что «Брондели» стали нерентабельными и что их надо убрать. Высвободятся сорок человек, куда их девать? Стычка с Внутренней комиссией. Они грозят нам, мы — им. Вмешивается ФИОМ… В результате мы даже оглянуться не успеем, как двадцать товарищей с «Бронделей», а дирекции только того и надо, окажутся за воротами. Выпустим еще одну листовку «Победили рабочие» и 1ем ограничимся.

Сантина: — Двадцать человек… Значит и нас, с намоточных, тоже…

— Да нет, это я так, к слову!

Но по одним этим разговорам можно судить, какая неуверенность, какая растерянность владеют людьми, хотя увольнения за несколько недель до этого полностью прекратились.

Маньялос по природе нытик и маловер, но и он сменил пластинку. Раньше все вопил: «Хватит бастовать! Издергали рабочего человека! Издеваетесь!» А теперь заговорил по-другому:

— Уж не заключили ли пакт с самим дьяволом наши господа из Внутренней комиссии? Не обязались ли погрузиться в спячку на неопределенный срок, лишь бы уволили на несколько человек меньше?

Маньялос затронул больное место, что дало дополнительную пищу для подозрений и недовольства. Послышались голоса: «Что это за привилегии активистам? Или у их детей лучше аппетит, чем у детей других уволенных?» «Надо учесть и другое». Это соображение высказывает Сильвия — «передовик» во всем, в том числе и в вопросе дисциплины:

— Слава богу, что благосостояние страны зависит не только от «Ломбардэ».

Она намекает на круговую поруку, на то, что есть рабочие, которые прибегают ко всяким уловкам и хитростям, прямо под носом у начальников и охранников занимаются своими личными делами, иными словами — разучились по-настоящему работать. Сильвия не упускает случая, чтобы повторить свою любимую присказку:

— Эх, дожить бы до того дня, когда у нас, на социалистическом предприятии, будет социалистическая дисциплина!

Но хуже всего то, что предположение о новых увольнениях, высказанное Сильвией наугад, по-видимому, становится реальной угрозой. Заказы для «Бронделей» все сокращаются и сокращаются. Заказы для «Гумбольдтов», до сих пор поступавшие регулярно, тоже пошли на убыль. Естественно, сокращается и рабочий день. На всех машинах, в том числе и на намоточных, прошлогодняя сорокачетырехчасовая рабочая неделя к ноябрю — декабрю дошла до сорока часов, а во второй половине января сократилась до тридцати шести. Пришлось группе добровольцев (двое с «Бронделей», трое с «Гумбольдтов», да еще Сантина от намотчиц), которых возглавил Брамбиллоне (вместо Гавацци — последнее время она просто невыносима, плюет на всех и вся, грубит), взобраться на «Голгофу», к инженеру д'Оливо. Но тот через секретаршу передал, что до конца следующей недели занят — не сможет выкроить для них ни минуты.

— Оказывается, спускаться с «Голгофы» еще горше, чем на нее взбираться, — вздыхает, возвращаясь в цех, работница с «Гумбольдта» Бруна Брамбилла (к Брамбил-лоне не имеющая никакого отношения; она из Лоди, вдова, муж погиб на русском фронте). По ее собственному определению, она из породы «бунтарей». — Раз уж мы все равно шляемся, давайте заглянем к Кишке!

Перед тем как идти к Рибакки, та же Бруна Брамбилла делает еще одну попытку обработать Гавацци, так как, по общему мнению, только она способна проесть Кишке печенку. Но та ее отшила:

— Идите вы все к черту!

Рибакки выдержал натиск, а также попытку Бруны Брамбиллы пустить слезу (впрочем, решительно пресеченную ее товарищами), не поведя бровью. Он сидел за столом, опустив свои близко поставленные глаза, и вертел в холеных руках резинку до тех пор, пока не превратил ее в сплошной комок. Наконец, не поднимая глаз:

— А что сказал господин Бонци?

— Господин Бонци? По таким делам мы разговариваем только с вами. С инженером и с вами.

Вопрос Рибакки прозвучал странно. Еще более странной показалась следующая фраза:

— Отныне соблюдайте субординацию. Господин Бонци начал разбираться в жизни цеха, и было бы неправильно не поставить его в известность о том, что вас беспокоит.

Воспользовавшись недоумением и замешательством Брамбиллоне и других, эта гадюка Рибакки как бы между прочим бросает:

— Будьте добры, сообщите вашим друзьям, что восстанавливается старый распорядок: сорокачетырехчасовая неделя.

— И для «Бронделей», и для «Гумбольдтов»?

Рибакки: — Для тех и других.

— А намоточные?

— Если бы вы меня не отвлекли от дела, у меня уже были бы готовы для вас новые учетные листки.

Он кладет руку на стопку заказов — в подтверждение своих слов и чтобы прикрыть шифр «С» — «Склад». Он и сам не знает, откуда привалило столько. Как бы, там ни было, а приказ явно идет вразрез с железным принципом: ни в коем случае не накапливать задела. Рибакки терялся в догадках; он кое-что подозревал, могло быть и так, но проверить трудно. Единственный, не подлежавший сомнению, хотя и неопределенный вывод сводился к следующему: наверху что-то затевают.

Делегация возвращается в цех. Одни с сияющим видом, словно восстановление сорокачетырехчасовой недели — их личная заслуга. А кое-кто (например, Брамбиллоне), хмурясь: если на заводе что-то происходит, что на первый взгляд кажется бессмыслицей, то это еще вовсе не значит, что так и есть на самом деле — просто до смысла трудно доискаться.

XXV

Последние несколько дней Марианне чудится, что «Авангард» издает какие-то непривычные звуки. Не сразу после утреннего туалета, когда он наращивает скорость и выдает первые десять, двадцать, тридцать метров кабеля, а немного погодя. Марианна уверяет себя, что «Авангард» ни при чем, что ей это чудится. Но ближе к обеду посторонний шум слышен отчетливо. После обеденного перерыва он исчезает или слышится временами, чуть-чуть. По мере того как за окнами вечереет, шум усиливается. Это стало правилом: к концу дня шум усиливается и уже больше не пропадает. Откуда он исходит, сказать невозможно. Стоит Марианне сойти с места, как он перемещается чуть подальше к краю машины. Какой он? Трудно сказать. Возможно, вращающаяся масса где-то слегка деформировалась и задевает за протектор. Нет, вряд ли. Может, вывалился болт или шурупчик и гремит внутри? Или просто ослаб и, выдаваясь больше обычного, за что-то задевает? И это маловероятно. А что, если при смене катушек домкратом помяло?

Скоро пять. За окном — густой туман, поэтому смеркается раньше, чем обычно. Опять этот шум… Не очень сильный, но со скрежетом.

Марианна принимает решение:

— Сварщик!

В цеху она зовет Сальваторе не иначе, как сварщиком.

Он подходит, толкая перед собой каталку с аппаратом для автогенной сварки — будто тележку вдоль дамбы или вдоль межи.

Марианне нравится, что в облике владельца мотороллера угадывается хлебопашец. Ей это представляется гарантией… Гарантией чего? Ведь если она и выйдет замуж, то не за Сальваторе, а за человека лет сорока, вроде Берти, только не такого немощного и повыше ростом.

Сальваторе удивился: «Авангард» работает. Он осматривает машину. На ходу он видит ее впервые.

Марианна: — Я тебя позвала, чтобы спросить, что это за странный шум, как по-твоему?

Сальваторе (прислушавшись): — Я ничего не слышу.

— Не слышишь? Повернись другим ухом!

— Что я должен услышать?

— Боже ты мой! Что-то стучит, стучит, а что это может быть, я не знаю…

— Никакого шума нет. — Потом — Марианна…

— Молчи. Сейчас гораздо слышнее.

— Может, ты… не знаю, как сказать…

— Что — как сказать?

— Не знаю, как это говорится. Может, у тебя…

Сальваторе обескуражен, удручен. Молчит. Потом вдруг нашел нужные слова и обрадовался:

— …расшалились нервы? — Точно: расшалились нервы.

— Марианна. — Надеюсь, ты не станешь меня уверять, что я все это придумала?!

— Я так не говорил.

— Нет, говорил. А теперь струсил и увиливаешь.

— Я думал…

— А ты не думай! Так будет лучше.

— Я все время об этом думаю. Даже по ночам.

Марианна (в отчаянии): — Кроме всего прочего, ты еще и глухой! Глухой, как тетерев!

Сальваторе (мягко): — Почему ты не остановишь машину? Разве ты не слышишь, что обрыв?

Марианна (нажимая красную кнопку и отводя рычаг): — Раз есть обрыв, паяй! Ты ничего другого не умеешь. И заткнись! Очень ты мне нужен, деревенщина!

Вот как она его отделала. Выдала ему по первое число, поставила на место. Теперь между ними все кончено. Сальваторе склонился над оборвавшейся проволокой. Он делает свое дело. А сам нет-нет, да и глянет на Марианну. Успокоился. Благодарен, что она перестала его дергать, оскорблять. Да что же он за человек? Разве это мужчина? Еле ворочает пальцами. Медлителен до ужаса. Недоразвитый. Умственно, физически — всяко. Нет, она не права: каждое движение его точно рассчитано, одно следует за другим четко, без колебания. Даже теперь, после того как он выслушал от нее столько оскорблений. Под конец он опускает глаза, ощупывает проволоку— проверяет, нет ли утолщения на месте спайки. Закончив, он не поднимает глаз (раньше, бывало, ликвидировав обрыв, он взглядом как бы спрашивал: «Правда, я все сделал быстро и хорошо?»). Сейчас он выпрямляется, но глаз не поднимает.

Марианна: — Давай договоримся! Я больше знаться с тобой не желаю. Делай что тебе положено и уходи!

Глядя, как он собирает инструменты, укладывает их на каталку и удаляется (ни дать ни взять — мужик с тачкой!), она повторяет, на сей раз себе: «Больше никогда!» — и подходит к пульту управления. Последний взгляд в сторону удаляющегося Сальваторе — не выкажет ли он запоздалых признаков возмущения, но тот даже не обернулся, спускается по скату, ведущему из цеха «Г-3» в цех «Д-1». Марианна нажимает кнопку. «Авангард» недвижим.

— Это еще что?!

Она нажимает решительнее. Никакого впечатления. Нажимает двумя руками. «Начинается! Что за капризы? Решил устроить мне сцену?» Широко расставив ноги, засунув руки в карманы спецовки, Марианна клянет Сальваторе:

— Деревенщина! Вот деревенщина!

За окном дождь. Частый-частый. Капли барабанят по стеклам, образуют быстрые ручейки. А утром казалось, что распогодится. Не все ли равно… «Этот чудак обожает туман, мороз, ливни. Он свидания не пропустит. И сегодня тоже придет. А если нет? Если не будет на обычном месте мотороллера… Или — выйду, а он стоит, как всегда, широко расставив ноги, подняв воротник, без шапки, на волосах изморозь, губы трубочкой, будто что-то насвистывает… Вот дурак! Не мог потерпеть час-другой, именно перед „Авангардом“ ему понадобилось выламываться — изображать страдание, тревогу… Все равно надо с ним кончать. Слишком много ему напозволяла. Вот так, каждый вечер, понемногу, казалось бы чепуха? А вошло в привычку, и он уже предъявляет на тебя права. Доказательства? Да хотя бы то, что этот субъект позволяет себе выступать не только в роли воздыхателя или жениха, но чуть ли не мужа! Хватит! Пусть найдет себе другую. Страшненькую и глупенькую — иная с таким чучелом связываться не станет. Ни за что. А если и согласится, то только для того, чтобы выставить как следует, вроде как та потаскушка, которая держала его при себе, чтобы он водил ее каждый вечер в кино. В конце концов он и ей надоел. Почему бы ему не взять себе Амелию? Она для него идеал: плоскогрудая, бедрышки как раз по величине заднего сидения „Ламбретты“».

Исходя злостью, Марианна снова нажимает на кнопку. Безрезультатно.

— К черту, к черту! — бурчит она про себя. — Да будет тебе известно: этот парень — мой любовник. Я с ним сплю. Ночую у него, а не у матери. У нее свой любовник, а я хожу к нему. Наплевать мне, что он живет на чердаке. Наплевать, что матрас у него из конского волоса. Наплевать, что ноги у него грязные. Наплевать, что он не ахти как умен. Что у него смешной голос. Что он мне несимпатичен, — мало того, что я его не перевариваю. Он меня обнимает, крепко-крепко. Удивляешься, да? Вообразил, что для меня никого, кроме тебя, не существует? Тоже еще… — шепчет Марианна, а на опущенных ресницах набухают слезы.

Она его ненавидит, ненавидит его слишком черные глаза, его слишком розовые, мягкие губы, слишком темную кожу, глядя на которую ей всегда хочется к морю, где гуляет ветер. Она ненавидит его говорок, его неуклюжее молчание, его мужицкие повадки. Его крестьянское долготерпение и упорство. Не выносит его «Ламбретту». Не желает его больше видеть — ни с мотороллером, ни без оного. Никогда. Не позволит ему больше ни подходить, ни тащиться следом. Закричит. Позовет людей. Позовет полицейского… Какой идиот! бее испортил… Зачем ему это понадобилось? Глаза ее полны слез. Отныне за воротами завода между концом одного рабочего дня и началом другого будет только пустота. Необъятная пустота города, с его грязными туманами, нескончаемыми вереницами домов, дверей, окон, вывесок, наглых огней, с обезумевшим потоком машин и безучастным людским муравейником… А сойдешь с трамвая — корявый асфальт, по которому гулко стучат каблуки, и, пока не добежишь до дома, всюду — подозрительные тени, тем более подозрительные и пугающие, что теперь не будет рядом Сальваторе. А гам унизительная, доводящая до отчаяния картина: голый двор, голые стены и двери, то, что в документах фигурирует как ее «местожительство». И эта могильная полутьма (экономим электричество), эта промозглая атмосфера, порождаемая нуждой и ленью, такая убогая, несмотря не все потуги блюсти респектабельность. И мать, в лице и фигуре которой, как в зеркале, отражается то, что ждет ее, Марианну, через каких-нибудь несколько лет. И никуда от этого не уйти. Выбора нет. Разве что в один прекрасный день, снова раскапризничавшись, «Авангард» не станет, как сегодня, а выкинет номер похуже: заработает когда не надо…

Она медленно вынимает из кармана сначала одну руку, потом другую, вытягивает их вперед, одну параллельно другой, поворачивает боком, ладонями вниз, растопыривает пальцы, вновь их соединяет, сжимает, разжимает. Одним пальцем дотрагивается до «Авангарда», водит им по гладкой поверхности, обводит углы, выступы, добирается до пульта управления, пересекает его по диагонали, натыкается на кнопку, задерживается на ней, слегка нажимает… Нажимает сильнее. Нажимает изо всех сил. Палец болит. Болит вся рука, до самой кисти. Боль поднимается кверху, до плеча, переходит на другую руку, а оттуда через грудную клетку, тез ползет вниз, раздваивается и доходит до щиколоток…

Осипшим голосом, умоляюще:

— Я же его бросила! Ты сам видел… Раньше я обманывала, а теперь у меня правда никого, кроме тебя, нет. Но если и ты…

Тут взгляд ее падает на зеленый кружочек, чуть повыше руки. А палец совсем на другой кнопке, на красной, которая служит для остановки машины! Значит, с тех самых пор, как Сальваторе ушел, не сказав ни слова, ни разу не обернувшись, она все время нажимала не на ту кнопку!

Заспешив:

— Нет, нет, ничего не случилось. — А сама нащупывает зеленую кнопку, нажимает на нее. — Ведь правда, ничего не случилось? У нас с тобой все по-прежнему. Даже лучше. Лучше, чем раньше. Лучше, лучше, — твердит она под нарастающий гул «Авангарда». Вместе с гулом возникает и прежний скрежещущий звук. Все громче, громче… — А этот идиот уверял, что мне почудилось!

XXVI

Маркантонио возмущается:

— Фу, ты! Добиться аудиенции у его превосходительства господина префекта и то проще. Впрочем, что с него возьмешь! Деревенщина, что один, что другой…

У Маркантонио всегда крайности: или зевает, или бушует. Он пробовал подступиться к Сальваторе и так, и эдак.

— Давай встретимся после работы! Неужели твоя краля не может один раз добраться до дома без провожатого?

Сальваторе: — К сожалению, не могу.

— Ну, тогда попозже.

— Право же, не могу.

— Ах ты сукин… — Но спохватился, прикусил язык и заговорил по-другому, тоном пожилого монаха-балагура — Уж не думаешь ли ты, что я хочу обратить тебя в свою веру? В моей партии и без тебя народу хоть отбавляй… Другой такой мощной и победоносной нет!

— Очень рад. Очень рад, — бормотал Сальваторе. Он Маркантонио уважает — в деревне принято уважать старших. Если бы не боязнь насмешек (непременно обзовут «авангардистом»), он обращался бы к Маркантонио на «вы».

— Значит, договорились: завтра вечером.

— А нельзя ли отложить до пятницы?

Эта волынка тянется несколько дней. Всему должен быть предел, и Маркантонио решает: сегодня или никогда.

Вот уже часа три, как он за ним наблюдает. Наверное, у этого парня вместо мочевого пузыря бурдюк, недоумевает Маркантонио. Маркантонио уже готов был отказаться от своего замысла, как вдруг заметил, что Сальваторе отделился от своего сиамского близнеца — сварочного аппарата на каталке — и направился в уборную. Слава богу! Маркантонио, на середине прервав разгрузку, вскочил на свой «Форк-лифт» и покатил зигзагами через весь цех. Поставил автокар к стенке, шмыгнул в уборную, но — вот проклятье! — Сальваторе заперся в отдельной кабине. Не прошло и полминуты, как он вышел — серьезный, поглощенный в собственные мысли, застегнутый на все пуговицы. Маркантонио ухватил его за рукав:

— Ну, как жизнь? С девчонкой получается? Дело идет на лад? — Доверительно — Между нами говоря, какого лешего вы ждете? Благословения папы римского? Она девка что надо, можешь мне поверить, я в этом разбираюсь. Ты тоже, что называется, не урод. Любите друг друга. В чем же дело? Послушай меня: упустишь момент— пиши пропало.

Маркантонио оседлал своего любимого конька. Но на сей раз Сильвия взяла с него слово, что он не будет вмешиваться. «Нам заниматься интригами не к лицу».

Сильвия говорит даже не «нам», а «нам, коммунистам». И добавляет: «старой школы». Короче говоря, если Маркантонио и сделал сватовской заход, то лишь из желания заставить этого увальчя раскрыть карты. Так, попутно.

— Хм, — мычит Сальваторе в раздумье.

— Что значит по вашим деревенским понятиям «хм»? Хотя, с другой стороны, тебя тоже понять можно. Тебе попалась девушка, которая знает себе цену. Прокатить ее на мотороллере при луне еще ничего не значит. Знаешь, что я тебе советую? Была не была: подавай заявление о регистрации, женись, и через положенные две недели она будет твоей — по закону. Прямой путь — самый лучший, можешь мне поверить. Проверено на собственном опыте. Хочешь, я с ней поговорю?

Сальваторе (поспешно): — Ради бога, не надо. — Потом: — Мне надо бежать в цех.

— Обожди минуту, побежим вместе… Ведь ты ее любишь, правда? Ведь ты бы расстроился, если бы с ней что-нибудь случилось?

Сальваторе: — Ничего с ней не случится. А мне надо идти.

— Ну, иди, иди, зануда. Подожди, ответь только на один вопрос, и, честное слово, я тебя отпущу. Ты замечаешь, как она изменилась, какая стала нервная?

— Нет. Она очень даже спокойная. А нервничать начинает, только когда подходит к дому.

— Вот видишь? А я что говорил! Сам признаешь, что с ней творится неладное.

Сальваторе раздумывает. Чтобы сообразить, как ответить, ему надо немало времени.

— Она честная, ни с кем не путается.

— У вас, деревенских, только одно на уме: «честная или не честная», — досадует Маркантонио.

— А чего ж тут мудрить, если… она честная.

— Я бы тебе сказал, из-за чего она нервничает, да не могу. Никак не могу: поклялся. А то бы твоя южная кровь взыграла…

Таким образом, первый разговор Маркантонио кончил, а второй не получился, так и застрял посредине.

Сальваторе: — Я пойду. Охранник застанет, попадет…

Тут в уборную вошел известный своей въедливостью, любопытством и болтливостью Джеппа с пресса и, не торопясь, пристроился в двух-трех шагах.

Маркантонио (кося глазом в сторону Джеппы, вполголоса): — Я ничего не могу тебе рассказать, понятно? Ты мне только скажи: согласился бы ты лечь в постель с женщиной, у которой вместо руки култышка?

Сальваторе (подумав): — Да.

— А с такой, у которой вместо обеих рук — по култышке?

Сальваторе (подумав): — Семья требует работы.

Маркантонио (обрадованно): — Вот видишь, я прав!

Сальваторе: — Только с ней ничего не случится. Она смотрит в оба. На работе она спокойная.

— Болван! — не выдерживает Маркантонио, повысив, слишком повысив голос. И шепотом, чтобы восстановить равновесие, ни на минуту не упуская из виду Джеппу — А не приходилось ли тебе слышать про одну работницу, вернее, бывшую работницу…

Молчание.

— …про некую Андреони, а?

Сальваторе (скороговоркой): — При чем тут она? Марианна внимательнее. Спокойнее. Она не сорвется!

— А при том, осел, что она ходила к матери твоей Марианны. К твоей будущей теще. Вот почему Марианна, приближаясь к дому, нервничает. Вот почему…

XXVII

В пятницу, когда в столовой вместо обычного супа раздавали тунца, по одному из многих каналов человеческой солидарности пришло известие, что умер старик Берти. Гавацци, не доев, встала из-за стола и отправилась на противоположный конец завода — на так называемую «Свалку».

— Что вы знаете о Берти?

Ответил некий Соньо: — О Жокее? Вот уже с месяц, как его не видно.

Другой, по имени Гарау: — То ли с месяц, то ли с неделю… Человека как-то не замечаешь, когда он рядом, а уж когда нет, то и вовсе…

Гавацци: — Семья у него была? Родные?

— Да мы кроме «здравствуй» и «прощай»…

— А что с ним случилось? Опять какая-нибудь неприятность?

Гавацци: — Последняя. Умер он.

— Ах, вот оно что…

Гавацци направляется в отдел кадров. Ее там знают. Знают, что она не из тех, кого можно водить за нос: дескать, подождет — остынет. С ней этот номер не пройдет. Поэтому ее принимают сразу.

— Берти. Вы ведь знаете, о ком я говорю? Скончался. Сегодня утром, на рассвете.

В черепной коробке доктора Казополло, родом из Романьи, хранится полная картотека всех каверзных дел. Он слова не проронил, даже не сказал: «Вот бедняга». Казополло ждет — сейчас Гавацци обрушит на него град обвинений: он виноват в кончине Берти, так как в свое время не удосужился сделать то-то и то-то, не предусмотрел того-то, не распорядился, не воспрепятствовал, не вмешался. Короче, лучше бы этот Берти не умирал.

Гавацци: — Я хочу выяснить, были ли у него иждивенцы и кто именно.

— Только сестра. «Берти, Роза, место и год рождения — Мецпегра, Сондрио, второго июля тысяча восемьсот девяносто девятого, незамужняя, домашняя хозяйка», — зачитывает Казополло.

У Гавацци глаз острый:

— А после слова «домашняя хозяйка» что там приписано карандашом?

— Приписано: «Парализована».

— Окончательный расчет и прочее меня не касается. Мне надо получить у вас пособие на похороны. Только предупреждаю: не вздумайте отделаться парой тысяч!

— Ладно. Я передам ваше заявление в отдел вспомоществований. — Учитывая, что Гавацци не стала напоминать о прошлом, воздержалась от упреков… Однако доктор Казополло не может отказать себе в удовольствии — добавляет — Учтите, что Берти, Луиджи, в штате фирмы не состоит.

— Еще бы!

— Я хочу только сказать, что он ушел с работы до своей кончины. В деле значится, что он уволился двенадцатого января.

— По собственному желанию, не так ли?

Похоже, что сейчас раскричится… Нет. Устало улыбается, как бы говоря: «Мы-то с вами знаем, где собака зарыта…»

Спокойно:

— Доктор Казополло, деньги мне нужны сейчас же. Немедленно.

— Надо думать, похороны состоятся не сегодня вечером?

— Но и не через год.

— А когда? Завтра? В субботу? Зайдите лучше завтра до половины первого.

Скажу вам по секрету: вас ждет приятная неожиданность.

— А что, если я забегу к концу дня? Между пятью и шестью? Не все ли равно, сегодня вечером или завтра утром…

— А вам не все равно?

Доктор Казополло смотрит на Гавацци в упор, и она решает: ладно, в конце концов не стоит упрямиться. Этим кадровикам палец в рот не клади. Сыскная служба у них поставлена серьезно, по системе. Но что он мог пронюхать? Никаких поводов для подозренйй у него нет.

На рабочем месте Г авацци можно было бы повесить объявление: закрыто по случаю похорон родственника. У нее есть дела поважнее, чем наматывать проволоку на катушки. Надо распространить обращение: «От трудящихся — по красной гвоздике (цена — сто лир); остальное — за счет капитализма».

— Вы знаете лучше меня, что сбор пожертвований на заводе запрещен, — предупреждает ее Рибакки, когда Гавацци решает по сему случаю причислить к трудящимся и его. — Особенно в рабочее время.

— Насчет «особенно» можно бы и умолчать. Раз запрещено, значит запрещено. Но поскольку в перерывах между одной империалистической войной и другой не менее строго запрещается бросать покойника на произвол судьбы… Поскольку денег на погребение нет… И поскольку те, кто мог бы раскошелиться…

— Если на то пошло, отдел вспомоществований в пособии не откажет.

— Наверняка откажет. И не без оснований. Ведь Берти уже не числится в штате фирмы! Счел своим долгом не быть помехой. Для начала — глазарям «Ломбардэ». Предположим, вы, в порядке исключения, прислушаетесь к голосу своей совести…

— Гавацци, еще одно…

— …«слово и я буду вынужден принять соответствующие меры», да? Знаю, что вы скажете. Слышала не раз. Учитывая удачный опыт с Берти, отправите меня на «Свалку»?

Она продолжала сбор денег. Наскребла пять тысяч с лишним: кто дал сто, кто двести; Маркантонио выложил тысячу (от имени своей команды — семерых Инверницци). К Марианне она даже не обращалась. Котенка тоже решила не трогать, чтобы не втягивать в неприятности, так как наутро предстоит… Но на «Голгофу» все же взобралась. Инженеру тоже изложила жалостную версию насчет того, что фирма пособия дать не может, поскольку Берти… — и так далее и тому подобное, правильно рассчитав, что д’Оливо не даст себе труда справляться, проверять, так ли это. Но что он, не сходя с места, выложит пять тысяч лип. это ей никогда бы не пришло в голову!

— Столько, сколько набрали мы все, — бормочет Гавацци. — Тоже способ дать нам почувствовать, какая мы мелкота. Ладно, куда ни шло, пригодятся для кассы. Деньги не пахнут.

После работы на квартире у Берти собралось несколько товарищей: Соньо и Гарау со «Свалки», муж и жена Инверницци, Брамбилла-отец, проныра Джеппа, намотчица Амелия и парнишка по имени Кастеллотти — сын неизвестных родителей, воспитывавшийся у попов и попавший на завод (о чем он сообщает всем и каждому) по рекомендации самого кардинала.

Одновременно с Гавацци, прямо за ней, вошли в подъезд два незнакомца с какой-то молодой женщиной. Г авацци за стенами «Ломбардэ» становится, как известно, другим человеком. Чувствует себя немощной, бесполезной, бессильной и готова бить отбой: сесть на трамвай и убраться восвояси. Если бы не эти трое, что шли следом…

Взбираясь по узкой лестнице:

— Никуда не денешься, кто-нибудь из родственников непременно объявится. Будут путаться в ногах, во все соваться, давать указания, но ни одной лиры из них, конечно, не вытянешь.

Когда запыхавшаяся Гавацци (сердце подступило к горлу) добралась до площадки, на которую выходила дверь квартиры Берти, той троице оставалось до нее всего несколько ступенек.

— Вы кто такие? — обернулась она к ним.

Тот, что помоложе, похож на преподавателя латыни и греческого; ученики, пока он пишет на доске, наверняка вытворяют за его спиной бог знает что. Очень красивые чернильно-черные глаза его под роговыми очками исполнены мудрости и библейского долготерпения.

— Мы из секции социалистической партии Порта Вольты. Я вроде как бы секретарь…

Гавацци: — «Вроде» или на самом деле? — При этом она смерила его взглядом с головы до ног: кажется, он пришелся ей по вкусу.

Молодой человек улыбнулся. Улыбка ей явно понравилась. И, тотчас посерьезнев, добавил:

— Узнав, что наш товарищ Берти, бедняга… А вы кем ему?

Гавацци: — Что за чепуха? Разве Берти — член партии?

— Со второго ноября сорок пятого года. Это точно, мы подняли документы.

Как бы в поисках поддержки, молодой человек оборачивается к пожилому.

У того блаженная физиономия, под адамовым яблоком бантик, продернутый в золотой кружочек, какие носили когда-то маклеры по продаже скота.

— Это наш секретарь по оргвопросам, — пояснил молодой.

Гавацци (прежде чем что-либо сказать, надо выяснить): — И часто он бывал в ячейке?

— Почти никогда.

Молодой снова обернулся к пожилому; тот благодушно махнул рукой — дескать, не надо быть слишком требовательным, — и сказал:

— Но уж раз в год непременно: платил членские взносы и давал на «Аванти!»[14].

Ввиду того, что Гавацци их дальше лестничной площадки не пускает, молодой, набравшись духа:

— Не знаю, кем вы ему… Во всяком случае, вот…

И извлек из внутреннего кармана пальто плотный лист бумаги, исписанный меньше чем наполовину корявым неуверенным почерком.

— Это, так сказать, духовное завещание. Он оставил нам его в запечатанном конверте, когда в последний раз приходил платить членские взносы. По квитанции мы установили, что это было двенадцатого января.

И снова взгляд в сторону секретаря по оргвопросам; тот кивает головой.

Молодой: — Он тут пишет, что, поскольку у него никого нет… или вы сами прочтете?

— Поскольку у него никого нет… и дальше что?

— Да ничего особенного. Благодарит нас (собственно, неизвестно, за что), просит проследить, чтобы его сестра… Простите, а вы не…

— Я ему никто.

— …чтобы его сестра не звала попов. Моя жена уже была у приходского священника— предупредила, чтобы он себя не утруждал… Вот это моя жена.

Молодая женщина: — Рада с вами познакомиться. Меникатти. — Она протягивает левую руку, потому что в правой у нее красный флаг. Он без чехла, туго свернут и перевязан сверху и снизу бечевкой.

Гавацци: — Очень приятно. Гавацци. Что ж мы стоим на лестнице?

И во главе троицы она вошла в квартиру, громко продолжая разговор:

— Значит, договорились: все расходы — пополам. Половину возьмет на себя завод, половину — ячейка. А такси за свой счет. Так?

Секретарь Порта Вольты (краснея): — Да, то есть нет. Дело в том, что у нас проводится сейчас подписка в пользу Алжира.

Он оборачивается к жене. Всем ясно, что вопрос уже обсуждался и что единодушного решения принято не было. Теперь он оборачивается к секретарю ло орг-вопросам.

— Деньги-то есть, но мы не можем их трогать.

Гавацци: — Ничего, тронете! Устроить достойные похороны миланскому пролетарию — та же помощь алжирцам.

Они вошли в комнату покойного. Берти лежит как-то вкось у стены, на тахте. Гавацци ограничилась беглым взглядом в его сторону.

Долго возиться она не намерена. В каждую данную минуту она может заниматься только чем-то одним, а сейчас голова ее занята кое-чем поважнее.

— Завтра хоронить рано. Давайте в воскресенье, а? В половине четвертого? В четыре? Решайте сами, когда лучше — в половине четвертого или в четыре. Но такси давайте возьмем у Арки Мира, а через парк пройдем пешком. По крайней мере, буржуйские дети захотят знать, почему хоронят без священника, и родителям придется объяснить причину или же изощряться в выдумках, чтобы причину утаить.

Сильвия (вопреки обыкновению, резко): — Ты за разговорами совсем забыла о сестре!

Сильвия торчит здесь уже часа два, ей тоже некогда: надо бежать домой кормить детей. В дом покойника она ходит, только если нельзя не идти. Она очень старается не показать, как это ей неприятно.

Гавацци: — Тебе придется подежурить здесь ночью. Или еще кому-нибудь. Например, Кастеллотти: он верующий, для него это прекрасная возможность почувствовать себя истым христианином.

В прихожей, в комнате покойного, на кухне подпирают стены с полдюжины каких-то неизвестных личностей — должно быть, соседи или просто любопытные. Они смотрят на Гавацци с почтительным страхом, как темные люди — на карабинера.

Гавацци (к ним): — Если пойдете с нами — хоронить без священника, — подмочите себе репутацию. Если будете брать вместе с нами такси, потратитесь. Так что смотрите сами… Мы за то, чтобы вы тоже пошли, потому что, чем нас будет больше, тем лучше. А ты, товарищ (жене секретаря ячейки), чем держать флаг вместо костыля, лучше накрой им Берти! — Распаляясь — Эта история с Берти так легко им с рук не сойдет. Одними похоронами мы не ограничимся!

XXVIII

Сальваторе решил начать курить. Почему? Потому что не курят только жмоты.

Кафе, куда он направляется за своей первой пачкой сигарет (он остановил свой выбор на сигаретах «Супер» — из-за целлофановой обертки с красной полоской), находится за заставой, возле кино «Аврора». Раньше здесь был бильярдный зал, теперь помещение переоборудовали и оно стало похоже на больничную столовую. Но, к счастью, там, где подолгу сидят, пьют, спорят и курят, побеждает жизнь — горячая, кипучая, с неистощимым запасом самых разных настроений. И если Сальваторе, который терпеть не может скопления людей в закрытом помещении, делает над собой усилие, чтобы не уйти, то лишь потому, что завтра — суббота, а все новое должно, по его мнению, начинаться в субботу.

Когда он, наконец, получил сигареты со спичками и ждал сдачи с тысячи лир, за спиной его раздалось:

— Эй, Сальваторе! Куомо, Сальваторе!

Оказалось, Бонци. Чисто выбритый, розовощекий, набриллиантиненный, в добротном темно-сером в светло-серую полоску костюме.

— Иди, я тебя представлю. Давай сюда!

Он сидит рядом с рыжей женщиной, еще более рыжей и веснушчатой, чем он сам. Не красавица, но подтянутая, броская; с маленьких нежных ушей свисают два турецких полумесяца из узорного серебра.

«Это Кошечка», — решает про себя Сальваторе. И соображает: если Котенок желает представить его своей даме, то уклониться было бы хамством. Сальваторе подходит и, вертя в руках свою пачку «Супера», скромно останавливается поодаль, чуть кивает в сторону дамы, как бы говоря: «Прошу меня простить за мой вид». (Сальваторе в куртке, сутки не брился, волосы влажные от инея, из носа течет.)

— Разве ты куришь? Как же это я тебя на работе никогда не заставал…

Бонци очень весел. По понятиям Сальваторе — до неприличия. Особенно для начальника.

— Анита! Рюмку коньяку для этого господина! Того самого!

Сальваторе: — Я не пью.

Он все продолжал стоять, лицом к девушке, но не глядя на нее.

— Тогда «Кордиаль». Или «Рамаццотти»?

— Я совсем не пью.

— Ничего себе способ представляться девушкам! Ну что ты уставился, стоишь столбом?

Сальваторе сел напротив Бонци, по-прежнему не поднимая глаз.

Упомянутая Анита, которой приходится управляться за двоих — разливать напитки и отпускать прочий товар, — нетерпеливо спрашивает:

— Может быть, кока-колы?

Бонци (добродушно): — А, может, газировки?

Анита: — Газировкой не торгуем. Нет спроса. — И возвращается за стойку.

Рыжая: — Ты же обещал нас познакомить?

Сальваторе решается на нее взглянуть. Она рассматривает его своими большими, неподвижными, вопрошающими глазами. Ресницы у нее длинные — свои, натуральные. Но губами она шевелит как-то некрасиво: морщит, поджимает, будто хочет избавиться от чего-то лишнего. Возле ушей и ниже, в треугольном вырезе платья, кожа золотистая, вся в мелких веснушках.

Бонци (взглянув на часы). — А теперь — мотай отсюда! Возвращайся через час. Я хочу посидеть со своим помощником.

Рыжая: — Черт возьми, какое деликатное обращение…

Она встала (бюст у нее роскошный, жаль — ноги коротковаты), посмотрела, который час. Обошла вокруг стола, не спуская глаз с Сальваторе. Тот, из вежливости, тоже приподнялся.

Бонци (громко): — Сиди, сиди. Она гулящая. Заметил, как на меня похожа? Могла бы быть моей сестрой.

Сальваторе: — Я, кажется… Я почти уверен, что забыл защелкнуть…

— Не вздумай за ней бегать! Нет нужды. Могу уступить.

На сей раз смотрит на часы Бонци.

Сальваторе (стремясь как-нибудь вырваться): — Мне надо запереть мотороллер на секретку…

Выйдя из кафе, он замечает, что Рыжая куда-то отправилась и — странная вещь— держит за руку мальчугана, тоже рыжеволосого. Сальваторе соображает: если Котенок подозвал меня к столику, чтобы отшить эту девицу, он своего добился. Стало быть, я могу вернуться и попрощаться, как положено приличному человеку.

Котенок: — Ты что же, так-таки никогда не Пьешь? Ни капли? Но к столу-то можешь присесть? Я здесь постоянный клиент и могу себе позволить роскошь — пригласить непьющего приятеля.

Сальваторе: — Иной раз выпью кружку пива «Перони». — По-прежнему стоя: — Но сегодня не могу. Надо идти.

— Если ты не пьешь коньяк, никогда его не пробовал, как ты можешь говорить, что он тебе не нравится? Анита! Будь другом, принеси коньячку этому господину. Того самого.

— Нет, не хочется.

— А французскую сигарету — из генуэзских, контрабандных?

— Я ведь не курю. Не хочется.

Бонци (расхохотавшись): — А в руках у тебя что? Или это от комаров?

— Это… я для земляка, с которым мы вместе живем.

— Ах ты черт, тогда вы мне мою Рыжую совсем заездите!

Подходит Анита и ставит перед Сальваторе рюмку коньяку. Тот, не садясь, делает знак передать рюмку Бонци.

Бонци (к Сальваторе): — Выпьешь. Ручаюсь, что выпьешь. А пока шевели задом, садись.

Ага, заговорил начальническим тоном! Когда Сальваторе сел:

— Можешь ты хотя бы на час забыть, что я… в общем… про господина Бонци?

— Нет.

Бонци (смеясь): — Я такой же трудящийся, как и ты. И неизвестно, кого из нас больше эксплуатируют, кто меньше отрешается от собственной личности.

Сальваторе (раздумчиво): — Ты — начальник.

Бонци: — Что поделаешь… Назвался груздем…

И смеется своей невеселой шутке. Сальваторе теребит свою пачку «Супера». Бонци поднимает рюмку:

— За наше здоровье!

Сальваторе засовывает руки в карман.

Бонци: — Ты все еще на мотороллере? Январь на дворе…

— Да. Он и сейчас у меня тут.

— Я бы еще мог понять, если бы это был «кадиллак» с прицепом, где телевизор, и бар, и холодильник, и двуспальное ложе. Это бы я еще мог понять. Но этот твой жук без крыльев…

Сальваторе (рассердившись): — Я на нем гоняю любо-дорого!

— Не быстрее ящерицы. Сколько раз тебе за вечер приходится останавливаться перед светофором?

Сальваторе прикидывает в уме. (Разговор о мотороллерах он всегда охотно поддержит):

— От тридцати до пятидесяти. Зависит от того, удастся ли включиться в поток. Иной раз повезет — зеленая улица; иной раз — нет.

— А мне на работе столько раз за день стоп-сигнал подают, что еще пятьдесят или тридцать раз тормозить в свободное время — увольте, не хочу. При моем темпераменте десяти и то много. Ты совсем другое дело. Бьюсь об заклад, что когда тебя штрафуют за нарушение, ты еще говоришь спасибо.

— А меня не штрафуют. Я на красный свет не езжу.

— Не верю. Ты, конечно, не будешь стараться выйти сухим из воды. Ты не из тех. Но, как и всякий другой, можешь замечтаться… Скажем, о какой-нибудь девушке.

— Со мной этого не бывает.

— Не бывает, чтоб задумался о девушке? — Бонци смеется и поднимает рюмку — За девушек…

Сальваторе еще глубже засовывает руки в карманы.

Бонци (подмигнув): — А твоя-то — крепкий орешек, а? У меня бы терпение лопнуло. Я предпочитаю более доступных. Чтобы глянуть и — нате, зеленый свет.

Сальваторе: — А я нет.

— Несчастный ты человек. Кончится тем, что поедешь на красный свет и так напорешься, что своих не узнаешь.

За соседним столом поднялся страшный гвалт. Хриплые, пронзительные голоса, в одних — злоба, в других — издевка… Кричат что-то о лошадях, о каких-то людях, о наркотиках, о деньгах — десятках, сотнях миллионов. Сальваторе мысленно отмечает: «И Бонци такой же — одна шатия». Чем громче галдят за соседним столом, тем больше заводится, повышает голос, жестикулирует Бонци.

— Ты мне сказки не рассказывай! Девчонок у тебя, наверное, хоть отбавляй. С семи вечера до семи утра сколько перебывает?

Сальваторе (негодующе): — О таких вещах вслух не говорят. А лучше вообще молчать.

Бонци (лукаво): —Уступи мне одну… — И, после продолжительной паузы: —…сигаретку «Супер»!

Сальваторе возится с полминуты, прежде чем ему удается ухватить кончик красной полоски и раскрутить ее. Затем он отворачивает уголки фольговой обертки (теперь табак будет крошиться в кармане).

— Насчет этого ты не соврал, — вздыхает Бонци. — «Супер», действительно, для кого-то другого. Сразу видно, что ты вскрываешь пачку сигарет впервые в жизни. Но если уж ты оказываешь такие услуги, почему бы тебе не взыскать процент — не затянуться разочек?

— Не люблю.

— Как ты можешь говорить? Ты же никогда не пробовал!

— Не люблю я говорить о… — Он уперся подбородком в грудь, мнет в пальцах пачку.

Бонци: —Имей в виду, это «Супер», 12 лир за штуку.

— Не люблю я говорить об этом. Не люблю.

— Ты мне доверяешь?

— Самостоятельной она хочет быть — как мужчина.

— Как мужчина? Злюка она.

— Она не злая. — Произнося эти слова, Сальваторе чувствует себя так, будто кто-то схватил его за горло. Пробует стоять на своем: — Она не злая. — Но голос его дрожит.

Бонци смачно хохочет. Когда он так хохочет, ямочка на подбородке собирается в складочки и становится похожа на пупок.

Снова:

— Ты мне доверяешь?

— Нет.

— Случалось ли тебе иметь дело с женщиной, которая в постели холодна как рыба?

Сальваторе: — Да нет, про нее это нельзя сказать. Нельзя.

Он произносит эти слова во весь голос, потому что за соседним столом снова загалдели.

Бонци: — Зря ты раскричался. А кричишь потому, что хитрить не умеешь и наивным притворяться тоже. Впрочем, меня это не интересует. Если у вас ничего не получится, мне же лучше. Я такой спокойной, положительной работницы больше не найду.

— Не такая уж она спокойная.

— Пока она на «Авангарде», я могу не волноваться, — Бонци посмеивается, но уже невесело.

Сальваторе: — Я знаю, что она в конце концов нарвется.

И Сальваторе, вопреки обыкновению, вдруг разражается длинной гневной тирадой прямо в лицо этому своему самоуверенному сверстнику в добротном темносером костюме. Как он уверен в себе, этот молодой человек, как заставляет танцевать вокруг себя своих любовниц: «Мотай отсюда», «возвращайся», «я тебе ее уступлю». Пьет рюмку за рюмкой коньяк, курит… А о Марианне говорит так, будто она приводной ремень…

— И не одну руку потеряет, а две. Нарвется — потеряет обе. Будь у нее три, отрезало бы и третью.

Бонци: — Ты так говоришь, потому что у тебя наболело. Потому что она прогнала тебя. Или это только болтают, будто она тебя прогнала?

Сальваторе: — Они все против нее! Сговорились ее погубить. А все зависть. Потому что она не как другие.

— Ты же сам сказал, что у нее мужские замашки.

— Неправда. Она настоящая женщина и робеет больше других. Например, этой Андреони боится как огня.

— Ну и что? — хмыкает Бонци, потягивая коньяк. — Я знаю одного боксера тяжелого веса, который теряет сознание при виде совы.

— С того дня, как они напустили на нее эту Андреони — из зависти, чтобы погубить девчонку, — она сама не своя. Перестала обзывать меня «деревенщиной», ничего не говорила, позволяла провожать до дома. Я не торопился. Выжидал. Если бы она была как прежде, она бы пришла ко мне, пришла бы непременно.

Бонци: — Непонятно только, зачем ты все это мне рассказываешь. — Он внимательно рассматривает отражение своего кошачьего глаза в рюмке с коньяком. — Меня не интересует личная жизнь женщин, с которыми я сам провожу время, а уж до остальных мне и подавно дела нет.

Сальваторе (упрямо): — А ты лег бы с женщиной, у которой вместо рук…

— Ох и надоел ты мне, братец! Весь вечер мне испортил. — И, как отрезал: — Давай кончать. А то через двенадцать минут явится Рыжая. Она — шлюха аккуратная. Но заруби себе на носу: я тебе ее уступлю лишь на время. Такой аккуратной больше днем с огнем…

Сальваторе: — Я не хочу.

— Французский коньяк пьешь, самый крепкий табак, из всех, что продаются в странах ОЕР[15], куришь, а от подружки отказываешься, да?

— Да.

Бонци: — Значит, ты действительно втюрился. По уши.

XXIX

Гавацци (возле своей намоточной): — Овцы! Бараны! Напыжились, ходите грудь колесом, — дескать, вот какую мы победу одержали. Победу? Я бы вам сказала, что я по этому поводу думаю. День этот — седьмое февраля пятьдесят восьмого года, — пока жива, не забуду: камнем на сердце лежит. Что мы, собственно, доказали? Ну, говорите, скажите сами! Ах, не можете? Тогда я скажу. Доказали мы лишь то, что людей можно поднять, всегда и даже успешно, если действовать похитрее. Нагрянуть врасплох, чтобы не оставалось ни секунды для раздумий и колебаний. Победа… Да будь я на вашем месте, я бы сгорела со стыда! Ведь подумать только: для того чтобы стронуть вас с места, человеку пришлось себя в жертву принести… Надеюсь, вы не думаете, что это я о себе. Хотя после того, что было сегодня, именно потому, что все прошло гладко, я сёбя чувствую как… сама не знаю, как кто. Впрочем, нет, знаю: парализованная, как сестра Берти!

Сильвия: — Скорее бы прошел этот час. Миллион бы отдала, будь он у меня. А еще лучше было бы вернуться на час назад. Когда я должна была сказать (и не сказала): «К сожалению, я участвовать не буду». Почему она ни с кем не посоветовалась? Например, со мной? Ах да, она же как раз за этим и приходила к нам в тот вечер… Как все запутано в этом мире, в нашей жизни! Похоже на… (Уф., мысль вертится в голове, а слов подходящих не найти)… длинный перечень несостоявшихся свиданий. Как вспомню, кто мне глаза открыл…

Гавацци: — Видала их сегодня утром? Из моих ни один пальцем не пошевелил. Им подавай все готовенькое: чтобы кто-то за них подумал, организовал, подготовил, распределил обязанности. Какие же мы отсталые!

Сильвия: — Дело дошло до того, что мы сами не знаем, хотим ли мы, чтобы получилось то, что задумали, или нет. Если подходить к вопросу принципиально, то, может, и неплохо было бы, чтобы вся затея провалилась, это послужило бы уроком. А провалится — еще хуже: сколько же можно…

Гавацци: — У нас привыкли ходить гуртом, вот пусть каждый и притащит на буксире человек пять-шесть. В среднем, конечно. Такая, как Амелия, пусть сама притащится, и за то спасибо. Сантина, бедолага, тоже. Да, совсем забыла включить Эльвиру. Если пойдут эти, да еще присоединится… как его… Кастеллини, что ли… А с одними активистами ничего не выйдет… Как бы решительно они ни были настроены, если они не притащат, положим, по три-четыре человека каждый…

Сильвия: — Итак, еще раз: отправление в девять. Иду к Котенку: «Разрешите, пожалуйста, сходить в медпункт». Если начнет цепляться, схвачусь за щеку: «У меня в зубе дупло, болит, мочи нет. Сами посмотрите, если не верите!» Вряд ли у него хватит нахальства лезть в рот. Потом ноги в руки и бегом. Туда и обратно — двадцать минут, даже меньше. Если Котенок опять начнет цепляться (до чего дотошный, все ему надо знать!), расспрашивать, как это я сумела так быстро обернуться, скажу: «Там такая очередь, всех не переждешь!» Проверить, не задержали ли ее в проходной, стоит пи она за медпунктом, не зашевелились ли охранники. Короче, все ли в порядке.

Гавацци: — Когда наступи, мой черед… Если Котенок раскусит, в чем дело, и поддержит… Ну, а не поддержит — тем хуже для него. Значит, дюжина баранов, которые в его отсутствие сами бы раскачались, зашагают по нашей команде. Быть решительными — вот что важно. Стать хозяевами положения до того, как ввяжется Кишка (чтоб ему ни дна, ни покрышки), до того, как он вызовет на помощь охранников. Между появлением Андреони и началом моей речи должно пройти не больше двух-трех минут. В крайнем случае, буду обращаться к столбам и к пустым катушкам. «Товарищи, наша незабвенная, мужественная Андреони…». Надо подумать, куда ее поставить. Хорошо бы на возвышение, чтобы культяпка была видна отовсюду. Я встану пониже, а она — повыше: издали можно будет подумать, что это она говорит.

Сильвия: — Вот только муженек мой… С него станет: увидев, как я подойду к Котенку, набросится с расспросами — отчего да почему. «Зуб болит? Ты же час тому назад отлично себя чувствовала…» Он у меня — чистая душа, лукавить не умеет, все напрямик.,

Гавацци: — Можно поручиться, что он свалится на голову в самую ответственную минуту. Надо было его заранее предупредить, что у Сильвии спецзадание. Наша всегдашняя ошибка: если не выбалтываем лишнее, то недоговариваем.

Маркантонио (лавируя между машинами и останавливая «Форклифт» неподалеку от Гавацци): — Зачем Сильвия пошла к Котенку?

Гавацци: — А зачем ты лезешь не в свое дело?

Маркантонио: — Ага. Понятно. Привет!

Гавацци (подумав): — Болтун! Воображает, будто что-то понял. У людей мания— хотеть все знать…

XXX

За катафалком шагают, выстроившись в ряд, семеро Инверницци: Маркантонио, Сильвия и их пятеро детей. В центре — двое старших и так называемый Инженер оспаривают друг у друга право нести знамя ячейки Порта Вольта, право, явно узурпированное у товарищей-социалистов, которые пришли вчетвером: трое тех, что были накануне, и еще одна женщина в кружевной вуали. Явилось с полдюжины соседей Берти («Для массовости неплохо», — сказала Гавацци), но перед тем, как все стали рассаживаться по такси, они улизнули. От цеха пришли, в общем, те же, что всегда, хотя многих не досчитались: в это время по радио и по телевидению передавали футбольный матч. Женщин больше, чем мужчин. Бригада намотчиц в полном составе, за исключением Амелии: ей нездоровилось, поэтому ее оставили дежурить возле парализованной сестры Берти.

Пришли уборщица Чезира и еще несколько женщин, среди которых, ко всеобщему удивлению, оказалась и Марианна с «Авангарда». Стало быть, вместе с Брамбиллой-отцом, Маньялосом, Тревильо, Порро, неизменным Джеппой, парнишкой Кастеллотти и от Внутренней комиссии — Пассони, Кастельнуово и Каторжником (фирма своего представителя не послала, так как Берти уже не состоял в штате), а также делегатами «Свалки» Соньо и Гараном набралось человек тридцать. В общем, по количеству вроде ничего, но что такое для похорон в Милане тридцать человек, бредущих за жалким гробом с одним-единственным венком!

— Тем лучше, — сказала Сильвия, с той жестокостью, с какой она всегда формулирует особо ответственные суждения. — Тем яснее будет, как плохо мы организованы. И как неумны. Часто ли в этой нашей поповской Италии представляется возможность устроить внушительное похоронное шествие по-социалистически?

Маркантонио в отличной форме, подтянут и бодр, как всегда, когда он появляется на людях со всей семьей.

— Вот видите, — говорит он, — чем смелее выражаешь свои идеи, тем большее уважение это вызывает у противников (тротуары запружены воскресной толпой, мужчины снимают шляпы, многие женщины, несмотря на красный флаг, крестятся).

— Сильвия: — А где это сказано, что человек в шляпе — непременно буржуй!?

Всезнайка-малыш: — Папа прав. Посмотри на полицейских: уж кто-кто, а они наверняка реакционеры. И все-таки всякий раз, чтобы дать нам пройти, останавливают движение.

Сильвия: — Похоронную процессию всегда пропускают…

Сильвия поглядывает назад, на Марианну; дело в том, что Гавацци незаметно догнала ее и теперь идет рядом. Сильвия замедляет шаг, чтобы постепенно оказаться в одном ряду с ними. Справа Гавацци, за ней по пятам Кастеллоти, Марианна посередине, а Сильвия слева. «Здесь, по крайней мере, помалкивают, — отмечает она про себя, — а то идти за гробом да еще толковать о похоронах…»

Так они шли довольно долго, не проронив ни звука. Наконец, Сильвия сделала первую попытку:

— Сама не знаю, почему так получается, — сказала она и посмотрела на свои запылившиеся туфли, всего за два часа до этого начищенные до блеска. — Когда еще одна девушка приходит на завод, мне хочется ее обнять, потому что, говорю я себе, одной женщиной-работницей стало больше. Когда девушка выходит замуж и уходит с завода — муж хочет, чтобы она смотрела за домом, — мне хочется ее обнять, потому что, говорю я себе, одной горемыкой меньше.

Лицо у Марианны под материной черной косынкой восковое, глаза обведены кругами, бледные, без кровинки губы плотно сжаты. Если бы она шла не в третьем ряду, ее можно было бы принять за дочь покойного. На самом же деле Марианну с ним связывает только смутное воспоминание о водянистых, до удивления голубых глазах. Зачем она пришла? Была уверена, что встретит Андреони. Чтобы покончить со всем этим! Если восстановить в памяти шаг за шагом всю историю — ей-богу, она держалась молодцом! Даже дерзко! И еще неизвестно, напрасно или нет, если эти две интриганки, Гавацци и Сильвия, явно сговорившись между собой…

Сильвия (делая над собой усилие): — На мой взгляд, ошибку совершает и та и другая. Девушка идет на завод не для того, чтоб трудиться, а для того, чтоб избавиться от ига родителей. Девушка выходит замуж не потому, что ее привлекает замужество, а потому, что хочет освободиться от ига завода. И это — в самые лучшие годы, в двадцать — двадцать пять лет! Вместо того чтобы идти навстречу своему будущему, она убегает от прошлого. — Подождав немного: — Может, я неясно выразилась…

Да что там… Яснее ясного. С этой Марианной с «Авангарда» не разговоришься. Марианна — это как раз тот особый случай. Она пошла на завод сознательно, упорно стремилась к труду. Она не из тех, что готовы броситься в объятия первому встречному, лишь бы заполучить мужа. Марианна — настоящая работница, она отстаивает свое право на труд зубами и ногтями и точно так же будет защищать свою семью, если семья у нее будет.

XXXI

Холмик возле могилы совсем рыхлый. Гавацци увязает в земле и не отпускает от себя Кастеллотти, чтобы в случае чего было на кого опереться; а другую руку, сжатую в кулак, засовывает в карман пальто. Время от времени она вытаскивает руку из кармана, сплетает пальцы. Но равновесие ей удерживать трудно, и она снова хватается за острое мальчишечье плечо. Оно не выдерживает, перекашивается. Ноги болят — хоть кричи. Видно, как под изношенной, бугристой поверхностью полуботинок шевелятся — сжимаются и разжимаются — натруженные пальцы. Переступая с ноги на ногу, то нажимая на пятки, то на носки, потоптавшись, Гавацци все же вскарабкалась наверх, вместе со всеми. Массивная, окутанная туманом фигура ее, кажущаяся еще тяжеловеснее на фоне множества белоснежных крестов, тоненьких обелисков, тумбочек и колоннок, неожиданно обрела особую монументальность и внушительность. Когда она заговорила, голос ее звучал так же, как всегда, словно она митинговала в цеху, в столовой, перед Внутренней комиссией. Начало фразы у нее энергичное, бравурное; потом вдруг спад, почти скороговорка, несколько взлетов и скомканная концовка. Словно каждый ее довод подкошен мыслью: «Я-то выкладываюсь вся, до дна, а вы? Вы меня даже не слушаете!»

— Так вот, Берти… — начала она. Уткнулась подбородком в грудь — закашлялась. Когда кашель прошел, продолжала: — Если я вам скажу, что сама стою одной ногой в могиле, вы, наверно, подумаете, что это я так, для красного словца. Хотите верьте, хотите — нет. Так вот, то, что Берти был порядочным человеком, мы знаем давно, с полвека. А о том, что он носил в кармане партийный билет с серпом и молотом, мы узнали только 48 часов назад. Ну и что же, спросите вы? А то, что партбилет с серпом и молотом в наш суровый век может помочь (заметьте, не помогает, а может помочь) вырасти, закалиться, завоевать авторитет. Насчет авторитета — всякому понятно, особенно такому, как Берти, который решил завоевать его, став начальником. Не знаю, стал ли бы он авторитетнее, если бы показал свой партбилет… Может, в данном случае это просто сбило бы людей с толку. Но раз он умер, так и не вытащив билета из кармана, нечего мудрствовать — приписывать ему то, чего не было. Хотя Берти и был начальником, мы его в грош не ставили. Что говорить, нехорошо это. Но так повелось. Уважают того, кто умеет заставить себя уважать. Вы поймете меня лучше, если я буду говорить не об авторитете, а о власти. Одни показывают свою власть над рабочими, чтобы поиздеваться, другие для того, чтобы подхлестнуть. Берти над рабочими не издевался, этого не было. Но и не подхлестывал. Он стал покойником еще при жизни, еще в цеху, задолго до того, как его вышвырнули на «Свалку». Сгибался все ниже, пока не протянул ноги на диване, откуда мы его сейчас переложили в гроб. Вот и мы, если мы будем такими, как сейчас — полностью во власти тех, кто захочет — нальет нам тарелку супа, не захочет — не нальет, — мы будем как те собаки, которые не рычат, не лают, будто сдохли. Например, ты, Брамбиллоне. В чем смысл твоей работы и есть ли он вообще? Какая связь между тем, что ты делаешь, и твоей личностью? Ведь ты даже не знаешь, будет ли у твоего сына, который уже ведет ту же жизнь, что и ты, будет ли у детей твоего сына, я не говорю, малолитражка вместо мотороллера, а нужный ключ в кармане, ключ к собственной жизни? Или же им придется выклянчивать ее в долг, день за днем, под расписку?! Завтра утром выйдешь из дома, доедешь на трамвае до знакомой площади, войдешь, насвистывая, в проходную, протянешь руку, ан — твоего номерка уже нет! Плюй-плюй через левое плечо — не поможет! Уж если нет так чет. И то же самое может случиться с твоим сыном, с той разницей, что в двадцать лет жизнь как засахаренный орех: раскусить трудно, зато вкусно. Завтра тебя выбросят на улицу за то, что сегодня у тебя сорвалось откровенное слово, за то, что из кармана у тебя выглядывает газета, которую ты любишь читать, за то, что у тебя есть свое лицо и начальник злится, что не может его переделать. Или же — потому, что у дирекции есть свои соображения, из которых следует, что она больше не нуждается в услугах еще десяти или ста рабочих. А то и просто так — что там церемониться. Уволят десять, двадцать, тридцать человек и столько же возьмут на их место, да будет оставшимся девяноста, восьмидесяти или семидесяти (включая вновь набранных) известно, что они могут оказаться в числе тех десяти, двадцати или тридцати, которых выгонят в следующий раз. Значит, тот, кто не боится, проявляет не мудрость, а недальновидность. Я тебя знаю, Сильвия, по глазам вижу: будь твоя воля, ты бы сейчас воткнула мне в рот кляп. Но ведь то, что я говорю, — чистая правда. Покуда сидишь там, каждая катушка, каждый метр кабеля отмеряет лиры, лиры, которые в правый карман входят, а из левого улетучиваются. Но ведь когда тебя там нет, лиры из левого кармана все равно текут (правда, недолго). Если бы ты была на моем месте, вот здесь, на этом бугре, на котором мне, наверно, суждено застудить ноги, ты бы сказала, что вся загвоздка — в единстве. «Пролетарии всех стран»… и так далее. Ты же у нас отличница! Браво! Я бы тебе даже похлопала — благо, аплодисменты способствуют кровообращению (жаль, что не прояснению идей). Но с помощью готовых фраз, устаревших вместе со старым социализмом, ничего не оживишь. Они уже не звучат — ни для нас, слишком часто их слышавших, ни для молодежи, которой не довелось их слышать тогда, когда они звучали как откровение, когда простое слово «трудящиеся» воспринималось как набат, как победа. Нечего улыбаться, Маркантонио! Можно подумать, что если ты разъезжаешь на тележке, если ты — пропагандист ИКП с мотором, то ты не такой, как все! Ничего подобного! Ты такой же, как Порро, как все, с той разницей, что ты не цепной пес, а бродячий. Если бы, при всем при том, в тебе клокотал добрый заряд злости, тебя бы уже давно ссадили с автокара и отправили… Кстати, куда девались эти двое со «Свалки»? Смылись?

По-моему, то, что я сказала, можно отнести и к таким, как Кишка и д'Оливо. По-моему, им еще хуже, чем нам. Мы, по крайней мере, твердо знаем что когда-нибудь станем людьми в полном смысле слова, а им и это не дано. Я не упомянула Котенка… О нем я скажу особо, чтобы подчеркнуть, что начальник в девяноста девяти случаях из ста не может пойти в гору, если он не сука. Вот, например, Бонци: поначалу казалось, что он — счастливое исключение. Настолько умен, что понял: если заставить шевелить мозгами рабочих, то и у начальника голова варить лучше будет. Но застопорило. Его купили. Чтоб не шебаршился. Не хватало еще, чтобы мы стали шушукаться по поводу того, как и кто его купил. Это все ерунда. Об Иуде мы знаем с трехлетнего возраста, но кому какое дело до имени и отчества того, кто его подговорил предать Христа?

С Берти получилось иначе. Я не говорю, что он был неподкупен. В свободном мире все продается и покупается. Зависит только от спроса и предложения, Но Берти незачем было покупать — ему нечего было продать. Можно ли быть честным вообще, честным и с рабочими, и с хозяевами? Это все равно что пытаться сберечь капусту и накормить козу. Стоя посередке — между пролетарскими низами и верхами, всякими там дирекциями, правлениями, президиумами, — разве это возможно? Посередке — воздушный шарик с маркой «Ринащенте»: плавает в воздухе — красота! А в полдень, глядишь, он уже сморщился, к вечеру вовсе обмяк и — привет! Бедняга, которого мы хороним сегодня, попав на «Свалку», уже не мог остановиться, покатился под горку. Ему, как прокаженному, хотелось укрыться от людей, забиться в угол и умереть. И я его понимаю. Хотя все, что я говорила о заводе, правда, чистая правда. Вся наша жизнь — в нем, и это тоже правда. Иначе говоря, нет нам жизни без завода. Без нашего завода, без «Ломбардэ». Когда завод действительно будет нашим, когда человек будет знать, что завтра, в понедельник, во вторник, в среду, в четверг, в пятницу и в субботу (а если нужно будет для социализма работать семь дней в неделю, пятьдесят шесть часов, то и в воскресенье) его номерок никуда не денется, если он не совершит предательства по отношению к товарищам (только так, а не наоборот), — вот тогда постепенно мы заживем лучше и во всем остальном. Не будем ссориться, завидовать, сквернословить — не будет такого свинства; женщин приравняют к мужчинам; и дети будут расти в семье, а не в клоаке, куда мы изрыгаем весь запас ярости, досады и унижений, ядом скопившийся за восемь, девять, десять часов работы в цеху. Вот тогда, может быть (подчеркиваю: может быть), и смогут люди ограничиваться тем, чем ограничивался Берти — быть честным. (Только неизвестно, кто из нас тридцати, стоящих у этой могилы, доживет до того дня; я-то наверняка не дотяну.) Тогда такие, как Гавацци, с ее великими и малыми комбинациями, с ее бестолковым криком, с ее вечным «что бы вы делали, если б не я», будут не нужны. Более того; таких, как она, надо будет отправлять куда-нибудь подальше… На «Свалку»! (Потому что первое время при социализме без «Свалки» тоже не обойтись.) Если, конечно, хозяева не поспешат сделать это раньше. Но вряд ли. Их ведь тоже мучают разные страхи, от которых не так-то легко избавиться (Да, да, на их долю тоже приходится своя порция страха, и не испытывают его только безголовые). Маловероятно, что они осмелятся выкинуть с завода такую, как Гавацци. Вот Берти — того пожалуйста, в два счета! Я за это на него особенно зла, что дал себя вышвырнуть. Ладно, если бы его уволокли, рассвирепев, четыре дюжих охранника… Так нет же! Ушел на собственных ногах! Не закричал: «Караул! Убивают! Помогите!» — а поплелся, поджав хвост. Не имел он права уходить молча, словно грешник в преисподнюю, осужденный всевышним на вечные муки.

Еще я хочу сказать вот что — и на этом давайте закончим, иначе нас здесь кондрашка хватит: если мы не уважали Берти при жизни и вдруг начнем уважать сейчас, когда он превратился в прах, это значило бы, что мы нисколько не выросли и ничем не отличаемся от ханжей и лицемеров, от богачей и лакеев. Вам, женщины, уткнувшиеся носом в платки, я скажу так: если у вас насморк, то ладно, если же нет — прекратите! Нечего оплакивать мертвого Берти, раз вы пальцем не пошевелили, чтобы помешать ему умереть. И большая к вам просьба, трудящиеся Музочко! Кончайте свое дело поскорее!

XXXII

Он ждет поодаль, за оградой. Фигура его на фоне непромокаемого тента, возле прилавков с хризантемами и анемичными гвоздиками, вписывается в пейзаж. Не будь он единственным человеком в кожаной куртке, с мотороллером, никто бы в воскресной суете Музокко, так же как у ворот «Ломбардэ», его и не заметил.

Марианна (подойдя к нему): — Я замерзла.

Он: — На заднем сиденье не холодно.

Он ей это уже говорил. Он сказал ей это еще в первый вечер, когда ждал у заводских ворот. Марианна думает: как это было давно и какой она была тогда девчонкой.

Сальваторе: — Ты плохо выглядишь.

— А ты не смотри.

— Если сядешь сзади, не увижу. Садись, отвезу тебя домой.

— Я знаю, что не отвезешь.

— Сначала прокатимся.

Она села:

— Не надо меня катать, Сальваторе.

Сальваторе едет так, словно их только двое — он и «Ламбретта». Словно забыл, что за спиной у него девушка. Он сидит прямо, застыл, как карабинер на коне, сосредоточенно и удивительно быстро маневрирует, переключает скорость, тормозит. Он ездит уверенно и в то же время осторожно, строго соблюдает правила уличного движения, но когда рядом автоколонна, возле которой он выгляди! мошкой, когда мимо мчится поток автомобилей, врывающийся с боковой трассы, он становится напористым, агрессивным. Каждые сто-двести метров хочется ухватиться за него, закричать, но ведь он ставит условием: его девушка не должна знать страха. На «Ламбретте» командует он.

— Сальваторе…

Он не слышит. Или не хочет, чтобы с ним разговаривали, когда он за рулем?

Марианна сунула руки к нему под мышки. Ей стало удобнее. Теплее. Как это Гавацци сказала: «Если бы завод был иным, нашим, то иначе жилось бы и в семье». Боже мой, зачем думать о заводе! Зачем думать о семье. Зачем думать вообще. Лучше после… Обсудить все это потом, с Сальваторе. После чего? Нет, лучше и об этом не думать. Неужели нельзя ни о чем не думать? Ведь когда, закончив одну операцию, перед началом другой сидишь на скамейке… Довольно! Довольно думать о Гавацци, о заводе, о… Она с Сальваторе, больше для нее ничто не существует.

— Сальваторе…

Рядом зажглись огни; тут же цепочкой загорелись другие. Сгустившийся мрак плотнее подступает к желтым конусам уличных фонарей, к неоновым вывескам и витринам, к автомобильным фарам и сигнальным лампочкам. Наступил тот час зимних сумерек, когда город украшает себя мишурой, когда жизнь течет в атмосфере неопределенности, по двум руслам, в двух переплетающихся между собой планах — дневном и вечернем. По правде говоря, особого оживления на их пути к площади Флоренции, по проспекту Семпионе и на пересекающих его улицах, не заметно, как и на изгибающейся дугой улице Кановы, куда Сальваторе врывается (при мокром-то асфальте!), как метеор. Или оживленно только в тех местах… (Какое бы слово употребил Сальваторе?) Интересно, он туда часто ходит? Всегда с одной и той же или с разными? Бедняги, испортили себе самое прекрасное, что есть в жизни… Она думает: Маркантонио был бы мной доволен. Она думает: если бы Сальваторе сидел напротив, я бы так себя не вела. Тем временем руки ее продвинулись дальше. Не по ее воле, а сами собой, от тряски. Одна рука дотянулась до лацкана куртки: это предел, дальше нельзя. Или можно? А вдруг это ему мешает? Разве что сейчас, ненадолго, пока они стоят перед светофором…

— Сальваторе, скажи, тебе хорошо?

Возможно, ему и хочется обернуться, подать знак, но нельзя. Возможно. Ему надо держать голову прямо и неподвижно, одним глазом смотреть на красный свет впереди, другим — на зеленый свет поперечной трассы. Руки — под прямым углом, пальцы впились в руль. Чтобы, как только зажжется желтый свет, дать газ и сорваться с места, всегда — в числе первых, точно, секунда в секунду. Самый строгий регулировщик не придерется — переднее колесо пересекает белую линию в момент появления зеленого света, ни секундой раньше или позже. То же повторяется у следующего светофора. Тем временем некая правая рука пробралась еще дальше. Ба, а где же пиджак? В начале февраля, в Милане — и без пиджака? Или он расстегнут и сбился под курткой? Во всяком случае, свитера на нем нет. Пальцы под кожанкой нащупывают ткань рубашки…

Площадь Баракка? Вот красота! Оказывается, и в самом деле можно хорошо прокатиться, не выезжая из города. Прошвырнуться, как говорит Сальваторе. Даже зимой. На заднем сиденье не холодно. Немного страдает другая рука, левая, та, что впереди, на ветру. Но после того, как ее спрятали в укрытие, под мышку, она тоже перестала мерзнуть. Теперь Марианне хорошо. Ей нравится этот воскресный день, вечер на проспекте Верчелли, на Пьемонтской площади. Это совсем новый город, совершенно не похожий на тот, что видишь из окна трамвая. Когда едешь на трамвае (кто знает, придется ли еще), ты заперт со всех сторон, ты — зритель. А на мотороллере ты — зритель и в то же время действующее лицо, участник всего, что творится вокруг. Пусть теперь Маркантонио снова заведет с ней свой любимый разговор насчет себя, жены, пятерых детей. «Семь членов семейства Инверницци, — хвастается он, — занимают в кино целый ряд». Пятеро детей — целая команда! Конечно, понадобится время. И много терпения, чтобы их вырастить. И деньги. Гм. Надо послушать, что скажет Сальваторе. Жаль, что они уже столько проехали (на табличке написано; улица Сардинии), не выяснив, любит ли он малышей и хватит ли у него терпения и выдержки растить их. В случае чего можно будет ограничиться одним. Только, чтобы не дочка, а сын. И чтобы как две капли воды походил на отца. Она назовет его Сальваторе. У нее будет свой маленький Сальваторчик — сначала годовалый, потом двухлетний, пятилетний, восьмилетний, одиннадцатилетний. Короче говоря, все те Сальваторе, которых она не знала. И постарше — пятнадцати, шестнадцати, семнадцати, восемнадцати лет. Вот как эти ребята (только он будет красивее, мужественнее), что бандами разгуливают вдоль тротуаров, обнявшись с девчонками, толкутся у входа в кинотеатры и бары, сидят в кинозалах, за столиками кафе. И всё у них — жесты, словечки, взгляды, — все сосредоточено на одном, хотя они еще совсем юные. А может, так велит природа? Ах, если бы у них все началось, когда ей было пятнадцать, а Сальваторе — семнадцать! Воображаешь? Вот было бы здорово! А сейчас она глупая. И если шарит рукой — той, что нащупала рубашку, — если задержалась в промежутке между двумя пуговицами, то лишь в поисках опоры, чтобы не мотало из стороны в сторону. Но что это? Неужели и майки на нем нет? Без пиджака, без свитера, без майки… Какое легкомыслие. Сумасшедший! Во всем: в том, как он одет и как мчится сломя голову на своем мотороллере. Совсем как продавец электроприборов, демонстрирующий свой товар в действии. Для чего это? Чтобы покрасоваться? Показать — вот я какой! Только с виду увалень, а на самом деле огонь! Все же не может этого быть. Хоть какая-нибудь маечка на нем, наверно, есть. С большим вырезом сзади и спереди, какие носят строительные рабочие или землекопы… Те /ж с апреля работают без рубашки и в июне, когда раздеваются до пояса, обнажая незагоревшие места, напоминают женщину в комбинации. А у Сальваторе тело наверняка смуглое, такое же, как лицо. В этом отношении ей повезло, потому что светлые блондины (или «викинги», которые так нравятся Амелии) внушают Марианне отвращение. Не столько из-за белой кожи, сколько из-за растительности. Что за мания у этих мужчин: чем они волосатее, чем больше похожи на обезьян, тем охотнее выставляют напоказ волосатую грудь. Но непохоже, чтобы Сальваторе был волосатым. Судя по тому местечку на груди, которое прощупывается кончиками пальцев, — нет. Она не этим интересуется, конечно, а есть ли все-таки на нем майка. Установить это нелегко: рука, просунутая между двумя пуговицами, может лишь чуть отойти вбок, распластаться, согнуть пальцы, но не более…

Триполитанская площадь, Эфиопский бульвар… Какие красивые названия! Напоминают о жарких странах. Можно будет оставить малышей на бабушку, а самим съездить или слетать на самолете… Вряд ли. Сальваторе нравится север, он любит туманы, ветер, мороз. Любит Милан, миланские предместья, где высится лес заводских труб, где стоят подъемные краны, сооружающие новые заводы, новые рабочие районы… Вот он выезжает на улицу Лорентеджо — широкую плохо освещенную улицу с двусторонним движением, с большим количеством перекрестков, без светофоров. Он врывается на нее и заглатывает вмиг, будто за ним по пятам мчится на мотоциклах автодорожная инспекция. Куда это он? Впереди конечная остановка, знакомая ротонда, которую объезжает восьмой и двадцать второй. Дальше полосой заводы «Ригини», «Бруза», «Ломбарда», «Текномерк»… А потом — потом начинается поле. Покуда в городе — полбеды, но за город, вечером, зимой, без пиджака, без свитера, даже без захудалой майки? Ибо к этому времени последние сомнения были рассеяны. Маневр оказался тем более сложным, что требовал максимума деликатности и осторожности. Одно из двух: не по размеру была пуговица, или ослабла петля. Как бы там ни было, а осторожностью пришлось пренебречь. В результате, пуговица осталась у нее в руке. Что с ней делать? Зажать в пальцах — мешает. Выпустить — нехорошо: потеряется. Марианна соображает, как быть; тем временем убеждается, что пуговичка маленькая, с двумя дырочками. Рука потихоньку отступает, вылезает из-под рубашки, из-под кожанки; скользнув вдоль бокового шва, нащупывает карман и проникает в него — ровно настолько, чтобы опустить пуговицу. Возникает еще один щекотливый вопрос, — а именно: если он заметил операцию с пуговицей, надо дать ему знать, чтобы он ее не выбросил; если же не заметил, то как сделать так, чтобы он не подумал плохо об этой руке, залезающей в карман… Все это, конечно, при условии, что он думает, рассуждает, формулирует какие-то мысли. Обращает внимание на что-либо, кроме вождения мотороллера. Сейчас он старается, не сбавляя скорости, так срезать угол площади, чтобы не наехать на трамвайный путь, кольцом охватывающий конечную остановку. «Ламбретта» наклоняется, чуть не ложится на бок… Ну, уж это слишком! Одного виража ему показалось мало, он хочет сделать еще один, ниже пригнувшись к земле. Что это? Расплата за унижения, которые он терпел на этом самом месте, вечер за вечером, когда его любимая, натянув ему нос, уезжала на двадцать втором? Еще один круг? Еще? Перестань об этом думать, Сальваторе! Перестань! Что было, то прошло. То была другая Марианна. Скажем так: она, как «Ламбретта», нуждалась в обкатке. Теперь доведена до кондиции. Можешь делать с ней что хочешь. Что же до «Ламбретты», то если завтра утром ее продать, то на вырученные деньги можно купить… Ну, скажем… Если начать с самого необходимого…

Марианна закрыла глаза. До сих пор она, слава богу, держалась неплохо. Думала: мужчина, в отличие от женщины, существо слабое, неуверенное в себе. Его надо пришпоривать, надо помогать ему быть гордым, напористым, до тех пор пока он не почувствует себя настоящим мужчиной. Но эта сизая полоса на черном асфальте, это холодное изогнутое дугой лезвие, мчащееся навстречу и стремительно убегающее назад под самыми каблуками… Это уж слишком! Это уже самый настоящий садизм. С закрытыми глазами лучше. Можно вообразить, что мэр решил ликвидировать трамваи и заменить их троллейбусами, а трамвайные рельсы залить гудроном. Можно объяснить себе этот наклон еще тем, что земной шар — круглый: «Ламбретта» мчится по касательной, будто ножка циркуля. Что скорость и тряска… Ах, как жаль, что ей с самого начала не пришло в голову закрыть глаза! Пропустила столько неповторимых ощущений. Словно ты наедине со вселенной, похожей на розовую раковину, запомнившуюся с детства. Марианне было тогда лет двенадцать-тринадцать; бывало, прижмешь раковину к уху и слушаешь, сколько хочешь, рокот волн, вой ветра, шуршание шелка… Сегодня это голос большого города, все громче грохочет улица (молодец, Сальваторе; за город отправимся в другой раз, пешком; захватим с собой транзистор); кричит радио; заорал патефон или, вернее, мощный динамик возле карусели; доносятся разговоры, возгласы, смех, кто-то кого-то зовет…

Когда рука — все та же — от ворота кожанки (куда она время от времени возвращается, чтобы поразмыслить и набраться смелости) проникает вглубь, ладонь ее ложится, распластавшись, посредине груди. Оттуда скользит книзу (теперь преград в виде пуговиц нет), не слишком прижимаясь, а то ведь неприлично. Дальше тугой пояс. Поэтому руке приказано возвращаться, все так же потихоньку, не слишком прижимаясь. И так, вверх-вниз, вверх-вниз, стараясь едва касаться тела. Но практически эти старания напрасны: приходится прижиматься, даже сильно прижиматься, потому что этот безумец… Ну, ладно: ты — ас, волшебник, акробат, фокусник… Но в самом центре города! В воскресный вечер! И зачем? Что у него на уме? Ведь все равно каждые сто, двести, самое большое — пятьсот метров вынужден останавливаться, выписывая на мокром асфальте (долго ли до беды!) змеевидную кривую. Только зря расходует бензин, протирает покрышки, портит тормоза. Сам сидит как вкопанный, не шелохнется. Еще бы! Ноги на педалях, руки на руле. Ее же бросает из стороны в сторону — приходится цепляться, хвататься за что попало, что попадает под руку. (Не сделать бы ему больно!)

Когда в этот лязг и грохот врывается разъяренный рев автомобильного гудка, чертыханье пешехода, или, еще хуже, когда колесо вдруг ныряет куда-то… Какое безобразие! Где это видано, чтобы в современном столичном городе было столько канав, рытвин, ухабов? И тогда руке — все той же руке! — приходится сознаться, что она испугалась, ах как испугалась! Соскользнуть вниз, к поясу, еще ниже, чтобы обхватить тело друга (очень странного друга) там, где оно, расширяясь, сливается с седлом. А оказавшись там, рука мало-помалу свыкается с новым положением. Чтобы было совсем удобно, Марианна приникает всей грудью к его спине, лицом зарывается в ложбинку между лопатками, подлезая под воротник, как под крышу… Как стучит сердце! Как неистово, волнами отливает и приливает кровь! Боже, как она трусит и как ей сладко. Кажется, что вот-вот «Ламбретта» (милая «Ламбретта»!) оторвется от асфальта, взмоет ввысь, наберет высоту и полетит над городскими крышами, между куполами и колокольнями, заводскими трубами и небоскребами, что от городского шума останется лишь легкое жужжанье — звуковой фон; что притормаживать или убыстрять полет придется в зависимости от чередования облаков и просветов чистого неба, от изменчивых воздушных течений… Но в самый интересный момент (ах, зачем было так резко его обрывать, почему не продлить еще?) — вжик! — завизжали, шаркнув по асфальту, резиновые покрышки, мотороллер подскочил еще раза два и остановился. Что это? Приехали? Куда? Но мотор продолжает стрекотать. Сальваторе подстегивает его еще, словно собираясь тронуться дальше. Значит, это просто очередной светофор? Нет. Что-то другое. Сальваторе что-то сказал.

Марианна: — Что? — Она не разжимает рук; не открывает глаз, отстаивая свои заоблачные высоты.

Сальваторе снова сказал что-то. Марианна опять не уловила слов, но почувствовала тон. Тон был повелительный. Она отрывается от спины своего избранника, встряхивает головой. Молча улыбается. Немного погодя размыкает веки. Медленно-медленно, чтобы продлить удовольствие, просмаковать радость встречи с новым местом — местом новой жизни, так, чтобы встреча получилась робкая, сдержанная и в то же время означала бы: Ты — мое. По мере того как Марианна открывает глаза, перед ней возникает как бы слой за слоем, снизу вверх, сначала тротуар, покрытый сухими кленовыми листьями, потом серый цементный цоколь — основание ограды, похожей на ограду ее двора, и сама ограда — уже не просто похожая, а — увы! — та самая; за ней — знакомый двор, так называемый «сад» с непросыхающими лужами и двумя рядами дохлых кленов, вокруг — серые коробки домов с башнями из небьющегося стекла, внутри которых тянутся вверх лестницы, освещенные не лучше, чем морги.

Марианна отрывает взгляд — иначе не миновать ему незашторенного окна, из которого шпионит, держась за занавеску, ее мать.

— Ты привез меня домой, — прошептала она.

Сальваторе: — Домой.

— Что?

— Я сказал: домой.

— Повернись, я же ничего не слышу.

Он хорошо сделал, что не повернулся; не та>к-то просто сказать: «Я к маме не вернусь. Ни к маме, ни на завод.»

— Недостаточно разогрелась?

— Что?

— Я говорю: может, тебя еще покатать? Чтобы ты лучше согрелась?

— Я хочу к тебе.

Сальваторе: — Ты такая же, как все. Ничем не отличаешься. Ничем.

— Да повернись ты, в конце концов! Поверни голову, я не слышу, что ты говоришь!

Сальваторе (немного громче): — Ты такая же, как все.

Марианна не понимает, она все еще погружена в себя:

— Ну конечно, как все.

И лишь проговорив это, испуганно отпрянула, словно перед ней разверзлась пропасть. И — ринулась к ее краю:

— Прошу тебя! Увези меня отсюда! Умоляю… На коленях молю…

— Но чтобы встать на колени, тоже надо сойти…

— Если так…

Она сходит с мотороллера и, хотя Сальваторе не удостаивает ее взглядом, она все еще не верит. Она расстроена: что за злая шутка! И чем дольше она длится, тем становится более жестокой, идиотской, невыносимой. Если он такой, если с самого начала способен испортить то, что… то, что нельзя откладывать даже на один час…

— Скажи мне, Сальваторе! Скажи, что мне делать?!

Сальваторе: — Погода скверная. Я закоченел.

Теперь он заговорил своим настоящим голосом, голосом своих обычных монологов. Стал самим собой. Но ненадолго.

— Что тебе делать? И ты спрашиваешь об этом меня? По воскресным дням не советую тебе ходить ни в парк, ни на бастионы. Там слишком много конкуренток. Я поеду, пусти!

— Сальваторе, любимый мой, любимый…

— Послушай. У меня у заставы есть малышка, ростом чуть повыше тебя, рыжая, с серьгами полумесяцем. Она хотя бы не разыгрывает из себя порядочную. Почему бы тебе тоже не надеть сережки полумесяцем? Или надеялась, что я тебе куплю?

XXXIII

Врачу она звонила утром, как только по соседству открылся бар с телефоном; потом напоминала еще — в двенадцать, в три, в семь вечера.

Приехал он только в десять. И рухнул без сил на стул возле широкой двуспальной кровати — не сняв пальто, не обратив внимания, что на спинке висит комбинация. Шляпу положил прямо на пол.

Аделе Колли: — Я уверена, что у нее воспаление легких. В тяжелой форме. Кому знать, как не матери… Моя Марианна крепче иного мужчины. Вся в меня. Да, любезнейший, чтобы сделать заключение, надо знать, что перед вами за человек. Мою Марианну могло скрутить только воспаление легких. И все по вине одной интриганки, которая не посмела переступить порог моего дома… вас даже не интересует, когда это было? Может, я и ошибаюсь, но, по-моему, вас ничто не интересует. Так вот, это было вчера, в воскресенье. Я ей говорила: был бы молодой — ладно, а то ведь старик. Значит, время подошло. Я ей даже предложила: сходи лучше с Карлиной в кино, у нас тут недавно открылось совсем рядом — в пяти минутах ходьбы, так что и тридцати лир на трамвай тратить не надо… Чуяло мое сердце… Недаром говорят, сердце матери… Только вы мне не поддакивайте. А то подумаю, что вы просто так, чтобы сделать мне приятное.

Врач (про себя): «Если она мне не предложит чашку кофе…»

— Когда она вернулась с похорон, я с первого взгляда поняла. У тебя, говорю, воспаление легких. А она молчит, ни слова. Нечего, говорю, притворяться. Не прекрасно ты себя чувствуешь, а очень, очень плохо. Вы видели, какое у нее лицо? Со вчерашнего вечера такое. Слова из нее не вытянешь. Хоть бы подала знак рукой… Много ли надо матери с дочерью, чтобы понять друг друга… Сами посудите: молчит и ничего не ест. Чего я ей только не предлагала: и теплого лимонного сока, и бульончика, и гоголь-моголь, и кофейку. Ни в какую!

Врач: «Самому просить неудобно… Только что вошел… Первый раз в доме… Кажется, я даже не представился… Разве что назваться, снять пальто…»

— Что я пережила за последние сутки! Врагам своим не пожелаю. Не говоря обо всем прочем. В семь утра я уже была в соседнем баре — звонила вам. Четыре раза спускалась. Сто лир извела. Ну да ладно, не обеднею… Главное, приходилось бросать бедняжку одну в таком состоянии. Если бы вы потрудились на нее взглянуть, вы бы меня поняли. Мы же не богачи, у нас телефона под рукой нет, прислуги тоже…

О том, как накануне вечером она листала в отчаянии телефонную книгу — искала врача посолиднее, — Аделе Колли умолчала. Сейчас, поразмыслив, она соображает, что мог бы прийти доктор Агостони, ведь она дала свою фамилию и адрес его медсестре, то бишь секретарше, да еще наказала, чтобы та непременно передала, что случай тяжелый — двустороннее воспаление легких. А у этого на физиономии написано, что он из соцстраха. Не нагрянул бы теперь и Агостони… То не было ни одного, а то окажется два врача сразу!

Аделе Колли (разнылась): — Ведь у богатых как заведено: если врача нет на месте, вызывают другого. Уже не говоря о том, что для них врач всегда на месте… Я тоже, знаете, подумала, зачем мне ждать соцстраховского. Послушаю-ка я кассиршу. Она меня, правда, до этого в глаза не видела, просто сжалилась над моим горем, посоветовала. «Почему бы, — говорит, — вам не вызвать кого-нибудь другого? Хотите, я сама позвоню? Я знаю одного, очень приличный врач и просить себя не заставит…» Я говорю: «Легко сказать, а больничный лист кто выпишет?» На завод-то ведь больничный лист надо представить! Моя дочь не из тех, что сидят дома, с утра до вечера перед зеркалом вертятся. У нее, чай, постоянное место есть на заводе «Ломбардэ»!

Доктор свесил руку, смотрит, как она болтается. Хорошо бы явился тот, другой. Тогда он в эту пору уже ложился бы спать, подрагивая, — не от холода, от удовольствия!

Доктора зовут Кризафулли, он молод — ему лет двадцать семь, двадцать восемь. На изможденном лице след долгих лет трудного учения; зубы выдаются вперед, бородка торчит в обе стороны, так что подбородок голый. Глядя на него, Аделе Колли удивляется, как могли двое любящих людей произвести на свет такое некрасивое существо.

А тот усталым голосом, кивнув на свои руки, словно они не его собственные:

— Где можно помыть руки?

И лишь после того, как на колени ему было положено полотенце (не совсем свежее) и трижды было объяснено, где умывальник («Там, там, за занавеской»), он нашел в себе силы встать и снять пальто. Аделе Колли возмущается: «Вы только взгляните на его шляпу. Кого они нам посылают! Даже мы по сравнению с ним милорды».

— Где я могу погреть руки?

Он вышел из-за занавески, вытянув вперед костлявые, изуродованные никотином руки с потрескавшейся кожей.

— Вон там. Я только что топила плиту, чтобы приготовить кофе. Как я вам уже говорила — напрасно. А кофе первосортный, бразильский, только что куплен в баре, где работает кассирша, про которую я вам рассказала.

Кофе еще стоит на плите. Судя по запаху, он не бразильский и не такой уж свежий, а вернее всего неоднократно был подогрет, и к нему добавлена была кофейная гуща от нескольких предыдущих заварок, но как хотелось доктору Кризафулли его выпить, просто сил нет, как хотелось! Он держит руки над кофейником, но тронуть его не отваживается. Время от времени лишь наклоняется, чтобы коснуться крышки. Вздыхает и вдыхает. Как нарочно, угли в плите пошевелились, вспыхнул огонь, и из носика кофейника стали пробиваться струйки ароматного пара, уходившие кверху, под козырек. Тогда доктор схватил эту штуку обеими руками, приподнял и быстро снял с огня. Черт подери, обжегся! Опять придется просить разрешения вымыть руки. А вымыв ледяной водой, снова просить разрешения погреть? Уф, мочи нет!

За несколько минут до одиннадцати доктор Кризафулли возвращается в комнату, направляется прямо к умывальнику, снова моет руки в ледяной воде, вытирает влажным полотенцем, подходит к кровати, стараясь встать спиной к мамаше и принимается рассматривать неподвижное лицо девушки (однако думая при этом о чем-то другом). Он приподнимает ее веки. Как только убирает руку, глаза закрываются. Пощупал пульс — рука безжизненно упала. И лишь когда откинул одеяло, решительно и не без задней мысли обнажив весь живот, больная вздрогнула, вцепилась в край пододеяльника, натянула на себя, до самого подбородка. Врач стоял, видимо, в раздумье. Внезапно он снова повторил то же движенье. И так еще дважды, с разными интервалами и всякий раз неожиданно. А девушка, машинально ухватив край пододеяльника, тянула его к подбородку.

— Больная дружна с вами? Бывают у вас минуты откровенности?

— Она же мне дочь! Живем душа в душу.

— А отец?

— Говорю вам: вдвоем мы с ней…

— Не заметили вы в ней за последнее время каких-нибудь перемен? Тревоги или апатии? Не была ли она раздражительна, сверх меры непослушна?

— Она прекрасно себя чувствовала. Любо-дорого смотреть. Я, дорогой мой, о своем ребенке забочусь. Ни в чем ей не отказываю. Ни в еде, ни в чем другом.

Врач (довольно резко): — О чем «другом» вы говорите? — Затем, прежним сонным голосом: — Что она делает на «Ломбардэ»?

— Поначалу работала на большой машине. Как называется, не скажу, не спрашивайте. Я ничего в этом не смыслю. Знаю только, что никто с этой работой не справлялся, поэтому и поставили мою дочь. Она у меня способная, может потягаться с самыми квалифицированными.

— Можете вы объяснить мне, почему она перестала работать на большой машине?

— Конечно могу! Я настояла! Где это видано, чтобы девушка выполняла мужскую работу? Я им все это высказала, и они перевели ее в кладовщицы. А скоро, наверно, переведут в контору.

Она врала напропалую, но без всякого умысла. Не все ли равно, кем человек работает, если схватил воспаление легких во время похорон?

— Нет, таких, как моя Марианна, немного. И по работе, и во всем прочем.

Доктор (прежним тоном): — В чем «в прочем»?

Он снова склонился над кроватью, отодвинул одеяло, но на этот раз медленно-медленно… Взял руки больной в свои, сжал их. В первую минуту Марианна напряглась, но рук не отняла, а постепенно вовсе перестала реагировать, покорилась силе, потом приподняла веки, посмотрела на незнакомца сначала невидящими глазами, потом с недоверием, беспокойством, дико, чуть не панически и, вдруг сникнув, умоляюще.

Пальцы доктора вновь ощупывают тело девушки — лениво, неловко. Марианна выполняет все, что он требует, хотя голос его звучит по-прежнему сонно, неясно. Дышит ртом, носом, не дышит, кашляет. Но сказать «тридцать три» не может.

Мать: — Да скажи же! Доставь ему удовольствие!

Доктор: — Помолчите. — Потом, собирая инструменты и складывая их в сумку: — Вы меня извините, пожалуйста.

— Я же вам говорила: тяжелое воспаление легких. Так оно и есть, да?

— Погасите свет и выйдите туда. Нет, в коридоре пусть горит. И ночью тоже.

На кухне, грея руки над плитой, но подальше от кофейника, чтобы ей не пришло в голову угощать его кофе:

— Если ночью батареи будут холодные, перетащите кровать сюда. Не жалейте угля, хотя этот расход так же, как и сто лир, которые у вас ушли на телефонные жетоны, касса взаимопомощи вам не возместит. Поплотнее зашторьте окно. И не забудьте зажечь свет в коридоре. Когда будете зажигать свет на кухне или в комнате, если больная останется на ночь там, набросьте на лампу кусок материи или тряпку. Только проследите, чтобы она не касалась электрической лампочки. И предоставьте больную самой себе. Не заставляйте ее есть или пить, пока она сама не попросит. Можете ходить по комнате; даже лучше, если вы будете ходить, но в домашних туфлях. Постарайтесь не греметь кастрюлями и сковородками. Не задавайте ей вопросов. Разговаривайте с ней, только если она сама к вам обратится. Отвечайте: «Да, дорогая», «нет, дорогая» или еще что-нибудь в этом роде… Строго придерживайтесь моих указаний. По поводу больничного листа я зайду завтра.

— А рецепт? А лекарства?

Доктор Кризафулли (нараспев): — Лекарства? Рецепт? Дорогая моя, у вашей дочери здоровье, которому можно позавидовать!

— Откуда же у нее головокружения, обмороки? Вас же при этом не было…

— Но вы-то были, почему же вы мне ничего не сказали?

— Как не сказала? Говорила! Вы меня не слушали.

Возможно, что и так. Если бы он получил глоток кофе, этого бы не произошло. Он ее успокаивает:

— Это не имеет значения.

Они вместе спускаются с лестницы, потому что после десяти ворота заперты. Надо выходить через калитку, ключ от которой имеют только обитатели дома.

— Да я и сама знаю.

На прощание ни доктор Кризафулли, ни провожавшая его мать пациентки не пожелали друг другу спокойной ночи.

Когда она вернулась к себе, Марианна полулежала, приподнявшись на локте, глаза ее, обведенные синими кругами, были широко раскрыты, взгляд все еще затуманен.

Она тихо спросила, вернее, прошептала:

— Ты хоть угостила его чашкой кофе?

— Хочешь тоже выпить кофейку? Или лучше гоголь-моголь? А то могу дать бульон с гренками. Тебе надо поесть, моя девочка, иначе ослабнешь, звездочка ты моя бедная. Как ты себя чувствуешь? Легче тебе дышать? Доктор тоже сказал: главное— питание. Дай я зажгу тебе свет. Ты должна встряхнуться. Не надо падать духом.

Марианна: — Если он так считает…

XXXIV

Ого! А генеральный директор — зять заместителя министра, которого взяли на место инженера Роспильози, ушедшего в отставку якобы по состоянию здоровья, — далеко не глуп! Сразу же поняв это, д'Оливо хотел было порадоваться, но не смог.

Доктор Сику (так зовут нового директора), видимо, южанин, но манеры и даже выговор у него явно англосаксонские.

— Если наша встреча с вами, господин инженер, состоялась лишь сегодня, то это объясняется исключительно моей занятостью. И — полагаю — я недооценил бы ваш ум, если бы начал извиняться…

Д'Оливо уставился в стену за спиной собеседника. Там висит фотография, на которой изображены пятеро ребятишек в пижамах, копошащиеся вокруг стола для пинг-понга, портрет очень красивой женщины лет тридцати, в купальном костюме, на носу «Летучего Голландца», и изображение изуродованного автомобиля, по-видимому «масерати», столкнувшегося с прицепом. Кроме того, на стене висит большая фотография Розоне: Сан-Руффино в Ассизи и вырезка из журнала «Лайф», на которой изображено Радио-Сити с птичьего полета.

Когда здесь сидел инженер Роспильози, за спиной у него висели портреты трех двоюродных братьев — наследников основателя завода и держателя главного пакета акций. Их убрали.

Доктор Сику (продолжая в том же духе, по мнению д'Оливо, — полупровокационном): — Я, конечно, побываю и в остальных цехах. Меня так упрашивают, словно от моего посещения зависит их судьба. Хотя — что толку ходить, смотреть машины, о которых я ничего не знаю и знать не обязан. Другое дело, если бы я разбирался в них лучше вас… А весь этот парад — улыбки, рукопожатия, поддакивание, надуманные вопросы, задаваемые только для того, чтобы показать, что вы проявляете интерес, что вы бдительны и дальновидны, — я охотно уступаю послу Йемена… (Лукаво улыбнувшись)… или заместителю министра Икс-Игрек. — Тут же переходя дальше: — Что касается «Г-3», рад воздать вам должное: вы не просили меня совершить парадный обход. Вы мне даже ни разу не позвонили. По-видимому, у вас не было ко мне никаких просьб.

Д'Оливо (в тон): — По-видимому.

Доктор Сику: — Впрочем, цеху «Г-3» в его нынешнем виде осталось жить недолго. Я, собственно, вас для того и вызвал, чтобы проинформировать. Решение принято час тому назад, его следует держать в строгом секрете — по крайней мере, до тех пор, пока причины секретности не отпадут.

— Значит, если я правильно понял, цех «Г-3» будет переведен в другое помещение?

— В другое место. В порядке рассредоточения некоторых производственных секторов, дабы обеспечить им большую оперативность и самостоятельность по отношению к центральному аппарату, перед которым стоят новые более сложные задачи.

«А также во избежание большого скопления рабочих», — хотелось добавить инженеру д'Оливо. Но он ничего не сказал. Только подумал: если бы такого рода план излагал ему не Сику, а Роспильози, сколько было бы преамбул, витиеватых вступлений, отступлений — в круглых и в квадратных скобках…

И сказал: — Хорошо.

Доктор Сику: — С десятого марта в вашем распоряжении будет кабинет в здании на Европейском проспекте. Вы будете связаны со всеми управлениями, занимающимися планированием и осуществлением строительных работ (участок уже приобретен), а также будете руководить монтажом оборудования и соответствующими службами. Мы отберем для вас штат из подходящих для этой цели работников.

— Очень хорошо.

— Что касается нынешнего цеха «Г-3», то там вас заменять никто не будет. Примите меры к тому, чтобы на переходном этапе необходимость вашего присутствия и вашего контроля была сведена к минимуму. То есть, возложите больше ответственности на тех своих подчиненных…

Д'Оливо: — Мой главный помощник не отвечает необходимым требованиям. Более того, он…

— Прошу вас, не будем вдаваться в детали. В противном случае мне пришлось бы спросить вас, почему вы его взяли и до сих пор держите. По-видимому, у вас были на то свои соображения, и не мне их оспаривать…

Полная противоположность инженеру Роспильози. Тот непременно захотел бы знать, что к чему, взвесил бы все «за» и «против», прикинул бы, кто что скажет, в том числе — и рабочий цеха «Г-3»: о чем он может догадаться, какие доводы выставить. А следовательно, как, с помощью каких мер и ухищрений предотвратить панику.

Доктор Сику: — Между прочим, распорядитесь, чтобы сюда перестали посылать все эти диаграммы «Количество часов на машину» и прочее. Зачем мне голые цифры, если я не знаю, что за ними кроется?

Д'Оливо (пытаясь перевести разговор в другую, более подходящую для него плоскость): — Есть один довольно щекотливый вопрос, который я бы хотел решить с вами.

— А именно?

— Я собирался заменить некоторое количество старых крутильных машин новыми, современной конструкции…

— …разработанной вами. Я знаю.

— Знаете? — вырвалось у д'Оливо. — А известно ли вам, что этому предшествовало?

— Неужели вы полагаете, что этот вопрос надо решать на уровне дирекции? Куда вы поставите новый «Авангард» — в теперешний цех или, когда наступит время, в новый, — будем решать только в зависимости от себестоимости и производительности труда. Конкретные данные, которыми вы располагаете, подскажут вам правильное решение. У меня к вам все. Советую не тратить на этот вопрос много времени. Он имеет ничтожно малое значение. — И тем же тоном: — Если, в случае забастовки, понадобится вести переговоры и, возможно, пойти на кое-какие компромиссы и незначительные уступки, то этим займется управление кадров. — Потом, явно теряя терпение — Инженер д'Оливо! Первый этап промышленной революции давно позади! Когда, наконец, наступит второй? Это не зависит ни от Виминала, ни от Государственного департамента, ни от Международного банка, а исключительно от нашей предприимчивости и оперативности. Если мы будем действовать в духе прошлого, теми же методами, с оглядкой и ограниченной перспективой, мы превратимся, если уже не превратились, в консерваторов! Это башковитое чудовище Маркс разработал исчерпывающую теорию о причинах, побуждающих авангард рабочего класса вести разрушительную борьбу, и о целях этой борьбы А мы вместо анализа фактов и единой концепции противопоставили ей всякую мистику, вроде свободной инициативы, социальной справедливости, равных возможностей для всех и каждого и прочее и прочее. Мы не удосужились выделить внутри нашего класса, а также в мировом масштабе, авангард, который бы осознал свою подлинную роль в истории. А жизнь настоятельно этого требует. Мы не усвоили уроков Маркса даже в том, что касается умения различать постоянные факторы от преходящих соображений выгоды, тактику от стратегии… Но, простите, какие из его работ вы читали?

— Никаких.

— Когда переедете в свой новый кабинет, начните с «Манифеста».

XXXV

— Как ваша фамилия?

Вопрос застал Чезиру врасплох, когда она собиралась сорвать с календаря «Рив», из-под крылатого колечка шарикоподшипника, листок со вчерашней датой — 16 февраля 1958. Она вздрогнула и сжалась в комок, хотя и так невелика ростом, неказиста.

Рибакки: — Я спросил, как ваша фамилия.

— Моя? — Чезира, слезливо — Я всегда честно работала. Всегда! И на господина Молинари, и на господина Комби, и — пока с ним не стряслась беда — на бедного господина Карлези…

— Ему не так уж плохо: сидит себе дома, решает кроссворды, играет в кегли и толстеет!

— Умер он. На той неделе, я в газете траурное сообщение прочитала в пятницу, когда его уже похоронили.

Голос ее прозвучал жестко. То, что смерть уносит одного за другим всех ее начальников, на которых она работает, для которых каждое утро до восьми стирает пыль со стола и стула, подметает пол, опорожняет корзину для бумаг, срывает вчерашний листок с календаря, Чезира воспринимает если не как месть, но в какой-то мере как возмездие и избавление.

Рибакки: — Значит, вы всех помощников начальника цеха «Г-3» хороните?

— Ну, что вы. Вы еще молоды. А мне уже недолго осталось… Вернее, оставалось… Вчера исполнилось три года, как я на вас работаю. С шестнадцатого февраля пятьдесят пятого. И от вас я тоже не имела ни одного замечания. Вы мне никогда слова не сказали.

Рибакки (припоминая): «Неужели за три года я действительно не сказал ей ни слова? Игнорировал? А она, со своей стороны, игнорировала меня. Стоило мне поинтересоваться ее фамилией, как она меня возненавидела. И с этой минуты поведет счет».

Он спрашивает:

— Как вы запомнили, что я здесь работаю с шестнадцатого февраля пятьдесят пятого года?

Ответа нет. Он решает: «Наверное, ушла». А сам не обернется, не шелохнется. В цеху еще пустынно. Первое время Рибакки часто приходил раньше всех. Не потому, что проявлял особое усердие. Просто ему нравилось, когда на заводе никого нет, все застыло, а потом постепенно пробуждается. Было и прошло… Увлечения молодости] Когда же он, Эдисон Альдо Рибакки, вступил в действие? Одиннадцать лет назад. Через сколько лет выйдет в тираж? Через тридцать три года. По существующему положению, до пенсии остается тридцать три года.

За спиной — женский голос («Неужели так и стояла все время? А если вернулась, то зачем?»):

— Господин Рибакки…

На сей раз отмалчивается он.

— Если я была с вами невежлива… Знаете, может случиться со всяким… Встанешь утром, как говорится, с левой ноги…

Немного погодя, уже не сдерживаясь и не скрывая ненависти:

— Зачем вам понадобилась моя фамилия? Какую вы каверзу против меня замышляете?

Рибакки по-прежнему молчит. В цехе началось движение. Появляются мужчины и женщины; они спешат к раздевалкам, выходят оттуда, застегивая на ходу спецовки, отмечаются, подходят к машинам — короче, приступают к энному трудовому дню. Еще один день, еще тридцать три года…

Женщина: — Меня зовут Белламио, Чезира, по мужу Дже, вдова, рабочий номер 1702. (Сказать ему теперь, что в Кремоне мы жили с ним в одном доме, что я видела его, когда ему было лет девять-десять, наблюдала, как он стрелял из рогатки в ласточек и в птенцов, которые только учились летать?)

Рибакки (после долгой паузы): — Насчет фамилии: извините, что не спросил в первый же день. — Потом — Господин Ваи очень огорчится, если обнаружит, что с его письменного стола не стерта пыль.

Оставшись один, он поднимает глаза на календарь «Рив». На нем все еще вчерашнее число—16 февраля 1958. Внезапно он ощущает необычайную легкость, наверно, так чувствует себя бабочка. Когда затрещал селектор и донесся сначала голос секретарши д'Оливо, а потом самого д'Оливо, вызывавшего к себе наверх, Рибакки мысленно произнес: «Вот и хорошо, что он меня вызвал!» И, уже поднимаясь на «Голгофу»: «Я как раз ждал случая, чтобы сообщить вам, что я, ввиду… Вернее, без особых причин… Точнее, по целому ряду причин… Ввиду целого комплекса причин…»

XXXVI

Кризафулли приходит после десяти вечера. Он и так промерз до костей, а теперь еще приходится терпеть муки ада перед запертой калиткой в ожидании, не появится ли кто-нибудь из жильцов с ключом. Или приходит утром, в семь — в половине восьмого, когда лестничные площадки еще загромождены мусорными ведрами, кровать не застелена, в комнате — кавардак и стоит особый женский запах, не рассчитанный на посторонних, а Аделе Колли еще ходит в лиловом халате и шерстяных носках. Но кому охота одеваться, стелить постель и прибирать в комнате в семь утра, если впереди целый день? Уж конечно не Аделе Колли, которая постепенно привыкла жить, как говорится, барыней (хотя не дай бог, если ей скажет об этом Луиджа Соццани!). Убраться в трех комнатах, сготовить обед и обслужить двух человек — постирать и погладить, — этого может хватить на целый день какой-нибудь девчонке — прислуге в зажиточном доме, но не домашней хозяйке в бедной семье. На рождество Марианна купила матери ни больше ни меньше как кресло — раздвижную штуку из металлических трубок, полосатой парусины и пластмассы. Аделе Колли проводила в кресле большую часть времени, со дня на день откладывая некую — очень важную, твердила она себе, — швейную работу. «В жизни никогда не была и не буду иждивенкой. Вот немного отдохну и займусь…» В итоге она совсем расклеилась, отяжелела. От ее прежней хватки и напористости ничего не осталось. А ведь среди соседей, товарищей по работе на молокозаводе, в лавчонках на Молино делле Арми или на открытом рынке на площади Ветра все знали: лучше этой чертовой бабе под горячую руку не попадаться. Она же воображала, что совсем не переменилась. Разве что стала менее выносливой, но это пройдет, думала она. Тем не менее по множеству мелких признаков она видела, что отношения ее с окружающим миром заметно изменились. Однако твердила себе, что переменился мир, а не она, что он на глазах становится просто непригодным для житья.

— Попили моей крови! Поневоле раньше времени состаришься, станешь брюзгой.

— Да кто пил твою кровь? — досадовала Марианна.

— Как кто? Люди! Подлый стал народ.

— И я тоже?

— Ты? Ты тут ни при чем!

Так было до тех пор, пока Марианна не заболела и с приходом доктора Крмза-фулли у Аделе Колли не появился объект для нападок: «Ах ты шибздик бородатый! Расставил свои сети — на Марианну метишь? Бесплатная прислуга тебе понадобилась? (их теперь днем с огнем не найдешь), ядреная девка для постели, чтобы расшевелила твою цыплячью плоть? Так, да? Я тебе покажу! Узнаешь, кто такая Аделе Колли, на которую ты ноль внимания…»

Однако всякий раз оказывалось, что доктор забежал только на минутку. Собирался зайти завтра, но, возвращаясь от пациента, который живет здесь по соседству, решил уж заодно… Он пристраивает свой худенький задок на кончике стула возле кровати. Пальто не снимает. Разве что нехотя снимет шляпу, положит ее на пол. Ему, как всегда, очень холодно. Немного меньше после кофе, но кофе Аделе Колли приносит чуть теплый, вместо сахара кладет сахарин, да и тот не щедро. После чего доктор Кризафулли начинает говорить. В одной руке держит чашку, в другой — блюдце. Блюдце он держит криво, так что чайная ложка неизменно соскальзывает и оказывается рядом со шляпой. Доктор рассказывает, что он сделал за день, что ему предстоит сделать. Работа у него — не дай бог: рабочий день не нормирован, ни минуты покоя.

Рассказывает он с массой подробностей, подчас неприятных и даже противных, употребляет научные термины. Людям хочется жить — вот что самое главное. Он бы свою профессию не сменил ни на какую другую. Нет на свете ничего лучше, чем быть врачом. Он чувствует себя просто недостойным такого счастья.

Аделе Колли: — Почему вы не пошли в монахи или в миссионеры?

— Говоря по правде, я не совсем понимаю, почему вы задаете мне такой вопрос.

Он рассказывает о своей семье, о своем престарелом отце («Мой родитель»), который провел всю жизнь на рисовых плантациях, точнее, работал среди сборщиц риса. Аграрный капитализм торгует белыми рабынями, говорит доктор, пользуясь терминологией, ему не свойственной, но которой он явно пытается овладеть. Он не сказал, состоит ли отец в партии. Сказал только: «Моя мама — социалистка, сторонница современного научного социализма. Она — правая рука моего родителя. Они у меня чудесные люди».

Послушать его, так мир полон чудесных людей. Особенно он любит рассуждать о детях, как он их будет растить, — обо всем, начиная с того, на какую бутылочку будут надевать соску, и какой у соски будет вкус и какого цвета будет детская кроватка. Он не говорит, как должно быть, а как будет. Сам живет точно собака, ничего, кроме жестоких страданий, мерзостей и беспросветного горя, не видит, тем не менее глубоко убежден, что выход будет найден, ибо «жизнь прекрасна, прекрасна, прекрасна!» Долг каждого человека — отдавать людям все лучшее, что у него есть, со всем пылом души, не требуя ничего взамен, и не забывать, как горек хлеб, когда у других— лишь крохи, а то и крох нет.

Мнение Аделе Колли, которая стоит, прислонясь к косяку: «Все это — уловки, чтобы околпачить мою дочь. А эта дурочка уши развесила, слушает — не оторвешь!»

Марианна действительно слушает — она не хмурится и не улыбается, не задает вопросов, не соглашается и не возражает. Но слушает ли она его? И о чем думает?

Она думает о жизни, о том, что она ускользает из рук, о земле и о том, как она кружится во вселенной со своей беспокойной ношей — мятущимся человечеством; о бескрайнем небе, о вечности, а под конец обо всем. Между тем слова доктора откладываются где-то внутри нее. После его ухода она их понемногу выуживает и мысленно повторяет — потихоньку, не все сразу, чтобы не остаться ни с чем; не давая никакой оценки, не соотнося с собственным опытом. В течение того получаса или часа, что врач просиживает у ее кровати, она испытывает лишь одно осознанное чувство — чувство тревоги, как бы мать не встряла в разговор. Но рано или поздно та всегда встревает.

— Послушайте, а что, если оставить на минутку эти высокие материи и поговорить немного о нашей больной? Я так до сих пор и не знаю, что с ней. Не удостоили меня чести… Кроме того, раз уж вы… Не надо ли ее полечить витаминами? Кальцием? Вы меня извините за откровенность, но. по-моему, ваше лечение разговорами не дало блестящих результатов. Посмотрите, какое у нее лицо. Разве скажешь, что ей двадцать два года?

Доктор спохватывается. Смотрит на часы, улыбается. Как жалко, что, улыбаясь, он вынужден показывать такие ужасные зубы. Подбирает с пола шляпу, надевает ее, потом снова снимает.

— Вы счастливая… Когда природа бывает так щедра, как с вами… Вы здоровы, можете мне поверить. Не поддавайтесь мрачным мыслям, расслабьтесь. Захочется есть — ешьте, захочется спать — спите; если захотите встать — пожалуйста, а не то побудьте еще на постельном режиме. Только остерегайтесь простуды.

Марианна пережила тяжелые минуты, во сне ее мучили кошмары. При этом главным действующим лицом была не она сама, а машина — «Авангард». Рядом стояла какая-то незнакомая девушка, которая порой принимала облик дурочки Карлины Соццани, намалеванной, с наклеенными ресницами. Она делала все не так, «Авангард» ходил ходуном, а дурочка Карлина, приближаясь вразвалочку, играя бедрами, нажимала на зеленую кнопку — скорость вращения увеличивалась, машина вибрировала сильнее, из клетки вырывалось завывание, похожее на гудок скорой помощи… Бонци! Маркантонио! Скорее сюда, сюда… Неужели вы не видите, что она натворила? Вместо того, чтобы нажать красную кнопку, ухватилась за рычаг, потянула, а он остался у нее в руке! В клети образовалась дыра, она становится все больше, больше… Скорее! Бегите! Уведите эту идиотку от машины, уведите ее, уведите…

Иной раз у «Авангарда» стояла Андреони. Она работала четко, с невозмутимым спокойствием — можно поучиться. Но когда у нее обрывалась проволока, она так же невозмутимо лезла своей культяпкой в прорезь, погружала ее во вращающееся нутро машины… Однажды возле «Авангарда» стояла Гавацци. Ясно почему: Кишка, не решаясь сослать ее на «Свалку», поставил в наказание сюда. Он велел забинтовать ей всю голову, оставив лишь отверстия для глаз и две дырочки для носа. Гавацци нажимала нужную кнопку — зеленую. Но, издав пронзительный свист, как паровоз из ковбойского фильма, барабан начинал вращаться в обратную сторону. Сколько Гавацци ни нажимала красную кнопку, «Авангард» все равно вращался наоборот. Тогда Гавацци подбегала к вытяжному барабану и била по нему ногой, обеими руками, чтобы «Авангард» перестал разматывать уже готовый кабель. В это время бинт, которым была обвязана ее голова, разматывался; конец его болтался, как коса, становился все длиннее и раскачивался, раскачивался, пока не попадал в прорезь, пока не затягивало вращающейся массой… И так все время — «Авангард», «Авангард», «Авангард»… Хоть бы раз приснился Сальваторе! Ни разу его не видела, даже издали, даже со спины.

Марианна открывает глаза; возле ее кровати сидит доктор Кризафулли. Остался всего один день. Больничный лист на исходе: судя по тому, как упорно доктор теребит свою бородку, он чем-то озабочен и расстроен, но не подает вида. В остальном он ведет себя как обычно. На сей раз он завел разговор о женщине-работнице, о том, что ее ждет в будущем, как гармонично будет сочетаться ее труд на заводе с обязанностями жены и матери, ибо труд продолжит, дополнит и сделает более совершенной вторую сторону ее жизни. Как выиграет от этого ее подлинная женственность, насколько ярче, полнее и устойчивее будет ее красота…

Голос доктора звучит вяло, монотонно, и в то же время он словно поет. Хотя то и дело тревожно поглядывает на часы.

— Мне надо бежать… Но перед тем, как уйти, я хотел бы…

И — снова о женщине-работнице, о женщине-супруге и матери, о том, как гармонично в ней будет сочетаться…

Наконец, прощаясь:

— Я продлил вам больничный лист. Отдохнете еще десять дней, до первого марта. За это время придумайте себе какие-нибудь осуществимые желания и удовлетворите их. Например, поесть пирожных «безе» или печеных каштанов. Очень приятно насыпать их в карман — горячих, прямо с жаровни — и есть по дороге. А почему бы вам не поставить на комод красивый букет цветов? Например, лютиков? Сходите сами, купите, отберите получше. Если не замерзнете, поглазейте на витрины. Сядьте на трамвай и покатайтесь по кольцу вокруг центра. Это отличный маршрут. За город, на окраину лучше не надо: по-моему, там тоскливо.

Впервые за все время его непробиваемый оптимизм дал трещину. Затем, обычным докторским тоном:

— Если вам не хочется, нет нужды выходить сегодня же. Я сказал, что надо гулять, просто потому, что мне вряд ли удастся побывать у вас в ближайшие дни.

Марианна: — Почему? Отец нездоров? Что-нибудь с мамой?

— Нет, нет. Мы недавно виделись, разговаривали. У них все хорошо. Очень хорошо. Они замечательная пара.

Госпожа Аделе (после того как, сделав над собой усилие — а ей это стоило немало! — она проводила доктора до лестничной площадки и затворила за ним дверь): — Вот и хорошо! Лучше быть не могло…

Она вынимает из буфета свернутый в трубку листок бумаги, перетянутый резинкой, разворачивает.

— Читай! Это от Карлы. От тети Карлы. Она приготовила тебе комнату и ждет с нетерпением. Сегодня кончу стирку, завтра на рассвете выедешь, а через десять дней ты, моя дорогая дохлятина, вернешься к маме с такой цветущей физиономией, что…

— Завтра? Уже завтра на рассвете? — Марианна крепко вцепилась в пододеяльник и подтягивает его к подбородку, как в начале болезни, когда доктор проделывал свои странные, плутовские манипуляции с одеялом.

Аделе Колли (решительным тоном, напомнившим прежнюю госпожу Аделе): — Воздух! Лес! Солнце! Покой! Парное молоко! Яйца прямо из-под курицы! Настоящее сливочное масло! Это будет получше, чем пирожные «безе» и катанье на трамвае по кольцу!

— Почему же ты ничего не сказала раньше, при докторе? Я не поеду. Без его разрешения не поеду. Вот он придет, я у него спрошу.

— А что у него спрашивать-то? Ты разве не пеняла, что ему самому все это надоело и что он больше не явится? Кончено. Вот когда у тебя будут дети, свои дети, — в голосе Аделе Колли тревога и печаль, — тогда ты поймешь, что матери виднее. Матери лучше знать, что идет на пользу, а что во вред ее ребенку.

XXXVII

Дзанотти (закончив перекличку): — Все в сборе. Я благодарю присутствующих, особенно не членов Внутренней комиссии, что они откликнулись… — Хотел было, сказать, «на наш призыв», но, решив, что это слишком высокопарно, закончил — …на наше приглашение. Мы все в сборе, вернее, все, кроме одного.

Ригуттини: — Но человек все-таки не иголка…

Джани Каторжник (который никогда не пропустит случая скаламбурить): — В данном случае, не былинка…

Ригуттини (успев высморкаться): — …Не могла же она провалиться сквозь землю!..

Сильвия: — По-моему, нечего рассуждать, возможно это или нет. Факт налицо: нет ее. Даже ее соседка, больная женщина, которой Гавацци каждый день покупала еду и прибирала постель, и та ничего не знает. Она видела… точнее, слышала, как та пришла домой, собрала какие-то вещи, сказав, что хочет избавиться от лишнего тряпья, и ушла, пообещав вернуться через полчаса. Это было в тот самый вечер, когда…

Мариани: — Извините, я ровно в семь…

Дзанотти: — Я предупреждаю: никто отсюда не уйдет, пока мы не закончим и не утвердим отчет, если за него проголосует большинство членов Внутренней комиссии, разумеется. Остальные имеют совещательный голос.

Гуцци: — Я так в протокол и записываю.

Мариани: — Давай, давай! Но тогда записывай все, а не только то, что вам нравится.

Дзанотти: — Чтобы напомнить, в чем суть вопроса, обратимся к протоколу заседания от… (справляется в блокноте) 18 декабря 1957 года, пункт четвертый повестки дня: «О новых крутильных машинах в цеху Г-3». Кроме того, по поводу появления на заводе Колли Марианны… 20 февраля этого года, имеется рапорт охранника, некоего… (берет листок, прикрепленный скрепкой к повестке дня)… Либутти Альчиде: «20 февраля в 9.42 упомянутая выше такая-то и т. д. и т. п. на мой вопрос о причине и т. д. и т. п. заявила, что вынуждена отправиться в медпункт для контрольного освидетельствования».

Каторжник: …а некто Либутти сопроводить ее к врачу не счел нужным. Угадал?

Пассони: — Если охранник проявляет усердие, его обвиняют в том, что он шпионит. Если относится спустя рукава…

Дзанотти: — Выводы сделаем потом. А пока будем придерживаться фактов. Кто из вас видел упомянутую… Колли Марианну, когда она входила в цех «Г-3»? Кто может рассказать, что было потом? Только, пожалуйста, просите слова! Не все сразу, по очереди. И говорите короче. Мы обязаны написать отчет, а не роман.

Маркантонио (подняв руку): — Я видел, как она входила, и подумал…

Дзанотти: — Что ты подумал, не имеет значения. Как она вошла?

Сантина: — Что значит — как? На своих ногах. Подошла к Сильвии, а та обозвала ее свиньей.

Маркантонио: — Первым делом она направилась к раздевалке. Но, подойдя к двери, повернулась на сто воседльдесят градусов и застыла на месте, уставившись на часы. Постояла-постояла и пошла к выходу. Потом снова передумала, подошла к часам и отметилась.

Дзанотти: — Из имеющихся у меня документов видно, что она не отмечалась. Но это не важно. Нам даже невыгодно концентрировать внимание на некоторых подробностях…

Мариани: — Нет уж, давайте искать правду, а не выгоду…

Гуцци: — Я за вами не поспеваю… Не так быстро, пожалуйста! И пояснее.

Дзанотти: —…Поскольку дирекция будет строить свою защиту на предположении, которое будет для нее наиболее удобным…

Пассони: — Э, нет! Ты же сам велел оставить комментарии на конец! Если ты на ходу перестроился, то я, со своей стороны…

Маркантонио: — Дайте же мне договорить, что было дальше! Я видел, как она отправилась к конторке Бонци.

Гуцци: — А кто это?

Сантина: — Да Котенок, которого Гавацци приняла было за порядочного человека.

Маркантонио: — Это молодой специалист; несколько месяцев назад он пришел на место старика Берти, который недавно умер. Но тогда Берти еще был жив, его услали на «Свалку» — повздорил из-за «Авангарда» с помощников начальника цеха Рибакки, а того вроде…

Гуцци: — Прошу вас, помедленнее! И по порядку, пожалуйста! Этот прежний помощник начальника цеха имеет какое-нибудь отношение к «Авангарду»?

Сильвия: — Я отвечу, как ответила бы Гавацци: к истории с «Авангардом» он имеет такое же отношение, как Понтий Пилат — к страстям господним. Точь-в-точь.

Дзанотти: — Ну ладно, давайте ближе к делу.

Маркантонио: — По-видимому, Марианна обнаружила, что Бонци нет на месте. Он уже сидел за столом Рибакки и задавал вопросы новой девушке, стоявшей напротив него. По правде говоря, мы ждали трех. Но Марианна была не в курсе дела, она десять дней пролежала больная, и никто из нас не знал ее адреса, вернее, никому из нас не пришло в голову ее навестить. Не знаю, чем она болела, знаю только (я видел ее вблизи), что она была сама не своя, взгляд напряженный…

Дзанотти: — Дальше, дальше!! Заметив, в каком она состоянии, что ты сделал?

Маркантонио: — Ничего. Ничего я не сделал.

Сильвия (вступаясь за мужа): — Никто ничего не сделал!

Маркантонио: — Мне надо было сгрузить катушки возле «Бронделя» для Брамбиллоне. Ведь так, Брамбиллоне?

— Да. Для моего «Бронделя».

— Я и подумал: сначала отвезу катушки…

Гуцци (подражая Дзанотти): — Факты, факты!

Сантина: — Тогда-то она и отправилась к Сильвии, а та обругала ее свиньей.

Амелия: — Вернее всего, она искала… одного рабочего, жениха своего… Хоть они и поссорились…

Сантина: — Да что ты говоришь! Я своими глазами их видела вместе после похорон Берти, уже много спустя после того, как она обозвала его «деревенщиной». Мы-то думали, у них все кончено, а оказывается…

Амелия (стараясь перекричать): — …Но этот рабочий перевелся в другой цех. Так что Марианна, когда вернулась после болезни, его уже не застала… Его перевели, по-моему, в «Г-1».

Гуцци: — А он тут замешан? Надо мне эти личные дела заносить в протокол или нет?

Каторжник (то ли со вздохом, то ли с ухмылкой): — Бедняга Гуцци, если его обяжут протоколировать так называемые «личные дела», ему с протоколом не совладать, в противном случае получится не протокол, а железнодорожное расписание.

Сильвия: — Она ко мне действительно подходила. Вернее, она подошла к намотчицам, увидела, что место Гавацци пустует, и посмотрела на меня. Тут я и обозвала ее свиньей. Правда, в другой раз — на похоронах Берти — я с ней разговаривала иначе. Увидела, что Гавацци встала с ней рядом, и тоже подошла. По-моему, Гавацци уже тогда почуяла недоброе. К людям чуткость нужна…

(Дзанотти сначала порывается ее остановить, потом машет рукой — дескать, продолжай.)

— Чаще всего раздражаешься, применяешь нормы ходячей морали, меряешь всех одной меркой. Мы никогда не задаем себе вопроса, почему работница держится особняком? Может быть, не она нас сторонится, а мы ее изолировали?

Сантина: — Вы послушайте, что я вам скажу! Я Сильвию знаю, она сама ни за что не признается. После того как она обозвала Марианну свиньей, она вынула из кармана платок, чтобы никто не заметил, как она заплакала.

Сильвия: — Да! С досады: Гавацци — на «Свалке», а эта Марианна как на зло путается под ногами. Твердо не помню, но, кажется, в это время несколько машин уже остановилось.

Сантина: — Еще бы! Подоспел этот паршивый Котенок: привел новенькую. Такая потаскушка, скажу я вам…

Амелия: — Ой, простите… (Руки у нее дрожат, на лбу выступили капельки пота). — Сама не знаю, что со мной… Какой прекрасный предлог, чтобы улизнуть, — скажем, для такого, как Мариани, у которого всегда ровно на семь назначено неотложное дело. Но когда Дзанотти спросил, кто может проводить Амелию (ей совсем плохо, вот-вот потеряет сознание) и обратился к Ригуттини (его же ждут дома пятеро детей!), тот возразил:

— Мне сначала надо кое в чем разобраться. Вы говорите, Колли направилась к раздевалке, но остановилась у порога. Значит, она так и не переоделась, осталась в пальто?

Амелию пришлось провожать Сантине. Уже стоя в дверях. Сантина обернулась, чтобы ответить:

— Конечно. Если бы она успела переодеться, я бы ее не узнала, такая она стала страшная… Я ее только по котиковому воротнику и узнала!

Гуцци: — А ты, Инверницци, когда разгрузил катушки, вернулся к «Авангарду»?

Маркантонио: — Нет. Начали останавливаться «Брондели», потом некоторые «Фиаты», потом «Гумбольдты». Примерно половина всех машин остановилась. Но я отчетливо слышал, как «Авангард» набирал скорость. Скажи, Сильвия! Ты же знаешь.

Сильвия: — Я знаю не все, а только то, что видела. Марианна направилась к «Авангарду» — прямиком, не глядя по сторонам. Я подумала: неужели она не заметила, что там стоят другие «Авангарды», новые?

Гуцци: — О чем это ты? Не понимаю.

Сильвия: — Когда Марианна заболела, в цехе стоял только один «Авангард», на котором работала она. А когда она вернулась, их уже было четыре. Один рядом и еще два позади нее.

Пассони: — Значит, отказ от работы… Забастовка…

Ни Дзанотти, ни Гуцци, ни остальные наиболее сознательные этой темы касаться бы не стали. Во всяком случае, сейчас и в таком тоне.

Брамбиллоне (в лицо Пассони): — Давайте скажем все как есть! Когда Гавацци отправили на «Свалку», Внутренняя комиссия решила объявить перемежающуюся забастовку — начать должен был «Г-3». Надо навязать им дискуссию, заявили вы, не давая повода для оттяжек и репрессий. Но вышло иначе: мы еще не успели начать забастовку, а нам преподнесли новость в виде еще четырех «Авангардов».

Каторжник: — Иначе говоря, рабочим для того, чтобы объявить забастовку, потребовалось больше времени, нежели дирекции — установить машины весом в несколько десятков тонн каждая.

Брамбиллоне: — Тогда мы решили отсидеться, пока не выяснится, кого поставят к новым «Авангардам». Нам казалось, что наше решение правильное, что мы осудим разом и подлость, проделанную с Гавацци, которая угодила из-за «Авангарда» на «Свалку», и возмутительный факт найма трех работниц со стороны… Нет, все гораздо проще. Дело в том, что мы еще не оправились от удара по самолюбию, который получили еще тогда, когда пришла Марианна… которую вы называете Колли.

Вы, наверно, не знали, как все это было, или мы сами вас плохо информировали. А может, у вас были какие-нибудь соображения, которыми вы не могли с нами поделиться. Как бы там ни было, вы нас обвинили в трусости только потому, что мы не объявили забастовку и пришли к вам, чтобы объяснить…

Дзанотти (прерывая): — Учти, что здесь решения принимаются большинством голосов, а большинство есть большинство: зависит от того, кто присутствует и кто отсутствует. В тот раз, когда вы приходили — ты, Сильвия, и, не помню, кто еще…

(Он оглядывает присутствующих, но не задерживается взглядом ни на Мариани, ни на Ригуттини, ни на Пассони.)

Гуцци: — Так вести протокол невозможно! Перебиваете друг друга, перескакиваете с вопроса на вопрос. А ты, Дзанотти, сегодня сам, вместо того чтобы вести собрание…

Сильвия: — Я не понимаю, для чего мы собрались: чтобы составить протокол, будто полицейские, прибывшие на место преступления, или разобраться во всем, что произошло, выяснить причины? Если для протокола, то незачем было созывать столько народу — чуть не двенадцать человек. Стоит ли тратить на это время? Все равно узнаем из сообщения дирекции — она уже направила двух типов выяснить необходимые сведения.

— Правильно. Хватит того, что болтаем на работе, хоть здесь займемся делом!

Это Сантина, она выполнила поручение и вернулась.

— Я усадила ее на двадцать второй и попросила кондуктора присмотреть. — Сантина не говорит, что Амелию в уборной на стадионе несколько раз вырвало и что между приступами тошноты она призналась, что беременна. По мнению Сантимы, новости этой можно было бы только радоваться, но, как она поняла, Амелия совсем другого мнения. Значит, пока никаких разговоров на этот счет. По крайней мере, до завтра.

Дзанотти (обращаясь к Гуцци): — На чем ты остановился?

— На том, что Колли пустила «Авангард», когда остальные машины в цеху «Г-3» стояли.

Сильвия: — Не все. Машины останавливались по мере того, как Бонци шел по цеху в сопровождении новой девушки.

Сантина: — Если это — девушка…

Гуцци: — Как ее зовут?

Сильвия: — Никто не знает. Это было потрясающе, что-то невероятное, чудо какое-то! За спиной у этих двоих сразу тишина… Пустота… Никто не кричал, не ругался, как в тот раз, когда привели Марианну. Каждый оставался сидеть на своем месте молча, не шевелясь. И так все, все до одного! Даже те, кто всегда отлынивают, заставляют себя уговаривать часами, а сами ни с места, только прикинутся, что согласны, а потом… А тут — все до одного, понимаете, что это значит?! Если мне все-таки посчастливится дожить до революции, я уверена: будет именно так — все будут так же единодушны, как мы в ту минуту, такими, какими надо быть… — Обращаясь к Гуцци: — Кстати, в нашем протоколе, в протоколе заседания Внутренней комиссии, можно записать и эти мои слова: революция будет. И что мы теперь знаем, как она начнется.

Каторжник: — Дело за малым: уточнить день и час.

Маркантонио: — Давай дальше, Сильвия!

Сильвия (решительнее): — Когда Бонци в сопровождении новой девушки подошел к «Авангарду», в цехе работал только «Авангард» Марианны. Она стояла и наблюдала за работой своей машины, назовем ее «Авангард № 1». В нескольких метрах от нее возле другого «Авангарда» — обозначим его № 2 — Бонци давал объяснения новенькой. Время от времени он вытаскивал из кармана свою черную тетрадь, с которой никогда не расстается и в которой все время делает какие-то пометки. Должно быть, там написано, что надо и чего не надо говорить неопытной девчонке, которой предстоит работать на «Авангарде». Марианна же… — Сильвия запнулась.

Маркантонио (мягко): — Хочешь, я договорю?

— Ты же не видел. Ты был далёко. А мы, намотчицы, сидим рядом, метрах в десяти-двенадцати; верно, Сантина?

— Что ты спрашиваешь? Разве что-нибудь возражает…

— Я видела лицо новой девушки…

Сантина: — Какая там «девушка»! Потаскушка…

— …Судя по тому, что она больше смотрела на Бонци, чем на «Авангард», и как свободно себя вела, когда он повел ее к пульту управления, не понятно, почему взяли именно ее. Выбор, конечно, неудачный. Марианну я в лицо не видела: она стояла к нам боком, засунув руки в карманы пальто. Когда Бонци стал показывать, как легко приводить «Авангард» в движение — пустил мотор, увеличил скорость вращения и остановил, — только тогда Марианна оживилась. Не знаю, как остальным, но мне вовсе не показалось, что она была «не в себе», как говорили некоторые. По-моему, она прекрасно знала, что творится за ее спиной. Некоторые работницы с «Бронделей» утверждают, что, когда Бонци запустил «Авангард № 2», она обернулась. Но я уверена, что она не оборачивалась. И потом тоже, когда она двинулась вокруг «Авангарда», не подняла ни головы, ни глаз. Она медленно шла вокруг машины, держа одну руку в кармане, другой касаясь машины. Дойдя до края, она и эту руку убирала в карман, а оказавшись с другой стороны, снова ее вынимала.

Сантина: — На ней было пальто с котиковым воротником.

Сильвия: — Сейчас, конечно, неуместно так говёрить, но у меня создалось впечатление, что она ласкает «Авангард», гладит его.

Пассони: — И у вас не возникло никаких подозрений?

Сильвия (прямо глядя в глаза Пассони): — Никаких. Мы смотрели и ждали, что она будет делать. Остановит «Авангард», набросится на Бонци, на новую девушку? Или смолчит, и все будет по-прежнему? Смотрели… как на представление.

Маркантонио: — Смелее, Сильвия!

— Я могу вам доказать, что Марианна, хоть она и не оглядывалась по сторонам, не поднимала глаз, все видела. Доказательством может служить то, что Бонци трижды приводил «Авангард» в движение и трижды его останавливал, чтобы показать новой девушке, как это делается, и убедить ее, что машина совсем простая, проще нет. В это время Марианна ходила вокруг своего «Авангарда» и гладила его. Но в тот момент, когда новенькая, по указанию Бонци, поднесла руку к пульту управления, в тот момент…

В помещении Внутренней комиссии тишина: никто не скрипнет стулом, не кашлянет. Ригуттини перестал сморкаться, Гуцци — писать, Дзанотти — заглядывать в блокнот. Курильщики — кто мог дотянуться — положили сигареты в пепельницу; остальные бросили, недокурив, на пол, погасили башмаками.

— А можем ли мы быть уверенными в том, что она не споткнулась? Что у нее не закружилась голова? Собственно, это не вопоос, а так, чтобы совесть была спокойна…

Сантина и Сильвия (одновременно): — Нет!

Маркантонио: — К сожалению, я тоже видел. Я направлялся к Сильвии узнать, что она посоветует делать дальше… Я видел ее так же отчетливо, как вижу вас. Она ринулась руками вперед. Не упала, а бросилась сама.

Сильвия: — О том, что она бросилась сама, говорит и другое: она не вскрикнула. Сделала то, что задумала. Потому и не закричала. Если попытаться определить, что ее побудило… Сознательно ли она поступила или от отчаяния… или то и другое… И сознание и отчаяние — я имею в виду классовое сознание…

Дзанотти (после бесконечно долгого молчания): — Товарищи, мы вырвались, наконец, из заколдованного круга полупоражений и полупобед. Если мы ограничимся рассмотрением прискорбного случая с Колли, то надо признать: это поражение. Такое серьезное, такое постыдное, что хуже не придумаешь… Но, с другой стороны, если учесть, что в тот же день после экспертизы дирекция прислала бригаду демонтировать все четыре «Авангарда» — тут же, не дожидаясь конца рабочего дня…

Каторжник — Прежде чем произносить такое громкое слово, как «успех», надо знать, что они сделали с демонтированными машинами. Кто дал себе труд поинтересоваться? — По тому, каким взглядом он обвел присутствующих, ясно, что на сей раз Каторжник шутить не намерен. — «Авангарды» были погружены на «606» с прицепом и отбыли в неизвестном направлении за город. Если интуиция меня не обманывает, туда, куда будет переведен весь цех «Г-3». Знаете куда? В Арлуно, что на семнадцатом километре автострады Милан — Турин… Прикажете продолжать?

Дзанотти: — Слово предоставляется товарищу Джани.

Каторжник: — Собственно, говорить-то нечего. Просто я думал о тех девушках, которые поступят на новый завод в Арлуно. Как они будут гордиться тем, что стали работницами. Вы себе представляете, с каким подъемом, с каким энтузиазмом они, намучавшись на рисовых полях, примутся за работу?

Дзанотти: — Да, кстати: кому мы поручим вызволить Гавацци?

XXXVIII

Почему они собрались? Да потому, что Амелия на четвертом месяце беременности; потому, что шурин Сальваторе пишет с юга письмо за письмом в обычном цветистом стиле, с уймой просьб, в тоне, не допускающем возражений. Иначе это семейное сборище еще долго откладывалось бы под разными предлогами. Отец Амелии совсем обезденежил. Он плотник, привык почесать язык, перекинуться острым словцом, но, конечно, не в четырех стенах и не с женщинами. Хорошо бы гостям пришлись по вкусу эти «бинье» — ведь стоят втридорога. Но уже после первого же захода… А может, на юге их пекут с сахаром и миланским «бинье», хоть и марки «Мотта», до них далеко?

Родственницы Сальваторе — хорошие женщины, ничего не скажешь, но открыть рот и сказать два слова для них… Выручил, было, муж старшей сестры — красивый парень с открытым лицом: явился в дом с ящиком великолепных апельсинов, прямо с дерева, еще с листочками. Даже ручки дамам поцеловал. Но через полчаса сник и он. Амелия одна старается изо всех сил, чтобы торжество по случаю обручения не походило на третьи похороны…

— Вы читали историю про питона?

Судя по всему, никто ее не читал и никого она не интересует.

— Хотите, расскажу?

Две незамужние сестры Сальваторе, так называемые «младшенькие», усаживаются поближе.

Амелия (набравшись духа): — Вчера вечером…

Сальваторе (жестко): — Вчера вечером этого быть не могло. — Амелия, взглянув на него, краснеет. Ей, чтобы покраснеть, достаточно сказать себе, что краснеть не надо, и — готово.

— Однажды вечером под одним домом обнаружили питона. Их было двое, двое строительных рабочих.

Мать Сальваторе (красивая, тучная женщина, с глазами как угли; против самой Амелии она ничего не имеет, она лишь против ее худобы; для нее худоба это нищета): — А что такое «питон»?

Шурин Сальваторе ей вполголоса объясняет. Та, недоверчиво:

— Под домом? — Потом: — Не удивительно: с тех пор как женщины, вместо того чтобы заниматься хозяйством…

Амелия: — На груде камней. Там было сказано — на туфе. Я думаю, туф — это камень, из которого построен Рим.

— Ах, Рим! — подхватывают хором «младшенькие». По-видимому, из всего сказанного Рим — единственное слово, прозвучавшее для них не как абракадабра.

— Вернее, не в самом Риме, а в окрестностях: в одном из кварталов…

Шурин Сальваторе: — В одном из предместий.

— Вот именно. Именно в предместье. А вы что, читали?

— Нет.

— Где-то в Пьетра… Пьетра…

— В Пьетралата.

Амелия: — Но вы же читали!

Шурин: — Да нет же.

— Ну ладно. Один из чих прислонился к груде камней и вдруг видит…

Сальваторе (резко): — Ты же сказала, что дело было ночью, в темноте…

Амелия: — Ну, конечно, ночью, в темноте. — Выдумывая: — Но улица или площадь, точно не помню, была неосвещенная. Дождь лил как из ведра. Так вот, один из них оперся на груду камней…

— Пьетралата, — подсказала старшая сестра, в тон мужу.

Тот: — Помолчи, ты ничего не понимаешь!

Сальваторе: — Раз дождь лил как из ведра…

Амелия: — Это были, наверно, молодые парнишки. Ах, да, я же сказала: строительные рабочие. Да, да! А что? Я много раз видела: они и в проливной дождь вкалывают, не слезают со своих лесов.

Сальваторе: — Разница лишь в том, что работают они днем, а то, о чем говоришь ты, было ночью. Если они будут пережидать дождь днем, то у них вычтут 60 процентов их заработка.

Все довольно долго молчат. Потом Амелия — тоненько:

— Я все-таки доскажу. Мне так хочется! Вот и все…

«Младшенькие» обмениваются многозначительным взглядом. С той минуты, как они уселись, они смотрели только на собственный подол, были заняты только тем, что одергивали юбку — не дай бог, будут видны колени. Та, что помоложе, за неимением лучшего, настроилась послушать, наконец, обещанный рассказ. И даже осмелилась спросить:

— Он был живой?

Амелия колеблется. Она боится Сальваторе. Шурин приходит ей на помощь.

— У этих питонов не разберешь. Разве только если голова будет здесь на столе, а туловище на лестнице, и цементная глыба в полтонны… — Он наклоняет голову и показывает место на собственном затылке, куда следует положить полтонны цемента. — И все еще нельзя быть совершенно уверенным! Питон живуч как черт.

Поскольку разговор несколько оживился, отец Амелии делает последнюю попытку всучить кому-нибудь «бинье», но никто не хочет.

— Спасибо. Мы не стесняемся, — уверяют гости.

Чтоб быть хоть чем-нибудь полезным, ему остается поддержать бедняжку дочь:

— И никто не видел, как он подполз? Он же такой длинный, толстый…

Шурин Сальваторе: —Питон это такая штука… Где хочешь проползет, прижмется, съежится, свернется в клубок.

Амелия: — Я бы умерла со страха. — И кладет руку на полнеющий живот. В первый раз она почувствовала — или ей почудилось? — как шевельнулся ее ребенок. Теперь она уже не в силах остановиться, она должна досказать, как уничтожили чудовище! — А те двое были молодцы ребята. Не говоря ни слова, сбегали за товарищами из соседних домов, объяснили им шепотом, что, дескать, обнаружен питон…

Сальваторе (он уже многое ей простил. Но это слишком): — Ну да, иначе питон услышал бы, что речь идет именно о нем.

— …Шепотом, чтобы не разбудить спящего питона. У них возник спор, но они его скоро уладили. Некоторые настаивали на том, что надо звонить в полицию, карабинерам в часть.

Мать Сальваторе: — В часть? А что такое «часть»?

Шурин: — Ну, пожарным.

Младшая из «младшеньких»: — Пожарный… какое-то неприятное слово.

Шурин пронзает ее сердитым взглядом.

Амелия: — Они спорили не о том, какое слово приятное, какое нет, а о том, как действовать дальше.

Отец Амелии: — Есть такие люди, которые чуть что — вызывают полицию или карабинеров. Мне тоже такие попадались. Я их знаю.

— Так вот, поговорили быстренько между собой, откровенно так, не стараясь друг друга поддеть. — Пристальный взгляд в сторону Сальваторе. — Шепотом. А договорившись, побежали на склад, взяли там всю солому, какая была, старые газеты, ящики. У одного из них был в запасе бензин — не знаю уж, откуда, — десятилитровая канистра, полная доверху. Все взяли и побежали на то место, прямо по лужам, босиком, чтобы не шуметь. Разложили вокруг камней широким кольцом бумагу, солому, доски, сами тоже встали в круг и…

Шурин: — Подожгли.

— …все разом чиркнули спичками, чтобы в случае, если питон проснется и попробует улизнуть, он наткнулся бы на огненный барьер, на высоченное кольцо огня.

Сальваторе: — Ясно, раз лил проливной дождь…

— Тем временем парень, который держал канистру, бросил ее в середину круга на камни; пробку предварительно вынул, чтобы бензин вытекал. А другой рукой швырнул туда же головешку. Бензин и вспыхнул.

Младшая из «младшеньких»: — Ой-ой… — Она явно болеет за питона.

Амелия: — И тогда все его увидели. Увидели, при свете пламени, как он поднялся во весь свой огромный рост, опираясь на хвост. Никто не мог себе представить, что он такой огромный. Толстый. Скользкий. Глаза бесцветные, два зуба — как два кинжала, а пасть внутри розовая-розовая, как у котенка. Все увидели громадину, в том числе и те, кто отнесся к этой истории недоверчиво и те, кто заявлял, что не верит, для того чтобы остаться в стороне во избежание неприятностей. Увидели, как он страшен, но лишь на мгновение. Через секунду он рухнул — иссох. Когда огонь погас, от него осталась только кучка золы. Кто-то хотел отыскать зубы, сохранить на память. Но не осталось ничего, ничегошеньки.

Старшая из «младшеньких»: — Из праха вышел и в прах обратился.

Шурин: — Даже не верится, что в наши дни возможно такое. Невероятно.

Отец Амелии: — Мало ли случается на свете непонятного. Но случается же! Каких только не бывает жутких историй, преступлений.. — Сказал и пожалел: лучше бы промолчал, а вместо этого еще раз «бинье» попотчевал. Даже этих немногих слов, сказанных в сердцах, оказалось достаточно, чтобы у всех закровоточила свежая рана.

Все молчали. Опустили глаза. Даже те, кто до этого, не решаясь смотреть в лицо, смотрел на угощение, на люстру, на ящик с апельсинами, стоящий на стуле. Все замкнулись во враждебном молчании. Словно каждый, проклиная все и вся, задавал себе вопрос: «Кто на очереди: я, ты?»

Все, кроме Сальваторе. Он встал, не спросясь, по-хозяйски, пошел на кухню отрезать себе ветчины.

Амелия, обхватив живот, уставилась на отца широко раскрытыми диковатыми глазами беременной женщины:

— А мы? Мы что будем делать?

Шурин Сальваторе (сумрачно): — Надо жить.

Сальваторе (из кухни): — Если это называется жить…

1

Боец ГАП (Группи д’Ационе Патриоттика, то есть Группы патриотического действия). ГАП были организованы осенью 1943 г. по инициативе компартии на оккупированной гитлеровцами территории Италии. Гаписты предпринимали акты саботажа на предприятиях, работавших на немецкую армию, осуществляли налеты на важные объекты врага, уничтожали нацистских палачей и предателей.

2

Чудовище в образе человека, герои романа Мори Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818), впоследствии неоднократно экранизировавшегося.

3

Внутренняя комиссия — орган, представляющий персонал предприятия; в ее обязанности входит контроль за исполнением трудовых соглашений.

4

Итальянский союз трудящихся.

5

Эксперимент. Не слишком удачный (англ.).

6

Здесь: удачный, удачный (англ.).

7

Название малолитражных автомобилей.

8

На веки вечные (лат.).

9

Католический праздник «тела господня».

10

С нами бог (нем.).

11

Марионеточная республика, созданная Муссолини в городе Сало в Северной Италии. оккупированной гитлеровскими войсками.

12

Конфедерация труда.

13

Внутренней комиссии.

14

«Аванти!» («Вперед!») — орган итальянской социалистической партии.

15

ОЕР — Общий европейский рынок.

Content

Пирелли Джованни По поводу одной машины

Джованни Пирелли По поводу одной машины

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII