Инна Бачинская

Конец земной истории

© Бачинская И. Ю., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Глава 1

Тайное свидание

…Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю,

Hе проходит любовь у меня…

Я люблю, я люблю, я люблю,  я люблю,

Твои пальцы браслет теребят…

Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю,

Hо сейчас, вот сейчас ты уйдешь…

Я люблю.

Шарль Азнавур.

Ливень стеной, шквальный ветер, охапки желтых листьев бьют в стекло, всполохи молнии, рев грома. Женщина каждый раз вскрикивает, мужчина прижимает ее к себе, шепчет что-то утешительное, целует. Она обнимает его, отвечает на поцелуи, шепчет:

– Навсегда?

– Навсегда! – отвечает он. – До тех пор, пока смерть не разлучит нас.

– Не надо про смерть! Смерти нет! Мы навсегда!

– Не буду. Ты меня любишь?

– Я подумаю. Я подумаю!

– Ах так! Ну, держись! Сейчас выброшу в окно!

Это вроде игры, всякие фразочки: «Ты меня любишь?», «Навсегда?», «На всю оставшуюся жизнь?», «Да, да, да!», «Ты один!», «Навсегда!» Шуточки, подколки, радостный глупый смех без причины. Они ласкают друг дружку словами – разными, смешными, придуманными, производными и не существующими в природе словечками, интонацией. Эту игру придумала она, и он, сдержанный на слова и жесты, жесткий, грубиян и драчун, принял. Пробует слова на слух, постигает тонкую сладость любить словами. Просто любить, а не трахаться. Она многому его научила за столь короткое время, за короткую их историю, и ему уже кажется, они вместе всю жизнь. Часы и дни разлуки непереносимы, ему страшно, что она может пропасть, исчезнуть, попасть под машину, разбиться, принять яд и умереть. Она сказала однажды: «Я уже хотела уйти, насовсем… И ушла бы! А тут ты».

Банальное уличное знакомство. Она уронила сумочку – оборвалась ручка, щелкнул замок, и косметика, шоколадка, салфетки, защитные очки, деньги вывалились прямо ему под ноги. Он отпрыгнул, чтобы не раздавить яркие тюбики и футлярчики, взглянул на нее, она улыбнулась и… он пропал. Потом они сидели в уличном кафе, и он из шкуры лез, чтобы ей понравиться. Она бледно кивала, через силу улыбалась; не разрешила себя проводить. Но он все равно увязался, тайно, не понимая, зачем. Чем-то она его зацепила – то ли безрадостными глазами, то ли бледной неяркой красотой. Красотой? В том-то и дело, что… непонятно. Непонятно, красота ли. Да и неважно. Он думает о ней постоянно, ночью и днем, испытывая жалость, страх и ненависть. Ненависть к ее мужу, к ее дому, к ее кругу…

Они столкнулись через пару дней, совершенно случайно, как думала она, не подозревая, что он дежурил у ее дома. Он привел ее к себе, в свою небогатую квартиру. Жадно впился в ее губы – в прихожей, – стиснул, сдавил, потерял голову. Она была даже не в его вкусе – длинная, тонкая, бледная; если бы он был образован, то сказал бы «готика». В его кругу про таких говорят «ог-лобля». Да, видать, было в ней что-то – беззащитность, покорность… черт знает что!

Она подчинялась, не отталкивала его руки, позволила…

Уже потом, через месяц примерно, он предложил ей уйти, но она только покачала головой. Ты его не знаешь, сказала. Найдет, выследит, убьет. Тут надо по-другому. Подожди. Подожди. Подожди.

– Хочешь, я его убью? – спросил он.

Она закрыла ему рот рукой.

– Дурачок, ну что ты несешь? Убьет он! А потом? Сядешь? А я? Ты обо мне подумай!

До боли знакомая история. Молодая жена, вещь своего мужа – старого богатого деспота и насильника. И молодой, нетерпеливый, голодный любовник с горящими глазами. Пожар в крови, страсть, желание – ненасытное, яростное, до черных мушек в глазах, пересох-шие губы и пропавший голос! Ревность. А она – вещь. Чужая вещь. А чужую вещь трогать нельзя, с преступников спрос особый. Ворам отрубали руки… когда-то.

– Давай не будем, – просит она. – Мы вместе, спасибо и на том. Я живу тобой, будем благодарны за любую малость.

– А что дальше? – спрашивает он в который раз. – Я схожу с ума, ты с ним ночью, он тебя…

Получилось грубо, но образно, и его скрутило от ревности. Слово – сильное оружие. Он почувствовал ее пальцы на губах, она заставляет его замолчать.

Он вообще грубоват, незатейлив, что думает, то и говорит. Простой парень из предместья. Она – деликатнее, мягче…

– Нет, – сказала она. – Давно уже нет, у нас и спальни раздельные.

Он знает, что она врет, он ни капельки не верит ей, он ни за что не поверит… Ревность – о, это страшное ревущее чудище с зелеными глазами! Он проводит руками по гибкому длинному тонкому телу подруги, касается груди, ласкает, мнет… Она обвивается плющем, дальше – взрыв!

…Они лежат обессиленные, влажные, бездыханные. Разбросав руки, закрыв глаза.

– Я убью его, – говорит мужчина. Женщина молчит…

Он поворачивается к ней, хватает ее за плечо, притягивает к себе. Она вскрикивает от боли. Он испуганно отпускает – что? Присматривается и видит… синяки на плече, шее, спине… Она отпихивает его руки, хватает простыню, закрывается.

– Он тебя бьет? – глухой от ненависти и ярости голос.

Она тихо плачет, стараясь не всхлипывать. Они молчат. Он лежит, уставясь в потолок, сжимая кулаки, подыхая от ненависти, боли, любви.

– Он знает про нас, – говорит она безжизненным голосом. – Он меня убьет.

– Нет, – отвечает он. – Он тебя не убьет. Потому что я убью его первый. Молчи! Ты женщина, ты слабая. Решать буду я. Поняла?

Она покорно молчит…

Глава 2

Убийство старой дамы

Не очень молодая женщина в теплом плаще с тяжелыми сумками поднималась в лифте на четвертый этаж, сосредоточенно подсчитывая в уме, сколько ушло на продукты, сколько – на стиральный порошок и мыло, сколько – на коммуналку. Соображала, что еще надо прикупить. Не сегодня, и так руки чуть не оборвала, и ноги не казенные. Завтра. Или послезавтра. Нина Владимировна будет недовольна, характерец еще тот, выскажет, что думает. А ты стой дура дурой. Ладно, не впервой, пусть говорит. Зато деньги хорошие.

Она оперлась плечом о стенку; лифт трясся и дребезжал, того и гляди оборвется. Приличный вроде дом, а лифт – барахло. Если бы не четвертый этаж да не сумки, то можно и пехом.

Она отперла дверь, грохнула сумки оземь, стала раздеваться. Потащилась на кухню, удивляясь, что Нина Владимировна не окликнула, не позвала, не потребовала доложиться. Перегрузила продукты в холодильник, включила электрочайник. И пошла к хозяйке с отчетом.

Она застыла на пороге гостиной, удерживая рвущийся из горла вопль. Ее хозяйка лежала на полу у дивана лицом вниз, и вокруг ее головы растекалась темная лужица крови. Длинная синяя кофта, широкие домашние брюки; разбросанные руки, на безымянном пальце левой руки обручальное кольцо. Вдова. Уже двадцать лет. Сдвинутый журнальный столик, упавшие на пол две книги и журнал – видимо, Нина Владимировна, падая, толкнула его. Завернувшийся угол ковра. Комната как сцена – много света, за окном – яркий солнечный день, гардины раздвинуты…

Дрожащими пальцами женщина – ее звали Елена Степановна – набрала номер, да так и осталась стоять, опираясь плечом о дверной косяк, стараясь не смотреть на неподвижное тело, распростертое на полу, и не решаясь уйти вон. Ей было страшно, она плакала и тихонько подвывала. Дверной звонок заставил ее вскрикнуть. Приехали четверо; старший отрекомендовался майором Мельником. Они протопали через прихожую и сгрудились на пороге гостиной…

– Как вас зовут? – спросил майор.

– Елена Степановна Ухова, я у Нины Владимировны работаю по дому. Прихожу через день, убираю, готовлю, покупаю продукты. Вчера не работала, сегодня закупилась и пришла, а она… ее… – Она замолчала.

– Что вы можете сказать о вашей хозяйке?

– Зовут Нина Владимировна Сидакова, лет двадцать как на пенсии, работала судьей, все знакомые оттуда. Иногда приходят, тоже судьи, юристы, в карты играют. Мне помогла с адвокатом, когда сын попал в аварию. Интересуется… – Она охнула и закрыла рот рукой. – Интересовалась политикой, много знакомых, вечно разговаривала по телефону или по компьютеру, в театр ходила, на выставки, читала много. А летом на море. Крепкая еще, хоть и в возрасте, модой интересовалась, любила хорошо одеться… Пенсия хорошая, да и сбережения есть. Иногда продавала картины, от мужа остались, известный художник был.

Нина Владимировна Сидакова была убита ударом по голове тяжелым округлым предметом, возможно обрезком трубы. Удар пришелся в левый висок, смерть наступила мгновенно. По предварительному заключению судмедэксперта Лисицы, небольшого седого человека с приятным выражением добродушной готовности внимать и соглашаться на лице, убита Сидакова была около пятнадцати часов назад, то есть примерно в семь вечера накануне. Домработница не знала, ожидала ли хозяйка гостей, скорее всего, нет, так как продуктов в холодильнике совсем мало. То есть тот, кто навестил старую даму вчера вечером, был кем-то незначительным – просителем, возможно. Профессиональных связей Нина Владимировна не рвала и знакомства в судейской сфере имела самые широкие, к ней всегда кто-то обращался. «Одного с другим сводила и всем выгода», – с намеком сказала домработница. Тем более ни кофе, ни печенье не подавались. Случайный проситель, должно быть.

Следы грабежа выявлены не были, деньги на месте, ценности – золото, несколько вещиц с бриллиантами, три шубы, картины покойного мужа, несколько старинных бронзовых фигурок, латунные подсвечники – все на месте.

Нина Владимировна, оказывается, увлекалась астрономией. В спальне стоял на штативе телескоп – красивая блестящая игрушка. Елена Степановна вздохнула: «Нина Владимировна все вечера просиживала, все в небо смотрела, говорила, что это чудо! Мне предлагала посмотреть, да все как-то не получилось… Новая труба, недавно купленная, дорогущая! Нина Владимировна очень гордилась. И книг тоже накупила про звезды…»

Все осталось на месте. Похоже, убийца пришел убить и убил. После чего ушел, унеся с собой орудие убийства.

Соседи никого не видели. Говорили они с майором Мельником неохотно, и у него зародилось подозрение, что жертву в доме недолюбливали. Домработница, помявшись, согласилась, что действительно, не особенно любили, потому как у Нины Владимировны был характер. Не только не любили, но и побаивались, как дети, так и взрослые. Она была строгая, делала замечания, отчитывала, угрожала законом. Пьянчужка из квартиры напротив боялся ее как огня, а дворник брал под козырек. Она отчитывала матерей за шалости детей, мужиков за машины, запаркованные под окнами, вызывала полицию к соседям, которые «гуляли» после одиннадцати. И прозвище у нее было соответствующее: Мегера.

– Возможно, кто-то из соседей? – предположил майор Мельник. – С кем были проблемы в последнее время?

Елена Степановна беспомощно пожала плечами и пробормотала, что проблемы были всегда, но не до смертоубийства же…

Жертва была личностью неординарной во всех отношениях: писала маслом пейзажи, но картины не вешала на стенку, а прятала в кладовку; зимой купалась в проруби, а летом каждое утро в шесть утра совершала заплыв на ту сторону речки; не ела мяса, вела здоровый образ жизни, но зато пила много кофе; собирала марки. Над письменным столом в кабинете висела большая картина в богатой раме: яркий солнечный день, голубое небо, женщина в светлой короткой юбочке – молодая, стремительная, с теннисной ракеткой в правой руке, мячик в левой, колени полусогнуты, глаза прищурены – так и кажется, сейчас разогнется и влепит по мячу. Хороша! Чувствуется характер. Муж?

На письменном столе ноутбук последней модели. Фотографии в красивых рамочках: с мужем в парке; на море, в ярком сарафане; за границей, видимо, улицы не наши; с молодой женщиной на диване, на журнальном столике – чашки, в вазочке печенье…

В ящике письменного стола, среди бумаг покойной, были обнаружены три почтовые открытки, полученные в течение двух последних недель. Какие-то цветочки, все разные. Вместо текста стояли лишь цифры «1983», видимо год. Обратного адреса не было. На всех трех один и тот же год. И больше ничего. Шариковой ручкой, черными чернилами. Версия напрашивалась сама собой – месть. Майор Мельник прикинул, сколько времени займет поднять в архивах все дела судьи Сидаковой за тысяча девятьсот восемьдесят третий год, и застонал мысленно. Тогда ей было… прикинул он, около сорока. Больше тридцати лет назад! Кто-то очень долго ждал. Хоть и говорят, что месть – блюдо, которое подают холодным, но тридцать с гаком… не слишком ли большой срок? «Столько не живут» – вспомнил он старый дурацкий анекдот.

– Родственники? – переспросила домработница. – Есть младший брат, вроде по театральным делам, писатель, еще две племянницы и племянник, но она их не жаловала. С братом на ножах уже и не упомнишь сколько времени, никогда не звонили друг дружке, даже по праздникам, даже на Новый год. Говорила про брата – дурак с рогами, все время женится на молодых. Я его никогда и не видела. Не понимаю я этого… родные все-таки. Племянника, кроме как бездельник и… сейчас вспомню… слово такое, не наше… я еще спросила, а она отвечает: ничтожество. Лузер! Во-во, лузер. Кроме как бездельником и лузером, никогда не называла. Отношения были только со старшей, Ларисой, тоже по судейским делам, только не судья, а адвокатша вроде, свое дело. Они даже похожи между собой, и характер одинаковый. Незамужняя, в летах, уже не девочка. Одевается как старуха. Нина Владимировна смеялась над ней, говорит, что ж ты как старуха, у меня и то тряпки поярче будут, звала по лавкам, пошли, говорит, подберем тебе что путное, а то так старой девой и помрешь, а тебе еще замуж идти. А Лариска губы закусит, нахмурится, тетя, говорит, давайте оставим тему моего замужества, а голос-то, голос! Как у генерала, только команды отдавать. Какой замуж, прости господи! Кто ж посмеет с такой – страшно! Серьезная, не улыбнется никогда, слова доброго не скажет. Как зыркнет – аж на душе меркнет. Одно слово – судейская. Приходила, приносила печенье или цукаты, Нина Владимировна любила овсяное печенье, такое только в гастрономе на площади, «дельвита» называется. Гоняли чаи да свои дела обсуждали – законы, всякие известные случаи, убийства в городе… словом, как в газете – криминальные хроники. И так и сыплют всякими словами учеными, перебивают друг дружку, до хрипоты, чуть не до драки. Наследница. Нина Владимировна ей все отписала. Родственная душа, можно сказать, она ей вроде дочки была. Да вот она, на фото, чай пьют. Лариса…

– А вторая племянница? – спросил майор Мельник.

– Ну, та совсем девчонка, про нее и разговора никогда не было. Ничего про нее не знаю. Да и не видела ни разу.

– Кто забирал почту? Вот эти открытки, помните, может, хозяйка при вас их рассматривала, что-то говорила… – спросил майор Мельник.

– Про открытки ничего не знаю, – наморщила лоб Елена Степановна. – Я вынимаю почту, может, и было чего, да я не заметила. Не мое дело. Сейчас много чего бросают, я все приносила, складывала на тумбочке в прихожей в стопочку, она потом разбирала. Она их не выбросила, видать, что-то важное. Не знаю.

Что-то важное. Видать.

Глава 3

Из дальних странствий возвратясь…

Дождь лил как из ведра. Ветер мотал водяными струями, с размаху швыряя их в стены и в неосторожных прохожих, которых сподобило высунуть нос из дома. Было очень холодно, даром что только начало ноября. Крупный мужчина с громадным рюкзаком за плечами остановился у многоэтажки номер двенадцать по улице Вокзальной. Застыл на секунду, вспоминая код, потом решительно потыкал в кнопки. Замок щелкнул, и дверь отворилась. Мужчина ступил внутрь, отряхнулся, чем напомнил большого пса, и потопал на третий этаж, проигнорировав лифт по причине малого пространства. Постоял под дверью, унимая волнение, и нажал на красную кнопку звонка. Он слышал, как в квартире раздалось глухое дребезжание, потом топот детских ног, и наконец тонкий детский голосок спросил: «Кто там?»

– Олежка! – радостно закричал мужчина. – Это дядя Олег! Открывай скорей!

– Сейчас! Дядя Олег, не уходи! Сейчас я открою!

Дверь распахнулась, и мужчина подхватил на руки малыша лет четырех, который стоял на табурете.

– Олежка, привет! А где родители и девчонки?

– Мама пошла в магазин, папа на работе, Марка и Куся в школе. Дядя Олег, ты уже приехал?

– Приехал!

– А подарок?

– Есть и подарок, как же без подарка. Давай запрем дверь и поговорим, как мужик с мужиком…

…Здесь мы несколько отвлечемся от текущих событий и расскажем читателю, кто такой путешественник, что подошел к дому номер двенадцать по улице Вокзальной пятнадцать минут назад. Олег Христофорович Монахов приходился старинным другом и одноклассником хозяину квартиры, Жорику Шумейко, и крестным отцом маленькому Олежке, открывшему дверь. Была это вполне незаурядная личность, склонная к частой перемене мест, и жизнь эта личность вела также незаурядную, свободную от скуки, рутины, а также необремененную собственностью и семьей. Другими словами, это была свободная личность. Свободная от обязательств, любимой женщины, детей и коллег по работе. Бродяга и скиталец, другими словами. Правда, некоторая собственность все-таки была в наличии – совместно с Жориком Олег Монахов числился совладельцем фабрички пищевых добавок, которая носила незатейливое название «Зеленый лист», худо-бедно функционировала и даже давала прибыль. Жорик отвечал за техническую базу, Олег – за рецепты снадобий и связи с алтайскими и непальскими травниками.

Они дружили еще со школы, как было уже сказано, – дерганый, кипящий энергией и идеями расхристанный Георгий по кличке Жорик-Зажорик и благодушный толстый и солидный Олег Монахов. За общие шалости попадало, как правило, одному Жорику. Планида у них была такая по жизни. Уже тогда в Олеге проклевывался математический гений, а также и лидер. Он всегда был другой. И девочки за ним бегали, и учителя его любили, и конфликтные подростковые ситуации он улаживал, когда стенка шла на стенку. И не били его никогда, и драки его миновали.

За свою жизнь Олег Монахов… кстати, прозвище у него с детства было Монах, переменил множество профессий. В свое время он окончил факультет психологии столичного университета и физмат местного политеха, остался на кафедре, защитился, начал писать докторскую. И все без напряга, играючи. Была там какая-то некрасивая история с жалобой на него, соперник припомнил ему и панибратство со студентами, и увлечение эзотерикой, и дружеские посиделки с пивом, что несовместимо с образом педагога. Монах сообразил, что это шанс, и бросил на стол ректора заявление об уходе. После чего подался в бега – давно собирался, но не хватало хорошего пинка, да и привычка принимать горячий душ по утрам, да пить кофе, да чесать языки с коллегами держала якорем. Да лень. А тут все так сошлось и так легла карта, что стало ясно – или сейчас, или никогда, судьба ухмыляется, дает волну и попутный ветер, и тут главное – не опоздать. Так как жизнь проходит мимо и не сегодня завтра будет поздно. Подался в бега и с тех пор не мог остановиться.

Он бродил по Сибири с дикой бригадой шишкобоев, находя общий язык с беглыми преступниками, ворами и пьяницами, с самым последним человеческим отребьем. Собирал целебные корни, растения, от которых спишь как младенец, и нервы как канаты, ягоды и травы. Записывал рецепты народных медицинских и шаманских снадобий и пробовал на вкус, так сказать, а также заговоров и приговоров. Жил в палатке или под развесистой елкой, купался в проруби. Однажды зимовал в землянке неизвестно где, отбившись от стаи и потеряв тропу.

Таким необычным человеком был Олег Монахов по прозвищу Монах, школьный друг Жорика Шумейко. Сам же он совершенно искренне считал себя волхвом. И ведь действительно, было в нем что-то… он был как бы над миром, парил наверху непредвзятым арбитром в житейских делах близких – в том смысле, что мог дать дельный совет, но никогда не осуждал, и проблема казалась вполне решаемой, стоило ему появиться на сцене. Он видел человека насквозь, пронизывая его внутренним взором, ничему не удивлялся, был благодушен, никогда не дрался за место под солнцем, а просто уходил. При случае, для пользы дела, мог погрузить в транс и вырвать признание, внушить уверенность, успокоить расшатанные нервы, восстановить сон, аппетит, избавить от тоски и тревоги… словом, было дано ему от природы нечто. Одно время он даже практиковал как экстрасенс… было дело, и достиг определенной известности среди обывателей города, а потом бросил. Он все бросал в конце концов и снимался с места. Такая задача у него была по жизни – идти, не останавливаясь, – разве что ненадолго перевести дух. Перевел – и снова вперед. Бродяга, странствующий факир, фокусник и философ Олег Монахов…

Семья… была время от времени. Он был женат трижды, всякий раз на красивейших женщинах, включая приму местного драматического театра. С женами разводился тоже легко, оставаясь с ними в самых дружеских отношениях. Связи не терял, забегал на огонек, даже оставался ночевать иногда, под настроение.

– Живой! А я думал, тебя уже схарчили аборигены! – радостно встречал друга Жорик, когда Монах вваливался к нему как-нибудь поутру или на ночь глядя, грязный, обросший пестрой патлатой бородой, с неподъемным рюкзаком за плечами после двух-трехлетнего отсутствия. Друзья обнимались, замирали на долгую минуту, после чего Монах отправлялся в ванную, долго плескался в горячей воде, выливая на себя полбутылки шампуня, подстригал и расчесывал бороду и выходил оттуда уже новым человеком. Они сидели чуть не всю ночь, пили водку, закусывали чем бог послал и общались.

Монах, несмотря на легкость на подъем, всегда был толст. Даже тайга не заставила его похудеть. Ходит он легко, раскачиваясь для равновесия, в длинных рубашках навыпуск, чтобы замаскировать необъятный живот, и матерчатых китайских тапочках для удобства. Часто носит бороду и длинные волосы, отчего напоминает батюшку, и тогда бабульки крестятся ему вслед. Он солидно кивает и осеняет их мановением толстой длани. Говорит он неторопливо, басом. Все делает со вкусом. Со вкусом кушает, говорит, слушает, думает. Со вкусом лежит на диване, уставившись в потолок, рассматривая трещины. Он окутан такой мощной аурой покоя и надежности, что любому человеку становится легче от одного его вида.

«Ситуацией владеет тот, кто работает над ее овладением». «Цель оправдывает средства». «Главное – не попадаться под ноги бегущим». И др. Этот набор нехитрых истин был его жизненным кредо. Монах, как было уже упомянуто, считал себя волхвом и был как бы над моралью. Химера совести его тоже особенно не обременяла. Но справедливости ради нужно заметить, что при случае он мог поделиться последним куском или отдать с себя последнюю рубашку. Он испытывал к жизни и людям любопытство и нетерпеливое желание знать, что будет завтра и что происходит в других местах. Отсюда проистекала его любовь к перемене мест.

Кроме того, он был абсолютно уверен, что человек не заканчивается с земной жизнью, а существует после смерти в ином формате. Он сомневался, правда, что память отдельно взятого индивидуума сохранится в новом формате, но мысль, что рано или поздно он узнает наверняка, постоянно присутствовала на заднем плане его размышлений. Существует порядок вещей, считал он, и все на свете подчиняется этому порядку.

О себе он говорит: «Я же не Господь Бог и не ясновидящий, я всего-навсего скромный бродячий волхв с аналитическими способностями…»

Однажды Монах от нечего делать, да и настроение накатило подходящее, создал страничку в Сети, где пообещал помощь всем или почти всем страждущим. Соскучился по роли великого гуру, не иначе. Сайт назывался не совсем понятно и даже как бы со скрытым и не совсем понятным смыслом: «Бюро случайных находок». Какие такие «находки»? Почему «случайные»? Жорик, например, выразился скептически, что название дохлое, бесхребетное, и он не верит, что найдутся желающие, тем более экстрасенсов сейчас завались, как собак нерезаных, конкуренция, одним словом. Какие, к черту, случайные находки? И вообще тут в тему скорее не «бюро», а «сундук» или вообще «кладовка» со всяким старым хламом. Жорик был далек от понимания тонкостей стиля, он был прост и незатейлив, видел мир черно-белым – вернее, красно-зеленым в силу свойственного ему оптимизма, – без подтекста, и нюансы смысла от него часто ускользали, а потому Монах не обратил ни малейшего внимания на его критику.

Приводим объявление полностью, и судите сами – сунулись бы вы туда или нет. Итак:

«Бюро случайных находок. Вопросы и ответы»

«Здравствуйте, друзья! Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пеструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью – было и такое… И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы – приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе. Запомните: нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало. Иногда кажется, что – все! Тупик, конец, безнадега! Вы растеряны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придется решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе.

Запомните… Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

И тут же фотография: большой толстый бородатый человек в голубой рубахе навыпуск, похожий на добродушного медведя, сложив руки на груди, прищурясь, смотрит на зрителя…

Нельзя сказать, что от желающих сунуться и получить дельный совет бывалого человека не было отбоя. Нет. Но пару интересных дел он все-таки раскрутил…[1] После чего сбежал в пампасы и прерии. Отсутствовал около полутора лет и вот вернулся и позвонил, сдерживая волнение, в родную дверь…

…Через час появилась Анжелика, супруга Жорика. Монах сидел на ковре посреди комнаты, вытаскивая из рюкзака причудливые корни, камни и шишки. Рядом с ним сидел крестник – маленький Олежка. Анжелика взвизгнула и бросилась на шею гостю. Тут пошли сердечные объятия, поцелуи, расспросы – радость свидания, одним словом. Ближе к вечеру подтянулся Жорик, и казалось уже, что не было разлуки, что никто никуда не уезжал, что разговор возобновился с того самого слова, на котором закончился полтора года назад. Монах, с красной обветренной физиономией, с расчесанной аккуратно бородой и густой русой гривой до плеч, благостный после ванны, в новой голубой рубашке, подаренной Анжеликой, сияя синевой глаз, сидел во главе праздничного стола. На коленях у него прыгал крестник – маленький Олежка. Это был вечер рассказов, вопросов и ответов. Это была семья.

– Не нагулялся? – укоризненно приговаривал Жорик, разливая водку. – Не надоело? Сколько можно бродяжничать?

– Оставайся, Олежка, – просила Анжелика. – И правда, сколько можно? И возраст… Как твоя спина?

– Спина? – Монах завел руку назад и потрогал поясницу. – Нормально. Вы лучше расскажите, как вы, ребята. Как бизнес? Я привез материалы и образцы, навел мосты с целителями из Непала, работы непочатый край.

– Мосты – это хорошо, – отвечал Жорик. – Бизнес не так чтобы шибко, но стоим твердо. Твоя Кира[2] молодец, не баба, а конь с… Одним словом, бой-баба. – Помедлив, он добавил: – Кстати, она вышла замуж.

Наступила тишина. Анжелика и Жорик переглянулись. Монах смотрел в тарелку. Потом сказал неопределенно:

– Да, хватка у нее имеется, не отнимешь…

– А ты, Монах, дурак и уши у тебя холодные, – хотел сказать Жорик, который, будучи простым парнем, всегда говорил что думал. Анжелика пихнула его коленом, он проглотил рвущуюся с кончика языка фразу. Вместо этого сказал: – Может, осядешь? Квартирку прикупим, доход позволяет. Присмотрим хорошую женщину, вон у Анжелки полно неженатых подружек, и вперед с песней! Сколько можно? Романтика не надоела? Так и пропасть можно где-нибудь под елкой, а мы будем ждать, а годы будут идти… – Голос его дрогнул.

Анжелика промокнула глаза салфеткой.

– Ну, вы, ребята, прямо как на похоронах! Жив я, жив! – прогудел растроганный Монах. – Вернулся, живой-здоровый, полный сил, привез новые идеи, будем расширяться, расширять географию. Дел непочатый край, говорю, а вы как за упокой, честное слово! – Помолчав, он спросил: – За кого она вышла?

– За какого-то журналиста, Леша Добродеев рассказывал. А она никому ни словечка, промолчала, а я, когда узнал, собрал коллектив и поздравил. Выпили шампанского, подарили вазу, все честь честью. Она аж заплакала, смутилась, говорит, и свадьбы-то не было, потому и не сказала… и на меня зырк! Эх ты, Монах! Такую женщину упустил!

Монах покивал и спросил:

– Лина[3] в городе?

– Лина? Уехала, давно уже, и след простыл. Забежала попрощаться, тебе привет. С тех пор ни слуху ни духу. Алеша Добродеев иногда звонит, интересуется, наказывает передавать привет от… сейчас, сейчас… – Жорик наморщил лоб. – От Детективного союза толстых любителей пива! Говорит, без Христофорыча как-то не то, скучно стало, жизнь пошла пресная, даже пива не хочется. Когда, мол, вернется, жив ли? Жив, говорю, может, бог даст, к зиме вернется. Живет в монастыре, набирается мудрости у далай-лам, волхв, как-никак. Леша пишет книгу, говорит, между прочим, ты у него главный герой, сыщик, имечко тебе придумал: «Руслан…» э-э-э… как-то там, не помню уже, вроде «Чегерин», что-то типа татаро-монгольское. Так что ты у нас теперь не Монах, а Руслан Чегерин, знаменитый волхв и ясновидящий частный детектив.

Монах поморщился.

– Лешка набуровит, – пробормотал. – А Эрик[4] где?

– У нас, куда же это чудо теперь девать, наследство твое. Трудится, старается. Постригся, начал здороваться с коллективом. Ты вот скажи лучше, ты навсегда или опять до весны?

– Не знаю, Жорик, как карта ляжет. Если честно, подустал я бродяжничать, это романтика для молодых, а я чувствую себя… – Он вздохнул. – Как в той бардовской песне: я стар, я устал да и двигаться стал я с трудом. Время разбрасывать и время собирать, Жорик.

– Ну и правильно! Пора остепениться, обженим тебя, на свадьбе погуляем, – обрадовался Жорик. – Эх, люблю я погулять на свадьбе!

– Ты думаешь?

– А то! Оставайся, Монах.

– Я подумаю, Жорик. Я подумаю. Кстати, никто не писал в «Бюро»? У меня и компа не было, так, иногда просматривал почту при случае. В монастыре, кстати, есть. Цивилизация их тоже достала.

– Не знаю, Монах, – пожал плечами Жорик. – Да я и не заглядывал туда в последнее время, замотался, совсем времени нет. Брось ты эту ерунду, Монах, несерьезно это все. Тебе нужно фабрикой заняться, хозяин ведь. Что-нибудь новенькое привез?

– Займемся, Жорик, не бойся. Все будет пучком, – пообещал Монах, откручивая проволочку на пробке шампанского. – Привез, как же, всего привез. Поговорим. А сейчас давайте за встречу! Шампанское женщинам, покрепче мужикам. Если бы вы знали, ребята, как часто я о вас думал! Сижу у костра, верхушки деревьев пошумливают, речка журчит, на тысячи кэмэ ни одной живой души. Как там, думаю, ребята? Анжелика, думаю, читает детектив; ты, Жорик, со своими железками на диване. Люблю я вас, ребята…

– И мы тебя! – вскричала Анжелика, шмыгая носом. – И мы тебя тоже!

– За встречу! – Жорик украдкой промокнул глаза. – Никуда мы тебя больше не отпустим, правда, Анжелка?

Анжелика кивнула. Они выпили.

– Жорик, ты не очень налегай, – сказала Анжелика. – Сам знаешь…

– Не говори под руку!

– Ты, главное, закусывай, – заботливо сказал Монах, пододвигая Жорику миску с салатом. Он считал, что тощему Жорику для кайфа недостает нужной массы. У него самого, как мы уже знаем, нужная масса была в избытке. Между прочим, Монах никогда не пытался худеть, подсознательно понимая, видно, что не это в человеке главное, и у больших – своеобразный шарм, главное – не пытаться занять меньше места, ужиматься и утягиваться и чувствовать себя кругом виноватым. Наоборот, побольше уверенности в себе, побольше достоинства, даже величия. Надеюсь, никто здесь не станет спорить с утверждением, что толстому человеку легче выглядеть величественным, чем худому. Взять Монаха и Жорика, например…

Глава 4

Клиентка

В почте «Бюро» его ожидало письмо, отправленное неделю назад. Монах открыл его и прочитал следующее: «Добрый день, уважаемый Олег Монахов! Мне очень понравился Ваш сайт, где Вы обещаете помощь в безвыходных ситуациях и говорите, что безвыходных ситуаций практически не бывает. Я с Вами не согласна, потому что весь мой жизненный опыт говорит, что жизнь только из таких ситуаций и состоит. Но спорить с Вами не буду, так как уважаю Ваше мнение. Давайте проверим, бывают или не бывают, и кто в итоге окажется прав. Нужно поговорить и обсудить одно дело. В ближайшее время. Напишите мне, буду ждать с нетерпением. Желательно до пятнадцатого ноября. Ваша Лика».

Монах с легким чувством оторопи перечитал послание еще раз, чувствуя его странный привкус и необычный стиль, хотя ответить себе, что же показалось ему странным, он затруднился бы. Странное построение фраз, нарочито назидательный тон, неторопливость и монотонность, ни одной ошибки, все до единой запятые… Обычно он чувствовал человека, а тут полнейшая безликость! Письмо женщины по имени Лика было безликим, извините за каламбур. Из него нельзя было заключить ни кто она такая, ни сколько ей лет. Что касается безвыходной ситуации, в которую она попала, то не похоже, чтобы она была такой уж безвыходной – во всяком случае, из ровного тона письма этого отнюдь не следовало. Что наводило на вопрос: а что же ей нужно? Причем до пятнадцатого ноября? Он представил себе тощее существо без пола и возраста, с незапоминающейся физиономией, в бесформенном платье и круглых очочках, которое монотонно читает с листка вышеприведенный текст. Она написала «весь мой жизненный опыт…» Сколько же ей? Тридцать? Сорок? Больше? Кроме того, странностью было то, что она просит о помощи, но тут же заявляет, что не верит ему. И как это прикажете понимать?

Инстинкт самосохранения помигал красной лампочкой, что значило: «не лезь, а то влетишь». Да и вообще бюро уже история. Пережито, забыто… Монах доверял инстинктам, они несколько раз вытаскивали его из безвыходных ситуаций. Курсор замер над значком «удалить», но палец повис в воздухе. Монах задумался. Потом не торопясь отстукал ответ: «Добрый день, Лика! Извините, что задержался с ответом. Если Ваша безвыходная проблема все еще не исчезла с горизонта, то я готов обсудить с Вами возможности выхода из кризиса и предложить посильную помощь. Если не ошибаюсь, до пятнадцатого ноября еще три дня. Ваш Олег Монахов». Письмо улетело, а он отправился на кухню пить чай.

Через десять минут пришел ответ: «Сегодня, в четыре в «Детинце». До встречи. Лика».

Таким образом, Рубикон был перейден, и Монах занялся отчетами фабрики, которые принес Жорик. Он сидел на кухне – в самом теплом месте в квартире, в махровом халате, сунув в рот карандаш. На экране был открыт калькулятор, и Монах резво бегал пальцами по клавиатуре. Жорик и Анжелика убыли в восемь утра – отвезти девочек в школу, а Олежку в садик, а потом по своим делам – Жорик на производство, Анжелика по лавкам. Монах был один. Он наслаждался одиночеством, потому что, если честно, семейство Шумейко несколько его утомило. В квартире стояла тишина – ни детишек, ни телевизора, ни перепалок Жорика и Анжелики. Монах уже в который раз подумал, что идея купить квартиру… а почему бы и нет? Друзья всегда примут, но хотелось бы свой угол. Тем более Монах чувствовал себя уставшим, да и спина давала о себе знать, может, прав Жорик – сколько можно бегать по свету, не мальчик, чай, скакать, пора и честь знать.

…Без десяти четыре Монах переступил порог погребка «Детинец». Встал, обвел взглядом небольшой зал, где царил желто-красно-синий полумрак – окно-витраж изображало оленя на фоне синего неба. Над оленьими рожками застыл серпик молодого месяца. Зал был пуст, лишь за столиком у окна спиной к нему кто-то сидел. Монах отметил оттопыренные уши и круглую воробьиную голову, стриженную под ноль. Мальчик? На столе стояли чашка с кофе и маленькая рюмка коньяку. Не колеблясь, он потопал к столику.

– Лика? – В голосе его сквозило сомнение.

Мальчик вздрогнул и привстал, уставясь на Монаха выпуклыми зелеными глазами. Кивнул. Монах присмотрелся. Это было странное существо – тощее, бледное, как картофельный росток в погребе, в белом обтягивающем свитерке, увешанное цепочками и кулонами. С крохотными грудками. Девочка! Монаха кольнуло нехорошее предчувствие – напрасно он принял приглашение. Но поздно, деваться было некуда.

– Позволите? – Он вытащил стул и уселся напротив.

– Господин Монахов? – пискнула девочка тонким голоском эльфа, не сводя с него настороженного взгляда.

– Я! – отрапортовал Монах, помахав официантке. – Кофе, пожалуйста. Я не опоздал?

– Нет, это я пришла раньше. У меня бзик – дико боюсь опоздать. Вы такой… такой… – она запнулась. – Такой большой! И борода больше, чем на фотке, и вообще…

– Старая фотография, я с тех пор подрос. – Монах степенно пропустил бороду сквозь пальцы. – Опаздывать женщине простительно. Даже нужно. Пусть ваш мужчина почувствует страх, что вы можете не прийти.

– Правда? – Она всматривалась в его лицо, пытаясь определить, шутит он или серьезен.

– Правда. Самая правдивая правда на свете.

Она неуверенно хихикнула.

– Так что же у вас случилось, Лика?

– Кое-что, и я думаю, скоро может случиться еще.

– Вас мучат предчувствия?

Она пожала плечами.

– Лика, сколько вам лет? – вдруг спросил Монах.

– Я уже совершеннолетняя, – заявила она важно. – Допустим, двадцать. – Она увела взгляд и закусила губу – соврала.

Монах взял ее руку. Рука была холодная, с тонкими детскими пальцами и короткими ноготками. Она побагровела, вспыхнули даже уши, и попыталась вырвать руку, но он не позволил. Они сидели, держась за руки. Она смотрела в стол…

– Вам семнадцать, Лика, не врите старшим.

– Подумаешь! Допустим, почти восемнадцать. А как вы догадались?

– Вы читали мой сайт?

– Ну, читала, и что? – удивилась она.

– Помните, что там сказано? Бывалый путешественник, психолог, ясновидящий… Так что любое вранье мигом просекаю. Понятно?

– Там не было про ясновидящего! – вскрикнула она. – А вы правда ясновидящий?

– Конечно. А теперь рассказывайте.

– Пятнадцатого день рождения мамочки, и у нас будет прием.

– Где будет прием?

– У нас дома. Ну, не прием, а просто гости. Это семейная традиция после смерти мамы, почти двенадцать лет. Собирается вся семья.

– Ваша мама умерла?

– Да, я была еще совсем маленькая, пять лет всего. Сердце. Вы не могли бы говорить мне «ты»? А то как-то… – Она передернула острыми плечиками.

– Чем ты занимаешься? Учишься?

– Ага. В театральной студии. Это семейная профессия. Мама была актриса. Папочка – режиссер, вы наверное слышали – Роман Левицкий! Работал в Праге, в Риме, в Берлине. В Риме ставил «Божественную комедию», в Берлине – Брехта. – В голосе ее зазвучали хвастливые нотки. – До сих пор в репертуаре. Сейчас он пишет мемуары – встречи со знаменитостями, современный театр, все такое. Он у меня старенький, ему уже за семьдесят. Я у них поздно родилась. Сейчас почти не выходит, сидит дома. У него проблемы со здоровьем.

– Одна из моих жен была актриса, – заметил Монах. Имя режиссера было ему незнакомо. – Пробовала себя где-нибудь?

– В роли Дездемоны… – Лика скосила взгляд на витраж, оттопырила нижнюю губу.

– Как тебя принимали? – Монах с трудом удержал усмешку, представив себе это странное существо в роли Дездемоны.

– Плакали! – процедила она неохотно.

– Ну что ж, это признание.

– От смеха! Представляете?

Монах рассмеялся.

– Понятно. Ну и..?

– Понимаете, двадцать четвертого сентября разбилась на машине жена отца, Нора. Не вписалась в поворот, был дождь, темно… – Она вздохнула. – Неплохая женщина, мы с ней ладили. Глупая, правда. Тоже актриса, только оперетты. Папа обожал ее пение. «Я танцевать хочу, я танцевать хочу…» – и все такое. После ее смерти он неделю не вставал, отказывался есть. Если бы не Юлия… это наша экономка, на ней все держится. Она ведет дом, следит, чтобы папочка принимал лекарство – у него давление и печень. Она правильная тетка. Даже Лариска это признает. Говорит, слава богу, что есть Юлия, иначе всем вам хана, все с придурью, что ты… это про меня, что папочка. Лариска – это моя старшая сестрица, очень правильная… аж тошнит!

Монах подавил ухмылку.

– Это Юлия тебя воспитывала после смерти мамы?

– Еще чего! Меня никто не воспитывал. Лариска пыталась… даже не смешно! Она страшная зануда. Отец вечно в разъездах, Юлия вела дом, а Лариска зудела. Ужас! К счастью, она с нами не живет, у нее шикарная сталинка в центре. Папочка с Норой поженились девять лет назад. Нора была безобидная. А Лариска тогда жила с нами. Она сначала ушла – когда училась в институте, а когда умерла мамочка, вернулась. А когда папочка женился, снова ушла. И с тех пор меня никто не пытается воспитывать. Мы жили вчетвером – отец, Нора, я и Юлия. Юлия с нами уже лет восемь или даже больше. Или нет! Она пришла сразу после папочкиной свадьбы. Значит, восемь. У отца еще есть сестра, копия Лариски, тетя Нина. То есть была. Они не разговаривали сто лет. То есть папочка и тетя Нина. Тетя Нина только Лариску жалует. Характер фельдфебельский, что у Лариски, что у тети Нины. Тетя Нина – работала судьей, а Лариса адвокат – два сапога… – Она вдруг осеклась. – Никак не привыкну. Тетю Нину убили месяц назад, двенадцатого октября. Открыто следствие, к нам все время ходят, расспрашивают. Две смерти за месяц. Даже меньше. Если бы вы видели, как они на нас смотрят! Лариска – наследница, тетя все оставила ей. Она была богатая, муж дядя Слава – художник, хорошие картины ей оставил, она их понемножку продавала и ни в чем себе не отказывала. Отец чувствует себя виноватым, они никогда не ладили, он говорит, что не проявил достаточно терпения, в детстве он ее очень любил, она делала с ним уроки, научила плавать. А я помню, он рассказывал, как удирал от нее, сыпал соль в чай, а однажды порвал школьный дневник, и она его отлупила. И вообще издевался. Знаете, когда умирают родные, начинаешь изводить себя за невнимание, грубые слова, не так сказали, не то, не проявили терпения, соли насыпали… Просто ужас! Папочка едва пришел в себя после смерти Норы, как тут тетю Нину убили. Он снова слег, даже не хотел гостей, но я сказала, что это семья, надо быть вместе, традиция есть традиция, и он согласился. Вот! А теперь…

– Ты сказала, тетю убили? – переспросил Монах, рассматривая ее.

– Да, ударили чем-то по голове. Ее домработница пришла утром, а она лежит убитая. Представляете? Вся в крови.

– Чего же ты хочешь от меня?

– Помешать третьему убийству.

– Помешать убийству? – удивился Монах. Ему казалось, девочка играет придуманную роль, а он – публика. – Откуда мысль о третьем убийстве? Ты что-то знаешь?

– Ничего я не знаю! Но ведь кто-то же тетю Нину убил? Убил. И Нора разбилась. Две смерти в семье в течение трех недель. Не удивлюсь, если будут еще жертвы. Весь мой жизненный опыт говорит, что нужно готовиться к худшему. Помню, в одной английской пьесе…

Она поджала губы и опустила глаза. И снова у Монаха появилось чувство, что его дурачат, и он уже не публика, а простофиля из неизвестной ему пьесы. Он испытующе смотрел на Лику, пытаясь разгадать некий тайный замысел и каверзу, придуманную этим странным существом неизвестно с какой целью – может, репетиция новой роли. Ни тайный смысл, ни каверза решительно не просматривались – перед ним сидела девчонка, играющая роль взрослой женщины.

– Ваши гости – кто они? – спросил он наконец.

– Все свои, семья и несколько старых друзей. Лариска, конечно, явится, скрепя сердце. Будет сидеть с кислой физией и рычать на папочкины шуточки. Еще мой братец Леонид с супругой Ириной и ее вечным хвостом – подругой Алисой. Алиска бесхозная, у нее вечно какие-то недоразвитые любовные истории. Может, они хотят подсунуть ее папочке в роли новой жены. С них станется. Папочка еще о-го-го! Глаз горит. Там один бюст шестой размер, не говоря уже о… – Она запнулась, сделала округлый жест руками и словно бы смутилась, и Монаху снова показалось, что она валяет дурака. – Не думаю, что папочка клюнет, ему не нравятся дуры, хотя… Ну, то есть такие дуры. Алиска не просто глупая, она форменная дура, мозги как у курицы. Но офигительная красотка – в духе этой… Зеты-Джонс, вся из себя пышная и мягкая. – Она вздохнула, вытянула губы трубочкой, поводила пальцем по столу. Подняла взгляд на Монаха и сказала: – При такой внешности простительно быть дурой, правда? Для вас, мужчин, это просто неважно – липучие ручки тянутся к телу, а не к голове. Ведь не книги же папочка с ней собирается читать. Она была у нас два раза за последнюю неделю – приходила одна. Сидела, хихикала, несла какую-то чушь, глазками стреляла. Одним словом, ужас! Ирка ее всюду таскает за собой, подруги неразлейвода. Леонид тоже запал на нее, скалит зубы, когда она щебечет, и веко дергается. Ленька неврастеник и истеричка. Но это между нами, ладно? Получается, Ирка ревнует к Алиске сразу обоих – и Леньку, и папочку. Такая семейная идиллия. – Она помолчала. – Ну, потом еще придет доктор Владимир Семенович, обязательно! Старинный друг папы, классный старикан и лапочка. Всегда рассказывает всякие страшилки из практики – покойники, морги, всякие амнезии – аж мороз по коже! Про переход! В смысле, отсюда – туда. Ужас! Волосы дыбом. То ли врет, то ли правда. Будет еще подруга Лариски Екатерина со своим бойфрендом Виталием… Вот чего я не догоняю, так это зачем она пригласила Катьку! – Лика уставилась на Монаха круглыми, слишком наивными глазами. – Катька отбила его у Лариски, представляете? С виду тихоня – уси-пуси и глуповатая, и вдруг на тебе! Я ей однажды говорю, ты, Лариска, слишком умная, тебя никто долго не выдержит, сделай вид, что дура, похихикай, ляпни какую-нибудь глупость! Она как глянула, прямо смертоубийственно! Я и присела. Да пожалуйста! Мне что, больше всех надо? Они два года не разговаривали, а тут помирились и снова прекрасная женская дружба. Прямо чистый тебе оксюморон, извините за выражение. Сейчас заплачу от умиления. И этот тип согласился прийти! Представляете? Ни малейшего понятия о приличиях. Или хочет обратно? – Она сморщила лоб и сделала вид, что задумалась.

– Лариса замужем?

– Лариска? – Лика фыркнула. – Нет, конечно. Ее все боятся. Я бы не удивилась, если бы она… – Лика замолчала, ухмыльнувшись, и сделала вид, что смутилась.

– Если бы она… что?

– Если бы она подсыпала Катьке крысиного яда. Я видела в ее мобиле фотку Виталия. Она его до сих пор любит. Он восточного типа, похож на хорька, весь прилизанный, шикарно одетый, парфюм сшибает с ног, прямо ночи Шехерезады. Убей, не понимаю, что она в нем нашла! Они обе. Ну, Катька ладно, мозги слабые, но Лариска! Она его юрисконсульт, они встречались два года, он крутил ей мозги, я думаю, чтобы не платить, а потом Катька прибрала его к рукам. У него три магазина электроники – «Сатурн», знаете?

– Не обращал внимания. Каким образом ты увидела фотку?

– А! Каким, каким… Обыкновенным. Взяла из сумочки и увидела. А что? – Она смотрела на него своими нахальными зенками. «Что-то не так?» – читалось в ее взгляде.

Монах невольно улыбнулся.

– Ты серьезно насчет яда?

– Ну что вы! – Лика рассмеялась и махнула рукой. – Это такая гипербола. Но между нами, она могла бы, запросто. В принципе. Лариска – каменный идол, в кого она такая – ума не приложу! В тетю Нину… – Она вдруг ахнула и закрыла ладошкой рот. Монаха кольнула тонкая игла предчувствия – похоже, последуют новые признания. – А вдруг это ее мать?

– Кто?

– Тетя Нина – мать Лариски! Родила, не хотела воспитывать и отдала брату!

– Зачем?

Она пожала плечами.

– Откуда я знаю? Отдала и все. – Она скорчила гримаску и сказала: – Да ладно, это я так, не парьтесь. Папочка говорит, что мне нужно перед каждой фразой считать до десяти, а то ляпаю несусветное. Как пришелец из космоса. – Она свела глаза к переносице и высунула язык. Потом сказала серьезным тоном: – Понимаете, мы ведем очень замкнутый образ жизни, и я думаю, что убийства совершил кто-то свой. Не бывает таких совпадений. Весь мой жизненный опыт…

– Детективы читаешь?

– Ну, читаю. И фэнтези. И классику. Читаю папочке вслух, вырабатываю дикцию.

– И кто жертва, по-твоему?

– Да я уже всю голову себе сломала! – воскликнула Лика, всплеснув руками. – Пробую разные комбинации, и так, и этак. Ничего не получается! Не складывается, так как непонятен мотив. Понимаете, брат Леня – неудачник, вечно без работы. Он журналист, сейчас считается, что он пишет книгу. Уже пять лет он делает вид, что пишет книгу. За пять лет можно собрание сочинений написать, если есть что сказать. Не представляю, кого могла бы заинтересовать его писанина. Папочка иногда звонит знакомым, давит авторитетом, его берут в газету или на радио, но без толку, все равно через месяц вышибают. Классический бездельник с амбициями – все вокруг барахло, а он – непонятый гений. Мамочка его обожала, вот он и получился… такой неадекватный. Его даже от экзаменов в школе освобождали по слабости здоровья. Женился три раза. Третья супруга, Ирина, – красотка, каких мало, но генетическая лентяйка и злая. Папочка ее очень любит. Он подкидывает им на жизнь исключительно ради Ирки. У папочки слабость к красивым женщинам. – Она развела руками и рассмеялась. – Знаете, вся жизнь в театре, условный мир сцены, быстрая смена картинок… все такое. Лариска с ними не общается, разумеется. Презирает, называет трутнями. Ирка не работает. То есть работала на подтанцовках, а потом ушла – не по рангу. Вот если бы актрисой, да еще на главные роли, тогда да! Но этого даже папочка не может. Они таскаются к нам за деньгами раз в месяц, приносят торт, коньяк… Юлия накрывает на стол. Ирка держит папочку за руку, щебечет. В мини, все коленки наружу, с вырезом до пупа. Папочка тут же тает и выдает на расходы, хотя торт не ест и пьет только виски. Так и живем. Но в последнее время папочка как бы охладел к ним, два раза отменил визит, сказался больным… не знаю. Подозреваю, из-за Алиски. Они рассчитывают на наследство, и я бы поняла, если бы они папочку… – Она запнулась. – Знаете, говорят, убил тот, кому выгодно. Как у Шоу: кто шляпу украл, тот и бабушку убил! Но, тогда непонятно, кто убил тетю Нину. Им бы никогда ничего не обломилось. И все это знали. Ее смерть выгодна Лариске, но это не она. Тетя Нина единственный родной ей человек, взаимопонимание полное… то есть была… было. Лариска прилично зарабатывает, ей от папочки ничего не надо. Она приходит к нам только в день рождения мамочки, раз в год – пятнадцатого ноября. И все. Даже не звонит. На папочкин день рождения присылает бутылку хорошего виски, а на мой приглашает меня в кафе, мы пьем кофе, ну, там торт, пирожные, она спрашивает про учебу, воспитывает, зудит – не так одета, намазана как уличная девчонка, прическа дурацкая, бижу… На себя бы посмотрела сперва! Серая моль! Даже не красится, деловая женщина. Спрашивает, как и что, учеба, личная жизнь, но я вижу, что ей неинтересно и она думает о своем. Она была против театрального, хотела, чтобы я шла в юридический, обещала взять к себе в офис. Я – в юридический! – Лика расхохоталась. – Я бы им всех преступников повыпускала! Дает денег. Она не жадная, она просто считает, что мы ведем неправильный образ жизни и… ди-стан-ци-руется. Вот.

Монах рассматривал Лику, с увлечением рассуждавшую о том, кто из ее близких убийца, и удивлялся. Этот ребенок, похоже, даже не понимал, насколько чудовищные вещи он говорит. Легкость, с какой Лика выкладывала незнакомому человеку подробности причудливых семейных отношений, ее фантазии и полет мысли – все это рождало в нем чувство оторопи, и ему пришло в голову, что не только отец семейства живет в условном мире театра, но и эта маленькая наивная девочка чувствует себя в жизни как на сцене и постоянно играет роль. То особы в летах, умудренной житейским опытом, то циничной продвинутой старлетки. Все как бы понарошку, в параллельной реальности, в кривом зеркале. Дездемона…

– Чего же ты хочешь от меня? – повторил он.

– У меня есть план!

– Интересно послушать.

– Вы придете к нам и посмотрите на всех свежим взглядом, и тогда, может, поймете, кто есть кто. Как вам?

– В качестве кого?

– Ну… – Она окинула его испытующим взглядом. – …Хотя бы в качестве моего бойфренда. – Она даже не покраснела.

– Я?! В качестве бойфренда? – поперхнулся Монах. Она ставила его в тупик своей непредсказуемостью, незрелостью и попросту глупостью. Или это было что-то другое? Наивность? А чем, спрашивается, глупость отличается от наивности? Глупость – навсегда, наивность проходит со временем… возможно. Как-то так. Эта девчонка не имела ни малейшего понятия о приличиях и социальных табу, о том, что можно и чего нельзя. Под вывеской: что хочу, то и ворочу. Дитя природы. Держать язык за зубами она тоже не умела. Даже речь ее – речь взрослого образованного человека, а не молодежный сленг – всякие словечки проскакивали лишь изредка, – была странной и никак не вязалась с обликом этого существа. Она смотрела на него в упор, и Монах понял, что эта дурацкая идея пришла ей в голову явно не сию минуту.

– А что? – удивилась она. – У нас дома запросто. Кто чей бойфренд – личное дело каждого, никто не лезет. Представляю себе физию Лариски! – Она захихикала и шлепнула ладошками по столу. – Она старая дева, а у меня бойфренд! Хотите, скажем, что вы мой жених?

– Упаси боже! – вырвалось у Монаха.

– Понимаете, я их всех знаю, и это мешает восприятию – то все они кажутся убийцами, то никто, – сказала она, состроив серьезную мордочку. – Не вижу! А вы с вашим опытом путешественника, психолога и математика сразу их… вычислите!

Монах вспомнил свой сайт и почувствовал, как загорелись скулы. Издевается, дрянная девчонка? Но она смотрела на него честными глазами пай-девочки из хорошей семьи. А может, Дездемона просто не ее роль, подумал он. Ей бы Фигаро играть… или клоуна.

– Я подумаю, – сказал Монах.

– Может, вы меня боитесь? – спросила нахалка, ухмыляясь, и Монаху показалось, что глаза ее сверкнули зеленым ведьмовским блеском.

«А были ли убийства?» – подумал он запоздало.

Глава 5

Детективный союз толстых и красивых любителей пива

…И вот событие грянуло! В смысле, произошло наконец. Так звезды встали. Два титана, два больших человека, опытный путешественник-психолог Олег Монахов и Алексей Добродеев, надежда и опора отечественной журналистики, встретились на явочной квартире, образно выражаясь – в почти семейном баре «Тутси», где за барной стойкой, как в разноцветном аквариуме, плавает неторопливой солидной рыбой хозяин заведения, он же бармен, Митрич – человек, суровый на вид, но сентиментальный в душе.

С чувством ностальгии, в ожидании тепла и дружбы, Монах переступил родной порог. Митрич оторвал взгляд от полируемого стакана и просиял:

– Олежка! Родной! Я уже и не чаял… исчез, пропал, никто ничего толком, даже Леша Добродеев. Вернулся, разбойник! – Голос его прервался, и он часто заморгал.

– Как ты, Митрич? – спросил Монах, в свою очередь чувствуя комок в горле.

Митрич махнул рукой:

– Все пучком, Олег, скрипим помаленьку. Что нам сделается! Ты сам-то как? Надолго? Может, хватит романтики? Может, бросишь якорь в родной гавани? Поставишь шхуну на прикол? – Митрич, как мы уже знаем, был сентиментален, любил говорить о море, хотя моряком никогда не был, а был, наоборот, сухопутной крысой.

– Может, и хватит, Митрич, может, и брошу. Не знаю пока. А у тебя тут, похоже, без перемен, что есть удивительно при нашей нестабильной жизни. Ты, Митрич, и есть та спокойная родная гавань, куда стремятся корабли.

– Спасибо на добром слове, Олежка. Перемены есть, как же без перемен. Вот телевизор новый, стойка. – Он с гордостью погладил поверхность стойки ладонью. – Хорошая девушка поет по пятницам и субботам, не попсу, а романсы. Люди специально приходят послушать. Стараемся. А как твой бизнес? «Зеленый лист», кажется?

– Бизнес пучком, Митрич. Меня не было полтора года и ничего. Отряд не заметил потери бойца. Иду по городу – ни одной знакомой рожи! Куда они все подевались? Студенты, коллеги, знакомые женщины, наконец? Раньше отбоя не было, а теперь… – Он махнул рукой. – Вот в чем вопрос, Митрич.

Митрич покивал и сказал:

– И все-таки она вертится, Олежка. Я, Леша Добродеев – мы твои друзья. Тут у нас убийство произошло недавно, так мы с Лешей часа два сидели, вспоминали, как вы с ним вычислили маньяка, и Леша сказал, что пишет про тебя книжку. Так что отряд заметил, очень даже, ты не думай.

– Спасибо, Митрич. Леши еще нет?

– Алеша звонил… да вот же он! – воскликнул Митрич, простирая руки к журналисту Алексею Добродееву, который картинно застыл на пороге.

– Христофорыч! – воззвал Добродеев. – Живой! Не ждал, боялся даже думать, а Митрич сказал, что ты вообще не вернешься! Ушел в дацан к далай-ламам, ходишь в оранжевой хламиде под черным зонтиком, четки перебираешь.

Они обнялись, затопали на месте, громко хлопая друг друга по плечам. Митрич снова прослезился и сделал вид, что ему в глаз попала соринка.

– Была у меня такая мыслишка, – признался Монах. – Тишина, покой, заснеженные пики, мысли о великом, но… не срослось! Оказалось, не готов ни морально, ни физически. Веришь, Митрич, твое пиво по ночам снилось! Как сижу я с Лешей за нашим столиком в углу, обсуждаем текущий момент, а ты в бабочке уже несешь пивко и фирмовые бутерброды с копченой колбаской и маринованным огурчиком. Поверите, слюной захлебывался. Слаб аз есмь, признаю и печалуюсь.

– Я сейчас! – встрепенулся Митрич. – Садитесь, ребята!

Они уселись. Добродеев молча рассматривал Монаха.

– Что? – спросил тот наконец.

– Не верю, что ты вернулся. Насовсем или как?

– Вернулся. Не знаю пока. Думаю, насовсем. Ну, разве что буду выскакивать на пару месяцев глотнуть свежего воздуха. Надумал вот купить квартиру.

– У меня есть классный брокер, – обрадовался Добродеев. – Не вопрос. Слушай, Христофорыч, а ты действительно жил в монастыре? Я иногда позванивал Жорику, он держал меня в курсе.

– Жил рядом с монастырем, в Гималаях. Неделю.

– У них что, гостиница там?

– Гостиница – громко сказано. Маленькие бедные гостинички, называются лоджии. Общая комната с «буржуйкой» на первом этаже, на втором – номера-люкс, с позволения сказать. Холод собачий. Кроватей нет, пустые деревянные нары – спишь в спальнике. Если много народу, то прямо на полу. В окнах не стекла, а одно название, дует безбожно. Зато видны розовые заснеженные пики. На рассвете открыл глаза и… нет слов! Снизошло! И понимаешь, что жизнь внизу – суета-сует и всяческая суета. Там тусуются бродяги и романтики со всего мира – братство, понимаешь? Люди без возраста. Все друг друга знают, помнят, радуются. От разреженного воздуха вечная эйфория. Посиделки до утра, байки на интернациональном новоязе, понятном всем, гогот, совместные трапезы, тут же сколачиваются группы по разным маршрутам. Романы завязываются… Леша, ты не поверишь, но это входит в кровь.

– Завидую, Христофорыч. Завидую и чувствую себя серым обывателем. Лам видел?

– Конечно! В монастырь можно зайти даже во время службы. Народ приветливый, смирный, все улыбается да кланяется. Кстати, подарок! – Он вынул из кармана два пакетика пергаментной бумаги, протянул один Добродееву. – А это нашему Митричу. – Он отложил второй в сторону.

– Что это? – Добродеев с любопытством развернул пакетик и вытащил крошечный желтый вымпел с черными характерными иероглифами непали.

– Мантра. Заклинание. Как у нас говорят, привязка на удачу, здоровье и деньги.

– Спасибо, Христофорыч. Это вешается на шею или как?

– Можно на шею, можно прицепить в машине или дома на стенку. Действует везде одинаково. На здоровье.

– Неужели все полтора года там?

– Нет, там я был три месяца. Остальное время я был один. Восходил на хребты и спускался в долины. Потом Алтай. Костерок, речка, лес шумит. И ни телефона тебе, ни Интернета, ни ящика – так же, как тысячу лет назад. Пять тысяч. Сто… Понимаешь? И зверье непуганое вокруг.

– Ты, Христофорыч, последний романтик, – вздохнул Добродеев.

– Таких, как я, много, Леша. Просто народ не ходит по тем дорожкам. Кафешки, горячая вода, сериалы, крыша над головой, дружбаны – как отказаться? А там одиночество, но ты его не ощущаешь, некогда, потому что нужно рыбу поймать или дичь отстрелить, насобирать ветки для костра, сварить уху, поискать ягод, приготовить постель, посидеть вечером у огня, заварить чай на листьях и ягодах – вот день и прошел. Сидишь, смотришь в огонь и думаешь, думаешь… Думается там замечательно. И спится замечательно. Звезды над головой, иногда филин ухнет, эхо прокатится по верхушкам. И депрессий там не бывает. А рассветы какие! Ты, Леша, хоть раз просыпался на рассвете в лесу?

– Знаешь, Христофорыч, меня эта романтика как-то никогда особенно не привлекала, да и змей боюсь.

– Много потерял. Представь себе: ни ветерка, все застыло между ночью и ранью, только вода по камням журчит. Умываешься, аж зубы леденеют. Ухнешь в речку, вынырнешь и – на ту сторону! Потом обратно. Выскакиваешь – зуб на зуб не попадает, но свеж, бодр и оптимистичен. Разотрешься до красноты и кофейку горячего, и кусок мяса зубами рвешь. Не смог от кофе отказаться – увы, слаб человек, Леша. Ну да красивые слабости украшают жизнь.

– Давай вместе, – Добродеев сглотнул. – Переживем зиму – и на волю. Возьмешь?

Монах кивнул.

– А то жизнь проходит, погрязли в мелочовке, копаемся в дерьме… Напиши, Христофорыч, я напечатаю. Путевые заметки.

– Я подумаю. Ты, говорят, книгу пишешь?

– Пишу. Тебе там не икалось? Ты у меня главный герой.

– Дашь почитать. Кстати, у меня к тебе вопрос, Леша. Помню, у тебя были связи… Около двух недель назад, а точнее, двенадцатого октября, была убита женщина, в прошлом судья. Ты что-нибудь знаешь? Убийство действительно имело место?

– Знаю, Христофорыч. Имело. Ее звали Нина Владимировна Сидакова, судья в прошлом, давно на пенсии. Жила себе спокойно, никому не мешала, обеспеченная вдова, по слухам, очень активная женщина – и бегала, и в проруби купалась, и на курорты летала по два раза в год.

– Понятно. Что-нибудь уже известно?

– Христофорыч, откуда такой интерес? – удивился журналист. – Не успел вернуться, как… В чем дело?

– Расскажу, Леша. Помнишь мой сайт?

– «Бюро случайных находок»? Трудно забыть. Незабываемый сайт. И что?

– А то, что не успел я вернуться, полез в почту, а там предложение встретиться от женщины по имени Лика. Как будто она только того и ждала, чтобы я вернулся.

– И что?

– А то. Мы с ней встретились, и она мне выложила про убийство. Убитая женщина – ее тетка, оказывается. За три недели до убийства погибла другая женщина из семьи, жена отца Лики – Нора. Разбилась на машине. Лика совсем девчонка, причем без царя в голове, и я засомневался… – Монах замялся. – Я допускал, что она сочиняет. Попросту врет.

– Зачем?

– Зачем-то. Играет роль.

– Хороши игрушки! А что за семья? Я тут многих знаю.

– Отец семейства Роман Владимирович Левицкий, очень немолодой…

– Левицкий? – воскликнул журналист. – Знаю, конечно. Это наша городская знаменитость. Был у нас в театре главным режиссером, потом уехал за границу на несколько лет, потом вернулся… Давненько я о нем не слышал. Как он?

– Пишет мемуары, почти не выходит из дома по причине почтенного возраста и хворей. Жертва – его старшая сестра, с которой он много лет не поддерживал отношений. У него трое детей – Лика, младшая, будущая актриса, та, что написала мне – без царя в голове. Старшая – Лариса, которая не поддерживает отношений с отцом, и брат, журналист-неудачник.

– Ленька Левицкий! Да какой он журналист, недоразумение сплошное. Убитая его тетка?

– Да. А женщина, что разбилась, – жена Левицкого, то есть их мачеха. Намного моложе старого Левицкого. Все друг друга терпеть не могут, никто ни с кем не общается, а тут еще эти смерти. Леонид постоянно на мели, ожидает наследства, тянет из отца на жизнь. Старшая, Лариса, – адвокат, характер нордический. Младшая… та самая – отдельный разговор, очень странная особа, доложу я тебе. Семнадцати лет от роду, но врет, что двадцать, и все время играет роль. Кроме того, на голубом глазу вытаскивает из шкафа все семейные скелеты и приводит всякие порочащие подробности…

– А чего она хочет?

– Она считает, что должно произойти еще одно убийство, и просит вмешаться.

– Откуда она знает?

– Знаешь, что такое дедукция?

– Ну… выводы от общего к частному. Все люди смертны, Сократ – человек, значит, смертен… как-то так.

– Вот так примерно Лика и рассуждает. Убивают членов семьи, они все члены семьи, значит, их тоже… это самое.

– Глупости! Смерть мачехи, скорее всего, случайность.

– Скорее всего. Грубо говоря, вероятность пятьдесят на пятьдесят, но с каждым новым убийством кого-то из семьи вероятность того, что это случайность, уменьшается. Согласен?

– В общем… согласен. То есть ты думаешь, что… что ты думаешь, Христофорыч?

– Не знаю, Леша. Мало информации. Может, ты по своим каналам… – Монах выразительно посмотрел на журналиста.

– Что именно?

– Сначала по тетке. Было ли ограбление, следы взлома, кого подозревают, угрозы, телефонные звонки… словом, все, что у них есть.

– Кое-что я уже знаю, – сказал Добродеев. – Она получила несколько почтовых открыток без текста и обратного адреса, там был только год… не помню точно, восемьдесят какой-то. Не то второй, не то третий. Версия… одна из версий – месть за вынесенный когда-то приговор. Они собираются перелопатить архивы и подобрать подходящие кандидатуры на роль убийцы.

– Восьмидесятые? Давненько. С какого перепугу убийца так долго тянул?

– Мало ли, всякие бывают обстоятельства. Может, кто-то из семьи осужденного…

– Бывают всякие, – покивал Монах. – Кто-то из семьи, говоришь? Прямо вендетта, как-то не по-нашенски, Леша, мы люди незлобивые, так долго ждать не будем. Узна́ешь?

Добродеев кивнул.

– И о гибели этой женщины, жены Левицкого. Ее звали Нора, она была актрисой. Откуда возвращалась – дело было на загородном шоссе, поздно вечером, они живут за городом; что с машиной, ну, там, неисправность… не знаю. Все, что выявила экспертиза, как-то так. Все, что сможешь. И еще. Что представляет собой Посадовка в данный момент? Во времена моей юности это был занюханный пригород, мы туда с Жориком ходили драться с местными пацанами и купаться в пруду. Помнишь Жорика?

– Конечно, помню! Как он?

– Нормально. Крутится.

– А бизнес? Никто больше не наезжал?

– С тех пор никто. Бизнес в порядке. Леша, Левицкие живут в Посадовке, потому и спросил. Меня пригласили к ним в гости.

– Посадовка сейчас почти город. Западная часть не изменилась, а в восточной лет десять назад стали селиться денежные мешки, там не дома, а замки с заборами по три метра. Экология хорошая, речка чистая, лес. Цены на землю подскочили в десятки раз. В какой части они живут?

– Понятия не имеют. Лика пригласила меня на день рождения матери.

– Матери? Но ты же сказал…

– Она уже двенадцать лет как умерла, Леша, но семья отмечает день ее рождения – пятнадцатого ноября, – традиция такая. Это единственный случай, когда они собираются вместе. Дом, думаю, в «старой» части, так как ему чуть не сотня лет. Деньги у них водятся, но они не олигархи, как я понимаю. Отцу отстегивают роялти за спектакли, которые до сих пор идут, он и сыну на жизнь подкидывает.

– Пойдешь?

– Еще не решил. Понимаешь, история какая-то сомнительная, да и Лика – девчонка ушлая, с фантазией, не знаю, что задумала.

– Ты думаешь, она в чем-то замешана?

– Вряд ли, но от нее можно ожидать чего угодно.

– Ты действительно веришь, что произойдет еще одно убийство?

– Я не знаю. Не удивился бы, если бы оказалось, что ей что-то известно.

– Почему же она не сказала?

– Трудно сказать, что у нее в голове. Она все время играет роль, притворяется, смотрит наивными глазами и выкладывает такие подробности о семье, что невольно думаешь – притворяется или действительно глупа? Возможно, она знает что-то, но поскольку речь идет о семье, то боится, потому и позвала на помощь. Это наводит на мысль, что поделиться ей больше не с кем.

– Чем она занимается? Учится?

– Учится в театральной студии, будущая актриса.

Добродеев рассмеялся.

– Знаю я эту братию! Игра, экзальтация, чем слабее и бесталаннее, тем больше фанаберии. Семнадцать лет, совсем девчонка… Конечно, играет.

– Отец – известный режиссер, а что, если и ей тоже охота примерить лавры великого режиссера? И поставить спектакль на семейном празднике? Ты меня знаешь, Леша, я вижу людей насквозь, а что она такое – не понял.

– Там нечего понимать, Христофорыч. Нет там ничего – что видишь, то и есть. А ты ищешь двойное дно. Вот что значит привычка долго сидеть и думать, глядя в костер. В жизни все проще. Девчонка она и есть девчонка, вспомни себя в семнадцать. Тоже напускали на себя, делали вид, всякие понты пацанские…

– Ты думаешь?

– Уверен. Познакомь нас, интересно было бы взглянуть.

– Ладно, как-нибудь при случае. Может, ты прав, Леша, не приходилось как-то сталкиваться с современными малолетками.

– Только не нужно их переоценивать. Что, охота ввязаться?

Монах задумался. Пропустил бороду через пальцы и сказал:

– Засиделся я в лесу, Леша. Можно бы и ввязаться. Иначе, зачем сайт? Предложил помощь и в кусты? Посмотрим. Мы вместе?

– Не вопрос. Как в знаменитой пиратской песне… спина спиной у мачты против тысячи вдвоем. Эх, Христофорыч, если бы ты знал, как мне тебя не хватало! – Добродеев дрогнул толстыми щеками. – Ладно, к черту лирику! Давай, друг мой, примем за наш Детективный союз толстых и красивых любителей пива! А потом за твое возвращение. А потом за бизнес. Дел непочатый край! Когда нужна информация?

– Чем раньше, тем лучше. Все, что сможешь, Леша. Спектакль назначен на послезавтра на шесть вечера. Я должен прибыть во всеоружии.

Глава 6

Знакомые все лица, а также Монах

Монах достиг пределов Посадовки, поплутав, несмотря на кривой план, начертанный рукой Лики, нашел наконец дом тринадцать по улице Цветочной и полез из машины. Открыл ворота, придавил кирпичом и въехал во двор. Запарковался у дома рядом с другими машинами. «Бьюик», с кровью вырванный у Жорика с заверениями беречь, не лихачить, «а то знаю я тебя», и ничего, кроме минералки, не пить, предмет его любви и гордости, выглядел солидно и достойно рядом с «Мерседесом», «Хондой» и «Лендровером», стоящими тут же. Жорик очень переживал и вознамерился было ехать с Монахом, но Монах его отговорил.

Он высадился из «Бьюика», пискнул пультом и зашагал к дому. Дом – несуразное, с асимметричными темными крыльями мрачное двухэтажное сооружение под островерхой черепичной крышей, красной когда-то, а сейчас изрядно потускневшей, покрытой серо-зеленым мхом, – имел на себе налет готики и смотрелся настоящим родовым гнездом. Почти все окна были освещены, из трубы валил дым – топили камин, понял Монах. Трава была покрыта побуревшими листьями, на длинных клумбах вдоль дорожки торчали полумертвые растения с полумертвыми цветками, схваченные первыми заморозками. За домом угадывался сад; запахи каминного дыма, мокрой земли и поникшей зелени смешивались в острый, неприятный носу коктейль, наводивший на печальные мысли об угасании, тлении и смерти. Монах оглянулся – соседних домов не было видно, участок по периметру беспорядочно зарос кустами малины, как он определил, и еще какими-то, возможно жасмином или сиренью. Одичавший сад, запредельная тягучая тишина, сизый рыхлый туман, наползающий из сумеречных закоулков… Монах поежился. Даже освещенные окна не добавляли картине оптимизма.

Ступеньки, а потом и крыльцо затрещали под его солидным весом. Он поправил галстук-бабочку, хотя под бородой все равно не видно, внушительно кашлянул и надавил на кнопку старинного медного звонка. Вздрогнул от скрежещущего звука и оглянулся…

Он не услышал шагов и невольно отступил от распахнувшейся двери. На пороге стояла высокая тонкая женщина и смотрела вопросительно. Свет падал из-за ее спины, и вокруг головы светился нимб.

– Добрый вечер, – сказал Монах. – Я Монахов.

– Прошу! – Она посторонилась, и Монах вошел в большую темноватую прихожую.

Женщина была безликой, что немедленно бросалось в глаза. Невыразительное лицо, бледное и бесстрастное, гладко зачесанные светлые волосы, узел на затылке. Темное платье и туфли на низких каблуках. Нитка жемчуга. Образцовая экономка из буржуазного дома средней руки.

Она повернулась и пошла вперед. Монах последовал за ней. Из глубины дома слышались голоса, смех, звяканье посуды. Он появился на пороге гостиной, и голоса смолкли. Он стоял на пороге – большой, внушительный, в темно-сером костюме, с окладистой бородой и перехваченными кожаным шнурком волосами. Люди за столом молча рассматривали Монаха. Он пробасил: «Добрый вечер, господа!» Ответили ему вразнобой. Он обежал взглядом всю компанию, выхватывая тех, кого узнал по описанию Лики. Во главе сидел полный седой старик в черном, на голове его красовался красный шутовской колпак с бубенчиками, а в левом ухе – серебряная сережка – видимо, отец семейства, культовый режиссер Роман Левицкий; напротив, через стол, – молодая женщина со строгим лицом учительницы, не иначе старшая дочь Лариса. Монах задержал на ней взгляд – она ответила ему жестким и вызывающим взглядом. По правую руку от хозяина сидел молодцеватый старик с седыми усами и стрижкой ежиком – доктор? По левую – немолодая, сильно накрашенная дама с густыми бровями и пышной прической, рядом с ней Лика, затем молодая красивая женщина с недовольным лицом. «Ирина!» – вспомнил он. Рядом с ней – молодой человек с коротким носом и пухлыми детскими губами, похожий на старика, видимо, журналист-неудачник Леонид Левицкий. По левую руку от него еще одна женщина, красивая и пышная – не иначе, Алиса. Пару, сидевшую к нему спиной, разглядеть он не сумел – они не повернулись.

Лика выпрыгнула из-за стола, бросилась к Монаху. Схватила за руку, чмокнула в щеку и объявила:

– Мой друг Олег Монахов! Прошу любить и жаловать! – И драматическим шепотом на ухо, встав на цыпочки: – Молодец, что пришел! Я так соскучилась!

Монах, давший себе слово не реагировать на нахальную девчонку, тем не менее оторопел. Ирина недовольно фыркнула. Лариса продолжала неодобрительно рассматривать его в упор.

– Лика, кто это? – произнесла она резко.

– Мой друг! – вызывающе заявила Лика. – Олег, это моя семья! Моя любимая сплоченная крепкая семья! Мой папочка Роман Владимирович! – Она махнула рукой в сторону полного старика в колпаке. – Доктор Владимир Семенович, старейший друг нашей семьи. Это Элла Николаевна, подруга мамочки, заслуженная актриса.

Немолодая дама помахала Монаху пальчиками, вздернула густую бровь и сказала низким прокуренным басом:

– Привет! Обожаю крупных мужчин! А то теперь одни глистоперые остались, прости господи, смотреть не на что.

Была она сильно накрашена, как уже упоминалось, и наряжена в открытое красное платье с обилием сверкающих не то бижу, не то подлинных самоцветов, что требовало изрядной смелости из-за дряблой старческой кожи, усыпанной пигментными пятнами. В ней были порода и стать: прямая спина, вызывающий взгляд черных глаз, смоляные брови, и голову она держала высоко – сказывалась сценическая выучка. Она с ухмылкой смотрела на Монаха, и тот почувствовал, как загорелись уши. Назвать ее старухой не повернулся бы язык. Монах недолго думая подмигнул ей. Она сложила губы для поцелуя и громко чмокнула. Лика хихикнула.

Старый Левицкий погрозил пальцем:

– Элла, оставь мальчика в покое! Знаете, Олег, на ее счету штабеля разбитых сердец, держите ухо востро, не попадитесь. А как она поет цыганские романсы! Слезу из камня вышибает, извините за банальность. Продолжай, дитя мое.

– Это моя старшая сестра Лариса, – сказала Лика с гримаской. – Самая умная и успешная в семье. Кругом положительная, но незамужем, что удивительно. – Лариса шевельнулась протестующе, но промолчала. – Брат Леня, известный писатель, с супругой и подругой супруги Алисой. Почти классик. Ирочка, Алиса, встаньте, девочки, покажитесь во всей красе. А это Виталий и Екатерина, близкие верные друзья незамужней сестры Ларисы…

– Лика, сию минуту прекрати балаган! – резко приказала Лариса. – И придержи язык!

– Девчонка совсем отбилась от рук! – возмутился Леонид.

– Тихо! – негромко произнес старик в колпаке, и наступила тишина. – Леокадия, дитя мое, перестань дразнить гусей, – сказал он после продолжительной паузы. – Я же просил держаться в рамках. А вы, молодой человек, не обращайте внимания на этих филистеров. Рад видеть вас в моем доме. Юлия! – позвал он. – Пожалуйста, прибор моему дорогому гостю! Друзья моей дочери – мои друзья. Поближе к нам, мы любим новые лица, правда, Володя?

Доктор согласно кивнул и разгладил усы.

– Лика, это твой бойфренд? – громким шепотом спросила актриса.

– Элла Николаевна! – негромко произнесла Лариса.

– Олег мой друг! – вызывающе заявила Лика. – Близкий!

– Браво, дитя мое, вкус у тебя отменный, – сказал Левицкий. – Как говорили в мое время: хорошего человека должно быть много.

– Папа! – укоризненно произнесла Лариса, но старик не обратил на нее ни малейшего внимания.

Возникла бесшумно давешняя женщина, Юлия, что-то передвинула на столе, освободила место для новых тарелок – рядом с доктором. Что-то негромко сказала Лике, и та побежала из комнаты. Звякнула вилками и ножами, положила льняную салфетку. Монах уселся. Вернувшаяся Лика плюхнулась в свое кресло по другую сторону стола – напротив. Была она в длинном бархатном платье цвета бургундского, с таким глубоким вырезом, что при желании могла пролезть в него вся. Тонкая шея, острые ключицы и плоская мальчишеская грудка – ей пошел бы костюм Буратино. На голове девушки красовался пышный черный парик с буклями, а на тощих руках – белые кружевные перчатки до локтей. Веер из голубых перьев, довольно облезший, довершал туалет. Монах с трудом подавил ухмылку: еще и Леокадия! Похоже, в семье их было двое с тараканами в голове: папочка с серьгой, в колпаке с бубенчиками, который так обрадовался незнакомцу, и достойная его дочь, продолжательница семейных традиций и папиного театрального ремесла. Двое других – журналист и адвокатесса – выпадали из стиля и были, судя по выражению лиц, враждебным лагерем. Остальные – статисты со знаком плюс и минус. Он понял, почему старшая дочь навещает отца лишь в день рождения матери. Она была здесь неуместна, чужда, и можно было лишь представить себе, насколько раздражали ее эксцентричный папа и неуправляемая придурковатая младшая сестренка.

– За здоровье Каролины! – объявил старик в колпаке, поднимая бокал. – Каролина – моя вторая жена, – пояснил он громко, наклонившись к Монаху. – Мать моих детей. Замечательная женщина! И актриса. Это она назвала всех детей греческими именами, всех на одну букву – заметили? – И негромко добавил, с любопытством глядя на Монаха: – А борода не мешает вам есть? Крошки не застревают?

– Застревают, конечно, как не застревать. Но ведь завсегда можно вытряхнуть, – пробасил Монах, напирая на «о», и расчесал бороду пятерней.

Лика хихикнула, старик в колпаке одобрительно ухмыльнулся.

– А вы кто будете, молодой человек? По церковным делам?

– Олег ясновидящий! – брякнула Лика.

– Ясновидящий? – обрадовался старик. – Тем и кормитесь?

– В цирке! – бросила Лариса.

Леонид издевательски расхохотался.

– Нет, ясновидение – это хобби. Для души. Для бренного тела трудимся по фабричным делам. Фабричка у нас с другом…

– Свечной заводик! – юмористически выпалил Леонид.

– Не угадали, молодой человек, – благодушно отозвался Монах. – Пищевые добавки, всякие снадобья и таблетки от нервишек, от бесплодия… Вот, к примеру, у вас есть детки?

– Не ваше дело! – огрызнулся журналист.

– Не мое. Выходит, нет. Могу предложить замечательный сбор с Гималаев…

– Обойдемся!

– Ты бы послушал умного человека, сынок, – ласково произнес старик. Лика фыркнула. – А по ручке можете, Олег… как вас по батюшке?

– Христофорович.

– Ух ты! – обрадовалась Лика. – Класс! Как Колумб!

– Я интересуюсь, Олег Христофорович, можете ли вы по руке прочитать судьбу, прошлое, будущее… что нас ожидает. И главное – возможно ли направить судьбу, в смысле, подтолкнуть или подкорректировать? Сбить с колеи, одним словом. Или никак – Каинова печать на лбу, рок, фатум, а ты, человечишко, сиди и внимай воле богов! Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

– Зачем по руке? Можно по лицу, Роман Владимирович. Насчет воли богов… Все мы в известной степени на поводке у судьбы, так как смертны. Это уравнивает нас в правах. Но до самой последней черты есть выбор, который зависит от… многих факторов. Хотите?

– Хочу! – обрадовался старик. – Давайте про Лариску! Дитя мое, сделай приятное лицо.

Лика снова хихикнула.

– Папа! – резко произнесла Лариса и со стуком отложила вилку.

– Давайте я расскажу вам о Каролине, – сказал Монах.

– О Каре? – удивился старик. – Что вы можете знать о Каре?

– Я вижу портрет женщины в лиловом, – Монах дернул бородой в сторону картины, на которой была изображена крупная красивая женщина в пышном лиловом платье, с охапкой цветов. – Типичный Стрелец – тонкий, порывистый, честолюбивый, с острым живым умом и в то же время легкомысленный – играющая золотая рыбка в пруду в солнечный день. Обидчивый и не умеющий прощать.

– Золотая рыбка в пруду в солнечный день, – со смаком повторил старик. – Это моя Кара! Как живая. Еще безрассудность… Почему, не скажете?

– Черта Стрельца. Черта любого, у кого есть оружие – бесстрашие до безрассудства и любовь к рискам. Пострелять хочется, напугать, сказать «бу»! Спрятаться за углом и выскочить в самый неподходящий момент.

– Именно! Именно, молодой человек! – вскричал старик. – Знаете, что она сделала за пару месяцев до… ухода?

– Папа! – предостерегающе произнесла Лариса.

– Она открыла окно, сорвала занавеску, а сама спряталась за дверь. Я вошел, не увидел ее в кровати и подумал, что она выбросилась в окно… и занавеска на полу. Мы тогда жили в городе на десятом этаже. От страха чуть не бросился следом, закричал, лег на подоконник, перевесился, стараюсь разглядеть, что там, внизу… Представляете? У нее был рак, она уже не поднималась. Учудить такое под занавес могла только моя Кара. Актриса до мозга костей.

– Я похожа на мамочку! – заявила Лика.

– Похожа, дитя мое, – согласился отец. – А Лариса – на мою ныне покойную сестру Нину. А в кого Леонид – ума не приложу. Писателей у нас в роду еще не было. Я вот пытаюсь, от скуки…

Леонид буркнул невразумительно.

– Подкидыш! – брякнула Лика. – Нашли в полиэтиленовом пакете под дверью. Папочка тогда работал в театре в Лондоне. В Ленечке чувствуется англичанин, правда? И трубка, и твидовые пиджаки…

– Заткнись!

– Фи, как грубо! Противный! – пропищала Лика, обмахиваясь веером. Монах заметил, как невесомое голубое перышко взмыло в воздух и плавно осело в миску с салатом.

– Леокадия, прекрати! Олег Христофорович, теперь про Ларису! – скомандовал старик.

– Про Ларису, – повторил Монах, глядя на молодую женщину.

Она вздернула подборок, раздула ноздри и вызывающе уставилась на Монаха. Наступила тишина. Ирина иронически улыбалась. Алиса не сводила взгляда с Монаха, даже рот открыла.

– Ум, здравый смысл, принципиальность, – начал он. – Высокомерие. Чувство порядка и справедливости. Нетерпимость к инакомыслию, глупости и эксцентричности. Чувство юмора… пожалуй. Скрытый комплекс неполноценности и, как следствие, боязнь нарваться на грубость и отказ, отсюда стремление держать дистанцию, отгородиться щитом, отсюда безликая одежда, безликая внешность… маникюра тоже нет, я думаю. Склонность к насилию и деспотизму.

– Ва-а-у! – ошеломленно протянула Лика. – Разделал как орех! Вылитая Лариска.

– А как сочетается комплекс неполноценности со склонностью к деспотизму? – с любопытством спросил старик.

– Они взаимосвязаны. Комплекс неполноценности начальника диктует ему поставить на место талантливого подчиненного, то есть проявить деспотизм. Но умный начальник этот комплекс подавляет, тем более, как я сказал, тут в наличии чувство справедливости и порядка. То есть идет постоянная война – с собой, с окружением… Кроме того, Овен вообще знак упрямый.

– Откуда вы знаете, что я Овен?

– Чувствую, Лариса.

– Тяжело? – спросила она насмешливо.

– Я привык, – потупился Монах.

– Все вы врете. Я тоже так могу. Хотите?

– Валяйте, – хотел сказать Монах, но вместо этого произнес мягко: – Да, пожалуйста, Лариса. – Он не упускал возможности назвать ее по имени, словно приручал.

– На сцене не пробовали себя, молодой человек? – спросил старик, ухмыльнувшись, с удовольствием переводя взгляд с дочери на гостя.

– Не довелось.

– Про Ларису это вы хорошо, не в бровь, а в глаз. Особенно насчет безликой одежды и безликой внешности. И комплекс неполноценности! Я догадывался, но не был уверен. Вы раскрыли мне глаза, Олег… Можно просто Олег?

– Можно.

– Вы лицемер, притворщик и дешевый балаганщик! – отчеканила Лариса. – Кроме того, вас интересуют молоденькие глупые девчонки.

Леонид злорадно расхохотался.

– В общем, неплохо, – покивал Монах. – Очень неплохо. Что до женщин, то вы ошибаетесь, Лариса. Меня интересуют зрелые, умные и самостоятельные женщины с жестким характером. Внешность не суть.

– Настоящий полковник! – воскликнула актриса. – Внешность лишь маска, я всегда говорила.

– Офигеть! – восторженно выкрикнула Лика. – Лариска, слышишь? Внешность не суть, а маска! Я бы на твоем месте… – Она закатила глаза и взмахнула веером.

Лариса не нашлась что сказать и вспыхнула скулами. Виталий поднялся и, не извинившись, ни на кого не глядя, вышел из гостиной. Его подруга растерянно смотрела ему вслед. Была это миниатюрная миловидная блондинка, на лице ее играла слабая бессмысленная улыбка.

– Лика, дитя мое, следи за речью, – попенял дочери старик.

– Расскажите про меня! – Пышная Алиса, улыбаясь, призывно смотрела на Монаха.

– С удовольствием, Алиса. Водолей – мой любимый знак, никогда не знаешь, чего ожидать. Красивая женщина, тайные страсти, бурные чувства, интриги…

– Откуда вы знаете, что я Водолей? – кокетливо удивилась Алиса.

– Это Лика вам рассказала про нас! – заявила Ирина. – И вы устроили спектакль. Роман Владимирович, неужели вы ему верите?

– Такие люди, как Олег, украшают жизнь, дитя мое, – благодушно заметил старик. – Ясновидящие они или нет. Что до веры и истины, то эти две величины далеко не тождественны.

– Дальше! – потребовала Алиса.

– Дальше… пошли дальше, – Монах набычился и уставился ей в глаза. – Некоторая сумбурность вам не вредит, а частые влюбленности, пленительная легкость, покладистый характер делают вас неотразимой. Кроме того, внешность! О такой подруге любой мужчина может только мечтать. Но вам нужно быть осторожнее с планами на будущее.

Алиса хихикнула в притворном смущении:

– Планы на будущее? Какие планы? Нет у меня никаких планов. Живу себе…

Леонид смотрел волком, раздувая ноздри.

– А вы, Ирина, удивительно негативно мыслите, – вдруг сказал Монах, глядя на Ирину. – Постарайтесь убрать «нет» из вашего словаря.

– Что вы несете? – возмутилась Ирина. – Что вы вообще можете обо мне знать?

– Иногда полезно спуститься на землю. – У Монаха было чувство, что он разворошил муравейник – и продолжает тыкать в него палкой. Старая актриса не спускала с него ухмыляющегося взгляда.

– Я вас не просила рассказывать обо мне! Мне неинтересно!

– Неправда, вам интересно, но вы боитесь. Хотите совет?

– Нет! – выпалила Ирина, и все рассмеялись. Даже Лариса дрогнула уголком рта.

– Не бойтесь смеяться над собой, очень помогает в жизни.

– Мы в ваших советах не нуждаемся! Вы пришли в наш дом и оскорбляете членов семьи! Я этого не допущу! – возмутился Леонид.

«Ну и дурак!» – подумал Монах.

– Успокойся, сынок, – старик поднял руку. – Во-первых, дом не «наш», а мой, и, во-вторых, меня наш гость не оскорбляет. Скорее наоборот – забавляет. Спасибо, Лика. Тебе, сынок, тоже не помешало бы иногда смеяться на собой, а то ты весь такой… скукоженный, как стручок, застегнутый на все пуговички, аж скулы сводит. Интересно, ты способен выругаться, как всякий нормальный мужик? Ну-ка, скажи «жопа»! Порадуй папу. Ну!

Лика восторженно взвизгнула. Старая актриса в притворном смущении опустила глаза, метнув в Монаха смеющийся взгляд. Он невольно ответил ей улыбкой.

– Папа! – произнесла замороженным тоном Лариса.

– Леня, сию минуту скажи «жопа»! – Старик постучал ножом о бокал.

– Отец, это невыносимо! Ты унижаешь меня в присутствии… посторонних! – В голосе сына зазвучали истерические нотки.

– Ленька, скажи! – закричала Лика. – Писатель должен уметь ругаться, знать жизнь, спускаться на дно, а ты даже пить не умеешь. И бабы на стороне у тебя нет! Или есть? Скажи!

– Заткнись, дура!

– Скажи, Ленечка!

Леонид вскочил из-за стола и бросился к двери.

– Надоедши людям, и Богу надоел, – заметил режиссер. – Это про моего сына, господа.

– Роман Владимирович, зачем вы так? – Ирина чуть не плакала. – Леня вас так любит! Мы все вас любим!

– Врите больше! – хладнокровно отозвался старик. – Только и ждете, когда бедный старый папа сплетет лапти, чтобы захапать корону.

– Папочка, я не жду! – закричала Лика. – Живи сколько хочешь!

– Отец, может, переменим тему? – спросила Лариса. – Ради бога, не начинай о неблагодарных детях. Ты не король Лир и здесь не театр.

– Точно! Потому что держу все мое при себе, а этот старый идиот неосторожно подставился собственным детишкам и огреб по полной. Насчет театра ошибаешься, дорогая, театр везде, и все играют. Даже ты. Ну да ладно, давай переменим, коль охота. Виталий, как жизнь? – обратился он к появившемуся в дверях молодому человеку. – Курить ходил? Не бросил?

– Не бросил пока, Роман Владимирович, – ответил тот, усаживаясь.

– Надо бросать. Ты вернулся к Лариске или как?

– Папа!

– Мы все друзья, – придушенным голосом отозвался Виталий.

Только сейчас Монах рассмотрел его как следует и подумал, что у Ларисы странный вкус. Виталий напомнил ему крысу: длинный торчащий нос, глубоко сидящие темные глаза и красные губы; добавьте сюда прилизанные черные волосы – и перед вами портрет жиголо в натуральную величину.

– Групповая дружба? Не вернулся, вижу. А она до сих пор страдает, глупая гусыня. Не понимаю, что она в тебе нашла?

– Папа, если ты сию минуту не прекратишь, я уйду! – возмутилась Лариса. – Не все воспринимают твое чувство юмора.

– Ладно, живите, – махнул рукой старик. – Слова отцу нельзя сказать, рот затыкают. Предлагаю выпить за прекрасных дам! Олег, откройте им шампанское. Вон бутылки на журнальном столике. А мне височек. Такой цветник нечасто увидишь, даже в страшном сне.

Монах взял литровую бутыль искристого вина, сдернул фольгу. Дамы замерли. Алиса пискнула и зажмурилась. Пробка смачно влепила в потолок, качнулась люстра, посыпалась штукатурка. Алиса взвизгнула, актриса захлопала в ладоши.

– Чувствую себя грешником в раю. За прекрасных дам! Гусары пьют стоя! – Старик, кряхтя, встал с кресла. За ним поднялись остальные мужчины.

– Вот скажите мне, Олег, как ясновидящий, что там, за чертой? – спросил он, когда все выпили. – Мне этот вопрос не дает покоя, так как я некоторым образом стою на пороге вечности. Что вы, как ясновидящий, имеете сказать по теме?

– Жизнь бесконечна и продолжается в другом формате, – Монах не удивился.

– Вы уверены?

– Я знаю.

– Вы что, были там? – фыркнула Лариса. К шампанскому она не притронулась.

– Был.

– Как это? – вытаращила глаза Лика. Парик на ее голове скособочился, и она напоминала плохо причесанную болонку.

– Есть техники, которые погружают…

– Шар-ла-тан-ство! – отчеканила Лариса. – Слушать противно.

– Ты еще очень молодая, Леля, – заметила актриса. – Вот доживешь до наших лет, тогда поговорим.

– А я верю, – негромко заметила Екатерина. – Иначе ни в чем нет смысла.

Монах подумал, что именно такой должна быть соперница Ларисы – миловидная и не особенно умная.

– Смысл есть в жизни, – упрямо произнесла Лариса.

– И что же там? – спросил старик, теребя бубенчик на колпаке. – Райские кущи? Крылья и арфы?

– Там одиночество.

– Одиночество?

– Да. Вселенское одиночество, покой и вечность.

Наступила тишина.

– Навсегда?

– Там нет времени.

– А в наш мир можно возвращаться?

– Наш мир потеряет для вас интерес. В принципе можно.

– А еще раз родиться? Реинкарнация – миф или реальность?

Лариса возмущенно фыркнула.

– Я не знаю, – сказал Монах. – Но, как бы там ни было, это не должно вас волновать. Память при новом рождении будет стерта, а что мы без памяти?

– То есть мы с Ромчиком в новом рождении друг дружку не узнаем? – спросила актриса.

– Боюсь, что нет. Но останется некое притяжение, то самое дежавю.

– Слышишь, Ромчик? Есть надежда на продолжение. Хотя я привыкла брать все сразу и здесь. Но есть вещи, над которыми мы не властны. А потому, господа, предлагаю выпить за реинкарнацию и вечную любовь! – Она поднялась и громко продекламировала, глядя в упор на Монаха:

– В неверный час тебя я встретил,

И избежать тебя не мог –

Нас рок одним клеймом отметил,

Одной погибели обрек.

И, не противясь древней силе,

Что нас к одной тоске вела,

Покорно обнажив тела,

Обряд любви мы сотворили[5].

Лика хихикнула и в притворном смущении закрыла рот ладошкой. Алиса неслышно ахнула. Левицкий рассмеялся и поднял рюмку.

– А она может нас сейчас видеть? – Он повел взглядом на портрет жены.

– Может, – сказал Монах.

– И может подать знак?

– Они все время подают нам знаки, только мы не замечаем.

– Ой, не надо! – радостно воскликнула Алиса. – Прямо мороз по коже.

– Володя, а ты что скажешь? – обратился хозяин к доктору Владимиру Семеновичу. – Ты как-то странно молчалив сегодня. С точки зрения воинствующего материалиста.

– Не знаю, Рома, хотелось бы верить, но боюсь, там ничего нет. Распад. Пусто. Хотя… – Он запнулся.

– Хотя?.. – повторил старик.

– Только не надо страшилок, – воскликнула Алиса, прижимая к щекам ладошки. – Как в прошлый раз, про клиническую смерть. Я боюсь привидений. – Она была пьяна, охотно смеялась и преувеличенно пугалась. И не сводила взгляда с Монаха.

Свет вдруг замигал и погас. Женщины дружно завизжали. Темень упала кромешная, как будто пришел конец света.

– Это Кара, – отчетливо произнесла актриса. – Это в ее стиле. Эй, подруга! Ты нас видишь?

– Мамочка, это ты? – закричала Лика, задирая голову.

– Лика, уймись! – приказала Лариса. – Дурацкие шутки!

– Интересно, это только у нас или везде… – уронил Левицкий. – Почти все время проблемы, представляете, Олег? Дом разваливается на глазах.

Из коридора донеслись грохот и чертыхание.

– Ленька навернулся! – взвизгнула Лика. – И выругался! Наконец-то!

– В прошлый раз света не было три дня, – заметил старик.

– Вы боитесь темноты, Олег? – спросила актриса.

– Конечно, боюсь! – Монах нащупал в кармане мобильный телефон. Вспыхнул зеленоватый свет. Виталий достал свой телефон. В комнате разлился призрачный, пещерный свет. – В темноте прячется зло.

– Ой, снег пошел! – закричала вдруг Алиса. – Смотрите!

– Снег?! – Лика бросилась к окну. Прильнула, заслоняясь щитками ладоней. – Пошли играть в снежки! Ну!

Все повернулись к окну. Ночь была не очень темная; они увидели густое и беспорядочное мельтешение снежинок за окном.

– Еще одна зима, – пробормотал старик, дергая бубенчик. – Слышишь, Володя, еще одна зима! Спасибо, Господи!

– Еще постриптизим, мальчики! – сказала старая актриса.

Хлопнула дверь. Вошла Юлия со свечами в двух массивных подсвечниках. Поставила в центр стола. Тотчас заметались черные тени по стенам. Красноватое пламя подрагивало на сквознячке. Она принялась передвигать что-то на столе.

– Знак? – негромко произнесла Ирина. – Как по-вашему, Олег, это был знак? То, что погас свет.

– Вряд ли, – ответил Монах. – Скорее проблема с электросетями.

– Док, ты сказал «хотя», – напомнил хозяин.

– Я действительно сказал «хотя».

– И что бы это значило?

– Хотя – это хотя. В смысле, сомнение. То есть не знаешь, что и думать.

– Не томи!

– Владимир Семенович, пожалуйста!

– Дядя Володя!

– Ну что ж… вокс мулиебри, вокс деи[6], – произнес доктор. – То есть голос женщины – голос Бога, как, возможно, говорили в Древнем Риме. Извольте, господа. Но предупреждаю заранее: я не терплю критики, а потому слушать молча и не перебивать. Молча! Без глупых замечаний и глупых вопросов. Рома, слышишь?

– Я превратился в одно большое ухо и буду нем как немая рыба.

– Смотри. – Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал неторопливо: – Так вот, господа, много лет назад приключилась со мной некая история, и я до сих пор не знаю, что это было. Много думал, прикидывал и так и этак, но ясного понимания, что же произошло на самом деле, у меня нет до сих пор.

– Дядечка Володя, я так люблю ваши истории! – воскликнула Лика с радостным ужасом. – И снег пошел, и света нет! – прибавила она ни к селу ни к городу. Вдруг стремительно поднялась и задула свечи. – Так страшнее!

Никто не успел ничего сказать. Снова тьма, замешательство, визг дам. Первой опомнилась Лариса:

– Немедленно зажгите свечи! У кого есть зажигалка? Лика, опять твои идиотские шуточки!

– Доктор, рассказывайте!

– Сию минуту зажгите свечи!

Виталий защелкал зажигалкой. Вспыхнули свечи. Снова заметались по стенам черные тени…

Глава 7

Где-то мистическая история. Рассказ доктора

– Я был тогда молодым человеком, – начал доктор неторопливо, – студентом третьего курса мединститута. Считал, что знаю и понимаю больше профессуры, среди которой такие были мастодонты… Профессор Лепешинский Станислав Юрьевич, например, известный психиатр, восьмидесяти лет отроду… повторял часто, что не хлебом единым, имея в виду, что не только материя, но и дух. И, говорили, верил в Бога, что нам было совсем уж непонятно. Такой оригинал, полностью устаревший и годившийся только для музея. И другие. А мы… Молодость самонадеянна, чем и хороша. Все ясно, все понятно, а что непонятно, то вскрытие покажет. Это потом, с возрастом, оказывается, что есть вещи, которые с кондачка объяснить не получается.

– Минуточку, не согласен, – перебил его Виталий. – Считаю, наоборот. С опытом все меньше неясных жизненных моментов.

Лика фыркнула и закатила глаза.

– Зависит от опыта, не буду спорить, – сказал доктор. – У каждого по-своему. Да, так вот, снимал я тогда однокомнатную квартиру в хрущевке, на пятом этаже. С балконом. Брали с меня немного, почти ничего, сдавала школьная подруга матери, а то не потянул бы, хотя и подрабатывал в морге санитаром. Хорошая тетка, добродушная, смешливая, только с замужествами не везло. Или, наоборот, везло – семь раз была замужем.

– Семь раз!? – ахнула Алиса. – Как это?

– Замечательная, должно быть, женщина, – заметила актриса.

– Семь. И что примечательно, все мужья умирали не свой смертью. Один на фронте погиб, другой в мирное время уже под машину попал, третий, прораб, упал с крыши новостройки, четвертый утонул, и так далее. Другую бы такие несчастья согнули, а она ничего – поплачет и снова замуж. Разное говорили – и ведьма, и проклятая, и на роду написано, а только всегда находился желающий испытать судьбу. Ну, да не о ней речь.

– Точно ведьма, – заметил старик Левицкий. – Знавал я таких.

– Возможно. Ну, жил я там, не тужил. Сами знаете, какая студенческая жизнь. Все на бегу, все хип-хап. Ни поесть толком, ни поспать. Она меня подкармливала, славная женщина. И вот как-то ночью… – Доктор сделал паузу, обведя присутствующих взглядом. – …Как-то ночью выхожу я на балкон… а было не то два, не то три уже. Осень, начало октября, но еще тепло. Ночь, полная луна прямо над балконом, в лицо смотрит. Сна ни в одном глазу, и читать уже не могу – голова гудит, и перекусить вроде не помешало бы – желудок подает сигналы, а только нечего. Чертыхнулся – хлеба и то не купил, забыл. Сейчас бы в самый раз краюху на свежем воздухе. Но, увы.

Скольжу взглядом по окрестностям. А там, необходимо вам заметить, многоэтажки стояли вкруговую, а в центре – двор: деревья, детская площадка, трансформаторная будка, все как полагается. Все спят, редкие окна светятся. И вдруг вижу, что в доме напротив, тоже на пятом этаже, стоит в окне фигура в белом. Явственно так вижу, как будто рядом. Лица, конечно, рассмотреть не могу, но фигура и белая одежда говорят о том, что это женщина. Стоит неподвижно, смотрит. Видимо, на меня. Во всяком случае, не могла не заметить – я торчу на балконе, как дырка на картине. И луна-лунища сверху ухмыляется. Ну, я возьми и помаши ей обеими руками – сцепил над головой и помахал, как будто призывал к миру и дружбе. К моему удивлению и радости, она отвечает! Тоже махнула рукой. Тут я совсем раздухарился, луна, что ли, подействовала – показываю ей, что спускаюсь.

Лика пискнула, и доктор погрозил ей пальцем. Она зажала рот рукой и вытаращила глаза.

– Я вообще довольно стеснительный был, хоть и делал вид, что бывалый, – продолжал доктор, – а тут вдруг как с цепи сорвался, и что-то такое уже мнилось мне – романтическое знакомство, красавица, которой не спится, луна-сводница, и так далее. Человек молодой, гормоны играют, несмотря на ночные бдения над учебником. Ну, помчался я как был, только рубашку схватил. Одевался уже на ходу.

Выскочил, оглядываюсь – ее еще нет. Присел на бортик песочницы и чувствую, колотит меня всего от нетерпения. А ночь такая ясная, такая тихая, восторг, а не ночь. Я уверен: каждый из вас знает это чувство ожидания, когда трясет всего, сердце готово выскочить, выбрасывается адреналин и наступает общее затмение мыслительных процессов. И вдруг меня обжигает с головы до пят – а если я не так понял? И она не придет, или пошутила, или вообще мне показалось? Не успел подумать, как вижу, идет, как плывет. В белом платье, в темной шали с блестками, что особенно красиво в лунном свете. Привстал, бормочу что-то, она засмеялась, как жемчуг рассыпался. А я уставился, обалдел, потом от растерянности протянул руку. Она – свою, ручка у нее прохладная, мягкая, такую ручку только целовать, и села рядом. Луна искажает лица, кажется ведь и светло, а рассмотреть и получить правильное представление почти невозможно. Приятное лицо – очень белая кожа, темные волосы, а какие – черные или каштановые – понять невозможно. Глаза блестят, зубы, голос глуховатый, и постарше меня лет так… я прикинул – на шесть-семь. И пахнет, как я почувствовал на голодный желудок, приятно, терпко и нежно. – Доктор замолчал.

– И что дальше? – спросила Алиса. – Только не говорите, что не помните деталей. Давайте с деталями.

– Детали вам подавай, – хмыкнул доктор. – А если я сейчас вам скажу, что не было деталей? Что посидели мы так с полчасика, покалякали ни о чем да разошлись? А луна спряталась в тучи?

– Ни за что не поверю! – воскликнула Алиса.

– Ври больше! – скептически заметила актриса. – А то я вас, мужиков, не знаю.

– Рассказывайте дальше, Владимир Семенович, – попросила Лика. – Аж мороз по коже!

– Вы сказки любите, как дети, – говорит доктор. – Как дети, вы боитесь их. – Значительно помолчав, добавляет: – Это не мое, и не о женщинах. Ладно, слушайте дальше. Сидим мы, значит, с ней рядом, у меня голова кругом, несу какую-то чушь, анекдоты вроде рассказываю из студенческой жизни, острить пытаюсь, словом, пацан пацаном. И вдыхаю ее запах – а на голодный желудок все запахи усиливаются – кожи, волос, духов, и хочется мне ее схватить, смять, и только робость не позволяет. Робость, неуверенность и страх даже. А ведь я уже обстрелянный был, хоть и не нахальный, и девочки у меня были, и медик все-таки – никаких тайн, обо всем открытым текстом, даже козыряли таким полудетским показным цинизмом, а тут вдруг застопорило меня. И обстоятельства благоприятны, вот ведь в чем дело, а не могу, прямо наваждение какое-то! Даже обнять не могу, руки как свинцом налиты. И не похожа она на недотрогу, сидит рядом, улыбается, зубы блестят, иногда касается плечом. И вышла ведь к незнакомому человеку ночью!

«Посмотрите, какая луна», – вдруг говорит она, прерывая поток моей нервной болтовни. И так она это говорит, что дураку ясно – надо ответить, причем не словами, а действием. Я и ответил. Пересилил свинцовость руки и обнял ее за плечи. Она не отпрянула, как будто и не заметила. «Удивительная луна, – говорю хрипло. – И ночь удивительная!» – «Да, отвечает она, ночь… хорошая. Ночью человек всегда одинок, правда?»

Думаю, что значит – одинок? И почему именно ночью? Кто-то одинок, кто-то в компании. Мычу что-то невразумительное. А она словно не слышит, продолжает, словно говорит сама с собой: «Ночью понимаешь все так ясно, так бесповоротно… и смысл другой, правда?»

Ну, почему же, говорю, ничего не понимая. Странная она какая-то… Что понимаешь? Какой такой другой смысл?

«Холодно, – вдруг говорит она и кладет мне голову на плечо. – Там наверное тоже холодно?»

Кто-то судорожно вздохнул.

– Тише! – шикнула Лика.

– И так она произнесла это «там», – продолжал доктор, – что я сразу понял, что она имеет в виду. Там, за гранью! И чувствую, как наливаются холодом моя рука, обнимающая ее, и плечо, на котором лежит ее голова. И тоска подкатывает, и нет уже той радости, что минуту назад. А луна сияет в полный накал, смотрит сверху, и я уже чувствую, что не таинственный и радостный ее свет, а, наоборот, ртутный, мертвый.

«Знаете, – говорит она, – я всегда любила луну. Любила! Она как подруга, говорит, все про тебя знает наперед. Не скроешься. И все видит… и поможет в случае чего».

Поможет в случае чего? О чем она?

«Вот и вас она вытащила, – говорит. – Она вытаскивает человека из искусственной оболочки, обнажает сущность, правда? Поцелуйте меня!» И поворачивается ко мне, смотрит громадными темными глазами, в которых… даже не знаю… надрыв, тревога, страх. И прикасается к моим губам своими мягкими и нежными губами, а меня не желание охватывает, а ужас. И обнимает меня, прижимается, бормочет что-то, всхлипывает. И чувствую, как тяжелеет она у меня в руках, словно засыпает, и, похоже, уже и не дышит, а я не могу пошевелиться…

Ирина незаметно перекрестилась.

Доктор замолчал.

– И… что? – спросила дрожащим голосом Екатерина.

– Да, собственно, это все, – говорит доктор. – Она вдруг отпустила меня, встала и говорит: «Спасибо вам». За что, отвечаю, совсем растерянный. За то, что посидели, поговорили. Человек не должен быть один, правда? А то всякие глупые мысли в голову лезут, а тут еще эта луна… Тут она засмеялась, повернулась и пошла к дому. А я рванул к себе на пятый, забежал, захлопнул дверь и выскочил на балкон. А она уже там – стоит у окна, рукой махнула. Я ей в ответ, а сам думаю – ну, дурак! Такой шанс упустил! И луна уже нормальная, и ночь как ночь, и не понимаю уже, что на меня нашло, ей-богу, как истеричка. С голодухи или перезанимался? Упал на кровать и как провалился, даже эротические сны не снились. Утром встал и побежал в бурсу, да прямиком в буфет! Да кофе, да стакан сметаны, да пачку печенья! И только легкое сожаление осталось от ночного приключения, приятное такое сожаление – именно тогда-то я и понял, что необязательно доводить все до конца, что в недоведенности до конца и недосказанности есть своя прелесть…

– А что было дальше? – спросила Лика.

– Да ничего не было, – сказал доктор. – Признаться, были у меня мысли… познакомиться поближе, но как-то не получилось… что-то помешало. И на балкон выходил, и луна была, а только ее я больше не видел. Дурак, даже имени не спросил… А потом пришла моя квартирная хозяйка и рассказала, что молодая женщина из дома напротив, квартира как раз против наших окон, тоже на пятом, повесилась от несчастной любви. Он ее бросил, а она возьми да лиши себя жизни.

Лика охнула.

– Дура, – сказала моя квартирная хозяйка, – жизнь – это подарок! Надо принимать какая ни есть! И благодарить. – Уж ей-то это было хорошо известно.

– Правильно сказала, – заметила актриса. – Молодые не ценят жизни, считают себя бессмертными.

Наступила тишина, прерываемая шелестом крыльев большой серой бабочки, вившейся над пламенем свечи.

– Ты хочешь сказать… Володя, что ты хочешь сказать? – подал голос Левицкий. – Что она… что? Эта женщина?

– Да это же она приходила, участия хотела! – вскрикнула Алиса. – Ей было страшно, вот она и пришла.

– А потом пошла и… повесилась? – спросила Лика дрожащим голоском.

– Да нет же! Это она после приходила! После! – воскликнула Екатерина. – Душа томилась и боялась, она и пришла к живому человеку. Перед тем, как уйти насовсем. И холодная была. И губы холодные.

– Но вы же понимаете, что этого не может быть! – сказала Лариса, похоже, и ее зацепил рассказ доктора. – Владимир Семенович! Вы что, действительно верите, что это была… мертвая женщина?

– Я не знаю, – ответил доктор. – Моя хозяйка показала ее окно и день назвала, вернее ночь, когда это случилось, и получается, что и окно, и ночь были те самые. И вроде случилось это ровно в полночь – самоубийца остановила все часы в квартире. Вот так.

– А вы виделись в два, – сказала Ирина. – Это астрал!

И пошло-поехало. Все заговорили разом и замахали руками.

– Владимир Семенович!

– Ну как же вы не понимаете? Это же так просто!

– Володя, ты интриган! – Старая актриса. – Я давно подозревала!

– Все равно не верю!

– Дядя Володя, скажите им!

– Я знаю, такие случаи описаны тысячи раз!

– Какая-то религиозная чушь! Мистика! Не верю!

– Володя, я считал тебя реалистом… – заметил старик.

– Я реалист, и история моя вполне реальна.

А только…

– Что?!

– А только человек – животное с фантазией, мозг у него работает безостановочно, даже во сне, и чувства, и нервы, и страхи, и гормоны… всякого намешано.

– Это вы о чем? – жестко спросила Лариса.

– Да я и сам не знаю толком, о чем, – ответил доктор, пожимая плечами. – Не знаю. Честное слово, я не знаю, как объяснить эту ночную историю. Я уже пытался, крутил и так и этак, а не получается. Есть вещи, которые не объяснишь… то ли недостаток информации, то ли случайность, ничего не стоящая, которой мы придаем слишком большое значение. Не знаю. Привидений не видел, души не видел, в клинической смерти не пребывал, ни в чем таком потустороннем не замечен. И вообще я, как уже сообщал вам неоднократно, реалист и материалист. Не знаю! Вы хотели историю – вы ее получили. Считайте, что это задача без решения.

– Олег! А что вы думаете? – спросил старик. – Вы можете объяснить эту загадку?

– Могу, – ответил Монах. – Но не буду.

– Правильно! – сказала старая актриса. – Тайны украшают жизнь. И не надо копать, а то выкопаешь… мертвяка какого-нибудь.

– Ой! – пискнула Лика.

– Почему? – настаивал Левицкий.

– Некоторые истории должны остаться недосказанными, Роман Владимирович. В недосказанности своя прелесть, как сказал доктор. Подумайте, и вы все поймете сами. Логика. – Монах постучал себя пальцем по лбу. – Лучше оставить все как есть.

– Логика-могика, – буркнула Лика. – Не хочу ничего знать! Пусть будет астрал!

– Лично я не вижу здесь никакой загадки, – сказала Лариса. – Скорее всего, это была другая женщина, а та фигура как была в окне, так там и оставалась… висела. А эта была совсем из другой квартиры. Не спалось, может, неприятности, нервы пошаливают, луна светит. Вот и спустилась во двор, а там молодой человек…

– Ты нехорошая! – сказала вдруг Лика басом. – Такая классная история, а ты все испортила. Я тебе не верю!

Вдруг вспыхнула под потолком люстра, и женщины радостно завизжали. Хозяин расхохотался. С Ириной творилось что-то непонятное – схватившись за край стола, она продолжала истерически кричать. Короткие, как пулеметная очередь, крики: а-а-а! Доктор и Монах привстали, пытаясь рассмотреть, что случилось. Вдруг вскрикнула Екатерина, и Лариса поднесла руку к горлу, пытаясь удержать крик. На лицах их был написан ужас. Все смотрели на Алису, которая полулежала в кресле. Голова ее была запрокинута, а на шее отчетливо выделялась багровая полоса.

Монах невольно взглянул на Лику. Она смотрела на Алису со слабой полуулыбкой, в которой, как показалось Монаху, смешались чувства удовлетворения, любопытства и… удовольствия. Почувствовав его взгляд, она перевела на него глаза, и улыбка сползла с ее лица. Теперь это было лицо маленькой испуганной девочки. Она сняла парик, держала его в руке. Круглая воробьиная голова, тонкая шея…

Сияла люстра. Свечи продолжали гореть, распространяя удушливый запах расплавленного воска. На скатерти лежала мертвая бабочка с обгоревшими крыльями…

Глава 8

Бурная ночь

Оперативная группа прибыла в десять сорок семь. Все время до прибытия группы в гостиной царило напряженное молчание. Все сидели молча, не глядя друг на дружку, заняв одну половину гостиной. В другой неподвижно полулежала в кресле Алиса.

Экономка Юлия, не торопясь, бесшумно убирала со стола. Роман Владимирович лежал на диване с закрытыми глазами, доктор мерил ему давление. Шутовской колпак лежал на полу. Сильно пахло валерьянкой. Заплаканная Лика притулилась рядом с отцом, как никогда напоминая маленькую испуганную девочку. Ирина тихо всхлипывала, положив голову на плечо мужа; Леонид уставился в пол, сохраняя мрачный вид. Екатерина и Виталий сидели у двери, на отшибе. Лариса стояла у окна, рассматривала что-то в саду – непреклонность в прямой спине, даже узел волос на затылке говорил о сильном характере. Снег уже прекратился и почти растаял – рваные белые лоскуты лежали на черной траве, среди черных деревьев, напоминая саван, отчего сад имел вид какой-то потусторонний. Его на глазах затягивало туманом.

Из кухни долетали звяканье посуды и шум льющейся воды.

Монах сидел, глубоко задумавшись, скользя взглядом по гостям. Взгляд его поминутно останавливался на Алисе, лежавшей в кресле.

Прибывших было четверо, и одного из них Монах сразу узнал. Это был майор Мельник, его старый знакомый. Они встретились глазами, и Мельник кивнул, не выразив удивления. Он был сдержан и немногословен.

Судмедэксперт Лисица, небольшой аккуратный человек с седой головой, уже раскладывал свой чемоданчик на журнальном столике.

– Кто хозяин дома? – спросил майор Мельник.

– Папочка, Роман Владимирович Левицкий, – сказала Лика, кладя руку на плечо отца. – Я – Лика Левицкая, мы здесь живем, и еще Юлия. Сегодня день рождения мамочки, и вот…

– Пожалуйста, назовите себя, – попросил Мельник, обращаясь сразу ко всем.

– Я Лариса Левицкая. – Она повернулась, но осталась стоять у окна, лицо ее было в тени. – Сегодня день рождения мамы, отмечать его семейная традиция. Мамы нет уже двенадцать лет. Это мой брат, – она кивнула в сторону Леонида, – с женой. Алиса… – Она взглянула в сторону лежащей в кресле Алисы, – пришла с ними.

– Какая разница, с кем она пришла? – вскочил Леонид. – Что ты хочешь этим сказать?

– Успокойся, я ничего не хочу сказать. Прекрати истерику и сядь! – приказала Лариса, взявшая командование на себя. – Тут все свои, мы знаем друг друга много лет. Доктор Владимир Семенович, старинный друг папы. Элла Николаевна, подруга мамы… Моя близкая подруга Екатерина с… – Лариса едва заметно запнулась, – …с женихом Виталием. Наш гость Олег Христофорович Монахов, впервые у нас, знакомый Лики. Никто из нас раньше его не видел. Есть еще экономка Юлия, она сейчас на кухне. Кажется, все.

– Вы не могли бы сесть за стол на свои места? – попросил Мельник.

Присутствующие переглянулись и стали подниматься. Они рассаживались, стараясь не смотреть в сторону Алисы.

– Олег, – Мельник нагнулся к Монаху. – Мы не могли бы поговорить?

Монах кивнул.

– Как это произошло? – спросил Мельник, когда они вышли на крыльцо в белесую невнятную ночь.

– Я не знаю, майор. Около десяти вечера погас свет, то ли во всем поселке, то ли только в доме. Поднялся шум. Пока я нашарил мобильник, прошла минута примерно с небольшим. Была ли она жива, я не знаю, думаю, была. Не представляю себе, что можно лишить человека жизни за столь короткое время. Домработница принесла свечи. Разговор зашел о жизни после смерти. Роман Владимирович интересовался, что за чертой. Лика задула свечи, чтобы было страшнее. Снова поднялся шум. Виталий достал зажигалку и зажег свечи. То есть снова темнота на пару минут. Доктор рассказал историю, которая случилась с ним много лет назад. Все смотрели на него, по ходу вскрикивали и ахали. Потом вдруг включился свет, и женщины вскрикнули от неожиданности. Ирина продолжала кричать, и мы увидели, что Алиса мертва. Все, кажется.

– Кто такая Алиса?

– Подруга Ирины. Ирина – жена Леонида Левицкого, сына хозяина дома. Он журналист, но в данный момент без работы. Она тоже не работает. На жизнь им подбрасывает отец, известный режиссер в прошлом.

– Ты что-нибудь заметил?

– Нет.

– Что ты о них знаешь? Что за семья?

– Очень немного. Я здесь впервые. Если ты насчет возможного мотива… – Монах пожал плечами. – Есть нюанс. Екатерина – подруга Ларисы, старшей дочери, она увела у нее жениха. Два года они не общались, а теперь, похоже, помирились. Я бы выяснил, был ли Виталий знаком с Алисой… как-то так. Не знаю, что это может дать. На всякий случай. Еще один момент. Я видел, как Леонид смотрел на Алису. Возможно, Ирина тоже видела. И самое главное. Двадцать четвертого сентября погибла в автокатастрофе жена Левицкого Нора. Его третья жена. Она была лет на тридцать моложе мужа. Сегодня семья отмечает день рождения второй жены, Каролины, матери молодых Левицких.

Мельник кивнул.

– Ты думаешь, есть связь?

Монах пожал плечами.

– Но и это еще не все, майор. Около месяца назад, точнее, двенадцатого октября, была убита старшая сестра Левицкого, в прошлом судья – Сидакова Нина Владимировна. Три смерти за полтора месяца, все жертвы связаны с семьей Левицких… Как, по-твоему, есть связь или нет?

Мельник присвистнул.

– Сидакова – сестра Левицкого?

– Да. Что-нибудь раскопали?

– Пока ничего. Да, история… А ты-то как сюда попал?

– Случайно. Меня пригласила Лика, младшая дочь Левицкого. Увидела мой сайт, попросила о встрече…

– Какой сайт?

– Сайт «Бюро случайных находок», я рассказывал, помнишь?

– Помню. – Мельник усмехнулся. – Ты же собирался убрать его.

– Не успел. Не успел вернуться, как сразу попал. Я в городе всего две недели.

– Чего она от тебя хотела?

– Чтобы я помешал третьему убийству.

– Что?!

– Я не поверил, конечно, но было любопытно взглянуть на семью известного режиссера, и я принял приглашение.

– Думаешь, она что-то знает?

Монах задумался.

– Вряд ли. Убийство дело серьезное, если бы она что-то знала, то сказала бы. А она пугала себя, накручивала, то ли всерьез, то ли играла. Вообще странная девчонка, необходимо заметить. Будущая актриса. Вся в отца, старик – эксцентричный живчик со специфическим чувством юмора. Видел красный колпак на полу? Он просидел в нем весь вечер, звенел бубенчиками, кроме того, дразнил гостей. Лариса – адвокат, жесткая и сильная личность. Леонид – слабак. Убитая Сидакова называла его лузером. Лика – достойная дочь старика Левицкого. Поговори с ней…

– Поговорю. Со всеми поговорю. Спасибо. И пожалуйста, без самодеятельности. Вспомнишь чего, звони.

– Понимаешь, ее убили, когда погас свет, в первый или во второй раз. Откуда убийца знал, что погаснет свет? Как надолго? Возможно, когда погас свет, убийца подстраховался и вырубил свет в доме, чтобы наверняка. Я бы проверил отпечатки на рубильнике, хотя вряд ли… Понимаешь, никто не мог знать, что отключат электричество, то есть, я хочу сказать, похоже, убийство было спонтанным. Нужно узнать, не было ли предупреждения насчет отключения. Или отключения не было, а свет погас потому, что его вырубили. Тогда убийство планировали. Тем более вся семья собирается только раз в год – на день рождения Каролины.

– Узнаем. В любом случае это мог сделать только свой. Кто?

– Здесь все свои, кроме меня. Леонида не было какое-то время; выходила на кухню Лика, когда она вернулась, я не заметил, возможно, уже после того, как погас свет. Выходил курить Виталий…

Вдруг глухо забарабанило по мокрым листья – пошел дождь. Мокрый снег на пожухлой траве таял на глазах, от него поднимался прозрачный парок. Стало трудно дышать – воздух был сырой и теплый. Сигаретный дым повис облаком – майор Мельник курил…

Они вернулись в дом. В гостиной царила гробовая тишина. Похоже, за все время их отсутствия никто не произнес ни слова. Их встретили вопросительными взглядами.

– Постарайтесь вспомнить, где каждый из вас находился, когда погас свет, – сказал Мельник.

Они переглянулись.

– Гена, позвони в электросети, спроси, была ли авария, и когда! – приказал Мельник помощнику. – Я вас слушаю, господа. Начинайте.

Глава 9

Союз толстых и красивых…

– Новое убийство, Христофорыч, и ты опять в центре? Да у тебя талантище притягивать несчастья! Как это случилось?

Добродеев был возбужден, бил копытом и нащупывал в кармане диктофон. Журналист в нем часто брал верх над чувством дружбы, уместности и зачастую этики. Он уже прокручивал в голове горячий материал о трех смертях, из них двух насильственных, в семье культового режиссера Романа Левицкого, интервью с участником событий и собственные воспоминания о встречах с известным земляком, гордостью отечественной режиссерской школы. Он также пошарил в Интернете на предмет сообщений о спектаклях Левицкого за рубежом и теперь лихорадочно соображал, дать ли один большой материал или серию статей, растянуть этак на пять-шесть номеров. Вот в чем вопрос!

– Остынь, Леша, – сказал Монах. – Расскажу, но никаких публикаций. Понял? Можешь написать о Левицком, дать его биографиию, рассказать о творчестве…

Я думаю, народ его подзабыл, а многие даже не слышали. Новые времена, новые герои. Можешь взять у него интервью, это я тебе устрою. Но делать его героем скандала я не позволю. Не нужно обижать старика. У него трое детей, им эта реклама тоже не нужна. Во всяком случае, двоим из них, – добавил он, подумав.

– Христофорыч, я и не собирался! О чем ты говоришь! Я же понимаю, – приложил руки к груди Добродеев. – Я честный журналист! – Его вытаращенные глаза и толстое лицо пионера-отличника выражали искреннее возмущение.

– Я знаю все твои псевдокликухи, имей в виду, и стиль, – хладнокровно продолжал Монах. – Обещаешь?

– Клянусь! Ты меня знаешь, Христофорыч! – выпалил Добродеев. – Ну, рассказывай! Кто жертва?

– История какая-то мутная, Леша. В присутствии десяти человек произошло убийство, и никто ничего не заметил. Я оказался в нужное время в нужном месте. Жертва – подруга невестки Левицкого, жены его сына Леонида. Зовут Алиса. Звали.

– И ты ровным счетом ничего не видел?

– Если бы я увидел хоть что-то… интересно, как ты себе это представляешь? Дважды гас свет… Кстати, во всем поселке, а не только в доме, что могло быть намеренно.

– Как убийца мог знать, что погаснет свет?

– Не мог. И предупреждения не было. Я думаю, произошла случайность, которая сыграла ему на руку. Он просто воспользовался ситуацией.

– То есть, если бы свет не вырубили, он выдумал бы что-то другое?

– Я даже не знаю, собирался ли он убивать, Леша. В пользу убийства с заранее обдуманным намерением говорит то, что семья собирается раз в год, и следующего удобного случая пришлось бы долго ждать. Хотя не исключаю, что убийство было спонтанным, под влиянием внезапного чувства…

– То есть ты не видишь никакого мотива? А эта девочка, Лика? Она же говорила о третьем убийстве? Бедный старик, пережить такое потрясение!

– Девочка – достойная дочь своего отца, Леша. Старый Левицкий – эксцентричный, избалованный вниманием публики и женщин эгоист со специфическим чувством юмора. Весь вечер он топтался по хребту гостей, довел до слез сына Леонида, твоего собрата по журналистскому цеху, вывел из себя старшую дочь Ларису и достал ее бывшего жениха Виталия. Насчет потрясения – не знаю, в его возрасте потрясти сложно, он слишком много видел и понимает, что все там будем. Я бы не удивился, если бы убийство скорее позабавило его, напомнив о театре. Когда стоишь на пороге вечности, шкала ценностей очень меняется. Там была еще очень немолодая эксцентричная дама, Элла Николаевна, актриса и подруга покойной жены Левицкого. И доктор Владимир Семенович, старинный друг старого Левицкого. Это из старшего поколения… Кстати, водораздел отчетливо виден. Старики сплоченнее, раскованнее, валяют дурака, прикалываются и шпыняют молодежь. Молодые разобщены, ведутся на провокации, бурно реагируют, злятся и обижаются. Я получил истинное удовольствие. Болтали обо всем. В частности, о том, что за чертой. Старого Левицкого это страшно интересует. Доктор рассказал историю, имевшую место быть с ним в годы его молодости. О женщине, которую он встретил ночью в собственном дворе, она говорила странные вещи об одиночестве, луна светила просто сумасшедшая, а потом он дал понять, что она повесилась от любви и вышла попрощаться с этим миром перед окончательным уходом.

– То есть сначала повесилась, а потом вышла? – деловито уточнил журналист.

– Так можно было его понять. Женщины загомонили, начались догадки, что это астрал, что она была уже мертвой, понимаешь? А Лариса сказала, что все фигня, глупости, никакой не астрал, а просто другая женщина, а доктор – темнила. Понимаешь, она из тех некомфортных женщин, которые отпугивают неженской логикой и интеллектом.

– Не понимаю я таких, – заметил Добродеев. – Если такая умная, то могла бы делать вид, что дает слабину… ну, чисто по-женски, и всем приятно. Останется старой девой, помяни мое слово.

– Останется, – согласился Монах. – Но не может притворяться, не всем дано. Вообще, Леша, семейка довольно странная, чувствуется в них что-то готическое. Лика – играет, старик – играет. Слышал бы ты, как он их дразнил!

– Ты думаешь, что он устроил спектакль? – поразился Добродеев. – Или… что ты думаешь?

– И в мыслях не было! Так далеко я не заходил. Мне старик понравился. Когда майор Мельник, известный тебе, покончил с нами, и нас отпустили, он попросил меня остаться, и мы проговорили до утра. Рассуждает здраво, светлая голова, интересуется политикой, расспрашивал о Непале и о ясновидении. Ему не слегка за семьдесят, как сказала Лика, а изрядно. Лика намекнула, что жертва стала бывать у них в доме, так как братец и его жена намеревались подсунуть ее овдовевшему старику. Но она ошибается по младости лет. Интрига тут в другом. Я думаю, что Алиса сама нацелилась на нашего старичка, что не входило в их планы. Старик обвинил детей в том, что они ждут его смерти, а Лариса сказала, чтобы не корчил из себя короля Лира. Если бы Алиса его соблазнила, то унаследовала бы как жена все его золотишко. Или хотя бы половину. Про золотишко – образно, это он так сказал. Так что… тянет на мотив, как, по-твоему?

– Подожди, откуда у него, образно выражаясь, золотишко? Дом? Что у них за дом?

– Обыкновенный старый дом, два этажа, когда-то был роскошный, по теперешним временам довольно скромный. Если считать с участком, то тысяч на двести – двести пятьдесят зеленых потянет.

– Из-за этого убивать?

– Может, коллекция марок или монет, фамильные бриллианты… не знаю. Капает что-то из-за кордона, его постановки еще в репертуаре. Гипотетически чем не мотив? Если он собирался снова жениться, то, сам понимаешь.

Добродеев задумался.

– Он что, объявил, что намерен жениться? Через полтора месяца после смерти жены? Вряд ли он сию минуту повел бы ее под венец, так что не было необходимости спешить и убивать ее… публично.

– Согласен. Можно было сделать это без шума и пыли в другом месте.

– А если убийство совершили под влиянием сильного чувства? Убийца испытал вспышку ненависти, и тут вдруг погас свет! И он, не в силах сдерживаться, набросился на несчастную жертву! – предположил Добродеев. – Кстати, чем ее?

– Шнуром от портьеры, он лежал на полу у стула жертвы. С него оторвались бусины, так и сверкали.

– Чтобы его снять, нужно время, – заметил Добродеев.

– Юлия сказала, что шнур она сняла днем, чтобы починить кисти, которые растрепались. И положила на подоконник, а потом забыла. Юлия – это экономка.

– То есть любой из присутствующих мог его взять?

– Получается, любой. А вообще черт его знает! Представь себе картину – все сидят, пьют, закусывают. Болтают о всякой ерунде. Вдруг гаснет свет. Минута оторопи, потом включили телефоны. Полторы-две минуты темноты, не больше. Ну, три от силы. Нужно было сориентироваться, вскочить со своего места, схватить шнур, накинуть…

– Похоже, действовали спонтанно. Или убийца взял шнур заранее.

– Похоже, не похоже… черт его знает! Убийство могло произойти, когда свет погас в первый раз. Никто ничего не услышал бы, так как завизжали дамы и поднялась суета. Была ли она жива, когда включили мобильники, никто не помнит. Должно быть, была, потому что не могли не заметить. Потом Юлия принесла свечи. Вторично свет погас, когда доктор начал рассказывать историю про мертвую женщину. Лика задула свечи, чтобы было страшнее. Снова визг, поиски зажигалки, снова пара минут замешательства. – Он помолчал, потом сказал: – Не знаю, Леша. Не вижу. Правда, все повскакивали с мест и побежали к окну, так как повалил снег. Первый снег. Убийца действовал мгновенно и бесстрашно, не боясь, что его могут увидеть. Тут даже не расчет, он не мог полностью рассчитывать на то, что его не увидят. Тут скорее удивительное хладнокровие, нахальство и невероятное везение. А также сильное чувство. Он страшно рисковал.

Майор Мельник потребовал, чтобы все доложились, кто где находился, когда гас свет, они повторяли по десять раз, что ничего не знают, никто ничего не видел, не слышал, понятия не имеет, и так далее.

– То есть мотива нет?

– Мотив всегда есть, но нам он неизвестен. Тут интересно другое, Леша. Три смерти за полтора месяца, две из них явные убийства. С гибелью Норы нужно еще разбираться, но согласись, что в свете двух других убийств ее смерть выглядит подозрительно. То есть возникает вопрос – сколько убийц? Один? Двое? Трое? Как связаны между собой эти убийства? Убийство Норы выгодно наследникам; убийство судьи Сидаковой выгодно в первую очередь племяннице, журналисту-неудачнику ничего не обломится. И третье убийство – Алисы. Если она имела виды на старика, то ее смерть опять-таки выгодна наследникам. Вот и мотив.

– Пожалуй… – Добродеев задумался. – Нонеобязательно, мотивом могли быть ревность или месть.

– Вполне. Но, с другой стороны, месть, ревность, деньги – это то, что лежит на поверхности, Леша. Видимая верхушка айсберга. А что скрыто под водой – тут поле для фантазий. Но опять-таки согласись, что убийство из мести необязательно устраивать публично. Вообрази себе, что ты решил убрать своего главреда… не поделили женщину, например. Он оказался счастливым соперником. Гипотетически, Леша! – Монах увидел, что Добродеев протестующе шевельнулся. – Ты что, стал бы душить его на корпоративе, в присутствии десятков свидетелей, или выбрал бы подходящий момент и… – Монах провел ребром ладони по горлу.

– Ты, Монах… как-то все усложняешь, – недовольно сказал Добродеев. – В наше время интеллигентные люди не убивают из-за несчастной любви.

– А исключительно из-за денег, – ухмыльнулся Монах. – Не согласен, Леша. Суть и натура человека не меняются, а ревность – страшная сила. Как и красота.

Они помолчали.

– Теперь по Норе. Ты узнал что-нибудь? – спросил Монах.

– Узнал. Было открыто дело, через две недели закрыто. Машина – «БМВ», была очень повреждена; она вылетела на встречную полосу и столкнулась с рефрижератором. Это было в девять сорок две вечера, было уже темно. Нора умерла на месте. Кстати, у нее в крови был обнаружен алкоголь.

– Откуда она возвращалась?

– Никто не копал, какая разница? Выпила, спешила домой, не справилась с управлением. Была в машине одна. Ясно как божий день, чего тут копать. Кроме того, был свидетель, который заметил время. За ней шла машина, водитель показал, что она на скорости вылетела на встречную и… так далее. Похоже, заснула за рулем. Она что, пила? Твоя новая подруга не упоминала?

– Гибель Норы мы не обсуждали. Она просто сказала, что была авария. Где точно произошла авария?

– За полкилометра до поворота на Посадовку, на окружной. Там с левой стороны площадки для отдыха. Она шла в крайнем левом ряду и вдруг вылетела на встречку. Женщина за рулем, Христофорыч, сам понимаешь… – Добродеев вздохнул.

– Там большое движение?

– Днем большое, вечером и ночью замирает, в основном идут фуры. Тем более это случилось в субботу. Дорога была почти пустая. Ты все-таки думаешь… – Добродеев сделал стойку. – Ты думаешь, что это убийство?

– Есть у меня одна мыслишка, Леша. – Монах задумчиво смотрел на Добродеева. – Как бы тебе сформулировать…

– Попроще, Христофорыч. С наглядными при-мерами.

– Ладно, попробую. Представь себе, Леша, женщину в хорошей тачке, «БМВ», на скорости, на практически пустой дороге. Она летит по левой полосе… сколько их там всего? Две, кажется. За пятьсот метров до поворота на Посадовку что-то происходит – она вылетает на встречную полосу и врезается в идущий навстречу рефрижератор. Машина всмятку. Был свидетель, который видел своими глазами, как она на скорости примерно сто двадцать кэмэ слетела со своей полосы и… так дальше. Версия – уснула за рулем, так как за час до аварии примерно употребляла алкоголь. Совсем немного, скажем, фужер шампанского, что наводит на мысль, что она могла возвращаться от любовника. Но не суть.

– Куда ты клонишь, Христофорыч?

– Пока понятно?

– Понятно.

– А если она не уснула? Три смерти подряд в семействе Левицких, причем две из них – явные убийства, – наводят на мысль, что смерть Норы тоже была убийством. Гипотетически. Как, по-твоему, Леша, что случилось тогда на трассе? Допустим, это было убийство… Ты же знаешь, что есть разные способы спровоцировать аварию.

– Ты хочешь сказать, что авария была подстроена?

– Я сказал, гипотетически, Леша. Пока на уровне рассуждений. Как бы ты подстроил аварию своему главному, например, если бы он отказался дать в номер твой материал, добытый с риском для жизни? Или из-за женщины? Застукал тебя с собственной секретаршей, например…

Добродеев фыркнул.

– Или, допустим, поймал тебя на плагиате.

– Ты серьезно? Насчет аварии?

– Куда как. Ну?

– Ну… – Добродеев задумался. – Можно похимичить с тормозными колодками. Пробить бензобак или шину. Выстрелить в шину, в нашем случае в левую. Тогда машину рванет влево, она вылетит на встречную, врежется в идущий навстречу рефрижератор – и амба! Но подожди, Христофорыч, убийца не мог знать, что там будет рефрижератор!

– Не мог, ты прав. И не рассчитывал. Рефрижератор оказался сверх программы. Маленькой приятной неожиданностью, которая сняла все вопросы. Кроме того, убийца мог выстрелить не в шину – в темноте это проблематично даже для хорошего стрелка, – а в левую фару. В последних моделях солидных автомобилей от удара в фару срабатывает подушка безопасности. В нашем случает она, скорее всего, также сработала. В результате ослепший и оглушенный водитель вылетел на встречную полосу. Что было дальше – известно. Насколько я помню, где-то поблизости, с левой стороны, не доезжая до площадки для отдыха, стоит какое-то строение, похожее на брошенный киоск или тент. Именно там стрелок и мог устроить засаду. Тут подошло бы любое нарезное оружие – карабин, вполне вероятно, полуавтоматический – выстрелов могло быть несколько: два, три, чтобы наверняка. Фара вдребезги, машина вдребезги… Как ты сказал, Леша, никто особенно не копал – нетрезвая женщина за рулем, поздний вечер, свидетель, который все видел. Можно не морочить голову ни себе, ни родным. Если бы машина не врезалась в идущий навстречу рефрижератор, то при осмотре в стекле было бы обнаружено пулевое отверстие. Тогда возникли бы вопросы, но поскольку там ничего не уцелело, то… сам понимаешь, вопросов не возникло. Разу-меется, все могло быть иначе, не спорю. Но главное то, что убийство было преднамеренным и подготовленным. Это лишь одна из версий, причем достаточно продуктивная, на мой взгляд. И мы, Леша, можем говорить о трех убийствах… предположительно. Но принимая во внимание два других убийства, я бы заменил слово «предположительно» на «с изрядной долей вероятности». Согласен?

– Сколько же было убийц, по-твоему?

– Пока не знаю. Но, понимаешь, я с трудом представляю себе, что убийцы стали действовать столь спонтанно, не подозревая друг о друге. Двое, трое…

– Может, сговор?

– А может, убийца один?

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Подозрения такая вещь… Как говорили древние римляне: делает тот, кому выгодно. Мы не знаем, в чем состоит выгода, тут опять-таки поле для фантазий обширное. Другими словами – между убийцей и выгодой стояли трое: Нора, судья Сидакова и Алиса, – за что и поплатились.

– Христофорыч, судья выпадает из цепи, ее убийство могло быть случайным совпадением. Сейчас следователи перелопачивают ее трудовую деятельность за указанный в открытках год.

Монах вздохнул.

– Могло быть и совпадением. Правда, уж очень подозрительное совпадение. Но… могло, по большому счету, Леша, могло. Случайности, совпадения… Это такие прыткие ребята, так и норовят подгадить и сбить человека с пути логики. Пока у нас всего один определенный случай убийства – Алиса, и я почти свидетель. Единственное убийство, где просматривается убийца, – есть из кого выбрать – замкнутый круг, все на глазах. Посмотрим. Есть у меня одна мыслишка… Ты со мной?

– Надеюсь, ничего криминального?

– Леша, никаких убийств, это я тебе обещаю.

– Знаешь, Христофорыч, я все думаю, кто из семьи может быть снайпером. Ну, если это кто-то из них. Деньги – страшная движущая сила. Ленька Левицкий? Это даже не смешно. Твоя подруга Лика? Лариса?

– Темна вода в облацех. Мы можем строить замки на песке до бесконечности, Леша. Нет мотива, нет подозреваемых, как говорит мой школьный друг Жорик. Мы не знаем, что на кону. Мы даже не знаем, связаны убийства или тут просто совпадение. Помнишь историю «Титаника»? Некий писатель лет за пятнадцать до гибели «Титаника» написал роман… «Тщетность», насколько я помню, где описал гибель гигантского корабля «Титан» от столкновения с айсбергом… ну и так далее, причем с массой деталей, совпадающих с гибелью настоящего «Титаника», как говорят очевидцы. А в тридцать девятом там проплывал корабль «Титания», который чудом избежал столкновения с айсбергом. И это не единичный случай, Леша. Создается впечатление, что нами просто играют… играет кто-то. Кто из древних сказал, что боги играют людьми как шарами?

– Не помню. Знаешь, Христофорыч, я не верю, если честно. Я сам сочинил столько подобных «совпадений», что стал скептиком. – Он покачал головой и с ухмылкой прибавил: – Но тебе, как волхву, виднее.

– То есть ты считаешь, что убийства – звенья одной цепи? – Монах проигнорировал «волхва».

Добродеев задумался.

– Формально – да, неформально – не факт.

– Очень образно.

– А ты как считаешь?

– Мало информации, Леша. Все это домыслы и переливание из пустого в порожнее. Битва экстрасенсов. Я хоть и волхв, но предпочитаю работать с информацией. А информации у нас нет. Знаешь, я просидел со старым Левицким всю ночь, говорили обо всем, а под утро он задремал. А потом вдруг сказал… что-то вроде того, что вот как странно – он, старик, жив, а две молодые женщины – Нора и Алиса – погибли, и настало время собирать камни. Нора была на тридцать лет его моложе. О сестре Нине он словно забыл, понимаешь? Ни слова. То есть для него смерть Норы и Алисы – события одного порядка, они взаимосвязаны, а смерть сестры – случайность. Я хочу сказать, что это прозвучало именно так. И это странно, ты не находишь? И еще. Если мотив – наследство, то проще убрать старика. Или рука не поднялась?

Добродеев пожал плечами, подумал и сказал:

– Необязательно! Смерть молодых женщин – одно, смерть старой нелюбимой сестры – другое. Он не видел ее несколько лет, она была ему безразлична. – Он замолчал, потом спросил неуверенно: – Ты что, Христофорыч? Ты думаешь, он что-то знает?

Монах ответил не сразу:

– Если и знает, то не скажет. Будет наблюдать со стороны. Понимаешь, мир для него театр, события последних дней – пьеса, возможно, последняя в жизни. Он выжмет ее до конца, не даст испортить шоу и дождется занавеса и аплодисментов. Ему интересно, что в финале, Леша. И его жена Каролина была такой же. Он рассказал о ее шутке незадолго до смерти – она сделала вид, что выбросилась из окна. И Лика достойная дочь своих родителей. Безвольный истеричный лентяй Леонид, жесткая агрессивная Лариса, правда, несколько выпадают из стиля, но по-своему неординарны. Иными словами, та еще семейка.

– Ты действительно думаешь, что он что-то знает?

Монах пожал плечами.

– Мысли вслух. Но… я бы не удивился, Леша. Не хотелось бы, конечно, потому что есть черта, за которую лучше не переступать. Чужая душа потемки. Он мне понравился – несгибаемый, сильный, неугомонный, с чувством юмора; но способен на все. Как бы над моралью – это случается с очень умными стариками с богатым жизненным опытом, повидавшими в жизни всякого. Душевная и духовная усталость, эмоциональная импотенция, даже чувство удовлетворения – молодые уходят, а я остаюсь. Я помню, соседка-старушка рассказывала, что все ее одногодки уже там, а она всех пережила, причем с такой гордостью!

– Это чудовищно! Я никогда не соглашусь! Мои старики, родители друзей, наконец… о чем ты говоришь, Христофорыч?

– Я не говорю обо всех стариках, Леша. Я говорю об уникальных стариках, стариках с вывертом, если хочешь, об асоциальных стариках. Они существуют, и это реальность, Леша. Просто говорить об этом не принято. Наше отношение к окружающей действительности меняется с возрастом. Это не делает нас убийцами, но притупляет трагизм смерти, так нам легче думать о собственном уходе. Человек – животное со всячинкой. Я когда-то прочитал роман Сименона о детях, которые сбросили отца в реку, чтобы заполучить наследство. У них была баржа, которая курсировала по Сене. Старик не утонул, выжил и стал вести жизнь бомжа – не попытался вернуться. Я не поверил автору, он оскорбил мое чувство справедливости. Я был уверен, что реальный персонаж поднял бы крик, притянул детей к ответу, а герой романа просто взял и ушел. Он тоже был как бы над моралью, или обладал своей собственной… как старый Левицкий.

Они помолчали.

– Леша, ты же понимаешь, что все мои домыслы чисто умозрительны? – сказал Монах.

– Понимаю. Но если наследство… Алиса и наследство – не вяжется, не вижу, зачем так спешить. Повторюсь еще раз, Христофорыч. Твой аргумент насчет того, что «вся семья собирается раз в год» не прокатывает, ее можно было убить в любое другое время без риска и свидетелей. Тут больше тянет на спонтанное убийство, убийство в состоянии аффекта.

Монах кивнул, соглашаясь…

Глава 10

Лариса Левицкая

Пятницкая, тринадцать, услуги опытного юрисконсульта… Монах ухмыльнулся – опытный юрисконсульт не был суеверным. Он вошел в вестибюль, нашел нужный ему кабинет, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. За письменным столом сидел молоденький паренек, уставившись на экран плоского монитора.

– Лариса Романовна у себя? – спросил Монах.

– Вы по записи? – Паренек неохотно оторвался от экрана.

– По личному! – внушительно ответил Монах и шагнул к двери.

Лариса подняла голову от бумаг и увидела Монаха. Лицо ее на миг стало растерянным.

– Добрый день, Лариса. Помните меня?

– Что вам нужно? – Она уже пришла в себя, тон у нее был враждебным.

«Да что же ты такая колючая», – подумал Монах рассматривая ее. Она вспыхнула скулами и поправила волосы. Поправлять было нечего – гладкая прическа, бесцветный узел на затылке. Невыразительное лицо провинциальной учительницы, ни грана краски. Жесткий неприветливый взгляд. Веснушки на переносице смотрелись непозволительной вольностью. Чем-то неуловимо напоминает Лику – манерой смотреть на собеседника не мигая, наклоном головы…

– Хотелось бы поговорить, – смиренно произнес Монах. – Для пользы дела.

– Я занята. Кроме того, я не считаю…

– …что нам есть о чем говорить, – закончил Монах. – Ошибаетесь, нам есть о чем говорить. Три убийства – это много.

Она метнула настороженный взгляд в сторону двери и отчеканила:

– Какое это имеет отношение к вам? Вы случайный человек, которого по странной прихоти привела в дом моя глупая и неразборчивая в знакомствах сестра, купившись на ваш дурацкий сайт. Кто вы, собственно, такой? И что вам нужно?

– Вы верите в провидение? – мягко спросил Монах, взяв на заметку тот факт, что она пыталась разузнать о нем.

– Что?!

– Вы верите в провидение? Если ваша неразумная сестра наткнулась на мой сайт, то это можно считать рукой провидения. Как вы относитесь к случайностям?

– Что вы несете? – Она рассматривала его в упор, и Монах, будь он менее уверен в себе, почувствовал бы себя ничтожной букашкой. Лариса была бойцом и, не колеблясь, бросалась в бой даже тогда, когда хватило бы несложной дипломатии. Никак действительно комплекс неполноценности? На скулах ее появились красные точки, крылья носа побелели – он явно не нравился ей.

– Лариса, давайте не будем торговаться. Вы можете мне отказать, но, честное слово, я хочу помочь.

Монах включил бархатные модуляции, загудел басом. Стоял перед ней не просителем, а хозяином положения – благодушный, с рыжей бородой, похожий на батюшку, непринужденно сунув руки в карманы видавшей виды распахнутой дубленки. Опираясь плечом о косяк. Он видел, что она окинула его взглядом, задержалась на толстом животе, скользнула по старой безразмерной дубленке…

– И я написал чистую правду, – продолжал он. – Я обладаю достаточным здравым смыслом, беспристрастностью и аналитическим складом мышления, чтобы найти убийцу… или убийц. Кроме того – интуицией. Считайте это хобби – мне нравится думать, причем нестандартно, скажем так. Мы могли бы обменяться взглядами на то, что произошло. Ни за что не поверю, что у вас нет своей версии. Мне ничего от вас не нужно, я не сотрудничаю с полицией, шантажировать вас я тоже не собираюсь. Все, что мне нужно, – поговорить и кое-что выяснить. – Он сделал паузу, давая ей возможность возразить. Лариса промолчала. – Кроме того, я почему-то уверен, что обсудить убийства вам просто не с кем… разве что со следователем, но ему не все скажешь.

Она передернула плечами, что, должно быть, значило: «Мне скрывать нечего», – но промолчала.

– Предлагаю скооперироваться двум неглупым людям, зарыть томагавк под тропу… или как там полагается, и поговорить по душам, – продолжал Монах. – Не здесь, а в каком-нибудь спокойном уютном месте. Можно в баре «Тутси», где подают классные бутерброды и классное пиво. Соглашайтесь, Лариса, вы ничего не теряете.

Монах видел, что она колеблется. Она молчала, окидывала его оценивающим взглядом, словно пытаясь понять, что он задумал. Характер у нее был жесткий – тех, кому она доверяла, можно было пересчитать по пальцам, и она всегда знала, что нужно делать. Всегда, но не сейчас. Гибель Норы, убийство тетки, убийство Алисы – это не просто серьезно, это страшно, и, как бы она ни старалась не думать о причастности кого-то из семьи, не думать об этом она не могла. Не получалось думать по-другому. Ей было страшно, она растерялась, и это делало ее уступчивой.

…Они сидели в полутемном зале «Тутси». Митрич, бросая скорые взгляды на спутницу Монаха, вопросительно вздернул брови.

– Пива и бутерброды, – сказал Монах. – Твои, фирменные. Я еще не обедал. Лариса, это мой друг Митрич!

Лариса кивнула и сказала:

– Мне не нужно.

– Пива и бутерброды, – повторил Монах с нажимом. – Вы не понимаете, от чего отказываетесь, Лариса. Мы по чуть-чуть, а то Митрич у нас обидчивый. Обидишься, Митрич?

– Само собой! – на ходу ответил Митрич.

Лариса промолчала.

– Лариса, расскажите о вашей тетке, – сказал Монах.

– О ком? – Она, похоже, удивилась. – При чем тут тетя Нина? Вы думаете, эти смерти связаны?

– Не знаю, Лариса. Но вопросы есть.

Она пожала плечами.

– Тетя Нина… – Голос ее дрогнул. – Она была замечательным человеком… Сильная, умная, удивительный характер. Оптимистка. В свои семьдесят восемь купалась в проруби, представляете? Она была на три года старше отца. Много путешествовала, была в Индии, в Испании, в Мексике. Звала меня, но как-то не получилось. И самое главное – она была неравнодушной, к ней можно было всегда прийти, посоветоваться… Ее все уважали. И я не представляю, кто мог ее… убить!

Монах ухмыльнулся, вспомнив соседей, которые боялись Сидакову. Лариса, чуткая, поняла, видимо, и слегка порозовела.

– Конечно, она могла сделать замечание, вмешаться, даже пригрозить. Я допускаю, что ее многие не любили. Но ведь нужно кому-то! Она была неравнодушной. Если вы думаете, что кто-то из соседей… там есть пьяница, ничтожество, куражился над женой и ребенком, тетя Нина уговаривала жену подать в суд за побои, и он стал ей угрожать. Ну, может, были еще, но чтобы убить?

– Грабеж?

– Не знаю, кажется, ничего не пропало.

– Кажется?

– У тети были украшения… Она была к ним равнодушна. Муж, дядя Слава, когда-то дарил. Меня уже спрашивали об этом. Я не знаю, все, кажется, на месте.

– Мне сказали, что она увлекалась астрономией.

Лариса улыбнулась:

– Увлекалась. Кто вам сказал?

– Я знаком с майором Мельником, он упомянул, что у Сидаковой был телескоп. Вы были там после убийства?

– Нет. У тети работала женщина, Елена Степановна, она прекрасно все знает. Был телескоп. Тетя Нина купила его в прошлом году через Интернет, и еще книги по астрономии. Громадный «Атлас звездного неба»… Увлеклась страшно, говорила, что с помощью телескопа можно совершить массу открытий. Например, на Луне она рассмотрела остатки строений, – она называла их «руины замка», и собиралась написать об этом в Академию наук. – Она помолчала. – Мельник больше ничего не говорил? Они что-то знают? Нас все время вызывают…

– Насколько мне известно, нет. И я не знаю, просто бью наугад. Вам известно о письмах, которые она получала в последний месяц? Вернее, за две последние недели?

– Письма? Понятия не имею. Что за письма?

– Это были почтовые открытки без обратного адреса, а вместо текста там был год – тысяча девятьсот восемьдесят третий.

– Только год?

– Только год. Следователь предположил, что это намек на какое-то дело, по которому она вынесла приговор, и теперь…

– Вы хотите сказать, это месть? – перебила Лариса. – Через столько лет? – Она помолчала, потом сказала: – Я допускаю, тетя Нина могла быть жесткой…

– Она ничего не рассказывала о каких-нибудь интересных случаях из своей судебной практики?

– Рассказывала, но ничего такого… особенного. Я не думаю, что это месть… не представляю себе…

Незаконченная фраза повисла в воздухе.

– Они что-нибудь нашли? – снова спросила она.

– Не знаю, Лариса. Я не видел Мельника с того самого дня.

– Я, к сожалению, видела… – уронила она и, помолчав, добавила: – Я могу поверить, что написал осужденный, возможно, хотел напугать… не знаю. Но убить? Зачем? Месть? Через столько лет?

Она говорила это не столько Монаху, сколько себе, не ожидая ответа. Он промолчал.

– А кроме того, – продолжала она, – зачем писать? Напугать? Предупредить? Убийца приходит и убивает, а не шлет дурацкие открытки. А перед убийством объясняет, за что… – Она осеклась, подумав, что, возможно, так и было.

– Согласен. На первый взгляд верно, но ведь были открытки и было убийство, и они взаимосвязаны. Убийца прислал открытки… что-то вроде черной метки, угрозы. Глупо, не нужно, согласен. Считайте, эмоции возобладали.

– Но ведь тетя могла принять меры, заявить… у нее везде связи, или сказать мне, наконец. Или вообще уехать! А вам не кажется, что она попросту не придала угрозе значения?

– Если бы она не придала угрозе значения, то не стала бы хранить открытки. Мы все равно ни до чего путного не додумаемся. Надо действовать, Лариса. У вас есть ключ от теткиной квартиры?

– Есть, – ответила она не сразу, удивленно уставясь на него.

Появился Митрич с тележкой. Проворно расставил на столе бокалы с пивом и тарелки и убыл, ухмыльнувшись и подмигнув Монаху.

– Ваше здоровье! – сказал Монах, припадая к бокалу.

– Я не пью пива, – отчеканила она.

– Классное пиво, – выдохнул Монах с удовольствием. – Много теряете. Вы не пьете вообще или не пьете пива?

– Я не пью вообще.

– У меня предложение, Лариса. Мы с вами в одной лодке сейчас, типа союзники. Попробуйте хотя бы!

Он с удовольствием жевал бутерброд и запивал его пивом. Борода его победительно торчала, и Лариса вдруг усмехнулась, вспомнив, как отец спросил, не застревают ли там крошки.

– Застревают, – сказал Монах. – Но всегда можно вытряхнуть. Не проблема. Попробуйте пива!

Лариса нерешительно взяла бокал, пригубила. Монах с улыбкой наблюдал. На ее верхней губе осталась пена, и она ее слизнула. Глаза их встретились, и Монах подмигнул. Лариса вспыхнула.

– Мы не могли бы сходить к вашей тетке, я хочу посмотреть, что там?

– Квартира опечатана. Что, собственно, вы собираетесь там найти?

Монах пожал плечами и сказал назидательно:

– Когда вы исследуете неизвестное, то никогда не знаете, что обнаружите. Что-нибудь. – Он выразительно дернул бровью и добавил: – Можете постоять на улице. Сделаете вид, что ждете подругу.

– Я пойду с вами, – сказала она сухо. – Недолго. И я не позволю вам шарить и заглядывать в шкафы и письменный стол.

– Я ни к чему не прикоснусь, – сказал Монах. – Просто хочу почувствовать атмосферу.

– Ну да, ведь вы ясновидящий, – ядовито сказала она.

– Издеваемся? Это от пива? – хмыкнул Монах. – С непривычки?

Лариса вспыхнула и невольно улыбнулась, и Монах подумал, что впервые видит ее улыбающейся.

– Идите первая, – сказал Монах. – Вдвоем мы слишком бросаемся в глаза.

Лариса кивнула и ускорила шаг. Вдруг обернулась и сказала:

– Код – триста пятьдесят девять, третий этаж, квартира восемь.

Монах не торопясь двинулся к перекрестку. Постоял там, рассматривая афишную тумбу, и, так же не торопясь, отправился обратно. Поднялся на третий этаж, толкнул дверь с болтающейся длинной бумажной лентой с лиловыми печатями. Лариса с несчастным лицом стояла в прихожей, не решаясь войти в раскрытую дверь гостиной. Монах аккуратно закрыл за собой дверь, и они обменялись вопросительными взглядами. Монах неопределенно взмахнул рукой. Лариса переступила порог комнаты. Монах последовал за ней. Оба молчали. Лариса заплакала. Она плакала не всхлипывая, почти не дыша, снимая слезы пальцами…

Монах, стоя на пороге, рассматривал гостиную убитой судьи Сидаковой. Полумрак, задернутые шторы; несколько картин: зелень, река, цветы; светлая мебель, кожаный диван, пара кресел, журнальный столик, на нем вазочка с конфетами; фикус – почти дерево в китайской вазе у окна – с поникшими листьями.

Лариса вышла и вернулась с графином воды. Вылила воду в вазу. Монах неспешно двинулся в другую комнату. Оказалось, спальня. Идеальный порядок, кровать застелена, две картины – городской пейзаж и натюрморт, обе в радостных желто-зеленых тонах – ему пришла на ум яичница, посыпанная зеленым луком; в углу мрачноватый деревянный диптих – мадонна с ребенком и Христос, удачные реплики с очень старых икон. Монах даже заходить сюда не стал – постоял, обвел взглядом и прикрыл дверь.

Кабинет. Письменный стол, всякие мелочи вроде фигурок зверей – майолика, розовый кварц, нефрит; фотографии: Сидакова на фоне джунглей, в аквапарке, на пляже; на одной – вместе с Ларисой; массивное кресло; старинный бронзовый чернильный прибор с дарственной надписью от коллег в день рождения – витязь на коне перед громадной головой в шлеме; на стене картина с изображением молодой женщины на теннисном корте; рядом – разноцветная цейлонская маска. Монах подошел ближе, чтобы рассмотреть женщину на картине. Не было сомнений, что это была судья Сидакова. Молодая, красивая, сильная…

Он осмотрел телескоп на тонком штативе, похожий на кузнечика или марсианина. Труба была направлена в правый верхний угол окна. Он прочитал название: «Celestron» и вспомнил, что пару недель назад было полнолуние. Видимо, Сидакова рассматривала остатки строений на Луне… если Луна была в той стороне. Монах попытался представить себе, где могло быть ночное светило, но так ни до чего и недодумался. Он отдернул шторы, выглянул в окно. Уютный двор, много деревьев, сейчас облетевших, две скамейки, какие-то кусты, остатки клумб. Трава припорошена не то снежком, не то инеем. Немолодой человек гуляет с собакой. В глубине через облетевшие деревья справа просматривался пятиэтажный дом – в ста метрах примерно, с балконами, забитыми всяким ненужным барахлом и неистребимым бельем на веревках. «А наверху звезды», – подумал Монах. В полнолуние до Луны можно рукой дотянуться, все морщины, горы и кратеры на виду. И остатки разрушенных крепостей – бывших космических баз, не иначе. Или замков. «Нужно будет как-нибудь зайти в планетарий, взглянуть в телескоп», – пришло ему в голову.

Он стоял посреди комнаты, рассматривал пейзаж за окном и думал. Вбирал в себя атмосферу и дух чужого жилища…

…Они вышли из квартиры. Лариса послюнявила палец и аккуратно вернула бумажную полоску на место. В природе уже наступили ранние осенние сумерки. Они не торопясь шли вдоль улицы – Монах провожал Ларису до ее офиса.

– Я знакома с вашей бывшей женой, – вдруг сказала она.

«С которой?» – хотел спросить Монах, но вовремя прикусил язык. Она действительно пыталась собрать о нем информацию.

– Она читает психологию в Политехническом. Очень приятная…

– Леночка? Откуда?

– Она разводится, пришла проконсультироваться. И как-то так случайно получилось…

– Лена разводится? Не знал.

– Речь зашла о вас… совершенно случайно. Она спрашивала о вас…

– И что вы сказали?

– Что вы дружите с моей сестрой. Что вы собираетесь делать, Олег?

– С чем? – вырвалось у Монаха.

– С убийствами.

– Буду думать. У вас в семье все интересуются астрономией?

– Никто, насколько мне известно. Для отца вся жизнь в театре, для Лики – тоже. Зачем она привела вас в наш дом?

– Она сказала, что опасается еще одного убийства.

– Что?! – Она уставилась на Монаха расширенными глазами, в которых был страх. – Лика так сказала? Но почему? Она же могла поговорить со мной, с нами! Почему вы?

– Не знаю. Она увидела мой сайт…

– Знаю! Видела. Очень впечатляет… – Она пыталась прикрыться иронией, но получилось плохо. – Лика – маленькая дурочка, она все время играет роль, все время на сцене, а отец поощряет. Он… его все забавляет, понимаете? Она как ученая обезьянка, как шут при коронованной особе. Я хотела забрать ее к себе, но она отказалась, она обожает отца. А он… мир вокруг для него театр, скетч, фарс! Одна большая шутка. Он не умеет сопереживать. Вообще, Олег, мы – странная семья, неспособная к эмпатии. Вы увидели нас во всей красе – отец издевался над гостями… даже его внешний вид, эта серьга, этот колпак… издевательство. Нате вам, филистеры! Меня он ненавидит!

В голосе ее зазвучали истерические нотки, она даже стала заикаться. Сдержанная и высокомерная, она выбрасывала из себя то, что мучило ее. Монах молча слушал, рассматривая ее, – она повернулась к нему неожиданной стороной. Оказывается, она была не такой сильной и жесткой, как казалась, и отношение отца ее ранило. Лицо ее покраснело, на лоб выбились прядки волос – теперь она казалась моложе. Она сказала о ненависти отца… Не ненависть, а насмешка, подумал Монах, что ранило одинаково и было одинаково больно. А может, и больше.

– Он всегда жил в свое удовольствие, он никогда ни с кем не считался. Мама хотела уйти от него, я помню! Она бы и ушла, но заболела. Признаю: после ее смерти я… я бежала оттуда, я бросила Лику, но понимаете, я больше не могла! Я виновата во всем! – Казалось, еще минута – и она разрыдается. Страх сделал ее откровенной, ей нужно было выговориться. – Почему Лика так сказала? Об убийстве? Что она могла знать?

– В интуиции ей не откажешь, не правда ли? – Монах взял ее за локоть. – Пошли, посидим где-нибудь.

– Мне на работу! – Она убрала локоть.

– Позвоните вашему мальчику, он будет только рад. Идемте, Лариса. Нам есть о чем поговорить.

…Они сидели в полутемном зале маленького скромного кафе, не то «Буратино», не то «Чиполлино» с деревянными панно-сценами из сказок.

– Что Лика знала об убийстве? – снова спросила она.

– Не знаю, Лариса. Она связывает смерти Норы и Сидаковой. А теперь еще и Алисы.

– Это полная ерунда! – сказала она резко. – Дурацкое стечение обстоятельств! Нора погибла в ДТП, она возвращалась вечером, кажется, лил дождь…

– Откуда она возвращалась? – спросил Монах. – У нее был любовник?

– Не знаю! Это меня не интересует.

– Я спрашиваю не из любопытства, Лариса. Вы же понимаете, что три смерти за месяц это… много.

– Я не знаю, был ли у нее любовник! – отчеканила она. – Допускаю, что был. Это меня нисколько не удивляет. Молодая красивая женщина, актриса, поклонники. Я видела ее с мужчиной… однажды.

– Вы ее не любили?

– Какая разница? Я давно жила отдельно. Там была Юлия, которая заботилась об отце и Лике, и пока она была там, я была спокойна.

– Что за человек Юлия?

– Обыкновенный человек, по профессии медсестра, работала в нашей районной поликлинике, бывала у нас – делала уколы отцу. Ее сократили, отец предложил переехать к нам, и она согласилась. Она с нами уже много лет, семь или восемь, если не ошибаюсь. Тянет весь дом. Скромная, молчаливая, очень собранная. Готовит, следит, чтобы отец принимал лекарства. Незаметна и незаменима. Тот самый пресловутый человек в ливрее, которого никто не видит. Слава богу, что она есть.

– У нее есть семья?

– Понятия не имею. Я никого не видела.

– Как складывались ее отношения с Норой?

– С Норой? Никак! Какие отношения? Они из параллельных миров, Нора вряд ли ее замечала и никуда не лезла. Нора была рассеянна, жила в своем мире, много читала – всякую чушь, в основном – любила яркие тряпки. Она была… примитивной, я бы сказала. Типичная самка. Тем более я допускаю, что у нее были мужчины… – Монах отметил, что в голосе Ларисы прозвучали презрительные нотки. – Неплохо пела. Отец всегда просил ее спеть, когда были гости, да и вообще… – Она помолчала. Сказала, всматриваясь в Монаха: – Вы думаете, ее смерть не случайна?

– Я не знаю, Лариса. Убиты ваша тетка и Алиса, погибла Нора.

– Но кому была нужна ее смерть?

– А смерть вашей тетки? А смерть Алисы?

– Я допускаю, что смерть тети Нины связана с ее работой…

– То есть три смерти в семье простое совпадение, по-вашему?

Она не ответила, продолжая машинально помешивать кофе.

– Лариса, подумайте, вспомните какие-то свои ощущения, опасения, что-то непонятное, что вызвало недоумение… все, что выпадало из рутины. Три смерти… что-то должно было происходить, какое-то движение, сотрясение воздуха, сквознячок как предвестие… Понимаете? Возможно, вам звонили отец, Лика… Любое сказанное слово… вспомните!

– Кажется, понимаю. – Она задумалась. – Я вижу их крайне редко. Леня пытался тянуть из меня деньги, но я отказала. Он типичный паразит. Последние полгода мы не общались. Лику я видела раз после смерти Норы, предложила ей пожить у меня. Она отказалась, сказала, что не бросит отца. Я допускаю, что не проявила достаточной настойчивости. После смерти Норы я была у них, навестила отца. Мы много разговаривали, вспоминали маму. О Норе мы не говорили. Он тяжело перенес ее гибель.

– А смерть сестры?

Лариса снова задумалась.

– Знаете, он, пожалуй, не удивился. Они были очень далеки, по-моему, не виделись несколько лет. Он всегда ее высмеивал, называл фельдфебелем. Они были очень разные. Отца нужно знать, он не черствый человек, но видит мир как-то по-своему, все чувства у него запрятаны глубоко внутри. Кроме того, он очень немолод и устал. Мне кажется, смерть Норы была чем-то вроде анестезирующего для возможных других болей. Кроме того, я думаю, что с возрастом люди воспринимают многие вещи… как бы это сказать… трезвее, что ли? Без надрыва, не считают трагедией. Отец сказал однажды, что стоит на пороге вечности. На пороге вечности многие вещи воспринимаются иначе. – Она помолчала. – Олег, вы считаете, что Нору убили?

– А вы?

– Не знаю! Я об этом не думала. Как?

– Ну… есть разные способы. Технические, например. Или выстрелить в фару. Почему в фару, а не в шину? Было темно, как вы помните, в фару легче попасть. Кроме того, меньше вероятности, что при осмотре заметят пулевое входное отверстие, так как фара разлетится вдребезги. Машина разбилась недалеко от поворота на Посадовку, снайпер мог находиться там.

– Снайпер? – воскликнула Лариса. – О чем вы? Какой снайпер?

– Гипотетически. В качестве версии, за неимением другой. Я же сказал, что не знаю. Так, гимнастика для ума.

– Вы действительно в это верите?

– Я предполагаю, Лариса. Нельзя ничего сбрасывать со счетов.

– Но кому понадобилось ее убивать? Кому она мешала? Что это – страсть, роковая любовь? Заговор коллег по театру? Борьба за главную роль?

– Вопрос можно поставить иначе: что связывает все три убийства?

– Да откуда вы знаете, что они связаны?! – почти закричала она. – Что за бредовая мысль?

– Согласен, бредовая. Гипотетическая мысль. А если нет? Я верю в совпадения, Лариса, но в нашем случае их слишком много. На первый взгляд связи нет. Смерть вашей тетки выгодна вам, извините. Вы наследница. – Лариса возмущенно раздула ноздри, но промолчала. – Смерть Норы… надо бы покопаться в ее личной жизни. У красивой женщины, актрисы должны быть тайны, особенно при наличии старого мужа. Смерть Алисы… Убийца очень рисковал, как вы понимаете. Похоже на убийство в состоянии аффекта.

– Вы же ясновидящий, – не удержалась она. – Что вы видите?

Монах развел руками.

– Ваши аргументы? – потребовала Лариса. – Не чувства, а аргументы.

– Аргументов нет, только логика, которая подсказывает, что три убийства в семье не случайность. Но если убийства связаны, то должен существовать некий общий мотив, а его при всей моей фантазии я вообразить себе не могу.

– Вы сказали, снайпер… Возможно, наемный убийца? Брошенный любовник… Я уверена, у Норы был любовник.

– Возможно. Знаете, Лариса, сколько стоит такой убийца? Это вам не кирпичом по голове в темном переулке. Таких, как Нора, не убивают наемные убийцы. Калибр не тот. Возможно, замешан любовник, трудно сказать. Все это гадание на кофейной гуще. В случае с вашей теткой… готов согласиться, что тут может быть история из прошлого. В случае с Алисой чужих не было, все свои. Семья и добрые старые знакомые. И я хочу, чтобы вы рассказали мне обо всех.

– Господи, чего вы от нас хотите? – закричала она.

«От нас»? Монах поднял руки, словно сдавался.

– Я устала и хочу домой, – сказала она, поднимаясь. – Не нужно меня провожать.

– Подождите, Лариса, мы недоговорили. Вы же понимаете, что ничего уже не исправишь? Вопрос стоит иначе – не допустить новых убийств.

Она снова опустилась в кресло, в ужасе глядя на Монаха…

Глава 11

Любовь как роза красная…

…Резкий неприятный звук дверного звонка заставил его вздрогнуть. Он бросился в прихожую, распахнул дверь, втянул подругу внутрь.

– Что случилось? – выдохнул он. – Я чуть с ума не сошел! Почему ты не отвечала?

– Успокойся! – Она тихонько рассмеялась и прикоснулась пальцами к его губам. – Ты же сам понимаешь… ты же все понимаешь! Мне сейчас очень трудно. Спасибо! Мы выиграли! Понимаешь, мы выиграли! Теперь все будет по-другому.

– Я думал, ты меня бросила! – Он привлек ее к себе, впился ртом в ее губы. – Хотел бежать к тебе… я уже не знал, что думать!

– Дурачок! – Она отодвинулась, заглядывая ему в глаза.

– Я никому тебя не отдам! Слышишь? Я ни-ко-му тебя не отдам.

– Не отдавай! Теперь можно, теперь все будет по-другому. Хочешь, я останусь? Навсегда?

– Хочу!

Он помог ей раздеться. Обнявшись, вошли в единственную комнату, они расположились на диване.

– Я принесла шампанское, открой! – сказала она, смеясь и уворачиваясь от его рук. – За нашу новую жизнь!

Она достала бокалы. Пробка ударила рядом с люстрой. Мужчина рассмеялся. Она вскрикнула и подставила бокал. Поднесла к губам и с улыбкой смотрела, как он пьет. Он выпил залпом, отшвырнул бокал. Звякнуло стекло. Она с улыбкой наблюдала.

– Я люблю тебя!

– И я тебя. Ты мой герой. Смерть одна разлучит нас…

Он поднес руку ко лбу, закрыл глаза, откинулся на спинку дивана. Она сосредоточенно наблюдала. Ее нетронутый бокал стоял на журнальном столике. Пузырьки газа медленно всплывали наверх и лопались с едва слышным шелестящим звуком.

Странные и страшные сиплые звуки вырывались из горла мужчины, пальцы скребли обивку дивана. Он пытался произнести ее имя непослушными губами…

Через три минуты все было кончено. Мужчина тяжело соскользнул на край дивана, подмяв под себя подушки. Она все еще сидела рядом. Потом поднялась, выключила люстру, включила неяркий торшер. Взяла свой полный бокал и вышла на кухню. Открыла кран – звук льющейся воды показался ей оглушительным – она поежилась и оглянулась.

Упаковала свой бокал в пластиковый пакет и принялась неторопливо и деловито протирать дверные ручки, стол, посуду – все, чего касалась, – влажным кухонным полотенцем. Собрала безделушки с книжной полки – пару плюшевых зверушек, изящный серебряный подсвечник с толстой желтой, обвитой зеленой ленточкой свечой, крошечную фарфоровую Дюймовочку в шелковой юбочке – собственные подарки, – бросила их в сумочку. Та же участь постигла фотографию в блестящей рамочке – они, обнявшись, сидели на скамейке в парке, щелкнул их случайный прохожий. На мертвого человека на диване она старалась не смотреть. Он лежал с запрокинутой головой и оскаленным ртом и, казалось, улыбался иронически и страшно. Полуприкрытые глаза следили за ней, в них мерцала светлая точка, отражение светильника… Она взглянула раз, другой… Подошла, протянула руку, застыла на долгий миг, не решаясь закрыть ему глаза. Передумала или не посмела, и убрала руку…

Взяла с журнального столика его мобильник, сунула в карман жакета. Постояла на пороге, окидывая неспешным взглядом комнату в уютном красном свете абажура. Вздрогнула, увидев собственное отражение в черном экране окна – лица было не рассмотреть, только удлиненная тонкая фигура в темном жакете и красной шали. Она шевельнулась, помахала рукой, и отражение в черном окне ответило ей взмахом руки. Окинула взглядом мертвого человека на диване, кивнула ему. Ей показалось, что он кивнул в ответ…

Постояв в прихожей, рассмотрев в глазок пустую лестничную площадку, она осторожно открыла дверь…

Не торопясь, стала спускаться по лестнице. Вышла из подъезда, глубоко вдохнула холодный влажный воздух и зашагала прочь…

* * *

…Затрепыхался мобильный телефон Монаха. За окнами стыла ночь. Он пошлепал ладонью по тумбочке, хрипло произнес:

– Да?

Это была Лика. Соскучилась, нужно поговорить, папочка все время спрашивает, где Олег. Он совсем слабый, все время лежит, она читает ему детективы Диккенса…

– Детективы Диккенса? – удивился Монах. – Разве Диккенс писал детективы?

– Конечно! Во всех его романах тайны, убийства, младенцы-подкидыши. Сейчас мы читаем самый таинственный, про Эдвина Друда, правда, он не закончен. Я хотела что-нибудь повеселее, но папочка очень любит Диккенса – он его успокаивает, тем более добро всегда побеждает зло. Приходите к нам, Олег. Папочка передает вам привет и спрашивает, когда вы придете. Он в вас влюбился. Может, сегодня?

Часы показывали шесть пятнадцать утра…

…Вчера они с Ларисой засиделись в маленьком полутемном кафе допоздна. Она заплакала наконец – ей было стыдно выворачиваться наизнанку, но она устала сдерживаться. Рамки, в которые она загнала себя, трещали по швам. Монах подумал, что она никогда не простит ему своих слез.

– Лариса, зачем вы пригласили Виталия и Екатерину? – вдруг спросил он. – Воспитываете силу воли? Вам же неприятно их видеть.

Она немедленно взвилась:

– Не ваше дело! Что вы можете об этом знать?

– Я знаю, что вы встречались с Виталием, а потом он… то есть вы расстались, и он стал встречаться с вашей подругой. Два года вы не общались, и неожиданно вы приглашаете их на семейный праздник. Зачем?

– Лика? Дрянная девчонка! Что она еще сказала?

– Что вы можете запросто отравить Екатерину крысиным ядом.

– Что?! Она так сказала? Я не желаю с вами разговаривать! – Она вскочила с места, опрокинув чашку с кофе.

– Сядьте! – негромко приказал Монах. – Для дочери своего отца вам не хватает чувства юмора. Вы же сами сказали, что Лика играет роль этакого анфан террибль, пора привыкнуть. Она хотела сказать только то, что вы до сих пор питаете к Виталию нежные чувства. И нам обоим непонятно, зачем они вам понадобились. Лично мне по-человечески интересно, честное слово. – Он накрыл своей ручищей холодную руку молодой женщины.

– Эта девчонка невыносима! – вырвалось у Ларисы. – Все в прошлом. – Она выдернула руку из-под руки Монаха. – Что она еще сказала? Откуда она знает?

– Лика видела у вас фотографию Виталия. Зачем он вам? – настаивал Монах, с любопытством ее рассматривая. – Любовь?

Лариса побагровела.

– Я не привыкла болтать о себе с первым встречным! Да что вы в этом понимаете?! Вы многоженец! Вы… вы бросили трех жен! – Она даже заикаться стала от ярости.

– Это они меня бросили, – вздохнул Монах.

– Не врите! Вы! Вы бросили! Мне Елена рассказала!

– Я был недостоин моих жен, Лариса, – смиренно заявил Монах. – Я не хотел их связывать, я понимал, что…

– Прекратите ломать комедию! Бросили! И Виталий… тоже! Катя всегда была дурой… Вам нужны дуры! Безмозглые дуры с обложки! Почему?

– Понятия не имею, – соврал Монах. – Лично мне нравятся умные женщины.

– Я вам нравлюсь? – отчаянно выкрикнула она.

– Мы очень мало знакомы, Лариса. Да, вы мне нравитесь. Вы умны, независимы, знаете себе цену…

– Бросьте! – Она махнула рукой. – Мне тридцать шесть, и я одна. У меня нет подруг, я вкалываю как лошадь и не смотрю сериалы. Я не умею щебетать, надувать губы, стрелять глазками. Я некомфортна. Отец издевается, Ленька пытается использовать, вытянуть деньги, даже Ирина, это ничтожество, позволяет себе давать советы…

– Советы?

– Да! Оказывается, я не так одета, не накрашена, и прическа никакая. Не умею себя подать и продать. Почему так, Олег? Они, эти ничтожества, чувствуют себя хозяевами жизни, они самоуверенны, у них масса приятелей, а я… Тетя Нина меня понимала, у нас было много общего. Но она была другая, понимаете? Она вспыхивала, радовалась жизни, купалась в проруби. В любой компании она была своим человеком. Вдруг увлеклась астрономией, любила яркую одежду, много ездила. Она умела радоваться, понимаете? А я чувствую себя нормально только за письменным столом, я не умею общаться с незнакомыми людьми – как ступор находит, не умею болтать ни о чем, мне кажется, все вокруг притворяются, лгут… Почему? Чего мне не хватает?

– Вы осуждали образ жизни родителей? – вдруг спросил Монах.

Она смотрела непонимающе.

– Я думаю, это протест, Лариса. Возможно, неосознанный. Протест против эксцентричности, скандалов, супружеских измен ваших родителей. Протест и неприятие. Вы стеснялись их, у вас не было ни детства, ни дома. Вы были по разные стороны баррикад, и беда в том, что война давно закончилась, а вы все воюете и пытаетесь защититься. Отсюда ваша одежда, прическа, отсутствие макияжа… Это форма протеста против их пестрого шумного театрального мира. И страх отношений – с мужчинами, с женщинами, страх предательства, неумение прощать, неумение быть снисходительной – все тот же протест. Мы – продукт среды, кто-то умеет вырваться из прошлого, кто-то остается в прошлом навсегда. Я почему-то уверен, что вы требовали от Виталия бескомпромиссности, честности, отчета…

– Разве это плохо?

– В идеале, может, и не плохо, а в повседневной жизни вроде удавки на шее. Где был, почему задержался, почему отключил телефон, с кем тебя видели… Не всякий выдержит. Вернее, никто.

– У вас богатый жизненный опыт! – сказала она недобро.

– Богатый, не спорю. Кроме того, я наблюдаю жизнь. Знаете, Лариса, что главное в отношениях?

– Интересно послушать. – Она пыталась быть ироничной.

– Не наступать на горло. Человек – животное независимое.

– То есть пусть делает что хочет? Заводит любовниц, до утра таскается с друзьями, врет? Так, по-вашему?

– А что делали вы? Закатывали скандалы? Воспитывали?

– А что сделали бы вы? – ответила она в тон.

Монах пожал плечами.

– Не знаю. Держался бы, пока любил, а потом ушел бы. Воспитывать не стал бы. Человека трудно переделать. Да и унизительно.

Они помолчали.

– Что мне делать, Олег? – вдруг спросила Лариса.

– Зачем вы пригласили Виталия и Катю на семейный праздник? Вы хотели его вернуть?

Она не смотрела на него, вертя в пальцах чашку с остатками кофе.

– Нет. Мне вдруг пришло в голову, что больше никого у меня нет. С ней мы вместе учились, с ним встречались почти два года. И все, никого больше. Даже кофе выпить не с кем… как сейчас с вами. А с ней мы бегали по магазинам, смеялись, вспоминали школу. Думали одинаково, как мне казалось. И я решила, пусть хоть так.

– Протянули руку дружбы?

– Протянула руку дружбы. И наверное, хотела что-то вернуть… не знаю. Или создать видимость, что мы снова вместе, дружим… хоть так. Я всегда стеснялась родителей, Олег. Вы правы. Вы видели отца, этот дурацкий колпак, серьга, желание привлечь внимание, гадости, которые он говорит всем подряд. Я не понимаю, почему талантливый человек так ведет себя! Почему?

– А почему Герострат поджег храм?

– Привлечь внимание? Работа на публику?

– И еще любопытство. Талантливые люди как дети, им интересно разломать игрушку и посмотреть, что внутри. Они не понимают, что причиняют боль. Я всегда считал, что талант эгоистичен. Эгоизм, холод, одиночество – плата за талант.

– Отец не одинок, у него друзья по всему миру, у него была Нора.

– Я говорю о семейном тепле, родных, внуках.

– Ему это не нужно. И Лика такая же. Она шарит в моей сумочке, подслушивает разговоры по телефону, а потом бьет. Она не понимает, что можно, а чего нельзя. Тоже талант, по-вашему?

– Предпосылки налицо, – улыбнулся Монах. – Она еще маленькая.

– Я хотела забрать ее к себе, она отказалась. Она обожает отца, а он относится к ней как к собачонке, балует, сует деньги и отпихивает, когда надоест. Позволяет говорить гадости о знакомых – это его забавляет.

Было поздно и темно, когда они подошли к дому Ларисы. Монах видел, что она не знает, как поступить – то ли пригласить к себе, то ли распрощаться, – жалеет, что была откровенна, готова снова забиться в свою раковину. Он притянул ее к себе, поцеловал в щеку. Она испуганно отпрянула.

– Уколол? – спросил Монах, и Лариса неуверенно рассмеялась…

Глава 12

Мэтр в домашнем интерьере

Открыла Монаху Лика. Обрадовалась, схватила за руку. Потащила в гостиную. Левицкий лежал на диване, накрытый пледом. Дремал. У изголовья горел торшер под абажуром цвета терракоты, в его свете неподвижное лицо старика казалось вылепленным из темной глины. Поблескивала серебряная сережка в ухе. На журнальном столике лежала кверху обложкой книга. Диккенс. В комнате царил полумрак.

– Папочка! – заверещала Лика. – Олег пришел!

Была она в черном: короткая юбчонка и водолазка, и ее круглая колючая голова казалась бутоном странноватого цветка на длинном стебле. Синие веки, торчащие ресницы, бледное треугольное личико – она напоминала незрелого вампира.

Старик открыл глаза.

– Олег! Приветствую вас, мой юный друг! Наконец-то!

– Добрый день, Роман Владимирович. – Монах подтянул стул и уселся. – Как здоровье?

– Отлично! Вот, лежу, смотрю в окно. Что там, кажется, зима?

– Зима, Роман Владимирович.

– Еще одна зима в моей жизни. Спасибо, Господи! Всюду белым-бело, заснеженные аллеи в парке, пронзительный холодный воздух и небо синее-синее, и солнце. Скрип снега под полозьями, вкус поцелуя на морозе… Все мы в душе идеалисты, Олег. Я в парке лет сто не был, пригласи вы меня – откажусь, поди. Дома теплее, и по височкам можно, да и лень сапоги натягивать, а старая картинка из детской хрестоматии жива – ах, аллеи, ах, деревья в снегу, ах, золотые купола. Инерция, угасание, порог вечности. И не надо мне тут про то, как я замечательно сохранился, еще хоть куда, и много интересного впереди.

– Папочка, ты прекрасно сохранился! – пискнула Лика, обнимая отца. – Ты у меня самый красивый, самый умный, самый талантливый! Ты…

– Дитя мое, сделай нам кофе, – остановил ее старик. – Или чаю? – Он вопросительно взглянул на Монаха.

– Кофе нормально. Покрепче, с сахаром. Помочь?

– Ну что вы! Я сама! – Лика расхохоталась и умчалась.

– Как жизнь, Олег? Что нового в мире? Я весь в девятнадцатом веке, ящик почти не смотрю, новояз всю обедню портит. Я как ископаемое животное, воспитанное на классических текстах, которое случайно уцелело и помнит лучшие времена. Времена и нравы переменились, а я остался где-то там. Старый корявый пень, который давно пора выкорчевать. Перечитываю вот Диккенса, старых авторов. Тем и жив.

– В жизни много интересного… – неопределенно пробормотал Монах.

– Я знаю! – Левицкий рассмеялся. – Вы меня не слушайте, Олег, все старики брюзжат. Роль такая. Я больше не буду. Сию минуту стану энергичным живчиком в возрасте. Меня еще женщины интересуют, честное слово! Вы женаты?

– Боюсь, что нет. На данном этапе.

– Ага. А какой у вас интерес к этой девчонке?

– Простите? – Монах с трудом удержался, чтобы не спросить: «К которой?»

– Лика заявила, что вы встречаетесь. Это правда?

Монах рассмеялся.

– Я так и думал. Скверная девчонка, все время врет. Я не очень поверил, но решил спросить на всякий случай. То есть вы хотите сказать, что она никоим образом вас не волнует?

– Не волнует никоим образом.

– Тогда ладно, живите. А может, она в вас влюбилась? Знаете, такой возраст, этих соплюшек всегда тянет к мужчинам постарше. Она только о вас и говорит.

– Не заметил… насчет любви. Она пригласила меня, чтобы помешать убийству.

– Чтобы помешать убийству? – Старик привстал, опираясь на локти. – Что значит, помешать убийству?

– Она рассказала об убийстве тетки, о гибели Норы и попросила прийти, так как может произойти новое убийство.

– Нору не убили, Олег. У моей жены была дурная привычка лихачить, я предупреждал неоднократно. Было открыто дело, я говорил со следователем. У них нет ни малейших сомнений, что это было ДТП. Обыкновенная банальная авария. При чем здесь Лика? Вы ей поверили?

– Она была очень убедительна, и я…

– …решил увидеть собственными глазами семейку убийц, – перебил старик. – Так, мой юный друг?

– Так. – Монах взглянул на портрет крупной красивой женщины с веселыми глазами, в лиловом платье. – Решил увидеть собственными глазами семейку убийц.

Старик удовлетворенно откинулся на подушки и хихикнул.

– Мы вас не разочаровали, надеюсь? Я горд. Я всегда стоял за семейные ценности и верность идеалам. – После недолгого молчания он спросил: – Что-нибудь уже известно? Вы вращаетесь в определенных кругах, так сказать. Я заметил, что вы знакомы с тем майором, который нас допрашивал. Что он говорит?

– Я не видел его, Роман Владимирович. Да и не скажет он.

– Да уж. Алиса была славной девочкой, мне искренне жаль. Не обращайте внимания на мой ернический тон, Олег, привычка такая – держать хвост пистолетом. Не распускать нюни. В этой истории самое ужасное, что убийца – кто-то из своих. На глазах публики, в присутствии свидетелей… сколько нас было? Десяток? Больше? И ни малейшего подозрения, никаких мыслей, интуиция тоже молчит. Прокручиваю, вспоминаю всякие мелочи, кто что сказал, мимику, жесты, взгляды… пусто! Я верю языку жестов, Олег, они не лгут, как лицо. Наверное, это профессиональное. Пусто! Все как обычно: Ленька ныл, обижался, совсем не держит удар, слабак. Не повезло мне с сыном, Олег. Да и ленив как собака. Каролина в нем души не чаяла, испортила парня. Удивительно, что женщины находят его привлекательным. Лариса… тут характер бойцовский, в глухой обороне против всех, кулаки сжаты, брови насуплены, расслабиться не в состоянии. И ведь останется одна, дуреха, и мучается, а не может иначе. Где я упустил своих детей, Олег? Лика… Мартышка, живет в придуманном мире, играет, да так и профукает жизнь с такими же пустозвонами. Думает, что у нее талант, а таланта-то и нет. Разве что клоуном в цирк. Жизненная рутина – пресная штука, Олег: вкалывать до седьмого пота, воспитывать детей, терпеть семейные свары, уступать и делать усилия. И получать по голове от критиков и публики. А мои дети делать усилий не хотят, уступать не приучены, а приучены ломать. В итоге – одиночество, да и то в лучшем случае, а в худшем – статус городского сумасшедшего. Они все повторят мою судьбу, но я художник, я творил! Да, я эгоист, я ненормальный капризный старик, который всех достал своим ядовитым языком, но я делал дело! После меня останется… наследие. Трое детей, наконец. А что ожидает их? Пустота.

Он замолчал и закрыл глаза – устал. – А тут еще смерть Нины… Лариса, говорят, похожа на мою сестру, но это не так. Нина была… как бы это вам… беспощадна! Я не удивлюсь, если действительно окажется, что ее убийство – привет из прошлого, тем более ничего не украдено и еще эти открытки с датой. Кое-что и я знаю, Олег. Мой друг Володя, доктор, вы его видели, знаком с судмедом Лисицей, тот ему и сливает по дружбе. Когда-то я прочитал роман Бредбери «451° по Фаренгейту» про общество будущего, где жестоко искоренялось вольнодумство и сжигались книги. Если помните, при этой температуре горит бумага. Специально обученные люди выискивали инакомыслящих и убивали; по-моему, у них были псы, вынюхивающие книги. А потом – костер. И не было спасения. Я представлял себе Нину в виде такого спецназа с собакой и уже не мог отделаться от этого образа. Она была страшным человеком – жалость, милосердие, сострадание – все это было для нее пустым звуком. Я боялся ее с детства. Она пыталась ломать меня, но я выстоял. И ее смерть… не знаю! Родители были вечно заняты, и мы, дети, были предоставлены сами себе. Я до сих пор помню, как она наказывала меня за любой проступок, с удовольствием, она была как камень, летящий из пращи, неотвратима. Как собака, взявшая след, и горе тому, кто пытался спастись. Я пытался открыть глаза Ларисе, мне не нравилась их дружба, но увы.

Монах молчал.

– Вы, наверное, подумали, что и я такой же – вредный злой старикашка, который отравляет жизнь домочадцам, что мы два сапога пара, так? В корне неверно! Я гуманист, Олег, я всегда протягивал руку падшим, всегда заступался за слабых. Признаю, что у меня своеобразное чувство юмора и присутствует желание потыкать в окружающих шпилькой. А Нина была жестокой. Хотя, допускаю, судья должен быть железным. Я бы, например, не смог, я не смог бы спать, терзая себя мыслями, а правильно ли я засудил человека. Каждому свое…

– Кофе! – закричала Лика, вталкивая в комнату столик на колесах. – Папочка, тебе не очень крепкий. Вам, Олег, покрепче. Пожалуйста! Ванильные сухарики, Юлия постаралась. Она у нас рукодельница. Прошу!

– Спасибо, Лика. Что нового в студии? – спросил Монах, принимая из рук девушки чашку. – Новые роли?

– Ну… мы собираемся поставить «Пигмалиона».

– И ты Элиза Дулиттл, конечно? – ухмыльнулся старик.

– Пробуют меня и Надьку Литвин. Может, и я. Надька толстая.

– Если Надька сломает ногу. Хотя необязательно. Ее можно вывозить в кресле на колесах. Подкинь дебютную идейку вашему недоделанному худруку, скажи – с приветом от папы.

– Папочка, ты, как всегда, сгущаешь краски, – невозмутимо заметила Лика. – Если Надька сломает ногу, то играть буду я.

– Я бы на твоем месте набросал шкурок от банана, оно вернее будет, дитя мое.

– Набросаю. Хотя лично мне больше нравится цианистый калий. Как сухарики, Олег?

Монах с трудом удержался от ухмылки. Эти двое стоили друг друга.

– Отличные сухарики. Ваша Юлия просто сокровище. Она дома?

– У нее выходной. Она взяла папочкину машину и умотала в город. С подружкой по лавкам, звала меня, но как же я брошу папочку? Тем более гости! – Она метнула лукавый взгляд в сторону Монаха.

– Она заменила тебе маму?

– Маму? Юлия? – фыркнула Лика. – Еще чего! Юлия это Юлия, домработница, даже не член семьи. Хотя уж лучше с ней, чем с Лариской-крыской. Она ничего, нормальная.

– Ты неблагодарная девчонка! Скажи спасибо, что у нас есть Юлия.

– Спасибо! – закричала Лика. – Спасибо! Спасибо! Спасибо! У папочки к ней слабость, – она повернулась к Монаху: – Юлия офигительно готовит мясо с помидорами и зеленью. И главное – молча. Она у нас великий немой – молчит и готовит, молчит и пылесосит, молчит и моет посуду. Вы должны как-нибудь попробовать ее стряпню, Олег. Это супер!

– Лика, следи за речью, – попенял дочери Левицкий.

– Буду следить, папочка.

– Деточка, нам с гостем по рюмочке к кофе, достань там, в буфете.

– Папочка! Тебе нельзя, Владимир Семенович сказал, ни в коем случае.

– Лика!

– Папочка!

– Лика, сию минуту принеси отцу бутылку! А то буду являться тебе в виде астрального тела.

Лика сделала несчастное лицо и пошла к буфету.

– И еще по кофейку! – Когда Лика ушла, старик сказал: – У меня рак желудка, Олег. Месяца два-три у меня есть, а потом Лика останется одна. Пообещайте, что не бросите ее. Почему-то я вам доверяю. К Ларисе она не пойдет, к Леониду тем более. Молчите! – приказал он, видя, что Монах собирается что-то сказать. – Никто не знает, кроме Володи; от операции я отказался, да и поздно. В моей жизни было так много всего, что я устал. Теперь, когда ушла Нора, только Лика держит меня здесь. Но даже ради Лики я не пойду в больницу и не стану цепляться за лишний день. Я хочу уйти в вечность отсюда, из этого дома. В нем жили еще мои родители. Обещаете? Меня бы очень устроило, если бы вы женились на Ларисе, Олег. Она честный и порядочный человек, жестковатая, правда. Но зато надежна. Выйдет замуж, пойдут детишки, она и отмякнет. Виталий, этот жиголо, ей не пара. Он использует ее. Во всех смыслах. Сейчас, правда, они уже не спят. Я рад, что он ее бросил. У меня кое-что есть, я разделил все между детьми и еще Юлией. Дом – Лике. Кому больше, кому меньше.

– Юлия знает?

– Знает. Пару месяцев уже. Она не могла не заметить, пришлось сказать. Норе не сказал, а Юлии открылся. Она пыталась меня уговорить лечиться, но спокойно, без соплей. Она вообще очень спокойна, нам повезло с ней. Мы все, как вы могли заметить, с придурью. Она присмотрит за Ликой, когда придет время, и Володя поможет. Но я хочу быть также уверен, что она всегда может обратиться к вам. Обещаете?

– Обещаю.

– Спасибо, Олег, – прошептал старик. – Посмотрите, где Лика, пожалуйста. У девчонки отвратительная манера подслушивать. И дурная привычка шляться по дому в потемках. В прошлой жизни, подозреваю, она была привидением.

Монах поднялся и отправился на кухню. Там Лика возилась с кофеваркой, приплясывала и напевала цыплячьим тонким голоском. Монах постоял у двери с минуту, рассматривая девушку, потом неслышно попятился и пошел по коридору, открывая по очереди все двери. Их было три. Первая и вторая открылись со скрипом, и Монах замер. Первое помещение оказалось подсобным и было забито старым хламом и ящиками. Дальше была комната, скромно убранная, с большим диваном и письменным столом, с задернутыми шторами, и Монах подумал, что здесь мог бы заночевать принявший лишнего гость. Третья дверь подалась легко и бесшумно. Это была довольно большая и красивая комната в желто-бордовой гамме: тяжелые гардины, кровать в алькове под шелковым стеганым покрывалом, торшер в тон, массивный комод, массивный диван с десятком разнокалиберных подушечек. Старинное овальное зеркало в рост человека в деревянной раме на львиных ногах. Цветы в керамических горшках на подоконниках; в углу – деревце, цветущее красными цветками. «Китайская роза», – вспомнил Монах. Он понял, что это была комната домработницы Юлии.

Монах осторожно вошел и прикрыл за собой дверь. На комоде стояли фотографии в металлических рамках: Лика и Лариса, старый Левицкий – присел на перила крыльца, руки сложены на груди, глаза насмешливо прищурены; пожилая дама с кошкой и молодая женщина в красном платье – Юлия, видимо, с матерью. Некоторое время он рассматривал фотографию Юлии, пытаясь соотнести ее живую с изображением. Она относилась к типу женщин, обычно не запоминающихся. Миловидная, бесцветная, сероглазая. Неопределенного возраста. Он даже не помнил, какой увидел ее две недели назад, когда она открыла ему. У него была хорошая память на лица, но ее лица он не запомнил. Он поставил фотографию обратно, тронул пальцем пару колечек в вазочке и потянул на себя ящики комода – один, другой. Аккуратно сложенные дамские вещички источали приятный запах ванили. Недолго думая, оглянувшись, он открыл дверцу шкафа, провел рукой по ряду одежды, платьев, свитеров – черных в основном. Вздрогнул, заслышав дребезжание «кофейной» тележки по коридору, и метнулся к двери. В щель он увидел, как Лика свернула в гостиную. Монах бесшумно выскользнул из комнаты домработницы и поспешил ей вслед.

Они еще выпили. Левицкий раскраснелся, глаза заблестели, движения рук стали размашистыми и слегка некоординированными. Он вспоминал забавные истории из своей пестрой биографии, смеялся, утирая слезы, и кашлял. Взмахнув рукой, он сбил на пол томик Диккенса и замолчал. Монах, кряхтя, полез поднимать. Под диваном он увидел прямоугольный кусочек бумаги – фотографию. Возможно, она выпала из книги, возможно, лежала там давно. Он уселся в кресло, покосился на старика. Тот, казалось, спал. Монах подумал, что старики засыпают мгновенно, как дети. Только что Левицкий был оживлен, сейчас же угас. И стало особенно видно, что он болен – запавшие щеки с красными точками на скулах, запавшие виски, пугающая неподвижность крупного исхудавшего тела. Казалось, он перестал дышать. Лики не было – повезла вон дребезжащее сооружение с пустыми чашками. В комнате стояла тягучая настороженная тишина, какая бывает только в старинных домах, где живут домовые и привидения; размеренное астматическое тиканье больших старинных часов в углу, казалось, разрезало тишину на длинные полоски; бликом света скользил туда-сюда затейливый латунный маятник. Монах поднес к глазам фотографию. На ней были двое – Леонид Левицкий и Алиса. Даже не физиономист заметил бы, что эти двое не случайные люди. Он перевел взгляд на старика – ему показалось, что веки того дрогнули. Недолго думая Монах сунул фотографию в карман.

– Папочка часто спит днем, – прошептала Лика у него над головой, и Монах вздрогнул – он не слышал, как она вошла. – Он совсем слабый. Это из-за Норы. Он ее очень любил. Может, еще кофе? Идемте на кухню. У нас есть жаркое, хотите?

– Только кофе, – сказал Монах.

– Что за человек твой брат? – спросил Монах уже на кухне, когда они сидели за некрашеным деревянным столом. За окном уже сгущались ранние зимние сумерки, снег на траве казался голубым – от него шло слабое туманное свечение.

– Ленька? – Она ухмыльнулась. – Что за человек? Ленивый, слабовольный, высокомерный, всю жизнь ехал на папочкином горбу. Ах, сын самого Левицкого! Ничтожество. Вы же его видели – закатил форменную истерику из-за «жопы». Истеричка! Папочка открыто издевается над ним. Над ним все издеваются. Как Ирка его терпит – ума не приложу.

– А Ирина?

– Ирина… красивая, из тех, кто думает, что красота – это все. Вздорная, льстивая и злая. Как актриса – полная бездарь. Папочку охмуряет.

– Откуда тебе это известно?

Она пожала плечами и многозначительно вздернула тонкие бровки.

– Известно. Папочка их кормит. Если бы она могла, она бы вышла за папочку замуж. Но Ленька мешает. Я бы не удивилась…

– Крысиным ядом?

– Во сне, подушкой.

– Что за человек была Алиса?

Лика передернула плечами.

– Разве ты не знаешь? Ты же сам сказал, что ее затея провалится, пусть и не пробует.

– С твоей подачи – ты сказала, что она охмуряет Романа Владимировича.

– Ага, значит, никакой ты не ясновидящий! – Она радостно захихикала.

– Кому мешала Алиса? – спросил Монах.

Она кольнула его взглядом.

– Не знаю. Может, случайно? Перепутали в темноте? – Она смотрела на него наивным взглядом маленькой девочки.

Монах допил кофе и поднялся.

– Мне пора.

Она надоела ему своим ерничеством, игрой, дурацкой болтовней. Наигранной наивностью. И о фотографии она ему ничего не скажет. Фотография – это серьезно, это не треп. Откуда она взялась – вопрос. Выскользнула из книги, которую Лика читала отцу? Или из кармана старого Левицкого? А если нет, то как долго она там лежала? И кто автор?

Он заглянул в гостиную. Старик спал.

– Не забывайте нас! – Лика привстала на цыпочки, клюнула Монаха в щеку. – Папочка очень вас любит. Мы будем ждать.

Она стояла на крыльце и смотрела, как он усаживался в машину. Черная тонкая фигурка, сливающаяся с сумерками, как стебель ядовитого цветка…

«Мы будем ждать».

«Ждать? Чего?» – запоздало подумал Монах, взяв вправо, пропуская белую «Тойоту», въезжавшую в ворота, – вернулась Юлия. Монах в знак приветствия помигал – Юлия ответила. Он вывалился на раскисшую слякотную дорогу, всматриваясь в темноту сквозь мельтешащую снежную завесу, стараясь не пропустить съезд на шоссе. По обеим сторонам проселка тянулись бесконечные заборы, распластавшиеся под сугробами кусты малины, все еще зеленые, темные улочки и тупики, которыми изобиловала старая Посадовка.

Мы будем ждать, сказала она. Беспомощный одинокий старик, страх и растерянность через клубы ядовитых слов, эксцентрики, трепа. Странный одинокий ребенок, затеявший непонятные опасные игры…

Глава 13

Союз толстых любителей пива начинает действовать

– Здесь! – Добродеев резко затормозил. – Приехали.

Монах выбрался из машины и осмотрелся. До поворота на Посадовку оставалось около пятисот метров. Парковка и пара киосков с нехитрой едой и кофе – зона отдыха для дальнобойщиков. Примерно здесь машина Норы вылетела на встречную и столкнулась с рефрижератором. Если был снайпер, то он ожидал жертву метров за сто до зоны отдыха, возможно, у остатков деревянного строения, похожего на афишную тумбу.

– Думаешь, там? – спросил Добродеев, махнув рукой в сторону тумбы.

– Пошли, посмотрим, Леша. Я бы на его месте укрылся именно там. Он не мог торчать на голом месте, слишком заметно, даже ночью. Его заметили бы. На площадке всегда кто-то есть, если не клиенты, то служащие. Эта развалюха хорошее место.

Они не торопясь отправились к останкам тумбы. День был теплый, дул мягкий западный ветер. Сколько глаз хватало, тянулись побуревшие луга, слабо занесенные снегом. Около дороги зеленела трава, влажная от растаявшего снега. По шоссе с шумом проносились автомобили.

Монах остановился.

– Я бы ждал здесь.

Они стояли у останков неизвестного строения.

– Все как на ладони. Двустороннее движение, по две полосы. Граница – неширокая лента газона. Машина Норы перелетела через газон, скорее всего здесь, вылетела на встречку и… все.

– Там заметен след, – Добродеев показал рукой.

– Необязательно Нора, там могли просто разворачиваться. Особенно когда пусто, сам знаешь, как мы соблюдаем правила.

Монах нагнулся, поднял палку. Принялся шарить в траве.

– Христофорыч, напрасный труд. Он подобрал гильзу. Если он профи… ты же знаешь.

– Нам важно ничего не пропустить, Леша. А вдруг. Я почти уверен, что он стрелял отсюда. И ему крупно повезло, что «отстрелянная» машина влетела в рефрижератор. Это сняло вопросы. А если бы не влетела, то до стрельбы докопались бы – нашли пулю, застрявшую в машине. Заметили бы. А так все шито-крыто, возможный свидетель, – он ткнул палкой, – лежит себе под дождем и снегом, и будет лежать, пока не занесет песком. Это был уникальный случай, Леша, и если нам это пришло в голову, то это…

– …неспроста! – закончил Добродеев. – Кстати, я узнал, куда отправили на утилизацию машину Норы. Предприятие «Арес», в Еловице. Можно съездить. Но если фара разлетелась вдребезги, то вряд ли.

– Пуля могла застрять где угодно. В радиаторе, в двигателе.

– Нашли бы, – с сомнением сказал Добродеев.

– Не искали, значит. Превысила скорость, выпила, темень… кому пришла бы в голову мысль о снайпере?

– Нам же пришла.

– По одной простой причине – нас насторожило убийство другого члена семьи, судьи Сидаковой. А затем произошло убийство Алисы. Все вместе выглядит достаточно плохо, Леша.

– И что мы делаем на данном этапе? Едем искать машину?

Монах задумался, на лице отразилось сомнение.

– Знаешь, Леша, я не уверен, что нам следует туда соваться. Я бы подкинул идею со снайпером майору Мельнику и дело с концом. Пусть он сам покопается в «Аресе». А мы с тобой скромные обыватели, Леша, аматоры, так сказать. Мы работаем головой. – Он постучал себя пальцем по лбу. – У нас другие задачи.

– Какие?

– Мы будем разговаривать с подозреваемыми, Леша. Знаешь, старый Левицкий сказал интересную вещь, как-то она меня царапнула… Он сказал, что мучительно вспоминает, кто как себя вел в тот вечер, когда убили Алису, кто что говорил, мимику, жесты, все, что могло хоть что-то приоткрыть, понимаешь? И ничего! Он ничего не заметил, а ведь он спец, профессионал в этих делах. Глаз-алмаз.

– Ты хочешь сказать, что убийца хорошо маскировался?

– Да, Леша. Я хочу сказать, что убийца был в маске, и хладнокровия ему не занимать. Он играл роль и нигде не споткнулся. Что есть удивительно – человека всегда что-нибудь выдает. Знаешь, после драматического события свидетели обычно вспоминают, что некий персонаж был странно бледен, молчалив, заламывал руки и пил залпом водку, причем не закусывал. То есть вел себя неадекватно. А тут пустота.

– Не вижу ничего странного, – заметил Добродеев. – Все мы играем роль, в большей или меньшей степени.

– Верно, согласен. Но такой профессионал, как старый Левицкий, мигом просек бы игру, понимаешь? А он не просек.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать, Христофорыч. Не просек, потому что не смотрел в ту сторону… мало ли. Ты говорил, ему нравилась Алиса, вот он и смотрел только на нее. Не вижу проблемы.

– Наверное, ты прав, Леша, – покивал Монах. – Не надо зарываться и искать сложности там, где их нет. Как правило, большинство событий объясняются достаточно просто.

– С кого начнем? – бодро спросил Добродеев.

– Кого схарчим первым? Я бы поговорил с твоим коллегой Леонидом Левицким. Тем более, Леша, смотри, что удалось нарыть. – Монах достал из внутреннего кармана пиджака фотографию.

Журналист присмотрелся и воскликнул:

– Ленька с женщиной? Это не жена, я Ирину знаю. Красивая. Никогда бы не подумал, что на него может клюнуть такая женщина. Кто она?

– Это жертва, Леша. Алиса.

Добродеев присвистнул:

– Это Алиса? Откуда?

– Нашел под диваном у Левицких. Был в гостях по приглашению старика, развлекал его, и так получилось, что сунулся под диван.

– А кто автор?

– Не знаю. Не спрашивал, все равно не скажут. Тут вопрос – слив намеренный или случайно получилось?

– Какая разница?

– Принципиальная. Похоже на игру в прятки.

– Подозреваемых всего трое, как я понимаю. Те, кто живет в доме. Левицкий, Лика и женщина, которая занимается хозяйством. Ее бы я исключил. Остаются двое, и не понимаю, зачем делать из этого тайну…

– Дело в том, что случайность меняет расклад – тот, кто это снял, возможно, не собирался показывать фотку, понимаешь? Гипотетически.

– Не понимаю. Почему? Решил пошантажировать Леньку? Дохлый номер. Он всегда на мели.

– Необязательно финансовый шантаж, Леша. Всякий бывает. Конечно, было бы проще, если бы фотографию отдали мне намеренно, тут все ясно – вот вам информация. А то, в какой форме, неважно, все мы с вывертом, любим поиграть. Но тогда пришлось бы объяснять, откуда, а этого автор хочет избежать. Возможно.

– Мы все равно ни до чего не додумаемся, а потому давай считать, что слив намеренный. Или, как ты говоришь, игра – заметит или не заметит? Не суть, Христофорыч. Главное – мы получили информацию, и тут есть о чем подумать. Тем более они тебя сами пригласили, может, как раз для слива.

– Интересная мысль, Леша. И как всякая интересная мысль, имеет право на существование. Тут такое дело… у старого Левицкого рак желудка.

– Рак? Жалко старика. Он лечится?

– Нет. Никто из семьи ничего не знает, он сказал, что устал и все уже было. Ему осталось около двух-трех месяцев. Знает только экономка Юлия, он ей очень доверяет.

– С ним уйдет целая эпоха, – вздохнул Добродеев. – Люди сейчас измельчали…

– Леша, можешь устроить мне случайную встречу с Леонидом? Предложи ему написать об отце, пригласи в «Тутси», а там и я подгребу.

– В «Тутси»? – Добродеев рассмеялся. – Ленька страшный сноб, «Тутси» для него просто забегаловка. Можно в «Белую сову», он часто там тусуется, правда по вечерам.

– На какие шиши?

Добродеев пожал плечами.

– На папины. Или вагоны разгружает. Можно попробовать. Когда?

– Сегодня. Позвони ему и придумай что-нибудь.

– Будет сделано, господин старший вахмистр! – Добродеев отдал честь двумя пальцами.

– Вольно! Твое здоровье! – Монах поднял кружку.

Когда Монах появился в баре «Белой совы», Добродеев и Леонид Левицкий беседовали, уютно устроившись в углу полутемного зала. Народу было немного в отличие от ночного столпотворения, когда «Сова» превращается в ночной клуб. Монах взгромоздился на табурет, кивнул бармену. Тот плеснул коньяку, пододвинул вазочку с орешками. Монах цедил коньяк и косил взглядом на парочку в углу. Левицкий-младший говорил, размахивая руками. Добродеев, размахивая руками, отвечал. Монах, прихватив свою рюмку, пошел к ним. Он завис над их столиком, и Добродеев с фальшивым энтузиазмом воскликнул:

– Олежка, ты? Откуда?

– Проходил мимо, – не менее фальшиво ответил Монах, – смотрю – вы! Можно? – Не дожидаясь ответа, он уселся рядом с журналистом.

– Знакомьтесь, ребята, – засуетился Добродеев. – Леня, это мой старинный друг Олег…

– Мы, кажется, знакомы? – попытался удивиться Монах. – Я был у вас в доме.

– Помню, как же, – хмуро отозвался Левицкий. – Ясновидящий!

– Слухи о моей смерти несколько преувеличены, – благодушно заметил Монах. – Как жизнь, ребята?

– Пучком! – сказал Добродеев. – У Лени, правда, проблемы… но у кого их нет?

– Проблемы?

– Творческий кризис и застой. Я ему говорю, все образуется, старик, творческая личность – это вам не ремесленник…

Левицкий-младший переводил взгляд с Добродеева на Монаха. Похоже было, что он в изрядном подпитии.

– Понятно, – кивнул Монах. – Книга-то о чем?

Леонид пожал плечами:

– О жизни. Обо всем. Мои мысли…

– Трудная тема, – посочувствовал Монах. – Философская.

– Я говорю, тебе бы Леня, с твоим творческим потенциалом, детективы писать, а он…

– Детективы? Я? – высокомерно удивился Левицкий. – Никогда! Опуститься до низкопробной литературы?

– Зато легче напечатать, – заметил Добродеев.

– Ваш отец мог бы помочь, – с иезуитским участием заметил Монах.

– Отец? – горько вскричал Левицкий, глотая наживку. – У моего отца мания величия, он считает, что я не состоялся! Вы же были у нас, вы помните, как он себя вел. Эпатаж, презрение, издевательства… Если бы не день рождения мамы… – Он махнул рукой. – Мама меня понимала, единственный родной мне человек. Она в меня верила…

– А ваша старшая сестра, Лариса…

– Эта… эта… эта вобла? – Левицкий даже заикаться стал от возмущения. – Да она падающего подтолкнет! Она и тетка, царствие ей небесное, два сапога пара. Тетка дождалась… возмездия, у Лариски все впереди.

– Возмездия? – удивился Монах. – В смысле?

– Засудила кого-то и огребла по полной. Ее убили месяц назад. Какой-то каторжник отомстил.

– Откуда вы знаете, что это месть?

– А что же еще? Только месть. Лариска – наследница, тетка копейки нам не оставила, все ей! – В его голосе прозвучали горькие нотки. – Говорят, были какие-то письма. Но это не для прессы, как вы понимаете, это между нами.

– Все Ларисе? А Лике? Такая славная девочка…

– Лике? Славная девочка? – Левицкий на миг лишился дара речи. – Да тетка ее терпеть не могла! Говорила, вся в мамочку, такая же кривляка и лгунья. Хотя при чем здесь мамочка! Она же… – Он запнулся. – Дрянная девчонка! Вы ее еще не знаете. Постойте… вы с ней, кажется, встречаетесь? – Он уставился на Монаха.

– Нет, случайное знакомство. Скорее по делу.

– Не верьте ни единому ее слову. Она все время врет и вообще… – он запнулся, – на все способна.

– На шантаж, например? – спросил Монах.

– Вы… откуда вы знаете? – Левицкий подозрительно уставился на Монаха. – Что она вам наплела?

Монах достал из кармана фотографию. Леонид схватил, впился взглядом и прошипел:

– Дрянь!

– Сколько вы ей заплатили? – спросил Монах.

– Двести зеленых. Я купился как последний лох! Маленькая дрянь! Какой-то монстр, честное слово! В нашей семье таких не было. Паршивка клялась, что стерла.

Добродеев ухмыльнулся.

– Что вы собираетесь с этим делать? Имейте в виду, денег у меня нет.

– За кого вы меня принимаете! – возмутился Монах. – Отдам следствию, конечно. Это улика, как вы понимаете.

– Вы серьезно?

– А что бы сделали вы?

– Я? Ну… Вы что, действительно верите, что мотив убийства наши с… ней отношения? Надеюсь, вы не думаете, что это я? – Он смотрел на них и грыз ноготь на большом пальце. – Я… мы не могли!

Добродеев пихнул Монаха ногой.

– Как долго вы встречались?

– Год примерно. Но это было просто увлечение, несерьезно… понимаете? Я люблю Ирину, а она меня. Мужчине нужна подруга, понимаете? Особенно творческой личности.

– Лика могла показать фотографию Ирине, – уронил Добродеев.

– И заработать, – добавил Монах.

Левицкий смотрел на них, приоткрыв рот.

– И мотив налицо. У вас – скрыть ваши отношения, у вашей жены – сохранить брак.

– Вы не смеете! Что вы несете! – завопил Левицкий. – Да я бы никогда, слышите, вы! Наш брак давно уже формальность!

– Ваша жена тоже так думает?

Левицкий задумался, потом сказал неохотно:

– Нет.

– Надеется на наследство?

– Послушайте, вы, кто вы такой, чтобы допрашивать меня?

– Олег – частный детектив, – сказал Добродеев.

– Частный детектив? – поразился Левицкий. – И у нас в доме вы были тоже как детектив? Вас наняла эта паршивка? Или отец? И сколько, интересно, она вам заплатила?

– Боюсь, что так. Меня пригласила ваша сестра Лика, по ее словам, она опасалась третьего убийства. Вопрос денег мы не обсуждали. Я не профессионал, а любитель.

– Что?! – Он перестал грызть ноготь, уставился на Монаха. – Какое, к черту, третье убийство? О чем вы?

– Лика опасалась третьего убийства, – повторил Монах. – Она считает, что Нору убили.

– Нору убили?! Ерунда какая-то! Что вы мелете? Нора разбилась на машине. Тетку убили… а мы при чем? Девчонка интриганка, она всех сталкивает лбами. Мы, Левицкие, можем быть всякими, но Лика настоящий монстр. Ирина все время была около меня, даже когда погас свет. Мы… держались за руки, понятно? Я не позволю вам с вашими инсинуациями. Леша, не ожидал от тебя такой подлянки! – Он вскочил и побежал из зала.

Монах и Добродеев помолчали.

– Ну-с, что скажешь? – спросил наконец Добродеев. – Каким ты его видишь?

– Глуп, труслив, не боец. Прав старый Левицкий. Убийца? Не думаю, вряд ли. Он испугался до смерти и сразу бросился защищать жену. С чего бы? Считает, что она способна на убийство? Что-то видел?

– Ты думаешь, Ирина его ревновала?

– Я так не думаю. Скорее она боялась, что Алиса соблазнит старика. Мы с тобой это уже обсуждали. Они ждут не дождутся его смерти, а тут Алиса. Я думаю, это более весомый мотив, чем ревность. Ты заметил, что он ни разу не назвал любовницу по имени, а только «она»?

– Заметил. Почему он испугался?

– Вижу только одну причину – подозревает жену.

– Знаешь, Монах, как-то это слишком… – Добродеев покрутил головой. – Убить любовницу мужа, да еще и публично…

– Мы не знаем, что за персонаж Ирина. У нее сильно развит дух противоречия, она сначала говорит «нет», а потом уже соображает насчет смысла.

– Как и многие красивые женщины, – заметил Монах. – Так связаны эти убийства или не связаны? Что говорит твое чутье?

– Мое чутье вопит, что связаны, но пока не вижу как. Не бывает таких совпадений, Леша. Будем думать…

– Хотел бы я взглянуть на его книгу, – заметил Добродеев. – Мысли о жизни!

Монах ухмыльнулся:

– Кому интересны его мысли? Да и нет никакой книги, Леша, одни понты…

Глава 14

Семейный вечер

…Сочинил же какой-то бездельник,

Что бывает любовь на земле.

И от лености или от скуки

Все поверили, так и живут:

Ждут свиданий, боятся разлуки

И любовные песни поют.

Но иным открывается тайна,

И почиет на них тишина…

Двадцать первое. Ночь.

Понедельник.

А. Ахматова

Открыла ему Юлия – безликая, спокойная, деловитая. Монах поздоровался, спросил, как дела. Она сдержанно улыбнулась и сказала, спасибо, хорошо. Он появился на пороге гостиной, и старый Левицкий, сидевший во главе стола, громко произнес:

– Те же и Дон Жуан! Проходите, Олег, рад вас видеть. Честное слово, сегодня обойдемся без крайностей.

Лика неуверенно хихикнула. Все уставились на Монаха. Сцена напоминала давешнюю, с той разницей, что веселья не чувствовалось. Зловещая шутка Левицкого повисла в воздухе. Монаха посетило некое дежавю, и он невольно взглянул туда, где в прошлый раз сидела Алиса.

– Прошу! – Левицкий повел рукой на свободный стул. – Лика сказала вам, по какому поводу бал?

– Сказала. Вы хотите видеть около себя семью.

– А зачем?

– Наверное, наступает момент, когда нужно почувствовать родное плечо… что-то вроде того.

– Верно! Я собрал вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие… – Он задумался ненадолго. – Наступает время, когда нужно собирать камни, просить прощения и примиряться. Или смиряться. Я был плохим мужем и плохим отцом, я знаю. Мои дети не любят друг друга, враждебны мне, и мне больно думать, что они, по сути, неудачники.

Левицкий поднял руку, предупреждая возможные возражения. Но никто и не собирался ему возражать. За столом царило гробовое молчание. Даже у Лики был обескураженный вид, она не нашлась что сказать.

– Это моя вина, дети. В нашей семье всегда недоставало тепла и любви. Вот именно, тепла и любви. Я понял это только сейчас, для чего и собрал вас всех. Я попытаюсь исправить и сохранить хоть что-то, если еще не поздно. И попросить прощения. Мои бесценные дети, ваш старый и немощный отец на коленях просит у вас прощения.

– Отец, мы тебя любим и уважаем, – сказала Лариса ровным голосом. – Тебе не за что просить прощения. Вы нас не баловали, согласна, но у нас было все, что нужно. Мы были сыты, одеты, обуты, нам не отказывали в деньгах. Мы учились в престижных школах, мы отдыхали за границей. Я своей жизнью довольна.

– И я тоже довольна! – заверещала Лика. – Папочка, мы тебя любим! Честное слово!

– Напрасно ты так, отец, – придушенным голосом произнес Леонид. – Вся твоя жизнь была примером самоотверженного служения искусству. Ты пример для всех нас, мы гордимся тобой.

Доктор Владимир Семенович кашлянул, открыл рот, но ничего не сказал.

– Рома, ты как будто прощаешься, – пробасила старая актриса. – Какого рожна им нужно, твоим деткам? Чего ты прогибаешься перед ними? Мало любви, говоришь? Ты дал им жизнь! Кара забросила театр, забыла о карьере… Я помню их болячки, грязные пеленки, бессонные ночи! Да еще и… – Она оборвала фразу, махнула рукой. – Я вот не решилась, я делала карьеру, а сейчас жалею. Хотя нет! Не жалею! Жалею, что нет внуков. Полгода, год, два – самый прекрасный возраст, жаль, что из красивых младенцев вырастают взрослые уроды, извините за выражение. Они не уважают родителей, сколько ни дай, все мало, никогда спасибо не скажут. Любви им мало! Родил, образовал, до сих пор подкидываешь на жизнь – какого еще рожна? Вся твоя жизнь – любовь! Театр был твоей любовью, на твоих спектаклях народ ревмя ревел, ты трогал душу. А твои дети… они тебя любят, поверь, просто не умеют выразить, и плакать будут, когда помрешь. Еще и цветы принесут. Лариска – карьеристка, самостоятельная, мозги варят. Ленька вон книгу пишет…

– Я тоже буду актрисой, – встряла Лика. – Как мамочка.

– Молодец, Лика. Видишь, смена растет. А ты разнюнился. На колени еще встань. Ты личность, ты режиссер с мировым именем. Володька, скажи ему!

– Элла, остынь, – доктор Владимир Семенович коснулся ее руки. – Пусть говорит. Иногда полезно для психики.

– Ты еще скажи, что я старый социопат, – проворчал Левицкий. – А ты, Элла, прямо как на похоронах, и про цветы вспомнила… Не знаю, может, я действительно… не того-с. – Он махнул рукой. – Как подумаю, что ничего впереди… страшно делается, господа. Молодняку не понять. Старость и невостребованность. Кто я? Немощный, никому не нужный старик. Ко мне вот дети ходят раз в год, да и то не ко мне, а к Каре. Эх, Кара, Кара, рано ты ушла! Единственная любовь моей жизни… – Он размашисто перекрестился.

– Рома, прекрати истерику! – пробасила старая актриса. – Аж мороз по коже, ей-богу! Полно друзей, книги, Интернет… не понимаю. Я, наконец! Володька… Старая гвардия! Куда им против нас! В нас был размах, талант, азарт… мы не боялись жить! Мы еще о-го-го! Что с тобой? Болит что-нибудь?

– Ничего не болит. Ты права, дорогая. Настроение вдруг накатило, подумал, а ну как кондрашка хватит и не успею попрощаться да покаяться? Захотелось увидеть всех, сказать, что люблю…

– Мы тебя тоже любим, Рома. – Старая актриса перегнулась через доктора и чмокнула Левицкого в щеку. – А давайте за любовь, господа! Мужчины пьют стоя!

Звон бокалов, шорканье стульев. Настороженное молчание.

– За любовь! – выкрикнула неугомонная актриса.

Монах поднялся, затрещав стулом. За ним поднялись доктор, пробормотавший что-то похожее на «любви все возрасты покорны…», недовольный кислый Леонид, откровенно скучающий Виталий… «А этот зачем здесь», – подумал Монах. Он невольно взглянул на Ларису, но она не смотрела в его сторону. Была она хмурой и избегала его взгляда. Атмосфера, казалось, была накалена, что-то носилось в воздухе. Лариса подозревала дурацкую и нелепую игру со стороны отца, Леонид ожидал обычного подвоха. О болезни старого Левицкого знали лишь двое – доктор Владимир Семенович и Монах. И только они понимали, что происходит. Старый режиссер боялся не успеть, он действительно прощался с детьми. Хоть и по-своему, ерничая и лицедействуя…

– Мы тебя, Рома, еще женим! – вдруг брякнула старая актриса. Она с размаху поставила бокал, и он с негромким тонким звуком распался на две половины. Актриса расхохоталась: – На счастье! Рома, а ты помнишь нашу Аврору? Когда это было? Лет двадцать назад? Рома, ты помнишь ту сумасшедшую любовь?

– Тетя Элла, расскажите! – Лика захлопала в ладоши. – Хочу про любовь! – Она пододвинула актрисе свой полный бокал.

– Спасибо, дитя мое! – Актриса величественно похлопала пятнистой рукой по цыплячьей лапке Лики.

Монах снова взглянул на Ларису, и снова они не встретились взглядами. Она упорно смотрела в свою тарелку.

– Давай, Элла! – сказал доктор. – В конце концов, что остается после нас, как не любовь? И ее вершина, с позволения сказать? В смысле, наследнички.

– Рома, я начну, а ты добавляй по ходу. Остальные молчат и слушают, как умели любить в наше время. У всех налито? Добро. Итак… – Она сделала драматическую паузу. – Итак. Это было, как я уже сказала, добрых лет двадцать тому назад. Я была еще на пике, поклонники штабелями, дуэли, шампанское из туфельки… Хотя солнце уже клонилось к закату. Эх! Жизнь моя, иль ты приснилась мне? – Она с удовольствием отхлебнула из бокала Лики. – Так вот, прислали нам молоденькую актрису, из таких, знаете, вечных девочек, тоненькую, хорошенькую, быструю – прямо козочка! Как сейчас помню – натуральная блондинка, глазки голубые, ротик, носик, и такая славная, что не передать. Ну, наш дружный коллектив устроил ей встречу в лучших традициях: комплименты, лесть, уверения в любви и дружбе и общая радость по поводу молодой крови, которой нам, старожилам, так не хватает, как сказал старый придурок Самохвалов, комик-резонер. Наши красавицы насупились, испепелили комика взглядами, чувствуется, что не простят подобного бестактного хамства и припомнят при случае. Хорошо хоть, «старожилам», а не «старперам»! А то мог бы запросто! Умер уже, царствие ему небесное, хороший актер был, глыба, но дурак редкостный. – Она вздохнула. – Ну, комплименты, радость, а за глаза – зависть и сожрать готовы. И сразу же домыслы, сплетни, змеиное шипение – якобы Рома ее для себя выбил, якобы где-то они там пересеклись, и он ее сюда с дальним прицелом трахнуть… извините, господа! Одним словом, все, как полагается в уважающем себя театральном коллективе. В смысле, пока Кара занята домом и детьми, он присмотрел себе… этуаль, так сказать. Помнишь, Рома? Ты был известным донжуаном, Рома. А я только посмеивалась, я-то знала… – Она махнула рукой. – А она, старлетка наша, ни сном ни духом. Мила, улыбчива, услужлива, сама невинность – то сумку с продуктами нашей приме поднесет, то помидоров на базаре захватит на полколлектива, еле дотащит, то крем французский подарит – якобы ей не подходит. Ну прямо как из края непуганых антилоп, где ни гиен, ни крокодилов.

Звали ее Аврора, причем это было ее настоящее имя, не сценическое. По паспорту. Прима ее сразу в Аврюшу перекрестила, а то и в Рюшу. Помнишь приму, Рома? У вас с ней что-то намечалось… Ой, молчу, молчу! Замечательная актриса, но избалованная, капризная, интриганка… как положено. Кликуха Кобра. А Рюша не прижилась, к счастью, как-то язык не поворачивался назвать нашу красотку Рюшей. Так и осталась Авророй, вроде как с насмешкой поначалу – тоже мне, Аврора! Но потом привыкли, и уже казалось, никакое другое имя не подошло бы ей так, как это, – Аврора. А Мефисто так вообще Аур-рор-р-рой называл. С таким распевным долгим «р-р-р».

Приятная девочка, какая-то несовременная, мечтательная, грязи вокруг словно не замечала и ни разу ни о ком слова дурного, всех оправдывает, всем сочувствует, всех жалеет. Кошку приблудную принесла тайком, кормила, прятала. К себе не взяла – хозяйка квартирная ей зверь попалась, прямо мачеха из «Золушки», так она ее в театр, а кошка возьми да роди пятерых котят. Прима своим длинным носом унюхала эту семейку, и разразился скандал. Нам, театральной братии, только дай покричать! Иначе у нас нельзя, иначе стресс не снимешь.

Аврора наша стоит бледная, слезки в глазах, ручки на груди сложила – ну просто кушайте меня на здоровье! Тут я не выдержала, вмешалась и выдала Кобре по первое число, и коллектив меня поддержал. Тебя не было, вы с Карой в Болгарию укатили. С ней сразу истерика, «Скорую», валокордину, нашатыря побольше! Знаете, артист – он артист не только на сцене, он и в жизни артист, он везде артист – и на кухне, и в спальне, и, простите за интимную подробность, как любил говорить придурок Самохвалов, он и в туалете артист. Такими уродились. Поэтому крики, интриги, сплетни, обмороки – то же актерство и поза, и, как я уже сказала, необходимы для снятия стресса. Я-то знаю, а наша Аврора – нет, стоит, как перед казнью, ручки сложила, ждет, что выгонят из театра навсегда.

Ну ладно, погорячились, выпустили пар да утихомирились кое-как, и тут возникает вопрос – а что делать с кошкой? И с котятами?

Тут выступает наш местный Мефистофель, Мефисто… Почему Мефисто? Он когда-то Мефистофеля в столицах пел, но по склочности натуры и склонности к алкоголю – говорили не просыхал – потерял голос и вылетел. Правда, кое-что изобразить еще мог по старой памяти – бывало, как рявкнет: «Сатана там правит бал, там пра-а-авит бал!» – прямо до звона в ушах. Долго мытарился, даже лечился, пока не осел в нашей богадельне. Вы с ним тоже сцепились, помнишь, Ромчик? До драки доходило, а потом ты принес бутылку виски, и вы помирились. Вам, мужикам, завсегда легче. Так вот, выступает наш Мефисто, этот вечный злодей, что видно даже без грима, охальник, циник и ерник по-прежнему, даже больше по причине возраста, вполне искренне всеми ненавидимый за то, что без тормозов и может ляпнуть что угодно, и говорит: видел, мол, он эту кошку, вполне молодая и здоровая особь, из себя толстая, и котята уродились, чтоб не сглазить, удачные, и при этом ухмыляется и руки потирает. Мы все на него уставились оторопело, неужели, мысль мелькает, предложит рагу из кошки? Уж очень кровожадно он руки потирает – с него станется, способен сожрать любой театральный коллектив, а уж кошку с котятами – ему раз плюнуть. Тем более перебои с продуктами.

Но нет, никакого рагу, а наоборот. Давно собирался, говорит, завести себе кошку на предмет мышей – у него свой дом был, – а про котят даже мечтать не смел. Это сколько же они всей командой мышей истребят? Короче, хеппи-энд. А что до молодого поколения, говорит, и смотрит на Аврору, то очень странно видеть подобную чувствительность в наше подлое время, похвально, говорит, я бы вам, говорит, всех романтических героинь отдал, а то изображает какая-нибудь старая калоша Элизу Дулиттл, прыгает, того и гляди, в тартарары провалится. И так он это сказал, и так посмотрел на приму, что всем стало ясно – не столько похвалил Аврору, сколько приложил приму. Между ними старые счеты, все знали – они когда-то любовниками были. И кошкой этой приложил, и котятами.

Короче, отнесла Аврора ему кошку с котятами. Потом рассказывала, что домина большой, только старый, ремонт нужен. И мебель старинная, и фотографий и картин много, ваз шикарных, и вообще, но немножко… тут она замялась. Грязью заросло, бухнула грубиянка Зойка, табачищем воняет – не продохнуть, я, говорит, была, когда он болел, записку от главного относила. Аврора вспыхнула и кивнула.

Ну, с кошкой разобрались, жизнь продолжается. И тут у Авроры намечается поклонник. Некто мордатый из себя, качок, сидит в первом ряду – как он вообще в театр попал – неясно, видимо, случайно забрел. Хлопает своими лапами, вскакивает, кричит даже. Раз пришел, на другой день снова, на третий опять. Аврора ходит красная, коллектив зубоскалит. И тут ей передают букет за кулисы! Розы, две дюжины, вишневые, красоты неописуемой, да и стоят немало. Она держит эти розы, щечки красные, глазки блестят – видно, что в первый раз ей цветы дарят. Помнишь эти розы, Рома?

И играет, как никогда, хорошо. Такой подъем, такая радость в каждом движении, прямо любо-дорого посмотреть. И не ходит, а летает. А этот, с первого ряда, уже является в театр как на работу. И костюмчик новый приобрел, и бабочку, и постригся – видно, что не просто так, а работает над собой товарищ. И букеты роз, вишневых, тех самых, – вроде как уже традиция. Но никаких поползновений на знакомство, что вызывает определенное недоумение и брожение умов. И вдруг пропал! День нет, второй нет, третий тоже нет. Аврора погрустнела, но букеты исправно поступают. Вишневые розы, те самые, вроде как фирменный знак, дорогущие. Мы его окрестили «наш Ромео», хотя из него с его простецкой физиономией такой же Ромео, как из меня китайская балерина.

Весь театр притих, ждет, что дальше будет. Главная тема: Аврора и наш Ромео. Но нет его, пропал. А цветы продолжают исправно поступать – два букета в неделю, она как раз занята была два раза в неделю. Что за тайны мадридского двора?

Так он и не появился. Прошла осень, наступил Новый год, затем весна и снова лето. Уже и забывать стали о нашем Ромео. Но розы-то он шлет по-прежнему! Что непонятно и прекрасно. Таинственный незнакомец, роковая страсть, любовь до гроба. И тайна, тайна, что будоражит кровь и воображение. Одни вопросы без ответов. Аврора как-то повзрослела, женственность в ней проснулась, и видно, что ждет, все время ждет, каждую минуту, каждый миг – что вот-вот он появится лично, с розами и скажет… И это ожидание делает ее такой неотразимой, такой придает блеск глазам, такой внутренний свет от нее исходит, что… не передать! Мороз по коже. Нам, женщинам, необходимо быть любимыми, цветы нам нужно дарить! От этих букетов и любви таинственного незнакомца весь театр словно осветился, словно свой фантом оперы у нас завелся и всеобщее ожидание чуда. И скандалов меньше, и разборок, даже заклятые враги Мефисто и прима притихли, здороваться начали, и я сама однажды видела, как он принес ей бумажный стаканчик кофе из буфета. Одним словом, свет этой негасимой любви осветил и наши тусклые жизни. Помнишь, Рома?

Голос ее прерывается, она замолкает, берет бокал. Видны ее старые морщинистые руки с россыпью коричневых пятен. Хищно сверкают кольца.

– И что было дальше? – спрашивает Лика.

– Дальше? Да, собственно, ничего не было, – пожимает плечами старая актриса и пьет вино.

– Как это? А качок из первого ряда? А Аврора?

– А вот так – ничего. Как говорит наш доктор, самая лучшая история – недосказанная история. Аврора спустя год вышла замуж за хорошего парня, программиста из крупной фирмы, думаю, они вполне счастливы. Сейчас в Германии. А молодой человек из первого ряда так и не появился больше.

– А розы?!

– Розы приходили еще долго, – говорит старая актриса. – Год примерно. А потом перестали. Знаете, все ведь когда-нибудь кончается, правда? Только любовь не кончается – она превращается в облачко пара и растворяется в воздухе. Мы ею дышим.

– Как это? – не может успокоиться Лика. – Он дарил ей цветы и ничего? Просто исчез? И никто не знает, что это было?

Старая актриса пожала плечами.

– Любовь была, я думаю, – сказал доктор Владимир Семенович. – А когда он умер, то и розы перестали приходить.

– Кто умер? – говорит Лика. – Дядя Володя, вы что, знали его?

– Не знал я никого, – отвечает доктор. – Не имел чести. Кто умер? Старый актер, Мефисто ваш.

– При чем тут Мефисто?

– Это же очевидно. Правда, Рома? – Доктор смотрит на старого Левицкого, тот не отвечает, похоже, дремлет. – Только мы, старики, умеем так любить – ничего не требуя взамен, и каждый день вишневые розы к ногам любимой женщины. А тот молодой человек из первого ряда просто случайное лицо, никто, проходная пешка. Командированный, скорее всего. А у Мефисто, я уверен, уже была кошка. Была? – обращается он к Элле.

Элла кивает.

– Даже две!

– Дядя Володя, как вы догадались? – кричит Лика.

– Просто я умею слушать, – говорит доктор. – Знаю человеческую натуру и умею толковать поступки. Я, конечно, не Шерлок Холмс, но кое-что и мы умеем.

– Это правда? Элла Николаевна!

– Истинная правда, дитя мое.

– И цветы – правда?

Актриса кивает.

– Но почему же он не признался? – спрашивает Лика.

– Знаете, говорят, от великого до смешного один шаг, и так необыкновенно легко этот шаг сделать, – ответил доктор. – А Мефисто не сделал, за что уважаю. Сильный человек.

– И вы ни о чем не догадывались? – спрашивает Ирина.

– Я знала, – говорит старая актриса. – Я видела, как он покупал розы, те самые, вишневые. А когда он умер – у него был рак поджелудочной железы, – в доме уже не было ни ваз, о которых говорила Аврора, ни картин – только следы на стенах. Розы ведь страшно дорогие, сами знаете.

– Ну это… прямо… любовь как в кино! – Лика приложила к горящим щекам ладони.

– Просто любовь, – замечает доктор. – А то развели, понимаешь, пламенная, настоящая, глубокая, такая, сякая, разэтакая, до гроба. Просто любовь.

– Бедный одинокий старик, – пробормотала Екатерина.

– Бедный? Ну уж нет! Счастливый старик – такой подарок под занавес! Дай бог всем. Любовь – самая большая и светлая загадка на свете, чего только не сделаешь из-за любви. Спасибо, Элли, прекрасная история. Оптимистичная, несмотря ни на что.

– Спасибо, тетя Элла!

– За любовь! – заявила старая актриса.

Монах смотрел на Ларису в упор. Она не взглянула на него ни разу за весь вечер. Ирина сидела, опустив голову. Леонид ушел курить, пропустив половину рассказа – он его не заинтересовал. За ним потянулся Виталий. Лика убежала помочь Юлии с десертом. Элла Николаевна пересела на диван, обложила себя подушками и закрыла глаза. Она побледнела, синяки под глазами обозначились сильнее – устала; до Монаха донеслось легкое похрапывание. Екатерина подошла к окну, стояла там в одиночестве, и в ее поникшей фигуре была печаль. Монах подумал, что у них с Виталием не все гладко. Она нравилась ему – уютная, миловидная, не очень умная… мечта любого мужчины. Виталий был ему несимпатичен. Лариса взглянула на часы и поднялась…

– Вы действительно ясновидящий? – спросил доктор, наклоняясь к Монаху.

– По-вашему, ясновидение существует?

– Не знаю. Один писатель-фантаст сказал, что существует все, что человек может себе вообразить.

– Красиво сказал, – похвалил Монах. – Я тоже не знаю. Не ясновидение, а интуиция скорее. Предчувствие. Жизненный опыт.

– Тайные знаки?

– Я бы сказал, некая информация, осмысленная на уровне подсознания, и в результате тоска, тревога и немотивированный страх.

– И что вы предчувствуете в данный момент?

Монах подумал и сказал:

– Зачем он нас позвал? Эти разговоры о прощении и любви… как-то не в его характере. Он боец, а тут вдруг мелодрама, трагедия… как из плохой пьесы, честное слово.

– Возможно, вы не знаете, Олег, – Рома болен…

– Я знаю, Владимир Семенович, но это все равно ничего не объясняет. Он очень сильный человек, мы много общаемся в последнее время. Не похоже на него. И еще… Почему он отказывается от больницы?

– Экий вы прыткий, молодой человек! И мелодрама, и трагедия… На то Рома и режиссер, чтобы устраивать мелодрамы. А насчет больницы… – Доктор вздохнул. – Устал, должно быть. Это у вас, молодых, много интересного впереди, а у нас, стариков, увы – уже и врата открыты… как вы тогда сказали? В одиночество и пустоту? То-то. Устал Рома. Да и смерть Норы была для него ударом, от которого он так и не оправился. Хотя по виду не скажешь, держит удар.

– Это я понимаю. Но почему именно сегодня? Все помнят, что случилось с Алисой, это еще слишком свежо, они даже в глаза друг другу не смотрят и подозревают соседа… Да и на допросы их приглашают до сих пор. Почему?

Доктор пожал плечами. Они посмотрели на Левицкого. Он дремал в своем кресле, запрокинув голову. Посверкивала серебряная сережка в левом ухе. Бледная рука свесилась с подлокотника.

– Рома! – позвал доктор. – Рома, проснись! Проспишь всю обедню.

– Папа! – позвала Лариса. Она подошла к отцу, наклонилась.

Режиссер не шевельнулся. Доктор взял его руку, пытаясь нащупать пульс. Он повернулся к Монаху, лицо у него было растерянным…

Старый Левицкий был мертв…

Глава 15

Смерть

Лариса плакала. Монах молчал, поместившись на диване, поглядывал на девушку. Она не умела плакать, она стеснялась своих слез. Она была не из тех, кто пользуется слезами как оружием. Слезы давались ей с трудом и болью. Она напоминала ему оловянного солдатика в мундирчике, застегнутом на все пуговицы. Он понимал, что она сейчас судит себя за жесткие слова об отце, за неприятие его, за то, что вычеркнула из своей жизни. Отец выиграл вечный их спор, потому что последнее весомое слово осталось за ним. Он подумал, что, если бы люди помнили, что их близкие смертны, они были бы к ним добрее.

Он поднялся и пошел на кухню. Нашел кофе, засыпал в кофеварку, включил. Под всхлипы закипающей воды достал чашки, сахар и задумался. Ему пришло в голову, что не все позволяют себя любить. Старый Левицкий не позволял себя любить, был чужд сантиментов и в своем эгоизме вряд ли любил сам. Элла Николаевна намекнула, что он был известный донжуан. С другой стороны, кто сказал, что недолгое яркое и красивое чувство менее ценно, чем любовь до гроба? Да и существует ли? Он подумал, что его характер похож на характер старика, потому они и сошлись. Кому много дано, с того много спрашивается, говорит народная мудрость. Он сам был женат три раза, влюблялся безоглядно и перегорал через год-другой. Он вспомнил, что Левицкий был женат тоже три раза, кроме того, подруг было немерено. Театр, женщины, творчество… горел как факел. Яркая и красивая жизнь.

Он разлил кофе в кружки, добавил сахара и понес в гостиную. Лариса стояла у окна, в ее фигуре, в опущенных плечах были тоска и безнадежность. А еще – ожидание, так ему показалось. Ожидание смысла, светлого луча, указующего перста. События последних месяцев стали перекрестком и точкой отсчета…

За окном был вечер, город до самого горизонта – черной полоски реки – светился огнями. Монах, подойдя сзади, обнял ее и почувствовал, как она замерла, даже дышать перестала. Ее волосы слабо пахли каким-то цветком, он даже представил себе этот цветок – мелкая белая кашка, а вокруг бабочки и стрекозы, и солнечный день. Он развернул ее к себе. Его поразила готовность, с какой она ответила на его поцелуй. Неумело, жадно, обняв его за шею, крепко прижавшись. Старый циник, он подумал, что она застоялась, как породистая лошадка, и что даже сухим и жестким карьеристкам нужны нежность и близость. Так задумано, и природу не обманешь, мужчина и женщина – две половины райского яблока, которые стремятся друг к дружке. Иногда лепятся половины чуждых яблок, тогда больно, но если уж совпадет, если повезет, то… то… это как аманита – музыка сфер и полет среди звезд.

Они целовались на фоне освещенного окна, как на сцене, и люди внизу, кому пришла бы в голову фантазия взглянуть вверх, могли любоваться ими и завидовать.

Она оторвалась от него, не смея поднять глаз, и Монах сказал:

– Я принес кофе. С сахаром, ты как?

Она кивнула.

– Знаешь, он как будто чувствовал, что уходит, – сказала Лариса ночью, привстав на локте, заглядывая ему в глаза. Горел ночник, в его свете глаза ее казались черными. – Он собрал нас всех, чтобы попрощаться. А я не хотела идти, я не хотела видеть ни Леонида, ни Ирину. Даже Лику. Да и его тоже. А теперь думаю, хорошо, что я была там…

– Ты их в чем-то подозреваешь?

– А кто убил Алису? Я подозреваю их, они меня. Мы все теперь как зачумленные, я все время ожидаю, что меня вот-вот арестуют… или что еще кого-нибудь… – Она замолчала, не желая и страшась закончить фразу; потом сказала: – Я просто не хочу их видеть. Отец был связующим звеном, я думала слабым, а оказалось, сильным, потому что сейчас мы распались навсегда. Я презираю Леонида, меня раздражает Лика… Знаешь, мне только после его смерти пришло в голову, а каково было ему? Сначала Нора, потом Алиса… что он думал об этом? Кого обвинял? Кого подозревал? Я никогда не прощу себе, что не поговорила с ним. У меня столько вопросов, и ответить уже некому. Ему было тяжелее всех, каждый из нас как отдельный остров, а он был как материк… Я все время ожидаю чего-то, ночью просыпаюсь от страха, лежу, прислушиваюсь…

– Больше никого не убьют, – сказал Монах, целуя ей руку. – Это уже не имело бы никакого смысла. Не бойся.

– Ты что-то знаешь?

– Гипотетически, скажем так. Только в качестве возможной версии. – И повторил: – Не бойся, больше никого не убьют.

– Больше никого? Что ты хочешь сказать? Ты сказал, больше никого… Ты имеешь в виду… отца? Я правильно поняла? Ты хочешь сказать, что его… – Она запнулась. – У него был сердечный приступ, дядя Володя сказал… и врач со «Скорой».

– Я имел в виду убийства Норы, твоей тетки и Алисы.

– Мы даже не знаем, что Нору убили! – воскликнула она. – Мы даже не знаем, связаны эти смерти или нет! Мы не знаем, какой в них смысл!

– Смысл – это связующее звено, мотив. Эти убийства связаны, Лариса.

– Мотив? Какой? Мотив в убийстве Норы, тети Нины, Алисы… не вижу! Представить себе не могу!

– Мотив – ответ на вопрос «кому выгодно». Кому выгодна смерть Норы? Судьи Сидаковой? Алисы?

– Господи, да я понятия не имею! – воскликнула Лариса. – Ты говоришь загадками. Тебе что-то известно? Ты же ясновидящий… – прибавила она с сарказмом. – Скажи прямо!

– Нечего пока сказать.

– Что ты… виляешь! Ты считаешь, что отца… убили? – Она смотрела на него со страхом.

– Нет, пожалуй, – подумав, сказал Монах. – Некому было его убивать.

Она махнула рукой и промолчала. Монах привлек ее к себе. Она попыталась вырваться, но он не отпустил…

* * *

…Взахлеб рыдала Лика. Она сидела на полу у кресла отца, выкрикивая: «Папочка, родненький! Не хочу! Не умирай!» Лариса стояла рядом, сосредоточенная, положив руку на плечо Лики. Леонид с несчастным лицом грыз ноготь. Впервые дети режиссера стояли рядом, забыв о неприятии и распрях.

Монах перевел взгляд на Ирину – она смотрела на мужа, и в глазах ее было презрение. Доктор Владимир Семенович говорил с коллегами со «Скорой»; старая актриса с размазанным гримом словно осела – полулежала на диване, казалось, от нее осталась одна оболочка, кокон, из которого выбралась и улетела яркая бабочка; ее лицо с гротескными бровями напоминало гротескную маску. Екатерина с испуганным лицом застыла на своем месте; Виталий стоял рядом с Ларисой, и Монах заметил, что их плечи соприкасаются. Юлия бесшумно возилась с тарелками, приходила и уходила, лицо ее было бесстрастно.

Монах выскользнул из гостиной, стараясь не трещать ступенями, стал подниматься на второй этаж. В спальне Левицкого было темно, и он зашарил рукой по стенке. Вспыхнул свет. Монах скользил взглядом по комнате, в которой был впервые. Тяжелые коричневые драпри на окнах, королевских размеров кровать, плоский экран телевизора на стене. Багровый, цвета застывшей крови, ковер на полу. Он подошел к тумбочке, поднял массивный ночник, потом выдвинул ящик – там были папки с исписанными листами – мемуары, не иначе. Он сунул руку под подушку, приподнял матрас, проверил карманы халата, брошенного на кровать. Постоял немного, обегая спальню взглядом. Приподнял конец ковра, убедился, что там ничего нет. Выключил свет и вышел. Внизу, в коридоре, наткнулся на Юлию – она взглянула вопросительно.

– Юлия, мы не могли бы поговорить? – спросил Монах.

– Сейчас? – Она растерянно посмотрела на тарелки в руках. Глаза у нее были заплаканные.

– Сейчас. – Он взял тарелки у нее из рук. – Может, к вам?

Она кивнула.

– Юлия, вы знали, что он болен? – Монах по-хозяйски уселся на диван. Юлия присела на кончик стула напротив. Монах не сводил с нее испытующего взгляда.

– Знала. Роман Владимирович сказал…

– Как он относился к этому?

– Философски, – она слабо улыбнулась. – Ему не было страшно, если вы это имеете в виду. Он не боялся… уйти. Он был очень сильным человеком.

– Вы давно в этой семье… Что вы можете сказать об их взаимоотношениях?

Она пожала плечами.

– Он великий человек, ему можно простить многое. Он – человек мира, его знают и любят, он избалован, но он всегда чувствовал ответственность… всегда. Дети часто не понимают родителей. Я помню, я не понимала маму…

Она замолчала. Она намеренно не говорила «был», не могла, и Монах чувствовал, что под внешней бесстрастностью прячется настоящее горе. Он не совсем понял, что она имеет в виду под ответственностью, но переспрашивать не стал. Люди нерациональны в своих чувствах, а сейчас его интересовали только факты.

– Вы знали Каролину?

– Нет, я пришла к ним, когда ее уже не было. Была Нора. Восемь лет назад.

– Каролина была незаурядной личностью, судя по тому, что я слышал. И трое детей при ее профессии…

– Да, незаурядная, – бесцветным голосом отозвалась Юлия. – Роман Владимирович ее очень любил.

– А что за человек была Нора?

Юлия пожала плечами.

– Человек в себе. Ее интересовал только театр, собственная внешность, поклонники.

– Вы кого-нибудь из них знаете?

– Я видела ее с мужчиной. Зачем вам? Ее уже нет. Весь гроб был завален цветами. Роман Владимирович тяжело пережил ее гибель. Вот сердце и не выдержало. Он очень нездоровый человек. А Нора… Она была молодая, с ней он чувствовал себя моложе.

– Его сестра тоже погибла, – заметил Монах.

– Они давно не общались. За все восемь лет я видела ее всего два или три раза. Она приезжала на его юбилей, подарила золотые часы. Роман Владимирович не любил ее, они были очень разные. Он удивительный человек… Из всех детей к нему ближе Лика, такой же характер. Лариса больше в его сестру, Леонид… не знаю. Слабый, безвольный, капризный. Я не должна, я понимаю, но вы сами все видели. Говорят, на детях гениев природа отдыхает. Ни у кого из них нет размаха отца, таланта, широты. Даже чувства справедливости, желания закрыть собой, подложить руки… Щедрости, наконец! Ни Лариса, ни Леонид его не понимали. Лариса слишком занята карьерой, Леонид чувствовал, что не выдерживает никакого сравнения с отцом, ревновал и завидовал. Возможно, Лика, но она еще маленькая… то, что случилось, для нее страшное потрясение…

Она не выдержала и заплакала. Монах выудил из кармана носовой платок, протянул ей. Она взглянула недоуменно, взяла. В комнате стояла вязкая тишина. Монах скользил взглядом по фотографиям на комоде. Старый Левицкий, Лика, Лариса…

– С кем будет Лика? Может, Лариса переедет сюда? – вдруг спросил он. – Восемнадцать лет – опасный возраст…

– Нет. – В голосе Юлии прозвучала неожиданная твердость. – Роман Владимирович говорил, что бы ни случилось, Лика останется здесь со мной. Лика никогда не согласится жить с Ларисой. Наш дом здесь.

Монах кивнул.

Из гостиной долетали голоса и рыдания Лики. Комната Юлии казалась островом в бушующем океане. Напротив Монаха сидела неяркая и неброской внешности женщина и оплакивала смерть хозяина…

Глава 16

Снова союз…

– Олег, я тебя обыскался! – Добродеев вскочил из-за стола при виде Монаха. – Ты все время отключен! Что случилось? Говорят, Левицкий умер! Ты в курсе?

– В курсе, Леша, я там был. Мы все там были. В том же составе.

– Ты? Там? Был? – Потрясенный журналист рухнул назад в кресло. – Новое убийство?

– Нет, Леша. Он умер от сердечного приступа.

– Так это не убийство?

– Похоже, нет.

– Как ты туда попал?

– Меня пригласили на семейный ужин. Я допускаю, что Левицкий что-то чувствовал, поэтому спешил. Были все те же. И меня кольнуло предчувствие, понимаешь? Настроение было тяжелое, все помнили Алису и каждый мысленно вычислял убийцу. Их до сих пор тягают на допросы, но следствие, похоже, зависло. Каждый из них пытается самостоятельно вычислить убийцу, и я уверен: они не хотят видеть друг друга. Возникает вопрос – зачем он собрал их? Он говорил мне, что врачи твердо обещают два-три месяца, то есть, я хочу сказать, у него было время. Нужно было дать ситуации отстояться, что ли… как-то так, а он собирает всех в кучу под надуманным предлогом, и никто не посмел отказаться.

– О каком предлоге речь?

– Признать, что он был плохим отцом, и попросить прощения. Он был убедителен, повторял снова и снова, что виноват… и так далее. Как-то чересчур… Но это мое субъективное мнение. Люди театра – особенные, нам не понять. Возможно, он боялся умереть внезапно, не попрощавшись и не повинившись. Задумался о вечности и душе, так сказать, и устроил театр и слегка балаган в силу профессии и характера. То есть… – Монах запнулся и задумался ненадолго. – То есть я почти не сомневаюсь, что ему доставляло удовольствие давить на них, принуждать к любви и дружбе, это вписывается в его характер. Но сюда не вписывается его смерть. И еще странная деталь метафизического толка, я бы сказал – он умер во время рассказа о любви… как-то символично, правда? Он признается им в любви, старая актриса рассказывает о последней любви старика к молодой женщине – печальная история из их общего прошлого, и во время рассказа Левицкий умирает…

– О его любви?

– Нет, о любви другого старика, актера, к молодой актрисе. Очень трогательный рассказ. Он тоже умирал от рака…

– Может, он предчувствовал смерть? – спросил Добродеев. – Насчет символичности – ты серьезно, Христофорыч? Символы, предчувствия, мистика, любовь, театр… Ты это как ясновидящий? В чем дело?

Монах кивнул:

– Ты правильно передал атмосферу, Леша. Левицкий воссоздал сцену семейного праздника, он как будто ставил спектакль. Вернее, в первый раз, когда погибла Алиса, это была репетиция, прогон, а сейчас – премьера, которая превратилась в финал. Больше никто собирать их за одним столом не будет. Трагедия на репетиции была неожиданностью, а вот его собственная смерть… не знаю. Две смерти на глазах публики… черт его знает, что это было! Кто бы это ни задумал, он был сильным режиссером и не боялся повторений.

– Но он же не мог знать, что умрет, – заметил Добродеев.

– Трудно сказать, Леша. Но как бы там ни было, мне его искренне жаль, Левицкий был незаурядным человеком…

– Я собирался взять у него интервью, – заметил Добродеев.

Они помолчали. Монах сказал:

– Леша, позвони своему информатору и спроси, что у них нового.

– Можно позвонить Мельнику.

– Мельник отделается общими фразами. Я говорил с ним вчера, его интересовали подробности званого вечера. Он занудно выспрашивал о малейших деталях: кто что сказал, каким тоном, жесты… Уже одно это подозрительно. Я думаю, у него уже есть результаты вскрытия. Вот ты и спроси у своего «крота», до чего они докопались. Мучают меня смутные подозрения…

– Ты думаешь, Левицкого отравили? – недоверчиво спросил Добродеев. – Наследники? Зачем? Ему осталось несколько месяцев жизни!

– Я не знаю, Леша. Я бью вслепую. Да, его смерть выгодна в первую очередь наследникам. Да, ему осталось несколько месяцев жизни. Как-то бессмысленно… зачем спешить? Но… Леонид на мели, Ирина презирает мужа – я видел, как она смотрела на него. Она с ним, потому что запасного аэродрома у нее нет. Теперь, после получения наследства, они разбегутся, скорее всего. Лариса самодостаточна, но! Она наследница тетки, это большой куш, а теперь еще и отца. Виталий снова вьется вокруг нее, а его подруга была печальна… что-то там у них не срастается. Женщина с деньгами – большой соблазн, тем более та, что сама идет в руки. Я бы не удивился, если бы он к ней вернулся. – Монах задумчиво поскреб в бороде.

– Что у тебя с ней? – спросил вдруг чуткий Добродеев.

– Романтик ты наш! – хмыкнул Монах. – У меня с ней ничего. Она очень одинока и напугана, я пытался ее успокоить… как-то так. Тем более характерец мизантропический. И понимает, и поделать с собой ничего не может.

– Знаю я таких! Мой тебе совет – держись от нее подальше. Что еще?

– За совет спасибо. Что еще… Звоним твоему «кроту» – раз. Беседуем с Ириной – два. Алиса была ее подруга, и не факт, что она не знала о романе мужа. Наводим справки о бизнесе Виталия – три. То есть ищем, кому выгодно.

– Кроме детей?

– Кроме детей. С трудом верится, что они могли…

– Ты по-прежнему считаешь, что мотив у всех убийств один?

– Число разумных гипотез, объясняющих любое данное явление, бесконечно, Леша. Ну… скажем, косвенно. Есть у меня такое чувство.

– Что значит косвенно?

– А то и значит. Есть прямой мотив, а есть косвенный, но и тот и другой бьют по одной цели. Например, ты убиваешь своего главреда, потому что он завернул твой материал. Гипотетически! – воскликнул Монах, видя, что журналист протестующе открыл рот. – Гипотетически. Это прямой мотив. А косвенный… ты убиваешь его секретаршу, с которой его связывают нежные отношения, чтобы сделать ему больно. Или подставить его, подкинув фальшивые улики. Или потому, что она оказалась свидетельницей.

– В твоих гипотетических выкладках я чувствую себя подопытной свинкой, – с неудовольствием сказал журналист.

Монах кивнул.

– Давай, Леша, звони. Мучает меня эта тайна.

Журналист потянулся за мобильным телефоном…

Он внимательно слушал, потом сказал «спасибо» и отключился.

– Ну? – спросил Монах.

– Левицкий умер в результате передозировки какого-то сердечного препарата, у него было больное сердце, ты сам говорил.

– Леша, от передозировки сердечного препарата не умирают, во всяком случае, не на глазах публики за считаные минуты.

– Что ты хочешь сказать, Христофорыч? Не забывай, что он был старик… то есть ты бы не умер, а ему хватило.

– Сколько же он проглотил? – пробормотал Монах.

– Ты думаешь, его отравили?

– Не знаю. Вряд ли. Допускаю, что он сам. Не знаю, Леша. Тут скорее интересно другое… – Монах замолчал, бессмысленно глядя в пространство.

– Что? – выдохнул журналист.

– Все это началось сравнительно недавно… все эти смерти. То есть было что-то, от чего пирамида посыпалась.

– Наследство? Может, он собирался переписать завещание?

– И что? При чем здесь его сестра?

– Я не понял, его отравили или нет?

Монах пожал плечами:

– Не думаю, Леша. Нет.

– Почему?

– Сейчас это не имеет смысла. Если бы его отравили с самого начала, я бы понял – наследники торопятся получить наследство.

– Может, убийца стремился убрать соперников и заграбастать все наследство?

– Может, все может быть, Леша. Но тогда тем более не имело смысла убивать его сейчас – ведь все наследники, кроме Норы, живы-здоровы, так что хочешь не хочешь, а придется делиться. У меня внутреннее чувство, что все эти смерти каким-то образом связаны с ним. В нем причина, понимаешь?

– Не очень. Откуда такая уверенность?

– Подумай сам, Леша, своей головой, как говорит мой друг Жорик. Все действо разворачивается вокруг старого Левицкого. Нора, судья Сидакова, Алиса… все жертвы близки ему. Алиса… по слухам, что-то их связывало. Мы с ним говорили о ее смерти, и он сказал интересную вещь, помнишь? В тот вечер он ничего не заметил ни на лицах, ни в жестах гостей, хотя знает толк в языке тела…

– Помню. Ну и что? Не заметил… ну и что? Убийца прекрасно маскировался. Ты меня совсем запутал, Христофорыч. Но если все крутится вокруг старого Левицкого, то это значит, что… – Журналист запнулся. Монах с интересом наблюдал. – Это значит, что… что больше смертей не будет? Раз его больше нет?

– Думаю, не будет. Но… не уверен.

– Не понял!

– Понимаешь, Леша, у убийцы был некий первоначальный мотив. Согласен? Убиты несколько человек. А теперь вообрази себе, что этот мотив себя исчерпал, и появился новый. Новый мотив для нового убийства.

– Новый? После смерти Левицкого? Какой же?

– Элементарный! Убрать свидетеля, Леша.

– Свидетеля? Какого свидетеля? – поразился Добродеев. – О чем ты, Христофорыч?

– Который что-то знает… даже если не дает себе в этом отчета. Что-то видел, на что-то обратил внимание… какая-то странность, необычность, и рано или поздно он сообразит и сопоставит. Например, Виталий, который все время молчал, не принимая участия в разговорах. Если, конечно, он не убийца. Понимаешь, должен быть свидетель! Все были на виду, рядом, на глазах… и ничего? Так не бывает.

– Бывает. Народ ненаблюдателен, как правило. Недостаток наблюдательности компенсирует фантазией. Почему ты вспомнил о бывшем женихе? Ты действительно думаешь, что он убийца?

– Гипотетически. Все они гипотетические убийцы. Он парень себе на уме, молчал, слушал, мог заметить что-нибудь. У меня появилось впечатление, что он хочет вернуться к Ларисе. Она теперь наследница и тетки, и отца. А деньги – страшная сила, как ты знаешь. Его подруга Екатерина была очень печальна. Как-то так, Леша… Хотя, допускаю, свидетеля уже убрали.

– Убрали? Кого?

– Пока не знаю.

Добродеев покрутил головой.

– Ты, Христофорыч, как пифия, все в тумане и надо толковать. Или не обращать внимания. Насчет Виталия… Ревнуешь?

– Я? Ревную? – фальшиво удивился Монах.

– Только не надо меня дурить, – фыркнул журналист. – Ты же с ней замутил!

– Громко сказано, Леша. И потом, что значит «замутил»? Следи за речью, как сказал бы старый Левицкий. Ну, встретились раз или два… поговорили, выпили кофе… – Монах замолчал.

– Она тебе нравится?

Монах вытянул губы трубочкой, подергал себя за бороду и вдруг спросил:

– Может, сбрить ее, на хрен?

Добродеев засмеялся и потянулся за кружкой…

* * *

Высокий молодой мужчина остановился перед дверью двенадцатой квартиры, прислушался. Ему показалось, что в квартире кто-то был – оттуда доносился неясный женский голос. Он толкнул дверь, и, к его удивлению, дверь подалась. Он вошел. В прихожей горел свет, и в квартире действительно кто-то был – женщина, которая что-то там двигала и немузыкально мурлыкала популярный хит. Мужчина осторожно двинулся на голос, встал на пороге гостиной. Толстая женщина, согнувшись, возила шваброй под диваном. Она разогнулась, охнула и потерла кулаком поясницу. Сняла тряпку, громко стукнув, положила швабру на журнальный столик. И тут вдруг заметила стоявшего на пороге мужчину. На лице ее появился неподдельный ужас: глаза вылезли из орбит, рот приоткрылся. Она вскрикнула и схватилась за сердце. Она закричала бы во весь голос, но мужчина, неподвижно стоявший на пороге, приложил палец к губам, призывая к молчанию.

– Андрей! – простонала она, падая на диван, не сводя с него испуганного взгляда. – Господи! Ты же… как… ведь ты… Господи, спаси и помилуй! – Она мелко закрестилась.

Мужчина шагнул в комнату…

Глава 17

Ирина

Ирина шла через парк от спортклуба «Заводной апельсин», когда на ее пути неожиданно, как черти из коробочки, вынырнули из заснеженных кустов невозмутимый Монах и радостный Леша Добродеев, сидевшие там в засаде. Она испуганно отпрянула.

– Иринушка, лапочка! – запричитал Добродеев, имитируя радость от неожиданной встречи. Он обнял ее, прижал к себе, сдавил. – Сколько лет, сколько зим! Как ты, малышаня?

Монах рядом приятно улыбался в бороду.

– Это мой друг, Олег, – продолжал Добродеев, поведя рукой в сторону Монаха. – Случайно столкнулись… Ты из спортзала? Не спешишь?

Ирина высвободилась из объятий журналиста, поправила шарф и воскликнула недовольно:

– Ты, Леша, как медведь!

– Добрый день, Ирина! – Монах включил все свое обаяние – рыжая борода жизнеутверждающе торчала, голубые глаза радостно сияли. – Помните меня?

– Вас забудешь, как же! – вызывающе ответила Ирина. – Давно ждете?

– Минут двадцать, – ухмыльнулся Монах. – Лика сказала, что по средам вы в клубе, ну, мы и устроили засаду.

Добродеев закашлялся.

– Что вам нужно?

– Поговорить, Ирина.

– Да у нас каждый день разговоры! – воскликнула она в сердцах. – Эта девчонка вываливает на нас тонны грязи, а следователь ведется. Дрянь! Делает из нас убийц и монстров. Нас всех уже вывернули наизнанку. Кто что сказал, кто где стоял, сидел, лежал. Даже про доходы спрашивают. Уму непостижимо!

Ее не нужно было понукать, ей хотелось выговориться. Выкричаться. Леша был свой брат-журналист, он бывал у них в доме. А этот… с бородой, та еще проныра, но тоже не чужой… да еще и экстрасенс, может, и правда способен докопаться. Все лучше, чем менты. Характер у нее был вздорный – Монах помнил, как вызывающе и грубо она отвечала ему в тот, первый, визит – в день рождения Каролины.

Монах недолго думая взял ее руку, сдернул перчатку и поцеловал ей пальцы. Она опешила и замолчала, изум-ленно глядя на него, и лицо у нее стало такое… Ему показалось, она сейчас заплачет. Нестандартные поступки окружающих часто выбивают нас из колеи и лишают сил сопротивляться. Или озарение снисходит – не нужно сопротивляться, никто не посягает. Не дергайся.

– Ирина, идемте, посидим где-нибудь, – предложил Монах. – Леша, командуй! Я человек в городе новый.

– К Митричу? – словно бы задумался Добродеев.

Ирина молчала всю дорогу, словно воды в рот набрала. Монах деликатно придерживал ее за локоть. Небольшая, изящная, в короткой шубке, она мелко ступала, поспевая за ним. Он же целеустремленно и внушительно топал, взяв курс на «Тутси», неотвратимый, как судьба. Добродеев нес ее спортивную сумку и громко восторгался погодой, снегом, заснеженным парком, а потом выдохся и заткнулся.

В баре Монах помог Ирине раздеться. Она молча повиновалась. Добродеев пристроил на свободный стул ее сумку. Появился озабоченный прихрамывающий Митрич.

– Принимай гостей, Митрич, – сказал Монах. – Это наша добрая знакомая Ирина. Ты чего смурной?

– Добро пожаловать, Ирочка, – сказал Митрич печально. – Обещали оттепель и дождь, сердчишко пошаливает, да и вообще… – Он хлопнул себя по колену. – Садитесь, ребята, рад вас видеть. Как всегда? А даме ликерчику!

– Ирочка? – Монах вопросительно взглянул на Ирину.

– Яблочный сок! – отчеканила Ирина.

– А нам пивка, как обычно, и твои фирменные, с огурчиком. Ирочка, только сок? А чего-нибудь… – он пошевелил в воздухе толстыми пальцами. – Может, передумаете?

Ирина молча покачала головой. Митрич подъехал с тележкой, споро расставил на столе пиво и бутерброды. Последним поставил крошечный хрустальный графинчик с зеленой жидкостью и хрустальную рюмку-наперсток. Накапал из графинчика в рюмку и, поклонившись, поставил рюмку перед Ириной:

– Это наше фирменное, Ирочка, отказов не принимаю.

– Что это? – спросила она. – Яд?

– Любовный напиток! – хихикнул Добродеев. – Ваше здоровье! – Он припал к бокалу с пивом.

Ирина нерешительно взяла рюмку, понюхала. Монах с интересом наблюдал.

– Я вообще-то не пью… – сказала она. – Что это?

– Понятия не имею, – сказал Монах. – Митрич – тот еще алхимик. Что-нибудь легкое, на травах… вроде сиропа от кашля. Не бойтесь, мы с вами, в случае чего доставим домой в целости и сохранности.

Ирина нерешительно пригубила.

– Вкусно! – Она допила до дна. Монах тут же потянулся за графинчиком. Добродеев подмигнул ему и откусил от бутерброда. Зеленый ликер назывался шартрез, и крепость его была не то пятьдесят, не то шестьдесят градусов, что всегда его восхищало – на вид дамский и неопасный, а на самом деле зверь. А говорят, есть еще и семидесятиградусный. Он пододвинул к Ирине блюдо с бутербродами. Она между тем допила вторую рюмку. Добродеев одобрительно кивнул:

– Молодец!

Ирина неуверенно произнесла:

– Ой, что-то я… кажется… – Она вдруг расхохоталась.

Монах и Добродеев переглянулись.

– Ирочка, а закусить! – Добродеев сунул ей в руку бутерброд. – Канапе у Митрича тоже фирменные! С маринованным огурчиком. Может, водички?

Она махнула рукой и снова рассмеялась. Она разрумянилась и похорошела, глаза заблестели, ее обычная недоброжелательная сдержанность таяла на глазах. Переход был мгновенным.

– Лешка, вы что, напоить меня хотите? – закричала она. – Вот расскажу Ленечке, будешь знать! Он у меня ревнивый! – Она шутливо ткнула Добродеева кулаком в плечо, и тот от неожиданности поперхнулся.

– Вы удивительно красивая женщина, Ирина, – сказал Монах, заглядывая ей в глаза.

– А толку? – фыркнула она. – Ленька пишет никому не нужную книжку, работать не хочет… хоть бы ты его, Леша, куда-нибудь приткнул, а то сидим на мели как… пираты! – Она рассмеялась.

– А деньги Левицкого? – спросил Добродеев. – Вы же наследники.

– Ха! На троих? Не уверена, отец Леньку не любил. Его никто не любит, кроме… – Она осеклась. – Все этой… безродной и Лариске! А ей и так от тетки куш! По-вашему, это справедливо?

– Кому? – подтолкнул ее Монах.

– Маленькой стерве Лике! Уродилось же чудо! Готовый убийца!

– Убийца? – Добродеев выразительно взглянул на Монаха.

– Ваша подруга, Олег Христофорович. Ей подлости не занимать. Вечно подглядывает, подслушивает… Отец воспитал монстра. Знал бы он когда-то… Я уверена, он тыщу раз пожалел! Бедный отец! Он один меня понимал. Только из-за меня он помогал Леньке, пристраивал, так у этого лузера все сквозь пальцы. Боже мой! – Она схватилась за голову. – Все коту под хвост!

– Ирина, я хочу спросить, – начал Монах, серьезно глядя ей в глаза, – что вы обо всем этом думаете?

– Я не знаю! – вскричала она в отчаянии, заламывая руки. – Театр абсурда! Проклятая семья… Чума! Мор! Я боюсь, что с Леней что-нибудь случится. Он такой ранимый, он так тяжело перенес смерть отца…

– Что заставляет вас думать, что вашему мужу грозит опасность? – осторожно спросил Монах.

– Всех Левицких хотят извести! Неужели вы не понимаете… это же все недаром! Одна эта останется… девчонка!

Монах и Добродеев переглянулись.

– Кто хочет?

– Рок! Космос! На этой семье слишком много греха. Клеймо! Роман Владимирович был, конечно, замечательным мастером, но безумно трудным человеком. Три раза женат… и любовниц… немерено. Он плевал на всех! Он их бросал, говорят, они травились и бросались под поезд. Они там все друг друга ненавидят, никто никогда не протянет руки, готовы утопить, подставить ножку… удавить! – Она замолчала, тяжело дыша, бессмысленно глядя на них, как человек, внезапно вырванный из сна.

– Вы хорошо знали Нору?

– Нору? – повторила она. – Нормально. Роман Владимирович сделал из нее великую актрису, а у нее даже голоса не было. А мне не помог. Ну да ладно, чего уж теперь… земля ему пухом! – Она махнула рукой. – Я на него зла не держу.

– Я уверен, вы замечательная актриса, Ирина, – заметил Монах.

– А толку? – повторила она. – Нужна удача, а у нашей семьи только гонор. Мы все неудачники, лузеры. Все! Тетка называла Леньку лузером… лузер и есть. Ненавижу! – Она ударила кулаком по столу; звякнуло стекло.

«О какой семье она говорит, – подумал он. – О семье старого Левицкого или о своей собственной?»

– Но не космос же их всех…

– Кого всех? Нора разбилась… Она гоняла как ненормальная! Сама виновата. Остальных… может, и космос. Тетя Нина… я ее практически не знала, Леня ее терпеть не мог, а Лариска ходила в любимчиках. Холодная расчетливая кукла. Недаром Виталий ее бросил. А тетка засудила кого-то… Говорят, – Ирина наклонилась к Монаху, – ей приходили письма с угрозами. Обвалилась пирамида! И Роман Владимирович… тоже! Сердце не выдержало. А нас таскают… сколько можно? Знаете, – она понизила голос, – они думают, что и его тоже, и никакое это не сердце…

– Романа Владимировича? – Монах тоже понизил голос. – И его тоже? Они так думают? Они вам сказали?

Она махнула рукой:

– Кто же такое скажет! А только я почувствовала, понимаете? Они выспрашивали, кто наследники, какие были отношения в семье, как он издевался… все знают. Эта сучка малая всех сливает.

– А ваша подруга Алиса?

– Алиса? – Ирина с недоумением смотрела на Монаха. – А что Алиса?

– Она же не семья.

– Ну и что?

– И кто ее, по-вашему?

Она увела взгляд, пожала плечами. Монах недолго думая достал из бумажника фотографию, положил перед ней. Она всмотрелась. Сидела, опустив глаза. Монаху показалось, она тянет время, не зная толком, что сказать.

– Вы же знали об их романе! – выпалил он наобум.

– Ну, знала. Все знали! – Она оттолкнула от себя фотографию.

– Кто все?

– Лика! Она сунула фотографию мне в сумку, еще летом. Дрянь! Я сразу поняла… позвонила ей, а она только хихикала. Дрянь, дрянь, дрянь! – В голосе Ирины прозвучала неприкрытая ярость.

– Вы говорили об этом с Алисой?

– Очень надо!

– А с мужем?

– С мужем? – произнесла она со странной интонацией. – О чем?

– Вы не боялись за свою семейную жизнь?

Она посмотрела на него долгим взглядом и вдруг рассмеялась.

– Нет!

– Любовь? – спросил Монах.

– Любовь? – Она зло рассмеялась. – Он неспособен на любовь. На любовь, на книгу, на карьеру. Ни на что неспособен. Ленька – импотент! После смерти Норы Алиска стала обхаживать Романа Владимировича… вот и получила.

– От кого?

– Откуда я знаю – от кого? От наследников! Я ее не убивала. И вообще, что вам от меня надо? Вы думаете, я не вижу? – В ее тоне прорвались агрессивные нотки. – Не ожидала от тебя, Лешка. И от вас… экстрасенс! – Слово прозвучало как плевок, столько она вложила в него яду. Она уже не смеялась, лицо дышало откровенной злобой. – Я не обязана отвечать на ваши вопросы! – Она схватила со стула сумку и бросилась вон из зала.

Ни Монах, ни Добродеев не попытались ее задержать.

– Ну и ведьма! – Добродеев поежился. – Бедный Ленька. Я пересекался с ней на тусовках, но там все было чин-чинарем, смеялись, танцевали, а тут такой взрыв. Теперь я его понимаю, я бы с такой тоже стал лузером. Я бы ее просто боялся.

– Тебе не кажется, что она играла? – спросил Монах.

– Зачем? Она окосела… ой, простите великодушно! – Он прижал руки к груди. – О дамах или хорошо, или никак. А вообще, Христофорыч, пустой номер. Это не она.

– Не факт. Ты думал, она после этого пойла сразу признается? Что это, кстати?

– Шартрез. Страшная вещь.

Монах налил в рюмку Ирины из графинчика, опрокинул, с шумом выдохнул:

– Неплохо! Очень даже неплохо! Ну, Митрич, подгадал! Актриса из нее хоть хорошая?

– Понятия не имею. По слухам, старый Левицкий пытался ее пристроить в драму, что-то до меня доходило… но она там не удержалась. Характерец сам видишь какой. – Он помолчал. – Я одного не понимаю: ей что, по барабану, что у ее подруги был роман с ее мужем? Леньку она презирает, а с подругой поддерживает отношения? Так получается? За всю свою бурную жизнь я убедился, Христофорыч, что любовь умирает, а ревность никогда. Даже когда амур пердю, все равно ревнуешь до полного помрачения. Или я чего-то недопонимаю?

Монах пожал плечами.

– Я вообще не ревную, – заметил. – Не хватает какого-то гормона или фермента в организме. Или гена. Может, у Ирины тоже не хватает?

– Не ревнуешь? – поразился Добродеев. – Никогда?

– Нет. Непродуктивное чувство.

– Это ты мне как ясновидящий?

– Нет, как человек с богатым жизненным опытом. Знающий себе цену.

Добродеев долгую минуту рассматривал Монаха, потом сказал:

– Не верю! Человек не машина – продуктивно, непродуктивно. Даже если знаешь цену. Нет правды жизни.

Монах кивнул, соглашаясь. Он с улыбкой смотрел на журналиста – тот почувствовал себя сосунком и уже в который раз подумал, что есть что-то такое в Монахе, какая-то мудрость, высшее знание и понимание, что ли… И то, что Монах называет себя волхвом, уже не казалось Добродееву шуткой – может, правда?

– И чего мы добились, Христофорыч? Похоже, пустой номер, – сказал он после паузы.

– Не пустой, Леша, всяко лыко в строку. Полезно для создания ауры и атмосферы, а уже потом в тумане проступит фигура убийцы. Она знала о романе мужа и подруги. Раз. Она понимала, что Алиса пыталась соблазнить старика. Два.

– Ничего нового, мы это уже обсуждали. Думаешь, проступит?

– Даже не сомневайся. Степень неприятия и ненависти внутри этой семейки просто пугает. Интересный момент… Она сказала, что Лика… Как она сказала, Леша, – безродная или беспородная? И старик тыщу раз пожалел. Как-то так.

– Не помню. Она много чего наговорила. Она их всех ненавидит. Она весь мир ненавидит. Ты как хочешь, Христофорыч, а я не вижу ее в роли убийцы. Бросить бомбу на планету Земля она смогла бы, а убить… не вижу. Ни Алису, ни старого Левицкого. Ни тем более тетку мужа или Нору. А насчет Лики… Может, он жалел, что зачал ее? Он был весьма немолод, когда она родилась. Поздний ребенок, случайный… как снег на голову. Только время настало пожить для себя, как снова пеленки, бессонные ночи. Может, не хотел ее.

– Может.

– Ты по-прежнему считаешь, что убийца один? Ирина неврастеничка, а убийце хладнокровия не занимать. Не вижу я ее… Да и какой из нее снайпер?

– А кого видишь? – спросил Монах.

Добродеев пожал плечами.

– Я не знаю. Возможно, Ларису… Судя по твоим рассказам, она сильная личность. А кроме того, были и другие гости. Да и нанять со стороны можно. Это ты там был, тебе и карты в руки. Она сказала, что ты экстрасенс… Может, и правда? Что ты чувствуешь? Кто?

– Есть у меня одна мыслишка, Леша. Что-то носится в воздухе… этакое. Кстати, ты обратил внимание на ее слова – она сказала, что боится за мужа, якобы всех Левицких хотят извести?

– Обратил. Думаешь, она хочет накормить его цианистым калием?

– Я бы не удивился, Леша, она же его ненавидит…

Глава 18

Лариса

Монах схоронился от ветра за углом дома на противоположной стороне улицы и наблюдал за происходящим в офисе Ларисы через ярко освещенное окно. Ее помощник ушел около получаса назад, и Лариса была там одна. Она раскладывала бумаги, некоторые относила в металлический шкаф, другие укладывала в ящик письменного стола.

Они не виделись с самых похорон старого Левицкого.

…Старое кладбище в непогожий зимний день – снег с дождем, плоские, неровные, вязнущие в насыщенном влагой воздухе звуки полузабытой тягучей мелодии, странно ритмичной и чужеродной, вполне танцевальной, никак не напоминавшей скорбные кладбищенские марши.

– Что это? – спросил Монах, наклоняясь к Лике.

Она, заплаканная, посиневшая от холода, висла на его руке.

– «Реки Вавилона»[7], песня такая, папочка ее обожал. Все время слушал. – Она зарыдала, уткнувшись ему в плечо…

Провожающие в черном, сутулясь, хоронясь от порывистого ветра, стояли кучкой вокруг ямы, на дне которой уже собиралась вода. Они стояли вместе, но и как бы отдельно друг от друга: люди из театра, слегка гротескные – представительные немолодые мужчины и женщины в шляпах и длинных шарфах; Элла Николаевна, тяжело опираясь на руку доктора Владимира Семеновича; Лариса, Виталий и Екатерина – вместе, плечом к плечу, как в добрые старые времена; Леонид с недовольным лицом, Ирина, равнодушно смотрящая поверх голов; тонкая бледная Юлия с непокрытой головой, с мокрыми, скрутившимися в трубочки прядями волос, и Монах с плачущей Ликой. Смерть отца не объединила детей, и Монах представил себе, что через пару часов, до конца выдержав и соблюдя ритуал, они разбегутся навсегда. Не забыв забрать деньги.

Время от времени он взглядывал на Ларису, но она упорно не желала встречаться с ним глазами. Последний раз они виделись в тот вечер, когда умер старый Левицкий.

Дождь усилился. Лицо Левицкого, с заострившимися чертами, подправленное визажистом из погребального дома – неожиданно яркий румянец на скулах, – проваленные глазницы, торчащий подбородок, было в крупных водяных каплях: казалось, он плачет. Серебряная сережка блестела в ухе.

Печально. Тоскливо. «Реки Вавилона»…

«По какой реке он сейчас плывет», – подумал Монах. С бородатым молчаливым лодочником с большим веслом, среди глубоких мрачных вод, на ту сторону. Его земная история закончилась, пришла пора поставить точку. Ему вдруг показалось, что на лице Левицкого промелькнула улыбка, как будто он знал что-то и его забавляло, что они этого не знают. Или подслушал его мысли…

…Поминки были в «Белой сове». Народ приехал замерзший, холодный и с удовольствием налег на еду и напитки. Монах хотел поговорить с Ларисой, но обнаружил, что ее нет – ушла, не попрощавшись. Актеры говорили речи, вспоминали великого мэтра, желали царствия небесного. Женщины всплакнули. Леонид сидел с замороженным лицом, Ирина явно скучала – сидела, полуотвернувшись, рассматривая пустой подиум. Элла Николаевна выпила, раскраснелась, постучала по бокалу и бухнула хрипло:

– А чего это мы сидим как на поминках! Прямо тошно! Ромка смотрит на нас сверху и смеется. Он приказал хоронить его без соплей, а посему – прекратить сопли! За Ромку! За любовь! Барышни, помните нашего Ромочку? Ни одна из вас, засранок, не устояла! Признавайтесь! Не устояла? То-то. Какой мужик был! Лидером жил, лидером помер. Царствие ему небесное!

Леонид привстал, на лице возмущение. Ирина дернула его за рукав, и он послушно упал обратно.

И пошло-поехало. Когда дошло до альковных признаний пожилых матрон, театральных сплетен и анекдотов, Монах нагнулся к Лике и сказал:

– Как ты? Может, пойдем? Как-то они слишком раздухарились…

– Ну что вы! – Лика улыбнулась, глазки вспыхнули. – Папочке понравилось бы! Это же свой брат-актер, им везде театр. Я останусь. А Ленька сбежал! Не комильфо дураку, – прибавила она.

…Монах по-извозчичьи притопывал, чувствуя, как холод забирается под дубленку. Можно было бы зайти внутрь, но он стоял столбом, рассматривая ее в окне. Ему было интересно наблюдать ее тайно, в естественной обстановке, спокойную и деловитую. Он смотрел на нее и вспоминал, как за завтраком она не смотрела ему в глаза, поминутно краснела и отдергивала руку, когда они одновременно тянулись за сахаром или хлебом. Не умела она держать себя на равных со случайным мужчиной после ночи любви, была старомодна и труслива, и он, отказавшись от завтрака и наскоро проглотив кофе, ушел.

Уходя, попытался поцеловать ее на прощание, но она, не глядя ему в глаза, уклонилась. Жорик, помирая от любопытства, добивался, где он провел ночь, но Монах буркнул, что бродил по улицам, нужно было подумать. Жорик сказал, не надо нас дурить, на улице минус двадцать с ветром, какая, на хрен, улица. Не хочешь – не надо, сказал он, хотел по-дружески совет или подсказать, потому что он, Монах, с женщинами не умеет, даром что был три раза женат. Именно потому и женится без конца. Идеалист, а женщины любят основательных, а у него, Монаха, ни кола ни двора, хотя…

Тут Жорик задумался, вспомнив красоток-жен Монаха, которые до сих пор звонят, зовут и надеются, махнул рукой, сказав себе – черт их разберет! Вот и его собственная женщина, Анжелка… живут нормально, а если спросить: Жорик, ты ее понимаешь? Почему она, к примеру, покупает одежки на два размера меньше, как будто не видно, что так еще хуже – и закрылки и живот как на рентгене, – или дружит с аферисткой Зойкой, которая вечно одалживает деньги и никогда не возвращает и все время врет. Черт их знает! Нет, нет и нет! И нечего себе забивать голову, проще надо быть. Во! Проще. А у Монаха вечно сложности, вечно проблемы, и, главное, вечно одно и то же. Вроде сладилось, вроде ясно, к чему идет, а он в самый ответственный момент схватил рюкзак и сбежал. Бродяжья душа!

И теперь эта… Лариса! Что за личность – непонятно. Анжелка их видела в городе, говорит, ни рыба ни мясо, наш Монах красавец против нее, да еще и убийства. Да еще и эта сопливка Лика… с голоском как у Буратино – если не отвечает мобила, наяривает по домашнему. Пищит по десять раз на дню… Опять ввязался Монах неизвестно куда, не успел вернуться из лесу и попал. А эти сестры еще друг дружку из-за него порешат… ревность – страшная сила. Сильнее любви. А ему, Жорику, доступ к телу и мозгу великого гуру перекрыт – а тут проблем по бизнесу немерено, посоветоваться, обсудить, ан нет. Он гуляет по ночам, думает. Эх, Монах, Монах! Ведь не мальчик уже.

Свет в окне погас, и Монах выступил из-за угла. Она вышла из подъезда, постояла на пороге, словно раздумывая, и неторопливо пошла к троллейбусной остановке. Он нагнал ее, ступая бесшумно, как большой зверь, тронул за локоть. Она вскрикнула и отскочила. Тупиковая улочка была пустынна, хотя было всего-навсего около девяти; казалось, их двое во всем городе. Светили неярко фонари, да изредка проезжал одинокий автомобиль, освещая фарами темные окна домов. Здесь были в основном офисы.

– Откуда вы… ты взялся? – вырвалось у Ларисы. – Ты меня напугал!

– Нужно было вызвать такси, – сказал Монах. – Ты… одна?

– Одна. А ты как здесь?

Монах рассмеялся.

– Случайно.

Теперь рассмеялась Лариса.

– Давно?

– Не очень. Поужинаем где-нибудь?

– Я устала, Олег… – В ее голосе была нерешительность.

– Хочешь к Митричу? Он спрашивал о тебе, – соврал Монах.

Она не ответила, и они шли некоторое время молча. Потом она сказала:

– Пошли ко мне, я приготовлю что-нибудь…

– Ты будешь отдыхать, а ужин приготовлю я. Картошка есть?

– Есть. Давай вместе.

– Идет. Ты расскажешь мне про следователя.

– Они все время спрашивают об отце… Олег, я боюсь. Тебе что-то известно?

– Нет, Лариса, мне ничего не известно. Уж скорее тебе.

– Мне кажется, они думают, что отца… тоже убили. Эта мысль не дает мне покоя, я говорю себе, что это невозможно, но ведь что-то происходит. Это… чудовищно! Алиса умерла прямо за столом…

«Алиса была убита прямо за столом», – подумал Монах.

– …теперь отец! Все свои, никого чужих, все на виду! Что это? Какое-то наваждение! Если правда, что отец… отца… Я ничего не понимаю!

Монах неопределенно молчал.

…Он помог ей раздеться. Небрежно бросил свою видавшую виды дубленку на вешалку.

– Ты тоже думаешь, что отца убили… – слово далось ей с трудом, – и мы теперь все под подозрением?

– Не думаю, – сказал Монах. – Она сидела за столом, он стоя чистил картошку. Нож и картофелина споро двигались в его руках. – Ты знала, что он болен?

– Знала. Владимир Семенович сообщил месяц назад. Я сказала, что у меня есть связи, можно положить его в областную онкологию, но он сказал, что отец не хочет, и попросил сделать вид, что я ничего не знаю. Я была у отца, принесла виски, всякие копчености… Последние несколько лет я была в доме только в день рождения мамы, и, я думаю, он все понял. Он лежал; я достала стаканы, Юлия помогла разложить закуски. Лики не было, к счастью, и нам никто не мешал. Мы выпили… Он так смотрел на меня, ты не представляешь… с сожалением, с насмешкой, как будто прощался. Он понял, что я знаю. Но мы не говорили об этом. Вспомнили маму, как жили все вместе в доме… Он сказал, ты уже большая… как все быстро! Помню, вы были маленькие, смешные, просились на руки, радовались игрушкам, а теперь… Он не закончил, но я поняла: а теперь я вам не нужен. Как же так, сказал, нет внуков, хотелось бы потискать малыша, пусть бы потопал по старому дому… Ленька не состоялся и уже вряд ли состоится, ты – умница, но и у тебя как-то не складывается. Неужели вы платите за мои грехи? Недостаток внимания, частые поездки… я помню, ни разу не был в твоей школе, и тому, чему отец учит сына, Леньку учили друзья или порножурналы. Я стала возражать, что у нас было все, просто люди разные, и никаким воспитанием этого не изменишь, просто такие уродились. Знаешь, мне казалось, я не любила его за вечные подколки, насмешки, ерничество, даже за то, что он изменял маме… А в тот вечер уже ничего не стояло между нами, это действительно было прощание. Я испытывала такую пронзительную любовь, такую жалость, такую боль… – Она замолчала и заплакала.

Монах дочистил картошку, прикинул, хватит ли, и начал строгать крупными ломтями на сковородку. Все молча, нахмурясь, серьезно.

– Я держала его руку… в первый раз в жизни, он так и уснул, – Лариса вытерла слезы. – И когда он вдруг позвал гостей, это тоже было прощанием. В том, что он позвал всех тех, кто был в день рождения мамы, был какой-то странный смысл… Я была против… После Алисы, я не хотела никого видеть. Может, это было предчувствие. Во всем был странный смысл, странный привкус, пронзительность… даже в рассказе Эллы Николаевны о любви! Ты знаешь, что она была в него влюблена? Всю жизнь. Были слухи, что она пыталась покончить с собой. Мне кажется, они были любовниками, а потом отец ее бросил. Он всех бросал в конце концов. И то, что она осталась одна… я думаю, это из-за отца. И то, что он стал просить у нас прощения… Это было ужасно! Никто ничего не понял, а мне хотелось плакать. И мне кажется, я знала, что это все не просто так, что это конец, что он умрет. Я не знаю, почему она стала говорить о любви, может чувствовала, что это прощание? И зачем-то вспомнила эту историю. И отец умер, пока она рассказывала… какой в этом смысл? Это знак?

– Знак?

– Ты же ясновидящий! – вскрикнула она. – Ты же говорил, что всюду знаки! Что они… с той стороны все время подают нам знаки!

– Не знаю, Лариса. История действительно замечательная. Ты говорила с Эллой Николаевной?

– Я ее не видела с тех пор. Я никого из них не видела.

– Леонида тоже?

– Леонида тем более, мне его общество никогда не доставляло удовольствия.

– Ты знаешь, что он и Алиса были любовниками?

Она взглянула на него с усмешкой.

– Откуда ты знаешь?

– Я нашел фотографию, где они вдвоем. Когда был у твоего отца – он позвал меня недели за две… Мы хорошо посидели тогда, я рад, что был у него. Я думаю, я ему нравился. – Он вспомнил, как старый Левицкий предложил ему жениться на Ларисе… – Фотография лежала под диваном, кто-то положил ее туда намеренно, для меня, или выронил из книги случайно. А ты откуда?

– Это Лика, она законченная интриганка. А про Леню… Я видела их вместе, еще летом. Они выходили из ресторана вечером, на подпитии, и целовались прямо на улице.

– Ирина знает, и мне кажется, ей все равно, – заметил Монах.

– Дело не в этом…

– А в чем?

– Понимаешь, Ирина и Алиса выросли в одном дворе, обе из неблагополучных семей, обе были предоставлены сами себе. Они были очень близки, обе сладкие до приторности, манерные, и еще… Они все время подчеркивали свои прелести – юбки до пупа, открытая грудь. Ирка, правда, злая, а Алиска вечно хихикающая. Знаешь, иногда девочки меняются платьями, косметикой… даже кавалерами. Это именно тот случай. Она знала, что Ленька спит с Алисой, и я не удивилась бы… – Она запнулась.

Монах молча ожидал.

– …если бы они делились и все рассказывали друг дружке, понимаешь? Близость между ними была запредельная. Алиса часто оставалась у них ночевать, и… – Она снова запнулась.

– Любовь втроем?

Лариса кивнула.

– В них чувствовалось что-то… извращенное. В гостях у отца они всегда сидели рядом, часто держались за руки, обнимались, шептались… это бросалось в глаза, понимаешь? – Она поежилась и спросила: – Ты с ней говорил?

– Говорил. С твоим братом я тоже говорил и показал ему фотографию. Он страшно разозлился. Оказывается, Лика его шантажирует. Но если Ирина знает и не имеет ничего против…

– Ленька дурак. Он боялся, что узнает отец. Отцу Алиса нравилась, она с ним откровенно заигрывала. Если бы он узнал об их отношениях… Ленька ждет не дождется отцовых денег… Господи, какие деньги? Откуда у отца деньги? Леньке любого наследства хватит на месяц, он мот. Оба они… Я откажусь от своей доли в пользу Лики, мне не нужно. Юлия хорошая хозяйка, им хватит надолго. Пусть только закончится следствие.

– Лика останется с Юлией?

– Да. Я предложила ей переехать ко мне, но она отказалась. Мы с ней не очень ладим, и я вздохнула с облегчением. Юлия во всем ей потакает, а она ее ни в грош не ставит. Юлия еще наплачется с ней. Пока был жив отец, он ее окорачивал, она его обожала… Олег, что нам делать? Что мне делать? – Она смотрела на него с надеждой и страхом…

Он поднял ее с табурета, и она прильнула к нему. Он целовал ее и чувствовал, что губы у нее соленые от слез. Она горячо отвечала, и он подумал, что, кажется, сумел разбудить ее. Не отрываясь от ее губ, он нашарил за собой газовый выключатель. Пламя под сковородкой фыркнуло и погасло…

Одно на уме, сказала бы Жорикова Анжелка…

– Ты моя маленькая… – шептал Монах, целуя ее, раздевая ее, расстегивая какие-то пуговки и застежки, высвобождая ее из одежек. – Моя девочка, мое чудо нежданное… Я так соскучился! Все пройдет, все будет хорошо, честное слово. Иди ко мне…

Горел ночник, и спальня казалась им сказочным гротом, уютным, тайным…

Лаская ее, он бормотал всякие смешные словечки, неожиданно для себя, удивляясь нежности, которую сейчас испытывал, так как был уверен, что такой старый и закоренелый циник, каковым считал себя, ни на что подобное уже неспособен. Мелькнуло видение костерка на берегу небыстрой речки, даже шум кедрача на ветру долетел и запах влажной травы, и впервые ничто не шевельнулось в душе Монаха, и он подумал, что, похоже, он приплыл в гавань обетованную и пришла пора бросать якорь…

…Ночью она сказала шепотом:

– Олег, тот шнур, которым убили Алису… Я видела, как Элла Николаевна держала его в руках. Когда все подошли к окну смотреть на снег, она взяла его с подоконника… Я не знала, сказать или нет… Ни за что не поверю!

– Лара, кто отец Лики? Поэтому Каролина не ушла? – спросил Монах невпопад, и она закрыла ему рот ладонью…

Глава 19

История любви

…Он стоял на пороге, приложив палец ко рту, призывая ее к молчанию. Она, схватившись за сердце и раскрыв рот, с ужасом смотрела на него.

– Вы мне звонили, я Сергей Ермак, – произнес мужчина.

– Господи! – простонала она. – А я думала… Андрей! Похож-то как! Рост, стать… Брат?

– Не очень п-похож. – Мужчина слегка заикался. – Мы с Андрюшей росли вместе. Что случилось, Светлана?.. – Он вопросительно пошевелил пальцами.

– Михайловна! – торопливо подсказала она. – Светлана Михайловна.

– Светлана Михайловна, можно п-по п-порядку?

– Да, да! Ты с дороги? Может, чайку? И поговорим.

– Можно и чайку. Вы ему кто? Соседка?

– Я живу на первом этаже, у меня тут своя квартира. А эта сынова, они сейчас в Италии, я и сдаю, копейка всегда нужна. Андрей жил у меня полтора года. А ты где остановился? Хочешь, живи здесь. Я Андрюшу любила, хороший парень. Аккуратный, платил вовремя, всегда с уважением…

– Так что же случилось? – спросил он снова, когда они уже сидели за столом на кухне. – Сядьте, Светлана Михайловна.

Женщина уселась, подперла щеку мощным кулаком, вздохнула. – Ушел наш Андрюшенька, царствие ему небесное! Я как нашла его… Андрюшу, пришла убраться, и увидела его на диване, подушки на полу, а он лежит уже холодный. Врач сказал, трое суток как умер. Я сразу кинулась к нему в банк, он в банке работал, вроде деньги во-зил… Машина такая черная, страшная, как танк, однажды заскочил домой на минутку, а ее поставил под домом, так у меня, поверишь, аж сердце встало, господи, думаю, бандиты! Ну, они сразу прислали людей, приехала полиция, всех расспрашивали, искали родных и знакомых. Меня тоже спрашивали, а что я, я сказала, хороший парень, порядочный, платил вовремя и никаких друзей-гулянок. Я раза два заходила вечером, якобы забыла занести чистые полотенца – я у него убиралась, – хотела посмотреть, а он сам один, телевизор смотрит. Я – чайку, посидим, поговорим, я ему про свою жизнь, а он мне про работу, какая опасная, и все такое. Про тебя говорил, есть, говорил, у меня дружок, ближе брата… Я тебе звоню, как это случилось – у него на холодильнике бумажка с твоим телефоном висела, а ты не отвечаешь. Из банка, наверное, тоже звонили, а ты вот только сейчас приехал…

– Не мог ответить, Светлана Михайловна, был далеко, за океаном. Отчего же он умер?

– Как мне сказал участковый, была эта… экспертиза, от сердца, говорят. Работа нервная, вот сердце и не выдержало.

– Вроде никогда не жаловался. Значит, вы никого у Андрея не видели?

– Ну как… Они тоже спрашивали. Были… – она понижает голос, – женщины, как же, парень молодой, неженатый. Я говорила, ты бы женился, Андрюша, зарабатываешь хорошо, нашел бы себе местную, с квартирой, вон сколько безмужних. А он только смеялся, говорил, я еще молодой, успеется, не нагулялся. Видела я несколько раз, приводил… раскрашенные, смотреть тошно.

– Разных?

– Разных. Раз-два, и новая. Я еще спросила, что, найти, мол, не можешь, а он говорит, не могу. А какую ж тебе надо, спрашиваю. Ну какую, хорошую, хозяйственную, чтобы детей любила. А я ему: не там ищешь, Андрюша, такие по ресторанам не шастают, могу поспрошать, если хочешь, у меня знакомая свахой работает, хорошая женщина. Расскажешь, что тебе надо, ну там, цвет волос, чтобы в теле, и возраст, она тебе и подберет, у нее картотека есть на все вкусы. И не бедную. А он только смеялся, говорил, а как же любовь? Самое главное, говорил, любовь. – Светлана Михайловна вздохнула. – Вам, молодым, одна любовь в голове, а когда проживешь жизнь, понимаешь, что любовью сыт не будешь. В наше время девушка была скромная, работящая, училась заочно, а теперь? – Она махнула рукой. – Но вроде последнее время у него появилась… Я их видела вместе, а потом Тася из пятой квартиры тоже сказала, что видела. Андрей, говорит, радостный, под ручку ее поддерживает, цветочки держит, наперед пропускает, а она из себя непростая, одета красиво, волос длинный. Он ее целует, а она уворачивается и тоже смеется.

– Когда это было?

– Когда? – Она задумалась. – Еще тепло было, в конце августа или в сентябре. Потом, когда это случилось, я хотела ей позвонить, на холодильнике на бумажках наклеены телефоны, вот и твой там… так ее телефона не было. И еще… Их фотография стояла на комоде, тоже нет. Поссорились вроде, и на похороны она не пришла, может, не знала. Банк хоронил, они же и поминки справили в кафе около похоронного бюро, сотрудники были, восемь человек, начальник ихний, да мы с Тасей, и все. Как сирота… – Она всхлипнула. – Вот так, был человек – и нету. Все говорили, хороший человек, надежный, никогда не откажет поработать вместо кого или еще как помочь. А крепкий какой был! Мне шкаф играючи передвинул…

– А эта женщина, когда вы ее видели в п-последний раз?

– Да разве ж упомнишь? Я ее всего-то два раза и видела. В конце сентября или октябрь уже был? Не помню. Было тепло еще, она в белом плащике, тонкая, справная… бежали к подъезду за руки, смеялись.

– Откуда бежали?

– Так от машины же! От машины, синяя такая, небольшая…

– Машина Андрея?

– Нет, у него машины не было. Видать, ее машина. Тася говорила, и одета красиво, и сумка красивая. Она еще удивилась… – Светлана Михайловна запнулась.

– Что?

– Ну… не знаю, как сказать. Вроде непростая из себя…

– Не для Андрея? – догадался гость.

– Ты только не обижайся, Сережа, но ему бы кого попроще, понимаешь? Такие непростые… разве они серьезно? Парень здоровый, крепкий, а она, поди, замужем, вот и бегала от мужа. Мы с Тасей так и решили… – Она осеклась. – А когда бросила его, опомнилась, так у него сердце и не выдержало. Ему бы девушку хорошую, я все время говорила…

– С кем из соседей можно п-поговорить? Кто еще живет на п-площадке? Из какой, вы сказали, Тася? Из п-пятой?

– Тася из пятой. Можно и поговорить, да только вряд ли что путное скажут. У всех своя жизнь. Ну, Миша еще из третьей, если будет трезвый, или с его женой, вечером, когда с работы придет. С кем еще? – Она задумалась на миг и воскликнула: – С бабой Верой, она, как погода, сидит на скамеечке во дворе, «гуляет», всякого зацепит, любопытная Варвара…

– Понятно. Светлана Михайловна, п-проводите на кладбище? Я на машине.

– Конечно, только скажи, когда, я ж не работаю, отработала свое. Всегда могу проводить…

…Они стояли у засыпанного снегом могильного холма. Из-под снега видны были пластмассовые цветы ядовитых химических расцветок и мокрые черные ленты с нечитаемыми уже надписями. В воздухе стояла мокрая колючая морось, временами переходящая в снег с дождем. День с утра был мягкий и туманный; хмурилось серое небо, а ближе к полудню повалило. Печально чернели столбы кипарисов, отмечающие могилы. Как часовые в тот мир… Светлана Михайловна заплакала – тихо шмыгала носом, деликатно промокала глаза платочком. Мужчина стоял молча, сняв кепку. На самом верху холма лежал букет свежих роз – атласно-белых, с неожиданно багровыми подпалинами по краям лепестков, укутанных в бледно-розовую вощеную бумагу. Длинные, совершенной формы цветки в крупных каплях влаги, мощные, как нога страуса, шипастые стебли и темно-зеленые чеканные листья казались живым воплощением некой потусторонней мрачной готики. Живое на мертвом…

– Цветы, – пробормотала Светлана Михайловна. – Смотри, какие красивые цветы… Из банка Андрюшиного разве кто-нибудь? – Мужчина не ответил, и женщина вдруг сказала убежденно: – А ведь это она! Она! Смотри! Они же дорогущие, это не всяк сможет. Она, помяни мое слово, она! Прознала и пришла… может, любила. Господи, – вздохнула, – грехи наши тяжкие… Ты постой тут пока, попрощайся с Андрюшей, а я пойду погуляю.

Она пошла по дорожке меж черных тонущих в тумане памятников – медленно, тяжело, останавливаясь, чтобы рассмотреть портреты и имена, внутренне охая, увидев знакомые, а мужчина остался стоять у холма…

…Уже на выходе навстречу им попалась похоронная процессия. Странная музыка, необычно одетые люди, шляпы и вуали. Богатый гроб, цветы, венки.

– Непростые, видать, – сказала Светлана Михайловна, крестясь. – Тут в начале у нас знаменитости всякие, – она махнула рукой. – И музыка не наша…

Синкопированная яркая сочная мелодия, южная по духу, не вписывалась в сырой зимний день и казалась здесь такой же экзотикой, как если бы на деревьях вдруг появились пестрые попугаи.

– Кого хоронят? – спросил Сергей крайнего провожающего.

– Романа Левицкого, известного режиссера…

Глава 20

Визит к старой даме

Проходит день, и ночь проходит,

Ни сна, ни грез в ночи немой,

И утро новый день приводит –

Такой же скучный и пустой.

И то же небо с облаками,

Бесцветное – как жизни путь,

Где упований нет пред нами,

Былое не волнует грудь…

П. Огарев.

«Проходит день, и ночь проходит»

– Элла Николаевна, кто отец Лики? – вдруг спросил Монах, сверля старую актрису взглядом.

Они расположились за журнальным столиком в квартире старой актрисы, она – на диване, он – в кресле напротив. На столике стояли бутылка водки и соленые орешки в керамической вазочке. Разговор крутился вокруг известных событий, последней вечери, похорон, детей Левицкого…

– Олег, что за неумные вопросы? – Элла Николаевна ухмыльнулась, вздернула чудовищные брови. – Откуда такая гениальная мысль?

– То есть вы хотите сказать, что Лика – дочь Романа Владимировича?

– Именно это я и хочу сказать. А вот ты, мой друг, что хочешь сказать?

– Ну… это гипотетическая мысль, – отступил Монах. – Я знаю, что Кара собиралась уйти от него, Лариса рассказывала, и я предположил, что она забеременела от любовника, а потом у них что-то разладилось, и она осталась с Романом Владимировичем. Лика совершенно другая, даже внешне, кроме того, Лариса и Леонид ей как чужие… особенно Леонид.

– Вы, мужчины, все не так понимаете и ставите с ног на голову. И еще смеете издеваться над женской логикой. Она не другая, мой друг, она точная копия Ромы, его клон – посмотрите как-нибудь его фотографии в ранней молодости. И норов тот же – оба безбашенные, и в этом их прелесть – эксцентричные чудаки украшают бытие. Правда, в разумных дозах. А что те двое ее не любят, так тут обычная зависть и ревность – Рома отличал ее, она была как… даже не знаю, как сказать, как его часть, рука, голова, ухо. Сиамские близнецы! Вот. Они были как сиамские близнецы. Это Ленька и Лариска другие, а не Лика. Ленька – напыщенный дурак, Лариска – зануда, вроде его сестрицы Нины, и диктатор. Эта девочка, Лика, вылитый Ромка, и он это знал. И насчет Кары тоже ошибаешься, мой друг. Не Кара собиралась уйти, а Рома! Причем к вашей покорной слуге. – Она ткнула себя пальцем в грудь и хрипло расхохоталась. – Ко мне. Да, да, ко мне! Были и мы рысаками. Дети уже большие, Лариске, кажется, восемнадцать было, Ленька на три-четыре года моложе. Маменькин сынок…

Монах после продолжительной паузы пробормотал:

– И почему же…

– Потому что Кара забеременела. Рома договорился, что меня возьмут в областной театр в одном славном городишке – сначала я уехала, а потом и он собирался, через пару месяцев. Сижу я там, осваиваюсь, он звонит каждый день – пылает, горит, скучает; иногда приезжает. Когда, спрашиваю. А у него все отговорки, все тянет резину, то одно, то другое. А потом позвонила мне приятельница из нашего театра и кричит: «Элка, сядь, а то упадешь! Наш Рома снова счастливый отец!» Я опупела! Каролина, говорит, уезжала на пару месяцев, вернулась с лялькой. У нас как раз в родильных домах стафилококк нашли, и все спасались как могли. Как же так, лепечу, неужели отец, а я ни сном ни духом… А когда он позвонил, спросила открытым текстом, как это понять, Рома? А он говорит, да, есть такое дело, Элли… он меня Элли называл – родил ребенка, девочку, боялся признаться, трус и подлец, извини, так получилось, сам не понимаю, как, не могу же, говорит, бросить ее с младенцем, сама подумай. Очень тебя люблю, но… сама понимаешь. А чего тут долго думать и понимать – действительно, не может. Я обматерила его и швырнула трубку. Врал, что не спит с ней, а сам дитя сотворил. Вот такие вы, мужики!

Поревела я, попереживала, с горя закрутила роман с одним актеришкой, только обгадилась – любить надо, а не просто так, – а потом вернулась домой. Квартира стояла закрытая, в целости и сохранности, в театр взяли без разговоров. Начала жизнь сначала. И Рома тут же, как ни в чем не бывало, обычные шуточки, поцелуйчики, комплименты. Однажды встретила его в парке с коляской, летом дело было. Прошлись по аллее, он мне про малышку рассказывает, а мне плакать хочется. Леокадией, говорит, зовут. Ликой. У них все дети на «л», Кара сама имена выбирала. А она, живая как мартышка, так и прыгает, хохочет, вертится, что-то лепечет аж захлебывается. Что она говорит, спрашиваю. Понятия не имею, отвечает Рома. У девчонки рот не закрывается, но что именно говорит, мы пока не понимаем. Радостное светлое дитя, говорит, а мне в его словах потайной смысл чудится: как же я такое славное дитя брошу? – Она помолчала, потом сказала: – У нас с ним снова началось, с полгода примерно крутили, а потом разбежались уже навсегда. Искра в землю ушла. Финита.

– Элла Николаевна, помните, вы рассказали историю… в тот, последний, вечер, помните? Про молодую актрису… Аврора, кажется? Как Мефисто ей цветы дарил, помните?

Старая актриса смотрит на Монаха с кривоватой ухмылкой:

– Ну и..?

– Мне показалось, что вы не просто так ее вспомнили, тут что-то личное. Старый умирающий влюбленный человек, последняя безнадежная любовь… И во время рассказа Левицкий умирает. Я прав?

– Опять выдумываешь? Ну и фантазия у тебя, мой ясновидящий друг! Рассказала и рассказала, настроение накатило. А Рома… умер, потому что пришло время. Знаете, у нас, стариков, его совсем мало осталось. Последние песчинки шуршат, вот-вот колба опустеет. Последние, из чистого золота. В прямом смысле из золота – вот, на комоде, видишь? Наша семейная реликвия. Дед называл их «четвертак» – срок у них пятнадцать минут. «Клепсаммидион» на латыни. Клепсаммидион с золотым песком. Какое выразительное слово. И жизнь прошла, как песок сквозь пальцы. Все прошло, Олег. Такой вот… мидион. И самое гадкое знаешь что? Ты становишься пустым местом. Нет тебя. Окружающие смотрят мимо тебя. То, что ты личность, талант, красавица, никого больше не… – она кашлянула, – колышет.

– Не согласен, – сказал Монах. – Талант не пропьешь.

– Глупое замечание, молодой человек. Глупейшее. Может, и не пропьешь, но и приложить некуда. Таланту нужна публика, признание, восторг, а когда твои песочные часы отстукивают последние секунды и высыпают последние песчинки… Ну да ладно, не пропьешь так не пропьешь. Хотя спорно. А давай накатим под настроение, – она кивнула на рюмки, и Монах потянулся за бутылкой.

Они выпили.

Элла Николаевна крякнула, разжевала орешек и сказала, глядя на Монаха шальными пьяными глазами:

– Ты меня не слушай, мой друг. Это такое старческое кокетство – ах, жизнь прошла, ах, все в прошлом. А вы все дружно возражайте. Ты думаешь, я помню, сколько мне лет? А вот вам! – Она скрутила кукиш и помахала им в воздухе. – Да у меня еще поклонников воз и маленькая тележка. Цветы дарят, звонят, зовут… – Она хихикнула. – И на мордобуке от желающих покоя нет – правда, я прилепила фотку юной сексовочки, пишу всякую чушь, а они ведутся! Между прочим, ты мог бы сказать, что я прекрасно выгляжу.

– Вы, Элла Николаевна, выглядите… просто охренительно!

Актриса довольно рассмеялась:

– Признаюсь, таких комплиментов я еще не получала. Спасибо.

– Вы сказали мордобук… фейсбук? – догадался Монах.

– Он самый. Да этот ваш Интернет как… – она запнулась, подыскивая удачное словечко, – bonmot, – толпа, вечный карнавал, драка, адреналин. А сплетни! Никакой творческий коллектив не сравнится. Какая старость! Некогда, мой друг.

Монах испытывал странное чувство, коктейль из восхищения, искренней симпатии и жалости. Левицкий, доктор, Элла Николаевна были представителями старого поколения… монстрами! Это была штучная работа матушки-природы, и время было над ними не властно. Относительно не властно… увы.

– Так что насчет истории Авроры и Мефисто? – напомнил он. – Был умысел?

Она рассмеялась и погрозила пальцем.

– Опять гениальная мысль! Ты действительно ясновидящий, мой друг. Был! Был умысел… или замысел. Был. На фоне бурного романа Авроры и неизвестного розодарителя расцвел наш с Ромой. Это было наваждение, сумасшествие, он хватал меня в каждом углу, нам хотелось дотронуться, прижаться, даже пнуть, если на людях – так незаметно пнуть ногой, а что мы несли! Какие говорили гадости, чуть не до драки доходило, все бросались нас разнимать… это было вроде игры. Помнишь «Укрощение строптивой»? Я играла Катарину… себя я играла! Каждое словечко, каждая блистательная дерзость, полная яда, каждая словесная стрела разили наповал. Губы говорили дерзости, а взгляд кричал: я тебя люблю! Я тебя хочу! Это был пик нашего романа. Драйв! На всю жизнь. Может, мудрость в том, что такая любовь вспыхивает и прогорает как шутиха, у нее нет будущего, только память остается, и никакие жизненные пошлости ее уже не сотрут. Даже предательство.

Она замолчала, задумалась. Монах сидел тихо, как мышь. Как большая толстая умная мышь, и думал, что Левицкий ушел, вспоминая, и в том, что он ушел под рассказ о любви, был потайной смысл и замысел или… умысел, как сказала Элла Николаевна. Умысел?

– Подай-ка мне альбом, вон, на камине. Все мы во всей красе, молодые, прекрасные, и много еще впереди.

Монах подал ей тяжелый кожаный альбом.

– Смотри! Это я! Это Рома. Это Кара.

Она была блистательна! В пышном бордовом платье и жемчугах, с локонами, с лукавой ухмылкой в глазах и на губах. «Чертовка!» – подумал Монах с удовольствием.

– Это я! Катарина. А вот Рома! – Она ткнула пальцем. – Хорош? И ведь не красавец, а как глянет, мороз по коже. Вулкан! Аура, харизма… не знаю что. Эх, жизнь моя…

А это весь коллектив, на какой-то праздник. Классика – верхние на стульях, нижние лежат. Электрик Иннокентий и Рома на полу, морды жуткие, электрик – синюшный и едва живой… За что я Рому уважала – ни капли снобизма! Мэтр, а мог засучить рукава и помыть пол. И с Ликой он возился, он, а не Кара. И ночью вставал, и на прививки таскал. Советы у наших баб с детьми спрашивал – чисто тебе Ретт Батлер. Кара все больше дома сидела, ушла из театра, пропала с глаз. Все думали, из-за ребенка, но я-то знаю, что у нее начались проблемы с головой. Рома однажды сказал мне, Элли, говорит, Кара живет в своем мире, и доступа туда у меня нет. Я еще хотела сказать, гулять надо было меньше да врать! Бедняга Кара и поплыла.

Она помолчала, покачивая головой. Вся там, в прошлом. Монах внимал.

– Рома был сильной личностью, энергетика сумасшедшая, и главное – никаких дурных мужских обидок, фанаберий, не дала – ну и ладно! Хотя таких было мало, честно тебе скажу. – Она рассмеялась. – Эта кустодиевская купчиха – наша буфетчица, с которой, по слухам, у Ромы что-то было. – Она потыкала пальцем в фотографию. – Наш пострел везде поспел. Это гримерша… у нее муж разбился на машине, так Рома подарил ей деньги, изрядную по тем временам сумму, и ребенка пристроил в институт. Нет, нет, между ними ничего не было, просто по доброте сердечной. Это наш директор, полное ничтожество; это наша козочка Аврора; это дьявол Мефисто, это вся остальная братия. Господи, как все быстро!

Старая актриса задумалась и, казалось, забыла о Монахе. Он рассматривал фотографии.

– Наливай! – вдруг встрепенулась она. – А я пойду принесу мясо, а то… орешки! Тьфу!

Монах налил, и у него вдруг мелькнула дикая мысль, а что, если смерть режиссера – плата за предательство? А что, если старая актриса… Он попытался отогнать неожиданную мысль, но она не отгонялась и цеплялась за сознание острыми коготками. Лариса сказала, что видела шнур с кистями в руках Эллы Николаевны… И что бы это значило? Алиса тут каким боком? Ревность? Зависть? К бывшему любовнику? К беспардонной молодости Алисы?

Старая актриса вернулась с большой тарелкой с копченым мясом, сыром, зеленью.

– Вуаля! Ваше здоровье! – Она со стуком поставила тарелку и схватила рюмку. – Нет! За любовь! За вечную загадку и проклятие! За любовь!

– Элла Николаевна, что это было? – вдруг сказал Монах.

– Когда? В какой жизненный момент? – Она смотрела насмешливо.

– Эти смерти. Нора, судья Сидакова, Алиса… что это?

– Нора? – удивилась она. – Почему?

– В машину Норы стреляли, она потеряла управление, вылетела на встречную полосу и столкнулась с рефрижератором.

– Стреляли?! В Нору? Откуда ты знаешь?

– Из достоверного источника. Ну… почти достоверного, – соврал Монах.

– Вот оно что… – Она задумалась. – Не понимаю, – пробормотала наконец. – Зачем?

– Вы знали, что Роман Владимирович болен?

– Догадывалась. Володя намекал, да и Ромина истерика – ах, виноват, ах, был плохим отцом, каюсь, каюсь, каюсь… Хотя, признаюсь, я подозреваю очередное разводилово в его духе. Ты видел, как он их причесывал? Спектакль. Режиссер в Роме всегда брал верх над человеком. Этакая игра, работа на публику, эпатаж. – Она помолчала. – Ты, Олег, убил меня, неужели про Нору правда? Уже знают, кто?

– Не знают. Перебирают ее знакомых…

Это было не совсем так, майор Мельник отнесся к версии приятелей весьма скептически, но обещал «пощупать».

– Полощут грязное белье, одним словом. Между нами, Нора была красотка и не терялась. К тому же актрисе необходимо постоянное вдохновение, и роман на стороне тут самое то. Глазки блестят, походка пружинит, не ходишь, а летаешь. Эх, жизнь моя… Я кое-что слышала, конечно, город у нас небольшой, все на виду, не спрячешься. Да и видела.

– Роман Владимирович знал?

– Наверняка нет, кто же ему скажет. Но догадывался, сам был такой.

– Как он к этому относился?

Она рассмеялась и развела руками:

– Философски. С юмором. В нем не было злобы и зависти, понимаешь? Мстить, преследовать… упаси боже! Он был занят делом, до последнего вздоха писал мемуары, читал, интересовался театром, смотрел классику по Интернету – благо полно пиратских сайтов. Общался с друзьями. Любовался своей Норой, она пела хорошо. Брал то, что она могла дать. В общем, мир и согласие полные. Если ты думаешь, что он каким-то боком… Нет!

– Возможно, кто-то из ее знакомых…

– И думать не хочу – страшно. Да и не знаю я ничего. Чтобы предполагать, нужно хоть что-то знать. А так – одни домыслы, от которых ни жарко ни холодно. Ты что, занимаешься сыском? Не доверяешь ментам? Как ты вообще попал к ним в дом?

– Да как-то… даже не знаю, что сказать, – заскромничал Монах. – Ищу потихоньку. Меня пригласила Лика, сказала, что опасается нового убийства. И в тот же вечер была убита Алиса. Лика увидела мой сайт, ну и написала…

Актриса рассмеялась:

– Знаю! Хороший сайт, я тоже хотела тебе написать… повалять дурака. Ты сказал, нового убийства? Что эта девчонка могла знать?

– Интуиция, должно быть.

– Интуиция… – проворчала актриса. – Что у тебя с ней? Ты что, из тех, кого тянет на малолеток?

Монах рассмеялся.

– Понятно. А с Лариской? Я видела, какие ты на нее косяки кидал. Предупреждаю по-дружески – дохлый номер.

– Почему?

– По кочану. Ты же сам говорил, – комплекс неполноценности, нетерпимость, занудство. Упаси боже выпасть за рамки! Ни одной свежей мысли, серость, ординарность. Ты видел, как она одета? Ты с ней подохнешь от скуки. Да еще и бегать будет, следить, где ты да с кем. Лариска – удавка на шее. Понял? Ну, так и держись подальше. Ты ведь тоже тот еще персонаж, недаром Рома на тебя запал. Рыбак рыбака… Понял?

– Понял.

– Еще вопросы?

– Вы знали сестру Романа Владимировича?

– Нину? Знала. Лариска – копия Нины. Рома называл ее «беспощадная эриния».

Монах улыбнулся:

– Лика сказала, что Лариса – дочь Нины, и ее подкинули, потому что Нина ее не хотела.

Актриса рассмеялась.

– Точно! Я слышала, были какие-то письма, якобы ей угрожали…

– Были почтовые открытки с датой, восемьдесят третий год, кажется.

– И все? – Актриса хмыкнула. – И они, конечно, теперь переворачивают сотни дел, ищут, кого она запечатала на нары? Хочешь знать мое мнение?

– Хотелось бы.

– Эти открытки – фигня, дымовая завеса. Никто не будет ждать чуть не тридцать лет, чтобы врезать. Фокус тут в другом. Тот, кто ее убил, гораздо ближе, она его достала не сто лет назад, а недавно, понял? И это меня не удивляет, она была как… казнь египетская, весь дом стонал. У меня там подруга живет, рассказывала. Кличка у нее была Мегера.

– Как по-вашему, убийства Норы и судьи связаны?

– Ты забыл про Алису. Черт его знает! С одной стороны, не бывает таких совпадений – ну, не верю я в такие совпадения! А с другой… не знаю. Хотя допускаю… Слышишь, допускаю… как ты говоришь – гипотетически? Так вот, гипотетически я допускаю, что все три убийства связаны. Такое у меня внутреннее чувство, хоть я и не ясновидящая. Хотя опять-таки допускаю… – она задумалась. Монах молча ждал. Он хотел спросить про шнур, который она взяла с подоконника, но решил, что пока не время. – Хотя допускаю, что кто-то из них попал под горячую руку, и это смазало картину. То есть одно из убийств могло быть случайным, понимаешь? Потому и выпадает из обоймы.

Монах кивнул, это тоже приходило ему в голову.

– Наследство?

– Наследство! – Она рассмеялась. – Не смеши мои тапочки, как говорят в Интернете. Откуда у Ромы деньги? Он был еще тем мотом. Наследство существовало только в воспаленных мозгах этой нечистой парочки бездельников – Леньки и Ирины. Тут не деньги…

– А что? – не удержался Монах.

– А что? – Старая актриса, прищурившись, смотрела на гостя. В глазах прыгали черти.

– Вы думаете, Романа Владимировича убили? – вырвалось у Монаха.

– Нет, мой друг. Тех убили, а его нет. Что бы там ни нашла экспертиза. Предупреждаю следующий глупый вопрос: это не Рома. Но допускаю, – она погрозила Монаху пальчиком, – допускаю, он знал, кто. Потому и ушел.

– Они говорят, что его смерть случайна. Принял пять таблеток вместо одной… А я думаю, что он сам… себя, – сказал Монах. – Вы на поминках сказали, что он всегда был лидером, жил как лидер и ушел как лидер… Что вы имели в виду?

Она пожала плечами.

– То и имела. Старые долги, старые болячки… кто знает? За все надо платить, мой молодой друг. Приходит время собирать камни. И хотелось бы уйти красиво, желательно на сцене, под аплодисменты публики. Роме это удалось. – Она покивала и вздохнула. – А тебе мой совет: держись от Лариски подальше. Эта перезрелая роза цветет не для тебя. Не понимаю, что Виталий в ней находил?

Монах с трудом сдержал ухмылку. Они помолчали.

– Что-то я притомилась, – пожаловалась Элла Николаевна. – К дождю, видать. – Она откинулась на подушки, закрыла глаза.

Монах поднялся, пошел на цыпочках к двери. На пороге оглянулся – старая актриса дремала в подушках, в комнате стояла удивительная тишина… Вдруг Монаха словно тряхнуло, и он увидел картинку… Женщина, лежащая на полу лицом вниз, пугающе неподвижная, тяжелая, с растрепавшейся прической – длинные седые пряди волос на ковре; разбросанные подушки с дивана; а рядом посверкивает горка золотого песка, высыпавшегося из разбитого клепсаммидиона, похожая на маленькую пирамиду…

Монах даже ухватился за косяк и затряс головой, прогоняя видение. Давненько он не испытывал ничего подобного… Последний раз несколько лет назад, когда чуть не погиб в тайге, собираясь перейти вброд речушку, совершенно безобидную на вид. Тогда он увидел себя со стороны, словно на картине – выброшенного на каменистый берег, пугающе неподвижного, с окровавленной головой. Вспышка – мигнуло и погасло, – а чувство оторопи осталось, и не полез он тогда в речку, побоялся, хотя мысль испытать судьбину была…

Он постоял с минуту, прикидывая, не сказать ли старой актрисе, чтобы закрывала дверь и вообще была осторожнее, но она так мирно спала, что он махнул рукой и решил, что сегодня же вечером позвонит ей и скажет…

Глава 21

Дом без хозяина

Заснеженный поселок, заиндевевшие деревья, сизый дымок из труб – картинка как на рождественской открытке. Снегири с розовыми грудками и красная рябина привносили радостную лепту в классику жанра. Сугробы по краям дороги, мороз и солнце. Монах так засмотрелся на птиц, что едва не пропустил поворот к дому Левицких.

Открыла ему Лика. Завизжала, бросилась на шею, чмокнула в щеку.

– Олежка! Заходи! Молодец, что пришел!

Монах вошел, разделся. Лика прыгала рядом, рассказывая, что новенького в студии, какой яблочный пирог испекла Юлия, как в трубу упала дохлая ворона и пришлось вызывать самого настоящего трубочиста из сказки Андерсена. Монах вспомнил, как старая актриса сказала при маленькую Лику: жизнерадостная мартышка, смеется, лепечет, трясет игрушкой, а рот не закрывается. Ему казалось, ничего не изменилось, и она все еще младенец. Он вспомнил, как она рыдала, сидя на полу у ног отца, держа его за руку, – любимое дитя режиссера, его клон. Вот только игрушки у нее теперь другие…

Ревность к Норе? Ревность к Алисе?

Он уселся на диван, степенно огладил бороду, огляделся. Здесь ничего не поменялось, все было как при жизни режиссера. Только раньше на диване лежал старый режиссер, а он, Монах, сидел в кресле напротив. Теперь на диване в углу лежал сложенный черно-красный плед… Все так же горел торшер, несмотря на яркий зимний день, и шторы были полузадернуты. Лика плюхнулась в кресло. Была она одета в черное обтягивающее платье с белым воротничком, что превращало ее в подростка. На макушке торчал черный бархатный бант.

– Как жизнь, Лика? – спросил Монах. – Как ты ладишь с Юлией?

– Нормально. Она на меня не давит, мы вместе ездим к папочке. Почти каждый день. Она нормальная.

– Она сейчас дома?

– Нет, в городе.

– Лариса вас навещает?

– Была два раза, – фыркнула Лика. – Снова предложила переехать к ней.

– Ты бы подумала…

– Нет! Мой дом здесь. Лариска предлагает из-за чувства долга, понимаешь? Ей плевать на меня.

– Вам хватает на жизнь?

Она радостно захихикала.

– Дом – мой, и потом папочка еще оставил нам двадцать тысяч долларов, в коробке, в письменном столе. Пока хватит. Есть еще страховка на меня, и роялти. Нам хватит. Ленька локти кусает от злости! – Лика хихикнула. – Ему слабо обломилось, он уже готовился делить дом, представляешь? Покупателя нашел, комбинатор.

– Ты его очень не любишь?

– Не люблю? Я его ненавижу! – горячо воскликнула Лика. – Ты не понимаешь, Олег! Он не подпускал меня к мамочке, дико ревновал. Когда я родилась, ему было пятнадцать, и я помню, как он меня обзывал по-всякому, а папочка его побил однажды. В смысле, дал по морде. А мамочка бросилась защищать… Лариска тогда уже ушла от нас, поступила в институт и жила в общежитии. Папочка меня обожал, и я его. Он говорил, когда он смотрит на меня, ему хочется смеяться. – Лика всхлипнула. – Если бы ты знал, как мне его не хватает! Я с ним каждый день разговариваю. Рассказываю про все про все. Про нашу студию, репетиции, даже про погоду. Про снег, как нас засыпало, как ворона упала в трубу… Как Лариска приходила, она вроде снова с Виталием… Не понимаю. – Она вдруг хихикнула. – Кстати, ты с ней уже переспал? Как она?

– Не скажу! – Монах невольно рассмеялся. – Я женщин не обсуждаю. Тем более со всякими недорослями.

Лика фыркнула:

– Значит, переспал. Представляю себе! А Леньку посадят в тюрьму, – сообщила. – Я отдала следаку ту фотку. Он аж подпрыгнул! Схватил, уставился – с меня на картинку, туда, обратно! А я сижу, ручки сложила на коленках, глазками хлоп-хлоп, извините, говорю, что не отдала раньше, не придала значения, даже забыла про нее. Щелкнула случайно летом и совершенно из головы вон.

– Он же тебе заплатил, – напомнил Монах. – Совести у тебя нет.

– Он сказал, что больше не даст ни копейки. Папочки нет, и ему теперь по фигу, а Ирка, я думаю, и сама знает. Та еще семейка. Она сразу отказалась платить, хотя я снизила цену.

– А ты знаешь, как это называется? – Монах с трудом сдержал улыбку.

– Знаю, знаю! За удовольствия надо платить. Он боялся, что папочка узнает. Алиска навещала его после Норы, она ему нравилась. Как она клала ручку ему на колено, как шептала на ушко, как хихикала! Выдра! А у Ирки тоже мотив – боролась за семью, за любимого мужа.

– А это не ты случайно разобралась с Алисой? – спросил Монах. – Ревновала к отцу, чем не мотив?

– Я ревновала, конечно, все мы человеки… Однажды я сунула ей в карман жвачку, а еще выбросила в мусор ее перчатки, но папочка заставил отдать. Еще всякие мелочи… – Она задумалась. – Знаешь, Олег, я всегда знала, что на первом месте для папочки была я. Все остальные приходили и уходили, а я оставалась, понятно? А потом… Ну, там подразнить Леньку, попугать, развести его на бабки… или жвачку в карман – это я запросто, это мелочи, а убить… нет! Я бы не смогла. А ты смог бы?

– Нет.

– Я так и думала. Тут нужно иметь сумасшедший мотив. Такой, чтобы в глазах темнело! Вцепиться в глотку зубами, и все равно, что будет дальше.

– И какой мотив убийства Алисы, по-твоему?

Лика пожала плечами.

– А тебе не жалко брата? Его действительно могут арестовать.

– Если не виноват, выпустят. Не жалко. Пусть посидит.

– Ты жестокая девочка, Лика, – попенял Монах.

– Ага! – беспечно отозвалась она. – Кофе хочешь?

– Хочу! Постой, у тебя нет знакомого с винтовкой? Охотника, спортсмена?

– Против кого?

– Для хобби. Вот решил купить охотничье ружье, нужно чем-то себя радовать. Нужен дельный совет. Мой друг Добродеев говорит, у нас здесь классная охота на зайца.

– Ты собираешься убивать бедных зайчиков? – возмутилась Лика. – Не ожидала! Таких знакомых у меня нет. Ненавижу всякие ружья! Тебе какой кофе, с молоком?

– Черный. И про яблочный пирог не забудь.

Лика хихикнула и умчалась.

– Лика, ты убила Алису? – вдруг спросил Монах, когда она вернулась с дребезжащей тележкой на колесах.

Лика не удивилась и не возмутилась.

– Нет! Я же сказала.

Он смотрел на нее в упор, пытаясь понять, не дурачит ли она его. «Клоун», – сказал про дочь старый Левицкий. Сам он тоже был клоуном… в известном смысле, и бог знает, когда сочинял, смеясь неслышным внутренним смехом, а когда говорил правду. Монах смотрел в ее честные глаза, и ему казалось, что она смеется неслышным внутренним смехом над его неуклюжими попытками расколоть ее. Не демонизируй девчонку, сказал как-то Добродеев, это все пацанские понты, вспомни себя в семнадцать. Да уж…

Он вытащил из кармана серебряную китайскую монетку, подаренную древним ламой из горного монастыря, поднял на уровень глаз и завертел в пальцах. Скомандовал:

– Смотри сюда!

Она с преувеличенным восторгом уставилась на монетку и замерла, приоткрыв рот.

– Шум воды, шум ветра, покой, сон, дремать… – загудел негромко Монах. – Хочется спать, хочется спать… шум ручья…

Лика закрыла глаза, Монаху показалось, она перестала дышать.

– Лика, ты меня слышишь? – спросил он после паузы.

– Слышу, – отозвалась она тихо.

– Доктор рассказывал о женщине и луне… помнишь тот вечер? Был день рождения Каролины…

– Помню. День рождения мамочки.

– Погас свет и горели свечи. Помнишь?

– Помню. Свечи.

– Помнишь, где сидела Алиса?

– Да.

– Кто подходил к ней?

Молчание.

– Помнишь синий шнур на подоконнике?

– Да. Синий шнур.

– Кто взял синий шнур?

Лика нахмурилась.

– Лика, кто взял синий шнур?

– Синий шнур… Она взяла синий шнур… – Девушка замолчала.

– Кто? Кто взял синий шнур?

– Она взяла синий шнур. Она держит синий шнур в руках…

– Кто? Лика, кто взял синий шнур?

Монах услышал шум хлопнувшей входной двери, быстрые шаги по коридору. В гостиную заглянула Юлия.

– Вы здесь? Добрый день, Олег. Лика, помоги мне принести продукты.

Лика открыла глаза. Вид у нее был ошарашенный.

– Юля? – произнесла она с недоумением. – Откуда ты взялась? Ты уже вернулась? Олег?

– Я помогу! Здравствуйте, Юлия! – Монах сунул монетку в карман и поспешно поднялся.

Глава 22

Снова союз

– …Ну, потом мы обедали, потом гоняли кофеи с яблочным пирогом и разговаривали, – Монах рассказывал своему другу и соратнику Леше Добродееву о посещении дома Левицких. Они собрались на привычном месте – «точке» у Митрича для оперативного обсуждения ситуации.

– Что она за человек? – поинтересовался Добродеев.

– Юлия? Неглупая, спокойная. Даже слишком спокойная. Обстоятельная. Я уверен, она прекрасная хозяйка.

– Почему она у них?

– В каком смысле?

– В том, что нет своей семьи. Почему?

– Обожглась, должно быть. Знаешь, есть особи, которым достаточно одного облома и одного щелчка от жизни. Спряталась в раковину и затаилась.

– Сколько ей лет?

– Тридцать пять, сорок. Не знаю.

– А как Лика? Они ладят?

– Им нечего делить. Лика делает что хочет. Юлия ведет дом. У каждой свое жизненное пространство. Знаешь, Леша, я почувствовал там пустоту… понимаешь? Ушел хозяин, и теперь там черная дыра. Его книги, его вещи, его очки на тумбочке около дивана, где он лежал… даже пальто в прихожей на вешалке – все еще там, а его уже нет. Пустота. Лика держится, валяет дурака, пытается держать марку, но растеряна. Юлия, как мне показалось, наоборот, почувствовала себя увереннее… Раньше молчала, уводила глаза, одним словом, была прислугой. А тут накрыла на стол, деловая, озабоченная, гостеприимная – хозяйка дома. Разговор поддерживает, спрашивает про Непал, про семью. Совершенно другой человек. Раньше она была в тени мастера, теперь вылезла из ракушки на свет. Левицкий оставил дом Лике с условием, что Юлия тоже останется. Лариса звала ее к себе, но Лика отказалась. Они не любят друг друга. Вообще удивительная семья – все друг друга не терпят, презирают, ревнуют… как будто прокляты. Лика рассказывала, что Ленька оттирал ее от матери, та его обожала. Отец ударил его, защищая Лику… ей было три года. Лариса ушла из дома в восемнадцать. Старая актриса, Элла Николаевна, говорила, что Лика и старый Левицкий клоны – в том смысле, что норовы одинаковые, и взаимопонимание между ними было полное. Кстати… – Монах замолчал и задумался.

– Что? – напомнил о себе журналист.

– Она не исключает, что Левицкий намеренно увеличил дозу препарата… не помню названия, у него были проблемы с сердцем. Я читал, что передоз может вызвать обморок… он был слаб, немощен, в его случае – летальный исход. Она сказала, что он жил как лидер и ушел как лидер. Я спросил, что она имеет в виду, она заговорила что-то о том, что за все в итоге нужно платить, приходит время собирать камни… напустила туману. И не стала возражать, что он мог уйти из жизни добровольно. И еще она сказала, что он мог знать убийцу… раскрыть не мог – и предпочел уйти.

– Какая-то теория заговора, – пробормотал журналист. – Если он знал убийцу и молчал… а он не боялся новых убийств?

– Видимо, был уверен, что новых не будет. Они были любовниками.

– Кто? – не понял Добродеев.

– Элла Николаевна и Левицкий. Он даже собирался уйти из семьи, но тут совершенно случайно родилась Лика, и он остался. Любовь была сумасшедшая. Помнишь, она рассказала историю про молодую актрису, в которую влюбился старый актер Мефисто? История Авроры и Мефисто случилась в разгар романа Эллы Николаевны и Левицкого. Я думаю, они были неравнодушны друг к дружке до самого конца…

– Вряд ли. Он ведь женился на Норе.

– А кто бы устоял? Молодая, свежая, с прекрасным голосом. Я говорю о духовной любви, Леша. Между Эллой Николаевной и Левицким была именно такая любовь.

– Романтик ты мой ясновидящий! – фыркнул журналист. – Все намного проще. Любовь приходит и уходит, а с ней приходит и уходит духовность. А ты не думаешь, что она могла разобраться с Алисой?

– Не знаю, Леша. Лариса сказала, что видела шнур, которым удавили Алису, у нее в руках.

– Ты спросил у нее?

– Не успел. Она уснула. Или сделала вид. Она определенно что-то знает… показала мне альбом, где актеры и остальные, вплоть до буфетчицы… – Монах запнулся и уставился в пространство.

– Она была поразительно красивой женщиной в молодости, – заметил журналист. – В театральной галерее несколько ее портретов. А Левицкий был обыкновенным, ничем не примечательным… в толпе не заметишь. Но личность.

– Да, красивой… – согласился Монах. – И тоже личность. Говорит, у нее и сейчас полно поклонников.

– Сколько ей?

– Семьдесят с гаком. И я ей поверил, Леша. Глаз горит, ум светлый, живая, остроумная… Редкая женщина.

– Кстати, у тебя с Ларисой Левицкой серьезно? – спросил вдруг журналист. И, предупреждая возможный вопрос Монаха, пояснил: – Я вас видел в городе. Любовь?

Монах засмеялся.

– Любовь.

– Ты и Лариса? – удивился журналист. – Но она же… серая мышка! А все твои жены красотки. На кислое потянуло?

– Какой ты все-таки циник, Леша, – попенял Монах. – Подустал я, отяжелел. С красивыми женщинами одни проблемы, нам бы кого попроще. Настало время бросать якорь.

– Не свисти! – рассмеялся журналист. – Что она думает об убийствах?

– Она боится думать об этом вообще. Однозначно, замешана семья… вернее, причина в семье. Греха много, как сказала Ирина.

– Ирина – злюка. Грех, возмездие… Не надо нас дурить. Наследство! Я считаю, все дело в деньгах.

– Мы это обсуждали, Леша. Тогда убивали бы соперников, то есть претендентов, а тут другое. Нора… С натяжкой готов согласиться, что дело в наследстве, а вот две другие жертвы каким боком? Судья Сидакова и Алиса?

– Ты говорил, что Левицкому нравилась Алиса…

– Нравилась. В таком случае мотив не наследство, а ревность. Наследство, ревность… Элла Николаевна сказала, что у Левицкого ничего не было. Он оставил двадцать тысяч долларов и дом Лике, боюсь, это все или почти все, что у него было. Лика сказала, что Леонид очень недоволен своей долей. Лариса, кстати, сказала мне, что отказалась от денег в пользу Лики.

– Это поступок, – заметил журналист.

– Это плата за неприязнь к сестре, Леша. Она корчится от чувства вины, но ничего не может с собой поделать. И Леонид, и Лариса не любят Лику. Она была поздним ребенком, они считают, что из-за нее Каролина бросила театр, а кроме того, она копия отца, как сказала Элла Николаевна. Допускаю, что старшенькие попросту ревнуют.

– Прямо Шекспир! Семейные счеты, семейные тайны, ненависть, зависть… Тянулось, накапливалось годами и – взрыв! А ты уверен, что твоя Лика ни при чем? Ты говорил, что она на все способна… тем более предупреждала об убийстве. Пригласила тебя, втянула в убийство, затеяла игры…

– Ты же сам говорил, не надо ее демонизировать. Не знаю, Леша. Девчонка непростая. Она тоже видела, кто взял шнур, которым Алису… Лариса видела его у Эллы Николаевны, а вот у кого Лика…

– Она сказала?

– Не успела. Я погрузил ее в транс, но нам помешали – вернулась Юлия.

Он вспомнил, как Лика спросила, хихикнув: «Ну что, расколол меня? Узнал, кто убийца?».

– В транс? – повторил Добродеев. – Ты можешь погрузить в транс?

– Запросто. Хочешь, погружу тебя? Может, на подсознательном уровне ты уже знаешь, кто убийца.

Добродеев поежился, вспомнив, как Монах однажды разложил по полочкам его жизнь и характер.

– Не надо! Я не знаю, честное слово.

– Боишься, что я проникну в твои тайны? – хмыкнул Монах. – Ладно, живи пока. Кстати, Лика отдала фотографию с Леонидом и Алисой следователю. По ее словам, он очень обрадовался. Так что его вот-вот арестуют. Ревновал любовницу к отцу… убедительный мотив.

– Он же платил ей за молчание! – возмутился Добродеев. – У современного поколения совершенно отсутствует всякое понятие о морали.

– Именно. Он перестал платить после смерти отца. А Ирина и так знала. Лариса говорит, это была шведская семья.

– Ленька, Ирина и Алиса?! – Журналист был потрясен. – Амур де труа? Это ничтожество?

– Да. Ты хочешь сказать, это ничтожество и две красивые женщины? Я сам удивился, Леша. На безрыбье, как говорят… Кстати, ты на машине? Я безлошадный, Жорик забрал свою тачку. Надо бы смотаться в одно местечко. Как?

– На машине. Сейчас?

– Сейчас, Леша. Некая тайна сводит меня с ума. По коням!

…Машина выскочила из города и помчалась вдоль бесконечных заснеженных полей, голых рощиц, поселков с домиками, из труб которых вился дымок. Машину облаивали бдительные шарики и жучки и потом долго бежали следом; нагруженные сумками крестьяне голосовали по обочинам; по краю дороги неспешно тащили телеги с мешками и ящиками небольшие рыжие лошадки с красными розочками и бубенчиками на дугах.

– Тут даже воздух другой, – ностальгически произнес Добродеев.

– Откуда ты знаешь? – отозвался Монах. – Окна закрыты.

– Я чувствую, Христофорыч. Деревня. Земля, вечная тайна природы… мы перед ней в вечном долгу.

Монах фыркнул.

– Напиши об этом философское эссе, ты же писатель. И переселяйся. Купи дом, заведи огород, козу, индюков…

– Почему индюков? – удивился Добродеев.

– Красивая птица. Обстоятельная, сильная, знает себе цену. Жаль, не летает. Представляешь, летящий индюк!

– А если нагадит на голову? Может, потому и не летает.

– Может.

– По-моему, индюк – глупая птица. Вернее, у него глупый вид. Лучше жемчужные цесарки.

– Тоже красиво, – не стал спорить Монах.

– Куда мы едем, Христофорыч?

– Мы едем в городок Горячий Ключ, где почти восемнадцать лет назад родилась Лика Левицкая. Кстати, у нее через неделю день рождения, пятнадцатого декабря. Хочешь со мной? Будет вся семейка плюс друзья дома. Увидишь весь выводок Левицких.

– Хочу. А что это нам даст?

– Посмотришь на них свежим глазом.

– Я имею в виду, этот городок. Зачем?

– Мучают меня смутные подозрения, Леша. На всякий случай. Как тебе должно быть известно из программы средней школы, согласно закону диалектики, количество рано или поздно переходит в качество. Всякие повисшие фразы, куски бессвязной информации и отдельные слова вдруг собираются в кучу и образуют фигуру, в которой проступает некий скрытый смысл. Даже гримасы, ужимки, жесты, внезапные заминки… язык жестов и мимики – все, одним словом, – лепится вместе и вдруг – бац! Прекрасный новый смысл. Для начала навестим больницу, где родилась наша героиня.

– Христофорыч, можно в загс, все есть в архивах.

– Мысль дельная, Леша, но мне нужен живой свидетель.

– Свидетель мог помереть.

– Тогда пойдем в загс.

Попетляв по центру, они увидели наконец районную больничку, и Монах, кряхтя, полез из машины.

– Мне с тобой? – спросил Добродеев.

– Не нужно, Леша, я справлюсь. Сходи куда-нибудь, выпей кофе. Я скоро. – Он зашагал неторопливо к дверям больнички.

Когда Добродеев вернулся с бумажным стаканчиком кофе, Монах уже ожидал у машины. Светило солнце, в прозрачном воздухе пролетал легкий невесомый снег, и небо било синевой. Монах зажмурился и подставил лицо солнцу – загорал. И столько покоя, основательности и какой-то нездешней безмятежности было в его облике – в победительно торчащей рыжей бороде, в расстегнутой, видавшей виды дубленке и громадных лохматых унтах, в непокрытой голове – свою вязаную шапочку он оставил в машине, – даже в пучке волос, перехваченных кожаным шнурком, что у несентиментального Добродеева аж слеза навернулась, и он подумал, а может, и правда, волхв? Или на худой конец подросший домовой.

– Ну что? – спросил он, передавая Монаху кофе.

– Путем, Леша. Нужно заехать по одному адресу. Сказали, недалеко. – Он отпил кофе, крякнул, но промолчал.

…Открыла им тощая седая старуха в свитере и шароварах. На груди ее болтались очки на цепочке с разно-цветными бусинами. Она посмотрела на них с любопытством, задержала взгляд на бороде Монаха. – Вы наш новый батюшка? – спросила.

– Похож? – прогудел Монах и огладил бороду. – Нет, мы по мирским делам. Поговорить надо, Раиса Михайловна. Примете?

Старуха посторонилась, и они вошли.

– Вы работали сестрой-акушеркой в родильном отделении больницы, Раиса Михайловна…

– Работала. Почти сорок лет, два года как на пенсии. На дому не работаю.

Монах усмехнулся.

– Мы по другому вопросу. Восемнадцать лет назад, пятнадцатого декабря, вы принимали ребенка, девочку…

– Восемнадцать? – старуха всплеснула руками. – Эка хватил! Когда это было. Разве ж всех упомнишь?

– У вас как раз поменялось начальство, ушел заведующий Иван Ильич и из области прислали новую заведующую, Галину Павловну. Помните?

– А как же! Прекрасно помню. Так бы и сказал. Помню тот декабрь, снегу еще навалило под крыши. А как звали мать-то? В тот декабрь народилося шестеро деток – четыре девочки и два мальчика.

– Она была не из вашего города, приезжая.

– Точно! Была одна чужая, припоминаю. Ее еще оформлять не хотели. Имени не припомню. Девочка родилась крохотная, и трех кило не было, слабенькая. Побыли у нас неделю, а потом забрали ее. А что случилось? Зачем вам?

– И что это нам дало? Каролина Левицкая родила здесь дочку, Левицкий не смог уйти к любовнице, что дальше? – спросил Добродеев у Монаха, когда они распрощались со старой женщиной и не спеша направлялись к машине. – Что нового мы узнали?

– Ну, как тебе… – Монах вытянув губы трубочкой. – Мы узнали, что Лика не призрак и действительно родилась в данном населенном пункте восемнадцать лет назад, пятнадцатого декабря.

– Не призрак?! – Добродеев до того поразился странному заявлению Монаха, что даже остановился, уставившись на друга.

– Не призрак, а установленный факт, – подтвердил Монах. – А теперь, Леша, будем думать дальше.

Глава 23

Еще один визит к старой даме, на сей раз тайный

…Погода в тот день не радовала с самого утра. Вчерашний мороз сменился оттепелью, в воздухе стыла сизая туманная морось, под ногами чавкало растаявшее месиво. Кладбище было печально и пустынно; густая мгла ощутимо затягивала в белесые водовороты сужающееся пространство, и черные обелиски, кресты и кипарисы покачивались, уплывали куда-то вдаль.

Высокий мужчина стоял у свежего могильного холма с полинявшими венками. На самом верху все еще лежал букет скукоженных белых с багровыми подпалинами роз в блестящей упаковке. Голова его была непокрыта, свое кожаное кепи он держал в руках. Казалось, он не замечает ни промозглости ненастного дня, ни пронизывающего до костей холода, ни угрюмости печального места. Это был Сергей Ермак, друг Андрея…

– Эх, Андрейка, как же ты так п-прокололся, дружище? – говорил негромко Сергей. – И меня не дождался, а ведь обещал, что свидимся. Если уж сердце отказывает у такого лося, как ты, то п-плохи наши дела. Дурная история, как ни п-поверни! Пуля пощадила, а мирной жизни, получается, не выдержал…

Он говорил еще что-то, какие-то важные слова. Губы его шевелились, обветренное лицо с жесткими складками вокруг рта было мрачно. Стороннему наблюдателю могло показаться, что мужчина молится. Но сторонних наблюдателей в скорбном месте не наблюдалось; слабый ветер шевелил черные ленты; с едва слышным шорохом все наползал туман…

…Мужчина не торопясь шел к арке ворот. У кургана из венков и свежих цветов он приостановился. Усмехнулся про себя, вспомнив, как хозяйка Андрея назвала эту часть кладбища местом упокоения крутых, и пробормотал: «Вип-зона». «Режиссер», вспомнил он. Тот человек сказал, известный режиссер, и провожали его, видимо, коллеги и собратья-актеры. Он вспомнил немногочисленную толпу странно одетых людей, идущих им навстречу. Наклонился и прочитал размытую надпись на временном деревянном кресте: «Роман Левицкий. Мир праху твоему…», и далее неразборчиво. Цветы прекрасно сохранились в нехолодной влажной мороси, они казались только что срезанными – девственно-белые лилии, восковые белые каллы, белые и красные розы…

…Монах позвонил в дверь напротив нужной ему, надеясь, что никого нет дома. Выждав пару минут, он позвонил в соседнюю дверь. Дребезжащий звонок прокатился по квартире и замер в глубинах. Похоже, там тоже никого не было. После этого Монах осторожно поддел мизинцем узкую полоску бумаги с лиловой печатью на третьей двери и достал из кармана пилку для ногтей. Мельком подумав, что умелец Жорик справился бы на счет раз-два, он ткнул пилку в замок. Чувствуя, как взмокла и зачесались спина и затылок, приговаривая «Ч-ч-черт! Зар-р-раза!» и другие слова, еще более выразительные, он дергал в замке пилкой, попутно пихая дверь кулаком в надежде, что замок откроется. Звонкий щелчок прозвучал неожиданно, и Монах перевел дух. Он протиснулся в щель и бесшумно закрыл за собой дверь.

Ничего не переменилось с тех пор, как он был здесь с Ларисой. В квартире царила настороженная тишина и витал печальный запах пыли и пустоты. Паркет затрещал под его ногами, и звук этот показался ему оглушительным. Он встал на пороге гостиной, внимательно осмотрелся. Задернутые бордовые шторы создавали мрачноватый полумрак. Из вазы на журнальном столике до сих пор торчали засохшие бурые стебли каких-то цветов. На серванте, деревянных деталях дивана, столешнице лежал тонкий слой белесой пыли.

Он смотрел на засохшие бурые пятна на полу – здесь лежала судья Сидакова, получив смертельный удар по голове. У порога гостиной. Кто-то позвонил, она, выглянув в глазок, открыла и впустила гостя. Она не испугалась и не почувствовала тревоги. Она открыла дверь, и гость вошел. Разделся… или не стал раздеваться. Наверное, объяснил, зачем пришел. Сказал, извините, что я без звонка, нужно кое-что обсудить. Тут возникает вопрос – знала ли судья этого человека? Скорее всего, знала, так как не открыла бы постороннему. Не открыла бы… скорее всего. Они прошли в гостиную, хозяйка впереди, гость сзади. Она переступила порог, и здесь ее ударили чем-то вроде тяжелой трубки, металлической, каменной… Монах представил себе тяжелый медный пест, которым растирают… а что же им растирают? Зерна и коренья для ядовитого зелья? Убийца размахнулся и ударил! Сидакова вскрикнула и стала оседать на пол. Убийца попятился, не сводя с нее взгляда. Убедившись, что она мертва, он ушел… сразу? Или походил по квартире? Возможно, искал нечто. Следов обыска не выявлено, то есть тут или-или: или убийца был осторожен, или ничего не искал. То есть пришел убить. Ударил жертву по голове и, не заходя в комнату, ушел. То есть целью была судья Сидакова. Не грабеж, а убийство.

Почему судья Сидакова с ее опытом, нюхом, знанием жизни ничего не заподозрила и не почувствовала? Ведь визиту предшествовало нечто, некий… скажем, конфликт, размолвка. Видимо, судья Сидакова не сочла это настолько существенным, чтобы испытать опасения за свою жизнь. Допустим, отчитала подростка из соседнего подъезда за брошенный окурок, а он пришел и убил ее. Она думала, что он пришел извиниться, а он пришел убить. Она, не чуя худого, открыла дверь…

Она не впустила бы чужого. Она знала этого человека. Это был человек, которого она не опасалась. Насчет не опасалась… Она была бесстрашной и сильной женщиной и ничего и никого не боялась. Как сказала актриса Элла Николаевна – для окружающих она была казнью египетской, и весь дом стонал…

Кто же был этот человек? Мужчина или женщина? Он пришел без звонка… Телефонные звонки за тот вечер проверили и не нашли ничего подозрительного. Монах знал об этом от Добродеева, тот – от своего «крота». У двух звонивших было алиби, да и не те это были люди, чтобы убивать.

Открытки с известной датой? Нет, нет и нет. Права старая актриса – это дымовая завеса, маскировка и ровным счетом ничего не стоит. На миг в голову Монаху пришла сумасшедшая мысль, что визит судье в тот роковой вечер нанесла Элла Николаевна, но покрутив ее и так и этак, он с сожалением мысль эту отодвинул. И дело было не в том, что, с его точки зрения, старая актриса неспособна на крайние меры – это следовало оставить в стороне, за скобками, – а в том, что у нее вряд ли достало бы сил, да и мотива Монах не видел. Да, дела…

Он вспомнил, как Лариса стояла на пороге, не решаясь войти, пока он расхаживал по квартире. Лариса, наследница, брошенная бойфрендом… неблагополучная, с комплексами, вынесенными из детства, одинокая. Он улыбнулся невольно, вспомнив, как она неумело обнимала его… И нахмурился, вспомнив, как Виталий стоял рядом с ней над телом старого Левицкого, и плечи их соприкасались, и Виталий бережно поддерживал ее под локоток, да и Лика сказала, что они снова вместе. Он вздохнул. Он не звонил ей три дня, заключил пари с самим собой – позвонит она первая или нет? Не позвонила. Виталий?

Что тут гадать на кофейной гуще! Позвони сам, какая разница, кто первый? Дело не в том, сказал себе Монах, кто позвонит первым, а в том, что могут не позвонить вообще. Если его отношения с другими женщинами были прозрачны и предсказуемы, но с Ларисой ничего не известно, сплошной туман. Она напоминала ему робкую убегающую нимфу, за которой гонится бородатый сатир… с копытами. Он опустил взгляд на свои громадные унты и ухмыльнулся.

Элла Николаевна – мудрая женщина – сказала, что одно убийство может быть случайным, выпавшим из логической цепи… Монах в беседе с Добродеевым выразился примерно так же. Два убийства объединить и связать одним мотивом было проще, чем три.

…В спальне было неожиданно светло – шторы раздвинуты, за окном догорал невыразительный зимний день, переваливший за полдень. Он выглянул из окна. Внизу катались с горки детишки в разноцветных курточках, застыли неподвижно пустые черные деревья и гулял старик с громадным рыжим сенбернаром; справа угадывалась в легкой пелене стена соседней многоэтажки.

Он стоял посреди чужой спальни, сунув руки в карманы дубленки, покачиваясь с пятки на носок, меряя взглядом картины на стенах, громадную супружескую кровать под зеленым покрывалом…

Открыв дверь в кабинет, он и тут постоял на пороге, опираясь плечом о косяк. Задержался взглядом на картине с жизнерадостной теннисисткой над письменным столом, на окне, задернутом темно-зеленой портьерой, на книжных полках. Вошел, постоял у письменного стола. Потрогал фигурку неизвестной зверушки на письменном столе, с трудом преодолел искушение покопаться в ящиках….

Телескоп, похожий на кузнечика, казавшийся здесь чужеродным телом. Нагнувшись, Монах заглянул в окуляр. Осторожно направил его вниз – на деревья, на детишек, на собаку. Обнаружил, что там две девочки и один мальчик, что собака приволакивает задние ноги, а старику уже лет сто. Он подумал – как жаль, что нет луны и он не может увидеть разрушенный замок… или что там увидела судья Сидакова.

Потом он посидел на диване, погруженный в раздумья, расчесывая пятерней бороду, вытягивая губы трубочкой. В квартире стояла особая вязкая тишина обезлюдевшего жилья, и он почувствовал, как его стало клонить в сон. Тем более опускались уже ранние зимние сумерки. Он потряс головой, прогоняя сон, и стал похож на большого сенбернара, давеча гулявшего во дворе. Вспомнив про сенбернара, он вспомнил про ружье на стене, которое обязательно должно выстрелить… Легко поднялся и пошел на кухню. Не зажигая света, открутил кран – в трубе засвистело и взорвалось. Монах вздрогнул и застыл, уставившись на ржавую струю, рванувшую из крана. Переждал, налил в чайник воды и отправился в гостиную поливать полузасохшее растение.

Спустя пару минут он сидел на диване, закрыв глаза, раздумывал…

Кажется, он задремал, и снилось ему, что он планирует над зеленым простором не то тайги, не то моря, с одной стороны полыхает оранжевое зарево, с другой бушует голубой огонь, и все это великолепие протыкается металлической трубой со стекляшками линз на обоих концах и всякими блестящими металлическими деталями, и запредельная космическая музыка вливается в тело и душу – чистые радостные звуки фанфар…

…Монах очнулся, когда в комнате было уже темно, а в доме напротив зажглись окна.

Он аккуратно вернул на место бумажную полоску, поплевав на палец и прилепив, и потопал вниз. Пока он сидел на диване, в природе стемнело и на улице зажглись неяркие сиреневые фонари. Монах прикидывал, как связать цепочку событий, имевших место быть на протяжении трех последних месяцев, в одно целое, и ему казалось, что решение брезжит где-то там, на горизонте, некая версия неуклюже проклевывалась птичкой, долбящей клювом скорлупу. Ему предстояло подогнать под свою версию факты, которые, как известно, отличаются упрямством. Но чем упрямее, тем интереснее, подумал он оптимистично. Всякие мелкие фактики, которые при правильном раскладе улягутся каждый в свою ячейку, и проступит неожиданная картинка.

Он плюхнулся на скамейку в опустевшем уже дворе и достал мобильный телефон. Добродеев откликнулся сразу, и Монах с ходу спросил:

– Леша, у нас есть связи в психдиспансере? Или психбольнице… что у нас в городе? Ты о них еще не писал?

– Это нужно тебе лично? – уточнил озадаченный журналист.

Монах хмыкнул и сказал:

– По-твоему, я произвожу впечатление человека, которому нужна психушка? – И добавил: – Это нужно нам, Леша. Обоим.

Он еще посидел на скамейке, пытаясь найти окно судьи. Скользил взглядом по темным и светящимся окнам, соотнося этаж и подъезд. В конце концов ему показалось, что он нашел нужное окно. Там смутно угадывалось дуло телескопа – он увидел блестящие хромированные детали, и ему показалось, что это оружие, готовое выстрелить.

Выходя со двора, Монах столкнулся с мужчиной, который стремительно появился из-за угла.

– Извини, браток! – прогудел Монах, отступая. – Не заметил!

– Бывает. – Мужчина обежал Монаха цепким взглядом и кивнул на дом: – Ты отсюда?

– Ну… – неопределенно ответил Монах. – А что? Ищешь кого?

– Можно и так сказать. Понимаешь, тут такое дело… Присядем? – Он махнул рукой на скамейку, на которой Монах сидел минуту назад.

– Присядем, – согласился Монах. – Отчего же не присесть…

Глава 24

День рождения

– Леша, поедем к Левицким на твоей, а то Жорик ревнует. «Бьюик» ему дороже любимой женщины, – сказал Монах. – Он мне уже всю голову проел, почему я не куплю себе тачку.

– А почему ты не купишь себе тачку? – спросил Добродеев.

– Да как-то… – задумался Монах. – А если я свалю в пампасы? Не сегодня завтра? Если меня достанет ваш город? Куда ее тогда девать?

– Ты собираешься свалить в пампасы? А любимая женщина?

– Любимая женщина… У тебя, Леша, одна любовь на уме, – попенял Монах, – а дел у нас непочатый край. Кстати, ты просился в пампасы, забыл?

– Ну, в принципе я не против. Можно поехать…

– В принципе он не против! Леша, тут не принципы, а страсть! Тоска, жажда, огонь, бзик… назови как хочешь. Подыхаешь, так хочешь к костерку, к звездам… к речке на камнях. А ты мне тут свои принципы. Созреешь – поднимешь руку, и сразу рванем. – Он помолчал и спросил: – Ну что, едем на твоей?

– Меня вообще-то не приглашали, – вспомнил Добродеев. – Неудобно получится.

– Неуместное кокетство прожженного ньюсмейкера. Я тебя приглашаю. Ты старинный поклонник Романа Левицкого, ты прекрасно его знал. Ты знаком с Эллой Николаевной, видел на сцене и всегда восхищался. Покопайся в старых газетах, посмотри, что о ней писали, блеснешь эрудицией. Смокинг и бабочка необязательны. Окинешь свежим взглядом весь виварий, может, что-нибудь надумаешь.

– А подарок?

– Черт! – воскликнул Монах. – Совсем забыл! Давай вместе. Что дарят восемнадцатилетним девчонкам?

– Можно кулон со Стрельцом… она носит золото?

– Откуда я знаю, что она носит? Золота на ней не видел, видел какие-то перья в ушах и деревянные бусы… еще веер и бант.

– Знаешь, Христофорыч, золото – универсальный подарок.

– Лады. Может, купишь сам? Можно пополам, или я один.

– Пополам. Где встречаемся?

…Открыла им Лика. Завизжала, бросилась Монаху на шею, запищала радостно:

– Олежечка! Как я соскучилась!

– Знакомься, девочка! Мой друг Алексей Добродеев, журналист.

– Здрасте! – Лика присела в реверансе. – А я вас знаю! Вы бегаете за Дашкой из нашей группы, я вас видела вместе! Имейте в виду, ей всего четырнадцать.

Добродеев открыл рот и впал в транс.

Монах ухмыльнулся и сказал:

– Лика, угомонись! И не ври, никого ты не видела. Леша, не обращай внимания и добро пожаловать в королевство кривых зеркал.

– Пошутить нельзя! – фыркнула девушка. – Вы не обиделись? – Она схватила журналиста за руку. – По-шли, покажу вам остальных зверушек… в кривых зеркалах.

– Подожди, – остановил ее Монах. – Подарок! Леша!

Добродеев вытащил из кармана крошечный сверток, перевязанный золотой ленточкой.

– Ой! Это мне? – Лика дернула ленточку, развернула шелковистую бумагу и раскрыла коробочку. – Стрелец! Какая прелесть! Спасибо! – Недолго думая она чмокнула в щеку сначала Монаха, потом Добродеева. – Олежка, застегни!

Монах защелкнул замочек на тонкой цыплячьей шейке, и Лика метнулась к старинному тусклому зеркалу, стоявшему в прихожей. Склонив к плечу голову, она рассматривала себя в зеркале, а они смотрели на нее. В зеркале отражалась тонкая размытая фигурка в длинном открытом платье, черном с красными оборками, с волосами, поднятыми на затылок и заколотыми массивным гребнем с блестящими камешками. С золотой фигуркой воина, натягивающего лук, меж тощих ключиц.

– Хороша! – сказал наконец Монах. – Нет слов. Пошли в дом.

– Прошу! – Она пошла вперед. – Кстати, Ирку вчера арестовали. Я думала, арестуют Леньку.

– Ирину арестовали? – не поверил Монах.

– Ну! Она, конечно, не подарок, – Лика скорчила забавную гримаску, – но не убийца. Я думала, что повяжут Леонида. Я же намекала следаку… – Она махнула рукой. – Я называю это мужской солидарностью. Теперь Ленька смотрит на меня волком, его вывернули наизнанку с той фоткой. Я думала, он не придет, честное слово!

– Лика, а ты не заигралась, девочка? Это опасные игры, обещай мне…

Она пожала плечами и перебила:

– Да ладно тебе! Если невиновна, выпустят. Ленька уже нанял адвоката. Пошли! Мои друзья Олег и Леша Добродеев! – объявила громко, входя в гостиную. – Леша – журналист!

Компания, сидевшая за столом, уставилась на новых гостей. Монаха посетило некое дежавю – все те же лица, каждое на привычном месте. Правда, теперь с ними за столом сидела домоправительница Юлия. Бледная, невозмутимая, печальная Юлия – в лиловом платье с ниткой жемчуга на шее. И не было Ирины. Непроизвольно отметил он хмурость и оттопыренную презрительно губу Леонида; старая актриса, сильно накрашенная, с чудовищными смоляными бровями, в красном наряде с цветочной гирляндой вокруг шеи, напоминавшая престарелую Кармен, улыбаясь, смотрела на него в упор, и Монах с ответной улыбкой заговорщика поклонился. Живчик доктор с торчащим седым ежиком помахал ему рукой. Печальная Екатерина и Виталий с выражением подлости на шакальей физиономии сидели рядом, но, как ему показалось, уже не вместе. И Лариса…

Глаза их встретились, и было что-то в ее неулыбчивом и неуверенном взгляде, некий намек или вопрос. Монах кивнул ей, она кивнула в ответ и отвела взгляд. Тут же его взгляд скрестился с вызывающим взглядом Виталия. Соперники, никак. Монах ухмыльнулся, огладил бороду и прогудел:

– Честной компании!

– Сюда! – захлопотала Лика. – Юля, не вставай, я сама. Мальчики, садитесь около тети Эллы. Ой, я так рада, что мы собрались! Как раньше! Папочка сейчас смотрит на нас и радуется, что мы вместе.

Никто ей не ответил, и Монах подумал, что каждый из присутствующих дорого бы отдал, чтобы очутиться отсюда как можно дальше. Никто не посмел отказаться – каждый боялся пропустить нечто важное, они были как преступники, связанные одной веревкой. Атмосфера сборища была гнетущей. Тем более арест Ирины… Он перевел взгляд на Лику – та, казалось, ничего не замечала. Паршивка, подумал Монах. Зачем ей это? Что она задумала?

Они уселись.

– Мальчики, привет! – Старая актриса наклонилась к Монаху. – Добро пожаловать на пир во время чумы. Акт третий. Какие новости с фронта? Все живы?

– Типун тебе на язык! – отозвался шепотом старый доктор и добавил громко: – Добрый вечер, Олег. Рад вас видеть. Алексей Добродеев? Читали, читали, как же. Господа! – Он постучал вилкой по рюмке. – Предлагаю тост за именинницу! Леокадия, дитя мое, за тебя! Я уверен, ты пойдешь по стопам родителей и станешь великой актрисой.

Леонид фыркнул иронически.

– Спасибо, дядя Володя! Театр – моя жизнь! – вскричала Лика, поднимая бокал с шампанским. Она выпила залпом и расхохоталась. – За тех, кого нет с нами!

Короткое замешательство, после чего все, не глядя друг на дружку, подняли бокалы. Бог знает, кого имела в виду эта девчонка… Отца? Алису? Ирину?

Леонид с брезгливым выражением лица отпил и отставил бокал. Монах с трудом удержал смешок, вспомнив, что он заплатил Лике за молчание двести долларов. Дрянная девчонка, говорил старый Левицкий: у дрянной девчонки привычка подслушивать и подглядывать. Монах посмотрел на Лику, та ответила ему по-детски простодушным взглядом и подмигнула. Он перевел взгляд на Ларису, она смотрела в тарелку. Ему показалось, что она похудела и постарела за ту неделю, что они не виделись, и он почувствовал угрызения совести – нужно было позвонить, а не устраивать психологические тесты. Пожалуй, она была единственной, кто воспринимал происходящее трагически.

После третьей рюмки гости разговорились. Негромкий гул голосов, новые блюда, которые приносили Юлия и Лика, запахи еды и алкоголь, некая, пока неуверенная, расслабленность…

Леонид отправился курить; Элла Николаевна обмахивалась веером; Добродеев тихонько расспрашивал Монаха о Виталии и Екатерине.

– Жарко, – сказал Монах. – Пошли, Леша, на воздух.

Крыльцо затрещало под их ногами. Монах с шумом вдохнул полной грудью.

– Хорошо!

Вечер был светлый и нехолодный, очень тихий. Добродеев закурил.

– Ну и как они тебе? – спросил Монах.

– Нормально. Лика… – Он поежился, вспомнив ее шутку. – …без тормозов, ты был прав. Остальные нормальные. Во всяком случае, на вид. Элла Николаевна – фантастическая женщина! Даже не буду спрашивать, сколько ей. Твоя Лариса… – он замялся.

Монах хмыкнул.

– То есть чувствуется, что она интересный человек, серьезная, умная…

– Когда о женщине говорят, что она «человек», это диагноз, Леша. Значит, больше нечего сказать. Есть красотки, стервы, дуры, синие чулки, а есть «человеки». Лариса – интересная женщина, просто она еще спит как… бабочка в коконе. А когда вылупится… Посмотрим.

– Ага, – не стал спорить Добродеев, подумав, что у Монаха странный вкус.

Они помолчали.

– Завтра же позвоню и спрошу насчет Ирины, – сказал Добродеев. – Не верю я… Не верю! Знаю ее много лет, характер, конечно, не подарок, но… не верю! Может, хотят усыпить бдительность настоящего убийцы? Мельник не дурак.

– А кто убил, по-твоему? Никто не тянет на убийцу, все на виду, все свои, родные, все знакомы годы. Но ведь кто-то же убил? А мы даже не знаем мотива.

– Христофорыч, зачем ты спрашивал про психбольницу? – вспомнил Добродеев.

– Родилась у меня одна мыслишка, Леша, и надо бы ее проверить. Давай завтра с утра, сможешь? Будем ковать железо. Помнишь, я говорил, что одно из трех убийств выпадает из ряда? Элла Николаевна сказала примерно то же самое.

– То есть ты хочешь сказать, что оно было случайным?

– Оно не было случайным, у него была причина и мотив, просто оно не связано с двумя другими напрямую. Вчера я был в квартире судьи еще раз…

– С Ларисой?

– Нет, один. Решил не беспокоить ее. Она очень правильный человек…

Добродеев рассмеялся.

– Очень правильная женщина, – поправил себя Монах и вздохнул, вспомнив их последнюю встречу.

– Зачем? Как ты попал в квартиру?

– Ты же знаешь, что я умею проходить сквозь стены. А вот зачем… Была у меня одна мыслишка, Леша. Была и есть. Помнишь, я рассказывал, что она вдруг неизвестно с какого дива увлеклась астрономией, говорила Ларисе, что можно увидеть много интересного… на Луне, например, можно рассмотреть остатки разрушенного замка.

– Замок на Луне? – удивился Добродеев. – При чем тут замок?

– Ни при чем. Судья Сидакова была казнью египетской для всего дома и окрестностей, как выразилась Элла Николаевна. Она, кстати, тоже не верит в открытки с датой, говорит, это дымовая завеса, для отвода глаз. Понимаешь, этот телескоп – ружье, которое должно выстрелить. Вернее, уже выстрелило. Напротив дома судьи стоит пятиэтажка под номером шесть «а», через двор, довольно далеко, но если навести телескоп на окна, то можно увидеть много интересного. Именно это судья имела в виду, а не мифические замки на Луне. Лариса говорила, тетка очень радовалась. Принимая во внимание ее сложный характер, могу вообразить себе причину этой радости.

– И что же, по-твоему, она увидела? Подпольный бордель? Наркопритон?

– Она могла увидеть убийство.

– Убийство?!

– Да, чисто гипотетически. Могла, но не увидела. Ее убили до того, как она могла его увидеть.

– Христофорыч, притормози! – взмолился Добродеев. – О каком убийстве речь? Кого убили? Откуда ты знаешь? И что она видела?

– Помнишь, мы с тобой как-то обсуждали совпадения и случайности и их роль в раскрытии истины? Существует взгляд, что случайности – это непознанные закономерности. То есть количество информации должно перейти в качество… рано или поздно. Лучше всего тезис этот выражается поговоркой: на ловца и зверь бежит. То есть я не верю в случайные случайности, Леша. Все в жизни закономерно и взаимосвязано и вытекает одно из другого. Вы-те-ка-ет! Понимаешь?

– Не понимаю. Кого еще убили?

– Человека из дома шесть «а» по улице Арсенальной. Окна его квартиры выходили на дом судьи, она шарила трубой по окнам соседей и, должно быть, высмотрела там нечто. Потому и радовалась.

– И что же это было? – спросил вконец обалдевший Добродеев.

– Не знаю, Леша. Не суть. Гипотетически. Ее увлечение не осталось незамеченным с той стороны, и ее убрали, как свидетеля. А потом убили и хозяина квартиры.

– Почему не наоборот? Было бы больше смысла. Она увидела убийство, и ее убрали, как свидетеля.

– Того, что она видела, оказалось вполне достаточно. Убийца боялся ее. Он спешил, так как она могла поднять шум. Он пришел к ней двенадцатого октября, отправив предварительно пару открыток с известной тебе датой. А семнадцатого октября, то есть спустя всего пять дней, он спокойно убрал человека из квартиры номер шестнадцать дома шесть «а», то есть сообщника… чем бы они там ни занимались. Этот парень жил в квартире номер шестнадцать. То есть я думаю, что его убили.

– Так убили или не убили? – простонал Добродеев. – Ты меня совсем запутал! Откуда ты знаешь про убийство?

– Я же сказал, на ловца и зверь бежит. Убийство этого человека не было доказано, заключение врача гласит, что он скончался от сердечного приступа. То есть никому не пришло в голову, что это убийство. Он работал в банке охранником, сопровождал инкассаторов, их пытались ограбить два раза только в этом году. Как видишь, работа нервная, вот сердце и не выдержало.

– Но ты не согласен, что он умер от сердечного приступа, и думаешь, что его убили. Почему?

– Он был молодым здоровым парнем, Леша, и на сердце не жаловался. Этих ребят проверяют будь здоров, хиляков в серьезной охране не держат. А теперь суди сам: две смерти в соседних домах примерно в одно и то же время, добавь сюда телескоп, страсть совать нос в чужие дела… Не у меня, Леша, а у судьи Сидаковой, – добавил он, заметив, что Добродеев дернул бровями. – Кроме того, отсутствие явного мотива, никаких следов грабежа, хотя у нее было что брать.

– Откуда ты это все знаешь?

– После посещения квартиры судьи я посидел на скамейке во дворе… всякие мысли лезли в голову… тебе вот позвонил насчет психбольницы. При выходе со двора столкнулся с незнакомцем. Перекинулись парой слов, то, се, познакомились, разговорились. Он рассказал про друга, который скоропостижно скончался. У него здесь никого нет, разыскала его квартирная хозяйка умершего, дозвонилась и рассказала, что ее жилец, его звали Андрей, – умер. Мой новый знакомый временно поселился в квартире Андрея. Ему нужно было выговориться, а я умею слушать. Люди, как правило, мне доверяют, – сказал он самодовольно. – Его зовут Сергей Ермак. Опасный персонаж, между прочим. Могу познакомить.

– Что значит опасный?

– А то и значит. Заточен, как теперь говорят, на выполнение деликатных поручений.

– В смысле, киллер? Откуда ты знаешь?

– Ну, киллер не киллер… – Монах пошевелил пальцами. – Скажем, чувствую нутром. Сильный, целе-устремленный, скупой на слова.

– И он тебе сказал, что подозревает убийство?

– Нет, Леша, он этого не сказал. Это я сам предположил.

– Но почему?! – вскричал Добродеев, хватаясь за голову. – С какого перепугу?

– Неужели ты не видишь схему? Телескоп, чужое окно, устранение свидетеля, а потом – соучастника. Ясно как божий день!

– Не вижу! Все притянуто за уши, Христофорыч. Дома большие, ты уверен, что там умерли только двое? Может, больше. Может, пятеро! А ты как тот тип из анекдота, что ищет ключи под фонарем, хотя где потерял, не помнит.

Монах подумал и сказал:

– Нет в тебе романтики, Леша. Ты же писатель, у тебя воображение и фантазия должны зашкаливать, а ты про какие-то ключи. Сергей между прочим спросил меня про синюю машину, в которой ездила женщина Андрея. Его интересовало, не видел ли я эту машину. Он подумал, что я живу там.

– Ты не говорил про женщину.

– Была женщина, Леша. Как же без женщины. Вот Сергей и хочет с ней поговорить, чтобы снять вопросы. А потом спокойно уедет домой. В квартире Андрея не осталось ни фотографий, ни номеров телефонов, даже его мобильника нет. Квартирная хозяйка считает, что Андрей с ней поссорился и переживал, потому и сердце схватило. Или она его бросила. Она видела ее как-то и сказала, что она была не простая. То есть Андрей был простой, а она непростая, и скорее всего, замужем. Кроме того, он видел на его могиле букет дорогих цветов, роз, и решил, что это от таинственной женщины. У которой синяя машина. Которая, как я считаю, могла его убить.

– Убить? Ты считаешь, что она могла его убить? – поразился Добродеев. – С какой стати ей убивать?

– Пока не знаю, Леша. Но чувствую какую-то нехорошую тайну.

– И цветы тоже она? Зачем?

– Чувство вины, должно быть. Возможно, она не хотела его убивать…

– А каким боком эта история к Левицким? – спросил после паузы Добродеев.

– Пока не знаю. То есть подозреваю, но пока рано об этом.

– Может, они собирались ограбить инкассаторскую машину, а судья догадалась?

– Прекрасная версия, – похвалил Монах. – Правда, непонятно, как этот замысел просматривался через телескоп. Вообще версий воз и маленькая тележка. Взять убийство Алисы… Любой из присутствующих в доме мог совершить убийство. Кроме меня. У каждого, если порыться, можно найти мотив.

– Интересно, какой мотив у старухи актрисы?

– Зависть, Леша. И ревность. Помнишь, я говорил, что она и Левицкий были любовниками? Может, после смерти Норы она рассчитывала на… что-нибудь, а Левицкий, по слухам, увлекся Алисой. Но ей было бы физически трудно это провернуть, у нее больные колени, она ходит медленно и с трудом. А тут нужно было действовать проворно. Кстати, похожий сюжет есть у того же Сименона – старая хозяйка дома убила молодую цветущую служанку, с которой спали ее муж и сын. Классика.

– А у Ларисы?

– У Ларисы? Допустим, Виталий стал на нее засматриваться.

Добродеев рассмеялся.

– Таких мотивов можно насочинять действительно воз. А у доктора?

– Как старый Мефисто, воспылал страстью к Алисе, ревновал к другу… например. Признался в любви, она его высмеяла.

– Тебе не стыдно, Христофорыч?

– Стыдно. Но ты сам напросился.

– А Юлия могла убить?

– Запросто! Ревность к хозяину. Кроме того, Алиса раздражала ее, крошила хлеб, крошки падали на ковер, а еще она красилась помадой, которая пачкала посуду и не хотела смываться. Любая мелочь, Леша. Любая мелочь делает человека твоим врагом в королевстве кривых зеркал.

Скрипнула дверь, на пороге появилась Лариса, укутанная в шаль.

– Можно к вам? Там как-то неуютно.

– Принести шубу? – спросил Монах. – Замерзнешь.

– Спасибо, не нужно. Тепло.

– Леша – это Лариса Левицкая. Леша – журналист и мой добрый друг. Он знаком с Леонидом и Ириной и хорошо знал Романа Владимировича.

– Очень приятно, – кивнула Лариса. – Олег, Ирину арестовали! Я ничего не понимаю… Я не верю, что она убийца. Господи, когда кончится весь этот ад! У меня уже нет сил…

– Я думаю, Лариса, ее не арестовали, а задержали. Как я понимаю, следствие зависло и нужны хоть какие-то результаты. Почему именно она? Я думаю, из-за фотографии Леонида и Алисы.

– Откуда у них фотография? Неужели… Лика! Лика? Дрянная девчонка! Она же тянула из Леонида деньги за эту фотографию.

– Тянула. Но он перестал платить, а… поплатилась Ирина. Кстати, Ирина с самого начала отказалась платить. Лика была уверена, что арестуют именно его.

– Это какой-то монстр! – вырвалось у Ларисы. – Исчадие ада! Не представляю, что с ней будет дальше. Леонид – ничтожество, но он безобидный. Я не хочу иметь с ними ничего общего. Все не так, с самого начала… Из-за нее мама бросила театр! Они стали ссориться, готовы были убить друг друга. Лучше бы ее не было!

Она разрыдалась. Монах обнял ее, привлек к себе, забормотал, утешая:

– Ну, ну, успокойся, она играет, для нее весь мир театр, ее сверстники играют в компьютерные игры, где смерть и убийства понарошку… так и она… все будет хорошо. Она вырастет, наберется ума… Мы с нее глаз не спустим.

– Чего-то свежеет, – сказал Добродеев, ни к кому не обращаясь. – Пойду, пожалуй, в дом. Приятно было познакомиться, Лариса.

Ему никто не ответил. Лариса плакала, Монах похлопывал ее по спине, утешая. Достал из кармана носовой платок, промокнул ее мокрое лицо.

– Извини, что я так… – выговорила она с трудом. – Совсем перестала держать себя в руках. Вся эта история… Я больше не могу! Я перестала спать, я жду, что меня арестуют. Меня трясет от телефонных звонков, ночью я прислушиваюсь к шорохам… Я снова и снова перебираю слова, жесты, взгляды… когда Алису. И отец… Мне страшно, Олег. Неужели он сам себя?.. Или кто-то из нас?

– Мне ты можешь сказать все, Лариса.

– Ты не звонил…

– Извини дурака. Как-то навалилось все… ждал, что ты позвонишь.

– Я хотела, даже набирала номер, а потом… Лучше бы я не приходила сюда. Но я думала, что ты тоже будешь, а потом вроде как должна. Лика очень любила отца, они были очень близки, а теперь она осталась одна…

Монах хотел спросить, что у нее с Виталием, он помнил его неприязненный взгляд, но передумал. Какая разница? Все равно ничему он помешать не сможет. За Виталием первородство. Сколько они встречались? Два года? Кажется, два…

– Пошли, ты уже замерзла, – сказал он, и Лариса кивнула. – Запомни, ты никому ничего не должна. И если не хочешь идти, то не иди, поняла?

Старая актриса, ухмыляясь, соединила их взглядом, а Виталий помрачнел. Леонид стоял у окна, спиной к публике, и спина его выражала презрение. Доктор Владимир Семенович сидел без пиджака, распустив узел галстука. Он был слегка пьян, на скулах выступил склеротический румянец, но седой ежик победительно торчал. Юлии не было.

Лика заверещала:

– Олежка! Лариса! А мы уже собирались идти искать! Давайте к столу, пьем за папочку. Мальчики, наливайте девочкам. Папочка, за тебя! – Она задрала лицо к потолку и подняла бокал с шампанским.

– За тебя, Рома! – повторил доктор. – Царствие тебе небесное!

– Ромчик, за тебя! – пробасила актриса. – Надеюсь, ты ведешь себя прилично? Жди, дорогой, и не скучай, мы с Володей скоро подгребем.

– Дядя Володя, расскажите про привидения! – воскликнула Лика. – Скоро Новый год, всякое колдовство, ведьмы, нежить… Привидения существуют, как доказали ученые, я читала.

– Британские ученые, должно быть, – заметил Монах. – Эти докажут.

– При чем тут британские ученые? – вызывающе спросил Виталий.

– Присказка такая, – отозвался Монах. – Например, они доказали, что люди без шапок зимой болеют чаще, чем в шапках. Их наняла компания, производящая головные уборы.

– Идиотизм! – процедил Виталий.

– Ученые в мире чистогана за бабки что хошь докажут, – мирно ответил Монах.

– Какие привидения, деточка? – удивился доктор. – Привидения только в готических романах, для щекотания нервов глупых барышень.

– Не скажи, Володя, – отозвалась старая актриса. – Привидения есть, это сгустки энергии… человек уходит, а энергия не исчезает, она летает вокруг нас.

– Я материалист, Элла. Ежели это сгустки энергии, то при чем привидения? Это не мистика, а физика скорее. А вот у нас тут доктор физико-математических наук, пусть объяснит про энергию. Олег!

– Ну, энергия действительно вечна, а насчет привидений – не знаю, не случилось видеть. Но допускаю, что… – Он сделал паузу. Ему молча внимали. Лика даже рот открыла, а Леонид повернулся от окна. – Допускаю, что есть нечто, что с точки зрения материалиста не объяснишь.

– О чем ты, мой друг? – спросила старая актриса.

– О существах или сущностях.

– О чем?!

– О леших, домовых, мавках, дриадах и прочей нежити.

– Это же сказки! – воскликнула Лика разочарованно.

– А вы никогда не задумывались, почему сказки о них гораздо убедительнее, чем рассказы очевидцев о привидениях? У каждой сущности свое обличье, повадки, словечки, среда обитания в отличие от безликих привидений.

– То есть вы хотите сказать, что они выглядят реальными в отличие от привидений? – догадался доктор. – Интересный аргумент, молодой человек. Признаюсь, никогда об этом не задумывался.

– Вы считаете, что они есть? А почему их никто не видит? – спросила Екатерина. Она оживилась и смотрела на Монаха, как маленькая девочка в ожидании сказки.

– Они были, а вот есть ли сейчас – вопрос. Цивилизация не оставляет им надежды. А кроме того, это очень древние создания, а все рано или поздно кончается, как вам известно. Должно быть, они сохранились в самых глухих местах, куда не ступала нога человека. Да и то единицы.

– А разве они живут не с людьми? Домовым нужен дом! – сказал Добродеев нарочито серьезно. – Русалкам нужны неосторожные молодые люди, чтобы защекотать их и утянуть на дно. Лешим нужны грибники, чтобы морочить и пугать. Что все эти сущности без человека?

– Леша, ты судишь обо всем с точки зрения антропоцентрической, то есть хомо сапиенс – пуп земли и венец творения, а остальные – извините-подвиньтесь. А если взглянуть на человека с их точки зрения? Человек – варвар-разрушитель, который убивает ради удовольствия, вырубает леса, осушает болота, нарушает экологию. И русалка затаскивает на дно придурка, который вторгся на ее территорию, и леший путает его по той же причине – а не лезь куда не надо, это наша земля. И домовой живет в доме лишь потому, что он на этом месте был изначально, до человека и его дома.

– Вау! – произнесла ошеломленно Лика. – Бедные сущности! Так они еще есть или уже нет?

– Могу с точностью сказать, что еще восемьдесят лет назад они были, – сказал Монах. – Я видел место, где они обитали, но сейчас там уже никого нет.

– Они умерли?

– Не знаю. Может, просто ушли вглубь. Там построили объездную дорогу, озеро исчезло, болото осушили…

– Откуда ты знаешь? – спросила старая актриса. – Похоже, я их современница.

– Мне рассказывал мой дед, он их видел. Старые люди когда-то знали многое, но все легенды тоже ушли. Их записали, издали книжки, но это мертвый капитал. Очевидцев уже нет. Новые времена, новые реалии.

– Олежка, расскажи! Расскажи про них! Ты еще ничего не рассказывал. А давайте устроим эзотерический клуб и каждый расскажет что-нибудь… фантастическое! Дядя Володя! Тетя Элла! Давайте?

– Давай, девочка, только необязательно фантастику. Не забывай, что мы все материалисты. Кроме нашего ясновидящего друга.

– Я тоже не материалист, дядя Володя! Олежка, рассказывай!

– Прекрасная мысль! – с энтузиазмом воскликнула старая актриса. – У каждого есть хоть одна история, которая может удивить мир. Олег, просим!

– Ну, ежели все согласны, можно и рассказать, уговорили, – согласился Монах, оглаживая бороду. – История того стоит. Почвенная история, я бы сказал, основательная, и не столько фантастическая, сколько опять-таки о любви.

– О чем? Ты же сказал, о сущностях! – удивился Добродеев.

– Одно другому не мешает. А любовь… куда же без любви? Что в их мире, что в нашем…

Глава 25

Рассказ Монаха про русалку

– Дед мой, Тимофей Сергеевич, родом из села, – начал Монах. – Мои предки всегда в селе жили, а потом он в город учиться пошел. А потом вернулся домой, тянуло его туда. Так всю жизнь там и прожил. Работал ветеринаром, лечил скотину. Да и людей случалось. Село маленькое, глухое, болота вокруг, воды много. И топи – такие места были, что незнающему человеку лучше и не соваться, да и знающему опасно. Ягод много, грибов немерено. Меня к деду на лето сдавали, и я бегал с деревенскими ребятишками. Мы, мелюзга, как лягушки бултыхались в речке с утра до вечера. Речка называлась Сновянка, мелкая, быстрая – как сейчас помню, – вода холодная, аж дух захватывает, источников подземных много. Иногда плывешь, и вдруг кто-то будто торкнет тебя холодной рукой – источник бьет! Одним словом, воля. Последний раз я был там, когда мне было восемь – после первого класса. Тогда-то дед мне и рассказал эту историю…

Монах помолчал значительно.

– Передаю как слышал, за достоверность не отвечаю. Случилась эта история, когда он был лет восьми, как я тогда. А его кузенам, моим двоюродным дедам Николаю и Ярославу, одиннадцать и тринадцать, женихались уже, и разговоры у них свои, взрослые, и компания своя. Он за ними вязался хвостом, они его шуганут, а он втихаря тянется следом; они сидят на бревнах на старой лесопилке, а он тут же сбоку примостится и слушает.

А то еще ночью ходили купаться на загату, к старому мосту, от которого одни сваи остались, гнилушками торчали. Кураж такой. Сновянка там разливалась в озерцо, и глубоко было. Туда никто не ходил по причине гиблости – остатки моста и загаты, гнилые бревна, всякий лесной мусор, дно неровное, ямистое, топляков полно. Озерцо на дальней стороне переходило в топь – белые осины прямо из воды росли, и зелень такая ядовитая перла, аж глазам больно, и звуки всякие – то булькает, то ухает, то стонет. Туда и днем охочих не было, а уж ночью – не приведи господь! Да и незачем. И развалюха там стояла лесникова, он не то утонул, бедолага, по пьяни, не то убили какие злоумышленники, лет сорок уже, а то и больше – только все знали, что умер не своей смертью. Черная, без окон, с проваленной крышей, а внутри всякий мотлох – сгнившие дрова, тряпки, развалившаяся печь, ржавая кровать с порванной сеткой.

После дедова рассказа я побежал туда, но там уже ничего не было – на месте болота дорогу протянули, хату лесникову снесли. – Монах развел руками. – Цивилизация.

Так вот. Выкупаются они в озерце, а потом садятся играть в карты в развалюхе. Запалят свечку и играют. А проигравший должен был пройти по остаткам моста на ту сторону и посветить оттуда фонариком для доказательства. Выбирались втихаря, чтобы родители не помешали, конспираторы! А дед за ними. А у самого сердце обмирает от страха, что заметят – крадучись следом, за кустами прячется.

Они – купаться, а он за хатой, аж иголки по спине от страха и азарта – вода черная, блестит, луна светит и черные сухие деревья в воде стоят, ветки-руки тянут. Вылетают они из воды, зуб на зуб не попадает, натягивают на мокрое тело одежду – и сразу костерок палить, картошку туда, и ну всякие россказни про покойников, нежить, лесовиков и водяных. У них легенда ходила про лесника, чья хата, – якобы он приходит на свое хозяйство посмотреть, заходит внутрь, свечку палит, ковыряется, ищет чего. Говорили, клад зарыл.

Как я сейчас понимаю, каждое новое поколение там клад искало, да только шиш нашли. И вот сидят они, пугают друг дружку – до того себя взвинчивали, что часто и не до карт было – поскорее домой! Да и то, надо сказать, иногда ничего, нормально было, смех, возня, бороться начинали, а иногда как будто наваливалось что-то, только оглядывались по сторонам да вздрагивали от всякого звука.

Ну, короче говоря, подсматривал дед за старшими, подсматривал, да уснул в лопухах около крыльца. Ночь ведь! А они и ушли.

– Ужас! – выдохнула Лика, а у самой глазки горят.

– Ужас, – согласился Монах. – Так вот, проснулся он – смотрит, никого, костерок догорает, мигает красным глазком, и темень – луна как раз за тучу зашла, – только вода неясно блестит. Прислушался: думал, пацаны в хате в карты играют или на том берегу, но все было тихо. И муторно ему стало, что он один в проклятом месте, и мысль тюкнула в голову, что это боженька наказал его за шпионство окаянное! И он здесь совсем один, и они теперь с ним что угодно сотворят. Они – вроде как всякая нечисть лесная и болотная. Дед говорил, так его сковало всего, что шевельнуть не мог ни рукой, ни ногой, свернулся, как бобик под крыльцом, и глаза закрыл. А тут еще всякие звуки полезли – будто булькает кто-то, чапает по болоту, ноги волочит, хлюпает водой, вздыхает протяжно. Сидит он под крыльцом и шепчет: «Господи, помоги! Господи, спаси и помилуй!» Хотя в нашей семье верующих не было, даже бабка – и та не верила, а тут откуда только что взялось!

Сидит и прикидывает – а ну как выскочить да как припустить изо всех сил! Может, ничего, может обойдется. Если выскочить на дорогу – там уже и не страшно, оттуда уже до села рукой подать. Сидит, подначивает себя – вот сейчас, давай вставай, осторожно – и деру! И начинает вставать потихоньку, чтобы, не дай бог, ветка не ворухнулась. А тут вдруг луна возьми да выгляни, все осветила, вода в озере засверкала, и смотрит дед – вроде как круги идут из середины, как будто родник там забил, и круги пошли до самого берега, и в осоке пропадают. И звук услышал – как будто комариный тонкий зуд – уа-уа-уа, а только не комариный. Будто не то вой, не то пение где-то далеко, за озером. И вдруг видит он, как из середины озера всплывает голова! Человек! И плывет к берегу. Дед так и осел – понял, что бежать поздно! И почувствовал, как, извините за выражение, в штанах стало горячо и мокро, и вроде как подвывать стал. И смотрит туда – глаз оторвать не может. А человек подплывает к берегу, становится на дно, там уже неглубоко было – и дед видит, что это женщина! Волосы длинные, мокрые, грудь прикрывают, на голове – венок из кувшинок, и молодая. А луна вовсю светит. И ложится она в мелкой воде, почти на берегу, и видит он, что у нее вместо ног рыбий хвост! До колен вроде как человечьи ноги, а от колен – хвост! И она так лениво этим хвостом шевелит, водой плещет, а он, хвост этот, чешуей крупной, как у карпа, блестит. Голову одной рукой подперла, другой песок перебирает – как сейчас вижу, и тот самый звук – уа-уа-уа, но теперь ближе. Поет вроде. И лицо человечье, только волосы спутанные и вроде нечесаные.

Тут деревянные перила, к которым дед прикипел, обломились, он падает в лопухи и при этом орет благим матом. Видит, она голову повернула, смотрит на него. Потом протягивает руку и пальцами загребает, подманивает. Дед вспоминал, что его будто нечистая сила подняла из лопухов и потащила к ней. Вроде и не он сам ноги переставляет, вроде ведет его что-то, а голова пустая, вялая, болтается на шее, только что не обламывается. Подошел он. Она его рассматривает, голову наклонила. А руку все тянет, пальцами шевелит. И тут он почувствовал, как против воли тянет в ответ свою, и она берет его за руку! А рука у нее холодная и мокрая! И тянет она его к себе, вроде сесть рядом приглашает. Смотрит он во все глаза – все при ней, как у нормальной женщины, и грудки небольшие, и руки, и пальцы. Только рот большой, вроде рыбий, и глаза большие, вылупленные. Но ничего страшного нет, наоборот, приятная, и волосы длинные, и венок.

Смотрит она на него и за руку держит. Так сидят они рядком, молчат. Но страха уже нет. А луна светит еще ярче, но уже не прямо, а вроде как клонится, закатывается. И вдруг видит дед, что в середине озера забил еще один ключ, и еще один, и еще, и еще. И головы выныривают. Она оглянулась и руку его отпустила, и рукой машет прочь – иди, мол! Уходи! Он и припустил сколько духу было, только около села опомнился и на дорогу повалился, прямо в пыль. Сил не было домой дойти. Так и уснул. Утром его нашел пастух, коров гнал на выгон. Он деда будит, а дед давай кричать – показалось, что это она его в воду тянет!

Пришел домой, а рассказать ничего не может – будто ком в горле стоит! Боязливый стал, плохо спит, кричит по ночам. Так и не добились, как он попал на ту дорогу. А бабушка его к ворожке повела, и та сказала, что малого сглазили, но несильно, нечаянно. Нечаянно сглазили, нехотя. Оказывается, некоторые могут сглазить нехотя, глаз у них нехороший, но если без умысла, то легко снимается. Два раза сходили, и все отладилось – и спать он стал, и страх прошел.

За братом больше не таскался, а пошел на загату, когда уже к осени клонилось. Озерцо вроде меньше стало, все желтым листом усыпано. Присел он на бревно, задумался, с озера глаз не сводит – ждет, что она снова выплывет. И такая светлая радость в душе, прямо слезы наворачиваются. Вспоминает, как держала она его за руку, как сидели они вдвоем, а луна сумасшедшая, сияет в полнеба, и почувствовал вдруг, будто кто-то смотрит на него. Но не страшно, а хорошо, он засмеялся даже. А когда пришел домой, рассказал бабушке Мане, в первый раз. Она сразу поверила, говорит, что сама не видела, но один человек из их села – она еще девочкой была – видел их, на том самом месте! Но ему никто не поверил, у него вроде не все дома были. Только мы, дети, говорит, и поверили. Они не всякому открываются – только детям и блаженным по причине их чистоты. Они ведь тоже боятся, в человеке много злобы и подлости. Раньше, говорит, их много было, рядом с людьми жили. Люди их уважали, прощения просили за то, что брали от них. Ты вот, когда ягод или грибов в лесу наберешь, говорит, повернись лицом к лесу и скажи: спасибо. На всю жизнь запомнил, сказал дед, как она тогда велела. С тех пор всегда говорил спасибо и когда рыбу ловил – тоже. А еще бабушка сказала, что водяница деду вроде как знак подала, вроде избранный он, показался ей чем-то.

Насчет знака не знаю, сказал дед, жизнь моя ничем особым примечательна не была, жил как все. С войны вернулся живой, а брат погиб. И на том спасибо.

Он об этом долго никому не рассказывал, да и бабушка говорила, что не надо про то никому знать. А тебе, внучок, рассказал. Деда не будет, будешь вспоминать, это история наша, передашь своим детям.

Монах помолчал и сказал:

– Дед часто ходил туда, все ждал. Над ним насмехались, а он ходил. Потом уехал в город учиться, отучился и вернулся домой, хотя мог запросто остаться. И не женился долго, все ждал. Однажды побежал за женщиной, в городе дело было, схватил за руку – не она! И понял дед, что водяница его приворожила и держит, и не будет ему покоя. И правда – все время думал о ней, снилась она ему: будто зовет, пальцами шевелит, подманивает. И смотрит в глаза своими вылупленными, зелеными, как ряска, глазами и улыбается большим ртом, и поправляет венок из кувшинок на голове, и волосы у нее зеленые. И такая охватывала его светлая радость и надежда, что увидятся они, что это не конец, что будет продолжение…

– Он влюбился в русалку! – воскликнула Лика.

– Дурака валять не надоело? – вызывающе спросил Леонид. – Взрослые люди, казалось бы…

– А многие люди, друг мой, не взрослеют, самые талантливые и творческие навсегда остаются детьми, – сказала старая актриса. – Рома, например. Или твой дед, Олег. И слава богу. Из всей нашей компании один ты взрослый, Леня.

– Это плохо?

Элла Николаевна пожала плечами и промолчала.

– А твоя бабушка была похожа на русалку? – спросила Лика.

– Не похожа. Она была маленькой, сероглазой и очень доброй, все суетилась, норовила накормить, подсунуть лучший кусок. Ей все время казалось, что я голодный, а я уже тогда был крупным парнем. По-моему, она даже плавать не умела. Дед женился поздно, ему уже за тридцать было.

– Я всегда говорила, что любовь ничего общего с семейной жизнью не имеет, – сказала старая актриса. – А твоему деду можно позавидовать, такой свет на всю жизнь. До самой смерти. Говоришь, там уже ничего не было?

– Не было. Дом лесника исчез, полузасохшее болото едва дышало, в центре светилась голубая полынья – в ней отражались небо и облака. Я стоял на берегу, и мне вдруг показалось, что забили ключи, и кто-то плавает там, и рябь пошла по воде. И звук… такой тонкий, нежный, будто пение. Я потом рассказал деревенским мальчишкам, а они меня высмеяли – ондатра там была, а не русалка! Там ондатры водятся. А дед – известный выдумщик, блаженный, все село про то знает…

– И все? – спросила Лика. – И больше ничего не было?

– Больше ничего не было. Я с тех пор ни разу там не был. А дед в ту зиму умер. Провалился под лед, простыл да так и не поправился, и связи порвались. А бабушку забрал в город мой дядька Денис. Помню, дед сказал мне тогда, что ведь она есть где-то, они живут долго. И может, тоже вспоминает ту ночь…

Дед не решился сказать: «Может, вспоминает меня…», но я его именно так и понял.

Монах замолчал.

Первой опомнилась старая актриса.

– Замечательная история! – Она захлопала в ладоши. – Дед передал знание, и теперь ты, мой друг, держатель знака. Между прочим, в тебе чувствуется что-то такое… потустороннее. Может, тебя тоже зачаровала какая-нибудь водяница, то-то тебя тянет на природу.

– Ты бы написал об этом, Христофорыч, а я тисну у нас, – сказал Добродеев. – Хорошая мистическая история. Читатель любит мистику. Вы не задумывались, господа, почему нас так потянуло в ту сторону? Гадалки, разговоры с мертвыми, сущности с той стороны, кино, книжки, игры? Эскапизм? Реальность достала, и душа хочет тайны и сказки?

– Зачем так сложно? – спросил доктор. – Почему нам нужно все объяснить, расставить точки над «i», разломать и посмотреть, что внутри? Прекрасная история о любви. Спасибо, Олег.

– В недосказанности своя прелесть? Ты прав, Володя. Не нужно ничего объяснять…

– Может, они уже встретились… там! – вздохнула Лика. – Сидят на берегу озера, держатся за руки, а в небе луна! А знаете, папочка говорил, что в прошлой жизни я была привидением. Или даже русалкой.

– Нечистой силой! – произнес вдруг Леонид, глядя на нее с ненавистью. – Ты была и есть нечистая сила!

– Перестань, Леонид! Ты пьян! – Лариса вскочила.

– Ты же ненавидишь ее! – Он ударил кулаком по столу – звякнуло стекло. – Хоть раз в жизни скажи правду! Мне надоело притворяться! С ней в нашу семью при-шли несчастья! Это же выродок! Мама пыталась покончить с собой… все из-за нее!

– Что ты несешь! Замолчи! Мама была больна!

– Мама была больна, а отец являлся под утро! Она хотела выброситься из окна! А он потом придумал удобную легенду. Ты с нами не жила, свалила, а я все помню. Никогда не прощу отцу!

– Замолчи! Оставь их в покое! – Лариса рванулась к брату и влепила ему пощечину. – Их уже нет!

Леонид отпихнул ее, Лариса покачнулась и взмахнула руками. Виталий бросился ей на помощь. Он толкнул Леонида в грудь, тот, взревев, ударил его кулаком в лицо. Кровь брызнула из разбитого носа Виталия, и женщины завизжали.

– Ребята, прекратите! Вы же взрослые люди! – Доктор вскочил с места и бросился разнимать дерущихся.

– Христофорыч, сделай что-нибудь! – вскричал Добродеев, тоже вскакивая.

– Зачем? – вопросил Монах. – Почему у всех чешутся руки разнимать дерущихся? Самец должен драться, это помогает ему сохранить психический баланс. Не лезь, Леша, пусть ребята разрядятся.

– Ленька, а ну, наподдай этому слабаку! – бухала басом старая актриса – глаза ее горели и потек грим; она протыкала кулаком воздух, в кулаке была зажата вилка. – Обожаю, когда дерутся. Ногой! Ногой его, падлу! Лариска, отойди, не мешай!

Самцы самозабвенно дрались. Свет в гостиной был дерганый из-за раскачивающейся люстры, и это добавляло сцене динамики. Разлетелись в стороны стулья, затрещал и поехал стол, с грохотом посыпалась на пол посуда. Лариса, растрепанная, с красным, злым лицом, молотила Леонида в спину снятой туфлей и визжала: «Прекратить сию минуту! Идиоты! Пошли вон!» Екатерина сидела, съежившись, закрыв лицо руками.

Добродеев не усидел – взыграла кровь, он вскочил и побежал разнимать. Монах задумчиво созерцал сцену драки и думал, что дом Левицких все больше выпадает из реальности в некую сюрреалистскую условность, превращаясь в театр абсурда или в балаган. Всего слишком, все в кучу – смерти, драки, злоба, старые неоплаченные счета и долги. Бледная Юлия привидением безмолвно стояла у двери, растерянно глядя на драку.

– Олег, помогите! – закричал доктор, держась за плечо – ему перепало от разъяренного Виталия.

– Никогда не нужно лезть в чужую драку, – назидательно сказал Монах и поднялся. Подошел неторопливо к дерущимся, ухватил за загривок Виталия, отпихнул плечом Леонида и рявкнул: – Брейк!

У обоих был вид вырванных из сна людей. С окровавленными лицами, растрепанные, в разорванных окровавленных рубахах, они, тяжело дыша, с ненавистью смотрели друг на друга. Растрепанный, с красной физиономией Добродеев, тяжело дыша, повис на Леониде, бубня:

– Лень, ты чего! Совсем? Культурные ведь люди!

– Хорош дурить! – сказал Монах. – Передых! Доктор, теперь ваша очередь. Посмотрите, будут жить или каюк.

Лариса отбросила туфлю и упала на стул.

– Виталик, идем, умоешься, – Екатерина потянула за руку Виталия, но тот только отмахнулся.

Монах вдруг резко обернулся. Он совершенно забыл о Лике. Странным было ее молчание. В комнате ее не было.

– Где Лика? Элла Николаевна, где Лика?

– Лика? – Старая актриса с недоумением смотрела на Монаха. – Была тут… Вот она! – вдруг закричала она, пытаясь подняться. – Лика! Что с тобой?

Монах ринулся к ней и увидел Лику. Девушка лежала на полу, разбросав руки. Он рухнул перед ней на колени, приподнял голову. Пронзительный крик Юлии резанул по ушам:

– Убийцы! Ненавижу!

Доктор пытался нащупать пульс на безвольной Ликиной руке, поднимал ей веко, рассматривал зрачок; Добродеев уже набирал номер «Скорой»…

– Юля, оденься, поедешь с ними, – приказал Монах рыдающей экономке. Взгляд его упал на Эллу Николаевну – старая актриса впилась взглядом в сцену, разворачивающуюся перед ней, и выражение лица ее показалось Монаху странным. Она смотрела молча, высоко вздернув чудовищные смоляные брови, и Монах подумал, что так выглядят люди, увидевшие привидение и впавшие в транс. Мельком подумал, что надо бы найти валерьянку, как бы ей не стало плохо.

Лика лежала на носилках – мертвенно-бледная, с закрытыми глазами, укрытая до подбородка красно-черным мохнатым пледом – этим пледом укрывался старый Левицкий, вспомнил Монах. Казалось, девушка не дышала. Но люди со «Скорой» сказали, что она жива. Носилки втолкнули в машину, споро установили капельницу.

Лариса, набросив шубу, попыталась сесть в машину, но Юлия остервенело оттолкнула ее и закричала:

– Убирайся! Пошла вон!

Лариса испуганно отступила. Лика и Юлия уехали.

Машина, разбрызгивая снежную слякоть, с ревом вылетела со двора, а они, сгрудившись на крыльце, смотрели вслед, пока красные огоньки не исчезли за поворотом. Лариса плакала, Леонид, мгновенно протрезвев, утирал кровь, сочащуюся из носа, Екатерина смотрела испуганно и цеплялась за руку Виталия. Нахмуренный Монах и озабоченный Добродеев стояли рядом. Старая актриса осталась в доме…

…Доктор накапал в рюмку валерьянки, присел на диван рядом со старой актрисой.

– Выпей, Элла, – он сунул ей в руку рюмку.

– Володя, не валяй дурака! – Она оттолкнула его руку. – Олег, налей мне водки! – Монах повиновался. Она залпом выпила, утерлась рукой и сказала твердо: – Отвезите меня домой. Я устала.

– Леша! – Монах повернулся к Добродееву. Тот кивнул.

Остальные ушли, не прощаясь, выскользнули потихоньку…

Монах вышел на крыльцо проводить Ларису.

– Ты нас теперь ненавидишь? – спросила она, вглядываясь в его лицо, и Монах отметил это «нас» – она разделила всех на «нас» и «вас», тем самым принимая на себя вину за то, что здесь произошло. И они оказались в разных лагерях. Семейный лагерь, где все ненавидят друг друга, тем не менее оказался спаянным сильнее, и никуда от этого не денешься.

– Глупая! – Он обнял ее. – Как я могу тебя ненавидеть… ты же сама все знаешь.

– Господи! – выдохнула она. – Что с нами происходит? Если она умрет… как мы будем жить дальше?

– Я позвоню, – сказал Монах, желая, чтобы она уехала наконец, у него не было сил успокаивать ее, находить какие-то правильные слова… да и что тут скажешь? Он отметил, что она не назвала сестру по имени, а лишь безлико «она», и вздохнул, подумав, что есть вещи, которые ничто никогда не изменит – ни смерть, ни чувство вины, ни понимание их иррациональности…

…И они остались в доме вдвоем – доктор Владимир Семенович и Монах.

– Как плечо? – спросил Монах.

Доктор потрогал плечо:

– Нормально. Что это было, Олег? Я ничего не понимаю… если Лика умрет… – Лицо его вдруг сморщилось, и он заплакал. Он постарел на глазах – из бравого бодряка превратился в жалкого плачущего старика. – Эта девочка… ты себе не представляешь, Олег, это была отрада всей Роминой жизни. Он возился с ней с рождения, он таскал ее в поездки, когда она подросла…

– Прилягте, Владимир Семенович. – Монах подвел старика к дивану, взбил подушку. – Она не умрет. Я сейчас закончу, сделаю чай, посидим, поговорим. Отдохните пока.

Он уложил старика, принес из прихожей свою громадную дубленку, укрыл. И занялся уборкой. Несмотря на размеры и вес, двигался легко и споро.

Он деловито убирал со стола, выносил на кухню блюда и тарелки и поднимал стулья, старательно переступая через осколки. Иногда они оглушительно трещали у него под ногами, и тогда он в сердцах чертыхался.

Распихав салаты и закуски по пластиковым коробкам, он определил их в холодильник. Свалил грязные тарелки в раковину и засучил рукава.

Звякало стекло, журчала вода, Монах увлеченно орудовал посудным ежиком. И думал…

Когда он вкатил в гостиную дребезжащий столик на колесах, доктор дремал. Монах подошел неслышно, протянул руку, чтобы тронуть старика за плечо. Взгляд его упал на тумбочку у изголовья, и он недолго думая открыл дверцу. Внутри на потемневшем серебряном подносе лежали две распечатанные упаковки с таблетками и футляр с очками. Доктор шевельнулся, и Монах поспешно сунул упаковки себе в карман. Помедлил, соображая, и на цыпочках вышел из гостиной.

Комната Лики была рядом со спальней старого Левицкого. Светлая мебель, бежевый диванчик, десяток зверушек – щенки, львята, медвежата, пестрые подушечки с картинками. Кресло с бежевой обивкой, на спинке брошенный небрежно красный халатик. Картины на стене – лес, река, луг. Фотографии на стене: Лика в тяжелом гриме, в парике-блонд, в длинной белой хламиде – не иначе, Дездемона; в костюме Снегурочки и Красной Шапочки; и совсем маленькая – в костюме зайчика.

Стеклянный письменный стол, красный ноутбук.

Деревянная кровать под гобеленовым покрывалом, тумбочка, ночник. Монах потянул верхний ящик, покопался в каких-то бумажках, бижу, выудил из глубин блестящую пластинку. Сунул в карман и потопал вниз…

– Прошу к столу! – Он тронул старика за плечо. – Как вы?

Тот открыл глаза.

– Хорошо, спасибо. Олег, позвони Юлии, как они там.

– Только что звонил, Владимир Семенович. Лика в реанимации, Юлия останется в больнице до утра. Утром я ее сменю.

– Я с тобой.

– Хорошо. Я заварил все чаи, которые нашел. Сахар?

Доктор, ссутулившись, сидел под Монаховой дубленкой как в будке, держал тяжелую керамическую кружку, грел руки.

– Владимир Семенович, кто родители Лики? – внезапно спросил Монах.

Доктор не удивился. Пожевал губами и сказал:

– Отец – Рома, мать – не знаю. Я не спрашивал, он не говорил. Бедная Кара… Откуда ты знаешь?

– Каролина находилась в психоневрологической лечебнице за три месяца до рождения Лики, и в ее документах ничего не сказано о беременности. Вряд ли это недосмотр персонала. Родила Лику другая женщина, акушерка описала ее – молоденькая, совсем девчонка, безмужняя. Кто эта женщина?

– У Кары были проблемы с головой, это у них семейное, по материнской линии. А та женщина умерла. Ее тетка вышла на Рому, поставила перед фактом и спросила, что будем делать, папаша? Кара уже прибаливала тогда, за год-полтора до того оставила театр, сидела дома, и Рома собирался начать новую жизнь с… – Старик замялся.

– С Эллой Николаевной, я знаю. Она мне рассказала.

– Это была сумасшедшая любовь! – вздохнул старик. – Элла… таких женщин одна на миллион! Элли… А тут вдруг ребенок. Рома бросился ко мне – что делать? Самое время пожить для себя, дети выросли, Лариса – студентка, Ленька – уже здоровый оболтус, а тут такое. Я спросил, ребенок твой? Он говорит, мой. Как же говорю, ты мог? А Элла? Он развел руками, так, мол, получилось, ты же меня, кобеля, знаешь. Знаю, говорю, я тебя знаю как облупленного. Он никогда не терялся и ни от чего не отказывался, его хватало на всех. Я говорю, если ничего не чувствуешь, сдай в дом малютки. Там полно брошенных детишек, одним больше будет. Одной, то есть. У нас в области есть такой дом, можем съездить посмотреть. Ничего, говорю, всякое в жизни бывает, там накормят и читать научат, государство не бросит. И ремесло дадут в руки. А ты начнешь новую жизнь с Эллой! Говорю, а у самого сердце переворачивается от жалости. У нас с женой не могло быть детей, и сразу мысль у меня – заберу это никому не нужное дитя себе, Лена обрадуется! Лена – моя покойная жена. И не чужая девочка, Ромкина…

Он загорелся, а потом говорит: чувствую себя последней сволочью! Женщин бросал, а детей… и вдруг заплакал. Поверишь, я даже испугался! Ромка всегда прыгал по жизни, ничего не брал в голову, Лариса и Ленька мало его интересовали.

Доктор помолчал. Потом сказал:

– Знаешь, Олег, прожив жизнь, я понял, что жалость сильнее любви. Понимаешь, сильнее! От любви бросаются с моста, бьются головой в стенку, а жалость выедает душу…

Говорю Роме, ты подумай до завтра, а завтра приходи, поговорим и что-нибудь придумаем.

Завтра он не позвонил и не появился. Я тоже не звоню – пусть, думаю, определяется. А потом звонит Элла и кричит, это правда, что Ромка родил ребенка? Правда, говорю, Элла, родил. Она рыдает, обзывает его по-всякому… потом бросила трубку. Я звоню Роме, а Леонид мне говорит, что папа повез маму рожать куда-то в район, потому что у нас в городе стафилококк. Я так и сел. Мы с Леной моей уже все обсудили, она согласилась, уже планы строим… ан не вышло, не судьба. С одной стороны, вроде разочарование, а с другой – молодец, думаю, Рома. Молодец. Мужской поступок. Бедная Кара, думаю, мало она его женщин терпела, так теперь еще и нагулянный ребенок…

А Кара с тех пор совсем плохая стала, Рома ухаживал и за ней, и за ребенком. Как он выдерживал, ума не приложу. И ни жалоб, ни проклятий… Няня у них была хорошая, помогала. Я часто у них бывал, видел, как он с девочкой возился, с ними обеими, и только диву давался. Научился купать, стирать, готовить. Это Ромка-то! Капризный, избалованный вниманием, гулена Ромка! Никто в театре и не догадывался ни о чем. Кара уже не выходила из своей комнаты. Они тогда жили в городе, а дом этот стоял закрытый. Однажды Кара чуть не выбросилась из окна, и тогда Рома надумал перевезти семью сюда, в Посадовку. Я предложил поместить ее в лечебницу, но Рома не согласился. На месяц-другой сдавал ее в стационар, а насовсем не соглашался. Знаешь, Олег, если Ромка и нагрешил в своей жизни, то заплатил все сполна. Кара умерла, когда Лике было пять лет. Девочку она не воспринимала вовсе. Ни она, ни другие дети.

– Они знают, что Лика их сводная сестра?

– Конечно! Лика не знает, а они знают. Они же были взрослые. Ленька никогда не простил отцу обмана, он обожал мать. Лариса очень правильная, бескомпромиссная, она тоже осуждала отца, считала, что он их всех променял на… эту приблуду, как называет ее Ленька. Она стесняется своего неприятия, но ничего не может с собой поделать. Рома пытался приучить их к Лике, но не получилось. Лика платит им той же монетой, хотя и не понимает причины их отношения. Кара очень плохо с ней обращалась, а Рома объяснял ей, что мамочка больная. Если с Ликой что-нибудь случится… не знаю… – Голос его дрогнул. – Все это было как бомба замедленного действия, и сегодня она взорвалась. Сегодня мы увидели финал семейной драмы Левицких.

Получилось высокопарно, и доктор смутился. Монах кивнул, хотя не разделял оптимизма доктора по поводу финала…

Глава 26

Лавина

Начальник охраны, здоровенный краснорожий мужик, окинул Сергея цепким взглядом и сказал:

– Ну, слушаю.

– П-поговорить надо, я друг Андрея. П-пошли, п-посидим.

Они сразу нашли общий язык. После второй рюмки Кирилл – так его звали – сказал:

– Андрей классный мужик был, я бы с таким в разведку не задумываясь. Полтора года работал у нас, а кажется, знал его всю жизнь. Самостоятельный, серьезный, надежный. Был у нас один случай, работает у нас Игорь Малко, неплохой парень, но пьющий. Служил егерем, а там знаешь как? Егеря, как волка, ноги кормят. Зимой, осенью, в любую погоду, да начальство на охоте сопровождать, там он и стал пить. А как стало прихватывать поясницу, уволился. Просили за него, я и взял к себе в охрану. Неплохой парень, но во хмелю поганый. Как-то в конце сентября Андрей был у него в гостях. Ну, приняли они как водится, Игоря развезло, стал стволами своими хвастаться, у него их целая коллекция, рвался пострелять. Веришь, Андрей с ним всю ночь просидел, как бы чего не вышло. А утром позвонил мне, что Игорь приболел, сказал, что отработает за него. Хороший человек был твой друг. Пусть земля ему пухом! – Он выпил, крякнул. – Так чего же ты хочешь? Ну найдешь ты ее… зачем?

– П-поговорить. Андрей влюбился, как мальчишка, квартирная хозяйка видела их вместе, а в квартире ничего, п-понимаешь? Ни ее телефона, ни фотографии, ничего. Не бывает так. И на п-похоронах не была, хотя не могла не знать, а на могиле цветы. Я видел такие в цветочном магазине, специально зашел, там такие цены, что п-простому смертному не п-подступиться. В п-приличном ресторане п-пообедать дешевле.

Кирилл передернул плечами, что означало – мало ли кто принес цветы.

– П-понимаешь, нутром чувствую, она это. Вроде как прощения просит.

– Может, замужем…

– Я уже думал, п-потому и светиться не хочет. Андрей осел, хотел семью. Звал меня, я обещал п-подумать. Не сложилось. Я скоро уеду, Кирилл, мне уже п-пора. Я хочу п-поговорить с ней. П-просто п-посмотреть на нее.

– Ты думаешь, нечисто?

– Не знаю. Андрей был здоровый лось, никогда на сердце не жаловался.

– Было вскрытие, вроде все нормально.

– На всякий случай. П-поможешь?

– Чего делать-то?

– Соседи говорят, она ездит на синей букашке – «Хонде Сивик», один глазастый п-пацанчик, сосед, запомнил. Я тут со среды, а синюю «Хонду» еще не видел. Сколько их в городе, как по-твоему? П-пять? Десять? Узнай у знакомых гайцов, сколько и на кого регистрация. За мной не п-пропадет.

– Можно. А как ты ее узнаешь?

– Узнаю. Сделаешь?

Синих букашек в городе оказалось семь. Кирилл вручил Сергею список, и тот протянул ему пакет с литровой бутылкой «Абсолюта».

– Не возьму! – твердо сказал Кирилл. – Забери.

– Возьми, друг, – попросил Сергей. – П-помянете Андрюшу. Спасибо тебе.

– Не за что. Дай знать, как получится. Бывай!

Они подали друг другу руки и разошлись. Кирилл вернулся в банк, Сергей уселся на скамейку в ближайшем сквере и принялся изучать список…

Трех владелиц букашек Сергей отмел сразу по причине возраста. Не представлял он, что Андрей мог влюбиться в женщину за сорок. Оставались четыре, и ему предстояло увидеть их и оценить…

Двух из них он тоже отмел. Одна оказалась толстой женщиной с двумя детьми; другая была просто уродиной. Две другие… тут нужно было думать. Одну постоянно сопровождал хмурый амбал, а вот четвертая… К четвертой стоило присмотреться. Она была интересной женщиной и явно одинокой. Не блондинкой, а брюнеткой. Не дробной, а крупной. Что-то подсказывало ему, что это женщина Андрея. Звали ее Евгения Волох. Он следил за ней два дня и убедился, что она одинока. На третий день он подсел к старухе на скамейке у подъезда и спросил:

– Мамаша, тут у вас в подъезде живет девушка, зовут Евгения, не помню в какой квартире…

– А зачем тебе? – подозрительно спросила старуха.

– Нравится она мне. Я п-провожал ее в прошлом году, дом п-помню, а квартиру забыл. Меня не было в городе, вот, вернулся и думаю, а вдруг замуж вышла.

– Не вышла, как жила одна, так и живет. В пятнадцатой, на третьем. Ты ж смотри, не обижай Женю. Она девка хорошая, только с мужиками не везет.

Ее окна светились неярким красноватым светом. Сергей сидел на скамейке в глубине двора, смотрел на ее окна. Он решил было прийти к ней запросто, постучать, назваться другом Андрея, посмотреть на ее лицо. Он был стреляный волк и чуял опасность и предательство за версту. Ему бы только посмотреть ей в глаза…

Евгения Волох… Если это она, она все ему скажет. Если знает. Может, пустой номер. Ну, на нет и суда нет. А если не она? Есть еще одна в запасе, та, которую сопровождает амбал. А дальше по обстоятельствам. Одно «но» – не умеет он с женщинами, никогда не умел, да и профессия не располагает. Да и пугать не хотелось бы. С мужиком разобраться – нормально, а с женщиной… нужно действовать красиво, обиняками, лестью и хитростью. А ему, Сергею, не дано. По раздумье, он достал мобильный телефон, щелкнул на нужном номере. Часы на башне начали бить. Четыре, после паузы еще два удара. Два ночи. Не самое подходящее время для звонков, подумал он мельком. Но что-то подсказывало ему, что нормально, можно звонить, на том конце свой человек. Он почувствовал, как стало покалывать в кончиках пальцев, что всегда служило предвестником опасности, внезапной догадки, предвкушения удачной охоты…

На той стороне ответили.

– Не разбудил? – спросил Сергей. – Надо бы сбежаться.

– Горит? – спросили там, не удивившись и не выказав признаков неудовольствия.

– Не горит, но п-поджимает. Утром сможешь?

– Смогу. В десять, бар «Тутси», это рядом с театром…

– Знаю, видел. Бывай.

Свет в ее окнах погас. А он все сидел на скамейке в чужом дворе в чужом городе. Часы на площади пробили три. Ночь была светлая, нехолодная, тихая.

Андрей… Эх, Андрюша, куда же ты вляпался? Мог позвонить, спросить… Последний раз они говорили около года назад, а потом – длительная командировка за пределы. Куда звонить? Некуда было звонить. Да и не позвонил бы Андрей, скорее всего, потому что привык разруливать сам, а может, не чуял опасности. С его волчьим чутьем, которое выручало не раз, он не почуял капкан…

Не верил Сергей в сердечный приступ. Не верил, и точка.

Он сидел, вспоминал, перебирал слово за словом разговор с Кириллом. Кирилл сказал, свой – надежный, с таким в разведку… Сидел с егерем… как его? Когда тот нарезался, боялся, что схватится за ствол… Сидел до утра. Егерь был в отключке, а Андрей сидел до утра, потому что боялся оставить его одного с ружьями. Вместо того чтобы запереть сейф и забрать ключ. Егерь утром пришел в себя, а Андрей уснул в кресле…

От этой душеспасительной истории смердело за версту, она вызывала в нем протест – не было необходимости сидеть с упившимся мужиком до утра. И не стал бы Андрей вытирать сопли ни егерю, ни кому другому. Скорее всего, и не сидел. Ушел, а потом вернулся.

Договаривай, скомандовал он себе. Ушел с винтом на пару часов, вернулся, почистил, поставил на место. Упал в кресло и расслабился. Вполне. Он, Сергей, и сам сработал бы именно так, слаженно и четко. Алиби налицо, в случае чего. Кого же он снял? Кто перешел ему дорогу? И каким боком тут женщина? Эта Евгения Волох?

А потом замочили судью из соседнего дома, которая баловалась по окнам с телескопом. А потом умер от сердечного приступа Андрей. Такая интересная получается цепочка…

Они подошли к бару одновременно – здоровенный как слон Монах в вязаной шапочке, надвинутой на глаза, и поджарый Сергей в короткой кожаной куртке. Монах подергал дверь – было закрыто. Он постучал кулаком. Загремели замки, дверь приоткрылась, и на улицу высунулся озабоченный Митрич.

– Привет, Митрич! – приветствовал его Монах. – Это мы. Пустишь в заведение?

– Олег! – обрадовался Митрич. – Раненько вы сегодня. А где Леша? – Он распахнул дверь, и они вошли.

– Леша на работе. А нам с другом нужно поговорить. Это Сергей, мой знакомый. Это мой старинный друг Митрич.

– Очень приятно, – сказал Митрич. – Садитесь, ребята.

– Нам бы перекусить и по кофейку. Твои фирменные, с огурчиком, штук шесть.

Они уселись на «отрядном» месте, и Монах сказал:

– Нашел?

– Нашел. Но не уверен. – Он достал мобильник. – Вот они. Шесть штук. Четыре не наши, но я все равно снял, для п-порядка. А вот эти две п-подходят. Я хотел поговорить с этой, ее зовут Евгения Волох, но… – Он замялся.

– Все правильно, – сказал Монах, рассматривая фотографию. – Красивая женщина. Мы обштопаем это дельце леге артис, что значит, согласно законам искусства. Комар носа не подточит. Тем более в чем мы ее можем подозревать? Число разумных гипотез, объясняющих любое данное явление, бесконечно. Посмотрим. Ты был в цветочной лавке?

– Был. Там новая девушка, она не знает, кто п-покупал розы. Могла бы и запомнить, цены там – мама не горюй.

– Ясно. Что ты о ней знаешь?

– Работает в рекламном агентстве, вот адрес. Ездит на синей «Хонде Сивик». Обедает в кафе напротив офиса, в двенадцать тридцать. В семь вечера едет домой. Одинокая. Волос темный, видишь, а соседи говорили, блондинка.

– Цвет волос не примета для дамы.

– Не п-примета. Я думал зайти к ней, но…

– Она не откроет. Мы ее возьмем на улице… О, Митрич! – обрадовался Монах и потер руки. – Сережа, давай! Я еще не завтракал!

– П-послушай, а может, не надо? – сказал вдруг Сергей. – Андрюху не воскресишь. А эта Евгения… что она может знать? Хозяйка говорила, много их там крутилось. День-другой, и новая. Ты извини, что я п-позвонил. Сидел на скамейке в ее дворе, вспоминал… и п-позвонил. Настроение накатило. Ты хороший человек, Олег, но не надо. Отбой.

Монах долгую минуту рассматривал Сергея, вытягивая губы трубочкой. Потом сказал:

– Ты что-то узнал? Что случилось?

– Ничего не случилось, а только не надо. Спасибо, и разбежимся.

– Сережа, я ведь не пацан, я ведь понял, кто вы – ты и твой дружок.

– И кто же? – Глаза Сергея недобро сощурились. – Кто мы, по-твоему?

– Спецы по деликатным поручениям, скажем так. Умеете держать язык за зубами, принимать быстрые решения, выслеживать дичь и стрелять без промаха. Кого ты выследил?

– Остер ты, братишка, а только я сказал отбой, значит отбой. Не обсуждается. – В голосе его прозвучал металл. Он поднялся.

– Сядь! – негромко приказал Монах. – Я не все тебе рассказал, так как не связал смерть твоего друга с… некоторыми другими событиями. Ты сам мне позвонил, теперь мы в одной лодке. Сядь! – повторил он.

– Чего ты мне не рассказал? – настороженно спросил Сергей. – Ты из ментовки?

– Нет, сам по себе. Скажем, друзья попросили кое-что проверить.

Сергей сел.

– Ну?

– Двадцать четвертого сентября женщина по имени Нора разбилась на машине. Никто не копал, потому что был свидетель, который показал, что она на скорости перелетела на встречку, где врезалась в рефрижератор. Машина всмятку, Нора… сам понимаешь. В крови нашли алкоголь. Дело было вечером, было уже темно. Версия напрашивается сама собой: была пьяна, не справилась с управлением, тем более домашние сообщили, что она любила быструю езду.

Так бы и проехали, но спустя какое-то время убивают судью с телескопом. А в доме напротив спустя пять дней умирает от сердечного приступа твой друг.

– Какая связь?

– Никакой на первый взгляд. Но это еще не все. Спустя примерно месяц была убита молодая женщина Алиса. Задушена. Дело происходило в семейном доме, где собрались гости – члены семьи и близкие друзья. А вот теперь дошли и до связи. Погибшая Нора была женой хозяина дома, судья Сидакова – его сестра, а Алиса дружила с детьми хозяина и часто бывала в этом доме. На первый взгляд случайность – жертва ДТП, затем судья, получавшая открытки с намеком на некое якобы судебное решение в прошлом, и Алиса, которую хладнокровно убили чуть ли не на глазах гостей. Между прочим, судья и Алиса знакомы не были.

– Ты сказал, что Андрей умер через п-пять дней после убийства судьи, – уточнил Сергей. – Ну и?..

– Андрей умер через пять дней после убийства судьи, и его смерть – одно из звеньев цепочки убийств. Я предположил, что ДТП устроили с целью убить Нору. Зачем – вопрос пока открыт. Возможный мотив – деньги. Я не знаю. Судью убили, потому что она что-то увидела в свою трубу. Возможно, в квартире твоего друга. Что-то или кого-то, кто не должен был там находиться. После этого умирает Андрей. Я думаю, его убили. Хладнокровно и преднамеренно, после того, как он сделал свое дело… как мавр, который должен уйти. – Монах помолчал. Потом продолжил: – Я задал своему другу-журналисту, человеку бывалому, вопрос – как бы он устроил преднамеренную аварию. Он сказал, можно проткнуть бензобак, похимичить с тормозными колодками. Во всех детективах жертва погибает, потому что отказывают тормоза. Классика. А как бы действовал ты?

– Выстрелил бы в шину или в фару.

– Я тоже. И Андрей тут в самый раз, уж извини. Он как кусочек мозаики, который лег на свое место.

– Ты хочешь сказать, что Андрей устроил ДТП? Но п-почему? Он ее знал?

– Не думаю. Его попросили, он сделал. Не смог отказать. А поскольку опытные французы любят повторять: ищите женщину, то с Евгенией поговорить все-таки придется.

– Он бы не п-повелся. У него была неплохая работа, деньжата водились. Не верю.

– А если дело не в деньгах?

– А в чем?

– В любви! Влюбился как мальчишка, она попросила, он сделал.

– Попросила убить женщину? – с сомнением произнес Сергей. – Как-то это…

– А если речь шла не о женщине?

– Но ты же сказал, что в аварии п-погибла женщина!

– Андрей не мог знать, что в машине женщина. Он думал, там мужчина.

Сергей задумался.

– А п-потом она его…

– А потом она его. Потому и исчезла. А теперь давай ты. Что ты узнал?

Монах видел, что мужчина колеблется, и молча ждал.

– В конце сентября история вышла у Андрея с товарищем п-по работе. Они выпивали, и тот чувак вырубился. Андрей тоже задремал в кресле, п-потом сказал, что не хотел оставлять его одного…

Они смотрели друг на друга.

– В конце сентября, а точнее, двадцать четвертого, – сказал Монах. – Что и требовалось доказать.

– П-подожди, дай сообразить. Ты говоришь, судья могла увидеть кого-то, в смысле, узнать эту женщину. Верно?

– Возможно.

– И ты ничего не знаешь про эту Евгению? Кто она такая? Чего добивается? Эту женщину, Алису, убили в семейном кругу, значит, кто-то из своих? Если убийства связаны и убийца один, то выбирать нужно из семьи.

Монах пожал плечами и сказал:

– Не будем гадать на кофейной гуще. Встретимся с Евгенией и… посмотрим. Будем ковать железо, пока горячо. Во сколько у нее перерыв? В двенадцать тридцать? – Он посмотрел на часы. – Значит, туда и отправимся. Как, кстати, называется кафе?

– «Лавровый лист». Ты уверен, что она убийца? – спросил Сергей.

– Она не убийца, Сережа. Она свидетель обвинения. Она расскажет нам, кому одалживала машину.

– Ты знаешь, кто?

Монах кивнул:

– Знаю. Евгения по большому счету… заключительный аккорд.

Глава 27

Заключительный аккорд

Она оказалась хорошенькой, эта Евгения Волох, и Сергей невольно вспомнил слова старухи на скамейке о том, что ей не везет с мужчинами. Она стояла с подружкой у кафе, обе смеялись. Потом подружка клюнула Евгению в щеку и убежала, а та вошла в кафе. Он видел через окно, как Монах подошел к ее столику и что-то сказал. На ее лице промелькнула растерянность. Монах притянул к себе стул и уселся. Погрозил ей пальцем. Она неуверенно улыбнулась и вдруг закрыла лицо руками. Это было как немое кино. Сергей пообещал не высовываться и теперь наблюдал издали.

Он видел, как Евгения рассмеялась, а Монах достал мобильник. Она продиктовала номер телефона, он записал. Сергей ухмыльнулся – Монах разыграл сцену как по нотам. Он бы так не сумел.

– Что ты ей впарил? – спросил он, когда Монах вывалился из кафе.

– Спросил, не она ли подрезала меня на синей букашке в сентябре сего года на улице Арсенальной. Сказал, что чуть не врезался в столб и не покалечил кучу народу. И что я этого так не оставлю. Она сказала, что это была не она, а ее подруга, чья машина была в ремонте, и она одолжила ей букашку.

– Ее п-подруга… ты ее знаешь?

– Знаю, Сережа. – Монах вдруг захлопал себя по карманам дубленки, выхватил телефон. – Ну? Лика? – Сергей видел, как переменилось его лицо, стало растроганным и каким-то беспомощным: – Как ты, девочка? – загудел он нежно. – Лечу! Был занят, извини. Что тебе принести? Что можно? Юлия с тобой? Ушла?! Она же сказала, что будет у тебя!

Он сунул телефон в карман и уставился на Сергея.

– Дочка? – спросил тот.

– Вроде того.

– Что-то не так?

– Пока не знаю, Сережа. Мне нужно отскочить в одно место, ты со мной?

– Можно.

… – Скорее! – пыхтел Монах, мчась через три ступеньки наверх. Сергей едва поспевал за ним. – Здесь! – Монах ударил по дверному звонку.

Раздался пронзительный скрежет, и дом, казалось, содрогнулся. Прошла минута, другая. После неприятного звука наступила удивительная тишина. Монах снова надавил на звонок, потом ударил в дверь кулаком. Сергей отодвинул его и нажал на ручку. Дверь подалась – она была незаперта.

Монах промчался через прихожую, пнул ногой дверь в гостиную. Здесь было полутемно, и он не сразу заметил старую актрису, лежащую на диване. Голова ее была запрокинута, красно-седые пряди волос стояли зловещим нимбом, рука безвольно свисала с дивана. Пестрые подушечки валялись на полу; там же валялся раскрытый альбом с фотографиями. На журнальном столике стояли песочные часы – последние золотые песчинки бесшумно стекали вниз. Перед глазами Монаха мелькнула виденная им картинка – старая актриса лежит на полу, седые пряди волос, разбросанные руки…

– Элла Николаевна! – рявкнул Монах, хватая ее за руку, пытаясь нащупать пульс.

Сергей молча стоял на пороге.

– Элла Николаевна? – повторил Монах озадаченно, выпуская ее руку. – Вы живы?

Актриса открыла один глаз, подмигнула.

– Испугался? Жива. Вздремнула слегка. Подними меня, мой юный паж! – Она протянула ему руки, и Монах помог ей сесть. – Это твой друг? – Она с любопытством уставилась на Сергея. – Видный мужчина. И опасный, я таких чую на расстоянии. Познакомь нас.

– Элла Николаевна, что за театр? Где она?

– А ты молодец, догадался. Неужели и правда ясновидящий? Ты опоздал, Олег. Она ушла. Мы выпили кофе, посмотрели альбом, и она ушла.

– Она же могла вас убить!

– Ну… так уж и убить! Я ей сразу сказала, что неопасна. Как я уже сказала, мы посидели, повспоминали былое, в конце концов не чужие, чай…

– Вы понимаете, что она убийца?

– Понимаю. Но я ведь не полиция. Пусть ловят. Что-то, молодые люди, я проголодалась. Как насчет кофейку и парочки канапе? Или чего-нибудь покрепче?

– Закройте за нами. Сергей, пошли! – Монах рванулся из комнаты.

– Олег, подожди! – закричала она. – Послушай меня, старуху, не спеши. Сядь, передохни. И вы тоже, молодой человек. Как вас зовут?

– Сергей, – сказал он от двери.

– Прекрасное имя! Был у меня когда-то друг Сергей… Ой! – Она вдруг схватилась за сердце.

– Только без театра, – сказал Монах, усаживаясь на диван. – В чем дело?

– Хочу кофе! – заявила Элла Николаевна. – Серж, вы умеете варить кофе? Только сначала разденьтесь. Олег! Да сбрось ты свой парашют наконец! Будем пить кофе.

– Да, она убийца. Но она еще и мать Лики! – воскликнула Элла Николаевна. – Эта девочка и так неблагополучна, и ты хочешь рассказать ей, что Юлия – ее мама и убийца? Как она после этого будет жить? Рома ушел, когда понял, а я уходить не собираюсь, я еще постриптизю. И рот буду держать на замке, понял?

– Вы знали ее раньше? Зачем вы соврали, что Лика дочь Каролины?

Старая актриса задумалась на миг.

– Олег, клянусь! Ни сном ни духом! Рома никогда ничего не говорил, ей-богу! – Она размашисто перекрестилась.

– Элла Николаевна! Опять театр?

Она пожала плечами и хмыкнула.

– Даже если бы знала, мой мальчик, даже если бы знала. Ты же понимаешь, что это не моя тайна? Но я ничего не знала! И мне даже странно, что ты мне не веришь, честное слово!

Она смотрела на Монаха взглядом обиженного ребенка, и он понял, что правды у нее не вырвешь. Да и какая теперь разница?

– А когда вы догадались, что Юлия – мать Лики? – спросил он.

– Когда… – Старая актриса вздохнула. – Знаешь, Олег, мне иногда казалось, что я видела ее раньше. Но, как понимаешь, я не присматривалась, она была слишком незаметной фигурой. Вот она! – Актриса ткнула пальцем в фотографию. – Маленькая незаметная девчушка… Ей было не то шестнадцать, не то семнадцать. Тетка работала у нас костюмершей, ну, и пристроила племянницу. Кстати, она не Юлия. Ее зовут Люба. Любовь. На ее беду она попалась на глаза Роме, он пошутил с ней, подарил шоколадку, негодяй, и бедный ребенок влюбился без памяти. Что было дальше… можете себе представить. Все пошло по накатанной. Через пару месяцев она уволилась, а потом почувствовала, что беременна. Призналась тетке – наша Золушка была сиротой – чуть ли не перед родами, боялась, что та заставит сделать аборт. А она свято верила, что ее герой вспомнит о ней и придет. Вернее, прискачет на белом коне. И ждала. Тетка проела ей все мозги и уговорила отдать ребенка отцу. Рома ребенка признал, хотя едва ли помнил об этой Любе. Случилось это в разгар нашего с ним романа. Тетка сказала ему, что мать девочки умерла. Не знаю, как ему удалось уболтать Кару. Знаю одно – после это она совсем свихнулась, и Рома хлебнул и с сумасшедшей женой, и с малышкой. Но ничего, выплыл. А старшие дети так ее и не приняли: как же, они – Левицкие, а она… Ленька называл ее приблудой. Хотя она Левицкая в большей степени, чем эти двое. Знаешь, это был поступок – взять случайного и, по сути, ненужного ребенка! И в этом он тоже… наш Рома.

А девчушка эта, Люба, вышла замуж, очень неудачно, и уехала с мужем. Девять лет назад вернулась одна и стала искать работу. Поступила медсестрой в поликлинику, потом вдруг случайно столкнулась с Левицким. Скажешь, не судьба? Всю жизнь она ждала Рому и дождалась. Он ее даже не узнал. Нанялась к ним в прислуги. Знаешь, она говорит, что была счастлива с ними – с Ромой и Ликой. Ей даже Нора не мешала, она была уверена, что та рано или поздно бросит Рому и уйдет к молодому любовнику. А в конце лета Рома сказал, что умирает от рака. И что-то щелкнуло в ее бедной голове – она поняла, что ничего уже не будет, и решила урвать хоть пару месяцев с ним наедине. Считала, что имеет право. Она рассказывала мне свою историю и плакала. И я плакала вместе с ней… по своей любви, по ушедшей молодости. А ты говоришь – пришла убить. Ничего ты в женщинах не понимаешь, мой юный друг!

Она помолчала, рассматривая кольца на подагрических пальцах.

– Какова ирония, господа! У Ромы было столько красивых, умных, сильных подруг, а женился он на Каролине, которая уже тогда была со странностями, и закончил свои дни с женщиной с еще большими странностями. Кара хотя бы никого не убила… Не знаю, что это было – сумасшедшая любовь или сумасшествие от любви… не знаю!

Она сумела найти какого-то снайпера, который убил Нору. Деталей не знаю и не хочу знать. Не стала даже расспрашивать. Ты, Олег, говорил что-то про снайпера, помнишь? Ты оказался прав, а я не верила. В голове не умещается, просто триллер какой-то. Потом она разобралась с Ниной Сидаковой – та наблюдала за ними в телескоп, за что и поплатилась. Юлия боялась, что она ее узнала. Ну а Алиса… Юлия сказала, она приезжала каждый день, сидела часами, щебетала… и в ней взыграло чувство собственности, ревность… Она задушила ее, когда во второй раз погас свет. Я бы ни за что не подумала, что она убийца, – милая, услужливая, молчаливая. Ты ведь тоже ничего не заподозрил? – Она с любопытством уставилась на Монаха.

– Были моменты, которые показались мне странными, – сказал Монах. – Роман Владимирович сказал, что не заметил ничего подозрительного в тот вечер. Ни жеста, ни взгляда, ни движения – ничего! А он ведь спец по жестам и взглядам. И я вспомнил пресловутый феномен человека в ливрее – его не замечают. Человеком в ливрее была Юлия. И еще… Я был у нее в комнате и видел дорогую косметику и красивые платья… Я не представлял себе, что она пользуется этой косметикой и носит эти платья. То есть, по сути, было две Юлии: одна – домашняя и незаметная, другая – неизвестная… за пределами дома. Она была единственной, у кого не было мотива для убийств. Кое-что забрезжило, когда я говорил с ней после смерти Левицкого. Она испытывала самое настоящее горе в отличие от остальных. Я отнес это за счет безответной влюбленности прислуги в хозяина. Был момент… когда я спросил, знала ли она Каролину. Она ответила, что нет, но запнулась. Соврала. Она не могла не видеть ее в театре. Я думал, что Лика – дочь Кары и ее любовника, а оказалось, наоборот. Никакой из меня ясновидящий. А когда она бросилась к Лике, думая, что та умерла… тут-то меня как обухом по голове! И все встало на свои места.

– Удивительно! У меня та же история. Когда она бросилась к Лике, я узнала ее! У меня вырвалось: «Люба!» – И она повернулась, резко так, и наши глаза встретились. Потому она и пришла – ей хотелось выговориться… – Старая актриса снова помолчала и потом сказала: – Еще одна дикая история для нашего эзотерического клуба. Только членов-то осталось с гулькин нос. Старшие Левицкие, боюсь, для нас потеряны навсегда. Ну, да бог с ними… Они мне, если честно, никогда не нравились – ни Ленька, ни твоя Лариска. А девчонка-то, Лика, что учудила! Какова каверза, а? Ромкино отродье, актриса! – Она засмеялась и махнула рукой. – Мы еще станем свидетелями ее великой карьеры.

– Бить ее некому, – заметил Монах.

Они помолчали.

– Когда Роман Владимирович понял, что Юлия убийца? – спросил Монах.

– Когда она сказала ему, что она – мать Лики. Тогда-то он и собрал всех, чтобы попрощаться и поставить свой последний спектакль. У него просто не было выхода.

– Элла Николаевна, я знаю, что вы держали в руках шнур, которым задушили Алису…

– Разве? – Старая актриса удивилась. – Может, и держала, не помню. Надеюсь, ты не думаешь, что я ее… Ты мне льстишь! Я уже неспособна на поступок, мой мальчик. Поговорить, потрепаться в Интернете – способна, а… – Она махнула рукой.

– Не думаю. Просто вспомнил.

Они снова помолчали. Говорить больше было не о чем. Старая актриса выглядела уставшей, и Монах поднялся:

– Мы пойдем, пожалуй. Можно?

Она кивнула.

– Идите. Не забывай меня, Олег. И вы тоже, молодой человек. Всю жизнь любила хорошую компанию, и на тебе! Дожилась! Вокруг меня одно старье – нытье, болячки, запоры, извините за выражение. И Рома, друг сердечный, ушел. Ушла целая эпоха, мальчики. Эпоха мастеров. И дети теперь разбегутся – семья Левицких приказала долго жить. Ну, да ладно, хорош нудить! – оборвала она себя. – Жизнь продолжается. Пока мы живы, она всегда продолжается. – Величественным жестом она протянула Монаху руку, и он поцеловал ее.

– Мощная старуха, – сказал Сергей уже на лестнице. – Я таких не встречал. Она сказала, семья Левицких? Я был на кладбище, когда его хоронили, навещал Андрея. Ты был там?

– Был. Мы все там были.

– Музыка была странная… не наша.

– Не наша. Спиричуэл, называется «Реки Вавилона». Он ее очень любил.

– Значит, те цветы, розы, п-приносила Юлия, – сказал вдруг Сергей. – Такие же были на могиле Левицкого.

Монах кивнул.

– Слушай, а ведь она п-приходила убить старуху, – сказал Сергей. – Не могла уже остановиться, это как лавина. Начинаешь бояться собственной тени и бьешь наотмашь. Навидался я такого. П-почему она ее не убила?

Монах пожал плечами.

– Трудно сказать. Может, Элла Николаевна права, и она приходила исповедаться. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем. Думаю, она нам уже ничего не расскажет.

– Все лучше так, чем… – Сергей оборвал фразу и махнул рукой. После паузы сказал: – Вот мой контакт. – Он протянул Монаху визитку. – Мало ли, как п-придется, в жизни всяко бывает. Спасибо.

Монах взял маленький белый прямоугольник, они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны…

…С цветами, в коротком белом халате, большой как слон, Монах шагал по длинному больничному коридору. Он спешил к Лике.

– Олежка! – заверещала она радостно. – Пришел!

Она спрыгнула с кровати и бросилась ему на шею.

Монах, растроганный, похлопывал ее по спине и гудел:

– Ну и тоща ты, мать, одни ребра! Я тут принес тебе всякого добра, съешь при мне. Санитарочка сейчас соорудит нам чайку. Я еще не обедал. Долго тебя тут продержат?

– До завтра. Хотели выпихнуть сегодня, но дядя Володя сказал подержать еще. Спасибо ему от всего сердца. Мало того что меня хотели убить, так еще и сиди здесь!

– Желудок хорошо промыли? – заботливо спросил Монах.

– Три раза! Ужас! Ты себе не представляешь, какой это кошмар! Заглатываешь кишку, и еще… – Она закрыла рот ладошкой.

– В следующий раз будешь думать перед тем, как глотать снотворное, – ухмыльнулся Монах.

Она оторопело уставилась на него, раскрыв рот.

– А ты думала, что я повелся на твои дешевые понты? Ты забыла, девочка, с кем имеешь дело.

– Так ты знал? – пролепетала Лика.

– Господи, ну какая же ты еще дуреха! Тебе мало? Захотелось поиграть с огнем? А если бы…

– Я все рассчитала! Две таблетки и немного алкоголя не опасно.

– Ну и зачем тебе нужен был этот спектакль?

– Я их ненавижу! Лариску и Леньку!

– Хотела, чтобы подумали на них? А что ты еще выкинешь? Бросишь кирпич на голову? Банановых шкурок набросаешь?

– Ничего не выкину, честное слово! Пусть живут, я их простила. Ты только никому не говори. Юля тоже знает, догадалась.

– Лика, я должен тебе что-то сказать… – Монах запнулся. – Лика…

– Что случилось? – Девушка смотрела на него неожиданно серьезно. – Что-то с Юлей?

– Юля умерла, Лика. Владимир Семенович приехал забрать свой мобильник – забыл вчера, а она… Он говорил, у нее были проблемы с сердцем. Вернулась от тебя, прилегла – видимо, почувствовала себя плохо. Приняла лекарство, но было уже поздно…

Лика заплакала. Монах обнял ее. Он понимал, что когда-нибудь она все узнает. Когда-нибудь, но не сейчас…

– Мы все мало ее знали, – пробормотал он.

– Я ее хорошо знала! – Лика всхлипнула. – Она меня очень любила! И папочку. Она была хорошая, Юля…

Глава 28

На круги своя…

Вечером Монаху позвонил Добродеев и возбужденно прокричал в трубку:

– Христофорыч, домоправительница Левицких умерла! Какая-то чума на их дом!

– Я знаю, Леша. Мне звонил Владимир Семенович.

– Слушай, а ты оказался прав насчет снайпера. Звонил Мельник, говорит, они нашли пулю, застряла в радиаторе. Нору убили. Они теперь перелопачивают всех ее знакомых, друзей и врагов. Как Лика?

– Нормально, уже дома. Жива и здорова.

– Уму непостижимо! Кому понадобилось… не понимаю! Я хотел дать материал, но Мельник сказал, пока не закончится следствие, нельзя.

– Леша, ты свободен? Можем сбежаться. Митрич спрашивал о тебе. Позвони майору, пусть тоже приходит.

– У тебя что-то новое? – спросил Добродеев.

– И новое, и старое. Финита, Леша. Дело Левицких закончено.

– Что значит – закончено? Ты знаешь, кто убийца?

– Жду тебя в «Тутси», Леша. Тебя и нашего майора.

…Они встретились в «Тутси» – взволнованный Добродеев, скептически настроенный майор Мельник с усталыми глазами и торжественный Монах.

Они уселись. Прибежал Митрич, захлопотал, накрывая на стол.

– Как колено? – спросил Монах.

– Бегает! Вам как всегда?

– Давай, Митрич, твои фирменные с огурчиком и коньячку!

– Христофорыч, ты сказал, что дело Левицких раскрыто? И ты знаешь кто? И мотив?

– Знаю, Леша. И мотив, и кто. А началось все с бурного романа одного молодого человека по имени Андрей и замужней женщины, с которой он познакомился совершенно случайно, как он думал. Познакомился и влюбился как мальчишка. Как я понимаю, это был сильный и жесткий человек, повидавший всякого и умевший обращаться с оружием. А она, мягкая, тонкая, нежная, обвилась вокруг него, как лиана, образно говоря. Он строил планы их будущего, и старый богатый муж, собственник, который ни за что ее не отпустит, туда не вписывался. Тем более он избивал ее. Когда герой-любовник увидел синяки на теле возлюбленной, участь мужа была решена. Наш герой, как я уже сказал, был сильный и жесткий человек, недолго думая он взял винтовку и устроил засаду на шоссе, по которому должен был проезжать муж. Ему было невдомек, что в машине будет не муж-садист, а неизвестная ему женщина. Нора. Что было дальше, вы знаете. Пуля в радиаторе подтверждает эту версию.

– Зачем? – вопросил Добродеев. – И кто эта таинственная женщина?

– Даю возможность вам, господа, вычислить ее самостоятельно. Идем дальше. Андрей сделал свое дело и должен был уйти. Он умирает от сердечного приступа.

Судья Сидакова на свою беду увлеклась астрономией и купила телескоп. Допускаю, что сначала она действительно рассматривала небесные светила, а потом «приземлилась» и направила трубу на окна соседей – в силу характера. И увидела сцену свидания Андрея, который жил в доме напротив, и его женщины. Влюбленные заметили, что за ними наблюдают. Вычислить, кто, не составило труда. Оказалось, что они знакомы – женщина Андрея и судья Сидакова. Правда, Андрей этого не знал. Наша незнакомка имела все основания опасаться судьи. Она не колебалась, нанесла визит Сидаковой… что было дальше, вы знаете.

– А открытки с годом… Кажется, тысяча девятьсот восемьдесят третий? Это при чем?

– Ни при чем. Ложный след, Леша. Там мог быть любой год, не суть. Она отправила открытки, когда приняла решение убить Сидакову, намекнув на некие дела давно минувших дней. Увела следствие в сторону, как ей казалось. Здесь можно было бы поговорить о женской логике, но… не будем. Эта жертва выпала из логического ряда, так она была, по сути, случайной. Помнишь, Леша, мы это обсуждали?

– Помню! Не томи Христофорыч! – взмолился Добродеев. – Кто она? Неужели Ирина?

– Надеюсь, ты сможешь это доказать? – спросил Мельник.

– Доказательная база не совсем мой профиль, майор, это больше по твоей части. Я парю над схваткой, так сказать охватывая картину мысленным взором, и многие детали… додумываю умозрительно.

– О чем тогда мы говорим? – вопросил майор Мельник. – Ежели это все твои фантазии…

– Это не фантазии, это умозаключения, майор. Я не ползаю с лупой и не ищу пулю в радиаторе, я соображаю! – Монах постучал себя пальцем по лбу. – Нет, это не Ирина, Леша.

– А кто? Кто убил Алису? Снова она, тайная возлюбленная? Зачем?

Монах уставился на Добродеева и сказал:

– Ты даже не представляешь себе, насколько ты прав, Леша! Тайная возлюбленная! Красиво сказал. Да, Алису убила она. Мотив – ревность. История эта началась около двадцати лет назад. Точнее, девятнадцать. В театре, где трудились Роман Левицкий и молоденькая девушка, помощница костюмерши, сирота. Она безоглядно в него влюбилась, он же… Короче говоря, спустя положенное время тайная возлюбленная Левицкого родила ребенка, девочку. Хотя возлюбленной она не была… так, случайная подруга, одна из многих.

– Неужели… Лику? – сообразил Добродеев.

– Лику. Тетка сироты сказала ему, что племянница умерла, и предложила взять девочку. К чести Левицкого, он не отказался от дочери, правда, не без колебаний. Для всех матерью Лики была Каролина. Вот, пожалуй, и все. Как вы знаете, Левицкий умирал от рака. Убийства начались после того, как он рассказал об этом своей экономке Юлии. Как она объяснила Элле Николаевне, она хотела, чтобы Левицкий хоть ненадолго принадлежал только ей…

– Подожди, Христофорыч! Юлия? Ты хочешь сказать, что Юлия – тайная возлюбленная и убийца? И мать Лики? А Левицкий знал?

Монах порылся в карманах, вытащил сложенный листок бумаги, протянул Добродееву. Это была распечатка электронного письма.

– Обрати внимание на дату и время. Второе декабря, восемнадцать ноль-ноль. Он отправил письмо в «Бюро случайных находок», когда мы все были у него в доме. Я должен был прочитать его на другой день, но… не прочитал. Последний раз я заглядывал туда в середине ноября. Когда он умер, я отправился в его спальню, думал найти прощальное письмо… дневник, что-нибудь, что объяснило бы его смерть.

– Ты знал, что он покончил с собой?!

– Я предполагал, Леша. Гипотетически. Но я ничего не нашел. Пару дней назад заглянул в почту сайта и увидел его письмо. Можешь прочитать вслух.

– Подожди, а Лику кто пытался отравить?

– Никто, Леша. Она устроила спектакль и уже покаялась.

– Спектакль? – поразился Добродеев. – Зачем?

– Долго рассказывать, Леша. Спросишь у нее сам при случае. Читай!

Полный сомнений Добродеев взял листок и начал с выражением читать.

«Дорогой друг Олег Христофорович!

Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет… Тьфу! Я всегда боялся пошлости и пафоса, а сейчас пишу пошлое прощальное письмо, как неудачник из дурного романа.

Много дров я наломал в своей грешной жизни, каюсь. И в любовь не верил. Я и сейчас не очень… это, скорее всего, болезнь… ну да ладно, не о том речь. Юлия… ты не поверишь! Я едва помню ту девчонку, которая смотрела на меня сияющими глазами… они все смотрели на меня сияющими глазами. Ее звали Люба. Любовь. У меня мороз бежит по коже, когда я думаю обо всем, что она натворила… ради любви? Прав был тот мудрец, который сказал – чем больше я живу на свете, тем меньше понимаю. Не знаю, что будет дальше. Надеюсь, мой уход остановит лавину. Возможно, остановит.

Помнишь, ты обещал мне присмотреть за Ликой? Ловлю тебя на слове, мой юный друг. Не вздумай бросить ее. Лариса – на твое усмотрение, а Лику не бросай. Не бросишь? Что-то подсказывает мне, что она в скором времени останется совсем одна. Обещаешь?

Я рад, что судьба столкнула нас лбами… под занавес. Это ведь Лика привела тебя в наш дом? Действительно, судьба. Говоришь, там ничего, кроме одиночества и пустоты? Ты можешь только догадываться, а я уже знаю наверняка. Жди, подам тебе знак. Если ты сегодня поскользнешься на нечищеннном тротуаре и навернешься – знай, это я! Смотрю на тебя сверху и смеюсь…

Твой Роман Левицкий, с любовью».

Потрясенный Добродеев закончил читать и положил листок на стол…

…Монах сидел на скамейке в скверике напротив дома Ларисы, рассматривал ее освещенные окна и думал. Сырая погода пробирала до костей, и он представлял себе ее уютную квартиру, кухню, где он готовил ужин – жарил картошку. Он вспоминал, как они целовались у окна, и всякий мог их видеть с улицы, как они утром пили кофе, и она прятала глаза. Ему казалось, он разбудил ее…

В освещенном окне, как на освещенной сцене, находились двое. Они целовались – на миг Монах оторопел, ему показалось, что он видит старую картинку. Но картинка была новая. Монах ухмыльнулся – что и требовалось доказать. Он спросил себя, что же он чувствует – ревность? Обиду? И пожал плечами – однозначного ответа у него не было. Наверное, разочарование и вместе с тем горькое чувство удовлетворения: он не ошибся в Виталии – деньги мощный искус. А что у Ларисы? Он снова пожал плечами. Любовь? Старый друг, который лучше новых двух?

Любовь Юлии. Любовь старой актрисы. Любовь Ларисы. Любовь Мефисто. Любови Романа Левицкого. Любовь деда и водяницы.

Любовь в королевстве кривых зеркал.

Любовь – королевство кривых зеркал…

Монах взглянул на окно. Те двое, обнявшись, смотрели на заснеженную улицу, и ему показалось, что они видят его.

Дрогнули ветки над головой, снялся ледяной ветерок, и посыпалась мелкая и жесткая снежная крупа. Монах поправил шарф, поднялся со скамейки и побрел восвояси. Заворачивая за угол, он поскользнулся и взмахнул руками, с трудом удерживаясь на ногах. Перевел дух, задрал голову к белесому небу и сказал укоризненно:

– Ваши шуточки, Роман Владимирович?

Сноски

1

См. романы «Ошибка бога времени» и «Маятник судьбы».

2

Персонажи романа «Маятник судьбы».

3

Персонажи романа «Маятник судьбы».

4

Персонажи романа «Маятник судьбы».

5

Автор – Максимилиан Волошин.

6

Vox muliebri vox dei (лат.) – Голос женщины – голос Бога.

7

«Реки Вавилона» («Rivers of Babylon») – песня, написанная в 1970-м ямайским трио «The Melodians» на слова 136-го псалма. В 1978-м ее перепела группа «Boney M».

Content

Инна Бачинская
Конец земной истории

Глава 1 Тайное свидание

Глава 2 Убийство старой дамы

Глава 3 Из дальних странствий возвратясь…

Глава 4 Клиентка

Глава 5 Детективный союз толстых и красивых любителей пива

Глава 6 Знакомые все лица, а также Монах

Глава 7 Где-то мистическая история. Рассказ доктора

Глава 8 Бурная ночь

Глава 9 Союз толстых и красивых…

Глава 10 Лариса Левицкая

Глава 11 Любовь как роза красная…

Глава 12 Мэтр в домашнем интерьере

Глава 13 Союз толстых любителей пива начинает действовать

Глава 14 Семейный вечер

Глава 15 Смерть

Глава 16 Снова союз…

Глава 17 Ирина

Глава 18 Лариса

Глава 19 История любви

Глава 20 Визит к старой даме

Глава 21 Дом без хозяина

Глава 22 Снова союз

Глава 23 Еще один визит к старой даме, на сей раз тайный

Глава 24 День рождения

Глава 25 Рассказ Монаха про русалку

Глава 26 Лавина

Глава 27 Заключительный аккорд

Глава 28 На круги своя…

Сноски