Яна Розова

Проклятие Вероники

Часть I

Катя

Непростительно поздно приходит раскаяние: как же можно, находясь с близким человеком рядом каждый день, не понять, что его гложет нечто самоубийственное? Почему, спрашиваю себя я, почему мне казалось, что он такой, как всегда? А ведь были какие-то признаки изменений, были. Просто я смотрела мимо: в зеркало, в книгу, в распечатки моего журнала, в лица подруг, на сцены, где перед нашими местными богатеями кривлялись наши местные звезды.

И ни разу – в лицо человека, с которым я долгие годы жила, будто за каменной стеной.

Мне все время звонят знакомые. Они спрашивают об одном: “Как ты?” и я говорю, что ничего, могло быть и хуже, а еще у меня есть всякие успокаивающие препараты. И тогда беседа устремляется в безопасное русло: “Ты ж смотри, не увлекайся таблеточками, это плохо и вредно, потом не соскочишь!”. Я говорю, что соскочу, а мне начинают приводить массу примеров о том, как подруга подруги, ты ее знаешь – мы были вместе на дне рождения Светки Стригуновой в “Джазе”, так она после смерти кошки не соскочила…

Беседа длится двадцать минут, и никто не плачет.

Намного хуже, когда я спрашиваю сама у себя: “Катька, ты как?”. Себе я никогда не вру, потому и отвечаю искренне: паршиво. Хуже не бывает. Артем был мне не просто мужем, он был мне другом. А теперь я уже не могу в это верить, потому что друг не скрыл бы от меня нечто такое, из-за чего человек ложится в ванну с горячей водой и режет себе вены.

Я заставляю себя не смотреть на нашу ванну, а просто иду мимо к душевой кабинке и делаю вид, что все нормально. Надо убрать эту штуку из квартиры, а то я с ума сойду. А ведь это не я нашла тело мужа после его самоубийства. Он выждал момент, когда я укатила с подругой на недельку в Турцию и…

Нашел его наш председатель ТСЖ со слесарем и соседкой снизу. Артем не стал закрывать воду, она потекла на пол, а потом – в ванную этой нашей соседки…

Артем не оставил предсмертной записки или какого-нибудь другого объяснения. А ведь знал, что я это ненавижу! Терпеть не могу, когда человек совершает что-то непонятное и делает вид, будто так и надо. К примеру, у меня была такая подруга, которая однажды перестала со мной общаться. Я звонила ей, приезжала к ней, доставала ее до тех пор, пока она не сказала, что не желает меня видеть, потому что я заигрываю с ее парнем. Услышав это, я спокойно развернулась к ней спиной и отчалила восвояси. Никогда я ни с кем не заигрывала, а раз она такое ляпнула, значит, думает обо мне черт знает что. Без такой подруги я обойдусь.

Артем знал, что мне будет не только больно оплакивать его смерть. Он прекрасно представлял себе, как я буду беситься от незнания причин его смерти. Тогда зачем было так делать?

В его домашний компьютер я влезла прямо вчера утром, на следующий после похорон день. Открыла все его документы, почту, все, что нашла. Но никаких намеков на объяснения там не было.

Довольно долго я рассматривала его последние архитектурные проекты – в виде презентаций для заказчиков в чертежах и какой-то хитрой программе, которой я не знаю названия. Там все выглядит так, будто здание снимается с вертолета, который летит по кругу над домом. Все, придуманное им в последние годы, выглядело очень импозантно, современно, красиво.

Судя по датам документов, Артем в последнее время больше всего занимался частными заказами – домам на нашей гродинской Рублевке. В основном, они были довольно скучные. Респектабельная классика, привычные формы, спокойные цвета. Ничего такого, что могло бы развеселить душу, вроде упомянутого мной “Джаза”.

Теперича не то, что давеча… “Джаз”, внешне похожий на Музей Гуггенхайма в Бильбао, построенный Фрэнком Гери, Артем нарисовал на листке бумаги за полчаса. Заказчик, местный булочник Ник Сухарев, пришел в полный восторг и через неделю Артем выдал ему готовый проект. Он тут же получил свой гонорар, а еще два года, вместе с Сухаревым месил грязь на стройке, пока развлекательный центр “Джаз” не был полностью построен.

Артем взял на себя и дизайн интерьеров “Джаза”, и последовавшие переделки и ремонты. Авторский надзор – вспомнила, как называл всю эту беготню муж.

На этот проект мой муж угробил столько времени и сил, сколько хватило бы на сотню частных домов, которые он делал в последнее время. А денег заработал в два раза меньше, хоть заказчик и не жадничал. Но, построив “Джаз”, Артем был счастлив. Я помню, как он гордился своей идеей, своим мастерством, полученным результатом.

Теперь же он лепит один за другим эти мещанские домишки, получает свои деньги и не на что не жалуется. Странно, мягко говоря.

Можно найти ему оправдание в том, что просто нет заказчиков, которые были бы способны затеять такое, что затеял Ник Сухарев, но я в это не верю. За последние полгода в городе построили штук пять торговых центров, три ресторана, аквапарк, с десяток многоквартирных жилых домов и много еще всего самого разного. Прошу прощения за свой снобизм, ибо он есть у меня, но замечу, что кое-что из новостроек выглядело не так убого, как обычно в нашем колхозе. Это означает, что заказчики обращались к архитекторам, а имя Артема Шульгина, после “Джаза” было на слуху. Уверена, что к нему приходили люди с заказами. Просто уверена.

А он не брался. Почему?

Ему нужны были деньги.

Джон

– …ей нужны были деньги, а я не знаю, для чего. Женя, я могу попросить тебя приехать ко мне?

Голос бывшего тестя звучал очень сухо. Сухо, как песок, который высыпаешь из берцев на бетон после целого дня в пустыне.

– Да, Алексей Анатольевич, я приду. Когда вам удобно?

Ему было удобно прямо сейчас, в восемь утра.

Мне тоже. Я не люблю откладывать неприятные разговоры. Хотя, с чего я взял, что разговор с отцом моей бывшей жены, которая десять дней назад покончила с собой, будет таким уж неприятным?

Этот разговор будет тяжелым. Для нас обоих, ведь мы оба любили Ксю, хоть и терпеть не могли друг друга. И нас обоих Ксю любила. И нас обоих бросила навсегда. Неделю назад Ксю вскрыла себе вены в ванне с горячей водой.

Я встал с матраса. За пять минут привел себя в порядок. Приводить себя в порядок мне проще простого – волосы у меня, хоть и не редкие, зато длиной в пять миллиметров по всей голове, брился я вчера вечером, потому что надо было с приятелем встретиться в приличном месте. Он заплатил мне за работу – неделю назад я перевозил из Гродина на Украину приличные деньги наликом. Сто тридцать тысяч в евро. Да, непонятная была работа, но у Вась-вася все работы такие. И мне это подходит.

У меня есть план: этим летом прокатиться на трофи-рейд и потом провести месячишко-другой на морях. Я люблю море. А для этого нужны деньги.

Вышел из ванны и оделся. Потом подумал и переоделся. Не то, чтобы мой внешний вид так уж меня занимал, только припереться в дом Алексея Анатольевича в борцовке, камуфляжных штанах и армейских ботинках через три дня после смерти Ксю было бы недипломатично. Он бы тут же вспомнил, что я недаром так одеваюсь – это отражение и выражение моего разгильдяйского мировоззрения. А оно, типа, и стало причиной нашего с Ксю развода.

Вообще-то, думал я, натягивая скромные синие джинсы и футболку бутылочного цвета, мы поженились и развелись по одной и той же причине: Ксю была очень послушной девочкой.

Это просто засада какая-то, насколько послушной была по жизни Ксения Щипунова! Она и меня бы слушалась, если бы я ей разрешил. Мне было ужасно жаль ее, и я хотел, чтобы она хоть иногда взбрыкивала. Но я плохо справился с возложенной на себя миссией. Ксю так и осталась послушной, в чем я убедился, когда она объявила: папа считает, что нам надо развестись.

Прыгнув в свой раздолбанный (прошу заметить – только в плане стиля!) УАЗик, вполне соответствующий моему мировоззрению, я стал соображать, а зачем, собственно, я так уж понадобился Алексею Анатольевичу?..

Идей не было.

В Гродине расцветало лето. Июнь был любимым месяцем года Ксю. Она считала этот месяц романтичным. Говорила, что мы с ней познакомились в июне. Спорить не буду, только познакомились мы в мае.

Это я чудненько помню, потому что в июне того года, когда мы поженились, я путешествовал по Германии. Уехал прямо в тот день, когда в первый раз увидел Ксюшу. Это было так: я ехал откуда-то на своей “Копеечке”, а она проголосовала мне, стоя на остановке под цветущими каштанами. Такая была милая картинка. Брызгал дождик и когда Ксю села в машину, от нее пахло озоном.

А до этого я чуть ее не послал.

Я остановил перед ней машину, и она постучала в стекло. Не попыталась открыть дверь сама, а постучала. Пришлось перегнуться через пассажирское сидение и открыть ей дверь. Но садиться в машину она тоже не стала.

Осторожно так, будто я был вылитый Чикатило, сказала:

– Здравствуйте…

– Ага, – ответил я.

– Простите…

– Прощаю, – сколько можно болтать?

– Вы не к Дому творчества едете?

– Еду.

– Вы не подвезете меня? Сколько это будет стоить?

И тут я уже потянулся к дверце, чтобы закрыть ее перед этой дурочкой. И почему-то не закрыл. Может, просто потому, что она была хорошенькой.

– Это будет дорого, но мы обойдемся номером телефончика.

Выдав эту фразу, я поздно подумал, что она не поймет. Шутки не поймет. Ксю произвела именно такое впечатление. Но она поняла. Улыбнулась мне, как нормальный человек, а не как зануда, и села в машину.

Потом сказала:

– Извините.

Мысленно я плюнул на пол и обложил ее матюгами. Но вслух моя эмоция выразилась иначе:

– Вы убили мою маму? Почему вы извиняетесь?

Она хихикнула.

– Мне кажется, я вас немного рассердила.

– Переживу. Как вас зовут?

И, пока мы ехали до Дома творчества, я решил, что обязательно встречусь с ней в ближайшее время.

Но только я переступил порог своей квартиры, как зазвонил телефон. Это была моя хорошая подруга – Эля Гайворонская. Она звала меня в Германию. Автостопом. И я бросился собирать вещи, ибо ехать надо было сегодня вечером. Элькин знакомый на своем дальнобойном грузовике направлялся в Москву за грузом, и согласился довезти нас. Из Москвы мы на самолете полетели в Берлин. У Эльки были деньги на билеты, и мы не стали себе ни в чем отказывать. За обратную дорогу платил я.

Мы прокатались по Германии автостопом целый месяц. Работали на фермах и во всяких забегаловках, ходили по музеям, потому что оба любили музеи. Гуляли по всяким зоопаркам, луна-паркам и другим паркам тоже. Мы много где побывали, много, кого повидали. И столько занимались сексом, что, кажется, стали друг друга слегка раздражать.

До Германии у нас так трижды было. Сначала мы с Элькой придумывали себе маршрут, потом отправлялись в путешествие. И самым важным в поездке был секс. Потом все было очень хорошо. Но, вернувшись домой, мы расставались на полгода, а то и больше. Даже не звонили друг другу. Потом снова как-то встречались и придумывали маршрут.

После Германии мы опять расстались. А через месяц она позвонила и сказала, что выходит замуж. Она собиралась замуж еще до нашего путешествия. Я был ее последним приключением.

Ну, я и позвонил Ксю.

Она сразу вспомнила меня, незабвенного, и согласилась встретиться. Тогда еще было непонятно, что главной чертой Ксю была ее послушность…

Была. Как-то странно вот так себя поправлять. Почему была? Ксю останется со мной навсегда, так же, как осталась и после развода. Жаль, что мы детей не завели. На самом деле, жаль.

Что было после свадьбы не настоять на ребенке? Но нет, я же хотел, чтобы Ксю сама все в своей жизни решала! Я ей сказал тогда: кода ты захочешь ребенка – тогда и родишь. Она послушно согласилась. Знаю, что в это же самое время ее папаша – я не сержусь на него, чест слово! – “посоветовал” с ребенком не спешить. Дескать, твой муж, он же безработный по жизни, он же не прокормит, не поднимет дитятю. Останешься с ребенком одна, будешь куковать! Она и его послушалась.

А чего хотела сама Ксю? Ни он, ни я не знали. Мудаки.

…Возле пятиэтажки, в которой жил Алексей Анатольевич, моего верного коня окружили пацанята лет от пяти, наверное, и до пятнадцати.

– А это у вас “Хаммер”? – спросил один из них.

Я не успел ответить, как мальчишка постарше авторитетно объяснил ему:

– Это УАЗ 31215, только с бампером “риф”. И колеса большие. Кузов под них вырезали?

– Вырезали, – согласился я, опуская тент.

– Мой папа…

Ну, ясно, его папа – местный умелец, и они с папой “прокачивали” УАЗик папиного брата, а еще они… и так далее, и тому подобное! Я еле распрощался с этим умником.

Да, моя тачка привлекает мужское внимание. И будь я лет на двадцать моложе, да другого пола – эх!

У двери тестя я глубоко вздохнул.

Катя

У двери офиса архитектурно-проектной фирмы “Шульгин и К” я глубоко вздохнула.

Мне надо как-то набраться мужества, чтобы не плакать при людях, с которыми Артем столько лет был вместе.

Особенно при Рите. Маргарита Забелина – это не просто зам моего мужа. Я была за Шульгиным замужем пятнадцать лет, а она рядом с Артемом уже все тридцать. Подружка еще со школы, вот так!

Гродин – город маленький.

Знакомы они были еще со школы. Учились в одном классе. А после школы вместе поступили в наш политехнический на архитектурный факультет.

Никогда не пыталась выяснить подробности их отношений, хотя Маргарита Ивановна регулярно делала всякие возбуждающие намеки. Да чего спрашивать? Если что и было – быльем поросло. Для Артема, во всяком случае.

Для Ритки, может, и не поросло. Судите сами: Маргарита не замужем, детей у нее, как и у нас нет, а целый день они сидели с другом детства в одном кабинете. Еще и ездили вместе в командировки, оставались работать чуть не до утра.

Ритка – обычная тетка, ей мужик нужен, семья, а вместо этого у нее только работа и симпатичный, почти родной по жизни, шеф.

Я бы голову дала на отсечение – она все эти годы была тайно влюблена в моего мужа.

“А с чего это ты так уверена, – спросите вы, – что любовь была без взаимности? Неужто, Артем – был святой?”.

Хороший вопрос, учитывая, как выглядит Маргарита. Представьте себе секс-бомбу – это и есть наша Маргарита. И, тем не менее, мой ответ такой: да, в этом смысле он был святой. Почему я знаю? Да нипочему, просто знаю.

Большинству моих подруг я никогда бы ничего такого не сказала. Они уверены: все мужики – козлы и все изменяют женам. А если твой муж тебе не изменяет, значит, ты дура, потому что ни черта не видишь вокруг себя.

Я с ними не спорю – они битые жизнью, они даже где-то в чем-то хотят, чтобы и твой муж тебе изменял. Тогда ты будешь такой, как и они. Ведь мужчины понятия не имеют, как это унизительно, когда твой муж идет налево. Им кажется – да что такого? Это просто секс, или просто по пьяни, или охрененная баба, но всего на раз переспать, или… не знаю, что еще.

Пережив это унижение, женщины становятся, словно раненые рыси – из-за боли не отличают своих от чужих. Они тогда и подруг кусают. Я их и не жалею, потому что надо себя в руках держать, даже если больно, но и не осуждаю. Что я – бог?!

К тому же, по голодному виду Маргариты можно было догадаться, что ей ничего, кроме дружеской поддержки и профессионального сотрудничества от Артема не обламывается.

И все равно выходит, что он двух вдов оставил.

Конечно, я десять раз подумала – а стоит ли мне идти к мужу на работу, учитывая, что там сидит Маргарита Ивановна? Мне и так невесело, а тут еще и ее утешать. И все-таки, я пришла. Мне не понравилась сегодняшняя ночь – я ее провела, сидя в кресле возле открытой балконной двери и глядя в ночь, на тусклые городские звезды. Со мной эту ночь провели, но не пережили, пачка сигарет и бутылка сухого мартини. Нетрудно угадать, о чем грезила милая сорокалетняя женщина, потерявшая мужа. Ей мечталось узнать правду о его смерти.

…Рита встретила меня в дверях со слезами на глазах:

– Катенька, мы все осиротели!

– Да, Рита, так и есть, – я осторожно тронула ее за плечо, потому что не люблю слишком приближаться к людям.

Маргарита же, наоборот, хотела человеческого тепла и потому сочла мой осторожный жест приглашением к объятиям.

Мне пришлось ощутить ее запах – кожи, волос и очень приятных дорогих духов. Пришлось положить руки ей на плечи – очень мягкие, тошнотворно мягкие.

Я увидела, что косметики на ее лице нет, а все сорок пять лет так четко прорезались на ее лице, что стало даже страшно.

Весь офис фирмы “Шульгин и К” занимал немного места, зато на последнем этаже самого высокого в Гродине дома. Мне тут редко приходилось бывать. Я делами мужа не интересовалась, а жаль…

Кабинетик Артема, куда Рита проводила меня, был отгорожен от общего пространства стеклянными стенами, на стенах красовались огромные ватманы с его проектами, а все стеллажи были завалены бумажными макетами зданий. В основном, это были его старые проекты, а не те “сиротские приюты” для денежных мешков, которые он строил в последние годы.

Рита налила нам кофе из кофеварки.

– Знаешь, мы с Артемом последнее время мало общались, – она шмыгнула носом, а я достала сигареты. – Он, вроде бы, тут, рядом, но каждый своим делом занимался, и – целый день не говорим. Как же я жалею, что так вышло. Катя, а ты веришь, что это не несчастный случай?

– Это не несчастный случай. Он сам сделал это. Только я не понимаю, почему.

Мы помолчали немного.

– Рита, что-нибудь особенное происходило в последнее время?

– Ну, я же говорю, что мы не разговаривали… – она попивала кофе маленькими глотками, сидя на краешке кресла, сдвинув коленки и опершись о них локтями.

– Он ни с кем не ссорился?

Рита выпрямилась:

– Да, – с легким удивлением ответила она. – Ссорился. С этой, с Овсянниковой.

– Кто она такая? У вас работает?

– Она – дизайнер, – терпеливо, как идиотке, сказала мне Рита.

– И что? – удивилась я. – Артем тоже был дизайнером.

С некоторым даже возмущением посмотрела на меня Рита.

– Ты что! Артем был архитектором. Дизайнеры ни черта не смыслят в том, чем зарабатывают! – безапелляционно рубанула она. – Они же запросто несущую стену могут в квартире вырубить, а потом три этажа дома просядет…

– Я поняла, – мне не очень это было интересно. – Так что с той Овсянниковой?

– Артем построил дом председателю областного суда, должен был заняться дизайном этого дома и еще потом – дизайном зала заседаний в суде. А тут эта Овсянникова! У нее папа – друг председателя суда и заказ на дизайн ей перешел. Артем возмутился: у него договор подписанный, он уже бригаду нанял, материалы какие-то заказал. И вдруг – его вышвыривают из построенного им дома как щенка! Он в своей манере – знаешь, очень ядовито – председателю суда все и высказал прямо в лицо. Там и Овсянникова была.

Мне вдруг стало ясно: я должна узнать о последнем годе жизни Артема Шульгина все.

Джон

Мне вдруг стало ясно: я не должен ссориться с бывшим тестем.

Тесть выглядел нехорошо. Ему было около семидесяти лет, у него был артрит, удалена одна почка. Но теперь это было неважно.

– Заходи, Женя, – приветствовал меня рукопожатием Алексей Анатольевич.

Тесть жил один. Его жена – мать Ксю умерла, когда дочери было лет пят, наверное.

Он пошел впереди меня, указывая мне дорогу, старческой неуверенной походкой.

Его волосы стали совсем седыми, а плечи под бесформенной серой рубашкой опустились под тяжестью горя.

Может, это и хорошо, что у меня нет детей? Не имеешь – не потеряешь.

Его квартира в хрущевском доме была совсем маленькой, но очень аккуратной. Ксю сделала ему тут ремонт. С грустью я узнал так любимые ею бамбуковые обои, керамогранит, напоминающий какой-то там особый африканский сланец, шкафы цвета венге. Очень похоже на все эти интерьерные журналы, только как-то одомашнено…

Мы прошли в крохотную гостиную, сели на плоские, но удобные итальянские диваны, уместили ноги на коровьих шкурах, крашенных под зебру.

Мне стало тоскливо. Черт, нельзя так!

– Хочешь пить? – спросил бывший тесть.

Я помотал головой. Хотелось курить, но тесть не курил и не приветствовал это дело.

– Женя, я думаю, мою дочь убили, – невыразительно сказал он.

– Почему?

– Понимаешь, я последнее время с Ксенией мало виделся. У нее работа, у меня – пенсия. Она звонила, спрашивала, не надо ли чего? А что мне надо? Ничего. Да и дела у меня всегда одни и те же. Хорошо, что проснулся. Вот и все дела.

Он замолчал, его глаза заслезились.

– Алексей Анатольевич, – тихо позвал его я. – Но милиция не сомневается, что Ксю сама сделала это. Так?

Словно очнувшись, он махнул на меня рукой:

– Да что милиция! Мне нужна помощь человека, который бы Ксению знал и понимал. И любил. Ты же ее любил?

Ненавижу такие вопросы!

– Ладно, что ты зубами скрипишь… – проворчал тесть. – Я все понимаю. Потому тебя и позвал. Даже если и сама она это сделала, то почему? Ты думал над этим?

– Думал, но я в последний раз видел ее, чуть ли не год назад. Много чего могло за это время случиться. Я в городе не сижу, да и Ксю меня особо не звала.

С моей стороны это был намек. Ксю не звала меня потому, что ей папа не велел. Папа, кстати, намек просек.

– Ладно, – повторил он. – Да, я знаю, ты обижен на меня за то, что я считаю тебя тунеядцем. Мужчина должен работать.

Тунеядец – это же вроде паразита. Он живет за счет других. Я же с шестнадцати лет себя обеспечиваю. Но я промолчал. Не буду с ним спорить, хоть пусть меня режет.

– Только я не знал, что так выйдет.

И тут до меня доперло: он кается! Он бы и рад все назад вернуть, да невозможно. И странное испытал я чувство: мне стало его жаль.

– Давайте мы об этом не будем, Алексей Анатольевич. А почему вы думаете, что Ксю убили?

Может, облегчение, а то и благодарность промелькнули в выцветших глазах тестя, только я этого не заметил. Он ведь отставной военный, дисциплина и самоконтроль – не пустые для него слова. Возможно, мне этого не понять.

– Да, тут такое дело. Сейчас объясню. Я на счет Ксении положил в свое время деньги. Ну, были у меня заначки с прошлых времен. Думал, пусть хранятся на ее сберкнижках, чтобы потом ей не вступать в наследство и прочее. Тут звонит мне управляющий банка, а он – сын моего друга. Друг умер, но Володя все равно меня не забывает. И говорит мне: дядя Леша, а чего это ваша дочь деньги со счета снимает? Может, ей обслуживание не нравится или где-то условия лучше предложили? Я говорю: не знаю причину. А, что – много снимает? Да, говорит Володя, все. После этого разговора я сразу же звоню Ксении – почему, говорю, ты деньги сняла? А она мне отвечает: папа, я тебе все расскажу, но потом. И ночью она умерла. Думаю, она связалась с кем-то не тем.

Тесть подразумевал – она сама виновата.

– И денег у нее дома не нашли?

– Нет, денег не было. Я думал, может, тот, кто убил ее и украл эти проклятые деньги? Но милиция говорит – не было никого у нее в гостях. Сняли отпечатки пальцев в ее квартире, а там нет посторонних…

Он помолчал немного.

– Женя, тут еще одно… Ксения, вроде, нашла себе кого-то. Мужчину. Она сказала об этом, но кто он, чем занимается, что за человек такой – не сказала. Думаю, он ее убил. А отпечатки свои в ее квартире стер.

Мне эти сведения не очень понравились. Ну, да ладно. Я сказал:

– Она могла с ним встретиться и не дома, – подсказал я. – Ладно. Я понял. Мне нужны ключи от ее квартиры, адреса и телефоны ее друзей-подруг.

Тесть кивнул.

– Сколько денег у Ксю пропало?

– Пять миллионов рублей.

Достаточно, чтоб убить за такие деньги. Бедная Ксю.

– Алексей Анатольевич, а на работе у Ксю как дела обстояли?

Он сгорбился и развел руками:

– Да я и не знаю. Говорил же – совсем мало виделись.

– Может, она жаловалась – обидел ее кто? Она же дизайнер, может, клиенты какие ей мозги делали?

Старик задумался…

Катя

Маргарита задумалась.

Надо было как-то выпроводить ее из кабинета, чтобы посмотреть компьютер Артема, порыться в его почте. Дома я бы тоже могла это сделать, да только интернета у нас не было. Мы вместе так решили в свое время: дома мы только вместе, а работа остается на работе.

И у него и у меня это не слишком получалось. Мы все время трещали по телефонам и в итоге, каждый просиживал вечера у своего компьютера. Интернет остался последним бастионом. Если бы мы решили его подключить, то признали бы, что никакой семьи у нас так и не сложилось.

Да и какая семья без детей? Мы редко об этом говорили, потому что говорить было нечего. Мой муж не мог иметь детей, а я сваляла дуру. Сначала была слишком занята своими делами, не задумываясь о том, что в жизни есть кое-что важнее бизнеса, путешествий и общения с друзьями. Лет пять назад я очнулась, поняла, что часики тикают, и стала предлагать мужу всякие хитрые способы завести ляльку, но он отнесся к моим идеям очень неприязненно. Думаю, Артем переживал свою репродукционную несостоятельность гораздо острее, чем я думала.

Неужели бесплодие довело Артема до самоубийства?

Мне даже жарко стало: куда я смотрела? О чем думала? И почему сразу не сообразила?

Это случилось в армии. После учебки Артема направили служить в Сибирь, а попал он в такую часть, где дедовщина была еще злее климата. Деды избивали молодых так часто, что они, порой, из госпиталя не выходили. А Артем еще и строптивый был. Потому его били еще чаще остальных. Он вернулся из армии, даже не зная, что с ним уже приключилась беда.

Выяснил он о себе все, когда его первая жена не смогла забеременеть. До меня он уже был недолго женат, на одной даме, но не на Маргарите, поэтому, когда мы встретились и стали наши отношения крепчать вплоть до брачных уз, он признался мне в своей тайне..

…К счастью Риту позвала офис-менеджер, тут же, я прыгнула за компьютер мужа. Артемовы пароли мне были известны. В смысле, они очень легко подобрались – это были даты моего рождения и моя девичья фамилия. Но ничего интересного для себя я не нарыла.

Нашла только один проект частного дома, которого не видела в его домашнем компьютере. Судя по датам, сам проект был сделан пять лет назад, а был ли построен – неизвестно.

Странно, что я никогда об этом доме не слышала. Если это был обычный “петергоф”, который строился для нашего местного олигарха, то это нормально. Такое мы не обсуждали – это неинтересно. Но увиденный мною проект был другим.

Дом был очень необычный – правильный куб со стеклянными стенами. Артем всегда любил стекло, прозрачность, много солнца в доме. Тут был именно такой вариант. Заказчицей была женщина по фамилии Кутузкина. А в почте я заметила их переписку. Скорее всего, строить дом по этому проекту начали не так давно.

Почитать? Господи, нет, не буду…

“Тема, приезжай!” – такой была тема письма Кутузкиной моему мужу. Даже я мужа Темой не называла.

Я кликнула мышью на строчку письма.

“Тема, я думаю, что нам опять надо встретиться. Приезжай скорее, тебя ждет большой сюрприз. Привет жене!”.

Тут я почувствовала, как пересохло в горле. Ощущение омерзения заставило закипеть кровь в моих венах: он говорил с чужой женщиной обо мне, они меня обсуждали, может, как-то шутили на мой счет. Боже, какая гадость! Не может быть, чтобы Артем…

– Катя, – голос Маргариты прозвучал опасливо, будто она боялась меня спугнуть, как птицу. – Я хотела еще вот о чем поговорить…

– О чем?

Я быстро свернула документы на рабочем столе и обернулась к ней.

– Я хотела тебя пригласить кое-куда. Есть одна женщина, она гадает на кофе, на картах…

– Маргарита, давай попозже вернемся к этому вопросу, – ответила я.

Маргарита стояла возле рабочего стола Артема и смотрела на него, на меня, на все вокруг мокрыми глазами. Когда я выключила компьютер, она снова зарыдала. Как же мне не хотелось снова ее обнимать, утешать, говорить!.. Но если я сейчас поднимусь из-за стола, то придется.

Желая потянуть время, я стала перебирать папки на столе мужа. “Кутузкина” – прочитала я на одной из них. Открыла, увидела договор со всеми реквизитами и адресом. Адрес был странный – Шемякинский лес, 9. Да, у нас есть лес за городом. Наверное, там и участки поделены.

Я встала, надеясь обойти вдову номер два, но не удалось. Рита обвила меня своими мягкими руками. Самое страшное заключалось в том, что я рисковала разрыдаться с ней вместе. Не от горя, а от злости, обиды, разочарования.

Артем мне изменял!

– Маргарита, ну все уже, не плачьте, – уговаривала я, разглядывая пути бегства.

Через стекло, разделявшее общее помещение и кабинет Артема, я видела сотрудников фирмы. Они занимались своими делами, сидя за компьютерами, разговаривали о чем-то важном, архитектурном.

Открылась входная дверь, и в офис вошел человек со светлыми, коротко стрижеными волосами. Он был одет в синие джинсы и темно-зеленую футболку. Чем-то посетитель напоминал спортсмена-легкоатлета или футболиста – подтянутый и расслабленный одновременно. Он что-то спросил у секретаря, и она указала ему на наш кабинет. Наверное, заказчик, которому необходимо поговорить с ведущим архитектором фирмы. Сейчас это Маргарита.

Тем временем, тот самый ведущий архитектор немного просох. Я воспользовалась этим и, попрощавшись, выскочила из кабинета. При этом чуть не столкнулась с Футболистом, который намеревался войти в кабинет.

Он машинально, сквозь зубы, извинился.

Я пересекла офис, выбежала в коридор, вызвала лифт. Он был на первом этаже, а я – на восьмом. Это было невыносимо.

Джон

Это было невыносимо – оставаться в доме тестя хотя бы еще минуту.

И жаль его было, и зло брало. Позже я объясню, почему.

Само собой надо выяснить, куда денежки делись. Пять миллионов – не фиги воробьям крутить. Это целый дом или дорогая тачка. Я бы “Харлей” купил… да и то – вряд ли. Некоторые детские мечты можно оставить в детском возрасте. И “Харлеи” тоже.

А дорогие тачки никогда не были для меня фетишем. Мне больше по вкусу бессонные ночи в автосервисе моего дружка Авдея. И чтоб потом получился такой “Козел”, как мой УАЗ. Вот еще лебедку к нему приторочу и буду готов к трофи-рейду. А для этого надо денег. А для этого надо поработать на Вась-вася. А для этого надо быстрее разобраться со смертью Ксю.

Но я уверен: то, что я разведаю, не раскроет мне причин смерти Ксю. Тесть считает, что мужчина, с которым Ксю познакомилась, обокрал и убил ее. Но это не так. Обокрал – да. Ксю была идеальной жертвой для любого мало-мальски сообразительного афериста. Но убила себя она сама. Обмануть папу – а это ай-яй-яй. Это плохо, это непослушно, это не по-ксюшински!

Вы даже не представляете, как отец давил на нее! Когда Ксю рассказывала о своем детстве, я реально расстраивался. Особенно, если учесть, как “воспитывала” меня моя мама.

С трудом можно было поверить, например, в такую историю. Однажды в школе, когда ей было лет десять, на Ксю напали мальчики из старшего класса. Они отобрали у нее шапку, стали швырять ее друг другу через голову жертвы. Вырвали из рук портфель, высыпали все учебники – прямо в снег, в грязь, затоптали ботинками… Ксю плакала, ведь что она, пигалица, могла? А мимо шли прохожие и делали вид, что не замечают, как над девчушкой издеваются ублюдки.

Меня там не было! Я в те времена только и делал, что дрался! Иногда даже по поводу. А уж за девчонку вступиться – это было святое.

Мама меня не ругала. Она только говорила, что возмездие должно быть сопоставимо с преступлением. А мне и сейчас кажется, что иногда можно и превентивно врезать…

Ксю пришла домой, заливаясь слезами. А папа ей – сама виновата! Суши и чисть свои учебники, стирай одежду, переписывай все упражнения в новую тетрадь!

И так во всем. Получила ли двойку, поссорилась ли с подружкой, и даже если украли кошелек – ты сама во всем виновата!

Чувство вины у Ксю было переразвито до невероятности. Она боялась ошибиться, оказаться неправой, допустить промах. Боялась до такой степени, что предпочитала прятаться от жизни вместо того, чтобы радоваться ей.

Иногда из-за этого с ней было очень тяжело. Она боялась мне не понравиться, разочаровать. Она ловила мое настроение, как самый мощный радар на земле. И это меня вводило в ступор. Однажды, она призналась, что первый раз поцеловалась со мной из вежливости. Только потому, что побоялась обидеть отказом.

И как бы я не пытался ее перевоспитать, у меня ничего не выходило. Прошло немало времени, прежде чем я понял – человек, которого так прессинговали с пеленок, никогда не сможет быть как все. Но я и на это был согласен. Я уже полюбил Ксю.

В общем, к тестю я испытывал такое смешанное чувство, как ветеран войны к Сталину. Вроде бы в войне победили, но цена страшная! Вот и он – вроде вырастил дочку хорошим человеком, но с какими комплексами!

Вот только стоит ли мне тестю говорить, что это он виноват в смерти дочери?

…От тестя я поехал в офис одного архитектора, Шульгина. Тесть рассказал, что между ним и Ксю случился некий скандал. И потупил глазки. Алексей Анатольевич, кажется, был как-то замешан в том инциденте, но признаваться не собирался.

Услышав эту историю, я решил начать расследование с нее. Просто, чтобы отсеять эту историю и заняться поисками того таинственного мужика. Интуиция мне подсказывала, что найти его будет сложнее, чем кажется.

В офисе “Шульгин и К” я спросил их шефа. Секретарша сказала, что его нет, но есть заместитель и супруга Шульгина. Вон они, в том кабинете за стеклом.

Я глянул туда: светловолосая хрупкая молодая женщина в белых брюках утешала пышную даму в траурном черном платье. Та рыдала навзрыд.

– Что у вас произошло? – спросил я девушку.

Я сразу и не обратил внимания, что и у нее самой глаза красные.

– Артем Андреевич умер, – сказала она.

– Болел тяжело?

Девушка посмотрела на меня растеряно и ответила:

– Несчастный случай.

Уточнять я не стал, о чем после слегка сожалел.

Неудобный момент для разговора. Но я не собираюсь возвращаться сюда еще. У меня нет времени. И я направился к кабинету, где рыдала вдова. У стеклянной двери меня чуть не сбила с ног вторая женщина, блондинка.

Я только успел спросить у плачущей тетки, что она знает о скандале, который произошел между ее мужем и… как она сказала, что жена Шульгина – это та блондинка, что только что отсюда вышла. Уточнив ее имя, я выбежал к лифту, но разговора не получилось.

Дело в том, что иногда я не беру во внимание очевидные вещи. Привык с мужиками общаться. А у нас как? Лучше пережать, чем недожать… Екатерина Вячеславовна просто сбежала от меня. Тогда я решил извиниться. К тому же, она сказала такую странную вещь – о деньгах, которые вроде бы Шульгин заплатил Ксю.

Вдова архитектора уехала на лифте, я же побежал вниз пешком, по лестнице. Выскочил из здания, а она уже стояла у “зебры”. Ожидала зеленый свет и смотрела направо – на баннер фирмы своего мужа. А вот слева, прямо на красный свет, несся автомобиль. И летел он целенаправленно на блондинку.

Я заорал:

– Екатерина Вячеславовна!..

Катя

– Екатерина Вячеславовна! – окликнул меня мужской голос.

Я обернулась. На лестничной площадке у офиса моего мужа стоял тот самый Футболист.

– Екатерина Вячеславовна, – повторил он, подходя ко мне ближе. – Я – муж Ксении Овсянниковой. Мне надо у вас кое-что уточнить. Ваш супруг в недавнее время имел неприятности с моей женой. Вы в курсе, какие деньги он получил от Ксении?

Из его слов я ничего не поняла, потому что понимать не собиралась. Рита рассказала о ссоре мужа с дизайнершей, но о деньгах речи не было.

Объясняться с Футболистом я не хотела, он источал скрытую агрессию.

– Это надо у вас спросить, – ответила я наобум. – Сколько денег вы взяли с моего мужа?

Тут двери лифта раскрылись, и я вскочила внутрь. Футболист попытался войти следом, но я быстро нажала на кнопку “1” и выставила вперед правую руку:

– Не смейте входить за мной в лифт.

Он послушался и в лифт не полез, зато всунул резиновый носок кеда – наверное сорок пятого размера! – между створок лифта, которые уже сдвигались. Мягко оттолкнувшись от грязного тапка этого проходимца, створки разъехались.

– За что Ксения Овсянникова заплатила вашему мужу пять миллионов?

– Уйдите к черту! – крикнула я и пнула его кроссовку носком своего мокасина.

Он убрал ногу, а во взгляде читалась неприкрытая угроза.

На улице мне стало легче.

Сейчас возьму такси и отправлюсь в Шемякинский лес. Удобнее всего было перейти дорогу и голосовать на остановке. И я остановилась у дорожного перехода.

Справа от меня, был баннер с рекламой архитектурно-проектной фирмы “Шульгин и К”. Глядя на рекламу, я думала об Артеме и мадам Кутузкиной. Откуда она узнала про моего Артема, стерва? Небось из такой же рекламы.

Я даже не прочитала писем Артема к ней – Рита помешала.

В голове шумело, кажется, сегодня я забыла поесть? Но ведь ничего не хочется. Хочется только забыться.

Я перевела взгляд на светофор и, убедившись, что мне светит зеленый, сделала шаг вперед. И вдруг кто-то схватил меня сзади, за локти…

Не успев даже ахнуть, я отлетела назад и оказалась на спине. Подо мной кто-то был, тот, кто и устроил это падение. Мимо пронеслась машина, и только после этого меня отпустили.

Вскочить на ноги мне не удалось, я лишь освободилась из рук напавшего на меня идиота. Надеюсь, он голову себе разбил, потому что я пребольно стукнулась затылком, и теперь мне казалось, будто я вижу окружающее пространство в разбитое зеркало. Я осталась сидеть на асфальте в надежде, что битое стекло опять сплавится воедино.

Удивительно, но никто даже не остановился поглазеть на рассевшуюся женщину, а, впрочем, людей вокруг почти и не было. Стайка студентов на противоположной стороне улицы уже удалялась от дороги, оборачиваясь и похихикивая, старушка, покачав головой, пошла по переходу на противоположную сторону.

Возле меня на корточках сидел Футболист.

– Вы не очень ушиблись? – спросил он, издеваясь.

– Вы спятили? – чувства начали возвращаться ко мне. И первое из них – злость: —Зачем вы на меня набросились?..

Тут я позорно расплакалась, хоть меньше всего на свете хотела этого сейчас, перед этим типом.

А он протянул мне руку:

– Вставайте, хватит сидеть. Вы что же, не заметили, что кто-то пытался сбить вас на машине? Не заметили, что машина на красный мимо нас проскочила? Я номер запомнил. У кого из ваших знакомых серый “Форд-сиерра”? Выпуска, примерно восемьдесят пятого года?

Зачем он врет? Чушь какая-то. Господи, пусть он оставит меня! Мой мир второй раз рухнул, мне больше верить не во что, я в отчаянии, а тут он!

Я оттолкнула его руку и самостоятельно встала. Мои белые брюки были в пыли, один мокасин улетел на три шага. О растрепанных волосах и мокром от слез лице и упоминать не стоило.

– Что вы несете? – сердито сказала я. – Отстаньте от меня, уйдите!

Подобрав мокасин, я отряхнулась. Моя сумка тоже валялась на тротуаре. Я ее подобрала и, вытирая грязными руками лицо, пошла прочь.

– Да стойте, вы! – крикнул мне вслед Футболист. – Вам в милицию надо идти! Давайте, я вас подвезу!

Я достала из сумки солнечные очки и пошла к остановке, делая вид, что не слышу его голоса.

Ему помощь психиатра нужна.

Джон

Ей помощь реальная нужна.

Я бы отвез ее в милицию и рассказал там, что случилось. Но она истеричка, а мне общение с такими бабами противопоказано.

Зазвонил мобильный – мама.

– Джонни, – только мама меня так называет. С самого моего раннего детства. – Забери меня…

– Хорошо, я уже на проспекте Менделеева.

Она отключилась. Мама лишних слов не любит, говорит только по делу. А и чего зря болтать? Я знал, что она на занятиях по этой их китайской гимнастике – у-шу, кажется.

Мама уже ждала меня возле клуба. Как всегда – ровно держа спинку, приподняв бровки и сделав губки бантиком. Это совершенно типические для мамы осанка и выражение лица. Я обратил внимание на эту ее манеру держаться почему-то только, став взрослым человеком. Когда ходил на ее лекции по истории Средних веков. Она стояла за кафедрой вот так же – прямо, как балерина и чуть-чуть собрав губы, словно для поцелуя. И ей это шло. Знаете, сколько моих сверстников пыталось стать мне папами? Море. Я б им тогда…

Подъезжая к ней, освещенной летим солнышком, я вспомнил, что месяц назад маме стукнуло семьдесят. А мне сорок. У нас дни рождения один за другим. И мама старше меня на тридцать лет.

Семьдесят. Не знаю, как насчет морщин – я их не вижу, но мама не стареет. Ведь, старость – это что? Это ослабление мозговой функции. А маме это не грозит. Она по-прежнему читает лекции в институте. Иногда я заезжаю за ней в институт и специально поднимаюсь наверх, в аудитории, чтобы послушать маму. И еще, чтобы посмотреть на разинутые от удивления рты ее студентов. Некоторые ее лекции завершаются аплодисментами. Сам слышал.

Мама всегда в курсе всех новостей, особенно когда дело касается международной политики. За выборами в США сами американцы не следят с таким энтузиазмом, как моя мама.

Еще она обязательно ввязывается во всякие уличные разборки. То есть, мама не промолчит, если в очереди за булочками к чаю, кто-то скажет нечто идущее в разрез с ее собственным мнением.

Средние века, которым она отдала пятьдесят лет жизни, заразили мою маму нетерпимостью. Особенно нетерпима она в вопросах религии. Это тоже связано с ее медиевистикой. Как известно, в Средние века церковь отличилась особенным образом. Ребята в рясах дел натворили разных: и врали, и мошенничали, и людей жгли. По мнению мамы, если бы бог существовал, он бы от выходок священников получил бы инфаркт и умер. Ну, а сейчас – это опять-таки ее мнение, а не мое – религия есть пережиток и мракобесие. Попы – это наркодиллеры, продающие опиум народу.

Переспорить ее по поводу религии, а также и по множеству других вопросов невозможно. Она профессор не только в научном смысле, но и по жизни. Лично я никогда не доставляю ей такой радости – прижать меня к стенке. Вот уж дудки.

Нет, старость на маме не отражается. С годами она только чуть отстраненнее стала. Другие старики, как я заметил по родителям Авдея, очень любят пообщаться. Их медом не корми – дай поговорить. А моя мама – наоборот. Лишнего слова не добьешься. Иной раз, я думаю, что для нее надо выпустить персональный социальный ролик: “Позвоните сыну!”.

– Привет, – сказала мне мама, когда мой “Козел” остановился возле нее. Я уже опустил тент.

Поздоровавшись, мама и не подумала самостоятельно открывать для себя дверцу. Она подождала, пока я выйду и сделаю это для нее. И если вы думаете, что мою маму необходимо подсаживать в мою довольно высокую машину, то ошибаетесь. Она и сама ловко взбирается на высокое сидение УАЗа. Маме нравится, когда за ней ухаживают вежливые мужчины. А я – самый из них.

– Как дела? – спросила она небрежно, надевая солнечные очки.

О смерти Ксю я ей не говорил. Она пошла бы на похороны, расстроилась бы. Жену мою она любила.

Помню, перед свадьбой я сказал маме, что мои друзья считают нас с Ксю слишком разными людьми. Мол, долго мы вместе не протянем.

– Ну и что? – удивилась мама. – О нас с твоим отцом также говорили. И это не помешало нам с ним прожить два прекрасных месяца совместной жизни.

Это такой юморок у нее. А, может, она и не шутила?

По дороге домой я говорить с мамой на печальную тему не стал. Решил остаться у нее на обед и рассказать о Ксю в приватной обстановке.

– Джонни, ты что-то задумчивый, – сказала мама, убирая со стола посуду после обеда.

– Да, мам. Кое-что случилось.

И я все рассказал. Мама отреагировала как-то странно: включила телевизор и села смотреть новости.

Я уехал.

Катя

Я уехала с места происшествия на такси.

И всю дорогу до дома думала об этом ненормальном. Он сумасшедший, социопат, чокнутый. За свою половину, в смысле, за жену готов убить. Да еще и пытается врать прямо в глаза. Поверить в то, что он спас меня от автомобиля, водитель которого преднамеренно намеревался сбить меня насмерть прямо посередине города, я не могла. Скорее всего, этот псих решил меня напугать. Он хочет, чтобы я вернула им с женой пять миллионов? Если честно, после этой его выходки я бы ему отдала любые деньги – жизнь дороже. Только нет денег у меня.

Перед тем, как ехать в Шемякинский лес, я вернулась домой. Надо переодеться, умыться, перекусить и, самое главное, успокоиться. В душе, под струями горячей воды, я доплакала недоплаканное, а вместо еды покурила. Приняла несколько всяких разных таблеток – от головной боли, от мерзкого самочувствия. Сделала йодовую сетку на свежий синяк – подарок Футболиста. Синяк был уже темно-сиреневого цвета.

Постепенно мысли о Футболисте отошли на второй план. Их перебили воспоминания об Артеме. Разные воспоминания – хорошие и всякие. Но ни одно из них я не могла связать с сегодняшним своим открытием.

Мы познакомились, когда я была еще студенткой филологического факультета нашего педагогического института. Артем же к тому времени уже работал в каком-то государственном проектном бюро, он старше меня на пять лет.

У педа была сильная команда КВН и каждый семестр КВНовцы приглашали другие городские и негородские команды на турнир. Посмотреть КВН в педагогическом институте приходили не только студенты, а, наверное, полгорода.

Однажды мы с подружками пришли на игру, и я случайно села на место рядом с очень милым парнем по имени Артем. После КВН он и его друзья пригласил нашу компанию в кафе, потом мы оказались на дискотеке.

Простейший способ влюбиться в парня – потанцевать с ним под Scorpions. Вот так, просто и спокойно, у нас все и сложилось. После дискотеки он проводил меня домой, на следующий вечер мы пошли в кино, еще через несколько дней поцеловались в первый раз.

Сейчас, исследуя свои воспоминания сквозь призму Артемовой неверности, я вспомнила, что всегда считала лучшей чертой моего мужа его надежность. Он всегда был готов помочь, поддержать, бросить все и быть рядом. Поэтому ему можно было доверять, а доверие рождало взаимопонимание. Я всегда была откровенна с ним, и он, как я думала, ничего от меня не скрывал. А тут – такое…

Во всех моих воспоминаниях о муже было только одно темное пятно: наше отдаление в последний год его жизни. Мы перестали вместе решать семейные дела. Да и что решать? Квартира есть, ремонт делать не собирались. А детей нет. Получалось, что нас не связывали общие проблемы.

И общие радости – тоже. Когда в последний раз мы занимались любовью? Я не помню. Супружеский долг мы вообще выполняли не чаще раза в месяц, да и то как-то уж очень наскоряк, вроде бы по необходимости. И оба делали вид, что все очень даже хорошо получилось, все довольны, удовлетворены и счастливы. Благодарный поцелуй после, и: ой, мне на завтрашнюю встречу надо кое-что подготовить! Разбежались к компьютерам.

А заниматься любовью – это совсем другое. Я еще не настолько старая, чтобы не помнить, о чем говорю. Так и было у нас с Артемом, пусть давно, пусть сумбурно и мы мало ценили это. Но раньше мы занимались любовью. Неужели же Артем завел себе кого-то, с кем он чувствовал то же, что и со мной когда-то давно?

А теперь, извинись перед теми подругами, которые сто раз говорили, что все мужики козлы! И тебе муж изменял, Катя. И тебе. А ты была слепая.

Придя к этому выводу, я решила, что ехать к Кутузкиной не надо. Зачем мне видеть женщину, которая увела у меня Артема? Я и так понимаю, что она моложе, лучше, веселее, внимательнее, сексуальнее меня.

Вместо этого я позвоню на работу, скажу коллективу, что завтра уже приду им командовать. Пусть все будут готовы к обстоятельной планерке, пусть каждый подготовит свои предложения и родит по десятку идей. Мы будем менять редакционное содержимое и дизайн журнала полностью. Что мне теперь остается в жизни? Правильно, девочки, работа.

Прикола ради, схожу к Ритиной гадалке. Спрошу ее, что ждет меня теперь – червонный король или казенный дом? Выпью с ней кофе, почувствую себя наивной женщиной. Раньше такими экспериментами не увлекалась, а видно зря. Кабы знала, что в сорок окажусь вдовой, да догадаюсь, наконец, что муж изменял, да детей не рожу, одна останусь куковать, то бросила бы потенциального мерзавца много лет назад.

– Маргарита Ивановна, – сказала я вдове номер два, решительно набрав ее номер телефона. – Пойдем к твоей ворожее!

Рита обрадовалась моему предложению, что-то там залопотала о необходимости заранее договориться и все такое, но я велела ей бросить все дела, выходить на остановку и ждать меня.

Я приехала за ней на такси, и мы направились к гадалке. Она жила прямо в самом центре города – на Николаевском бульваре.

На бульваре цвели каштаны, и я вспомнила, как мы с Артемом гуляли под ними много лет назад.

Джон

На Николаевском бульваре цвели каштаны, и Ксю, казалось, сидела в машине рядом со мной.

Дома я упал на матрас и уснул. Очнулся уже к вечеру. И решил, что надо проведать друга своего, Авдея. А, спустившись вниз, увидел у своей машины Вась-вася.

Это был тот самый мужик, что время от времени дает мне работку, которая очень даже помогает сводить концы с концами. Догадываюсь, что дела Вась-вася не слишком одобряются УК РФ. Потому он и требует неразглашения, и платит нормально.

Не то, чтобы он был мне противен как-то особенно, но с ним надо было держаться осторожно. Интуиция и информация подсказывали, что Вась-вась товарищ нечистоплотный. Не в смысле гигиены.

Я с ним познакомился еще в те давние времена, когда занимался выборами. Примерно в 90-х. Мне это было интересно. Я писал речи кандидатам в Думу, в мэры, во все места, куда они, обжулив всех, хотели проникнуть, чтоб грабить дальше.

Мама спрашивала: тебе, мол, как – не противно? Они же все мошенники, малоразвитые мещане, воровитые недоумки. Работать на них – просто аморально. Но я к этим делам относился совсем по-другому. Это была суть того времени. Это был мой личный уникальный опыт. Время было такое, и я в него вписался, сумел поймать кайф. Сумел воспользоваться ситуацией себе на пользу. Я думаю, что это важно – уметь разворачивать ситуацию таким образом, чтобы обстоятельства служили тебе, как дрессированные пудели.

Это все пустой мачизм, – говорила мне мама.

А я все равно на квартиру заработал. До этого мы с Ксю снимали жилье.

Да, я о Вась-васе. Он тоже подвизался в этом деле – величал себя политтехнологом. Говорил, что учился предвыборным трюкам и за границей в предвыборных штабах работал. Вот только как он это делал, если не мог говорить ни на одном человеческом языке, включая, русский?

Когда Вась-вась впервые предложил подзаработать, я навел о нем справки. Спросил о нем у отца моего лучшего друга – Авдея. Тот был полковником милиции. Сейчас Борис Викторович уже умер, к сожалению.

Вот полковник Авдеев и рассказала мне всю правду про Вась-вася. Он был отставником. А пока носил мундир, служил в авиации. Однажды, в те времена, когда силы советской армии были подорваны самыми страшными видами оружия – воровством, жадностью и глупостью, старлей Василий Васильевич Ганжа попытался продать учебно-тренировочный самолет L-39 какому-то бандиту. Зачем бандиту самолет? Летать. Наверное, бандит хотел “Стеллс”, но пока не хватало денег.

Бандит приехал на аэродром и заявил, что перед покупкой хочет опробовать машину. Тест-драйв ему нужен был. Вась-вась сел за штурвал. А так как за пятнадцать лет службы в летном батальоне он налетал в лучшем случае часов двадцать, то добром тот полет не кончился. Поднять машину он еще смог. А вот посадить – никак. Но сам-то Вась-вась успел заранее сориентироваться и катапультировался, бросив покупателя в потерявшем управление самолете.

Летающая машина закрутилась в воздухе, вошла в штопор и врезалась острым носом в землю. Взрыв Вась-вась наблюдал сверху, кружась над местом катастрофы на парашюте.

После происшествия его арестовали. Судили, отправили в тюрьму. Он просидел лет пять, кажется. Обзавелся нужными связями. Борис Викторович утверждал, что его под крыло взял бандюган, конкурировавший с погибшим в L-39.

А со своей стороны, Вась-вась решил, что я ему пригожусь, после одного случая, когда на нашего кандидата было организовано самое настоящее покушение. Так получилось, что свою охрану Гена Вареников, в тот вечер отпустил – он к бабе шел. Точнее, ехал на своей шикарной “Бехе”. А тут я в попутчики набился – мне от того дома, где жила Вареникова баба до своего дому – два двора пройти.

Сворачиваем на улочку, где та сильфида проживала, а нас уже ждут.

Вжжжж – иномарка дорогу перегородила, и со стороны водителя – вжжжж! Нас прижали.

Я тут же сообразил, что из одной машины будут стрелять и потому быстро открыл дверь и – кубарем! – выкатился из “Бехи”. Вареникова за собой тоже вытащил.

Две пули прошили дверцу водителя и просвистели, одна за другой над нашими головами. Стреляли из пистолета, я по звуку определил. Странно, что мы живы остались. Нам просто повезло.

От машины я пополз прочь, к стене, в какой-то подъезд. Вареникова толкал впереди себя. Не потому, что хотел своим телом прикрыть от пули нашего кандидата – надежду простых россиян. Мне было проще пинать его в спину, чем оборачиваться и тащить его за собой следом.

В подъезде мы поднялись до первого же лестничного пролета и, выбив стекло, выскочили во двор дома. Там было высоковато, но Вареников со страху даже не заметил этого. А потом мы шуровали до дороги, где поймали попутку.

Блин, я чувствовал себя прекрасно!

На следующий день Вареников при всей нашей капелле рассказал о моем подвиге. Так я стал героем. Противно было только то, что, став депутатом, Вареников власть свою использовал не по назначению. Его любимым развлечением стало совращение малолеток. И все ему с рук сходило, пока он не изнасиловал дочь одного большого человека. Только тогда его посадили.

А я, узнав о подвигах этой сволочи, часто думал, что лучше бы нас двоих тогда расстреляли. Я бы все равно остался героем, но не случилось бы такой мерзости.

Сейчас Вась-вась занимался всякими разными делами, называя себя частным детективом.

– Привет, Клык, – сказал Вась-вась, ухмыляясь.

– Здоров, Вась-вась, – ответил я.

Он протянул мне руку, и я пожал ее.

– Чую, ждал ты меня, – мне хотелось, чтоб он уже сказал, что хочет, и сваливал.

Он согласился:

– Ну, да, ждал.

Достал какие-то фраерские черные сигареты, закурил. Всегда тянет время, чтобы выглядеть значительнее. Пока он прикуривал, я обошел его фигуру, прилипшую к водительской дверце моего “Козла”. Не боясь показаться слишком деликатным, открыл дверцу, сдвинув его с места, и вскочил на сидение.

– Есть дело, – процедил Вась-вась, посторонившись. – Надо одного мудака пропасти…

Я уехал от Вась-вася с неприятным, но необъяснимым ощущением.

Катя

Я уехала от гадалки с неприятным чувством осознания неизбежности… Неизбежности чего-то нехорошего. Может даже смерти. Я и раньше часто думала о смерти, но так, со стороны. Мне до нее еще жить и жить, так чего зря кваситься?

Но только сейчас, сегодня, сидя за круглым столом в комнате, будто восстановленной по старым фото послевоенных времен, я поняла: я умру.

Всего за несколько минут до этого мы с Ритой смеялись в такси над Футболистом. Я рассказала, пытаясь насмешить, как он свалил меня с ног и попытался запугать самым дешевым методом из всех возможных.

– Странный человек, – рассмеялась Ритка. – Я его только увидела, так сразу и поняла – придурок! Деньги, видать, ему нужны. Может, он наркоман?

Теперь мне было не смешно. Что, если он еще разок попытается напасть на меня?

Сама гадалка, Софья, была серьезной, спокойной женщиной лет тридцати. У нее было чуть удлиненное лицо, немного тяжеловатый подбородок и короткий точеный носик. Глаза у гадалки были темные, а волосы – светлые длинные и гладкие. Она была умерено накрашена, одета в серое льняное платье и пахла каким-то модным ароматом.

Оказалось, мы приехали не вовремя. Софья этого не скрыла, но поглядев на меня, молча села за круглый стол, накрытый ажурной, явно связанной вручную из ниток под названием “Ирис”, скатертью. Скатерть была нежно-розового цвета, а узор на ней был соответствующий – розы. Я тоже пристроилась у стола и, глядя на розовые розы, вспомнила, что моя бабушка тоже когда-то очень хорошо вязала крючком.

В комнату заглянул черный кот. Прогулялся вокруг стола и ушел куда-то в коридор.

У Софьи в руках оказались карты.

– Снимите, – она протянула колоду.

– Я выйду на кухню, – сказала вдруг Маргарита, поднимаясь с дивана.

Если честно, я и сама бы ее об этом попросила, если бы относилась к гадалке серьезно. Но деликатность Риты меня приятно удивила.

Я посмотрела на Софью. Она задумчиво раскладывала карты и молчала.

– Да что там, со мной? – спросила я с усмешкой. – Говорите, не стесняйтесь. Самое страшное уже произошло, так что…

– Вы о смерти мужа? – спросила она. Видно, Рита заранее успела ей все рассказать обо мне.

– Ну да.

– Конечно, это большое горе…

Софья подняла на меня глаза, ее взгляд что-то говорил, но я не понимала.

– Катя… вас же Катя зовут? – я кивнула, пытаясь вспомнить – называла ли вдова номер два мое имя? – Вы хотите все услышать или боитесь?

Пожав плечами, я сказала:

– Лучше все. Зачем иначе к вам приходить?

– Хорошо, – кивнула головой Софья, снова сосредоточившись на картах. – Лучше все знать, можно хоть как-то подготовиться.

– К чему?

– Вам выпадает такая ситуация – несчастный случай. Я не вижу, что именно. Три раза карты раскладывала, но не вижу. Видела дорогу, видела воду мутную… Разное. Понимаете?

– Не очень.

Она положила карты и переплела пальцы рук. Вид у гадалки был загадочный, что поначалу забавляло. Я пришла к ней развлекаться и слушать глупости, если честно, а она тут такой балаган разводит!

– Ладно, но вам надо быть осторожной. Несчастье следует за вами. Я понимаю, что вам сейчас трудно поверить в это, но вы будто под прицелом.

Вздохнув, словно бы принимая ее пророчество, я задала тот самый вопрос, который меня волновал на самом деле:

– А мой муж, он изменял мне?

Софья откровенно задумалась и стала снова ворошить карты.

– Да, – сказала она. – Да, но это было другое. Он попал в руки нехорошей женщины, она его приворожила.

– Ей нужны были деньги? Мой муж в последнее время очень старался заработать.

– Да. Она только ради денег и прилипла к нему…

Потом она стала говорить еще что-то, а я будто провалилась в яму. Кажется – вот я, сижу тут, вот – мои колени, мои ладони, но кажется, что стул назад опрокидывается. И я остаюсь на месте. Возможно, это гипноз был? Не знаю, но впечатление падения назад, в пропасть, осталось надолго.

Из этого состояния меня вывел только ее вопрос – что утром случилось?

– На меня ненормальный утром набросился.

– А машина? – Софья пристально всматривалась в меня. – Была машина?

– Да нет, он просто сбил меня с ног и все. Ну, он сказал, что меня хотели на машине переехать, на сером “Форде-сиерра”, восемьдесят пятого года.

Софья опустила глаза, будто выключила рентген.

Вернувшись домой, я ощутила, что мне плохо: тошнило, мутило, кружилась голова. Но я ведь я целый день курила и ничего не ела! Пошла на кухню, соорудила себе бутерброд.

И снова закурила.

Джон

Я закурил, хоть Ксю бы этого не одобрила.

В квартире моей бывшей жены было тихо и чисто. Где и что мне искать? Решил начать с компьютера.

Прежде всего, я полез рассматривать фотки, слитые с ее фотоаппарата. С обычной мыльницы. А ведь я дарил ей зеркалку пару лет назад. Кажется, “Олимпус”. Полупрофессиональный фотоаппарат был нужен моей бывшей, чтобы снимать ее работы – готовые интерьеры. У хорошего дизайнера должно быть содержательное и качественное портфолио. Вот только пользоваться фотоаппаратом она не научилась. Побоялась.

Ксю искренне считала, что ничего не умеет и не может научиться. Я много раз убеждался, что на самом деле она вполне успешно осваивала все, что ей было необходимо, если предварительно забывала себе сказать: я дура и у меня ничего не выйдет. Одолела же она все эти дизайнерские программы!

Я рассматривал фото, сделанные Ксю примерно год назад. Она, оказывается, путешествовала по замкам Луары. Кажется, с подругой. Да, это была подруга Ксю – Светка Рытченко. Надо бы с ней поговорить.

Рыская в компьютере бывшей жены, я все больше скисал. В почте – ничего интересного не нашлось. Переписка с заказчиками, с поставщиками отделочных материалов. Дружелюбно, мирно, по-деловому. Друзьям, переехавшим в столицы или за границу: я работаю, особых новостей нет. Я-то понимал, каких новостей ждали от нее друзья. Вышла ли второй раз замуж, встречаешься ли с кем, может, ты, Ксения, беременна? От женщины репродуктивного возраста все ждут сообщений именно на эти темы. А тут у Ксю была пустота.

Вообще-то, моя бывшая супруга не была такой уж мышью. Если Ксю расслаблялась и забывала на время, что она сама во всем виновата, то могла здорово повеселиться. И повеселить. Я помню, как мы вдвоем ездили на море, в Крым. В машине, на пляже – мы смеялись так, что морды болели! А еще она умела рассказывать анекдоты. Редкий талант для женщины. И лучше всего получались у нее самые похабные анекдоты, с матюгами и разными мерзостями. Такая милая девочка и такие вещи говорит!.. Умора.

И начитанная она была, и в музыке шарила, да и просто имела свой взгляд на вещи. Опять-таки, если расслаблялась.

Порыскал я и в корзине, в удаленных письмах. Перелистал ее проекты. Работа, работа, работа. Да, жизнь Ксю, кажется, именно в этом и заключалась…

Вернулся к фотографиям.

Однако, вижу фотку парня! Отглаженный, чисто выбритый (я пощупал свою заросшую щетиной щеку) мужчина лет двадцати пяти, наверное. Лет на десять моложе Ксю. Умный взгляд, темные волосы. Стоит, опершись руками о каменный парапет на лестнице в парке Менделеева. Судя по всему, его снимала моя экс-супруга. И зачем?

Еще мне кажется, что я его где-то видел раньше. Лицо знакомое.

А вот – они оба, за столиком уличного кафе. Сидят, придвинув друг к другу стулья, прям пара семейная. Ксю снята в профиль – смотрит на этого кота влюбленными глазами. Как-то это мне против шерсти.

Джон – сказал я себе – перестань ревновать!

Как же мне этого парнягу найти? Я спрошу о нем у Светки Рытченко. Я вгляделся в его лицо. Заметил, что оно доброе. Может, оттого, что круглое, но не щекастое, не полное. Не слишком высокий лоб, зато высокие скулы, тяжеловатый подбородок. А в глазах что-то детское.

Приятный парень, признай это, Джонни, и засунь свои эмоции себе… подальше. Я достал флешку, которую привычно носил в качестве аксессуара, прицепленной к кольцу на ключах от квартиры. Скопировал эти две фотки.

Как же зовут нашего приятного парня? А вот это я узнаю у Рытовой.

– Света, привет. Это Джон.

– Джон?.. – она говорила со мной так, будто нас с ней объединяли неповторимые общие воспоминания. Но это было объяснимо. Светка просто не знает, как себя вести – ей звонит бывший муж мертвой подруги. Он всегда был странный, но что ему сейчас может от меня понадобиться?

– Да, это я.

– Ну, привет, – голос Рытовой по-прежнему звучал с деланной радостью. – Рассказывай, как дела?

Катя

– Ладно, рассказывай, как дела?

Ненавижу эту ее манеру. Сидит с сытым видом перед телевизором, жует что-то и названивает всем подряд, потому что не может минуты провести без трепа. Да, это моя мама. Она у меня вот такая. Моей маме уже долгие-долгие годы совсем нечего делать в жизни. Сорок лет замужем за моим папой – это сорок лет счастья. Не все выносят его столько. У некоторых особей, к величайшему моему сожалению, сносит мозг.

Что мне рассказать о моей маме? Она необыкновенно красивая женщина, несмотря на свои шестьдесят пять. Описать ее красоту невозможно, потому что она заключена ни в идеальных пропорциях лица, ни в цвете кожи, ни в глубине глаз.

Не раскроет секрета маминой красоты ее осиная талия, идеальные ноги и все прочее, что до сих пор заставляет даже молодых мужчин обращать на нее внимание. Ее тело – это только часть ее красоты. И тут вы подумаете, что искать красоту надо в душе моей мамы. И ошибетесь.

Нет, в ее душе вы тоже не обнаружите ничего, кроме звенящей пустоты. Кроме тщеславия, отстраненного любопытства, кроме неукротимого желания бесконечно отражаться во влюбленных в нее глазах.

Зато если вы найдете в себе достаточно терпения, чтобы наблюдать за ней долго, так долго, как наблюдала я, то вы разгадаете красоту женщины, родившей меня. Ее внешность удивительно, интригующе выразительна. В мамином арсенале сто различных жестов правой руки – для всех оттенков эмоций, пятьдесят видов улыбки – от насмешливого смешка до широкой улыбки Мисс Мира. Движения бровей, ресниц, пожатие плечами, позы в кресле или стоя. Она может отразить все, что чувствует. Но фишка в том, что отражать ей нечего.

Пустой душе весь этот интерфейс ни к чему. Тело просит душевный порыв, в холостую мигает сигнальными огнями – грусть, ирония, раздражение, влюбленность – но импульса от души все нет.

Иногда моя мама напоминает мне курицу, у которой отрубили голову, а она еще бежит по хозяйскому двору…

Никто не знает, что я все о ней знаю. Она тоже не знает, и не должна знать. Я лишь догадываюсь, что мой папа в курсе, ведь мы с ним похожи как два сапога пара. Только близких людей мы выбрали совсем разных. Может, папин опыт как-то отразился на мне? Я бы не смогла жить с человеком, который никогда не спросит: чем тебе помочь? С человеком, который знает только одно слово: хочу. Как малое дитя.

В качестве комплимента своей маме, я бы добавила ко всему вышесказанному, что она никогда не пытается изобразить из себя что-то иное, нежели то, чем она является на самом деле.

Люблю ли я свою маму? Это очень сложный вопрос. Пожалуй, я отказываюсь на него отвечать. Понимаете, она ведь ничего плохого мне никогда не желала и не делала. Она дала мне жизнь, она заботилась обо мне, хоть и не из любви, а потому, что так надо было делать. Но как же пусто было оставаться с ней вдвоем, как же пусто…

– Мамочка, что мне рассказывать? – я знаю, что мама спросила меня о тех тусовках, которые я должна была посетить за последнюю неделю. То есть за то время, когда мы не виделись. А виделись мы с мамой последний раз на похоронах моего мужа. – Ничего не происходит. На работу я не хожу, все светские мероприятия тоже пропускаю. Я еще в трауре.

– Да, Катенька, – выразительный голос мамы звучал вполне сочувственно, но я знала, что на самом деле это задумчивость: мама выбирала конфету из коробки. – М-м-м… ореховое пралине! Знаешь, я попросила папу привезти мне конфет ручной работы. Это что-то!

– Хорошо…

– Завтра я уезжаю в санаторий, – сообщила мама. – Мне надо спину подлечить.

– У тебя спина болит?

Мама стала рассказывать, что папа купил новые матрасы в их спальню, а они маминой спине – смерть… Про смерть моего мужа она снова забыла.

Попрощавшись с мамой, я закурила. Даже кофе не хотелось, несмотря на то, что утром (а сейчас было ранее утро) я привыкла пить кофе. Ничего не хотелось.

Мой телефон затрендел где-то в сумке, висевшей на вешалке в прихожей. Я затушила окурок, вяло поднялась и направилась искать сумку.

– Алло?

– Здравствуйте, это Екатерина?

– Да.

– Это Аргинский, заказчик вашего мужа, – голос напоминал голос актера, который озвучивает шекспировских королей. – Я звоню, чтобы выразить вам свое сочувствие по поводу… Артем был прекрасным человеком. Я не смог приехать на похороны, но я очень уважаю его память.

Он помолчал. Я уже хотела его поблагодарить, а он продолжил:

– У нас был инцидент… Мне очень неприятно. Так уж вышло. Я не могу попросить прощения у Артема, поэтому прошу у вас.

– Простите, как ваше имя-отчество?..

– Василий Николаевич.

– Василий Николаевич, от имени мужа я принимаю ваши извинения. Только я не знаю, что случилось. Вы не могли бы объяснить?

– Хорошо… – я вспомнила, что заказчик с инцидентом – это, кажется, судья. А в той истории участвовала и жена этого психа, Футболиста. – Хорошо. Дело было так: Артем мне дом построил. Отличный дом, мы с ним каждую деталь в нем продумали – где какая комната, как мебель расставим, ну, словом, все. Когда дом закончили строить, само собой предусматривалось, что и внутренней отделкой Артем заниматься будет. Он уже и бригаду привозил, рассчитывал с ними объемы работы, сроки. Что-то заказал из материалов – не знаю, что. Штукатурку какую-то. Там они уже с моей женой договаривались. Я как-то привез своих друзей в этот дом – показать. А Леша Щипунов – мой давний приятель – говорит, что пусть – этот, как его? – дизайн его дочка сделает. Ну, я с детства Ксюшу знаю, хорошая девочка. И я чего-то не подумал, что Артему-то это обидно будет… Ладно, говорю Леше, пусть твоя дочка сделает этот, как его… А Артем очень обиделся! Просто взбеленился. Приехал в дом, когда мы с Ксенией там встретились и… Ох, он нам высказал! Ваш муж на язык больно уж… Ксения – плакать, я тоже расстроился. Не знал, что делать. Но, решил, ладно. С Артемом я полажу еще, мне для дочери тоже надо дом строить, она замуж выходит. А если я Леше скажу, что его дочке отказываю в работе – он мне не простит. Но теперь и это уже значения не имеет. А тут еще и с Артемом такое… Не мог же он из-за наших дел?..

– Нет, что вы! – вот и судья чувством вины мается. – Василий Николаевич, а денежных вопросов не возникало в ходе этого скандала?

– Нет, Артем только сказал, что на материалы потратился, а я ответил, что все ему компенсирую. Я, кстати, и компенсировал. Можете проверить – я перевел шестьдесят тысяч на счет фирмы Артема.

Мы попрощались с судьей.

Милый он человек, так извинился искренне. Выходит, инцидент с дизайном дома судьи исчерпан. Я и раньше не думала, что самоубийство Артема как-то связано с этим делом, а теперь точно знаю.

Ах, Артем, что же с тобой случилось?

Джон

Эх, Ксю, что же с тобой происходило?

Вот и лучшая твоя подруга ответов на мои вопросы не знает. Не знает, зачем ты сделала то, что сделала…

И в остальном разговор со Светкой оказался не слишком информативным. Она знала, что Ксю с кем-то встречается, но не видела его ни разу и ничего не знала о парне. Светка даже сказала, будто моя бывшая специально скрывала его от всех.

Итак: я найду этого круглолицего парня и… еще раз встречусь с той истеричкой – Екатериной Вячеславовной. Тут у меня еще одна мысль родилась, требует подтверждения. Что за несчастный случай произошел с Шульгиным? Я как-то раньше не сопоставил тот факт, что архитектор и моя Ксю сцепились, а потом синхронно умерли. Что, если и он с собой покончил? И деньги, о которых упомянула Шульгина – она сказала, что были деньги, которые ее муж отдал Ксении.

…Тут позвонил Вась-вась. Он велел заступать на дежурство – начиналась моя работа.

Пока она была простая, ничего такого. Только последить за одним мужиком. За хозяином маленького мебельного производства, состоящего из одного цеха, офиса, склада и гаража с двумя машинами. Мужичонку надо было “пропасти”, как говорил Вась-вась. То есть, проследить – куда ходит, что поделывает, с кем встречается. Вась-вась объяснил, что эту работу он делает для жены объекта. Кстати, его звали Геннадием Горемыкиным.

К фирмочке Горемыкина я подкатил не на своем, бросающимся в глаза “Козле”, а на скромной старенькой “Тойоте” с тонированными стеклами. Ее мне предоставил Вась-вась.

Предприятие располагалось в промышленной части города, на выселках. Там у нас были всякие цехи, мастерские, автосервисы и прочие полезные маленькие производства. Офис Горемыкина без комфорта расположился в одноэтажном наскоро построенном здании. Над входом красовалась яркая вывеска: “Мебель Горемыкина”.

Объект наш был описан Вась-васем на словах: невысокий, лысый. Ходит в голубых джинсах и жилетке со множеством карманов. У него в руках обычно кожаный рыжий портфель – дорогой и модный. На руке – крутые часы. Водит “Ленд Ровер”.

“Ровера” у офиса не было. Значит, он въехал во двор. Иначе меня бы предупредил Вась-вась. Я не один за мужиком следил. Нас двое или трое. Мы дежурим по восемь часов, потом сменяемся.

Мне надо будет Вась-васю отчет накидать, а если получится, то и с фотками. Для этого нужна информация. И я за ней пошел. Конспирация не предусматривалась. Вряд ли Горемыкин ждет слежки, да и я вполне незаметный. Одет в обычные брюки от костюма и светлую рубашечку. Лицо у меня невыразительное, в остальном, тоже мало приметен. Идеальный шпион. Вася Пупкин.

Я вошел в офис Горемыкина и стал изображать из себя потенциального заказчика. Своего парня я идентифицировал по описанию. Он находился в офисе, разговаривал с каким-то жлобом. Жлоб чего-то хотел – то ли сроки выполнения заказа его не устраивали, то ли сорт дерева. Горемыкин ему уступал, соглашался, но жлоб все давил и давил. Разговор было плохо слышно, а тут еще менеджер трещал у меня над ухом – предлагал какие-то дурацкие наворочанные диванчики.

В итоге, жлоб подхватился, вскочил и довольно громко объявил, что он лучше к другому мебельщику поедет. Потому что тут работать не умеют. Все в офисе притихли – даже мой менеджер. Жлоб вышел, а Горемыкин расстроено закурил. Вид у него был жалкий.

Я покивал менеджеру, сказал, что мне подумать надо и вернулся в “Тойоту”. Минут через пятнадцать открылись ворота, “Ровер” выехал из двора. За рулем – я хорошо это разглядел – сидел Горемыкин. Запомнив время и пропустив его вперед метров на двадцать, я поехал следом.

Горемыкин остановился у здания новой гостиницы. Она еще не открылась, поэтому вряд ли он приехал сюда на встречу с соперницей своей жены. Скорее всего, договаривался о заказе. Я прогулялся внутрь, по пустым этажам, где еще сновали рабочие. Горемыкина засек в холле второго этажа у окна. Он вел душевную беседу о мебелях с жуткой толстой бабищей. Видимо, это была хозяйка гостиницы.

Даже он не может с ней спать.

За холлом был поворот на лестницу и там я рассеяно задержался. В пустом помещении голоса Горемыкина и его собеседницы были слышны великолепно. Она отбрыкивалась от предложений моего парнишки, как дикий мустанг. Я снова пожалел Горемыкина. Вот, ведь, правда: как вы судно назовете, так оно и поплывет. А то – “Мебель Горемыкина”!

На часах было около четырех вечера.

Когда я выходил из гостиницы, “Ровер” Горемыкина уже покатил по улице. Запрыгнув в “Тойоту”, я двинулся следом за ним. Как выяснилось, мебельщик решил утопить свою печаль по поводу несостоявшихся заказов в вине. То есть, в пиве. Он остановился возле низкопробной забегаловки и остался там на шесть часов.

Из забегаловки мужик поехал домой на такси. Надо сказать, отчаянно был пьян. А дома его ждал сюрприз.

Горемыкин вышел из машины у частного дома в нашей Санта-Барбаре, и тут же перед ним распахнулась калитка. Из нее вышла расфуфыренная мамзелька с двумя чемоданами. Выглядела она лет на восемнадцать, а гардеробчик спионерила у Бритни Спирс. Она что-то заявила объекту сердито, а он попробовал в ответ возмутиться. Мамзелька заорала: все, ухожу! Открыла дверцу припаркованного тут же “Лексуса”, впихнула внутрь салона свои пожитки, села за руль и укатила. Каким-то местом я почуял, что в “Лексусе” убыла герцогиня Горемыкина.

Бедный Горемыкин взвизгнул ей вслед: “Сука!”. И пошел в дом.

Странно, решил я. Нас, вроде, жена Горемыкина наняла? Почему же она, в таком случае, ушла от мужа, не дождавшись результатов расследования от Вась-вася? Либо он ее довел до крайности, либо… Либо это была не та жена. Однако, если это бывшая, то ей выслеживать мебельщика уже поздно. Либо, что тоже могло быть, Вась-вась мне соврал. Мы не на жену работаем. Но я все равно опишу эту нежную сцену в своем отчете.

В зеркале заднего вида я отразились фары машины. Это приехал мой сменщик. Дежурство закончилось.

На часах было десять тридцать вечера.

Катя

На часах было десять тридцать утра.

За окном уже расцвело восхитительное летнее утро – с шелестом листьев, с солнечными лучами, которые весело заглядывают в окно, со звуками почти большого города. Я вышла на балкон, достала сигареты и поймала себя на очень банальной мысли: ничего не изменилось в мире после смерти Артема. Ровным счетом ничего. Только я изменилась.

Мы… я живу на третьем этаже. Кстати, проект этого дома сделал десять лет назад мой муж.

Докурив, я направилась в ванную. Пора ехать к Кутузкиной, потому что лучше хоть что-нибудь делать, чем ничего. И лучше знать все до самого конца, чем теряться в догадках. Пусть она мне расскажет, что между ними было? А, вдруг, она сможет открыть мне глаза на причину смерти Артема?

Приняв душ, съев бутерброд из черствого хлеба и куска сыра, с которого пришлось срезать непредусмотренную ГОСТом плесень, я вышла из дома. Ехать решено было на машине, на моем “Жуке”, который уже неделю тосковал в подземном гараже.

Вспомнив о пророчестве гадалки, я подумала, что лучшее место для несчастного случая – подземный гараж. Особенно, если учесть, что за мной охотится сумасшедший. Но что делать-то? Я же не могу запереться дома и не высовываться из квартиры до конца жизни. А несчастные случаи дома тоже случаются: можно газом отравиться, удар током получить, из окна выпасть.

Словом, я спустилась в подземный этаж и села за руль своего “Фольксваген-жука”.

У меня очень маленькая и очень хорошенькая машинка. Она легкая, нежно-голубая, радует глаз и ею приятно управлять. Как сказал однажды Артем – водить “Жука” все равно, что гладить кошку. Артем мне выбирал машину, он заботился о “Жуке”.

В районе полудня улица у моего дома всегда очень пустынна. Все уже разъехались по делам, дорогу освободили. Почти так же свободна и спокойна объездная, пересекающая нашу улицу. Вообще, мы, жители этого района, объездную боимся – там так и шпарят беспрерывным потоком самосвалы и всякий тяжелый транспорт. Но не сегодня.

И людей на улице не так уж много. Хорошо – тепло, светло, на пирамидальных тополях поют птички. Неприятные сюрпризы не ожидались.

Зато сюрпризы сами меня ожидали: у подъезда стоял, опершись задом о переднее крыло оттюниннгованного до невероятности и крашенного под камуфляж УАЗа-кабриолета, Футболист. Да, такая машина отлично подходила сумасшедшему. Машина без крыши и хозяин – тоже.

Я выезжала из гаража метрах в пяти от его поджарой фигуры, очень надеясь, что, через свои черные очки-капли, псих меня не разглядит. Какой там!..

Он увидел меня, встрепенулся и замахал руками, но я не собиралась останавливаться. Тогда Футболист выскочил на дорогу и стал посереди нее так, что мне уже и свернуть было некуда. Я не тормозила, надеясь, что ненормальный отступится. Держала марку и скорость до последней секунды, а остановилась только когда бампер моего “Жучка” оказался в непосредственной близости от штанов Футболиста.

Он поднял руки, словно хотел сказать с досадой: ну, ты даешь!

– Что вам надо? – крикнула я ему, опустив боковое стекло.

– Здрасьте, – сказал он, подскочив в один прыжок к дверце. Он улыбался, отчего мне было жутко. – Я должен узнать – как погиб ваш муж?

– Да зачем вам?

– Понимаете, я думаю… Слушайте, что вы на меня так смотрите? Давайте я вам все расскажу. Можно, я сяду к вам в машину?

– Нет!

– Ну, тогда припаркуйтесь, мы поговорим.

Я хотела поднять стекло и удрать, но он снова отошел к капоту и опустил на него ладони. В стеклах его очков я угадывала контур лобового стекла и даже мое, очень маленькое, лицо. Было ясно, что настроен он крайне решительно.

Кивнув в знак согласия, я поставила “Жучка” за УАЗом и вышла из машины.

– Спасибо, Екатерина Вячеславовна! Мне надо знать, как погиб ваш муж.

– Он покончил с собой.

– Как?

– Перерезал вены, – еле смогла это произнести.

– В горячей ванне?

Я кивнула.

– Почему?

– Не знаю. Никто не знает.

Вид у Футболиста был, мягко говоря, удивленный. Он поднес к губам сложенную в кулак левую руку и закусил крупными и явно острыми передними зубами кожу на указательном пальце. Тянет руки в рот, как младенчик!

– Все, мне пора, – сказала я. – Я не могу с вами разговаривать.

– А деньги? – задал он следующий вопрос, отпустив палец, на котором остались следы его зубов. – У него в доме была большая сумма наличных?

– Нет. Откуда?

– И денежных вопросов ваш супруг с Ксенией Овсянниковой не решал?

– Нет, – после разговора с судьей, я точно знала это.

Футболист пожал плечами, словно вдруг раздумав со мной говорить. Я села за руль, а он, кивнув на прощание, пошел в свою машину. Мы тронулись почти в одно и то же время, и я заметила, что УАЗ разгонялся очень быстро, наверное, двигатель у него был дизельный. Это мне когда-то тоже Артем рассказывал – про дизели.

Подъезжая к объездной, я осмотрелась – по-прежнему, никого. Тогда я поднажала на педаль газа, надеясь быстрее миновать опасный перекресток, чтобы потом технично избавиться от машины психа и укатить от него подальше. Думаю, скорость у меня была около шестидесяти километров в час. Только мой план неожиданно провалился. Зад УАЗа вдруг вырос перед капотом “Жука”…

Потом я ничего не помню. Моя машина не оснащена подушками безопасности, и я ударилась лбом о рулевое колесо. Мне еще повезло, что я пристегнулась. Очнулась оттого, что кто-то тронул меня за щеку. Это был Футболист.

– У вас сотрясение. Я отвезу вас в больницу.

“Придурок!” – хотела ответить ему я, но не могла.

Джон

– Придурок, – сказал мне Авдей, разглядывая мятый зад моего “Козла”.

А что мне было делать? У меня отличная реакция, слава богу. Уверен, что Шульгина это снова не оценит. А ведь, если бы я не тормознул, а проскочил объездную, “Жука”, следовавшего за мной, просто снес бы огромный грузовик с минеральной водой. Клянусь, многотонный чертов грузовик! Самый дальнобойный дальнобойщик.

“Жук” крепко вошел задницу УАЗа, тряхнуло так, что на долю секунды я струсил – вдруг “Козел” кувыркнется вперед, через капот? Но мы устояли, потому что иначе и быть не могло. Меня долбануло о руль, а если бы я в свое время отказался от подголовников – мода такая была – то сломал бы и шею.

И тут мимо пронесся он – здоровый монстр больших дорог, страшный своей скоростью и мощью. Он мне напомнил поезд в метро или эти европейские поезда, что несутся мимо, оставляя только ветер в волосах. Словом, я как-то офигел от всего этого.

Потом вспомнил про Шульгину. И вовремя. Она здорово стукнулась головой. И на лбу у нее отпечаталась кожаная оплетка руля. Видно было, что ей больно и плохо. Я попытался ей объяснить, что произошло, но глаза у нее были мутные. Вытащив Екатерину Вячеславовну из “Жука”, я отнес ее на заднее сидение УАЗа. Вернулся, сел за руль маленькой машинки и попытался завести ее. Она, конечно, была мертвая.

Тут ко мне подбежал молодой парень кавказской внешности. Он видел, что случилось, и сказал, что готов быть свидетелем. На случай разборок. Это было просто отлично.

Мы со свидетелем оттащили “Фольксваген” в сторону и я взял его номер телефона. Потом отвез бедную Екатерину Вячеславовну в больницу. Всю дорогу она только тихо стонала.

И весь день до вечера я разбирался с аварией. Доказывал, что не ишак. Хорошо, у Авдея был приятель в ГБДД, да и свидетель очень помог. Помучив, люди в погонах все-таки меня отпустили.

Авдей прислал за “Жуком” эвакуатор, я отправил его и пригнал в мастерскую моего “Козла” – лечить задницу.

У меня не нашлось даже минуты, чтобы осмыслить нашу с Екатериной Вячеславовной беседу. Тем не менее, в глубине сознания крутились разные мысли. Муж Вячеславовны тоже покончил с собой и тем же способом, что и Ксю. Ничего себе. Они что, сговорились?

…Авдей встретил меня, как и обычно: очень хорошо скрыв свою радость. Как же я его терплю? Он такой зануда, что молоко в его присутствии скисает. По занудству и мозгодельству Авдей компенсирует мне отсутствие трех старших поколений в полном составе. То есть, будь у меня нормальная мама, которая лезла бы с поучениями и воспитаниями, а также папа с тем же набором характеристик, да плюс бабушка с дедушкой с одной стороны и с другой тоже – Авдея они бы не переплюнули.

Увидев моего “Козла”, Авдей бросился щупать, лапать и обнюхивать его, причитая: “Придурок! Что ты с машиной сделал?!”. И сказал, что теперь ему выпить надо – стресс снять. Иначе он к моей машине не подступится. И мы пошли пить пиво. Правда, голова у меня болела зверски, но я раздобыл таблетку у одного мастера и – ничего, отпустило.

В цеху и на яме у Авдея, как и всегда, людей и машин было под завязку. Гремела композиция из нового альбома Сержа Танкяна. Не пройти, не проехать и ничего не слышно. Авдеевщина!

Ребята Авдея облизывали три иномарки. Очень старую “Тойоту”, “Жигуль” и новый “Мерс”. Этот “Мерс”, я так понимаю, Авдею из фирменного сервисного центра подсунули. Авдей – лучший автослесарь в городе (а я так думаю, что и в мире), поэтому большинство этих пафосных фирменных сервисных центров при автосалонах, просят у него помощи. Не только в сложных ситуациях. Детали привозят, запчасти, узлы и что угодно тащат, только сделай Авдей! Он и делает.

Таков первый талант моего лучшего друга. Но я, не будучи человеком поверхностным, знаю, что его самый важный дар совсем другой. Авдей умеет быть счастливым.

Этот мужик всегда делал именно то, что хотел и всего добивался. Папа дал ему отличное образование – столичный институт и возможность приличной карьеры в органах. Только Авдей в органы не пошел. Он сказал папе “прости” и стал чинить в папином же гараже чужие битые тачки. Причем так, что они сразу же становились лучше новых.

Мне он когда-то вот так починил “Копеечку”. Я ее, совсем убитую, у своего соседа купил. После жуткой аварии, в которой тому соседу позвоночник сломало. К счастью, после операции он встал на ноги, но машину больше не водит вообще.

Эх, была машинка! Родной двигатель заменили фордовский, кой-чего еще наворотили, и я был король дороги. С Ксю в этой “Копеечке” познакомился…

Черт, опять вспомнил. Придется и Авдею рассказать. Я молчал о смерти Ксю почти две недели, знаю ведь, что услышу. И услышал.

– Ты, блин, Клык, придурок!

– Да с чего?

Мы сидели у него в “офисе”, то есть в маленькой такой грязнючей комнатке, где был диван, холодильник, набитый пивом, а все стены заклеены постерами с великими рок-группами – от Judas Priest до Muse.

Свое тощее компактное тело в грязной робе Авдей свалил на диван. Мне же была гостеприимно предоставлена табуретка. И нотации:

– Да с того, что ты единственного человека, который тебя любил – потерял! Она бы такого никогда при мужике не сделала. На хер ты с ней развелся? Вот на хер?! Чего тебе не так было? Что она папу слушала? Тебя бы она больше слушала, если бы ты этого захотел.

Он открыл зубами бутылку пива – зубы Авдея есть его третий талант – и махом ее опустошил. Я молчал.

Да прав он, что зря болтать! Если бы я уперся рогом, мы бы не развелись.

– Тебе же было проще без нее, – продолжал обвинительную речь Авдей, стянув бандану с черной шевелюры и протирая ею влажный от крика лоб. – Ты ж у нас порхаешь, жизни радуешься. То тебе альпинизм, то дайвинг, то еще какая хрень! Зачем же тебе жена? С женой надо как-то ладить, считаться с ней и вообще…

Авдею хорошо было так говорить. У него была Лариска. Причем, благодаря мне. Это я с ней первый познакомился, мы даже встречались. Так, по-детски, поцеловались пару раз и только. Но я в стройотряд уехал, а ее даже предупредить забыл. Она обиделась. А тут Авдей. Если бы Лариса тогда не была обиженная, Авдею такая девушка ни за что бы не досталась. Она красавица, натуральная блондинка, третий размер. А он – хлюпик и только. Правда, умный хлюпик. Получив Ларису, вроде как по дешевке, он не отнесся к ней, как к дешевке. Он ее сразу возвел на пьедестал и стал к нему носить дары любви. Какие мог: цветы, стихи, конфеты, анекдоты. Четвертый вид подарков был не менее ценным, чем другие. Авдей знал, что девушку надо рассмешить, тогда она твоя. Теперь у него отличная семья, двое детей. Мальчик и мальчик.

Желая отвлечь друга от нравоучений, я рассказал, что хочу понять, почему Ксю сделала это.

И тут я понял, как мне разгадать загадку парня Ксю.

Катя

Я вспомнила, почему фамилия Кутузкиной мне кажется такой знакомой.

Мне это приснилось, как Менделееву таблица периодических элементов. Сначала, во сне, родившемся благодаря больничной “накачке”, я увидела Артема. Он был молодой, такой, каким был во времена нашего знакомства – лет двадцати пяти- двадцати восьми. Мы с ним стояли по щиколотку в теплой воде Черного моря, держась за руки. Потом побрели вдоль берега. И Артем сказал мне:

– Давай приедем в Кутузкино следующим летом…

И тут я проснулась от головной боли. Ничто от нее не спасало, никакие лекарства.

Еще не открыв глаза, я поняла, что в моей палате кто-то есть.

Часть II

Джон

Еще не открыв глаз, я понял, в моей квартире кто-то есть.

Не делая резких движений, я прислушался. Шагов не было слышно, но кто-то перемещался по моей кухне. Тихо, осторожно и нагло. Потому что я услышал, что со стола свалилась вилка. А, может, ложка. В дом забрался вор и решил поесть?

Осторожно я перекатился на бок. Получилось почти бесшумно. Только головная боль проснулась и заныла где-то над левым виском.

В том же звуковом режиме я скатился на пол.

Полы у меня во всей квартире паркетные. Я купил квартиру вместе с этими полами. Паркет на момент покупки был старый, рассохшийся. И мы с Ксю вместе его до ума доводили. И теперь паркет не скрипит, не трещит под ногами и вообще суперский. А дом этот довольно старый, годов пятидесятых. Тут и стены высокие и окна широкие. Только комнатки маленькие были. Но Ксю эту проблему быстро решила – снесла одну стенку. Стало лучше.

После развода она ушла отсюда к папе, а через годик он ей купил отдельную квартиру. Я тоже в той покупке участвовал, выплатив Ксю деньги за половину этого жилья. Это было совместно нажитое имущество. Или мое чувство вины?

И в честь новоселья отдал ей всю мебель. Она ее выбирала, кохала, а мне достаточно матраса и стола рабочего. Ну и на кухне я повесил пару шкафов вместо кухонного гарнитура.

То есть, я хотел сказать, что в силу своего отсутствия, мебель не помешала проползти до двери на кухню. Я заглянул в кухню снизу, с пола. Но человеческих ног там не было. Зато – мягкий стук – и я увидел четыре кошачьи лапы. И кошачьи глаза. Черная бестия.

Я поднялся на ноги.

– Ты откуда взялся?

Кот молчал.

– Ты глухой? Говори, подлец, почему по моей кухне шаришь?

Дверь на балкон была открыта. Я вышел. У меня балкон не застеклен, так что, если кот пришел от соседей, то это возможно. Правда, коту далековато прыгать с соседнего балкона. Разве что, по карнизику пройтись вдоль дома. Он довольно широкий. Но пятый этаж…

Странно. С крыши, что ли свалился?

Я еще раз огляделся. У меня рядом два балкона. Левый застеклен, а правый – нет. Слева обретается молодая пара с ребенком. Я иногда вижу на балконе кого-нибудь из семьи. А справа, по-моему, женщина. Она недавно въехала, после того, как умерла моя соседка тетя Клава. Может, это кот новенькой?

Вернулся в кухню, угостил кота молоком. Умылся в ванной и вышел на лестничную клетку. Соседка открыла дверь сразу, как только я позвонил. Будто ждала.

– Ко мне кот приблудился. Черный.

– Федот? – она радостно улыбнулась.

– Он не сказал.

Соседка рассмеялась. Я не обращал внимания раньше, но она была вполне ничего. Стройная. Моложе меня, но за тридцать. Волосы цвета песка рассыпаны по плечам. Но, главное, улыбается. Не то, что эта психованная Екатерина Вячеславовна.

Я сходил за котом, получил приглашение на чай, но визит отложил. Вась-вась хотел, чтобы я сегодня опять Горемыкина пас. Соседке пообещал зайти как-нибудь, если она не будет против.

И удалился в свою резиденцию. Подруга по соседству – это может быть и хорошо, и плохо. Ведь если она одинока и не против встреч, то это очень удобно. С топографической точки зрения. Но отношений в стиле “навеки и навсегда” я не планирую. Рано или поздно отношения завершатся. Если – по обоюдному согласию и без претензий, то ладно. А если со скандалом? Это я с Ксю разошелся, как и жил – беспроблемно. Не со всеми моими женщинами так было.

…Позвонил Вась-вась. Надо было ехать к дому Горемыкина.

Я приехал к его офису. У меня в машине валялась распечатка адресов, встреч и расписание Горемыкина. У нас такая технология – первый, кто работает с объектом, составляет список контактов, а остальные его дописывают. Передаем при встрече или по электронной почте.

В списке я увидел и отчаяние Горемыкина – посещение пивных заведений и особого дома для мужчин. И его надежды – визит в бизнес-центр на улице Толстого. Там он записался на семинар по маркетингу. Чуть позже он на тот семинар и отправился. Я не стал подниматься наверх – в нашем списке была пометочка, что на семинаре все чисто. Ведет семинар молодая женщина, они часто общаются, пьют кофе, но ее проверять не надо. А ведь они каждый день видятся, судя по расписанию объекта.

Издалека я даже видел их обоих – они сидели за столиком в кафе на первом этаже бизнес-центра. Девушку я рассмотреть не мог – она сидела спиной ко мне. Видно было, что она темноволосая и коротко стриженная. А на Горемыкина я полюбовался: выглядел он так, будто носил на плечах пятнадцать тонн взрывчатки.

Я вздохнул. Наблюдение за жизнью бедняги Горемыкина могло расстроить кого угодно. А уж меня и подавно. Я считаю, и считаю, что считаю я правильно: человек создан для счастья, как птица для полета. Это Горький сказал? В общем, я с этим согласен.

Бывает, конечно, что человек рождается с физическими недостатками. Бывает, что преследуют его несчастья – близкие люди болеют, погибают. Иногда быть счастливым трудно.

Но постараться стоит.

Самое главное: не надо создавать себе проблемы собственными руками. А Горемыкин, видимо, как-то их создал. Где-то чего-то не продумал, в чем-то пожадничал. Мне трудно судить, я вижу только эпизод из его жизни.

Но есть некоторые несоответствия в его жизни. К примеру, бизнес у него мелкий и малоудачный, а машина дорогая. И дом в районе, где управляющие банков селятся. И баба у него была молодая. Скорее всего, не первая. Думаете, она по любви с Горемыкиным крутила? Ей нужны его денежки. А их нет.

При этом он ходит к шлюхам, а это всегда признак того, что мужик не может с нормальными бабами в принципе общаться. Это тоже признак неудачника.

И, скорее всего, картину дополняет первая супруга-стервоза, дети, кредиты, геморрой или язва желудка.

Увы, Горемыкин был неудачником.

Катя

– Не думаю, что ваш муж был неудачником, Екатерина Вячеславовна, – сказал мне строгий человек с рыжими волосами. Он был из милиции.

Это его присутствие я ощутила сквозь сон об Артеме и поселке Кутутзкино. Рыжий милиционер несколько минут говорил ни о чем, исходя из каких-то своих соображений. Но, возможно, сыщик просто давал мне время собраться с мыслями. Мне не нужно было зеркало, чтобы догадаться – выгляжу я как живой труп с фингалами под глазами, а у Павла Петровича Седова были добрые глаза.

– Да, моего мужа трудно назвать неудачником. Для архитектора плохо, если дома, им спроектированные, не строятся, а дома Артема Николаевича строились регулярно.

– И он хорошо зарабатывал.

Это Павел Петрович сказал как бы просто так. За дурочку держит.

– А я могу написать при вас заявление? – поинтересовалась я рассеяно, разглядывая чудесатые букеты, привезенные мне от редакции моего журнала. – По поводу того парня, что мне аварию организовал? Думаю, надо его как-то приструнить. Есть ли закон, который оградил бы меня от него?

Павел Петрович похлопал белесыми ресницами и наморщил переносицу:

– А вы не писали заявлений?

– После аварии я целые сутки спала. Мне доктор сказал, что приходили по мою душу из ГБДД, но им посоветовали прийти позже. А вы уже тут.

– А что вы в заявлении хотите написать?

– Ну, как же! – я даже возмутилась. Следователь милиции не может не знать, почему я в больнице. – Тот мужик на “Козле” аварию спровоцировал! Причем это не первое его покушение на меня.

И тут Павел Петрович рассказал мне, что мужик на “Козле”, он же Футболист, он же Евгений Валерьянович Клыков, спас мне жизнь. Если бы он не тормознул перед объездной, да не сдал немного назад, преградив моему “Жуку” дорогу, то нас с “Жуком” превратил бы в лепешку огромная грузовая машина. Причем он очень рисковал, ведь моя машина могла толкнуть его кабриолет прямо под грузовик.

– Это неправда, – сказала я и поведала следователю о том, как Евгений Валерьянович чуть не угробил меня у пешеходного перехода.

– Есть свидетель, – пожал плечами Седов.

– То есть, вы заявление не примите?

– Почему? Пишите, пожалуйста. Я просто хотел, чтобы вы знали об обстоятельствах дела. Кстати, Клыков отвез вашу машину к лучшему мастеру в нашем городе. Этот мастер – лучший друг Клыкова.

Так просто я не могла ничего решить, мне нужно было время, чтобы подумать. И светлая голова. А пока в моей голове свет не горел.

Естественно, раз замолчала я, заговорил Павел Петрович:

– Я не случайно заговорил о заработках вашего мужа. В день его смерти со счетов вашего мужа – и с личного, и со счета фирмы – были сняты деньги. Сделал это Артем Николаевич лично.

– А сколько денег?

– А вы не знаете? Около трех миллионов рублей.

Следователь молча смотрел на меня, а я на него. В моей голове было пусто, и только когда пауза стала затягиваться, я, наконец, сообразила:

– Так вы думаете, что Артем пришел с тремя лимонами в чемодане домой, а я его завлекла в ванну и вскрыла ему вены, чтобы овладеть богатством?

Я попыталась вложить в эту фразу весь сарказм, на который была способна.

– Екатерина Вячеславовна, – с легким укором ответил мне Седов, – кабы я так думал, я бы об этих деньгах и не заговорил. Я бы другой способ искал, чтобы вывести вас на чистую воду.

Следователь мне лгал. Он попробовал меня подловить, но не вышло. Это неуважение ко мне, а, кроме того, индульгенция и на мои будущие прегрешения. В частности на замалчивание мною одного факта – факта наличия присутствия у мужа любовницы Кутузкиной. Мысли еще путаются, но я в порядке.

Павел Петрович еще посидел у моей постели, порассуждал на отвлеченные темы и ушел, потому что в палату вошла медсестра, собиравшаяся ставить мне капельницу.

А я позволила всадить иголку себе в вену, и закрыла глаза.

Перед моим мысленным взором стали сменяться картинки прошлой жизни.

Джон

Фотографии перед моими глазами сменяли одна другую.

Валера Паничев, один из лучших гродинских фотографов, читал мне лекцию о “Фотошопе”. Мы с ним были давно знакомы – служили вместе в армии. Вместе вызвались добровольцами в Чечню. А в прошлом году мотались в Израиль, потому что Валера был еврей и мечтал сделать фотовыставку о войне. Я же увязался за ним, потому что мне было интересно, и потому, что взволновался за него. А выставка получилась.

В студию я пришел показать Валере фото парня Ксю. Мне кажется или это, правда – Ксю и парень похожи между собой, как брат и сестра? И не означает ли это?..

– Да, – сказал Валерка, увеличив изображение так, что можно было видеть каждый пиксел. – Это… подделка.

– Что значит – подделка?

Я открыл ему в мониторе второй кадр – с Ксю.

Тут Валерка озвучил мои мысли:

– Оба персонажа на этих двух фото – одна и та же женщина. Смотри – кадыка у парня нет. И лицо… Он в парике, это можно понять по фактуре волос. Аппаратом снимали паршивым, но я вижу это. В “Фотошопе” чуть увеличили нижнюю челюсть и нос, а разрез глаз немного сузили. Эта девушка?..

– Моя жена. Она умерла.

Валера из деликатности вопросов задавать не стал.

…Домой я вернулся часов в девять вечера. Включил телевизор, выбрал музыкальный роковый канал и ушел на кухню – за пропитанием. Тут позвонила мама. Она сказала, что завтра едет на похороны сына своей подруги, тети Вали. Парень на машине разбился.

Похороны будут в Гродине, но мама у тети Вали останется на ночь. А я должен буду зайти к ней вечером и выгулять Дюка. Дюк – мамин спаниель. Толстый и бодрый, как я в детстве.

Чу! Звонок в дверь. Открываю – моя красивая соседка.

– Здравствуйте, – сказала она, поправляя золотую завитушку над ухом. – Вы уже поужинали?

– Здравствуйте, – ответил я, стараясь дольше глядеть в глаза и меньше – ниже шеи. Но не надо забывать, что я еще ее не рассмотрел. – Нет, не ел. Хотите со мной?

– А хотите со мной?

Ой, звучало это все прямо-таки восхитительно.

– Хочу, – ответил я, не соврав.

Катя

– Хочу, – ответила я честно.

– Ну, раз вы хотите скорее выписаться из больницы, вам надо скорее сделать томографию и получить все справки. Я помогу в этом.

Этот доктор мне показался очень даже симпатичным: высокий, темноволосый. Его звали Андрей. Он был хирургом, к процессу моего лечения отношения не имел, но наведался в мою палату по поручению моего отца. Андрей объяснил мне, что он – сын папиного друга, который уже довольно давно умер.

Я как-то не удивилась всему этому, потому что давно знала: папе дешевле перепоручить меня кому-нибудь, чем самому хоть пару раз ко мне наведаться. Ну и что, что мой папа стоматолог? Все равно, он доктор и отец. Увы, традиции нашей семьи иные: папа повез маму в санаторий, а то, что я попала в аварию – это уже не так важно. Тем более, что у меня всего-навсего сотрясение мозга и пара ушибов.

Обижаться – тоже не в традициях нашей фамилии. Я знаю, что родители меня любили всю жизнь и любят. Только еще больше они любят друг друга. Во всяком случае, папа любит маму вечной любовью, а она ему это позволяет. Да и я уже не девочка.

Присланный от имени родителя доктор, заглянул мне в глаза, отчего я слегка даже смутилась. С большим интересом он расспросил об аварии, о том, как это я так влипла? Спросил меня и о моем спасителе. Тут я особенно много ему не могла ничего рассказать. Сказала – случайный человек.

Когда он ушел договариваться об обследовании на томографе, куда, как известно так просто не попадешь, я задумалась – почему это я так реагирую на него? Я не чувствую себя готовой к романам и бурным чувствам, наоборот, ощущаю себя слабой, беспомощной, некрасивой. Преданной.

Тут ко мне пришли коллеги, то есть, подчиненные. Они принесли апельсиновый сок, яблоки, коробку шоколадных конфет, кипу журналов – полистать, ибо читать я не могла, да в этих журналах букв было и не много. Стали рассказывать о делах, о заказчиках. Сидорова – ответственный редактор – сказала, что электронную версию журнала в печать мы во время не сдадим. Ляпнула и осеклась.

Жанна Никольская, редактор по особым проектам, кинула на Сидорову полный ненависти взгляд. А мне сладко пропела, что задержка случилась из-за отмены одного материала. “Круглый стол” пришлось снять.

Если бы не все эти осечки и взгляды, я бы и внимания на новость Сидоровой не обратила. Она хороший работник, на своем месте, но в смысле человеческих взаимоотношений – глуповата.

– А почему сняли?

Жанна ласково сказала, что не смогли утвердить у заказчиков фото. Неудачные.

– Переснимите, – велела я, чувствуя, что Жанка что-то скрывает.

И тут Сидорова снова отличилась:

– Мы не можем переснять. Тот мебельщик, как его?.. Горемыкин. Он с собой покончил.

Жанна охнула, Сидорова вылупила глазенки, сообразив, что сказала, а на лицах офис-менеджера Лялечки и верстальщицы Наташи отразился ужас. Говорить о веревке в доме висельника!

– Ладно, девчонки, – успокоила их я. – А как он?..

– Из ружья…

Не желая покидать меня на столь грустной ноте, девчонки еще потрещали о том, о сем, посплетничали о конкурентах и только тогда ушли.

И я сразу уснула.

Джон

…И я сразу уснул. Не очень вежливо получилось, но получилось. Просто по плебейски вышло. В свободном сексе, еще больше, чем в остальной жизни надо соблюдать этикет. И даже пусть себе во вред. Ибо многие женщины принимают обычную вежливость за нежность. А иногда и за любовь. И потом они пытаются ответить любовью на любовь. А ты уже и имя забыл.

Но я все равно придерживаюсь некоторых обязательных для себя правил. Не тороплю процесс и целую после. И стараюсь сразу не отрубаться. Но, вот, не вышло.

А когда я очнулся – около двух часов ночи – Вероники уже не было рядом.

Вчера мы ужинали на моей кухне, но еду принесла Вероника. Она принесла беф-строганов, жареную картошку, салат из свежей зелени с помидорчиками. А я открыл бутылку вина, которую всегда держу на кухне. Для таких вот ситуаций.

Она ела мало, а пила еще меньше. Я тоже на вино не налегал, потому что к алкоголю равнодушен. Да и голова продолжала болеть.

Вечер прошел чудесно. Вероника не обманула моих ожиданий – она была веселой, смеялась над каждой моей шуткой и сама умела насмешить.

В разгар вечера случилось еще кое-что интересное. Она рассказывала, как старушки, приходящие в пенсионный фонд все путают, а делают вид, будто их вводят в заблуждение девушки-операционистки. Это у нее смешно получалось. И вдруг мне показалось, что в моей голове взорвалось что-то. Боль была не такая уж сильная, но я охнул и схватился за лоб. И тогда Вероника, узнав, что после небольшой аварии меня мучают головные боли, приложила мне ко лбу свою теплую ладонь.

Ничего больше – только потянулась ко мне со своей табуретки, на которой сидела, будто птичка на жердочке, и положила руку на лоб.

Внутри головы – впервые я что-то ощутил именно внутри своей головы – стало тепло. Стол передо мной качнулся, накренился пол кухни. Но все вдруг стало на свои места, и боль растворилась.

Я удивился до крайней степени. Вероника же объяснила, что у нее такой есть дар. Она выглядела смущенной отчего-то.

В постели, то есть, на моем матрасе, мы оказались, потому что моя соседка решила, что надо потанцевать. Ну и дотанцевались. А разве мы оба не этого хотели?

На следующий день я позвонил в ее дверь. В моих руках были очень красивые алые розы на высоченных стеблях. Открыв дверь, Вероника обомлела. У нее так дрогнули ресницы, что я испугался – вдруг она заплачет? Но она подняла на меня глаза, и я увидел в них радость. Потом она улыбнулись, а я вспомнил вкус ее губ.

– Подождешь меня? – спросила она. – У меня тут брат. Я его выпровожу и забегу к тебе.

Я был на крючке. Еще полдня любви – и я забыл о своих планах. О Ксю, о ее шутке с фотографией, о Екатерине Вячеславовне, о своем “Козле”. Кажется, меня зацепило. Но вечером я должен был ехать к маме. То есть, к Дюку. Если не съезжу – будет лужа, куча и мамино плохое настроение.

Хоть мы и были слишком заняты, я успел узнать о Веронике кое-что. Живет одна, работает в пенсионном фонде, любит кошек, у нее есть брат и отец, которые живут в Гродине. Замужем не была.

Музыку она любит всякую, то есть, как я понял – никакую. Последняя прочитанная книга – “Код Да Винчи”. Тут бы моя мама подробно расспросила о впечатлениях от книги и поставила диагноз. Коротко говоря, по мнению мамы, этот автор – для идиотов.

Но я не мама. Мне интересно, если женщина умная, но Веронике это было не нужно. Она относилась к другому типу женщин в моей классификации. К типу – ей можно все. Описать тех, которым я разрешаю все, невозможно. Они красивые, с ними легко, они не циклятся на мелочах. Но, понятно, что это не главное. Эля Гайворонская, с которой я совершил несколько секс-пробегов по Европе, относилась к этому типу. Еще кое-кто. Но не Ксю. Ксю была в отдельной категории – женщина, за которую убью. Тоже не знаю, почему. Из-за ее беззащитности? Из-за тонких рук? Из-за манеры опускать голову после поцелуя, будто ей стыдно?

Так вот, Веронике я готов был простить многие вещи, которые не простил бы другой женщине. Она еще не успела испытать мое терпение, но я уже знал это.

Вечером, когда Вероника ушла к себе, я влез в душ. Мне не хотелось думать о делах. Гораздо интереснее было представлять себе, что за стеной, в своей ванной стоит под горячими струями воды Вероника. Без одежды, что очень важно.

В какой-то момент я решил, что не поеду выгуливать Дюка сейчас. Завтра утром выгуляю. И лужи уберу. А сейчас я пойду к Веронике.

Вылез из ванной, натянул штаны, вышел на лестничную площадку, подошел к ее двери.

Она была не одна. Даже тут я слышал мужской голос. Молодой и очень жесткий. Он что-то громко требовал, а Вероника тихо отвечала ему. Мне казалось, что отказом. Мужской голос стих. А Веронику стало слышно лучше – видимо разговор продолжался в прихожей:

– Оставь его мне, я прошу тебя!

– Ты о Сашке подумай, дура – ответил ей мужик, уже от самой двери. Я даже слышал его дыхание.

Нырнув к себе, я прикрыл дверь. Услышал, что кто-то вышел от Вероники. Глазка на двери у меня не было и посетителя Вероники я не увидел. А из подслушанного разговора я сделал только один вывод: у Вероники жизнь не безоблачная. И лучше бы узнать о ее проблемах все прямо сейчас, чем ждать, пока они свалятся на голову мне тоже. Возможно, она такая хорошая, потому что ей от меня что-то нужно? Но для начала я бы разобрался.

В связи с выше озвученными выводами, я немного поостыл. Успею еще между квартирами набегаться. Меня мамин кобель ждет, а я тут без трусов, хоть и в штанах, чужие разговоры подслушиваю! Стыдно, батенька.

Погуляю с Дюком и поеду к Авдею – “Козла” делать.

Так как любовный дурман отхлынул, я вернулся к прежним думкам. И по дороге к дому мамы, и гуляя с этим верченным-крученным Дюком, и подавая инструменты Авдею, правящему зад “Козла”, я пытался допереть – на фиг Ксю сделала те фотки, где она – мужик? И кто, в таком случае, увел пять миллионов из квартиры Ксю?

Почему с женщинами все так сложно?

Катя

Почему с мужчинами так сложно?

Вот что мне теперь делать с этим Футболистом? Он чинит “Жука” за свой счет, он спас мне жизнь, а я не верю, что он хороший человек. Мне кажется, что он выглядит как маньяк, у него взгляд маньяка. Я так и вижу, как он пишет в свой тайный дневник – как тот тип из фильма “Семь”. Пишет, о том, как издевалась над ним мать, что все люди вызывают у него отвращение, а особенно – та блондинка, Екатерина Вячеславовна.

Что мне делать?

А между тем, стараниями доктора Андрея Карагозова, меня выписали домой пораньше. Андрей очень заботливо отвез меня домой и даже трогательно позаботился. Кажется, именно этого мне уже так давно не хватало!

Он поднялся со мной в квартиру, оставил мою сумку с вещами, попрощался и исчез с моих глаз, а потом вернулся с большим пакетом из супермаркета. Вручив мне этот невероятный пакет, и не дав сориентироваться, ушел. Я даже спасибо сказать не успела. В пакете я нашла хлеб, пышные булочки, соки, сырок, сметанку, кефир, колбаску, салаты из отдела кулинарии, шоколад. И тут вдруг я захотела есть. Села на пол в прихожей и стала откусывать куски того и другого, запивая соком прямо из упаковки. Для салатов мне понадобилась вилка. Я сходила за ней на кухню и вернулась на пол в прихожую. Потом затолкала остатки еды в холодильник, вымыла руки и завалилась на диван. Там я и заснула.

Проспала я до ночи. Снова поела и снова уснула. А утром мне позвонил Андрей:

– Как ваши дела?

– Хорошо, спасибо вам, – неожиданно для себя самой я очень обрадовалась его звонку. – А, может, на ты перейдем?

– Я – с удовольствием.

– Ну и отлично. Ты дежуришь сегодня?

– Нет, сегодня у меня выходной. Я хотел к тебе заехать. Ты не против?

– Не против, конечно! – я была даже за. – А ты не хочешь покататься?

У меня появилась одна идея – а именно, съездить к мадам Кутузкиной вместе с Андреем. Думаю, мне так будет легче общаться с разлучницей.

– Я-то не против, но мне надо на тебя посмотреть.

И он приехал. Я к его визиту постаралась привести себя в божеский вид – приняла душ, вымыла голову, успела полежать с масочкой. Уложила волосы – они, хоть, и короткие, но если за ними поухаживать, выглядят густыми и пушистыми. Сделала легкий макияж.

Он приехал, и я счастливо вздохнула – все-таки, есть приятные мужчины в этом мире! Андрей снова долго смотрел мне в глаза и расспрашивал о самочувствии. Пожаловаться мне было не на что, только очень хотелось уговорить его свозить меня в Шемякинский лес. Само собой, я особо не распространялась о цели поездки. Просто сказала, что мне надо к подруге заехать, на минуточку. Андрей улыбнулся мне – ласково, неожиданно ласково и мы поехали на “Жигулях” Андрея.

Настроение у меня было странное. Я смотрела по сторонам, на людей, на машины, на синее небо, зелень газонов и деревья, на Андрея, уверенно управлявшего машиной – и радовалась. Мне казалось, что жизнь таинственным образом поменяла отрицательный заряд на положительный. Удар о рулевое колесо вытряхнул из моей головы апатию, разочарованность. Еще немного и я прощу Артема, ведь другого выхода у меня и нет.

Но, с другой стороны – нестерпимое сияние солнца, насыщенные сверх меры краски июня, бурлящие людские и автомобильные потоки на улицах города вызывали во мне тревогу. А тут еще предстоящая встреча с Кутузкиной. Не так уж мне и хорошо.

А Футболист?

– Кать, ты что-то погрустнела, – сказал Андрей, глянув на меня. – Я что-то не то сделал?

– Что ты! – демонстрировать свое странное настроение мне не хотелось. – Мне наоборот хорошо, как давно не было.

Я объяснила ему, куда сворачивать и мы выбрались на дорогу, ведущую в Шемякинский лес. Было еще не ясно, как я найду участок номер девять, но, может, как-то найду?

Тем временем, мы выехали на мост. Этот мост, в общем-то, был так себе, мостик. Как и река под ним – так себе, речушка. Но было тут тихо и красиво – за рекой начинался лес, вода блестела от солнца, а по небу плыли облачка.

Неожиданно, Андрей притормозил и остановился у обочины.

– Что случилось? – спросила я.

– Что-то в двигателе застучало, – улыбнулся он и вышел из машины.

Пока он лазил под капот, я закрыла глаза. Усталость навалилась на меня усыпляющей волной.

– Катя, – услышала я голос доктора. – Ты явно еще слишком слаба для прогулки. Я сделаю тебе один маленький укольчик. Ты даже не почувствуешь.

Он склонился надо мной и я увидела его лицо так близко к себе, что вдруг даже подумала, что он меня поцелует. Но нет, в руку вонзилась игла.

– Все будет хорошо, – сказал Андрей.

Джон

– Все будет хорошо, – уговаривал я Веронику, прижавшуюся к моему плечу.

Да что за перепад настроения? Еще пять минут назад она смеялась, а тут вдруг рыдает. Если я то-то в женщинах и не переношу, то именно вот эти перепады.

А началось все с того, как она спросила:

– А ты думаешь о смерти?

Мы лежали на моем матрасе, в чем мать родила, и еще тяжело дышали, а она такое спрашивает.

– Когда?

– Вообще. Всегда.

– О чьей смерти? – я не идиот, но на идиотские вопросы лучше отвечать тем же.

– О своей.

– Нет, не думаю.

– Но мы, ведь, все умрем!

– Иначе не бывает.

– Ты не боишься?

Я протянул руку к своим штанам, которые валялись на полу, и достал из кармана мятую пачку сигарет. Почему она это спрашивает? Я повернулся к Веронике, а она уже плакала.

Пришлось утешать.

Утром она ушла на работу. Выглядела адекватно. Только я уже призадумался – а что за зверь эта Вероника? Взять хотя бы подслушанный мной разговор. Я не стесняясь спросил у нее – с кем она разговаривала в воскресенье днем? Якобы, я вышел от себя, направляясь по важным делам, и услышал у нее в квартире мужской голос.

– А! – рассмеялась она. – Ты ревнуешь! Это мой брат был.

– Он кричал на тебя, а ты просила кого-то оставить…

Вероника в недоумении распахнула ресницы. Потом вспомнила:

– Он требовал, чтоб я Федота выгнала, кота моего. У брата аллергия на кошек.

– Разве брат с тобой живет?

– Нет, но часто приходит. А что?

Не знаю, почему, но мне показалось, что она врет. Или про брата, или про кота. И кто такой Сашка?

А эти разговоры о смерти! Я их не люблю. В армии, когда я пошел добровольцем в Чечню – один только раз подумал: вдруг, убьют? А потом просто выбросил эти мысли из головы и все. Но мне не досталось особо повоевать – нас только закинули в горы, как пришел приказ всем срочникам назад, в Россию. Все что я видел – как одна машина при мне на мину напоролась, да в засаду мы ночью попали. И то – водитель, Валера Паничев – так дал по газам, что мы выскочили с той стороны аула, как пробка из бутылки шампанского. То есть, я и испугаться не успел.

И даже смерть Ксю не заставит меня задуматься о небытии.

Через час я уже был у Авдея. Вчера мы с ним почти разобрались с “Козлом”. Осталось только бампер навесить и краску нанести.

Друга я нашел в самом дальнем углу его мастерской возле моего УАЗа. На нем, как и всегда, была грязная роба и красная бандана на голове. Стены гаража тряслись под “Металлику”.

– Еще вчера хотел спросить у тебя, Джон, – произнес Авдей, высокомерно глядя на меня снизу вверх, – ты что, бабу нашел?

– А что? – невинно спросил я, постаравшись не расплыться в довольной ухмылке. Как бы меня не беспокоили некоторые аспекты моей новой подруги, эти несколько ночей (иногда и дней) были великолепны.

– Вид у тебя сытый.

– Иди к черту, Авдей! Не твое дело.

– Жениться тебе надо, барин, – пробурчал мой лучший друг – моралист и зануда.

Мы взялись за работу. Авдей красил зад “Козла”, а я возился с проводкой. У меня там старый косяк был. Работали мы молча. Закончив красить, друг подошел ко мне, скрестив руки на груди, как Байрон. Постоял так пару минут и спросил:

– А что с той фотографией Ксю? Почему она мужиком вырядилась?

– Не знаю. Просто пошутила.

– А зачем тогда отцу и подружке сказала, что с парнем познакомилась?

– Не знаю.

– Я не думаю, что это все случайно. Ксю была умной девчонкой.

– И чего мне делать по этому поводу?

И тут Авдей дал мне неплохой совет. Сходить на то место, где фотографировалась переодетая Ксю. Мол, он какой-то детектив видел, где было что-то подобное. Я тут же припомнил, что на фото она опиралась на парапет балюстрады в парке Менделеева. Может, это что-то значит?

– Но для начала привези сюда ту бабу.

– С которой я сплю? – удивился я. Обычно Авдей деликатнее.

– Ту, чей “Жук” у меня стоит, придурок. А спишь ты с ней или нет – не моя забота. Мне надо ей кое-что показать в машине. Разбитая решетка, которая была на ее машине уже снята с производства. Есть другой формы, но могу раздобыть и подержанную. Она должна выбрать. И с двигателем есть вопросы. Привези ее на пять минут… Так хозяйка “Жука” и есть та женщина?..

– Отвали, я же сказал тебе!.

– Сам отвали.

Тогда я сел в старую “Мазду”, которую Авдей держал в качестве подменной машины, и поехал за Вячеславовной. Но предварительно мне пришлось немного подсобрать информации. Нашел по справочнику номер телефона “Шульгин и К”. Позвонил, представился другом господина Шульгина, который только что вернулся из заграничной командировки и узнал о смерти архитектора. Наивная девушка – офис-менеджер тут же сказала мне адрес и номер телефона вдовы Шульгина. Позвонил – но телефон был отключен. Тогда просто поехал. На удачу.

Вячеславовна грузилась в серые “Жигули” у своего дома. После аварии она еще больше отощала, но глазки сияли. С чего бы это?

Вдруг проснулась паранойя: а что, если все сложнее, чем я тут себе вообразил? Что, если она придурялась, изображая несчастную? Ведь, деньги Ксю взял не ее таинственный новый мужчина – его нет в природе. Так, все-таки, может, Шульгин? А жена его ухлопала. И теперь радуется добыче. И не одна. В машине-то, за рулем мужик сидит!

А убить ее хотели подельники, к примеру. Она делиться не хотела.

Я поехал за “Жигулями”. Они весело катились через главные городские магистрали, пока не выкатились на загородную трассу. На мосту через нашу красивую речку Грязнушку “Жигули” остановились. Я объехал машину – водитель ковырялся в моторе. Вячеславовна сидела, безвольно откинувшись на спинку сидения.

Дорога за мостом круто уходила вправо. Там я и остановился, немного съехав вниз, за придорожные кусты. Обернулся. Сквозь деревья “Жигули” были видны не слишком хорошо. А тут еще какая-то галлюцинация: вижу, как мужчина, что под капотом копался, выносит Вячеславовну из салона, поднимает над дорожным ограждением и… за борт ее кидает в набежавшую волну!

Я подскочил – а в “Мазде”, блин, крыша низко!.. Больно стукнулся черепом. Выпрыгнул из машины. Понесся к мосту через лес. Выскочил к воде – ее нет. “Жигулей” тоже нет. Тогда я прыгнул в воду.

Она была холодная!

Катя

Вода была холодная, и это было мое последнее ощущение в жизни…

Но я ошиблась: холод стал и моим первым ощущением, испытанным после воскрешения.

– Катя, очнитесь! Вы меня слышите?

Это был не голос Андрея, а совсем другой голос, тоже знакомый, но с другими, очень нехорошими ассоциациями. Господи, это…

– Футболист…

– Этот мужик – футболист? – переспросил Футболист. – В какой команде играет?

Трава подо мной тоже была очень холодной. Мои зубы стучали. А еще я проваливалась в дрему.

– Он укол мне сделал, – пожаловалась я.

– Онуко дела? – тупил глухой Футболист, – что за Онуко?

Тут он поднял меня на руки и понес куда-то. В свою нору, конечно. И там он снимет с меня кожу живьем… а я не могу даже пальцы в кулак сжать, не то, что вырваться.

Потом все куда-то исчезло, а возникло опять только много времени спустя.

…На второй день моего повторного прибывания на больничной койке приехал отец.

– Как мама? – спросила я.

– Спасибо, хорошо, – ответил он. У папы нормальное чувство юмора, он понял, что я его подкалывала. – Прости, что не приехал раньше. Только я совсем запутался – что с тобой происходит?

– Пап, тут дело такое странное. Ты присылал ко мне сына своего знакомого? Молодой, высокий такой, Андреем себя назвал.

Папа поднял брови сделал большие глаза:

– Нет. А что?

– Он убить меня пытался. А до этого… тоже кто-то пытался. И у Артема на счете три миллиона было, а потом он их снял и они пропали.

– А зачем тебя пытались убить?

Откуда мне знать? Даже специалисты не знали. Опять приходил рыжий следователь Павел Петрович и “снимал показания”. Он уже “снял” эти показания с Футболиста, поэтому пришлось объяснять, о какой футбольной команде идет речь. А сам следователь ничего мне не рассказал, никак не объяснил мои приключения, не смог и успокоить. Ведь рано или поздно Футболиста не будет рядом и тогда меня убьют.

Павел Петрович, в ходе своего официального визита, очень интересовался Андреем Карагозиным. К сожалению, все, что я могла сказать – он был симпатичным мужчиной, очень внимательным и сумел меня очаровать и обмануть.

Персонал больницы его не помнил, даже на томографе, где все отслеживается, никто не признался, как это я попала на обследование. Папа забрал меня из больницы, прямо через пару часов после пробуждения. Дома он проверил мою квартиру, пообещав, что поставит ее на охрану. И уехал.

С грустью я ходила по комнатам, откуда меня увез чернобривый красавчик. Еду, которую он вчера мне принес я выбросила. Вспоминая его, испытывала чувство омерзения. Он кокетничал со мной – нежно улыбался, ласково касался – а сам только искал повод уничтожить. Убить. Видно, это он сидел за рулем того огромного грузовика и той машины, о которой говорил Футболист – тоже.

Забралась на диван, завернулась в плед и так просидела до вечера.

Около восьми вечера позвонила Рита. Оказалось, что Маргарита Ивановна ни сном ни духом о моих последних приключениях не ведала. Пришлось ей рассказать. Начала я с неохотой, вкратце, но постепенно – слыша как заинтересованно вздыхает и ахает моя собеседница – я стала повествовать о своих приключениях со все большей эмоциональностью. Пока не разревелась в конце – так мне вдруг стало себя жалко! И где моя традиционная сдержанность?

– Катенька, дорогая, не надо плакать! – запела Ритка. – Давай с тобой снова к Софье сходим? А? Она что-нибудь да посоветует. Видишь, про мутную воду она угадала. Ты согласна?

– Пожалуй…

А что я теряла?

На встречу с Софьей я отправилась на следующий день.

Джон

В парк я поехал на следующий день после очередного подвига во спасение Екатерины, блин, Вячеславовны.

День выдался дождливый. Небо заволокло тучами и под широкими листьями каштанов невозможно было догадаться – утро сейчас или вечер. Это напоминало питерские белые ночи – ни темно, ни светло.

Я легко нашел ту лестницу в парке. Рядом с ней был фонтанчик с чугунными дельфинами, а на фото было такое пятно, в котором угадался дельфиний нос.

Я стал в той же позе, что и Ксю на фото. Верхний обточенный прямоугольником камень, накрывающий балясины, был размером с половину школьной парты, только поуже. То есть, не маленький. Я попытался столкнуть его – он ни с места. Ксю бы его ни в жизнь с места не сдвинула. Тогда я присел и стал рассматривать балясины, похожие на мамин любимый вазон для тюльпанов – узкий у горла и пузатый в середине. Я попытался покачать их. Все эти бетонные штуковины плотненько сидели в своем основании.

Но на одной балясине обнаружился небольшой пролом в полое пузо. Дыра была маловата для моей пятерни, и тогда я совершил акр вандализма – стукнул по краю пролома подвернувшимся голышом. Кусок гипса отвалился, увеличив дыру вдвое. Я сунул туда руку и нащупал… ключ. По виду – от гаражной двери. На ключе была бирка “114”.

Дело в том, что у меня номер гаража – 113. Тут не о чем думать. Ксю знала это – в мой гараж мы сто раз вместе ходили. Соседний 114-й гараж уже много лет пустовал. Его хозяин Виталий Иосифович умер, а его дочь почему-то гаражом не интересовалась. Скорее всего, теперь хозяйкой этого гаража стал совсем другой человек – Ксю.

Я сел в своего “Козла”, отремонтированного и чистенького, и дунул в гараж. Оставив машину у своего номера, достал ключ от 114-го. Он мягко вошел в замочную скважину. Сейчас я узнаю – почему она покончила с собой. Но, скорее всего там деньги. Замок щелкнул и одна створка металлической двери слегка приоткрылась. Я потянул ее на себя. Вошел.

В глубине гаража, за ямой стоял мотоцикл. Очень крутой. Готов откусить себе ухо – “Харлей”. Fat Boy – одна из самых красивых моделей “Харлей Дэвидсон”. Я замер, ибо увидел нечто прекрасное. Хром загадочно мерцал, лишь намекая на контуры прекрасной машины. Это был призыв. Я подошел к нему.

На черной коже седла лежал конверт. Узкий белый конверт без подписи. Я взял его в руки, взвесил на ладони. Не удержался и оседлал мотоцикл. Открыл конверт и достал сложенный втрое листок бумаги.

“Джон, привет.

Как же я рада, что ты нашел мой подарок!

А, все-таки, я хорошо тебя знаю. Ты не мог не обратить внимания на фото парня в моем компьютере. Сначала я даже хотела эту фотку на рабочий стол компьютера пристроить, но решила, что ты и так надо найдешь. Мне, кстати, результат очень понравился – меня в том парне можно разглядеть, только если очень серьезно присмотреться. А ты быстро догадался?

Для подстраховки я рассказала о “мужчине” Светке и папе. Они тебе об этом сказали? Фотографировала себя я сама – фотиком на штативе. Очень рано утром, когда в парке никого не было. Такая я хитрая…

Теперь – главное. Я прошу у тебя прощения – за все, что было у нас с тобой не так. Прости, что оставила тебя, прости, что была такой слабовольной. Прости, что разочаровала тебя. Но, знаешь, как бы я не сомневалась во всем, я всегда верила, что ты меня любишь.

Я верю в это, даже если ты сам уже не веришь в свою любовь – я все понимаю. Ты всегда был таким свободным, таким самодостаточным, таким расслабленным и сильным, то есть, полной противоположностью мне. Моим таинственным островом, моим непрочитанным романом. Как же я пыталась стать хотя бы наполовину такой, как ты. Но…

Я всего боюсь. Я не доверяю себе. Я ненавижу себя. Как же я себя ненавижу! Такие, как я не должны жить. И я умираю. В этом нет трагедии – рождения и смерти – это одно и то же. Недавно мне помогли это понять, и я теперь не боюсь.

Если ты тут, то, скорее всего, мой папа хочет знать – куда я дела его деньги? Ты ему скажи, что он не должен так цепляться за них. Их нельзя унести в могилу, а мне они больше не нужны. Пусть уже успокоится на этот счет.

Перед ним я не буду извиняться, думаю, моя смерть не будет для него таким уж страшным ударом. Я всегда знала, что я была ненужным, случайно рожденным существом, о котором он заботился просто из чувства долга.

Сейчас ты думаешь – неужели же Ксю взяла у папы деньги, чтобы купить бывшему мужу дорогой мотоцикл? Ты уже готов продать его и вернуть тестю его бабло – я тебя знаю. Так вот, “Харлей” куплен не на папины деньги. Даже не вздумай отчитываться моему отцу о нем. Он куплен на мои деньги.

Понимаешь, как-то так случилось, что после развода я словно перестала жить. Мне ничего не было нужно. Пустоту в жизни я компенсировала работой. Пахала, пахала, пахала. Мне платили, причем, все лучше. Я бы и не брала тех денег, но другие дизайнеры меня бы просто сожгли живьем за то, что сбиваю им цены! Но у них – семьи, дети, а у меня – ноль. В конце-концов, я скопила кучу бабла. Один из моих заказчиков предложил мне играть на бирже. То есть, он будет делать это, а я только дам ему бабки и получу прибыль. Я отдала ему триста тысяч рублей, то есть все, что у меня было. Я была уверена, что парень надует меня либо сразу же, только получив деньги, либо после того, как немного подзаработает, но все вышло иначе. Почему так: если тебе нужны деньги – ты лоб разобьешь и ничего не получишь, а если не нужны – деньги сами к тебе стекаются?

На те деньги я купила тебе “Харлей”.

Но я уже знала, что сделаю.

Джон, милый, я люблю тебя. Я так тебя люблю…

Только ушедшее не вернется, даже пробовать нет смысла. Пусть твоя любовь поможет тебе простить меня. Не горюй обо мне. Настоящих женщин больше, чем настоящих мужчин и ты встретишь одну из них. Она будет любить тебя так, как я, а тебе с ней будет лучше, чем со мной.

Покатай ее на этом мотоцикле.

Правда, он классный?!

Я люблю тебя, Джон!”.

Я вышел из гаража и попал под ливень. Льющаяся с неба потоком вода вмиг залила мне глаза. Не помню как, но мне удалось загнать “Козла” в его стойло, запереть оба гаража и дойти до дома.

По дороге я основательно промок.

Катя

По дороге к кафе я основательно промокла.

Вышла из дома, прошла квартал – и разверзлись хляби небесные! Мне-то и надо было пройти всего ничего, но не повезло – ливень выбрал именно это место и это время.

Софье я назначила встречу в кафе. Она звала меня к себе, в свою квартиру, набитую подделками, но я попросила встретиться на нейтральной территории. Даже не могу объяснить – почему. Почему-то мне было неприятно у нее.

А пешком я пошла, потому что новых покушений можно было больше не опасаться – мой папа приставил ко мне охранников. Это ему насоветовал наш рыжий сыщик. Объяснил это так:

– Тот, кто решил от вас избавиться, Катя, пытается организовать несчастный случай. Когда этот ваш злодей увидит охрану, он сообразит, что его замысел раскрыт – все уже поняли, что на вас устраивали покушения, инсценируя несчастные случаи. Кроме того, даже если он решится напасть, присутствие охраны усложнит ему задачу. Думаю, Екатерине Вячеславовне теперь нечего бояться.

Ходить с охраной оказалось очень интересно. Два здоровенных быка в строгих костюмах имели вид совершенно неприступный, а в природе этой неприступности можно было не сомневаться – быки были тупицами. Оставалось надеяться, что для исполнения их обязанностей им не нужны были мозги.

К примеру, они не оказались умнее меня и тоже шли за мной без зонтов. Перед входом в кафе я глянула на них, раздумывая – может, стоит их пригласить в зал? Они демонстративно отвернулись от меня. Между прочим, Майкл Корлеоне застрелил МакКлоски и Соллоцо в кафе.

Софья поджидала меня за столиком в уютном уголке маленького кафетерия в комплексе “Джаз”. Я очень тосковала об Артеме, а в этом зальчике, сделанном по эскизам одного знаменитого нью-йоркского кафе 30-х годов, мне казалось, что он где-то рядом.

– Софья, здравствуйте.

– Здравствуйте, Катя. Вы совсем вымокли!

– Ничего, – мне удалось вполне естественно улыбнуться. – Я не пользуюсь косметикой, поэтому особого урона дождь мне не нанес.

Гадалка выглядела очень хорошо, ведь она не намокла. А, вообще, гадалки попадают под дождь? Наверняка, нет, так как они заранее знают погоду.

– Вы хотите меня видеть, – сказала Софья. – Ведь, так?

– Не знаю, – я немного смутилась. – Что-то происходит, но что – непонятно.

– Вы мешаете кому-то.

– Кому?

– Не знаю. Но ведь тот человек, ненормальный, он на вас нападал? – Софья смотрела на меня очень пристально

– Нет, – без злорадства по поводу того, что гадалка опростоволосилась, ответила я. – Нет. Он меня защитил от смерти трижды.

Софья полуоткрыла рот, словно от сдержанного изумления. Я отметила про себя, что в освещении “Джаза” и с этим макияжем она почти красавица.

Я кивнула в ответ на ее удивление:

– Да, так и есть.

– Но вы говорили…

– Ошибалась. Все происходило совершенно случайно – просто мне повезло, что он оказался рядом. Я не видела машин, которые пытались сбить меня, поэтому думала, что он на меня нападает. А Андрей…

– Его зовут Андрей?

– Нет, Андрей – тот человек, который совершил третье покушение. Он пытался изобразить, что я утонула.

– Вы видели настоящего… убийцу? Он сам пришел к вам?

Глаза Софьи расширились. Пришлось рассказать и про “сына папиного друга”. Софья даже не пыталась скрыть свое потрясение. Не все они знают, далеко не все!

– Ну, а как зовут этого вашего спасителя?

– Следователь назвал его фамилию, но я забыла. Я зову его Футболист.

Невольно я снова поискала фигуру мужа в зале “Джаза”. Оживление снова уступило место подавленности. В зале работал кондиционер, и я стала замерзать, задумываясь о том, что я тут вообще делаю?

– Катя, вам еще рано успокаиваться, – наконец перешла к серьезным разговорам Софья. – Я вижу, что вы нервничаете, хоть и держите хвост пистолетом. Вы молодец. Но я еще в прошлый раз увидела, что вам продолжает грозить опасность. Кто-то, может, та женщина желает вам… недолгих лет жизни.

– Кутузкина?

Софья вдруг задумалась, глядя мне в лицо. От ее взгляда было как-то неуютно.

– Знаете, Софья, – сказала я из какой-то непонятной для себя самой мстительности, – если бы мы с вами были персонажами голливудского триллера, то вы бы и оказались той самой любовницей моего мужа.

Она не рассмеялась. Странно, я вроде пошутила, а никому не смешно. Неужели же…

– Нет, – ответила мне Софья. – Нет. Я должна вам кое в чем признаться, но не в связи с вашим мужем. Хотя он был приятным мужчиной.

Я заметила, что мои пальцы вцепились в столешницу и побелели.

– Признаюсь вам, – продолжала гадалка, – что Рита приводила вашего мужа ко мне – он был сильно подавлен, и я предупреждала его, что все может кончиться хуже, чем он думает. Она просила меня не рассказывать вам об этом. Рита очень любит вашего мужа. Она всегда его любила. Но и это не та женщина, что желает вам смерти. Та, ужасная женщина, которая поработила вашего мужа – она просто чудовище.

Услышав это, я с усилием разомкнула пальцы и положила свои руки на теплые запястья Софьи:

– Кто она? Что с ним происходило?!

На выразительном лице собеседницы отразилось сочувствие:

– Катя, я ведь не вижу все полностью – а только детали. Я увидела только маленькую могилу… Подробностей я не знаю, но он совершил жуткое преступление…

На долю минуты я закрыла глаза – мне не хотелось, чтобы все в кафе увидели мои слезы.

Джон

На долю минуты я закрыл глаза.

Я не хотел, чтобы Вероника видела мои слезы. Мы стояли, обнявшись, в прихожей ее квартиры и я ощущал, как вскипает в горле горечь. Если я не возьму сейчас себя в руки – я взорвусь.

…По дороге от гаража домой, я вспомнил о Веронике. Ее образ прорастал в моих мыслях. Я чувствовал, что мне вдруг становится страшно. Изнутри страшно. Не так, как страшно при первом прыжке с парашютом. Не так страшно, как в тот раз в Домбае, когда я “ушел” в расселину и два дня ждал, пока меня оттуда вытащат. Я помнил страх, который испытал, когда глупая мурена перекусила воздуховод моего акваланга на глубине почти в двадцать метров. И помнил, как во время одного из любительских ралли под Новгородом я заснул за рулем и мы с “Козлом” скатились с дороги кубарем в затопленный овраг. Много чего было в моей жизни за двадцать пять последних лет, но чтобы страх жил внутри меня – такого не было.

Вероника и страх. Страх и Вероника. Одно против другого. Либо он, либо она. И если сейчас я не прижму ее к себе, он меня удушит.

И снова мои мысли вернулись к Ксю. Меня трясло – вряд ли от дождя. Его потоки были холодными, но они почти шипели, вскипая, когда соприкасались с моим горячим лбом. Трясло меня от мысли, что я не остановил Ксю. Она решила покончить с собой ни в одну минуту. Не от импульсивности. Она давно планировала это. Ходила по улицам, работала, разговаривала с людьми, а в ее голове были эти мысли. “Такие, как я не должны жить”. А какие должны, Ксю? В мире полным-полно шлюх, воров, убийц, которым и в голову не приходит, что без них не планете Земля станет намного лучше. А без тебя никому лучше не стало.

Я поднялся на свой этаж и позвонил в дверь Вероники. Ах, да! Сегодня же рабочий день. Она в этом своем пенсионном фонде. Телефона ее я не знал. Его было бы просто выяснить, но я решил, что надо немного прийти в себя. Мне нечего было сказать ей по телефону, а только глядя в глаза.

Снял мокрую одежду, бросил ее на змеевик в ванной. Потом прокручу в стиральной машине.

Достал из ящика стола бутылку виски. Хлебнул из горла, помотал головой, разбрызгивая капли огненной воды и рыча. Потом отпил еще несколько больших глотков. Упал на матрас.

И вырубился. Сон – мое главное лекарство по жизни. Я спал после того, как меня избили впервые пацаны из соседнего двора. Просто пришел домой и уснул до прихода мамы. Она увидела меня уже довольно поздно вечером, когда все раны запеклись, а синяки расцвели черно-сиреневыми разводами. И надо отдать ей должное – мама даже глазом не моргнула. Осмотрела меня на предмет тяжелых повреждений, обработала поверхностные травмы и велела, чтобы больше никогда я не позволял с собой так обращаться.

Я спал и после того, как меня отвергали девушки, и после проигрышей нашей школьной футбольной команды, и после других неудач. Спал я и сегодня. Один раз меня разбудил звонок Авдея. Он сказал, что тачка Екатерины Вячеславовны восстановлена. Все проблемы, из-за которых мой друг приглашал хозяйку “Жука” в свою мастерскую, он решил сам. Если ей не понравится – пусть предъявляет претензии ко мне. А еще тут такое дало…

– Чего? – мой голос скрипел как старые дверные петли в логове лесной ведьмы. Авдей делал вид, будто не замечает этого.

– Ты знаешь, что я нашел на ее машине?

– Использованный презерватив, – предположил я, делая вид, будто включаюсь в разговор.

– На машине, а не в машине, тупица! Кстати, ничего такого в салоне не было. А вот на машине, за задним бампером обнаружился “жучок”. “Жучок” на “Жучке” – изящно пошутил Авдей и сам громко рассмеялся. – За ней кто-то следил, понимаешь?

– Значит, – сделал я простенький вывод, – у нас есть материальное доказательство того, что Шульгину хотели убить. Ты не против – ей сам позвонить? Я скажу тебе ее номер.

Позвонить Шульгиной Авдей был не против. Я продиктовал ему номер и снова вырубился.

Еще через некоторое время телефон зазвонил снова. Это была мама.

– Не хочешь со мной пообедать?

– Ты готовить научилась? – схамил я. Моя мама не слишком хорошо готовит. Она кормила меня все мое детство и теперь время от времени зовет на обед, но это всегда были и есть очень незамысловатые, частенько подгоревшие блюда.

Безнадежность мамы в этом вопросе заставила меня научиться ворочать сковородками.

– Ха-ха-ха, – серьезно произнесла мама. – Зато я могу пригласить тебя, нахала, в ресторан. Я получила гонорар за лекции в одном коммерческом вузе. Приедешь?

Я отказался. Это был редчайший случай – общение с мамой я ценю очень высоко. Мало с кем в жизни мне так интересно. Только я не готов сегодня с ней встретиться. Надо разложить эмоции по полочкам. Мама сказала – ладно, как только я созрею до цивилизованного общения в приличном месте, я могу ей позвонить.

Потом я услышал, как хлопнула соседняя дверь. Дверь Вероники. Я встал, натянул мятую, но чистую майку и мягкие вельветовые штаны, ибо все меня раздражало.

Она открыла дверь, и я прижал ее к себе. Страх, загнанный в самый угол моего подсознания трепыхнулся и обмяк.

Я крепко держался за Веронику.

Катя

Я крепко держалась за одного из своих охранников, боясь упасть в обморок.

Он – обморок, а не охранник – накатился на меня сразу после выхода из ресторана. Это было последствием сотрясения мозга – так я решила. Тогда я подошла к своим парням в строгих костюмах и вцепилась в одного из них.

Они таращились на меня, будто я делала что-то неестественное, вульгарное. Идиоты, честное слово! Приступ головокружения от голода, что же тут такого?

Софья уже убежала, иначе я бы попросила ее посадить меня в такси. Но я замешкалась за столиком, заказала еще чашку крепкого кофе, запсиховала, вспомнив про мадам Кутузкину. Попробовала совместить видение Софьи о маленькой могиле и страшном преступлении, совершенном моим мужем и… Неужели же он убил чьего-то ребенка? Рухнул дом, построенный по его проекту? Или что-то еще?.. Боже мой.

На улице, где после ливня на небо выплыло солнце, ослепительно сияли лужи. Блестящие капли воды падали на головы прохожих с листьев каштанов, росших вдоль дороги. Сверкали мокрые крыши домов. По улице бежали дети. Они весело визжали и топали по бегущим речкам дождевой воды, поднимая искры брызг. Машины сигналили, воздух врывался в легкие, и избыток кислорода снова кружил голову.

Охранники, наконец-то, осмыслили мою проблему. Пришлось всего пять минут объяснять! Одна из моих горилл поймала такси. Я велела ехать в Шемякинский лес, заставив охранников сесть на заднее сидение – пусть уж будут под рукой. Таксист не без удивления рассматривал нашу странную троицу. У нас как-то не принято, чтобы простые русские женщины ходили по улицам с бодигардами.

По дороге к лесу я гадала – что же теперь станет препятствием моему замыслу увидеть мадам Кутузкину? Попыталась припомнить – сколько раз я безуспешно пыталась добраться до нужного адреса с того момента, как узнала о его существовании?

Но в этот раз все срослось. Такси выбралось из города, свернуло на старую дорогу через тот самый мост, где меня чуть не утопил Андрей, и оказалось в лесу. Собственно, это не был дикий лес, это был ухоженный парк и вросший в его ареал дачный поселок. В этом поселке размещались резиденции всех местных воротил, но на мой вкус шику тут было маловато. Участки были маленькие, все дворцы и замки были свалены в кучу, как детские игрушки в комнате неаккуратного мальчишки. Прекрасна была только природа – могучие дубы, которые отчего-то пощадили хозяева жизни, множество пышных цветущих и не цветущих кустарников, клумбы, цветники… Девятый участок прятался на улице, уходившей в глубину леса. Там домов было мало, а нужное мне строение еще и было припрятано за холмом. Весь участок окружал солидный каменный забор.

Таксист, разглядев искомый номер, остановился у металлической калитки. Один из моих спутников вышел из такси и нажал на кнопку звонка. Дверь открыл пожилой мужчина с метлой в руках. Я вышла из машины и подошла к мужчине с метлой. Он был похож на Шона Коннери – седой как лунь, но чернобровый, с пронзительными карими глазами. Увидев меня, он улыбнулся так, будто именно меня и ждал:

– Екатерина Вячеславовна? Артем говорил, что вы приедете.

Изумленная я вошла во двор. Охранники вошли за мной и остались у калитки.

Двор был большой, засаженный молоденькими деревцами, которые со временем должны были образовать настоящий парк. От ворот, где мы с Шоном Коннери остановились, был виден удивительный стеклянный дом – огромный монохромный кубик Рубика.

– Меня зовут Сан Саныч, – представился мужчина с метлой. – Пойдемте, я должен вам показать дом.

Не находя слов и забыв про все свои вопросы, я пошла за Сан Санычем.

Чем ближе мы подходили к дому, тем больше я удивлялась. Он оказался не таким большим, как выглядел на проекте, а, кроме того, стекла на фасадах не были прозрачными, они были тонированы в темно-серый цвет. Дом хранил свои загадки внутри себя.

Дверь тоже была стеклянной. Сан Саныч открыл ее передо мной, и я вошла в прохладу помещения, еще пахнувшего ремонтом.

Снаружи было непонятно, сколько этажей в кубике Рубика, оказалось – полтора. Просторный холл занимал половину пространства всего дома – от одной стеклянной стены – до другой и от пола – до потолка. А вторая половина дома была двухэтажной. Внизу – это я потом рассмотрела – находились кухня и ванная, а на втором этаже – две спальни и ванная.

Сан Саныч попросил меня располагаться. Он должен закончить подметать двор. Было в этом человеке что-то от будийского монаха – ничто в жизни не может быть важнее медитации, ну, или как в нашем случае – разбросанного по двору строительного мусора.

Я спросила:

– И кого мне ждать?

– Это вас тут ждут, Катенька, – ласково ответил мне этот Вергилий. – Вы можете побродить по дому – из спален открывается очень примечательный вид. А на кухне готовый кофе. Если хотите…

Я села на диван, а Сан Саныч ушел мести двор. Сквозь стекла дома я видела его и видела весь двор. Стекла были хитрыми – изнутри окружающее пространство было видно прекрасно, а снаружи заглянуть в дом было невозможно, потому что поверхность казалась непрозрачной.

Не выдержав, я встала и пошла по белой лестнице на второй этаж. Поднимаясь по ступенькам, я не знала куда смотреть. За стеклом открывался чудесный вид на лес, за которым виднелся город. Но и дом изнутри был достоин внимания: симметрия, объем, изящество – вполне характерные для домов Артема черты.

Первая дверь, которая открылась под моей рукой, вела в спальню. А вторая… тоже спальней, но украшенной моей фотографией. Большой художественный снимок висел над каминной полкой – я была растрепанная и широко улыбалась в объектив. Это была фотосессия для моего журнала – я фотографировалась у Валеры Паничева, лучшего нашего фотохудожника. Хотела проиллюстрировать этими фото письма редактора.

Только все снимки я забраковала – слишком уж личными они получились. Я перестаралась, изображая эдакую милашку, которая вприпрыжку занимается бизнесом и вообще вся такая фифа. А вот Артему этот мой образ понравился, но, может, он просто разглядел в этих фото нечто другое.

Я подошла ближе. На мраморной доске лежал конверт. На нем было написано:

“Кате”. И даже если Кутузкина – моя тезка, я прочитаю это письмо, потому что “Кате” было написано рукой моего мужа.

“Дорогая моя Катька!

Если ты читаешь это письмо, значит, ты попалась! Конечно, ты решила разобраться, почему я решил уйти. Ты серьезно взялась искать причины моей смерти. А нашла заказчицу с фамилией Кутузкина (ты, хоть, вспомнила, как мы были счастливы в той деревушке на берегу моря?) и нашу интимную переписку. Надеюсь, я не перестарался. Да, я подстроил тебе ловушку, но ты не должна на меня дуться за это.

А теперь сюрприз! Этот дом – твой. Ты, ведь, не обратила бы и внимания на какой-нибудь другой проект. Ты такая снобка! Я даже не стал цеплять свой кубик Рубика на кульман – моя Катя всегда видит то, что ей интересно.

Землю тут купил уже давно и дом строил уже давно, а тебе не говорил, потому что готовил сюрприз. Надеюсь, сюрприз мне удался. Жаль, я сейчас тебя не вижу.

Останься здесь прямо сейчас и не возвращайся домой. Я умоляю тебя об этом. Подозреваю, что тебе может грозить опасность. Если тебе нужны какие-то вещи, то вернись на минуточку в нашу квартиру, но будь осторожна.

Катька… я хотел написать тебе маленькую записку, а сейчас вдруг почувствовал такую тоску по тебе, по нашим с тобой общим временам, когда было так хорошо нам обоим, что чуть не плачу.

Но я больше не могу жить с таким преступлением на душе, ведь на мне смерть ребенка. И за это прости меня. Я ведь ни за что не убил бы никого сознательно. Я бы объяснил тебе это подробнее, но не могу. Понимаешь, мне слишком тяжело об этом говорить.

Не хочу с тобой расставаться.

На прощание я должен тебе сказать: прости, что так получилось. Да, в последнее время у нас с тобой не ладилось. То есть, все ладилось, но мы были как чужие люди. Я замечал это, не думай. Ты, ведь, хочешь знать, причину моей смерти, чтобы избавиться от чувства вины? Да ладно, я бы тоже так чувствовал. Это естественно.

Не вини себя, я серьезно. Саморазрушение внутри нас, во мне оно было. Мне некогда долго объяснять – время пришло.

Катька, прости меня.

Артем”.

На улице снова пошел дождь.

Джон

На улице снова шел дождь.

Я лежал рядом с Вероникой прямо на полу, в прихожей ее квартиры. Забавно, но в ее квартиру я никогда не заходил дальше прихожей. Вот и сейчас – все произошло прямо тут, а в комнату она так и не позвала. Но какая разница? Пожалуй, я не могу вспомнить ничего подобного прежде. Понятно, я влюблялся и прежде. Редко. Наверное, я как мама – довольно холодный человек. За всю свою жизнь, а ведь мы с мамой всегда были достаточно близки, я видел всего двоих или троих ее мужчин. Думаю, их и было столько за всю ее жизнь. Плюс мой папаша. Она не скрывала от меня своей личной жизни. Если у моей мамы вдруг складывались какие-то отношения, рано или поздно она мне об этом сообщала. И я считал, что все нормально.

Авдей, кстати, уверен, что я бобыль именно потому, что не видел настоящей семьи. Может, и так. Да, я никогда не собирался когда-либо жениться, заводить детей и прочее. Мы все имеем право выбирать.

А так как матримониальных планов не строил, то не стремился и получить диплом, освоить профессию. Жил как живется. Вот и все. Учился я так: ходил на лекции к интересным преподавателям, к личностям. Без системы. К примеру, мне очень нравилось, как мама читает историю Средних веков. А к маме Эли Гайворонской, которая дружила с моей мамой, я ходил на лекции по высшей математике. Чтобы понимать, о чем Клара Васильевна говорит почти два часа подряд, я самостоятельно изучал эту самую высшую математику дома по учебникам. Не то, чтобы мне это как-то в жизни пригодилось, но было интересно.

То же и с экономикой. Ее читал очень умный дядька – Александр Александрович Степновский. Сейчас он ушел в дауншиффинг – стал дворником.

Работу я тоже выбирал из интереса.

Мне нравилось работать барменом в “Джазе”. Мне было весело в 90-х быть диджеем на местных вечеринках. Диджействовал я и на радио. Несколько раз вместе с ребятами из одной оппозиционной газеты участвовал в журналистских расследованиях. Пока не убедился снова, что, так или иначе, но все продаются… Даже те ребята, которым ты доверял на все сто.

Это жизнь. Она такая. Ты не должен идеализировать людей вокруг себя. Но и не надо всех с дерьмом мешать.

А влюбиться – значит забыть об этом.

Вероника, чьи светлые волосы лежали на ее же собственных босоножках, вдруг рассмеялась.

– Что это ты?

– Ты сегодня странный – смотришь в потолок, будто там тебе кино показывают!

– Это плохо?

Она улыбнулась и тронула указательным пальцем кончик моего носа.

– Пойдем к тебе?

И мы пошли ко мне.

У меня еще был виски. Я решил, что мне можно сегодня превысить норму потребления алкоголя. Хотелось мира в душе. Вероника тоже не отказалась от выпивки. Кажется, она относилась к тому уважаемому мною типу женщин, которые умеют пить. Ксю, к примеру, в этом смысле была неисправима. Она всегда просила полусладкое вино, а засыпала сразу после второго бокала. И пила вино залпом. Будто водку.

Я включил музыку, распахнул окна. Дождь за окном снова усилился. Стена воды за окном была ровной, плотной, шумящей. Стоя у окна, я думал о “Харлее”. Как он там, в темноте 114 гаража?..

Вдруг на мои плечи легли теплые руки Вероники. Я ощутил, как ее грудь прижалась к моей спине пониже лопаток. Я немного отклонил голову назад, чтобы ощутить затылком ее пушистые волосы.

Она прошептала мне в седьмой шейный позвонок:

– Джон, если тебе надо что-нибудь рассказать – расскажи. Я всегда чувствую, если что-то происходит. Что у тебя не так?

Мне очень захотелось рассказать Веронике о своих делах. Но, открыв рот, я сразу же его закрыл. Согласно моим правилам – жестким правилам свободного секса – никогда не надо говорить нынешней своей подруге о женщинах, которые были до нее.

– У меня нет никаких проблем, – ответил я, стараясь говорить в тон дождю. – А если бы они были, с тобой бы я про них забыл.

И тут я воспользовался еще одним правилом: спроси у человека то же самое, что он спрашивает. Оно же отлично работает в постели. Сделай для партнерши то, что она для тебя делает.

– А ты, Вероника, ты почему такая грустная сегодня?

Она не была грустной, если честно. Но после моего вопроса ее руки отпустили мои плечи. Я обернулся. В глазах Вероники были слезы.

– Как ты заметил? – спросила она. – Неужели же ты это почувствовал?

– Почему нет? – я обнял ее.

– Ты прав, у меня очень большие проблемы…

И я услышал очень грустную историю.

Катя

Я услышала очень грустную историю.

Мне рассказала ее Жанна, когда я заехала на работу, чтобы немного отвлечься от своих проблем. Мои коллеги были очень деловиты – они зарабатывали деньги. Для меня, в том числе. Испытывая к ним глубокую благодарность, я привезла им пиццу из “Джаза” и пирожные из “Центрального”.

Угостив всех, мы с Жанной заперлись в моем кабинете. Я не хотела видеть коммерческого директора, ответственного редактора, других важных лиц – я хотела поговорить с человеком, который видит всю ситуацию в целом. Жанна была именно таким человеком. Она ощущала всеобщее настроение, могла прогнозировать поведение людей и развитие событий, знала, где слабое звено, а что станет нам опорой в трудный момент.

Жанна начала рассказывать мне новости. В общем и в целом, у нас все было в порядке. Реклама продавалась, тираж мы вытягивали в нужном количестве, полет протекал нормально.

Только нечто странное происходило с нашими заказчиками. После самоубийства Горемыкина, пришло известие о смерти Эльвиры Гайворонской – хозяйки сети магазинов женского белья.

Я хорошо знала Элю – она была очень симпатичным человеком и щедрым рекламодателем. Мы даже немного подружились с ней за последние годы. То есть, довольно часто общались не только по поводу рекламы. Она приезжала в мой кабинет, мы пили кофе с коньяком, курили и трепались за жизнь.

Три года назад у Эли случилась беда. Ее трехлетняя дочка умерла от рака. А ведь до рождения дочери Эля чуть ли не десять лет старалась забеременеть.

Эля была сильной женщиной, она очень надеялась, что со временем найдет в себе силы родить или усыновить ребенка. Иными словами, Гайворонская не отчаивалась.

Знаю, что здорово подкосил Элю развод. Муж у нее был всем на зависть – красивый мужчина, удачливый бизнесмен. Но было в нем кое-что такое, что не позволило этому очень даже порядочному человеку поступить с женой по-человечески. Он, понимаете ли, был верующим и всегда хотел иметь много детей. Однажды он вдруг “понял”, что бог наказывает его жену за ее подвиги юности (ходили слухи, что в плане секса в свои двадцать пять лет Гайворонская была та еще штучка). А отцовский инстинкт укрепил этот бред в голове мужика. Словом, он решил, что теперь женится на чистой девушке и расплодится в свое удовольствие.

Эля впала в состояние близкое к шоку, когда несколько месяцев назад муж собрал ее манатки и выставил их на улицу. Он рассудил так: Эля – бесплодна, она может жить и на съемной квартире, а в их прекрасном родовом гнезде скоро появятся птенцы, так что ему самому квартира нужнее.

И тут Эля оказалась на высоте. Она гордо ушла, купила себе квартирку и объявила всем, что хоть и не набожна, но мужа своего прощает. А тут узнаю, что Эля отравилась. Нашла какое-то лекарство, вроде реланиума, и приняла такую дозу, что уснула навсегда.

Жанна сказала, что от Эли такого не ожидала – ведь теперь ее муж будет всем говорить, что Эля сдалась, она всегда была большой грешницей и самоубийство – закономерный исход для такой, как Эля. А я добавила, что и от Горемыкина никто не ожидал самоубийства. Об Артеме вслух вспоминать мы не стали.

Остальные дела журнала “Дела” были гораздо менее интересны. Я обсудила их с Жанной и поехала домой. Там собрала свои вещи и вернулась в стеклянный дом. Он нравился мне, в нем я чувствовала себя как-то ближе к Артему.

…На следующее утро я решилась позвонить Футболисту. Откладывая разговор с ним, я вела себя как неблагодарная свинюшка. Человек трижды спас меня от смерти – без шуток! – а я даже спасибо не сказала. Как его зовут? Евгений Валерьянович? А принято считать, что у меня отчество сложное.

Наконец, расположившись в кресле возле панорамного окна спальни, набрала его номер. Он ответил только на шестой гудок, а может, даже позже:

– Да!

Голос моего спасителя звучал не слишком дружелюбно. Пришлось сделать вид, будто не замечаю неприятного тона:

– Это Екатерина Шульгина. Я звоню сказать вам спасибо…

– Пожалуйста.

– Я вела себя так… я не знала…

– Хорошо.

Он уже был готов отключить телефон, но я быстро попросила:

– Можно я приглашу вас в ресторан?

– Давайте в другой раз.

– Но вы же хотели что-то узнать о ссоре моего мужа с вашей женой? Хотите, приходите в ресторан вместе с ней.

– Она умерла.

Такой ответ я не ожидала услышать.

– Умерла?.. Она болела?

– Покончила с собой.

– Как мой муж?

– Да.

Джон

– Да, – ответил я Екатерине Вячеславовне.

Мой тон – и я ничего не мог с этим поделать – звучал отстраненно.

Я, правда, совсем не мог говорить с Шульгиной. Она ни в чем не была виновата. Все мои мысли были заняты Вероникой. То, что она рассказала мне пять минут назад, потрясло меня намного глубже, чем я сам мог от себя ожидать. Я старею или мне просто повезло найти на закате дней свою любовь?

Пока я был на кухне, разговаривая с Вячеславовной, Вероника достала мои сигареты и закурила. Вернувшись в комнату и увидев, как она курит, я почувствовал, что все между нами теперь изменилось. Впервые в моей жизни я встретил такую женщину, что не отвертеться. И все-таки, я постараюсь ее образумить.

Отключив телефон, я подсел к Веронике и обнял ее. Она склонила голову мне на плечо. От ее шелковистых волос исходил аромат меда.

– Вероника, красть твоего ребенка противозаконно. Если суд лишил тебя материнских прав, то надо нанимать адвоката и добиваться пересмотра решений суда. Если не получится – нести взятки, обращаться в Гаагу или куда там надо обращаться… Я не знаю. Но если ты украдешь ребенка – ты будешь преступницей. У тебя его отберут приставы, милиция, а потом ты никогда его больше не увидишь.

Она не смотрела на меня, а просто плакала, опустив голову. Я видел капли, падавшие на паркет. Круглые и блестящие.

В висках кто-то злой рассыпал упаковку иголок. Они кололись, но я терпел.

Веронике не повезло. А будь у нее такой папа, как отец Ксю, он сказал бы, что она сама виновата. Возможно, это именно тот случай.

Я люблю женщин. Я их не боюсь, как некоторые мои друзья. Я не думаю, что они глупее нас. В конце-концов, никогда не видел в списках премии Дарвина женские имена, хоть они там и должны быть. Но эта женская запрограммированность на брак и непременное рождение детей, здорово ограничивает мою веру в женский ум.

Иногда девушки просто отключают мозги. Особенно, если подпирают гормоны. Готовы замуж хоть за кого. Думаю, что с Вероникой все случилось именно так. Она встретила мужчину. По непонятным мне причинам он показался ей подходящим кандидатом на роль мужа и отца ее детей. Она не стала присматриваться к нему. Она не стала делать выводы. Она сказала, что это была “любовь”. Внезапно вспыхнувшая и великая. Веронике уже некогда было искать недостатки в суженом – она старалась понравиться ему. Он любил футбол и пиво – Вероника стала болеть за “Спартак”. Он обожал отбивные – Вероника научилась их готовить. Он считал, что во всех мировых проблемах виноваты евреи – и моя милая стала антисемиткой.

Думаю, что мужик – его звали Герман – и сам влюбился в Веронику. Только по-своему, ибо парень имел садистские склонности. Но Веронику как-то мало смущало, что человек, которому она дарила душу, доставляли удовольствие ее мучения. Возможно, ее подобные вещи заводили?

Одной моей подруге нравилось кусаться – некстати вспомнил я, пока Вероника рассказывала мне о выходках своего будущего мужа – и меня это заводило. Сначала я запрещал ей вцепляться в меня зубами, а потом чуть ли не просил. Она больно кусалась, но из-за боли я чувствовал острее. Мне понравилось.

То же, видно, было и с Вероникой. Он устраивал ей сцены ревности, мог дать пощечину, а она млела от ощущения, что ее любят. Он связывал ее в постели, причинял боль. Дошло и до того, что стал тушить о ее кожу сигареты. На нежной коже Вероники, над левой грудью осталось темное пятно – след зажившего много лет назад ожога.

Мне было больно смотреть на это. Но почему же она не сбежала от Германа еще до замужества? Я спросил у нее это и получил безумный ответ:

– Я думала, что смогу его перевоспитать…

А я думал, что педофилов бог убивает молнией.

И Вероника вышла замуж за Германа. Она говорила, что в первое время он был нежным мужем. Все было чудесно. И когда она забеременела – Герман был на седьмом небе от счастья. Носил ее на руках. А через год после рождения сына муж поостыл к жене. Всю свою любовь он перенес на сына. И к малышу его любовь имела особый окрас. Он решил воспитать супермужчину.

Тут на горизонте появилась Германова мамаша. Видать, на мою маму она мало была похожа – тетка непременно желала управлять жизнью сына от и до. А невестка ей в этом деле только мешала.

Свекровь стала провоцировать домашние скандалы. Умело манипулировала своим сыночком и добилась того, что Герман занял ее сторону. У Вероники защитников не было. Папа исчез из ее жизни так давно, что она его и не помнила. Так же, как и в моем случае, если честно. А мама умерла, когда ребенку Вероники исполнился год.

И тут злая ведьма решила извести Белоснежку.

В наше время для этого вовсе необязательно подсовывать девушкам отравленные яблоки. Однажды Веронику вызвали в суд. По делу о лишении материнских прав. Вероника, не веря своим глазам, в ужасе смотрела, как в зале суда выступает обвинитель, дают показания свидетели. Зачитываются решения попечительских органов. Зачитываются протоколы о побоях, которые наносила мать своему сыну. Друзья мужа, какие-то чужие люди рассказывали, что свет не видел такой ехидны в роли матери, какой была Вероника.

А ее некому было защитить.

Словом, двухлетнего мальчика передали на воспитание отцу. Герман развелся с женой, и она вернулась жить в квартиру своей матери. Обманутая, опозоренная, брошенная.

О брате моя любимая мне соврала. Иногда к ней приезжает муж, привозит сына или находит повод потрепать нервы. Его визит – всегда скандал. Это его голос я слышал тогда, на лестничной клетке.

А однажды в ее дверь позвонил чужой дядька, который оказался отцом Вероники. Он в очередной раз вышел из тюрьмы. И вдруг захотел иной жизни – без друзей-уголовников, без грязных делишек, без проклятой тюремной баланды. Другая жизнь у него олицетворялась с образом жены. Той, которую он оставил с маленькой дочкой чуть ли не тридцать лет назад. И Вероника пустила своего папашу в свою жизнь.

Как ни странно, они нашли общий язык.

Катя

Как ни странно мы нашли общий язык с Игорем, с тем мастером, который чинил мою машину.

Не сразу, но поняли друг друга. Он позвонил мне и позвал в свою автомастерскую – обсудить кое-что. Что? – спросила я. Но Игорь сухо ответил, что это он объяснит, когда я буду в мастерской. Наверное, денежный вопрос, решила я, но ошиблась. В мастерской, где грохотала музыка – по секрету, она мне была по вкусу – меня встретил невысокий худощавый человек в спецовке и красной бандане. У него были веселые глаза, но в целом он держался как самый умный индюк в курятнике – то есть, пытался смотреть свысока, слова произносил тихо и значительно. Это немного злило, но я-то была женщиной воспитанной, главным редактором модного городского журнала, поэтому держалась с индюком приветливо и почти ласково.

– Можно, я буду звать вас Катериной? – спросил он, разглядывая меня, будто знал обо мне нечто эдакое. – У вас сложно произносимое отчество.

– Зовите, как хотите, – мило улыбнулась я. – Только в печь не сажайте.

Мой “Жук” стоял под навесом, во дворе. Было заметно, что его вымыли и натерли всякими ухаживающими средствами: “Жук” блестел, как медный пятак.

Игорь стал ходить вокруг него и, держа свои маленькие руки с черными ногтями в карманах, и рассказывать мне о состоянии моего авто. Что-то там надо было менять, чистить и… Все это у меня из головы тут же выветрилось.

– Игорь, я вам оставлю “Жука”, а вы с ним все сделайте. Я оплачу.

– Нет, – он помотал головой, стянул с нее бандану и взъерошил густые черные волосы. – Нет, сейчас у меня тут очередь. Давайте, я вас в список внесу.

– Хорошо, тогда я поехала. Сколько с меня за ремонт?

– Я не беру денег с женщин моих друзей. А Джон мой лучший друг.

Чуть смутившись, я возразила:

– Я… я не его женщина.

Игорь изумленно поднял брови. Его взгляд уперся мне в переносицу – он соображал, почему лоханулся.

– Странно… Он вам трижды жизнь спас. И я точно знаю, что у него… Ладно. Но все равно, я починил вашу машину бесплатно.

– Спасибо, – мне доставило большое удовольствие наблюдать за его растерянностью. – В общем, если мне удастся соблазнить этого вашего Джона к моменту следующего ремонта моей машины в вашей мастерской, мне и тогда платить не придется?

Игорь забыл про свой образ индюка и рассмеялся:

– В общем, да… Но, знаете, у меня еще есть к вам разговор. Пойдемте в мой офис.

И мы двинулись через мастерскую. В ней было много машин и людей. Из динамиков раздавались вопли рок-группы – что-то знакомое с юности, но не помню, что. Работали какие-то механизмы, кто-то матерился.

В небольшом дворике, куда мы попали, выйдя из мастерской, стоял серебристый “Джип Чероки”. Двое полуголых загорелых парней заботливо накрывали его чехлом. Когда-то у Артема была такая мечта – купить “Чероки”, но он передумал – сказал, что дорого, что ему незачем. А зря. Машина производила впечатление даже на такую пешеходную курицу, как я, для которой ее “Жук” и то слишком быстрая тачка.

– Красивая машина, – сказала я.

– Да, только осталась без хозяина.

– Почему?

Я подумала, что, возможно, “Чероки” попал в аварию. Механизмы в мастерской Игоря отремонтировали, а вот хозяина починить доктора не смогли. И не ошиблась:

– Владелец на этой машине врезался в бетонное ограждение. Он остался жить, но позже умер в больнице. Теперь машину не забирают и ремонт не оплачивают. Ее сюда страховая компания привезла…

– Могу себе представить, как это было, – я вспомнила, удар “Жука” о зад УАЗа и то, как припечаталась лбом о рулевое колесо. Синяки под глазами до сих пор еще желтеют. – Жуткий несчастный случай…

– Нет, я точно знаю, что самоубийство. И сказал это ментам. Хозяин машины не пристегнулся.

– Может, просто из небрежности?

– Нет. Если ты не пристегнут – машина тебе все время об этом напоминает – тилинькает над ухом, пока мозг не вскипит. Долго ты не выдержишь. А тут – система работает, не отключена, а ремень безопасности отстегнут. То есть, он специально отстегнулся, когда решил в плиту бетонную въехать.

Что-то народ в нашем городе с ума сошел – люди не хотят жить, хоть ты их вешай…

В мастерской Игоря я попросила воды. Мне не пить хотелось, если честно, а плакать – я не могла больше слышать про самоубийства! Сразу вспоминала мужа, представляла, что он чувствовал, пока я летала по презентациям и мечтала о новых туфлях. А ведь я по-прежнему так и не знаю причин его смерти. Письмо Артема, которое я перечитывала каждый день, на самом деле ничего не объяснило. И не было мне покоя…

Вернусь в свой стеклянный кубик Рубика, и буду рыдать.

– Так вот, Катерина, – сказал Игорь, подавая мне неожиданной чистый стакан с прозрачной водой. – Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь из моих ребят услышал наш разговор. Я вам вот что хотел рассказать: у вас на машине был установлен маячок. То есть, вам надо это рассказать в милиции. Я все думал – как это так получилось, что огромный разогнавшийся грузовик, так точно в вашу тачку метил? И только когда маячок нашел – понял. Он вас издалека “видел”, вот и все. А, может, еще кто-нибудь ему по телефону обстановку на вашем перекрестке докладывал.

– Все серьезно, по-вашему?

– Серьезней некуда. Джон, видно, своими мыслями был занят, если та авария у него вопросов не вызвала. К тому же, его тоже тряхнуло, а он и так мозгом не силен. И я решил, что между вами…

Он увидел выражение моего лица, думаю, любопытное и ироничное, и осекся. Ладно, мне не стоит насмешничать – Футболист и автослесарь близкие друзья, почему бы одному за другого и не волноваться? Если у меня не завелось близких подруг, о которых я бы вот так откровенно волновалось, то это еще не значит, что и у остальных людей на планете Земля не может быть таких отношений.

– Я поняла. Давайте мне тот маячок – отнесу его следователю.

Игорь снова проводил меня в тот, первый дворик, где стоял “Жук”. Я села за руль и сказала ему, открыв окошко:

– Спасибо!

Джон

– Спасибо!!!

Вероника выкрикнула это с вызовом и со слезами. Я видел, что мой отказ она принимать не хочет. В висках продолжало покалывать.

– Спасибо! Я думала, что ты тот человек, к которому я могу обратиться, а ты!.. Ты кажешься таким настоящим, таким надежным, а на самом деле!..

Я сделал шаг к ней, хотел обнять, удержать, успокоить. Она отпрянула от меня и выскочила в коридор.

– Не нужны мне никакие адвокаты! Герман никогда мне сына не отдаст! А мой Санька у него уже два года. И ему плохо там, плохо! Герман его заставляет чуть ли не в одних трусах зимой ходить, кормит сырым мясом! А свекровь учит мальчика ненавидеть свою мать.

– Вероника, подожди… Давай подумаем…

– О чем тут думать? У тебя просто детей нет, вот тебе и все равно. Ты эгоист, пустой человек. Тебе сколько лет? Тридцать пять? Сорок? Сорок пять? А ты все только о себе думаешь!

Тут я слегка взвился:

– Зато у меня хватило ума черт знает с кем детей не делать! И лучше вообще не иметь детей, чем рожать их и отдавать в руки сумасшедшим! И уж если бы у меня был ребенок – я все бы сделал, чтобы он счастлив был!

– Вот и я пытаюсь – все!

Вероника открыла мою дверь – и выскочила вон. Я кинулся за ней, но поскользнулся в прихожей – наверное, на ее слезах – и подскочил к соседней двери, после того, как она захлопнулась.

И сколько я в ту дверь не бился – она не открыла.

Потирая виски, я вернулся к себе и последующие пять часов играл в “Сталкера” и допивал запасы алкоголя из ящиков моего стола.

К ночи я был пьян в стельку.

Катя

К ночи я была пьяна в стельку.

Мне для этого потребовалось чуть больше полулитра “Мартини экстра драй” и мешочек соленых фисташек. Да, это мой личный тайный грех – иногда я позволяю себе такое. Напиваюсь я всегда в одиночестве и делаю это не чаще раза в месяц. Иногда даже реже – если занята, если ничего не гложет, если проблемы решаются сами по себе.

Но не надо думать, что в выпивке я ищу лекарство от стресса. Стресс алкоголем не вылечишь. Помните Атоса? Он пил потому, что повесил свою жену, а, нажравшись, начинал говорить о повешенных. Его ошибки повторять нет смысла.

Я пью, чтобы затуманить мозг, сбить мысли с привычного курса, разглядеть сквозь алкогольную призму то, чего не видно обычным глазом. Кому-то нужен “ментос” для свежего решения, а мне – алкоголюс.

Я много раз практиковала этот метод решения проблем. Вот так же я напилась, когда пришлось бороться с конкурентами. Это было пару лет назад, когда в нашем городе вдруг появилось новое издание – “Бизнес-Гродин”. Не было бы смысла расстраиваться по этому поводу, но конкуренты нагло демпинговали и поливали всю мою команду грязью. Их журнальчик и выглядел по-деревенски, и тексты были слизаны из Интернета, да еще и с ошибками, и тираж у них был маленький, и схему распространения они у нас украли, но рекламодатели к ним пошли. Просто потому, что у них – дешевле. Такие уж у нас клиенты.

Мои менеджеры просто за голову взялись – “Бизнес-Гродин” становился все толще, а мы – все худели.

В один прекрасный момент одна моя давняя приятельница передала сплетню, распущенную конкурентами – дескать, у меня интимная связь с моим самым крупным рекламодателем – Банком “Конгломерация”. То бишь, с его президентом – Димой Олениным. Это было гадко – Дима был хорошим приятелем Артема, а я близко знала Веру Оленину. Да и тупая была эта сплетня, примитивная. А народ повелся! Я даже заметила, что Вера перестала мне звонить и держалась по отношению ко мне как-то напряженно. Видимо, сама не знала, кому верить.

Узнав о себе эти гадости, я всю ночь до утра пила “Мартини экстра драй”, закусывая орешками. Поздно ночью к моей пьянке присоединился Артем, и мы завершили ее оргией на двоих. Было здорово.

А утром у меня в голове было решение, которое я тут же претворила в жизнь. Я взяла кредит и увеличила тираж “Дел” вдвое, занялась вип-рассылкой, включив в нее всех рекламодателей “Бизнес-Гродин”, а менеджерам велела ни в какие разборки не ввязываться. Вместо этого – запастись свежими номерами конкурентского журнала и показывать клиентам, какие ошибки они допускают в своих текстах, какие косяки есть в их рекламных макетах. И не забывать о тираже.

Через полгода мы победили. “Бизнес-Гродин” прекратил свое существование.

Сейчас кажется, что та проблема была слишком простой. Что такое бизнес? Это просто деньги в конечном итоге, а никакие деньги не могут быть важнее жизни. События последних недель – совсем другое дело. Почему же так много людей, на первый взгляд вполне успешных, отказались от своего права жить? Эля Гайворонская, Горемыкин, хозяин “Джипа Чероки”. И мой Артем. И Ксения Овсянникова, жена Футболиста. Вот бы с кем поговорить на эту тему!

Но позвонить своему ангелу-хранителю я не решилась: в последний раз его голос звучал прохладно. Наверное, ему мои неприятности просто надоели.

Вместо Футболиста я решила набрать номер одной нашей общей с Гайворонской подруги – Наташки Девяткиной. Она была хозяйкой салона красоты и большой умницей. Так как я уже подпила, то решила этого и не скрывать. А что? Звонит подпившая вдова, ей тоскливо. Кто откажется с ней говорить?

Наташка, добрая душа, тоже не отказала мне в общении. Мы поговорили о том, о сем, о делах и общих знакомых. Разговор про Элю начался сам собой. И тут Наталья сказала, что бывший муж Эли очень удивлялся на похоронах, что она свои деньги оставила не ему. А кому? – спросила я. Ну, Эля была сиротой, а из всех родственников у нее осталась только сводная сестра. Причем, они познакомились не так уж давно. Эля сама рассказывала Наташке всю эту историю, притом в деталях. Однажды в квартиру Эли пришла девушка, которая оказалась ее сводной сестрицей. Выяснилось, что много лет назад отец Эли завел на стороне дочь, а теперь сестры познакомились. И с какого-то перепугу Эля оформила завещание на сестру. Наталья была уверена, что на похоронах той сестры не было – все лица были знакомые, никого нового.

А как же сестры узнали друг о друге? Оказалось, пожилая подруга мамы Гайворонской, работавшая с ней в Гродинском университете долгие годы, случайно познакомила их.

Я порадовалась, что Наташка такая любопытная и столько смогла мне рассказать.

…Около восьми вечера Сан Саныч, закончив обихаживать цветничок возле забора, зашел ко мне на минутку. Он с интересом рассмотрел бутылку “Мартини” и от бокальчика не отказался:

– Люблю дамское пойло, – рассмеялся он. – С удовольствием с вами выпью, Катя. Но вы бы в одиночестве этим не увлекались.

Пообещав, что не буду увлекаться, я подняла тост:

– За жизнь!

Сан Саныч как-то не удивился моей пафосности – понимал, с чего это я такие тосты поднимаю. Артема он хорошо знал. Только, вот, откуда? Оказалось, еще из университетских времен.

– Артем был единственным студентом архитектурного факультета, который интересовался экономикой, а я читал курс политэкономии архитекторам, экономистам и философам. Тогда мы с ним и познакомились. Ну и общались иногда. А пятнадцать лет назад я бросил преподавательскую деятельность. Надоело. Стал дворником, а в этот дом меня позвал Артем.

Сан Саныч вскоре ушел, а я включила телевизор – для фона, и долго размышляла на тему жизни и смерти, пока не уснула под какой-то боевик, где все стреляли и дико матерились…

Джон

За дверью кто-то дико матерился.

У меня дверь не картонная, но все равно было отлично слышно, как ругался тот мужик. Вдруг прозвучал голос Вероники. Не слова, а стон или плач, или всхлип…

Я вскочил на ноги и бросился к двери. В вертикальном положении голова снова принялась болеть. Одеваться мне было не нужно – я уснул прямо в штанах и рубашке.

Распахнул дверь: Вероника скрючилась в углу лестничной клетки, а над ней нависает крепкий мужик. Правой рукой он держит ее за волосы, а указательным пальцем левой руки тычет ей в нос:

– …Ты, стерва, не смей больше к нам ездить! Поняла? Еще раз попробуешь подойти к моему сыну – убью!

Думать мне было некогда – костяшки пальцев левой руки врезались в челюсть мужика. Он отлетел к перилам.

Обернувшись на Веронику, я увидел, что из уголка рта у нее стекала струйка крови. Она увидела мой взгляд и вытерла кровь. Но было уже поздно.

Герман – а кто ж это был еще? – скатился со ступенек в два кувырка. Я даже не помню – чем его ударил? Ногой? Кулаком?

Он заорал снизу, а я сказал ему что-то вроде “пошел отсюда на хрен”. Вернулся к Веронике. Присел рядом – она плакала. Сказала, что болит колено. Я взял ее на руки и внес в свою квартиру.

На Веронике были узкие джинсы, босоножки на высоких каблуках и обтягивающая майка, испачканная в крови. Не совсем подходящая форма одежды для особых миссий. А под всей этой красотой – несколько синяков, пара ссадин и солидная гематома на колене. Я принес ей мокрое полотенце. Она вытерла им лицо – размазанный макияж, следы крови. У нее оказалась разбита губа.

Я дал ей свою футболку. Нашел у себя специальный крем от синяков – ребята-спортсмены мне его рекомендовали. Потом строго спросил, за каким чертом она поехала к сыну? Было ясно, что, не уговорив меня похитить его, она решила сделать это самостоятельно. Назад ее доставил Герман. На щите.

– Я вдруг поняла, что если не увижу Сашеньку – с ума сойду! – ответила мне Вероника с присущим ей безумием.

Она больше не плакала, но нос у нее распух, а глаза опухли. Я налил ей в стакан виски, оставшийся у меня от вчерашней попойки, и дал хлебнуть. Потом пошел чистить зубы. От меня разило перегаром.

Когда я вернулся, Вероника подошла ко мне и прижалась, сдавив мои ребра так сильно, что я чуть не задохнулся. Ее губы были полуоткрыты, а в глазах я видел…

Неважно. Мне не пятнадцать, чтобы думать, будто любовь встречается на каждом шагу.

Под моей майкой ее тело было теплым и трепещущим. Мои пальцы нащупали глубокую ложбинку вдоль ее позвоночника – от лопаток до поясницы. Она откинула голову назад. Я опустил руки ей на бедра и ощутил, что мне не хватает воздуха…

– Если ты мне не поможешь, – проговорила она полчаса спустя, сидя на матрасе и перебирая мои влажные от пота волосы, – я покончу с собой.

Лежа рядом с ней, я мечтал о стакане воды, не имея сил встать.

– Что? – я прекрасно расслышал ее слова, только надеялся, что неправильно их понял.

– Ты не поверишь мне, но я давно думаю о смерти. Мне этого уже даже хочется. Не думай, что я испугаюсь, я не такая.

Перевернувшись на спину, я смотрел в ее лицо. Оно было спокойно и сосредоточено. Что это ей в голову пришло? Или она говорит такие вещи потому что…

– Ты знаешь, что произошло с моей бывшей женой?

– Нет. Ты был женат?

– Неважно. Это было слишком давно.

– И, знаешь, – она откинула голову назад, и я потерял ее взгляд, – иногда мне кажется, что я должна погибнуть в огне… Мне нравится, как это звучит: погибнуть в огне…

Смерть в процессе горения меня не возбуждала. Я уже открыл рот, чтобы вразумить Веронику, но тут зазвонил мой телефон, и я потянулся к нему через ее голое тело.

– Алексей Анатольевич? – я узнал его по номеру.

– Здравствуй, Женя. Как дела? – тесть говорил со мной тоном делового, хоть и снисходительного начальника.

– Пока еще никак.

– Но ты узнал хоть что-то? О ее парне. Это он забрал деньги Ксении?

– Нет… Алексей Анатольевич, я приеду к вам позже. Не сейчас.

– Я тебе мешаю? – в голосе бывшего тестя прозвучала легкая обида. Мне было не до его чувств.

– Нет, конечно, но я перезвоню вам позже. Всего доброго.

– Прощай, – ответил тесть сердито и отключился.

Вероника взяла мою рубашку и надела ее. Я хотел открыть ее грудь, но Вероника отвела мои руки. В висках закололо сильнее прежнего. Инстинкт самосохранения подсказал мне, что если я хочу избавиться от боли…

– Вероника, я помогу тебе.

Катя

– Екатерина Вячеславовна, я помогу вам, если это потребуется.

Павел Петрович был очень официален со мной.

– В чем вы мне поможете? – удивилась я. – Это я вам пришла помочь.

– Я помогу вам с любой вашей проблемой, если это в моей компетенции. Но вы рассказываете такие вещи, что странно слышать, – следователь наморщил нос. – Вы считаете, что все самоубийства в нашем городе как-то связаны, а мы должны бросить все дела и начать расследование по каждому конкретному случаю, несмотря на то, что у нас нет для этого никаких оснований.

– А какие основания вам нужны?

– Хотя бы заявления от родственников. Но родственников у умерших нет, – Седов смотрел мне прямо в глаза со сдержанной иронией. Очень сдержанной. От этого становилось не по себе. – Понимаете? А будь у нас все эти заявления, скажу вам по секрету, мы бы с таким делом в своем управлении просто не справились. У нас тут по улицам толпами бродят грабители, мошенники, насильники, черные риэлторы и прочая шваль. Нам с ними бы закончить, а раскрыть случаи доведения до самоубийств, когда нет свидетелей, а есть только вы, Екатерина Вячеславовна, для нас невозможно сложная задача. А доказать после в суде, что в спокойную и обеспеченную жизнь человека приходит некая сводная сестра и уговаривает этого человека принять смертельную дозу реланиума?!.. Не знаю, не было на моей памяти такого.

– Хорошо, – почти спокойно сказала я. – Разобраться, почему люди в Гродине себя убивают, вы не можете. А можете вы сказать, кто тот человек, который трижды пытался меня убить? И зачем?

– Мы работаем над этим. Эксперты обязательно исследуют маячок, который вы привезли.

– А, вдруг, эти покушения как-то связаны со смертью Артема?

– Это маловероятно, потому что ваш муж совершил самоубийство.

И тут рыжий следователь мне улыбнулся – устало, так, как улыбаются люди, которые где-то очень глубоко в своем сердце прячут отчаяние. Поднявшись со скрипучего стула, я огляделась – кабинетик меньше моей ванной, окно во двор-колодец. Седов тоже встал. На прощание он протянул мне руку.

Отъезжая от здания УВД, я с досадой подумала, что зря потратила несколько дней своей жизни на сбор всяких разных сведений о малознакомых людях, которые убили себя так же, как и мой Артем!

Правда, это было интересно. А какой же маленький наш город! Все друг друга знают, так или иначе связаны. Все сплетничают друг о друге, моют кости и с удовольствием делятся своими идеями на этот счет.

Начала я свое “расследование” с составления списка.

Ксения Овсянникова и Артем Шульгин перерезали себе вены в горячей ванной. Артем отдал кому-то три миллиона, заработанных своим трудом. А были ли деньги у Ксении, и передала ли она их чужим людям, я пока не знала.

Эля Гайворонская отравилась таблетками. Как сказала Наташа Девяткина, деньги Эли прикарманила, согласно официальному завещанию сестра Эли. Но как ее зовут и где ее искать – я тоже не знала.

Геннадий Горемыкин застрелился из ружья. Выяснить обстоятельства его смерти оказалось просто. Я съездила на его фирму, отвезла коллективу торт от имени своего журнала, как бы в знак сочувствия, и узнала много всякого разного. Он застрелился не совсем из ружья, а из обреза. То есть, не так, как Хемингуэй – нажав пальцем ноги на спусковой крючок, а держа обрез рукой, просто уперев полуметровое дуло себе в грудь. Обрез у него был незарегистрированный. Он остался в наследство от какого-то дедушки – то ли партизана, то ли лесного брата. Это уже, по сути, и неважно.

Важнее, что деньги Горемыкина пропали. Перед смертью беднягу бросила молодая – вторая, ясное дело – жена. Первую, тридцатилетнюю старуху, он сам выпер – вместе с дочкой. Через неделю после отвала молодухи, Горемыкин снял деньги со всех своих счетов и куда-то их дел. Это мне все в офисе рассказали!

Я даже не поленилась съездить ко второй жене Горемыкина, к Анне. Сказала ей, что хотелось бы подготовить в “Делах” материал “в память” о ее супруге. Будь девочка хоть чуть умнее, она бы удивилась – что за бред? Но Аня не удивилась.

Мы прелестно пообщались, и я разведала: как раз в день смерти Горемыкина Аня вдруг решила встретиться с мужем. Мне она сказала – поговорить, но было ясно – у девки кончились деньги.

Она остановилась возле дома мужа, а тут из калитки вышла женщина. Она несла в руке портфель с деньгами. Тут Анне позвонил один знакомый, с кем встретиться было бы веселее, чем с Геной Горемыкиным. И молодая жена уехала, не подозревая, что прямо в это время внутри дома сидит на их двуспальной кровати ее муж. Обрез направлен в сердце, а палец гладит курок…

Аня не услышала выстрела – ее “Лексус” уже доехал до конца улицы.

Я позволила себе эту реконструкцию, опираясь на слова Седова. Он рассказал, что во всех случаях, о которых я упомянула в его кабинете, было доказано именно самоубийство. Они сами сделали это.

Да, а еще есть владелец прекрасного “Джипа Чероки”, о котором тоже можно что-нибудь разузнать. Возможно, он тоже перед смертью отдал кому-то все свои деньги?

Только даже если я узнаю, кому были выгодны “гродинские самоубийства”, преступник останется на свободе, потому, что рыжий следователь Павел Петрович Седов не имеет основания открыть на него дело.

Паркуясь у своего дома, я слабо представляла, что мне делать дальше.

Джон

Паркуясь у своего дома, я хорошо знал, что мне делать дальше.

Во-первых, поесть. В последние дни у меня что-то не то с аппетитом. Даже не помню, когда ел в последний раз. Это неправильно. Мне нужны силы.

После еды я посплю – с полчаса. У меня снова кололо в висках, а глаза, словно песком засыпало. Я глянул в зеркало заднего вида и без всякого удивления разглядел там бледного, заросшего бородой типа с красными гляделками.

Борода у меня, в отличие от волос на голове – черная. Из-за нее я и похож на крашенного кавказца, если не бреюсь пару дней. Еще этот нос – мамин, с горбинкой. Она-то гордо называла его Ахматовским, а мне как назвать?

После сна я снова съезжу к дому Германа, на улицу Весеннюю. Хочу уточнить расписание сына Вероники.

Мальчика я уже сегодня видел. На вид ему четыре года. Мальчик светловолосый, с круглыми щечками и большими голубыми глазами. В его лице явно угадывались черты лица Вероники. Еще я заметил, что пацаненок очень тощенький. И забитый. Мало я видел детей, которые так покорно – не отвлекаясь ни на кошку, ни на грейдер – шли за отцом. Как зомби. Герман обратился к нему – он даже вздрогнул. Кажется, мальчику и впрямь плохо с папашкой.

Вероника была довольна мной. Она была такой нежной, что я терял волю. Только, кажется, моя воля уже давно потеряна. Чем кончится эта затея с похищением младенца? Моя любимая пообещала, что как только она получит Сашу, сразу сядет в самолет и исчезнет из моей жизни. Будто я отделаться от нее хочу! Я спросил – а я как? Она вряд ли понимает, что без Вероники, я как без сердца. Пустота будет внутри меня, я это чую.

Вероника же ответила на мой вопрос – не надо думать об этом. Мы найдем способ встретиться позже. Сейчас об этом рано говорить.

Другая сторона вопроса заключалась в том, что перед Германом я уже засветился. Как только я посажу Веронику с сыном на самолет – он будет ждать меня у подъезда. Возможно, с милицией. За похищение меня арестуют, и я буду сидеть в СИЗО до суда. Дадут мне… не знаю, сколько.

Но свое уголовное будущее с Вероникой обсуждать не стал. Раз я согласился ей помочь, значит, понимаю, что мне грозит.

Авдей ругаться будет. Мама расстроится…

Ладно, все.

И, словно поймав локатором трансляцию моей мысли, мне позвонил лучший друг.

– Приходи на пиво, – сказал он. И добавил: – Приезжала твоя Екатерина Вячеславовна. Но оказалась не твоя.

– Угу, – ответил я. – Пиво отменяется.

– С чего? – вредно спросил он.

– Занят…

– Работаешь?

– Да.

– Ну, пока.

Разговаривая с ним, я кое-что припомнил:

– Авдей, а твой двоюродный брат еще капитан корабля?

– Ну.

– Новороссийск – Одесса – Сингапур – Кейптаун?

– По-разному. А что?

– Мне скоро надо будет исчезнуть.

– Во что ты ввязался?

– Авдей, давай без этого. Мне нужна помощь.

– Ладно. Я поговорю с Владом.

Он все понял. Он поможет.

Дома меня ждала Вероника. Она просто порхала, говорила только о сыне. Требовала план мероприятия. Подробности. Предлагала всякие разные идеи – то всем в еду подсыпать снотворное, то кинуть дымовую шашку. Молча, я сварил пельмени и принялся за еду.

– Что ты молчишь? – трепыхалась Вероника. – Когда ты Сашу сможешь привезти?

– Дай мне полчаса, – попросил я, отставляя чашку с пельменями. Аппетит все не возвращался.

Вероника вдруг притихла. А когда я плюхнулся на матрас, подсела ко мне.

– Положи мне голову на колени и постарайся уснуть, – сказала она.

И мне вдруг дико захотелось спать.

Катя

Вчера вечером мне так дико захотелось спать, что я вырубилась около восьми вечера.

Это все от информативной перегрузки и отсутствия перспектив расследования. Ибо я занималась расследованием. Вроде бы шутя, вроде бы не серьезно, но ведь информация собиралась до кучи. И, кажется, я уже не остановлюсь – ну, хочу я знать, почему Артем покончил с собой и все! И я обязательно узнаю, какое такое преступление он мог совершить. Вот только немного наберусь мужества: маленькая могила – это слишком страшно.

А, между тем, всю ночь я спала беспробудным сном. Утром встала рано, свеженькая и полная сил. Отзвонилась в охранное агентство – у нас был договор, что бодигарды меня будут сопровождать, только если я куда-то уезжаю из дома, а в остальное время мой дом будет на сигнализации. Код сигнализации знала только я и мой садовник.

Сварила кофе, заметила во дворе Сан Саныча – он привез какие-то саженцы.

В моем саду машет лопатой Шон Коннери.

– Сан Саныч, – позвала я его, приоткрыв окно. В этом стеклянном доме были предусмотрены и специальные створки, заменяющие традиционные окна. – Идите кофе пить!

Он обрадовался:

– Ага, иду, спасибо!

На кухне вымыл руки и стал рассказывать, что купил эти саженцы, а теперь и думает, что сглупил. Разве в июне деревья сажают?

– Не знаю, – будучи человеком городским, совета дать я не могла. – Может, разного сорта деревья в разное время сажают?

Сан Саныч нахохлился в красном креслице около кухонного стола, сделал глоточек кофе и поделился:

– Раньше у меня подруга в садоводческом деле была – Клара Васильевна. Умерла несколько лет назад. Она высшую математику читала в нашем университете, а у нас дачные участки были рядом. Она в этих делах разбиралась! И только у меня какие вопросы – я тут же к Гайворонской…

– А дочь Эля у нее была?

– Да. А вы знакомы?

Надо же, какое совпадение! И точно Гродин – маленький город.

– Были знакомы, – уточнила я. – Эля умерла. А кто в институте еще с Кларой Васильевной дружил?

– Как Эля умерла? – Сан Саныч, оказывается, был не в курсе.

Пришлось рассказывать печальные новости. Садовник наш повздыхал, поохал и припомнил, что частенько на Клариной даче Лиля Семеновна Клыкова отдыхала.

– А Лиля Семеновна – историк и белоручка, – рассмеялся Сан Саныч. – За холодную воду не бралась. А уж заставить ее полоть было невозможно. Зато она всегда умела рассказать что-нибудь интересное – много читала, всем интересовалась. Мы с ней, бывало, сядем под яблонькой, и лясы точим, а Клара тем временем огород пашет.

– А не знаете, правда ли, что у мужа Гайворонской была дочь на стороне?

Карие яркие глаза Сан Саныча прямо-таки сверкнули:

– Это как-то со смертью Эли связано?

– Да, связано. Понимаете, она совершила самоубийство. Как и Артем. И не только, ведь, она.

Тут Сан Саныч стал задавать вопросы, а я на них отвечать и мои ответы звучали очень даже веско. Это на таких, как Седов, не производит впечатления, буквально ничего, а людям нормальным непросто уложить в своей голове столько противоестественных историй.

О сводной сестре Эли мой садовник ничего не знал, но он, не отходя от кассы, набрал номер Лили Семеновны. Они до сих пор, оказывается, общались.

– Лилечка, кто информировал Элю Гайворонскую о том, что у нее есть сестра? – этот вопрос Сан Саныч задал исследователю Средневековья после всех приветствий и вежливых вопросах о состоянии здоровья.

Лиля Семеновна стала что-то говорить ему, и беседа стала развиваться в нужном направлении.

– Ты можешь встретиться с ней сегодня, после часу? – спросил садовник, отстранив телефон от щеки.

– Конечно!

– У нее в двенадцать – занятия по у-шу, а после она может тебе уделить полчасика для беседы. Идет?

Конечно, я согласилась.

Джон

Конечно, Вероника согласилась с моим планом.

Он был очень прост. Я просто уведу малыша из дома, из его комнатки на втором этаже, во время дневного сна. Причем я не собирался входить в дом обычным путем. Был у меня в запасе один трюк. Все-таки, не зря же я поддерживаю физическую форму!

Вероника сказала, что ночью было бы лучше украсть ребенка, но я возразил: ночью эти милые люди, Герман со своей мамашей, выпускали во двор большого кабеля, а еще я разглядел на заборе кнопку сигнализации. Этими системами все дома в Гродине оснащены. Они реагируют на все – даже на кошку, которая потерлась об ограду. А потом дом окружают вооруженные АК молодчики в черных масках на мордах. Да ну их!

Днем же все было проще. Утром бабушка – располневшая пожилая дама с ведьминским выражением лица – возила мальчика в какой-то образовательный центр для малышей. Иногда их транспортировал Герман, а иногда – вызывалось такси. К двенадцати они возвращались на свою Весеннюю улицу. Бабушка готовила обед на кухне, а мальчик играл во дворе.

После обеда мальчика отправляли наверх, в спальню. С помощью оптики и сидя на ветке дуба, растущего на улице за домом, я разглядел, что днем парень не спит. Он просто играет в постели. Бабуля в это время тоже предпочитает полежать и отдохнуть. Сигнализацию на это время она не включает, только запирает калитку и двери дома. Отец днем не появляется. Но я следил за домом всего три дня, Вероника очень торопила.

Тихий час длится добрых два часа. Затем бабушка снова топает на кухню. Она готовит небольшой перекус, а в четыре бабушка с малышом едут в бассейн. Бассейн у них чередуется с английским. Вечером приезжает Герман. Но Герман может и не приехать.

И Вероника была права – ребенка воспитывали странно. Бабушка невозможно баловала. Каждый раз из города мальчишка приезжал с новыми игрушками и измазанный шоколадом. Зато отец был не просто строг, он был строг до жестокости. Уверен, именно сейчас Герман начинал осознавать, что мучить сына почти так же приятно, как издеваться над женой. Только переступал порог, как начинал строить ребенка. Не то он говорит, не там сидит, медленно ест, слишком громко топает по лестнице. Частенько папина рука хватала Сашу за ухо. И, кажется, очень больно. Мальчик должен был не просто выполнять папины приказы, а – быстро! Быстро, я сказал!

Мне в детстве никогда никто не приказывал. А если пытались, то потом долго в этом каялись.

В общем, мальчика было жаль. В какой-то момент я вспомнил Ксю. Было в них что-то общее. Но не надо обманываться – украв Сашу у отца, я не верну Ксю.

Вероника предупредила, что мальчик послушный, сразу мне доверится, если я скажу, что отведу его к маме. Он не закричит, не позовет папу. Потом мы сядем в мою машину и уедем.

Я представил себе, как будет счастлива Вероника. Только мне не будет так же хорошо, как и ей. Она уедет от меня. А я стану матросом или кем мне скажут на торговом судне, и убуду из страны. Скорее всего, моя работа будет нелегальна, и пенсии я не заработаю…

Зато и срок не получу. Да и зубы целее будут.

Ни на одно предприятие в своей жизни я не шел с таким тяжелым сердцем.

Долго размышлял – как мне говорить с мамой? Если я поеду к ней, то не смогу ей соврать. Я сорок лет ей не врал, а тут, вдруг, начну. Сказать правду – не могу. Она не должна ничего знать. Это будет гарантией ее безопасности. Лучше позвоню и скажу, что уезжаю за границу. Не подумайте, что ложь по телефону за ложь не считается. Зато это будет убедительная ложь. Я смогу в трубку, не видя мамин внимательный взгляд, сказать: еду в Нью-Йорк, к Гарику Левитину. Она знает о моем приятеле, который уехал в США лет двадцать назад, а мы еще в школе вместе учились. Он все звал – в гости и подзаработать, но я чего-то не решался. Да, это хорошая версия.

Итак, остается незаконченным только одно дело. Дело об исчезновении пяти миллионов моего тестя. Я не успеваю их найти. С Вероникой так ураганно получилось.

С другой стороны, Ксю права – что он так о деньгах беспокоится? И, ведь, можно в милицию обратиться. Пусть они ищут, это их обязанность.

Я поехал к тестю. До начала моей операции оставалось три часа. Хватит времени, чтоб тесть мне шею вымыл. По самые помидоры.

В принципе, так и случилось. Алексей Анатольевич был мною недоволен до крайней степени. Еле в руках себя удержал, чтоб не врезать мне, когда я сказал, что еду в Нью-Йорк. Я был абсолютно терпелив и корректен. Ни на тунеядца, ни на дармоеда не реагировал.

На прощание я дал ему прочитать письмо Ксю. Возможно, в качестве мести. Прочитав его, Алексей Анатольевич посмотрел на меня ненавидящим взглядом.

– С тобой каши не сваришь, – сказал он убийственным тоном.

Но я ничего не почувствовал. В моем сердце было пусто.

Катя

А моем сердце зарождалась надежда.

Надежда, наконец, узнать правду.

Около одиннадцати утра Сан Саныч взял свои саженцы и снова поехал на рынок – искать того, кто продал ему этого хомячка. Ну, то есть, как в той истории с медведем.

Проводив его, я приняла душ, навела красоту и села в машину. Уже выбралась из Шемякинского леса и только тогда сообразила – а что же я своих горилл не позвала? Ну и ладно. Думаю, нападения на меня прекратились. Идея с охранниками сработала, к тому же, я сменила место жительства. Может, Андрей Карагодин меня потерял?

Лиля Семеновна сидела на красненькой пластиковой лавочке с эмблемой известного интернет-провайдера. Я сразу узнала ее – она идеально подходила под описание Сан Саныча. Изящная, маленькая, с каштановым каре, чуть взлохмаченная ветром, но непреклонная. Не знаю, что чему противостоит эта женщина, но получается у нее восхитительно. И губки бантиком!

Я вышла из машины и подошла к ней.

– Здравствуйте, я Катя!

– Здравствуйте, – она чуть откинула голову, чтобы видеть мое лицо. Мне показалось, что в глазах Лили Семеновны прячется грусть. Надеюсь, это не я ее расстроила.

– Подвезите меня к дому, – не попросила, не приказала, а просто произнесла она.

– Ладно, хорошо.

В машине Клыкова поправила прическу. У меня мелькнула мысль – кого-то она мне напоминает своим носиком с горбинкой и спортивной осанкой.

Я спросила:

– А вы долго Клару Васильевну знали?

– Да, мы еще в одном классе учились. Вы же хотели спросить про сестру Эли?

– Да. По-хорошему, мне найти ее надо. Не знаете, где?

Лиля Семеновна пожала плечами.

– Ни точного адреса, ни телефона не знаю, к сожалению. А, вообще, я очень раскаиваюсь, что влезла в эту историю. Ты же хочешь узнать, почему Эля умерла? Ой, ничего, если я буду “тыкать”? Это у меня от невоспитанности.

Чувство юмора Лили Семеновны было слегка своеобразным.

– Мне будет приятно, если вы будете мне “тыкать”.

Она удовлетворенно кивнула и начала рассказывать:

– Сейчас мне кажется, что я была пешкой. Дело так было. Я уже несколько лет хожу в группу у-шу. Там все старушки, пара дедов, а люди моложе пятидесяти не встречаются. И вдруг появляется молодая женщина. Лет тридцати. Светленькая такая. Я ее только увидела и думаю: что она тут делает? Ей надо в клубы ночные, в кафе, куда молодые мужчины ходят. По секрету, в ней ощущалась какая-то женская обиженность. Может, парень ее бросил, может, развод только что пережила, а то – и похуже. К нам одно время Эльвира ходила, после смерти ребенка… ох, все бывает! Жизнь жестокая. И про своего сына вспомнила. Думаю, может, познакомить их? Ну, кто знает, что из этого выйдет. Он один, она одна. Но это глупая была мысль. Джонни сам знакомится. Да и не любит он печальных женщин. Пока я думала об этом, новенькая девушка уже возле меня оказалась. Мы несколько раз занимались рядом, я ей помогала. У меня уже опыт, а она была прямо деревянная…

Лиля Семеновна, кажется, тянула время, но я ее торопить не хотела. Пусть уж она выговорится. Думаю, сын нечасто с ней общается. Одинокий эгоист. Джонни… Клыкова… Я внимательно посмотрела на собеседницу, которая только продолжала подбираться к сути своего рассказа. И сделала один вывод.

– …Мы стали с ней разговаривать, потом оказалось, что в одном районе живем. Стали вместе домой ездить. Меня иногда сын отвозил, но я решила, что с молодой женщиной мне интереснее общаться. И еще мне казалось, что я ей нужна. Она все время мне что-то рассказывала – о детстве, о том, как спортом занималась в секции гимнастики, но ничего не выходило. Наконец, я поняла, что девушка, ее Лида звали, абсолютно одинока. Подруги, вроде были, но все замужем, с детьми, а она – одна. Потом уже Лида призналась, что сама недавно развелась с мужем. Несколько лет назад она вышла замуж за мужчину с ребенком. Общих детей у них почему-то не получилось. Тут муж нашел себе другую, а с Лидой развелся. И она как-то из жизни выпала, да еще и выпивать стала. За месяц до нашей встречи, она взяла себя в руки и решила, что все, надо или жить, или не жить. Бросила пить, нашла новую работу. У-шу занялась. Но было ясно, что женщина еще стоит на грани – начнет она новую прекрасную жизнь или нет, еще не было до конца ясно. Иногда она пропускала занятия, а потом признавалась – запой. Однажды, мы о семье разговорились. Лида рассказывала про маму, которая ей и оставила неудачливость в наследство. И про папу. Оказалось, мама родила Лиду от женатого мужчины, тот признал ребенка, но семью не бросил. Иногда он появлялся, дарил дочери подарки, общался с ней, но настоящим отцом не был. И у него была другая дочка – от жены. Папа умер пятнадцать лет назад, а мама – совсем недавно. Папина фамилия была Гайворонский. Ну я и ляпнула, что знаю ее сводную сестру, дружила близко с ее мамой. А мой сын встречался с Элей какое-то время. Но у них что-то не срослось, впрочем, как и со всеми, с кем бы он не встречался.

– И вы предложили познакомить обеих девушек?

– Лида сама попросила. Я позвонила Эле. А она тоже была в таком настроении, что хуже некуда. Очень боялась чего-то или кого-то. Кажется, ей угрожали, за ней следили. В милицию обратилась – ей посоветовали нанять охрану. А родных людей нет, и муж предал, и друзья, каждый своим занят… Ты же не обижаешься? Ты же была ей подругой?

– Мы были знакомы. Не близко, но знакомы.

– То есть, ты о ее проблемах знала? Об Элиных проблемах?

Я кивнула.

– Эле тоже был нужен кто-то… Они и познакомились. После этого и до самой смерти Эли я видела только Лиду. Она регулярно ходила на занятия, повеселела и регулярно благодарила меня за встречу с сестрой. Все звучало так искренне, что я очень радовалась за них обеих. А надо было Эле позвонить!

Лиля Семеновна вдруг поднесла к губам левую руку, сложенную в кулачок и куснула указательный палец.

Я утвердилась в своих догадках.

– И после смерти Эли Лида пропала, – сделала я вывод.

Лиля Семеновна огорченно покачала головой.

Джон

Вероника огорченно покачала головой.

– Джон мы не сможем уехать вместе. Мне придется с Сашей спрятаться.

– Но где? Я же могу потом приехать к вам! – этот последний наш разговор случился уже в машине, по дороге к дому Германа. Мы как раз проехали мамин дом и свернули в квартал частных домов.

Мне не стоило заводиться на эту тему. Я терял лицо, умоляя Веронику не оставлять меня, но ничего уже не мог поделать с собой. Помнил же, что мы сразу решили – она с Сашей уедет на Украину, где живут ее дальние родственники. И я уже знал, где буду скрываться. А теперь, перед самой разлукой, вдруг подумал – почему мы не можем быть вместе?

– Так и для тебя будет лучше, – уговаривала Вероника. – Ты же не предназначен к семейной жизни. Ты говорил это.

– Хорошо. Все, забыли.

Я остановил “Козла” на углу Весенней улицы. Уже выключил мотор и собирался выскочить из машины, когда Вероника вдруг положила мне на плечо руку.

– Джон, – она смотрела мне прямо в глаза. – Я бы могла тебе соврать, но я не хочу. И обещаю, что постараюсь что-нибудь придумать. Ты – особый случай в моей жизни…

Она была ко мне так близко. Еще так близко. Я положил ей на шею ладонь и приблизил ее лицо к своему. Чтобы видеть ее глаза. Но смотреть в них было больно. Тогда я тронул губами ее губы. Она подалась вперед, ее поцелуй должен был стать глубоким и памятным.

Ни к чему.

Я выскочил из машины, вытер рот о плечо.

В три прыжка добрался до нужного мне дерева. Огляделся – никого. Пустынная улица, залитая солнцем. Сиеста по-гродински.

Подпрыгнул и ухватился за крепкий сучок над головой. Ногами зацепился за ветку пониже. Поднялся до нужного мне уровня и стал на толстый сук. Оттуда мне надо было прыгнуть на забор. Прыжок обещал получиться зашибенный. Расстояние от сука, на котором я балансировал, придерживаясь за ветку над головой, и до забора было не меньше двух метров. Забор был выстроен в два ряда из красных кирпичей.

Вообще-то это был не первый мой подвиг подобного рода. Несколько лет назад я бродил с ребятами, которые балдеют от того, что ищут всякие заброшенные промышленные сооружения эпохи коммунизма и скачут по ним, как мартышки. На один такой завод мы проникали таким же способом – с дерева.

Я сосредоточился и прыгнул. Уцепившись за кирпичи забора, похвалил себя, что надел кожаные перчатки с толстым утепляющим слоем внутри. В бетон по кромке забора было вкатано бутылочное стекло. Я порезался, но, благодаря перчаткам, не сильно. А в остальном все прошло отлично – даже коленями в кирпичи не впечатался. Берцы – отличный амортизатор.

Подтянулся, постарался не попасть коленом на особо крупные осколки. Привстал на ноги, опираясь одной рукой о кирпичи под ногами. Отсюда мне предстояло прыгнуть во второй раз – до балкончика в комнату Саши. Дверь на балкон была открыта. Лишь бы мальчик не испугался и не закричал до того, как я смогу ему объяснить, зачем появился.

Расстояние от забора до балкончика было меньше, чем от дерева до забора, но я бы не советовал людям неподготовленным повторять мой прыжок.

Прыгнул и вцепился в кованые перила балкончика. Подтянулся на руках, перелез через ограждение. Заглянул в комнату.

Мальчик стоял у балконной двери и смотрел на меня огромными голубыми глазами. Я присел, чтобы стать с ним одного роста.

– Меня прислала за тобой твоя мама. Лезь ко мне на плечи – мы с тобой пойдем к ней.

– Папа меня убьет, если я пойду к маме…

– Малыш, мы сбежим от него. Не бойся.

Он стоял на месте, не шевелясь, будто окоченел. И вдруг тихо заплакал. Его маленькое сердечко разрывалось между страхом и любовью.

Мне показалось, что в доме послышались голоса.

– Ты только не кричи, – попросил я мальчика.

Протянул к нему руку, тронул за локоток. Какой же мальчик маленький! Дети все такие ли только он? Саша все не шевелился. Тогда я снял с плеча специально подготовленную переноску из ремней, которую соорудил сам. Это было нечто вроде той штуки, в которой мамы носят младенцев, но для человечка побольше. Саша позволил мне надеть на него постромки. Я повернулся к нему спиной и тоже продел руки в петли. Осторожно приподнялся. Мальчик висел на моей спине, как рюкзак. Он весил около двадцати килограммов. Прыгнуть с ним на забор я еще мог, но на дерево – конечно, нет. Но это и не придется.

Тут совершенно отчетливо за дверью прозвучали шаги. Заметив, что изнутри нет щеколды, я выскочил на балкончик. Во дворе по-прежнему было тихо. Я перелез через перила.

– Малыш, держись!

Мой прыжок был рискован до крайней степени. Он длился меньше секунды, но в середине совсем короткого полета я понял, что нас вдвоем Земля притягивает куда сильнее, чем меня одного. Поэтому я вытянул руки так, что они чуть не выскочили из плечевых суставов, и… зацепился за забор. Плечи рванула боль, ребенок всхлипнул. Он испугался. Ничего.

Бормоча ему, что все в порядке, я взобрался на кирпичную кладку. На этот раз выбрать место без стекла для колен не удалось и несколько осколков впилось в кожу. С трудом балансируя, я стал снимать “рюкзак” со спины. Это было настолько непросто, что я уже решил прыгать с ребенком.

И тут увидел, что мой “Козел” стоит прямо под нами. Тент Вероника тоже убрала. Тогда я исхитрился снять одну постромку с плеча, а на второй стал спускать малыша вниз. Вероника уже стояла на сидении и тянула руки к сыну.

– Эй, что тут творится?

Обернувшись, я увидел Германа. Он стоял на балкончике, с которого мы только что прыгнули. Решив не вступать в переговоры, я продолжал делать то, что делал. Через пару секунд пацаненок оказался в руках Вероники.

Тем временем, Герман перешел к ненормативной лексике. Вероника села на место водителя. Надо было подождать, пока она немного проедет впереди, ибо прыгать в машину я опасался.

Герман выдал новую матерную руладу, такую заковыристую, что привлек мое высочайшее внимание. А в руках у него было ружье. По-моему, “Сайга” 410.

Прыгнуть вниз я мог только через пару секунд, не раньше – “Козел” еще не освободил мне место для прыжка. Поэтому я решил провернуть обманный маневр. Улыбнулся отцу малыша и выставил вперед правую руку.

– Спокойно, не надо стрелять! Мы все не хотим неприятностей!

Зависла маленькая пауза. Я молился, чтобы он не выстрелил, а уж если бы и выстрелил, то не дробью.

Звук мотора удалялся. Можно было бы прыгать, но я не хотел отводить глаз от Германа. Тут его лицо расцвело улыбкой, и он выстрелил. Мне показалось, что мерзавец промазал. Но отчего-то вдруг чертов забор подо мной покачнулся, и я полетел с него. Причем не вниз даже, а куда-то назад, на дорогу. Это потом я понял, что Герман стрелял всего с полутора метров и удар пули столкнул меня с забора.

Над крышами домов разнесся грохот выстрела, и я потерял сознание.

Катя

Раздался грохот, и я нажала на педаль тормоза.

Грохот сопровождался сильнейшим ударом по капоту моей маленькой машины. Боже, это был человек! Откуда он приземлился на моего “Жука”, было неясно. На капот человек упал спиной – наверное, сломал себе позвоночник! – а потом скатился с машины на землю, под колеса.

Выскочив из машины, я кинулась к упавшему, глянула ему в лицо и не поверила своим глазам: это был Футболист!

Только я оказалась рядом, он открыл глаза и тихо сказал:

– Скорее, надо уезжать…

Потом попытался подняться – с ловкостью таракана, случайно перевернувшегося на панцирь. Взгляд у него был безумный, наверное, от боли и от шока после падения. Я попыталась помочь ему встать и только тут разглядела на майке кровь. Он был ранен в живот, а это, как я слышала, дико опасно! Я же ему жизнью обязана – вспомнилось вдруг. Он застонал, отчетливо скрипнул зубами и сам влез в машину. Там, кажется, отрубился.

Я погнала “Жука” скорее в больницу.

Раздумывать, как и почему Футболист с пулей в брюшной полости свалился прямо на мою машину, я не стала. Гродин – маленький город, мы тут все друг за другом ходим. А как он оказывался рядом со мной в самые критические моменты моей бытности? Нет ответа… Случай – великая сила.

Кстати, мне показалось, что когда я вывернула на эту улицу, на следующем перекрестке мелькнул “Козел” Клыкова. Он сворачивал вправо и двигался довольно быстро. Водителя разглядеть не удалось.

Тем временем, Футболист пришел в себя.

– Екатерина Вячеславовна, – он мужественно справился с моим выдающимся отчеством. Бедняга! – на его губах выступила кровь.

– Просто Катя.

– Мне нельзя в больницу, – простонал он и добавил с кривоватой улыбкой: – просто Катя…

А мне как его назвать? Джоном? Глупо как-то. Дядьке сорок лет, а он – Джон. А что делать?

– Джон, не глупите! Вы в живот ранены!

– Все равно… Они в милицию сообщат. Тогда их найдут. Нельзя…

– Господи, кого еще найдут?

Он потерял сознание. Я даже запищала от ужаса: что делать?

Папа!

– Папа, у меня человек раненый в живот! – закричала я в трубку. – Папа, его нельзя в больницу! Что делать?

Родитель впал в состояние шока. У меня никогда в жизни не было проблем, требующих вмешательства предков. И вдруг, такое – в мои-то годы! Я стала путано объяснять, что это тот самый человек, который трижды спас мне жизнь. Надо помочь! Наконец, папа стал соображать:

– Вези его к себе в дом. Я привезу одного парня, он военных хирург. А как он был ранен?

– Не знаю! Я не видела!

Я все время оборачивалась назад и молилась, чтобы меня не остановили постовые. Футболист казался полумертвым. По дороге я позвонила и Сан Санычу, который сегодня не работал в моем саду, чтобы проконсультироваться, говорить ли о случившемся Лиле Семеновне?

Садовник на новость отреагировал сдержано и сказал, что Клыковой звонить обязательно. Она не из тех, кто будет закатывать концерты, а сам Сан Саныч съезди за ней и привезет ее в мой дом.

И я позвонила матери Футболиста. Это была уже третья за последние пятнадцать минут речь на одну и ту же тему, так что мне удалось быть максимально эффективной. Лиля Семеновна выслушала меня не перебивая, потом слабо охнула и сказала, что готова ехать.

Донести Джона от моей машины до дверей дома оказалось невозможной задачей. Он не приходил в сознание, а из раны сочилась кровь. И мне было его очень жаль – лицо осунулось, проступили морщины, которых я не видела, пока он был здоров, да еще эта небритость… И ему, наверное, больно. Было больно и будет, когда доктор приведет его в чувство.

Я взяла его за руку и села на ступеньку салона.

Потом приехали сразу все. Сан Саныч привез на своей пятнадцатилетней, но ухоженной “Митцубиси” Лилю Семеновну, в сопровождении спаниеля Дюка. Прибыл и папа с высоким, очень худым человеком – Сергеем Алексеевичем Антоновым, который и был тем самым обещанным мне по телефону военным хирургом.

Лиля Семеновна, и вправду, держалась великолепно. Подбежала к сыну, погладила его по лицу, выпрямилась и пропустила доктора. Я увела ее на кухню и налила воды.

– Какой у вас дом, – сказала Клыкова, отпив воды. – Никогда не видела ничего подобного.

– Это мой муж построил…

Она помолчала и робко спросила:

– А где это все случилось?

– На улице в частном районе. Я от вас ехала и решила немного дорогу сократить – по Весенней.

– И Лида на Весенней жила… Мы как-то ехали на такси, она там вышла.

Мы вышли в холл, где военный хирург осматривал Футболиста.

– Огнестрельное ранение, пуля застряла у печени. Нужна операция, – сказал Сергей Алексеевич. – Операцию будем делать в моем госпитале, иначе нельзя.

И мы отправились в госпиталь. По дороге я просила, чтобы выполнили просьбу Клыкова и не сообщали в милицию о его ранении, а больше ничего объяснить не могла.

– У парня есть оружие? – спросил Сергей Алексеевич.

– Нет, – уверенно ответила Лиля Алексеевна. – Он не верит в оружие.

– Теперь уже верит, – как бы про себя сказал хирург.

Операция длилась три часа.

Джон

– Операция длилась три часа, – сказала мама.

Я видел ее и не видел. В принципе, я все помнил и знал, что был ранен, что меня оперировали. И даже то, что в милицию о моем ранении не сообщат – тоже знал. Это мама уже рассказала. Но все равно сознание у меня было дискретное – я то проваливался в сон, то… Нет, другое ощущение я не могу описать. Это было воспоминание о Веронике. Оно было хуже, чем пулевое ранение.

– Мам, а ты как сюда попала? – это я снова выплыл из очередного провала.

Она стала рассказывать про Катю. Ну, да. Катя, просто Катя. Это я на ее машину приземлился. Сильно, наверное, помял.

– Катя мне все рассказала о вас, – невинно сообщила мне мама. – Так это с тобой случилось из-за гродинских самоубийств? Сначала на Катю покушались, потому что она жена покончившего с собой архитектора, а теперь – на тебя? Из-за того, что ты был мужем Ксюши?

– Нет…

Мама, пристально смотревшая на мое лицо, вдруг с ужасом спросила:

– Что это с тобой? Ты… плачешь?..

Я закрыл глаза.

Катя

Я закрыла глаза.

Так устала из-за этого Футболиста, что просто с ног валилась! И ведь неясно, что с ним произошло. Он только сказал Лиле Семеновне, что ранение никакого отношения к самоубийцам не имеет. К Джону пустили только его маму, но тут я не в обиде – мы, ведь, едва знакомы.

Надо бы поспать. Если операция прошла удачно, то Джона привезут в мой дом завтра. Сергей Алексеевич не может его долго держать в своем госпитале. А домой его везти, оказывается, опасно. Он сказал маме, что его будут искать. И у Лили Семеновны он не будет в безопасности. Первое же место, куда сунутся те, кого опасался Джон – это дом его матери. А кого опасался Джон?

Но я не против его присутствия, а если Лиля Семеновна захочет жить здесь и за сыном ухаживать – даже буду рада. Мне приятно ее общество. А если ей трудно будет, я помогу. Долг чести, если кто понимает…

Не успела я задремать, как мой телефон затренькал. “Игорь-автослесарь”:

– Что с Клыком?

Оказалось, что о ранении друга он узнал от Лили Семеновны. Она сама ему позвонила, но сказала всего два слова, потому что от Джона отходить далеко боялась, а в отделении реанимации телефонами пользоваться запрещали. Она и перекинула на меня все стрелки.

– А что с его машиной? – задал второй вопрос Игорь.

Про машину-то мы все забыли! К счастью, этот парень, автослесарь, взял все на себя:

– Я пробью по своим каналам… Но все равно надо написать заявление о том, что УАЗ украли. Мало ли чего преступники, напавшие на Джона, совершат с помощью его машины. Скажите об этом тете Лиле.

Я хотела сказать, что уверена – не преступники машину Клыкова угнали, но не успела. Игорь повесил трубку.

…На следующий день моего ангела-хранителя привезли в мой дом. Я подготовила ему вторую спальню. К сожалению, на две спальни приходилась только одна ванная, смежная с обеими комнатами, и я перетащила свои средства гигиены в ванную на первом этаже.

Тут я задумалась – не слишком ли я добрая?

А, глядя на бледное лицо Джона, на Лилю Семеновну, кусавшую кулачок, я успокоилась. Они тут пробудут далеко не всю жизнь. Как-то эта эпопея завершится и все вернется на свои места. Я буду выпускать свой журнал, звездить на презентациях, покупать наряды для вечеринок в дорогих местечках и отдыхать за границей. А Джон уйдет в свою жизнь, уж и не знаю, в какую именно. Мы будем перезваниваться с Лилей Семеновной, вспоминая это лето. Рано или поздно так и будет.

Джон почти все время спал, как младенец. Первую неделю каждый день, а потом только раз в неделю к нам приезжал Сергей Алексеевич. Он осматривал Джона и потом пил с нами чай. С нами, то есть, с Лилей Семеновной, Сан Санычем и со мной. Прогнозы по поводу здоровья Джона доктор давал положительные, его беспокоило только то, что пациент уж больно кислый.

И это была правда – он был подавлен и совсем не говорил. Даже с мамой, а ведь, как я поняла, они были очень близки. Джон лишь повторил, что дома его уже ждут, и попросил Сан Саныча, которого, оказывается хорошо знал, связаться с одним человеком. Тот человек должен был заплатить Джону за работу. Этими деньгами Клыков хотел расплатиться за лечение. Все стали говорить, чтобы он не парился, что все и без него будет оплачено, а Сергей Алексеевич сказал, что он денег за операцию не возьмет. Тем более, что случай был интересный. Но тут Джон закрыл глаза, и все смолкли.

Ел он плохо, зато чуть ли не через десять дней после операции стал пытаться вставать. Я это видела, и мне как-то не по себе становилось – это он хотел скорее уйти из моего дома. Первое, что мне сказал – спасибо, а второе – я уйду, как только смогу. Сначала он садился в постели, потом спускал ноги в широких пижамных штанах с постели, а потом вставал. Три раза он это делал и три раза падал без сознания.

Сергей Алексеевич говорил, что все дело в пониженном давлении и истощении организма. Надо есть, а Джон даже бульоном давился. Он говорил, что его тошнит, но думаю, он просто ничего не хотел.

Приехал Авдей, так, оказывается, называл Игоря Джон, он обнялся с Лилей Семеновной и ушел с ней в комнату Джона. Потом мне Лиля Семеновна рассказала, что нашелся “Козел”. Его бросили в лесу, за городом. Сейчас УАЗ стоял в мастерской Авдея.

В тот первый вечер пребывания Джона в моем доме, я позвала всю его свиту пить чай. Авдей, Лиля Семеновна и Сан Саныч разместились в модных креслах в моей гостиной. И тут же Сан Саныч, блестя карими глазами, стал спрашивать – откуда я знаю Клыкова, и что нас связывает на самом деле? Я стала рассказывать.

Лиля Семеновна всю эту сагу уже слышала, но в целом интерес, который проявляла моя аудитория, очень вдохновлял. В итоге я не удержалась и озвучила – для Сан Саныча и Лили Семеновны уже не впервые – свою идею о “гродинских самоубийствах”. Тут, очень кстати, Авдей напомнил мне о хозяине “Джипа Чероки”, который на полном ходу врезался в бетонное ограждение дороги.

А Лиля Семеновна с ужасом произнесла:

– Так ведь это сын моей подруги – Валера Гордеев, я недавно была на его похоронах!

Гродин – маленький город. Устала я это повторять.

– Как я могла про это забыть? – удивлялась себе Лиля Семеновна.

– А деньги у него пропали? – спросил Сан Саныч.

Истрик-медиевист пожала плечами:

– Я не спрашивала об этом у Валечки, но могу уточнить. Да, Катя, а почему ты ни разу не вспомнила про Ксению, бывшую жену Джонни? Она покончила с собой, а перед смертью со счетов сняла пять миллионов. Ее отец просил Джонни узнать, куда они делись. Я даже решила, что из-за самоубийств Джонни и подстралили.

От удивления я потеряла дар речи.

– Вот оно, что… – произнесла я, в общем-то, слабо понимая, смысл собственной реплики. Тем не менее, обрывки мыслей стали сами по себе соединяться в осмысленные фразы. Теперь многое стало ясно.

Потом вся компания заговорила о здоровье Джона, а мне пришло в голову, что надо покормить гостей. Пожарить мясо было делом недолгим, нарезать салат – тем более.

Занимаясь готовкой, я думала о том, что раскрыть тайну “гродинских самоубийств” может только профессионал. Собрав еще немного сведений, я все равно снова пойду в милицию. Причем не к Седову, а к его начальству. Павел Петрович обидится, но дело того стоит. А если привлечь прессу? “Дела”, всего-навсего, рекламное издание и мои авторы не сильны в разоблачительных статьях. Зато есть другие газеты и журналы, а в них работают настоящие журналисты. Если дать им такую благодарную тему – они поднимут волну, люди заговорят о самоубийцах, откроются и другие случаи, следственные органы будут вынуждены принять меры, создадутся какие-нибудь следственные комиссии. Тогда у Павла Петровича будут людские и материальные ресурсы для раскрытия страшной загадки…

Только вот случившееся с моим мужем я постараюсь разведать сама, а что узнаю, придется скрыть ото всех.

Джон

То, что у меня было с Вероникой, придется скрыть ото всех.

Хорошо, что нигде раньше языком не чесал. Сдержанность – это еще одно правило свободного секса. Сколько раз я уже хвалил себя за это – и снова мне слава. Иначе было бы очень стыдно.

Особенно после того, как мой мозг вдруг начал работать. Случилось это через полтора месяца после ранения. До этого я вообще был уверен, что стал идиотом. Вспоминать то время было противно. Болело брюхо после операции. Болела спина – я добре хрякнулся о Катиного “Жука”. А если бы не он – сломал бы шею. Однако, мне было так тошно на душе, что я почти не реагировал на ощущения тела. Тоска, которой никогда раньше не переживал, сжимала сердце. Мама сказала, что я даже плакал. Странно, я не помню. И не хотел бы помнить.

В доме Кати, в комнате с прозрачной стеной, я до одурения смотрел на лес, расстилавшийся ниже дома и уходивший куда-то за город. А небо? Раньше я никогда так долго не смотрел в небо.

Приходила Катя, очень деловитая и озабоченная моим здоровьем. Я хотел ей сказать, что мое здоровье не имеет ни малейшего значения. Но не сказал. А вместо этого нечаянно обидел. Понял это только намного позже. Сказал, что как только смогу встать – уйду. Имел ввиду, что не хочу ей мешать. А она поняла, что мне неприятно находиться в ее доме. На самом деле мне было все равно, где находиться. Лишь бы не возвращаться в свою квартиру.

Мой доктор осматривал меня очень регулярно. Шутил, как они всегда шутят с такими как я, что на мне как на собаке – все заживает быстро. Ласково журил только за мою подавленность.

К концу первого месяца я стал спускаться по лестнице в холл. Мог бы и раньше, но не хотел вставать. А тут мама сказала: шевелись, черт тебя возьми! И я стал шевелиться.

Они – Катя, мама, Авдей, Сан Саныч – часто сидели внизу, в холле. Распивали чаи или чего покрепче и обсуждали какие-то дела, в которые я не вникал. Сидел рядом с ними и изо всех сил старался не впасть в анабиоз.

Авдей пару раз пытался расколоть меня – что это за история со мной вышла? Но я не кололся. И, наверное, еще две недели прошло, пока вдруг не сложилась в моей голове ясная и понятная картина.

А началось с одного имени – с имени Эли Гайворонской. О ней вспомнила мама. Тут же я узнал – несколько месяцев назад Эля умерла, отравившись таблетками. Это было для меня как стакан ледяной воды в лицо. Разговор тот начался с маминого рассказа о том, как они с Катей пытались найти какую-то девушку. Эта девушка назвалась сводной сестрой Эли. Звали ее Лида. Она занималась в маминой группе у-шу, целенаправленно познакомилась с мамой, и попросила помочь встретиться с Элей. И все это – якобы случайно. А потом Эля покончила с собой. Самое интересное заключалось в том, что наследство Эля оформила именно на эту самую сестру.

Только найти таинственную Лиду нашим дамам не удалось. Они решили взять данные – имя и паспорт – у маминого тренера по у-шу. Тренер им по дружбе эти данные показал. Увы, номер паспорта был несуществующим, и имя придуманное.

– Можно теперь не сомневаться, – сказала Катя, – эта Лида как-то повлияла на Элю. Как-то спровоцировала ее самоубийство.

– Надо бы поискать – может, во всех случаях были такие вот девушки? – сказал Сан Саныч.

И я вспомнил Горемыкина. Катя недавно рассказывала, что он застрелился. Он же на бизнес-семинары ходил. А там была девушка, с которой он общался. Я ее даже видел – со спины. Она не блондинка, но ведь существуют парики. Офис консалтинговой компании располагался в бизнес-центре на улице Льва Толстого. Я сказал об этом остальным. Откуда мне Горемыкин известен, говорить не стал. О своих делишках с Вась-васем упоминать не особо хотелось.

Услышав мои слова, друзья и родственники повернулись ко мне, будто я был псом и вдруг заговорил. Катя встрепенулась и сказала, что съездит в бизнес-центр.

– А у Ксении новых подруг не появилось? – спросил Сан Саныч.

Я попросил Авдея сгонять наверх за моим телефоном. Он принес, я набрал номер Светки Рытовой и спросил – не завела ли Ксю незадолго до смерти новых подруг? Может, она на бизнес-курсы ходила? Не всплыла ли молодая родственница, о которой никто не знал?

– Психолог или… гадалка, – подсказала Катя.

– К гадалке Ксю не ходила? – спросил я Светку.

– Слушай! – воскликнула она радостно и бестолково, – точно! К гадалке мы ходили. Я удивилась, потому что Ксюша раньше бы никогда…

– Как она выглядела? – я и так знал, что раньше она никогда.

– Молодая, блондинка, симпатичная. Кстати, ты знать ту женщину должен – она живет рядом с твоей квартирой. Я еще спросила – знакома ли с ней Ксения, а она ответила, что раньше в этой квартире другие люди жили…

Голосом робота я передал слова Ксениной подруги остальным. Катя тут же широко распахнула ресницы и прикрыла ладонью рот. Не знаю, какие открытия она сделала для себя, а вот у меня в голове прояснилось.

Часть III

Авдей

– Уж сколько раз твердили миру! – бубнил он за ужином. – А сколько раз я сам лично персонально своему идиоту-другу говорил, что ссориться с законом всегда себе дороже. Чти уголовный кодекс, блин! Нет! Он у нас самый умный.

Жена Авдея, Лариса, чуть заметно улыбнулась и согласно покивала мужу. Она тоже не слишком одобряла последний фортель Джона, но была уверена, что если у Клыка вот так все вышло, значит, так было необходимо. А винить его, скорее всего, не в чем. Она могла бы все это произнести и вслух, но считала, что незачем перебивать митинг мужа – пусть пар спустит!

В глубине души Авдей мыслил в унисон невысказанным словам супруги, однако, заткнуться все равно бы не смог.

…Узнав, что Джон ранен, да притом из ружья, Авдей поначалу испугался, что он умрет, но когда понял, что жить Джон будет – разозлился. Отчасти немного и на себя, ведь Джон недаром спрашивал об авдеевом родственнике, капитане дальнего плавания. Нужно было сообразить, с чего это Клык интересуется родственником, а потом – запретить ему делать глупости! Дурило и сам Авдей, и друг у него тоже недалеко уехал…

Больше месяца Авдей сердился и кипятился, а вылить виновнику переживаний на голову накопившиеся эмоции не мог, все жалел идиота. Джон был просто как труп. Лежит, молчит, не стонет, не жалуется. Продолжалось так довольно долго, пожалуй, до середины июля. Клык немного повеселел, когда смог самостоятельно передвигаться.

Авдей часто ездил к другу в дом Катерины, они даже немного сдружились на почве общей заботы о Джоне. И Авдей слегка замечтался, что было бы здорово, если бы Джон вдруг взял и остался бы с ней. Ну и что, что они не молодые люди! Да плевать! У Авдея есть дядя, брат отца. Он в Хабаровске живет. Так вот, мужик в первый раз женился в девятнадцать лет и двадцать лет с женой маялся – она стервозная была, хамка редкая! А в сорок три он встретил женщину, примерно своего возраста, в разводе. Школьную учительницу. И у них случилась любовь. Детей они не завели – решили, что поздно, но счастливы же!

А Авдей всегда считал, что у мужчины должен быть тыл. Мужику семья еще больше, чем женщине нужна. Если женщина сама живет, то она найдет, чем жизнь себе заполнить – ребенка родит, за родителями станет присматривать или вот вам современное решение: бизнес какой-нибудь себе заведет. Они редко спиваются, не опускаются, не превращаются в забулдыг, никому не нужных. Разве что иногда здорово толстеют и становятся прилипчиво болтливыми, как тетка Лариски, пятидесятилетняя бухгалтерша из Астрахани.

У мужиков все иначе – чуть он один остался, и тут же его понесло во все стороны! Какие-то хмыри с ним рядом крутятся, шлюхи пристают. А потом он уже бомж и спит в снегу, пьяный. Следом – воспаление легких, и цирроз обязательно, и все, что там еще у бедных мужиков от такой вот вольной жизни бывает…

Джон, конечно, исключение из этого правила. Чего только стоят его Великие правила свободного секса! Разработав их однажды, и применяя регулярно, Джон, что называется, выходит сухим из воды. Он умеет быть свободным, он сумел так организовать свою жизнь, что, сделав ставку на свободу, получает от этого только удовольствие. Никуда не скатывается. Никакого цирроза.

А только пуля в брюшной полости.

Об этой пуле Авдей вовремя позаботился. Узнав, что Джон ранен из огнестрельного оружия, Авдей приехал в военный госпиталь, где шла операция, и взял у хирурга вынутую из Джона пулю. Ее он отвез эксперту, которому не так давно починил в хлам разбитую “Ауди”. Эксперт осмотрел кусок свинца и дал заключение: охотничье нарезное оружие. Скорее всего, “Сайга”.

Проверить, по базе эту “Сайгу” и выдать имя владельца не представлялось возможным. Еще год назад владелец ружья умер, а родственники отчитались милиции, что “Сайгу” украли.

В самом начале сентября Джон позвонил и сказал, что приедет за “Козлом”. Он и появился вскоре. Привез пива, сказал, что ему уже можно. Авдей знал, что ранение оказалось серьезнее, чем думали – пуля самым бесцеремонным образом продырявила потроха Клыка. Доктор сказал, что пять дырок в кишках Джона залатали и чудом спасли печень.

Теперь он сидел в офисе Авдея, под постером Helloween и наслаждался пивом. А чуть не умер, бродяга! И чтобы скрыть вдруг вспыхнувшее ощущение счастья, Авдей сердито произнес:

– Ничего сказать не хочешь?

– Спасибо за “Козла”, – вежливо сказал Клык, корча из себя хорошего мальчика.

– Хватит уже выёживаться! – завопил Авдей. – Понимаю, из-за бабы ты пострадал, а при Катерине говорить это не хотел. Но тут нет Катерины. Что у тебя произошло? Почему в тебя, дурака, из “Сайги” стреляли?

– Все-таки, из “Сайги”?

А, поймав злой взгляд друга, Джон сделал глоток пива и начал говорить.

Дослушав его удивительную повесть, Авдей даже растерялся. Поверить, что Клык мог стать жертвой цыганских разводов он не мог, а как иначе объяснить дела и поступки Джона – не знал. Друг стоял на своем: он пережил самое настоящее помутнение разума, причину ему назвать не мог, ибо его чувство к Веронике не было любовью. В том, что натворил, тем не менее, раскаивается только частично. А поучения Джона – о чем ты думал? да как ты мог? – он слушать не собирался.

– И, кстати, мне Вероника внушила любовь, а остальным могла внушить и смерть. Доказательств тому нет, я просто так чувствую.

…Дома, осилив невероятного размера порцию голубцов, Авдей откинулся на кухонном диванчике и резюмировал:

– Лариска, нам его точно женить надо!

* * *

“Гродинскими самоубийцами” Авдей теперь очень заинтересовался. Несправедливость в любом своем проявлении выводила его из себя и бесила невероятно. Он считал, что идея Катерины – поднять волну в обществе с тем, чтобы и общественность, и милиция обратила внимание на странные происшествия – правильная. Дело странное и сложное. Как объяснить методы, которыми пользовались те, кто вынуждал жертв накладывать на себя руки? Об этом он с Катей говорил осторожно, боясь выболтать, что одним из пострадавших был Джон Клыков. Пусть его случай со стороны казался явлением совсем иного порядка, но раз Джон считает, что поддался той же силе, что и гродинские самоубийцы, то так оно и есть.

Но это же мистика какая-то и все! Как доказать состав преступления? Какая, вообще, тут нужна экспертиза – психиатрическая? А, может, лучше сразу агента Молдера позвать?

Несмотря свои сомнения, Авдей решил немного посодействовать “расследованию” Катерины. Обратился к кое-каким своим знакомым в органах, а те обратились еще к кому-то, и через неделю пришли сведения, что за последние два года в Гродине уже около десяти человек среднего возраста и достатка отошли в мир иной собственными усилиями. Резали вены, прыгали с крыш, травились в гаражах, принимали килограммами транквилизаторы и стрелялись.

В числе этих десяти были и Ксения Овсянникова, и Артем Шульгин, и Эльвира Гайворонская, и Геннадий Горемыкин, и Валерий Гордеев. То есть, половина всех случаев.

Интересно, что с весны этого года самоубийства такого рода прекратились. Был один случай в мае, но выяснилось, что повесился несчастный с диагнозом шизофрения. Причем это у него была третья такая попытка. В периоды ремиссии, тридцатилетний мужик работал в банке, имел хорошую зарплату. Он был женат, воспитывал двоих детей, жил с родителями жены. Кстати, устраиваясь на работу в банк, бедняга скрыл, что болен. Подделал справку, словом, смухлевал.

Пропали после его смерти деньги или нет, никто не выяснял. Но вряд ли деньги у него скапливались – семья бы того не допустила. Авдей и Катя решили, что шизофреник не вписывается в схему.

Помимо “гродинских самоубийц” Катерину попросила узнать еще кое-что. Ей нужна была информация о смертях детей в городе, случившихся в последние полгода. Интересовали Катерину аварии и несчастные случаи. Авдей попросил знакомых провентилировать и этот вопрос. Оказалось, что, к счастью, дети в Гродине гибли редко. За последние полгода случаев было всего семь случаев. Двое новорожденных, которых добрые мамсики кинули после родов в мусорные контейнеры. Трое школьников сбиты машинами – виновные уже обнаружены и наказаны. Девочку ударил ножом старший брат, она умерла. Малыш провалился в канализационный люк по недосмотру матери, есть свидетели. Все.

Катя попросила уточнить, а были ли загадочные случаи? Но таких сведений зафиксировано не было. С детьми все строго, несчастье с ребенком не скроешь. Шульгина задумалась.

А однажды вечером, сидя за кухонным столом в доме Кати, Авдей с Лилей Семеновной слегка поспорили. Потом, конечно, помирились, извинились и все прочее, даже выпили вместе “Мартини”, предложенный Катериной, которая в их разборки не стала ввязываться.

А сцепились по такому поводу. Катя снова заговорила о самом странном в их теории “гродинских самоубийств”:

– Все наши жертвы покончили с собой, их совершенно точно никто не убивал. И я снова думаю – каким методом можно довести человека до самоубийства?

– Все можно, детка, – ответила ей Лиля Семеновна философски. – Все можно, – повторила она. – У нас в университете был такой случай: двадцатилетний студент повесился. Стали разбираться и выяснили, что в течение двух месяцев над ним издевался ассистент кафедры высшей математики. Даже не преподаватель, который может пару на экзамене влепить, а ассистент!

– Ерунда, – заявил Авдей. – невозможно человека довести до самоубийства. Студент просто был хлюпик и еще молодой, а мы говорим о нормальных взрослых людях.

– Не ерунда! – возразила Лиля Семеновна резко.

– Тише, – попросила Катя, – Джон спит в гостиной.

– Хорошо, хорошо… – перешла на шепот мать спящего. – Да, пример я не очень удачный привела, но у каждого из нас есть в душе спусковой крючок или боек, который в особых условиях бьет по капсюлю и тогда взрывается бомба саморазрушения. Вот у Эли это была смерть ребенка, у Ксюшеньки – ее комплексы.

Она посмотрела на Катю, видимо, ожидая, что та скажет о спусковом крючке Артема Шульгина. Но Катерина молчала. Авдей решил, что хозяйка дома не разделяет позицию Лили Семеновны.

– Да, мы все такие, хорошо, – сказал он. – Вот я боюсь семью потерять, но никакими силами вы не заставите меня врезаться на полной скорости в бетонное ограждение! Никогда.

– А если тебе скажут, что твои дети – не твои? – бесцеремонно спросила Катя.

– Морду Лариске набью!

Лиля Семеновна и Катя хмыкнули, но Авдей сейчас был слишком распален спором, чтобы шутить. Он был серьезен, как никогда.

– Нет таких слов, чтобы меня убить, – сказал он мрачно.

Лиля Семеновна сгоряча стукнула ладонью по столу, так как она делала уже пятьдесят лет, встречая особенно глупого студента:

– Какая самонадеянность!

– Тише! – снова попросила Катя, – там же Джон.

Лиля Семеновна и Авдей притихли.

– А, знаете, мне кажется, я сообразила, в чем дело, – произнесла Катерина.

– Так в чем? – чуть не хором спросили спорщики.

– Убийца, а человек, который вынуждает кого-то покончить с собой – убийца, специально выбирал таких вот людей. Ментально ослабленных, уязвимых. А в некоторых случаях он подстраивал кое-какие ситуации…

В это время Джон, которого все-таки разбудили, появился на пороге кухни и женщины тут же захлопали крыльями: ах, как он себя чувствует? Ах, не хочет ли он чаю?

Спор на этом прервался.

А тут в начале августа в автосервис Авдея приехала дама с документами на “Джип Чероки” Гордеева. К величайшей своей досаде владелец мастерской женщину эту не увидел. Он ездил по делам, а когда вернулся, мастера сообщили Авдею о ней.

Дамочка представилась наследницей Валеры, но кем ему приходилась, не сказала. Человек, в принципе, может все, что угодно кому угодно завещать.

Узнав о ее визите, Авдей позвонил Лиле Семеновне:

– Тетя Лиля, а Валера Гордеев был женат?

– Нет, Игорек, не был женат… А почему спрашиваешь?

Авдей рассказал – почему. И передал ее описание – со слов своих автослесарей: роста не высокого и не низкого, не толстая и не худая, волосы не темные и не светлые, а грудь небольшая, но и не сказать, что ее нет совсем. Обычная грудь, ничего особенного…

– Шатенка? Ну, волосы можно перекрасить. Глаза, какого цвета?

– Не темные, но и не светлые.

– Понятно… Может, это наша Софья, она же Лида?

Авдей, вообще-то, и сам так думал. Он только ругал себя последними словами, за то, что не подготовился к этой ситуации заранее и выпустил аферистку из мастерской. Хорошо еще, о “Джипе” он знает все и в случае его обнаружения, сможет опознать каждую его деталь.

Лиля Семеновна попросила его позвонить Кате и рассказать ей о своей гостье.

Лиля Семеновна

Собираясь в поликлинику, к окулисту, она положила в свою сумку “Имя розы”. Это именно то, что надо – хорошая книга, благодаря которой Лиля Семеновна сумеет избежать неприятностей. Умберто Болонский не позволит ей затеять очередную эскападу с ехидными комментариями, о которой она бы потом пожалела.

Вот недавно, к примеру.

Лиля Семеновна стояла в длиннючей очереди на почте – оплатить коммуналку. Впереди нее было еще человек пятнадцать российских граждан и в их числе – две матроны. Двадцать минут назад одна из них начала рассказывать волнующую повесть с отступлениями и вступлениями о том, как она обрела веру. И как бог вылечил ее. Оказалось, у тетки, а была она лет на двадцать моложе Лили Семеновны и килограммов на пятьдесят увесистее, немела и прямо таки отнималась правая рука. А после каждой службы в церкви – бац и рука снова оживала! Вот, значит, вера что делает! Тетка несколько раз пересказывала эту историю со всякими деталями и подробностями, пока Лиля Анатольевна, потеряв терпение, не выдала:

– Рука у вас перестала неметь, потому что за время службы вы по сто раз крестились, то есть, двигали своей рукой. А, если бы вы зарядку по утрам делали, то никакой бог вам бы и не понадобился. А еще вам худеть надо…

Тетка так заорала, что пришлось Лиле Семеновне почту покинуть.

“Имя розы” поможет ей не слушать в очереди дурацкие истории и не бежать из поликлиники без рецепта на очки.

Выходя из квартиры, она строго сказала Дюку, вертевшемуся в прихожей с надеждой, что его возьмут еще раз погулять:

– Ты на хозяйстве! Ворон не лови, блюди!

Дюк подтявкнул, типа, ага, щас! Ясное дело – будет валяться на диване, а до того попытается открыть дверцу кухонного шкафа, за которым спрятано мусорное ведро. Там куриные косточки, которые псу были противопоказаны злым ветеринаром!

Лиля Семеновна заперла за собой дверь.

В поликлинике, прежде чем подняться к кабинету и пристроиться в очередь, необходимо было получить направление в регистратуре. Это тоже было испытание, ибо каждый пытался проскочить к окошечку регистратора без очереди, а это было наблюдать неприятно.

– Мне только спросить!

Будто бы люди в очереди собираются детей делать с регистраторшей, честное слово! И тут у Лили Семеновны тоже могла упасть планка, а на что способна – она и сама не знает.

Но после этого посещения поликлиники Лиле Семеновне не пришлось каяться. Она просто не успела ни во что встрять. Только пришла, стала в очередь в регистратуру, повернулась к старенькому трюмо, стоявшему в вестибюле, как… заметила рядом с собственный отражением – ой, я бледная какая! – промелькнувший женский силуэт. Память на людей, особенно на молодых, у профессора кафедры Средних веков была преотличнейшая. Полезно знать студентов в лицо. А девушка в сереньком спортивном костюме – несомненно Лида, молоденькая подружка по у-шу. И неважно, что волосы у Лиды были каштановыми, а не светлыми. Какая наивная конспирация!

Лиля Семеновна призадумалась. Вот теперь, увидев Лиду с каштановыми волосами, она убедилась: сестра Эли Гайворонской и наследница Гордеева – один человек.

Встретить эту дамочку тут – невероятная удача. Вопрос возникал только один: стоит ли с ней разговаривать или лучше просто проследить за Лидой или как ее зовут? Если женщина пойдет пешком – проблем не будет. В свои семьдесят Клыкова могла, кому угодно дать фору в ходьбе. А если она на машине – как Лиля Семеновна ее догонит?

Позвонить Джонни? Катюше?

Пожалуй, Джонни. Он уже забрал свою машину из автосервиса Авдея, да и полезно мальчику прогуляться.

Лиля Семеновна вышла из очереди, заняла стратегически оправданную позицию, позволяющую видеть лестницу, по которой будет спускаться объект, и достала мобильник. Джон ответил на звонок сразу, после первого же гудка. Услышав, что мамочка собралась шпионить за опасной преступницей, издал такое типичное для себя хмыкание, выражающее сомнение и одобрение одновременно. Пообещал подъехать.

Лиля Семеновна убрала трубку в сумку и выпрямила спинку.

– Женщина, вы стоите? – тетка из очереди в регистратуру, чей тембр напоминал паровозный гудок, обращалась явно к ней.

Хотелось ответит ей: нет, сижу! Но это было нельзя: получится скандал, Лида ее заметит. Улыбнувшись тетке и сделав отрицательный жест рукой, Лиля Семеновна снова перевела взгляд на лестницу. И увидела, что Лида уже в рекреации, идет прямо на нее.

К счастью, девушка была сосредоточена на бумажках, которые держала в руках.

Она заняла очередь в регистратуру, а Лиля Семеновна бочком прошла через вестибюль и вышла на улицу. Устроившись на лавочке под плакучей ивой, сосредоточилась на двери в поликлинику.

Через пятнадцать минут на парковку подъехал Джон. Он вышел из машины и, гремя костями, подошел к Лиле Семеновне. Она уже привыкла к его худобе, но сейчас, в городе, в окружении нормальных людей, под лучами дневного солнца, сын показался ей просто изможденным.

– Привет, – он слабо улыбнулся, словно сил на улыбку трехмесячной давности у него не было. – Где она?

Он будто чего-то особенного ждал, но Лиля Семеновна сильно сомневалась, что сын в курсе “расследования”, организованного Катей. Они-то с Катюшей все это обсуждали при нем и не однажды, Джонни даже немного участвовал в беседе, но он сейчас такой отстраненный и вряд ли что-то запомнил.

– Ага, вот она! – воскликнула она азартно. – Так, теперь смотрим, куда она направляется.

Джон обернулся. Лида сбежала со ступенек и прошла к парковке. Там она прыгнула в старенькую “семерочку”, стоявшую почти рядом с “Козлом” Джона.

– Мам, прости, у меня срочное дело!..

Джонни рванул к своей машине. Он сделал это неожиданно резво, так что Лиля Семеновна, привыкшая в последнее время к его болезненной заторможенности, даже растерялась.

Пришлось только руками развести. А потом Лиля Семеновна с удивлением увидела, что “Козел” направился следом за “семерочкой” Лиды.

Вероника

Она бежала от него в отчаянии, в ужасе и с единственным желанием – чтобы он ее догнал. Это было бы кошмаром, это уничтожило бы ее – она сейчас разбита, пуста, слаба, в отчаянии. Только не сейчас! Но как же ей хотелось, вернуть то время, когда она могла прижаться к его груди и ощутить его родной запах. Она помнила его, она тосковала по нему. Но нельзя…

Сначала она убегала на машине, но он лучше водил, лучше знал город. Несколько раз УАЗ-кабриолет подсекал ее на дороге и, кабы не внимательные взгляды постовых, она бы уже попалась. Можно было бы притормозить у поста, заставить человека с полосатой палочкой остановить проклятый УАЗ и доставить его водителю целое море неприятностей. Но сейчас она не была уверена в себе. Появление Джона выбило ее из колеи.

В панике Вероника попыталась представить себе, чего он хочет? В тот день, когда они расстались – он любил ее. А сейчас чувствовала: Джон сильно изменился.

Три месяца назад, отъезжая от дома мужа с Сашкой на заднем сидении, Вероника слышала выстрел и видела в зеркале заднего вида, как падал – даже летел – с забора Джон. Она вскрикнула, но не остановилась и не вернулась. Сашенька – вот ради чего все. Вероника даже представить себе не могла, что потом будет так каяться!

Несколько дней назад, измученная неизвестностью, она позвонила мужу, чтобы узнать – жив ли Джон. Позвонила, потому что прятаться уже не было смысла, Герман выследил ее. Она не видела следившего за ней человека, она его ощущала.

Супруг удивился вопросу Вероники, но потом с большим наслаждением живописал, как он продырявил ее любовника из ружья, сожалея только о том, что не успел перезарядить “Сайгу” дробью. Но и пуля в брюхе может свести в могилу. А жив ли этот подлец – Герман не знал. После выстрела он выскочил на улицу, но парня там не было. Осталось только небольшое пятно крови на асфальте. До звонка Вероники, признался Герман, он был уверен, что она прячет любовника вместе со своим сыном.

И вот, сегодня утром, Вероника видит одного человека из своего прошлого – Лилю Семеновну, а потом встречает и Джона. Боже, вот оно, пришло. Рано или поздно, так и должно было случиться.

Вероника остановила свою машину на стоянке возле дома, где снимала квартиру для себя и отца. Через несколько секунд рядом затормозил УАЗ. Забыв про лекарства для папы и всякие рецепты, она выскочила на улицу и побежала к подъезду. Джон был уже в двух шагах, Вероника слышала, его тяжелое дыхание. Тогда девушка резко свернула в арку здания, выскочила во двор и пробежала к лестнице, спустившись по которой, оказалась бы на параллельной улице. Что бы она делала на этой параллельной улице – пока не задумывалась.

Сбегая по лестнице, Вероника обернулась. Джона позади не было. А когда лестница кончилась, он оказался прямо перед ней, спрыгнув с полутораметрового парапета.

– Привет, – сказал он, тяжело дыша и сгибаясь вперед, будто от боли.

Он был таким худым, что Веронике захотелось плакать. И постарел, наверное, на десять лет. Волосы отросли, губы обветрились.

Сейчас можно было бы снова побежать – Джон еле дышал, но Вероника не могла сойти с места, как не могла произнести ни слова. А ведь чувствовала, что если соберется с силами, то этот мужчина, единственный в ее жизни человек, с которым она могла бы быть счастлива, снова будет обожать ее до безумия, до преступления…

Но нет, это будет ненастоящим, неправильным, недолгим. Как договор с дьяволом. И во второй раз все кончилось бы куда более страшно.

Тем временем, обессиленный Джон привалился спиной к бетонной стене и оперся ладонями о колени. Он смотрел вниз, на свои кеды. Его поседевшие виски были влажными от пота. Совершенно не контролируя себя, Вероника сделала шаг вперед и тронула пальцами его плечо.

Он резко поднял голову, остановив ее одним только взглядом – чужим, отстраненным, закрытым. Она отступила.

– Прости меня… – сказала Вероника.

Небрежно махнув рукой, он продолжал рассматривать ее, будто не узнавая.

– Я не хочу об этом говорить, – Джон дышал уже ритмичнее, но от стены не отлеплялся. – Все это уже неважно. Ты лучше расскажи мне, что ты сделала с моей женой. Ты всегда знала, что Ксения Овсянникова моя бывшая жена?

– Я не знала этого… Правда, не знала! Но это же не я! Это все Герман, это он меня заставлял! Я бы никогда… Я уехать отсюда хотела – я тебе говорила, но папа раком болен. Ему жить осталось всего ничего. После его смерти я уеду. Джон, это все Герман затеял, я клянусь!

Джон пожал плечами:

– Какая разница, ты или он? Все равно. Вы оба – убийцы. И Ксению, и архитектора Шульгина, и Элю, и других – вы их убили. Пойдем со мной, я отвезу тебя в милицию. Ты дашь показания. У тебя есть всякие смягчающие обстоятельства, малолетний ребенок, умирающий отец. Он и правда умирает? Или ты соврала? Как соврала, что отец у тебя в тюрьме сидел? Зачем ты это делаешь?

– Не знаю… – созналась Вероника. – Я так давно лгу всем, что уже и не помню зачем.

– Надо прекратить.

– Я хочу прекратить! – выкрикнула Вероника, позабыв, что они на улице и где-то неподалеку ходят люди. – Я хочу этого, потому и уговорила тебя Сашку увезти и спрятала его как следует! Если Сашка попадет в руки Германа, он снова меня заставит работать на себя.

– Уговорила? – переспросил Джон. – Ты меня уговорила? Не знаю, что ты с людьми делаешь, только это не уговоры. Это какие-то психологические штуки? Приемчики из НЛП?

– Это мой дар, – Вероника почти плакала. Она и представить не могла, что Джон умеет быть таким жестоким.

Не меняя позы, не сводя с нее карих глаз, Джон произнес:

– Пойдем в милицию. Облегчи работу следствию. Расскажи все сама – тебе же легче будет!

– Нет, – всхлипнула Вероника, с трудом удерживаясь от Влияния. Ей нельзя, нельзя, нельзя. – Я не готова.

– Вероника, – теперь в его голосе звучали нотки угрозы: – ты убила Ксению. Как только я узнал это, мне захотелось тебя по асфальту размазать. Но я предлагаю тебе просто признаться во всем. Если ты этого не сделаешь, я сам это сделаю. Тебя все равно поймают. Рано или поздно, несмотря на все твои таланты. Даю тебе… два дня.

Он выпрямился, прошел мимо нее, поднялся по лестнице и исчез. Вероника осталась стоять на месте, приложив к груди правую ладонь.

Да, ее дар – это проклятие.

Лиля Семеновна

Выходка сына вовсе не обидела Лилю Семеновну. Она с детства, с самого его рождения доверяла Джонни. Он любит мамочку, Лиля Семеновна в чувствах сына ни секунды не сомневалась, а коль он побежал за этой женщиной, значит, и впрямь это необходимо.

Но Лиля Семеновна задумалась. Получается, сын знаком с аферисткой? Значит, он давно знал, кто надоумил бедную Ксюшеньку покончить с собой? Ясно, что та гадалка, к которой ходила Ксения, и есть Лида. Но почему он ничего не рассказал им с Катей? Единственное, что может заставить Джона соврать – стыд. Но тут дело темное и личное, нечто, во что Лиля Семеновна никогда бы не стала вмешиваться.

Но всплывают и параллельные вопросы: а что, если это Лида стреляла в Джонни? Или ее подельники? А что, если они опять попытаются убить его?

Лиля Семеновна подняла свою маленькую сухую ручку, собранную в кулачок, к губам и закусила кожу на указательном пальце. Мысленно она уговаривала себя не паниковать. Она взяла себя в руки, когда в три года Джонни упал на битое стекло и глубоко порезал запястье. Она прождала два дня, при этом читая лекции и общаясь с друзьями, пока Джонни искали в горах Домбая, где он свалился в расселину. Она отпустила его воевать в Чечню. Она и сейчас будет ему доверять.

Никогда Лиля Николаевна не воспитывала и не поучала сына, а только направляла и советовала. Ей говорили, что она рискует, ведь мальчиков надо воспитывать в строгости, но она все равно разрешала ему делать то, что он хочет. Она знала, что он не хочет ничего такого, что повредит ему или другим людям.

А когда Джонни вырос, Лиля Семеновна поняла, что была права. Чего хотят на самом деле все мамы в мире? Чтобы ребенок был счастлив. И Джонни счастлив, в этом можно не сомневаться. Никогда обстоятельства не подминали его, никогда он не говорил, что был вынужден поступить так или иначе, в ущерб своим убеждениям. Джонни сам распоряжался своей судьбой.

А то, что он один, без семьи и детей, это еще не несчастье. Лиля Семеновна ни разу в жизни не сказала сыну, что хочет внуков. Это было бы эгоистично, это был бы плохой пример. Да ведь и нельзя настаивать на таких вещах!

Переключившись на эти, менее волнующие темы, Лиля Семеновна поднялась с лавочки и направилась в сторону дома. Теперь она к доктору не пойдет, не тот настрой.

Вот, Кларочка Гайворонская, вспоминала она, как у нее-то в жизни получилось? Она так беспокоилась, что дочь замуж не спешит, а встречается, с кем хочет и ведет далеко не невинную жизнь. А Кларочка хотела, чтобы у Эли муж был, детки. Она бы деток нянчила и радовалась. Сама же нашла для дочери мужа, хорошего парня, умницу, и в унисон будущей теще мечтавшего о большой крепкой семье. Убедила дочь выйти замуж, уломала!

Лиля Семеновна помнила, как Клара однажды торжественно объявила: выйдет Эля замуж за Олега! Согласилась, но поставила условие: она уедет путешествовать в Европу автостопом, а к свадьбе начнет готовиться после возвращения. Будущий муж, конечно, о таком условии не знал. Ему сказали, что Эле необходимо съездить за границу на особые языковые курсы. Не знал Олег, как, впрочем, и Кларочка, что компанию на “курсах” ей составил Джон Клыков.

А когда Эля вышла замуж, Клара была на седьмом небе! Тут же коляску купила. Только детей ждали долгие годы, а родившаяся девочка и трех лет не прожила. Смерть внучки свела Клару в могилу. А теперь нет и Эли.

Нельзя так на детей давить. Они сами должны жить свою жизнь.

В сентябре солнце ласковее августовского, но слепит. Лиля Семеновна достала из сумки темные очки, нацепила их на свой ахматовский нос, подняла голову, сложила губки, словно для поцелуя, и ускорила шаг.

А у дома ее окликнул какой-то неприятный тип.

Примерно того же возраста, что и Джонни. Невысокий, разболтано-раскрученный, скользкий. Одет в черные джинсы с фраерской пряжкой и черную шелковую рубашечку, на ногах – модельные остроносые туфли. Лиля Семеновна считала, что в Гродине так одевались нувориши и желающие выглядеть как нувориши.

– Лиля Семеновна! – он подбежал к ней, сияя, будто она была какой-нибудь Мадонной. – Я друг вашего сына, очень хотел бы его найти! Скажите, где он?

Джонни предупреждал, что его могут искать, поэтому они с Катюшей решили, что всегда будут отвечать:

– Джонни уехал в Хабаровск. К моему брату. Тот ему работу предложил.

– А телефон или какие-нибудь контакты?..

– Извините, не помню на память. Дайте ваши координаты – я ему передам.

Он стал еще всякие варианты предлагать, но Лиля Семеновна решительно попрощалась и вошла в подъезд. Все, теперь ей к Катюше ездить нельзя. Этот скользкий может за ней проследить.

Вась-вась

Джон позвонил ему только в начале сентября, в один из теплых вечеров, который Вась-вась проводил один в своей квартире.

– Привет, Клык, – весело поздоровался Вась-вась. Как же он ждал этого звонка! – Ты куда это пропал?

– По делам ездил, – невежливо отрубил Джон. И спросил все тем же отстраненным тоном: – Куда мне за деньгами подъехать?

– Я сам к тебе подъеду, – вместо этого сказал Вась-вась, – я в городе целый день буду. Куда? К дому?

– Нет, я продал квартиру. Давай у “Джаза”. В три часа.

– Ладно… – Вась-вася это не слишком устраивало. Но Джон ему слишком был нужен, чтобы рисковать его потерять.

За Джона обещали хорошо заплатить, а найти его никак не удавалось. Вась-вась разузнал, что у Джона в Гродине живет мать, приехал к ней, пообщался и понял, что легче воробья в поле поймать, чем узнать что-то о Джоне у его мамаши. Хотел об этом Джону сказать, но не стал. Клыков не должен сообразить, что его искали. Вообще, все прикольно получилось и Вась-вась не лопухнулся.

У частного детектива Василия Васильевича Ганжи был – и есть, слава богу – клиент. Такой весь из себя загадочный типчик. Никогда толком не объясняет, чего ему надо, а потом начинает долбать: а почему так, а не эдак? Они с год друг к другу притирались, но потом дело пошло. Во-первых, потому что платил этот мужик по полному прайсу. Ну, а во-вторых, и клиент немного расслабился, перестал так уж скрытничать.

Вась-вась отработал для него троих человек, пока не сообразил, насколько грязными делами занимался этот мужик. Однажды, как это случалось уже три раза, с тремя разными заказами, клиент попросил снять слежку с объекта. А именно – с господина Горемыкина, и именно в тот вечер Горемыкин застрелился. Но Вась-вась что-то эдакое и предполагал: он Артурчика от объекта отпустил, а сам остался неподалеку от дома мебельщика. И кое-что понял. Не все, конечно – технологии у клиента были загадочные.

Тогда Вась-вась потер лапки. Он давно знал этот закон: чем грязнее делишки, тем крупнее деньжишки. Знал Вась-вась и другой закон – закон осторожности. Но тут пока он был уверен на все сто: дела его клиента еще не завонялись. Все чики-чики.

Но заказы от клиента слежкой не ограничивались. Один раз надо было напугать бабу. Женщина-бизнесвумен должна была труситься от страха. И тогда Вась-вась применил испытанный способ – черный человек. Он ходил за бабой с утра и до ночи. Несколько раз он почти нападал на нее, но давал ей возможность удрать. Наконец, клиент сказал – достаточно.

Как-то Джон переправлял некоторую сумму клиента наликом за границу. А однажды клиент сказал, что ему нужна реальная помощь. Деньги можно получить серьезные. Тут клиент кое-что изволил “разъяснить”. Вась-вась сделал вид, будто поверил ему, но на самом деле только еще раз убедился, что надо быть осторожнее с этим типом.

– Мой знакомый, – сказал клиент, – хочет развестись с женой, а она не дает развод. Он и деньги предлагал, и все, что угодно. Но жена ни в какую. А знакомый тот мечтает жениться на прекрасной девушке. Девушка не будет жить с ним на съемной хате, а без развода имущество с женой не разделишь. С другой стороны… после развода от всего своего богатства мужик получит только половину, а надо ему гораздо больше. Иначе прекрасная девушка его в свою постель не пустит.

В общем, безвыходно. Что мужику делать? А ведь иногда в мире происходят несчастные случаи. Почему же не с женой этого знакомого?

Вась-вась долго думал. Он хотел было сам выполнить заказ, технически это было реально, но стоило ли? Если он сделает это, ему придется на время затихнуть, а то и смыться. У него есть подвязки, где надо, иначе как бы он со своим уголовным прошлым смог получить лицензию частного детектива. Но одно дело, если ты провернул незаконную сделку, просрочил лицензию на оружие или на свой род деятельности. А убийство – это другое.

И он пришел к выводу, что дешевле будет найти исполнителей. У Вась-вася были знакомые ребята, которые могли бы организовать отличный несчастный случай. К тому же, жили они очень далеко отсюда. И пусть Вась-вась отдаст им половину денег клиента, зато он будет спать спокойно.

Мероприятие наметили, все распланировали. Последили за бабой, поняли, что она просто идеальная жертва для несчастного случая. Явно не в себе. Но первый блин вышел комом. Парень, что сидел за рулем “Форда-сиерра” сказал, что такого с ним еще не было: бабу прямо из-под колес выхватил прохожий! Она не с ним шла и вряд ли они вообще были знакомы, но сработал парень просто профессионально. Но это случайность, решили нанятые Вась-васем ребята. Мы переделаем заказ, баба будет отработана.

Нашли ее тачку в подземном гараже, поставили на нее маяк, отследили… И тут снова что-то не то произошло. Тот специалист по несчастным случаям, что сидел за рулем подержанного грузовика, купленного специально для этого случая, даже не понял – что именно. На дисплее системы слежения было видно, как маячок движется к перекрестку. Он разогнался и в тот момент, когда должно было произойти столкновение – ничего не произошло. Голубой “Жук” не оказался под колесами грузовика. Помешала какая-то другая машина, причем, водитель сказал, что тачка была, вроде, военная, но кабриолет.

Вась-вась сразу сообразил, что это за “военный” кабриолет такой, но промолчал. Он тоже решил, что это случайность. Даже проверять не стал, тем более, что других дел было по горло.

А вот его клиент психанул и сказал, что решит проблему с женой друга другим способом. Вась-вась, тоже психанув, дико переругался со своими помощниками. Они уехали злые и без денег. Первое время Вась-вась даже опасался их какой-нибудь эдакой “случайности” – взрыва в квартире или дорожной аварии, но ничего, пронесло.

Больше о той бабе Вась-вась не слышал.

В июне его клиент снова объявился. На этот раз надо было найти женщину с ребенком и больным стариком. Фото женщины – вот. У старика – рак печени, имя его известно. Надо найти сначала его, он отец бабы, а потом уже через него – ее. А у женщины отобрать мальчика. Это самое важное.

Вась-вась довольно легко обнаружил больного старика, он лежал в онкологии. Случай был безнадежный и бедного деда – Вась-вась его пожалел в память о своей матери, умершей от рака – выписали. За стариком приехала симпатичная бабенка, просто одетая, но сразу видно, что из разряда фиф, которые на салонах красоты не экономят. Шатеночка, на носу – темные очки. Вась-вась достал из бумажника фото, которые выдал ему клиент, и убедился, что попал. Она волосы перекрасила. А чтобы от Вась-вася уйти, ей надо было бы пол сменить.

Ребенка не было, но он будет, это же ясно. Вась-вась стал “пасти” дамочку. Она бегала в поликлинику, в аптеку, в супермаркет, но одна. Мальчишка не появлялся. Не было его. Три месяца Вась-вась искал хоть какую-то зацепку, но – ничего. Он даже подслушивающее устройство в доме разместил, но баба о ребенке ни с кем не говорила. Или говорила, но не в квартире. Прячет его отчаянно, значит, знает, что ребенка хотят похитить.

А вчера клиент позвонил Вась-васю и пригласил в гости, прямо сегодня вечером.

Герман встретил гостя в дверях, проводил в гостиную:

– Василий Васильевич, проходи, садись!

Он всегда был очень гостеприимен: встречал, как дорогого гостя, наливал выпить.

– Значит, Василий Васильевич, никак мы мальчика не найдем?

Клиент смотрел на Вась-вася слегка насмешливым взглядом. Вась-вась таких взглядов очень не любил. Сдерживая недовольство, ибо сам был виноват, достал сигареты, закурил.

– Ну, ничего, – ответил сам себе Герман. – Я тебе дам зацепку, хоть и не знаю, к чему ее присобачить. Вот, выпей бокальчик коньячку… Значит так, предлагаю попробовать другим путем двигаться. Ты не поверишь, но моя бывшая супруга – та баба, за которой ты следил – она мне недавно позвонила. Она чуть не такая, как все, поэтому смогла заметить твою слежку. Ты не виноват, Ника одним местом чует, если что-то не так.

– Зачем же она тебе звонила? – Вась-вась опрокинул коньяк себе в горло. Он так и не научился пить его маленькими глоточками, и, в принципе, считал эту манеру интеллигентским отстоем. – На меня жаловалась?

– Да ну! С чего? – рассмеялся Герман. – Нет. Она кое о ком меня спрашивала. Об одном парне. Он помог ей сына увезти из моего дома, но был ранен, а то и убит. Случилось это еще в начале июня. Так вот, я думал, что если он живой, он с Никой остался, ан – нет! Парень исчез. Я только адрес его знаю. И то, что его Джоном называют.

– Джоном? А фото есть?

Вопрос был законный.

– Нет. Ну, он такой… не амбал, но крепенький. И есть в нем что-то ковбойское. Не знаю, с чего. Коротко стрижен, в армейских ботинках гуляет. Волосы светлые, глаза карие. Не из красавчиков, но Ника, дура, втрескалась. Смешно! Она стольких мужиков развела – с баблом, крутых, перцовых, а тут этот…

Вась-вась не вчера родился, он сразу сделал два вывода: Герман ревнует и не надо вот так прям сразу говорить, что он Джона хорошо знает. Будем цену набивать.

Вероника

Она родилась в маленьком городке Белореченске, уютном, тихом и спокойном. В Гродин ее привез муж, но тут она счастлива никогда не была.

А была ли Вероника счастлива хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь?

У всех ее подруг не было отцов, а у нее – матери. Она сбежала от папы в неизвестном направлении. Несколько раз маманя нарисовывалась на территории квартиры, целовала Веронику, восхищалась, какая же она миленькая, славненькая, дочурочка сладенькая! Целовала, тискала, щипала за щечки. А потом снова растворялась в пространстве. Папа реагировал на все эти появления-растворения почти равнодушно. Дочь стала для него смыслом жизни.

В последний раз Вероника видела свою мать, когда ей было одиннадцать. Папа был для Вероники главным человеком в жизни, до тех пор, пока она не встретила Германа.

А задолго до его появления Вероника сделала одно удивительное открытие, которое направило ее жизнь в особое русло. То, что узнала о себе Вероника в свои тринадцать, было необъяснимо, непостижимо и загадочно даже для нее самой. Она называла это Влиянием. Слово красивое, звучит умно и очень даже объясняет происходящее.

Влияние отличало ее от остальных, этого не было у других детей, об этом не с кем было поговорить. Вероника пару раз пыталась осторожно намекнуть – подружке, папе – о том, что иногда люди слушаются ее, делают все, что она мысленно просит. Но ее не понимали. Папа считал, что она фантазирует. Он работал на стройке крановщиком и привык иметь дело с реальными, большими, весомыми предметами. Все эфемерное, то, что нельзя было пощупать и взвесить, он считал ерундой. Такой же ерундой он считал и воспитание дочки. Она такая маленькая – разве она сможет доставить папе хоть какие-то проблемы?

Вскоре Вероника оценила преимущества, которые давал ей ее дар. Оказывается, она могла помочь себе с решением очень многих проблем. К примеру, представить себе, как сейчас вредная училка по русскому откроет классный журнал и поставит ей за диктант пять баллов, хоть она и на тройку не написала! Да, многие учителя подчинялись ее Влиянию. Иногда это не шло Веронике на пользу. Те из ее жертв, кто был поумнее, вдруг спохватывались – откуда это у Хорькиной пять баллов по физике? Видно, это я ошибся! Заодно, надо бы эту Хорькину к доске вызвать, да поспрашивать по предмету. И за пятеркой у фамилии Вероники появлялась пара.

Словом, Вероника со временем поняла, что свое Влияние надо использовать с умом. Да, подружка могла подарить ей здоровскую губную помаду, свою блузочку, что-то еще, но потом она обязательно отдалялась, а то еще и озлоблялась. Люди словно бы чувствовали, что их используют и никогда не прощали Веронике этого.

Нет, надо было умнее использовать свой дар. Не будучи семи пядей во лбу, Веронике приходилось много экспериментировать. Постепенно у нее развилась интуиция, которая позволяла и своего добиваться, и не расплачиваться потом за это.

Чего же хотела от людей Вероника? Разного. Много лет спустя Герман ей скажет, что не будь она такой узколобой дурой, она бы могла стать миллионершей. Но вот не было у Вероники такой цели! По природе она была очень ленива, любила долго спать, любила вкусную еду, красивые шмотки. И когда ей удавалось получить свое удовольствие, она успокаивалась на некоторое время.

Опытным путем Веронике удалось узнать о своем даре еще одну вещь: он не работал в отношении тех людей, которые знали о нем. Так случилось с одной подружкой Вероники – к счастью, она вскоре уехала из городка, где жила Вероника.

То же самое произошло и со второй женой папы, когда Федор Степанович однажды попробовал создать новую семью. Он нашел хорошую простую одинокую женщину и привел ее в дом. Из эгоизма и по глупости Вероника взялась выживать женщину из дома отца – своим методом. И у нее получилось.

Необъяснимым образом Анна смогла ощутить, что семнадцатилетняя дочь ее мужа не так проста, как кажется. На прощание Анна, остановившись в их тесной прихожей с чемоданом в руках, сказала:

– Ты думаешь, тебе повезло. А это твое горе.

Вероника презрительно отвернулась: что несет эта дура! Только через пятнадцать лет она убедилась, что ее несостоявшаяся мачеха была права.

* * *

Одного не могло дать ей Влияние – любви. Если она хотела этого, мальчики начинали за ней бегать, но их ухаживания не были выражением настоящей влюбленности. К двадцати годам Вероника ощутила, что ей очень не хватает именно настоящих чувств. Она хотела семью, хотела ребенка. Если бы Вероника знала, что подумал Джон о ее браке с Германом, она согласилась бы с ним. Да, отвечая на ухаживания Германа, Вероника видела в нем только отца своих будущих детей, и близко не понимала, что перед ней за человек. Гормоны решили все.

Они вскоре поженились, и Вероника была очень счастлива. Волновало только то, что Герман не хотел заводить малыша прямо сейчас, объясняя это обычной мужской отмазкой – сначала надо стать на ноги, купить жилье, достичь определенного уровня жизни. Муж детально контролировал процесс супружеского соития, причем очень грамотно. Обмануть его можно было бы с помощью Влияния, но Вероника хотела, чтобы их отношения были “чистыми”.

Отец прожил с Вероникой двадцать пять лет, а муж – меньше пяти, но отец так и не захотел узнать об особых способностях дочери, а вот муж сумел разгадать ее тайну. Это произошло случайно: однажды Герман увидел, как в магазине Веронике отдали вещь бесплатно. Вероника не заметила, что муж наблюдал за ней, а когда он спросил – что же произошло, ответила, что ему померещилось.

Однако и позже происходили некоторые подобные вещи. Казалось, окружающие люди безумно любили Веронику и готовы были просто снять с себя последнее, чтобы сделать ей приятное. Любые документы в любых организациях ей выдавались без проволочек и взяток. Случайные люди подвозили ее к подъезду, делали самые разные подарки. На работе – не имея никакого образования, Вероника устроилась работать в банк – ей постоянно вручали премии и без проблем отпускали в бессрочные отпуска. Правда, работы Вероника меняла очень часто.

Муж все больше задавал вопросов. В один прекрасный момент Вероника поняла, что стоит перед выбором: либо применить Влияние к Герману, либо сказать ему правду. И тогда… она допустила самую большую ошибку в своей жизни – призналась мужу в своем особом таланте.

Сначала его реакция была ей даже приятна – Герман пришел в полный восторг! Он просил ее снова и снова делать это и радовался как ребенок ее дару.

Однажды, Герман попросил жену о помощи. Ему нужны были деньги, а компаньон жадничал. Вероника получила от него нужную сумму, даже не напрягаясь, но предупредила Германа, что “повлиять” на человека можно только единожды. Каждый, кто подчинялся Влиянию, начинал испытывать к Веронике какие-то неприятные чувства и старался отдалиться от нее, хоть при всем своем желании не мог объяснить причину отдаления. Герман это условие сначала проигнорировал, но потом, когда обработанный Вероникой компаньон пожелал забрать свои деньги из бизнеса и уехать из города, понял: действие вызывает противодействие.

Но что, если построить свой бизнес так, чтобы люди только один раз и попадались? Герман придумал несколько схем вымогательства: участие в долевом строительстве, продажа недвижимости за рубежом и – для бедных – установка металлопластиковых окон. Во всех случаях продажи делала Вероника, вызывая самый настоящий золотой дождь. К хорошему привыкаешь быстро, и вскоре Герману показалось, что приходится слишком много хлопотать – оформлять фирмы, получать нужные документы, арендовать помещения. Конечно, все эти проблемы тоже помогал решить дар Вероники, но все равно, суета была ужасная.

А сколько раз их выслеживали обманутые граждане? И тогда приходилось в частном порядке отдавать деньги или выкручиваться иным образом.

Выход подсказал случай. Однажды к Веронике, которая в то время “продавала” металлопластиковые окна, обратился клиент с большим заказом – почти на два миллиона рублей. Ему надо было ставить двенадцать окон в двухэтажный большой дом.

Вероника, даже не применяя своих способностей, легко развела его на 70-процентную предоплату. Предоплата была сделана в октябре, но через месяц окон в доме все не было.

Заказчик, звали его Аркадий Никифорович и было ему около пятидесяти лет, пришел в контору и стал требовать свое. Пора уже, громко говорил он, размахивая руками, зима на носу! Семья его ждет не дождется переезда в Белореченку. А он не может без окон заняться ремонтом!

Аркадий Николаевич этот был таким самодовольным, таким настырным и противным, что Вероника подумала: чтоб ты удушился!

* * *

О смерти Аркадия Никифоровича Герман и Вероника узнали из местных ТВ-новостей: их клиент покончил с собой, повесившись в своем безоконном доме. Прицепил веревку к какому-то бетонному блоку и сунул голову в петлю. Кадр с этой уже пустой петлей Вероника помнила еще долго. Она вдруг поняла, что совершила убийство, и ясно ощутила свое будущее: такое не пройдет даром. Ее накажут.

– Ни за что больше, – повторяла она, – ни за что! Ты понимаешь, у него же дети, семья…

– Прекрати! – строго приказал ей Герман. – Это же больше полутора миллионов!

Она плакала, он уговаривал, утешал, притворялся, будто понимает. То есть, это намного позже стало ясно, что Герман притворялся. А тогда, услышав от мужа, что он безумно любит ее и хочет ребенка, Вероника тут же забыла о своем раскаянии. Зачем думать о ком-то, о чем-то, что уже давно сделано, давно пережито? Наконец-то ее жизнь станет такой, какой она хочет. Господи, у нее будет малыш!

А так как Белореченка был маленьким городишкой, где новости распространялись очень быстро, они собрали свои вещи и переехали в Гродин. Как казалось Герману – в большой город, где можно безнаказанно ловить рыбку в мутной воде сколько хочешь.

Решено было, что как только молодые обоснуются в областной столице, они заберут к себе родителей. И, чтобы обосноваться, потребовались деньги. Для этого Веронике снова пришлось заняться делом. Герман учел ее истерику и пока придумывал “бескровные” схемы, например, мебельный салон, где мебель выбиралась по каталогу, а клиент платил часть суммы в момент заказа мебельного гарнитура. Мебель сменялась косметикой, одеждой, посудой. Люди платили деньги, а заказов так и не дожидались. Тем временем, “фирма” Германа снова и снова меняла свой адрес.

Таким способом денег зарабатывалось немного, но у Германа был план, о котором его жена догадалась слишком поздно. Он искал кого-то, богатого и почти одинокого. Если подобраться к нему поближе, то Вероника сможет выудить у дурака все сбережения. А потом избавиться от него его же руками. Без всяких фирм, без всяких офисов и документов.

Сама Вероника поклялась себе, что принуждать к самоубийству она больше не будет никогда. Это было противно ее натуре, а вдобавок Вероника забеременела. Она считала, что теперь ей нельзя вредить людям, ведь это может отразиться на малыше каким-нибудь ужасным образом. И тут даже Герману пришлось подождать.

Рождение сына стало для Вероники самой большой радостью в жизни. Ей казалось, что этот мальчик – самый лучший в мире ребенок, самый красивый, самый замечательный и необыкновенный. Ее сердце сжималось от счастья, когда она просто смотрела в его огромные голубые глаза.

И только Герман никак не хотел дать ей возможность наслаждаться материнством. Когда Сашке исполнился месяц, он вызвал из Белореченки свою мамашу, якобы в помощь. При виде старой стервы, которая откровенно ненавидела жену сына, у Вероники пропало молоко, и Герман заявил, что ей теперь не нужно быть рядом с ребенком круглые сутки. О Саше позаботится Клавдия Андреевна. А Веронике Герман рекомендовал работать, иначе она может и не увидеть больше своего сына. Для убедительности муж ткнул ее в бок кулаком, оставив на теле солидный синяк.

И Вероника подчинилась. Сначала она пыталась хитрить – делала вид, будто ее Влияние ослабло, но Герман в это не верил. В отчаянии Вероника попыталась “влиять” на Германа, но, увы, у нее ничего не получалось. Она откровенно боялась мужа. Боялась, что он догадается о ее намерении подчинить его волю, а за это он будет бить ее до полусмерти. Страх мешал Веронике воспользоваться даром, и потому Влияние стекало с Германа как вода.

А в остальном, хотела она того или нет, Вероника оттачивала свое мастерство. Она поняла, что гораздо эффективнее использовать Влияние не единым мощным посылом, который всегда рождает обратный эффект, подсказывает жертве, что дело нечисто, что надо спасаться. Нет, это не подходит. Намного лучше приблизиться к ней или к нему, говорить с ним, быть рядом и маленькими капельками вливать в уши слова, пропитанные ядом.

Теперь ей не надо было рисовать картинку самоубийства своего “клиента”, нет. Ей достаточно было поселить в сознании идею о великом облегчении, которое придет вместе со смертью. Человек смертен, рано или поздно он принимает эту идею, он подчиняется, чтобы освободить место для следующих поколений. Идея смерти есть в каждом живом разуме. Надо только разбудить ее преждевременно, толчком, импульсом, который умел вырабатывать мозг Вероники.

И это работало. Работало еще и потому, что Герман приводил жене только “готовых” жертв. Тех, кто оставил в своем прошлом демонов, тех, кто сейчас бился с неудачами и неприятностями, тех, кто по дурости или в силу обстоятельств не окружил себя близкими людьми, друзьями, людьми, которые могли бы помочь и поддержать. В отчаянии они легко доверялись Вероники, приходившей к ним в самых разных ипостасях – психотерапевта, гадалки, сводной сестры – и умирали. Перед этим своими руками передав ей и Герману свои денежные накопления.

Иногда, в очень редких случаях, Веронике удавалось “прикрыть” кого-нибудь из клиентов Германа. К примеру, сотрудницу архитектора Шульгина – Маргариту Ивановну. Герман как-то разведал, что она одинокая баба, а работает в процветающей фирме, и денег у нее куры не клюют. Веронике вдруг стало жаль одинокую стареющую тетку, безнадежно влюбленную в своего начальника, и она навешала мужу лапшы: Маргарита такая мотовка! У нее ни гроша за душой. Все, что получает, спускает на тряпки, поездки. У нее еще есть одна страстишка – молодые мужики. Втайне ото всех, Маргарита ищет себе двадцатилетних любовников, а они такие жадные! Нечего с нее взять, пусть себе прыгает.

Очень редко случались и осечки, как с Екатериной Шульгиной. Архитектор в свое время рассказывал “гадалке Софье” про жену – она очень сильная, гнется, а не ломается. Вероника встретилась с ней, “нагадала” ей опасность и сама убедилась – вдову архитектора ее Влияние почти не цепляет. Испортить настроение ей Вероника может, напугать, растревожить, но глубже проникнуть в мозг этой маленькой женщины так и не удалось.

Работая с Шульгиной, Вероника даже позволила себе маленький саботаж, намекнув Екатерине Вячеславовне на причины смерти ее мужа. Неизвестно, что поняла она тогда из туманных слов Вероники, но Вероника сделала это ради себя и назло Герману.

Как только Герман понял, что Вероника не справляется с Шульгиной, он поручил жену архитектора заботам других людей. Увы, но покушения тоже не достигли цели, она осталась жива и здорова. Вероника втайне слегка злорадствовала.

Примерно в это же время она встретила Джона.

Наблюдала за ним долго. У нее был план избавления от Германа, но одна она боялась противостоять мужу и свекрови – бабы жадной, глупой и грубой. Вероника решила, что ей нужен для этого дела мужчина. Причем мужчина решительный, не без склонности к экстриму. Со стороны Джон производил как раз нужное впечатление.

Наблюдая за ним, Вероника обнаружила, что он одинок, но женского общества не гнушается. Для начала решила с ним познакомиться. Изобрела хитрый повод для встречи: нашла на улице черного кота, прикормила, почистила и в одно прекрасное утро швырнула на балкон соседа.

Через полчаса Джон стоял на пороге ее квартиры.

Сначала было легко – он наивно впустил ее в свой дом, свой мир, свою душу. Всего за несколько часов, хоть Джон и не ощутил этого, Вероника стала центром его вселенной. От этого его внутренний огонь превратился в тлеющее пламя, а он сам – в робота с ключиком в спине. Вероника заводила механизм, и робот шел вперед.

Когда она добилась своего и сын сидел в машине, Вероника впервые свободно набрала в грудь свежий ветер. УАЗ-кабриолет мчал ее в новую жизнь без Германа.

А на выдохе Вероника вдруг ощутила боль потери. К своему ужасу она поняла – Джон был нужен ей, как хлеб, и ничто уже не могло его заменить.

Вась-вась

На встречу Джон явился без опоздания, а Вась-вась его уже ждал. Он долго думал, каким образом взять Клыка за жабры – пистолет в нос сунуть, вырубить электрошокером или битой приголубить? Все необходимое было у него в машине. В любом случае, надо было увезти его отсюда, из центра города.

На парковке у “Джаза” Джон вышел из своего УАЗа и Вась-вась его не узнал: похудел, осунулся. Крепко мужику досталось…

Но жалеть других, значит, не жалеть себя!

– Клык, здорово!

Вась-вась тоже направился к Джону, протянул ему руку. Джон пожал ее – не слабо и не сильно, равнодушно. А глаз у него был прищуренный, настороженный. Аккуратнее надо с ним, – сказал себе Вась-вась.

– Деньги привез?

– Конечно, – Ганжа протянул ему конвертик.

Джон взял его, вернулся в УАЗ, кинул конверт в бардачок и в ту же секунду завел мотор.

Такая прыть Вась-вася удивила:

– Куда ты несешься? Погоди, разговор есть!

– Чего? Работа?

– Ну… Не совсем. Тут такое дело…

Джон нахмурился, мотор УАЗа зарычал на тон ниже.

– Вася, давай быстрее: что у тебя?

И Вась-вась начал нести чушь: к нему обратилась женщина, молодая, красотка. Она ищет мужчину, который помог ей увезти от мужа ее сына. Денег за встречу обещала…

Джон наблюдал за Вась-васем с прохладным вниманием, но не уезжал.

– И где она? – спросил он без ярко выраженного интереса.

– Ты ее знаешь?

Джон перевел взгляд на дорогу и Вась-вась решил, что УАЗ сейчас тронется с места.

– Джон, поезжай за мной. Это ведь тебя она ищет?

Клык молча смотрел вперед, но, кажется, ничего не видел. Наконец, он согласно кивнул.

Выехав на дорогу, Вась-вась набрал номер Германа. Сказал, что нашел нашего мальчика и готов передать его из рук в руки. А встречу назначил возле своего дома. Там такой тупичок в частном секторе, а все соседи – глубокие алкоголики. Можно что угодно делать… Кстати, Вась-вась толком не знал, что собирается делать Герман.

Ехали минут пятнадцать. В тупике Вась-вась вышел из машины и, придерживая в кармане шокер (остановился таки на нем!), подошел к машине Джона. Пытаясь выглядеть независимо и спокойно, даже улыбнулся Джону. О том, что переиграл, догадался лишь, когда Джон врезал ему дверцей машины – да с такой силой, что Вась-вась впечатался башкой в бампер своего “Мерса”. И не успел даже шевельнуться, как Джон оказался на нем сверху и, прижав острым коленом к земле, ловко обыскал карманы.

Шокер Джон выбросил в бурьян.

– С Вероникой, идиот, я час назад говорил. Что же это ты, Васенька, затеял? Кто же ищет меня, на самом деле? Герман?

Вась-вась, держась за затылок, кивнул…

– А вот еще вопрос, – Джон продолжал держать Вась-вася за ворот рубашки, так, что вздохнуть, как следует, Ганже никак не моглось. – Те сто тридцать тысяч евро, что я в мае отвозил на Украину, это были деньги Ксении Овсянниковой? Те пять миллионов, что она обналичила со своих счетов?

Вась-вась помотал головой – не знаю! Его лицо налилось кровью, а тусклые голубые глазки закатились. Джон встряхнул его одной рукой, а второй залепил оплеуху. Но ворот чуть отпустил.

– Знал бы я тогда, что это за деньги, я бы тебя убил!

…Герман подъехал через полчаса, когда все темы для разговоров были исчерпаны, и Вась-вась в одиночестве сидел на водительском сидении “Мерседеса”, обнимая ладонями свою бедную битую голову. До этого он полчаса развлекал Джона рассказами о своем любимом клиенте, а паузы в беседе Джон заполнял короткими зуботычинами. В этом тупичке возле дома и впрямь можно было что угодно делать!

После беседы Клыков удалился в неизвестном направлении.

“Субару” Германа остановился в трех шагах от машины Вась-вася. Герман критически осмотрел пейзаж и печального Вась-вася.

– Найди его, – сказал Герман сухо. – Знать не хочу, что тут было, но он мне нужен. Я покажу этой дуре, кого тут слушаться надо!

Вась-вась понял, что клиент взбешен.

Герман

То, что он чувствовал к своей жене, можно было описать одним словом – ненависть. Да, чистая ненависть. Она тупо выпендривается, корчит из себя деву Марию или Зою Космодемьянскую, а он остается без гроша в кармане.

Он никогда бы в этом не признался, но иногда Герман вдруг вздрагивал от мысли, что Веронике захочется “повлиять” на него, может, даже – уничтожить и тогда ей не помешает ничто. И чтобы никогда у нее не возникло этой мысли, он воспитал в ней страх – побоями, оскорблениями и тем, что держал в заложниках собственного сына.

А ведь много лет назад Герман и подумать не мог, что девушка, с которой он случайно познакомился у друзей, станет играть в его жизни столь важную роль. На Веронику он сразу обратил внимание – очень привлекательная девушка, заметная, яркая. Герман всегда выбирал именно таких, чтобы друзья завидовали. Стал ухаживать, дарить цветы, водить в кафе. Он не мог не заметить, что Вероника рассчитывает на серьезные отношения. Ну, а почему бы и нет? Парень вовсе не считал, что брачное свидетельство это навсегда. Сегодня женился, а завтра – развелся. К институту брака Герман не испытывал ни малейшего уважения. Возможно, так отразилось воспитание его матери, которая любила похваляться, что она встречается только с женатыми мужчинами. Жена – не стена, подвинется!

Герману Ника очень нравилась, но были и другие обстоятельства, способствовавшие их браку. Имея диплом строительного техникума, Герман решил создать строительную компанию. Этот бизнес требовал больших вложений, тогда он продал свою квартиру, которая досталась ему по наследству от бабушки. Переезд к Нике в качестве супруга решал его проблему с жильем. Он не возражал против совместного проживания с тестем, потому что Федор Степанович был тихим и безобидным человеком. В принципе, они поладили, а Вероника была так счастлива в своем замужестве, что ее радость делала жизнь обоих мужчин спокойной и легкой.

А бизнес Германа развалился. Почти пять лет он долбался с чертовыми домами, но… Строительство оказалось делом не простым. В каждую стройку надо душу вкладывать, труд, опыт, терпение. И связи нужны на этом рынке, и знакомства. Да много чего. Получалось, что свой бизнес – это не свобода, а чистое рабство. Герману такого не надо было.

И он решил, что надо взять тайм-аут, провентилировать мозг. И вот тогда-то узнал о даре Вероники. Сначала Герман просто удивился. И только позже сообразил, как можно использовать невероятную способность жены управлять окружающими. Злила только непокорность Ники, особенно когда деньги стали идти в руки так легко.

Чертова проклятая дура. Иметь такую власть над людьми, крутить и вертеть ими по собственному желанию и не хотеть использовать этот свой дар! Она считает, что убивать людей нельзя?! Но в том-то и фишка, что они сами себя убивают. Они делают то, к чему шли всю свою жизнь. Просто слабаки. А деньги, которые они сами, своими руками отдают Нике, некому больше наследовать. Люди-то почти одинокие!

…Зазвонил телефон. Это был Вась-вась, который после того, что сделал с ним Джон, каждый час докладывал, чем занимается его обидчик. За ним пока следили ребятки Вась-вася, можно сказать, бывшие коллеги Джона.

Оказывается, Клыков вернулся в свою квартиру. А говорил, что продал ее. Вот интересно, где он прятался, пока рану свою зализывал?

У Германа временная пропажа Джона совпала с исчезновением другого объекта внимания. Катя Шульгина, нежная блондинка, которую мысленно Герман уже закопал. А своими руками даже утопил однажды.

Ну, до чего же везучая, мерзавка! Дважды избежала смерти в ДТП и один раз как-то выбралась из-под воды. А ведь Герман ей добрую дозу снотворного вкачал, прямо внутривенно. Когда-то давно он научился делать инъекции – мать сильно болела, а медсестру нанимать было не по карману.

В случае с Шульгиной Герман смирился с неудачей. Да, у него есть завещание на квартиру, на владение фирмой ее мужа, но рисково это все использовать. Герман интуитивно любил наличные деньги, а вот всякого рода недвижимость, а также ценные бумаги, акции, завещания, доверенности и прочее его напрягали. Фиг с ней, с той Екатериной Вячеславовной. Интересно только, куда она делась из своей квартиры? С тех пор, как возле женщины появились два охранника, наблюдение за ней Герман прекратил.

Ситуация с Шульгиной привела Германа еще к одному важному выводу – без Вероники у него ничего не получается. Насколько эффективнее она действовала, насколько точнее! Надо было подождать немного и снова вернуть Катю Веронике. Она бы все равно справилась, как пить дать. Уже бы и квартира, и фирма принадлежали Герману.

Последнее лето Герману очень не понравилось. Было оно крайне неудачным. Впервые со времени начала их с женой “общего бизнеса” он существовал себе в убыток. Мать грызла его ежедневно – где деньги, где деньги? Иногда вспоминала и внука – привыкла к мальчишке. Но Герман матери ничего не мог ответить вразумительного, кроме как послать ее подальше. Достала!

В свои дела он мать не пускал, болтлива очень.

И только последние несколько дней Герман ощущал себя немного лучше прежнего. Появилась слабая надежда, что все вернется на круги своя. Только пусть этот тупица, Вась-вась приведет Герману Джона.

А на живца поймается и более крупная дичь.

Отчасти, если подумать, Герман и сам был виноват в том, что этот ковбой охмурил его жену. Проглядел, надула его Вероника! Они уже с год жили раздельно, Герман заезжал посмотреть на супругу, обсудить дела. Тут как-то сидел у нее дома, и вдруг, в дверь позвонили. Вероника пошла открывать. Вернулась с шикарными розами, на щеках – румянец. Герман заинтересовался – что за принц принес цветы? Жена стала мямлить, вот, сосед за ней ухаживает, а он одинокий, со своей квартирой. Вероника и подумала, что может…

Герман сначала поверил, но потом сообразил: врет, сука! Тогда Вероника призналась, что хотела просто расслабиться. Понравился ей сосед и все! Между ней и Германом уже все в прошлом, она знает, что он баб меняет чаще, чем носки, вот и позволила себе.

– Оставь его мне, прошу тебя!

Герман разозлился, но оставил. И нажил проблемы.

Сидя за столом на кухне в своем доме, он прикидывал: что же знает Джон о муже Вероники и о даре Вероники? И что он собирается предпринимать? По любому выходило, что от Джона надо избавляться. Если он не идиот, то догадывается о многом. Что-то видел, что-то слышал, где-то проболталась жена. И даже если не проболталась, все равно Герман не собирался терпеть Джона рядом с Вероникой. Будет таскаться за ней, нос во все совать, а в итоге станет требовать денег за молчание. А как еще он мог бы себя вести, узнав, что Герман с помощью Вероники ворочает солидными деньгами?

Кстати, Джону вполне может захотеться занять место Германа рядом с Вероникой. А если она действительно запала на него, то и сама может предложить Джону такой вариант. Тогда они вдвоем попытаются уничтожить Германа.

Он тронул ладонью левую скулу – после кулака Джона она долго болела. А как он ребенка из дома украл! Судя по всему – прыгал с дерева на забор, а оттуда – на балкон детской комнаты. Не человек, а дикая кошка. К счастью, люди давно изобрели ружья, чтобы приструнивать таких вот зверей.

Позвонил Вась-вась и сказал, что Джон выключил свет в своей квартире. Вась-вась оставит на ночь наблюдателя, чтобы наш парень не смылся до утра, а утром можно будет идти к нему.

Герман согласился с планом. Можно бы и ночью это дело решить, но что, если не удастся Джона тихо выманить из квартиры? Если будет шум – будет и наряд милиции. Люди сейчас не стесняются милицию вызывать. Днем, когда народ расходится по делам, и то спокойнее.

Катя

Я сидела в доме, построенном моим мужем, думая о своем муже. Сегодня в первый раз за долгое время я осталась совсем одна. Лиля Семеновна вернулась в свою квартиру, а сегодня утром она позвонила, чтобы шпионским голосом меня информировать: она встретила нашу Лиду-Софью. Джон, которого вызвала Лиля Семеновна, поехал за ней. Несколько минут назад он позвонил Лиле Семеновне и сказал, что он останется у себя дома, а об аферистке расскажет завтра.

Едва успела попрощаться с Лилей Семеновной, как позвонил ее сынок. Он вернулся к себе и очень мне благодарен за гостеприимство. В его квартире уже не опасно, сказал он. Но все равно просил быть осторожной, еще ничего не кончилось. Он думает, что надо бы уже “поднимать волну”, общаться с прессой, писать заявления в милиции и делать все то, что я планировала еще три месяца назад. Естественно, что объяснить, каким образом действовала преступница, будет сложно. Но теперь у Джона есть свидетель.

Его слова меня слегка удивили – я и не думала, что Джон так глубоко в теме “гродинских самоубийств”. Он почти не принимал участия в наших обсуждениях и разговорах. И что за свидетель такой?..

На прощание Джон попросил когда-нибудь, когда все плохое кончится, встретиться с ним. Можно, в ресторан сходить, но лучше посмотреть на закат – он знает особые места.

Закаты, рестораны… Как это далеко от сегодняшнего дня. Но обижать Джона мне не хотелось, поэтому я сказала, что все может быть. Мы попрощались.

Если бы у меня была близкая подруга, которой я рассказывала бы все-все о своих чувствах, то я бы ей сейчас позвонила и рассказала, как мне нравится Джон! Как все в нем мне нравится – голос, улыбка, которую я видела очень нечасто, манера ходить, сидеть. То, как он ест – виртуозно пользуясь ножом и вилкой. То, какие люди его окружают. Почему мне сорок, а не двадцать пять? Почему в моем возрасте такие мысли кажутся такими неуместными?

И даже его приглашение на самое настоящее свидание мне подозрительно. То есть, не в том смысле, что Джону нельзя доверять, мол, поматросит и бросит. Наоборот, мне кажется, что он не может видеть в сорокалетней вдове объект для ухаживания. Скорее всего, он просто хочет поблагодарить за гостеприимство.

Но “посмотреть на закат” – звучит очень романтично.

С другой стороны, с большим трудом представляю, какие-то отношения пусть даже и с таким приятным мне во всех отношениях Джоном. И история с человеком, который назвался Андреем Каракозовым, еще одно тому доказательство. Я будто разучилась отличать хорошее от плохого, чистое от нечистого, настоящее от поддельного. Что, если также произойдет и в этот раз? Или это уже происходило раньше, когда я думала, что Джон нападает на меня, а он – спасал?

В любом случае, мои мысли заняты обстоятельствами смерти моего мужа. Даже покушения на свою персону меня волнуют меньше. Разберусь, но потом. Я хочу, я должна узнать, кто вынудил Артема сделать с собой то, что он сделал. Я хочу, я должна понять все обстоятельства – а был ли мальчик?

Если опираться на те сведения, которые получил у официальных источников Авдей, то и маленькой могилы на совести Артема не было. Как же его развели?

И кто заставил других “гродинских самоубийц” сделать то же, что сделал Артем?

* * *

Уснула я очень поздно, а проснулась рано, причем с готовым решением – надо ехать к Софье. Мне стоило сделать это раньше, но я думала так: она ничего мне не расскажет. И после всего, что выяснилось о ней, я ее опасалась. Неизвестно, каким образом гадалка “помогала” самоубийцам решиться на крайнюю меру, а что, если она и меня бы запрограммировала на подобное решение?

А сегодня утром, глядя на лес, который начал желтеть и на высокое синее небо, я отбросила все опасения. Осенью легко решаться на отчаянные меры, ведь время до зимы ограничено. Или сейчас или никогда. Как и в моей жизни, в моем возрасте. Мне необходимо именно сейчас узнать, почему погиб Артем. Мне нужен хоть какой-то смысл во всем, что случилось с ним, а, значит, и со мной. Если он умер, потому что не мог простить себе смерть ребенка, то это одно. Но если кто-то использовал нереализованный отцовский инстинкт моего мужа, чтобы обокрасть и убить – это другое.

Закурив, я набрала номер Ритки. Мы не общались уже несколько месяцев – я старалась держаться от нее подальше, ибо мне надоело ее утешать. Все-таки, это как-то странно: у меня муж погиб, а я утешаю постороннюю даму.

И этот разговор я повела в деловой манере. Мне надо было знать, причем точно, что Ритка рассказывала Софье об Артеме?

После продолжительных “ты что!” и “как ты могла подумать”, вдова номер два вдруг расстроено произнесла:

– Ну да, я вспомнила. Ой, прости… у меня тут племянник, он на горшок просится.

Через паузу, во время которой я слышала детский голосок, она продолжила беседу:

– Прости… Так вот, еще много лет назад Софья сказала, что тот мужчина, который уже много лет рядом со мной, не станет… ну, в общем, мы с Артемом никогда не будем вместе. А осенью, год назад, она мне гадала и спросила про него. Я тогда в каком-то таком настроении была, жалела себя, ну, понимаешь?

– Ага, – сказала я, не понимая. В моей жизни не было такого, даже когда меня трижды пытались убить.

– И я стала рассказывать, что с самого детства я знакома с Артемом, какой он необыкновенный человек. И что женат, и детей нет…

Этого мне было достаточно. Я дружелюбно попрощалась с Ритой и повесила трубку. Пора было ехать к Софье. Я буду не я, если не узнаю, как именно она развела Артема. Запишу ее признания на диктофон и отвезу в милицию.

Джон

Я приехал в свою квартиру. По дороге сменил железного коня. УАЗ у меня очень заметный, а “Харлея” никто не ищет. Не удержался и сделал на нем два круга по объездной. Это было, будто во сне, когда ты вдруг понимаешь, что научился летать.

Но все равно, если бы мне предложили отдать “Харлей” взамен за жизнь Ксю, я бы отдал. Никогда я не смогу относится к нему так, как к “Козлу”. Глядя на него, я думал только о смерти Ксю. Возможно, поэтому я небрежно оставил ее подарок на ночь у подъезда. “Харлей” был оборудован противоугонной системой, но риск не обнаружить его на месте утром оставался.

Запахи моей квартиры будили воспоминания о моих последних днях перед ранением. В углах квартиры скопилась пыль, в кухне – чисто и пусто, как я и оставлял. Да, я же собирался исчезнуть…

По дороге домой купил провизии. Приготовил ужин, быстро его уничтожил и пошел спать.

Перед сном сменил простыни. Воспоминания о Веронике были мне неприятны до крайней степени. Противно чувствовать себя обманутым. Противно вспоминать, что однажды ты пошел против своей воли.

И есть еще кое-что, о чем забыть невозможно. Она – убийца. Я никогда не мог понять людей, которые готовы убивать других людей. Кто дал им право уничтожать живое существо, результат эволюции, микровселенную, чьего-то близкого, любимого, родного человека? А убийство из тупой жадности для меня не осмысливаемое преступление.

Наутро я проснулся с готовым решением. Надо ехать к тому следователю, с которым общалась Катя, и передавать ему сведения, которые мы накопали. Еще вчера вечером, разговаривая с Вячеславовной, я думал, что надо дать время Веронике. Пусть сама покончит со своими делишками. И остановит Германа. Но за ночь я утвердился в другом мнении. Вероника – прожженная аферистка, ей нельзя верить. Мне она говорила, что не виновата, а виноват Герман. Уверен, что товарищ Герман считает виноватой именно Веронику.

Я должен это остановить.

Герман

Было около десяти утра, когда он приехал к дому Вероники. “Мерс” Вась-вася тоже был тут, неподалеку. Герман пересел в него.

– Что тут? – спросил он, осматривая через стекло двор. – Ты сам всю ночь тут сидел?

– Парень мой сидел, – ответил Вась-вась. Рожа у него была битая и мятая. Тусклые голубые глазки щурились. – Что дальше?

Герман пожал плечами. Он еще не знал. Понял только, что обязательно надо вызвать Веронику. Она должна увидеть, как будет наказан этот ублюдок. И пусть подумает сто раз, стоит ли и ей сопротивляться мужу!

– Нужен несчастный случай, – сказал Герман.

– Лучше всего – авария, – быстро сказал Вась-вась. – Мои ребята обработают его бейсбольной битой, к примеру, а потом мы скинем тело в машине с обрыва и подожжем.

– Фильмов насмотрелся? – с презрительной усмешкой произнес Герман. – Сейчас в два счета докажут, что характер ранения не соответствует типичным повреждениям при аварии данного типа или как там у них говорят. Будет расследование по полной программе, можно не сомневаться. Его мать, его друзья знают о Веронике, о том, кто в него стрелял. А это был я. Вот и получается, что я – первый подозреваемый на случай его смерти.

– Но что тогда?

Герман вспомнил свой неудачный опыт организации несчастного случая, тот с Катей:

– Вот если бы он в машине утонул… Для начала я бы вколол ему в вену один препарат. Его в крови могут найти только специальные тесты, а кто будет знать, что надо искать именно эту дрянь? Колоть можно в ногу, где след от укола и заметен не будет. Но у него кабриолет, а из такой тачки просто выбраться… – Герман оглядел двор. – Кстати, где УАЗ?

– А он не на УАЗе, – ответил Вась-вась. – Он на мотоцикле.

Только сейчас Герман заметил дивной красоты “Харлей”, низкий, черный, совершенный, стоявший возле подъезда. Он даже присвистнул: вот, такие штуки всегда и заводили его! Тут же стал просчитывать способы заполучить “Харлея”.

– Всю ночь тут простоял?

– Да. Прикинь, сколько он стоит! Джон, видно, мало боится, что моцек сопрут.

– Откуда у него деньги на такие игрушки?

Герман ощутил вспышку ревнивой ярости: Вероника помогает этому козлу зарабатывать! Но почему же тогда она звонила несколько дней назад Герману и спрашивала о Джоне?

Он должен вернуть Веронику любыми способами – покорную, податливую, согласную на все. Врезать ей по морде пару раз!

– Кажется, я придумал, что с этой сволочью нам сделать…

И тут во двор въехала симпатичная маленькая голубая машинка. Герман с удивлением уставился на нее:

– Она тут откуда?

Машинка остановилась в кармане, а из нее вышла невысокая худенькая женщина со светлыми волосами. Она хлопнула дверью “Жука” и вошла в подъезд Джона.

– Сиди тут, жди моего звонка, – сказал Герман и последовал за ней.

Джон

Утром я решил, что буду звонить Кате, и договариваться о визите в УВД. Можно привлечь и Авдея. Пусть тряхнет связями отца.

Проснулся легко и быстро. Вскочил, ощущая, что медленно, но верно снова становлюсь похож на самого себя. Сто раз отжался, сделал несколько своих особых упражнений, которые придумал месяц назад. Они помогут мне восстановиться.

Принял душ. Приготовил себе завтрак – яичницу, бутерброды с отварным мясом, яблоко. Доктора прописали мне диету и Катя, когда была дома, упорно пыталась кормить меня супчиками и кефиром. Но я тоже упорный, поэтому диету безбожно нарушал. Я же чувствую, что можно есть. Надо доверять своим инстинктам.

Обычно по утрам у меня в квартире орет музыка. Я как-то забыл об этом сегодня. Пришло время возрождать прежние традиции. Только моя рука зависла над кнопкой Play стереосистемы, как услышал: в квартиру Вероники кто-то позвонил.

Вышел в прихожую, открыл дверь. На лестничной клетке стояла Катя.

На ней были свободные джинсы и черная мастерка. На голове – такая же черная бейсболка. Мне нравилась ее манера одеваться. Во всех этих удобных брючках, маечках со смешными рожицами, которые она носила все лето, Вячеславовна выглядела куда более сексуально, чем многие другие в мини-юбках и на шпильках.

Она повернулась ко мне, удивленно подняла брови и радостно улыбнулась. Улыбка Кати была откровенно радостной. Это приятно.

Только я не успел ей сказать это – по лестнице прямо к нам поднимался Герман. У него тоже было чудесное расположение духа. А в руке он держал пистолет.

– Андрей? – обернувшись на него, удивленно произнесла Катя.

Я схватил ее за руку и быстро втянул в свою квартиру. Захлопнул дверь и возрадовался, что она у меня металлическая. Это может надолго задержать Германа. Но не навсегда, если он решительно настроен. Вась-вась ему сейчас привезет сварочный аппарат, и они вынут мою дверку вместе с рамкой. И вуаля!

Достанут нас, как устриц из раковины.

Герман

Дверь у Джона была как в бункер Гитлера – металлическая, глухая и даже без дверного глазка. Герман стукнул в нее пару раз и понял, что без автогена тут не обойтись.

Но проникнуть внутрь было необходимо. Два зайца в цилиндре лучше одного. Тут же и родилась новая идея несчастного случая: они отравятся газом. Дом старый, газопроводы тут уже по пятьдесят лет служат. Они же не вечные! Мужчина и женщина проводили время вместе, занимались любовью, уснули. Тут что-то случилось – причину придумаем на месте – и газ проник в комнату, они отравились.

Герман улыбнулся сам себе, окинул строптивую дверь насмешливым взглядом и стал спускаться вниз. Теперь главное не упустить их.

И тут позвонил Вась-вась.

Джон

– Это же тот человек, что пытался меня утопить… – глаза Кати сейчас были очень большими.

– А в меня он пулю всадил, – накляузничал я.

– Да? Тогда получается…

– Они с Вероникой были женаты и вместе работали.

Катя посмотрела на меня очень серьезно и даже обижено:

– Кто такая Вероника? Гадалка? Это ее настоящее имя? Ты знал что-то об этих людях, но молчал?

– Все тебе расскажу, – пообещал я, скрестив за спиной пальцы. – Но сейчас нам надо мотать отсюда.

Я метнулся за стремянкой, вытащил ее на балкон. Установил и позвал Катю.

– Сейчас мы полезем на крышу. Сначала я.

В моем доме, построенном еще в пятидесятых, крыша была двускатная, металлическая. Ограждение крыши тоже было металлическим – просто невысокие перила из двух параллельно расположенных крыше трубок. Я влез на стремянку, подтянулся на ограждении. Влез на крышу. Развернулся и протянул руку Кате. Она не скрывала, что сердится на меня, но молча следовала за мной. Умница! Отложила разборки на потом.

Мы оказались на крыше. Я чувствовал, что уже устал. Когда же я окончательно приду в себя?

– Полезли к чердачному окну, – скомандовал я, стараясь восстановить дыхание.

Катя заметно боялась высоты. Это было заметно по тому, как от ее щек отхлынула кровь.

Стекло в чердачном окне пнул носком кеда, оно благополучно вылетело. Спрыгнув вниз, я позвал Катю. Она аккуратно спустилась прямо в мои руки. Ее духи мне тоже нравились.

– А зачем ты приходила к Веронике?

– Все тебе расскажу… – язвительно ответила Катя.

Я вывел Вячеславовну на лестничную клетку. Мы отряхнулись от пыли и стали быстренько спускаться вниз. По дороге я в двух словах объяснил, что случайно оказался соседом той женщины, что участвовала в преступлениях. Вроде бы, продемонстрировал, что сотрудничаю. Выглянув во двор, увидел машину Германа, но не Германа. Пожалуй, стоит увести его за собой отсюда подальше и дать Кате спокойно уехать.

– Кать, ты звони этому следователю…

– Седову…

– Да, ему. Быстро садись в свою машину и…

Вдруг из-за кустов, прямо из-за Катиной спины возник Вась-вась. У него в руке был небольшой пистолет – травматический или огнестрельный. Он схватил Вячеславовну за шею и приставил дуло пистолета к ее виску.

– Давай, Джон, иди в мою машину.

Я поднял руки:

– Ладно, Вась-вась, ладно…

Мы находились в обычном дворе обычного дома. Светило солнышко и небо было синее. Людей поблизости я не видел, но кто-то же жил за всеми этими окнами?

– Люди! – заорал я. – Вызовите милицию!..

– Ты спятил? – зашипел на меня Вась-вась.

Он был в панике, но не успел я снова разораться, как мерзавец так сдавил шею Кати, что она забилась у него в руках, как вытащенная из воды рыба.

– Черт, – сказал я, выставив перед собой ладони. – Все, не буду!..

Ослабив хватку, Вась-вась сказал мне:

– То-то!

Вероника

Ее отец был так близко к смерти, что уже не боялся ее. Из всех чувств и ощущений жизни у него осталась лишь боль. Она накатывалась, слабела после обезболивающего и уходила на время, но всегда возвращалась снова. Он лежал на кровати, накрытый одной простыней и ждал только своего конца.

Когда раньше, от других людей, Вероника слышала выражение “болезнь сожрала его изнутри”, она его не понимала. А понять их можно было, только увидев это своими глазами. И теперь Вероника это видела.

В начале лета, когда она затеяла всю эту историю с похищением сына, состояние отца острой тревоги не внушало. Вероника знала, что он приговорен, но доктор обещал, по крайней мере, полгода до наступления нового, смертельного этапа. А за эти полгода Вероника успела бы обстроиться на новом месте и забрать отца из Гродина. Тем временем папа жил на тайной от Германа квартире.

Но человек предполагает, а бог располагает. Только они с Сашей сели в поезд, как затренькал ее второй мобильник, с симкой, которую Вероника купила специально для связи с отцом. Папа сказал, что ему утром стало плохо, он сам вызвал скорую. Его отвезли в онкологию. Только что приходил тот врач, что лечил его раньше и сказал, чтобы приехали родственники.

И все.

Вероника заметалась. В муже ей сомневаться не приходилось – он найдет ее рано или поздно. Но это не так страшно. Что он сделает? Изобьет ее, потом еще пару раз, но она все равно ускользнет от него, ей хватит ума сделать это снова. Другое дело, если Герман обнаружит Сашу, тогда у него в руках будут все козыри. Ради сына она снова и снова сделает то, что снова и снова прикажет ей муж.

Тогда она поехала к единственному человеку в городе, с которым ее связывали хоть какие-то человеческие взаимоотношения – к Маргарите Ивановне. Она спасла Рите жизнь в свое время, значит, можно будет воспользоваться ее помощью.

– Ой, привет, – удивленно сказала Рита, увидев на пороге своей квартиры гадалку Софью и маленького белокурого мальчика, похожего на нее, как сын бывает похож на мать.

Вероника, не думая, не тратя время на объяснения, просто “приказала” Рите заботиться о мальчике, как о самом дорогом в ее жизни человеке. Пусть придумает все объяснения окружающим сама.

Сунула ей в руки свидетельство о рождении и полис, которые сумела украсть у Германа заранее, и обняла на прощание сына. К Рите она больше не приходила, не звонила ей, даже старалась не думать, что и как с ее малышом. Все будет хорошо.

А в этот день, последовавший за днем, когда она встретила Джона, Вероника уже не сомневалась – новой жизни у нее не будет. Но вместе с надеждой на спасение ушел и страх, который так ограничивал ее силу…

Около одиннадцати часов позвонил Герман. Он сообщил ей, что придется встретиться – у него Джон. В гостях. Веронику ждет незабываемое зрелище. Она должна приехать в заброшенную конюшню, которую Герман купил когда-то. Да, вспомнила Вероника, было такое место. Герман хотел построить что-то там, но потом передумал.

И пусть она привезет Сашу, – велел муж.

Теперь Вероника сидела возле постели отца, не решаясь сделать то, что давно пора было сделать. Год назад, когда они с папой узнали о страшном диагнозе, папа сказал, что ничего, он прожил семьдесят лет и не так уж страшно умирать в таком возрасте. Только боли и мучений он не хочет. И нет ли такого способа, спросил папа, чтобы как-то этого избежать? Вероника в ужасе замахала руками: она такого не сделает, а если бы и сделала – никогда, никогда! – то ее тут же посадили бы в тюрьму. Это же убийство!

Но что ей, на самом-то деле убийство? Она не хотела об этом думать в последние годы, после рождения Саши. В те годы, когда многие люди, подчиняясь ее воле, уходили в мир иной. Она же понимала, что такое с рук не сходит никогда, но если в голове эти мысли не держать, то, вроде, и можно как-то жить…

На землю ее вернул Джон – все, что он говорил, было правдой: она закоренелая беспощадная убийца. И сейчас Вероника чувствует в себе невероятную силу смерти, накопившуюся за несколько месяцев энергию. Так чего же ей терять?

Она позвала папу, он не откликнулся. Обливаясь слезами, вдруг хлынувшими из глаз, взяла в руки шприц…

Теперь пора ехать за Сашей. Выходя из дома, она надела темные очки, даже не посмотрев на небо.

Впрочем, оно было ясным.

Катя

Честно говоря, я думала, что злодеи бывают только в кино. Герои – тоже. Я ошибалась и в первом, и во втором случаях. Вот он – злодей Герман, а вот – герой Джон. А я сижу между ними, типа, невинная жертва.

Мы ехали на машине Германа. За рулем был какой-то парень, который прибыл к дому Джона (Софьи? Вероники?) минут через десять после того, как нас остановил этот мерзкий скользкий тип, пытавшийся меня задушить. До сих пор першило в горле…

Джон держался, как и положено киношному герою: невозмутимо. Даже позволял себе ляскать языком.

– Дорогой Герман, – сказал он, обращаясь, видимо, к Андрею. – Вы оба, вместе с Вероникой, самые настоящие бандиты. Вас уже ищет вся гродинская милиция. Мы позвонили, куда надо с крыши дома. Отличная там связь!

Лично мне казалось, что он зря тратит слова. Ему не верят. Скорее всего, Джон говорил только ради меня, надеясь, меня успокоить. И тогда я решила, что тоже должна сделать для него что-нибудь. Поэтому, поймала его взгляд и улыбнулась. Он ответил мне тем же, причем мне даже померещилось, не иначе, как из-за стресса, что было в этой улыбке гораздо больше нежности, чем того требовала ситуация.

В это время мы с ним сидели со связанными скотчем руками, а Герман держал в руке пистолет.

Следом за нами на очень красивом мотоцикле ехал тот скользкий.

Мы прибыли на место примерно через час, а то и больше. За поездку я о многом догадалась, ибо Джон продолжал беседовать с Германом. Нимало не смущаясь, Герман отвечал на его вопросы – о даре Вероники заставлять людей делать то, что она им приказывает, о людях, которых Герман выбирал на роль жертв. Обо мне – как было сделано три попытки уничтожить меня ради того, чтобы получить по завещанию Артема нашу квартиру и его фирму. К концу поездки вопросов просто не осталось. Осталось только удивление:

– Мне кажется, что это не может быть правдой – про эту способность Вероники…

– Может, – сказал Джон, отворачиваясь к окну.

– Оно, это Влияние, не работает, если ты знаешь о нем. Или если уже пережил хоть раз… – добавил Герман. – Вот на меня ей повлиять никогда не удавалась и уже не удастся. Она у меня в ежовых рукавицах. Я всегда знаю, когда Ника начинает… А ты, Джон?

Я глянула на Джона. Вот почему он так вел себя – скрытничал, увиливал от всех разговоров, а сам всегда был в теме! Теперь он тоже любовался видом из окна автомобиля, а вопроса Германа, вроде бы, и не слышал. Каков, стервец!

Ну и ладно, – решила я. Герои тоже люди. Лучше уж, попробую узнать то, что мне на самом деле необходимо:

– А как погиб ребенок, из-за которого мой муж с собой покончил?

– Да не было никакого ребенка, – небрежно ответил Герман. – Архитектор ехал по улице, а мы уже знали все про него. Василий Васильевич, что за машиной на мотоцикле едет, за ним проследил, и все о нем разузнал. Перед машиной архитектора моя мать вытолкнула на дорогу моего пацаненка, твой муж резко затормозил. Выскочил из машины, весь потный от ужаса. Увидел, что все в порядке и укатил. А на обратном пути, уже ночью, я кинул ему на бампер дохлую собаку. Он снова остановился, мать вынесла спящего Сашку, измазанного кетчупом. Чистый цирк! Архитектор, не будь он помешан на теме детей, сразу бы нас раскусил, а он чуть не умер от ужаса.

– Как же ребенок не проснулся? – поинтересовался Джон.

– А я ему снотворного вкатил.

Отец он был просто заботливейший.

– Архитектор предлагал отвезти ребенка в больницу, мы еле от него отделались. Тут появилась Ника, стала его прессинговать, а я якобы повез Сашку в больницу. Ну, а потом за пару месяцев Ника его дожала.

– Ну, вы и суки, – сказала я.

Герман не стал мне отвечать, а только чуть заметно скривился. Как же мне хотелось ударить его, а еще лучше – уничтожить на месте! От этого я даже задохнулась. Джон пихнул меня плечом, я повернулась к нему и он, увидев выражение моего лица, отрицательно покачал головой.

И тут мы приехали.

Герман

Было ясно, что этих двоих идиотов придется держать в конюшне до самого вечера. Тем временем, Вась-вась выберет место в лесу и привезет все необходимое – всякие вещи для пикника, сложит костерок. Все должно выглядеть так, будто мужчина и женщина решили отдохнуть на природе.

В заброшенной конюшне земляной пол уже пророс травой. Запах лошадей, навоза еще сохранялся, но был он уже слабым, совсем не таким, как три года назад, когда Герман купил тут двадцать соток земли с “постройкой”.

Джона и Шульгину заперли в разных стойлах, но рядом. Сидеть с ними Герману не хотелось, он оставил парня Вась-вася, Рустема, и вышел на улицу.

Вась-вась тем временем садился в машину, чтобы ехать за покупками. Герман велел ему позвать еще одного помощника. Очень надежного. И пусть Вась-вась съездит в дом на Весеннюю улицу, а оттуда позвонит – Герман скажет, где искать нужные препараты. А еды пусть побольше привезет.

Потом вернулся в конюшню. И очень во время, потому что тот парень, что остался охранять пленников, уже валялся без сознания, а Джон пытался связанными сзади руками открыть дверь в стойло, где сидела Шульгина.

Герман ругнулся, вытащил пистолет и бросился на Джона. Ему безумно захотелось прострелить тому череп, но он сдержался. В картину несчастного случая простреленная голова не вписалась бы.

Клыков исхитрился двинуть Германа головой в солнечное сплетение, но силы были неравны – Джон был связан. Повалив врага на землю, Герман дико разозлился…

Шульгина плакала и просила Германа прекратить избивать Джона.

Наконец, Герман оттащил тело бывшего любовника своей жены в его загон, вытолкал оттуда еще шатающегося Рустемчика и запер дверь. Часа два пришлось ждать второго парня. А как только он появился, приехала и Ника.

Герман тут же понял – она вернулась к нему. Эта покорность в глазах, это несчастное выражение лица говорили Герману яснее слов, что он выиграл. Сашки с ней не было, но это уже мелочи. Мальчика она тоже отдаст, можно не сомневаться.

Тем не менее, жену он встретил мощной пощечиной, а когда Ника упала, как следует, пнул носком туфля.

– Вернулась, стерва?! Ты что же отмочила, коза такая?

Он схватил ее за волосы и встряхнул, но вдруг опустил руки. Что-то произошло, вроде потемнело вокруг? Ничего, все уже прошло.

Вероника встала. Ее глаза были сухими. Поправила каштановые волосы, отряхнула пыль с юбки, подошла к Герману и поцеловала его в щеку. Он мотнул головой, как испуганный жеребец…

В конюшню, где оставался Джон, Вероника не пошла, хоть Герман и мечтал показать ей измолоченную морду Клыкова. Увидев мотоцикл, постояла рядом, тронула пальцами кожу седла. Обернувшись, улыбнулась мужу:

– Давай на нем уедем?

– Нет, он останется с ними. Будто они приехали на поляну на мотоцикле.

– Слушай, – улыбка Вероники стала мечтательной. Такой Вероники Герман уже давно не видел. – Слушай, пусть Вась-вась пригонит другую машину – его или ее, а мотоцикл такой красивый! Пожалуйста!

Герман подумал – а что? Ну, пусть и Вероника что-то с этого дела получит. Она вернулась, она ведет себя хорошо. “Харлей” ему самому тоже нравился, будет круто на нем прокатиться.

– Посмотрим, – сказал он сухо. – Иди уже в машину, не суетись тут.

Жена снова погладила седло мотоцикла и покорно пошла в свою “семерку”.

Вась-вась

В десять вечера двинули на поляну, которую он выбрал. До этого случилась какая-то непонятная фигня – тот, второй парень, которого позвали охранять Джона, нечаянно закрыл на правую руку Германа дверь конюшни. Она была деревянной, но тяжелой – из плотно пригнанных досок. Как так получилось, Артурчик и сам не понял.

Ну, Вась-васю это странным не показалось: темно уже было, а в конюшне нет света. Герман выходил через дверь и замешкался, правой рукой он держался за дверную балку. Артурчик следом шел, а он парень быстрый. Выскочил и – хлоп дверью по пальцам Герману.

Тот заорал. Вероника бросилась к нему, стала дуть на руку, потребовала аптечку из машины, чем-то там обработала стесанный ушиб, замотала бинтом. Прям не жена, а санитарка – звать Тамарка! Вась-вась, разглядывая жену клиента, не уставал восхищаться – какая красивая баба! Повезло Герману.

На поляне Артур с Рустемом разложили костер, расстелили под деревом одеяло, посадили на него Джона и Катю. Джон, на чьем лице проступили следы побоев, привалился спиной к стволу, а Катя оставалась сидеть ровно, поджав колени. Они оба молчали.

Парни достали продукты, посуду, бутылки. Свалили все на клеенку – абы как. Кто там, после пожара догадается, как все было на самом деле?

Потом Вась-вась достал шприцы. Герман нянчил ушибленную руку, поэтому инъекции поручил Веронике. Спокойно и умело она взялась за дело.

Джон с ненавистью смотрел на Веронику, но продолжал молчать.

Шульгина, видно, пребывала в шоке. Ее трясло, она была бледной как смерть, и слезы катились из глаз. Вась-вась старался не смотреть на женщину. Он был сентиментален, где-то там, в самой глубине души. Ему собак бродячих всегда жалко было, стариков больных. И баб своими руками он не убивал.

Джона ему, наоборот, жалко не было. Тот его всегда немного раздражал, хоть качества, что для работы нужны были, Вась-вась в нем ценил. Вот останется он с этими двумя – с Артурчиком криворуким и Рустемом, который был туп как баран…

Сделав свое дело, Вероника повернулась к Герману:

– Поехали?

– Давай подождем, пока огонь запалят. Хочу быть уверен.

Вась-вась стал разливать бензин по поляне. Вероника отлила немного бензина в бутылку и взялась помогать. Хоть она и была вся такая раскрасавица, а вот этот энтузиазм Вась-васю уже казался отталкивающим. Зато Герману явно нравился.

Наконец, все было готово. Катя первая стала засыпать. Она склонилась на плечо Джону. Он тоже опускал голову все ниже, пока не свалился на бок.

– Не могу на такое смотреть, – произнесла Вероника, подойдя к мужу. – Давай уже уедем. Ты сможешь мотоцикл вести?

Герман подошел к костру и чиркнул спичкой.

– Нет, пусть они сами, – сказала Вероника, забирая у него коробок.

Вась-вась сказал:

– Правда, Герман, твоей жене не нужно на такое смотреть. Мы сами.

– Ну, ладно, – согласился он. – Только смотрите мне! Не дай бог, что-то потом всплывет, я с вас с живых шкуру спущу. Понял, Василий Васильевич?

– Не боись, – ответил ему Вась-вась. – Все будет чик-чик.

Вероника достала сигарету, направилась к Артурчику и Рустемчику, попросила закурить. Артур зажигалку не нашел, а Рустемчик свою быстро обнаружил. Прикуривая, Вероника что-то им сказала, явно кокетничая.

Потом пошла к мотоциклу, который уже оседлал Герман.

– Пока, мальчики! – сказала она.

– Позвонишь мне через час, – кинул Вась-васю через плечо Герман.

Кивнув ему, Вась-вась достал спички.

“Харлей” утробно взревел, зажглась фара, и он ушел с места в темноту.

И тут произошло невероятное: не успел Вась-вась подпалить костер, как на него бросились его парни. Словно вдруг их кто-то с поводка спустил: сначала подскочил Рустем и ударил в челюсть, потом тут же оказался Артур и ткнул кулаком в область почек. Если бы Вась-вась хоть на долю секунды ожидал такой выходки от своих же подчиненных, то он уже бы сориентировался и достал пистолет, но получилось все иначе. Хорошо еще, что его парни бойцами были захудалыми. Они за минуту сбили себе дыхание и потеряли темп. И пусть у Вась-вася вся рожа уже была измолочена и по почкам он получил пребольно, но смог отползти от своих взбесившихся псов и достать пистолет…

Джон

Она решила спасти нам жизнь. Как мило. Что же, если она думает, что я позволю ей теперь уйти – она ошибается. А если бы не Катька – плюнул бы ей в лицо. Да лучше я сгорю, чем приму от нее услугу!

Но Вячеславовну мне губить не хотелось. Она не должна умереть. И мы прикинулись уснувшими. На самом деле, Вероника всю эту жижу из шприца мимо пролила – иголка даже кожу не проколола. Было это с ее стороны довольно рисково, ибо Герман стоял у нее за спиной. И я понял, что будет дальше, когда Вероника подкуривала у парней Вась-вася. Примерно понял.

Как только началась драка, мы “проснулись”. Я повернулся спиной к Катерине, и попросил размотать руки. Этот чертов скотч был хуже металлических наручников. Катя легла на живот и стала грызть его зубами, как белка. Прикосновения ее губ к моим запястьям и горячее дыхание могло бы настроить меня на излишне лирический лад. Но было некогда. Я освободил ей руки тем же методом. Не знаю, почувствовала ли она то же, что и я. Вряд ли.

Мы добрались до “Мерса” Вась-вася. И тут раздались выстрелы.

Я сказал нехорошее слово, которое мама никогда от меня не слышала. Катя повторила его и добавила:

– А ключи от машины?

– Я и так заведу…

Правда, меня сам Вась-вась и научил в свое время.

Было темно, я долго рылся в темноте, как мне показалось – сто лет. Еще и руки у меня от скотча отекли. Но тачку завел. В это время Вась-вась уже развернул дуло своего пистолета нашу сторону. Лимит на чудеса был исчерпан, и я рванул с места. Стрелял ли Вась-вась, мы не услышали. А будет ли он гнаться за нами? Учитывая, как его измолотили – вряд ли.

Подрезать “Харлей” с Германом и Вероникой можно было, если сейчас свернуть в сторону, противоположную дороге в город. Оттуда надо было найти спуск на лесную дорогу, а там, по идее, мы должны были оказаться на встречном “Харлею” направлении. По времени я не ориентировался совершенно, поэтому пришлось рассчитывать на удачу.

– Куда мы едем? – закричала Катя, когда я свернул в лес. – Ты поймать их хочешь?

Я кивнул, не глядя на нее.

На трассу, где должен был появиться “Харлей” мы выбрались через пять минут. Я очень волновался, что мы опоздали. Выбрались из леса, а перед тем как выехать на асфальт, я притормозил, чтобы оглядеться. И тут…

– Что это? – спросила Катя

По дороге, с той стороны, откуда мы ждали “Харлей” катился огненный шар.

Лиля Семеновна

Мальчик уснул только в десять вечера. Он не был слишком беспокойным или капризным. Наоборот, вел он себя как маленькая мышка, но как-то жалко его было, хотелось развлечь и отвлечь. Мама-то ушла…

Сначала Сашу веселил Дюк, который детей очень любил и умел с ними ладить. Но потом малыш надоел Дюку, и он пошел подремать на своем диванчике, а Лиля Семеновна осталась с ребенком одна. И весь вечер не знала, что с ним делать, пока на догадалась залезть в интернет и скачать пару детских книжек. Оказалось, Саша знал всего три сказки – про Колобка, про Чебурашку и про Золушку. Тетя Рита читала ему, – сказал мальчик. А мама и папа не читали.

Лиля Семеновна легко вспомнила Джонни в четырехлетнем возрасте, но эти воспоминания ей не пригодились. Джонни был очень самоуверенным толстячком, его не надо было развлекать, он и так был очень занят своими личными делами – конструктором, пистолетом, рисованием, лазанием по деревьям. Или он позже полез на айву? Не важно. И Джонни никогда не бросала мама.

Хоть мальчик и был таким тихим, Лиля Семеновна устала. От самого его присутствия, ибо не привыкла к детям, да еще и от мыслей о Джонни, который непонятно куда пропал со вчерашнего вечера. В обычной обстановке Лиля Семеновна и не думала бы о нем – они не имели привычки перезваниваться ежедневно. Но сейчас, особенно после визита Лиды…

Она пришла в час дня, привела сына и рассказала Лиле Семеновне все. Про свой дар, про то, как помогала своему мужу зарабатывать деньги. И про то, как был ранен сын Лили Семеновны.

Вероника, а девушку на самом деле звали Вероникой, не просила прощения. Она просто рассказывала о своей жизни с такой откровенностью, что Лиля Семеновна поняла: это исповедь. Исповедь ведьмы.

Лиля Семеновна, Фома Неверующий, тут же стала задавать море вопросов, но Вероника на них не ответила. Сказала, что о том, как действует ее дар, лучше спросить Джона. Он все испытал на себе.

– Но почему ты меня не… это… обработала? – спросила Лиля Семеновна.

– Сначала не было нужно – вы меня и так к Эле привели. А сейчас я уже другой человек. Я клянусь вам.

После ее ухода Лиля Семеновна долго находилась в состоянии прострации. Очнуться ее заставил малыш. Он попросил хлеба.

Герман

– Можно я привяжу себя к тебе? – спросила Вероника. Она кричала ему в затылок, пытаясь не позволить ветру украсть ее слова.

“Харлей” уже разогнался, и ничто бы его не остановило.

– Зачем это? – прокричал он в ответ.

– У меня руки замерзли.

Она убрала руки с его талии, и протянула пояс кожаной куртки через живот мужа.

Герман наслаждался движением и удачным концом всего этого дела. Он не почувствовал запах бензина, и не заметил, как вспыхнуло позади него пламя. Услышал он только крик боли Вероники, но было уже слишком поздно. Огонь перекинулся и на его волосы.

Эпилог

– Джон, мне кажется, ты придираешься.

Катя сидела рядом с мужем в его “Козле” и пыталась снова убедить Джона в том, что нет смысла разговаривать с учительницей:

– Он же в первом классе учится, а учителя к первоклашкам очень снисходительны!

Джон остановил машину на красный свет светофора и машинально положил ладонь на колено жены. Он старался, как можно чаще дотрагиваться до Кати. Это его успокаивало и, как ему казалось, гарантировало, что свою вторую жену он не проворонит.

– Кать, ну давай, хотя бы спросим у училки…

– Мы и едем спрашивать, – сердито пробурчала Катя, но улыбнулась Джону самой ласковой улыбкой из своего арсенала. – Ты чего-то боишься?

– Не знаю, – ответил он. – Правда, не знаю. Мама тоже считает, что Сашка иногда… Ну, помнишь, ту историю с набором для песочницы?

– Тот набор, который Саше мама Димы Семенова подарила?

– Да. Она потом перестала нас в гости приглашать. Помнишь? И с тех пор со мной не здоровается.

В школе, в кабинете 1 “а” класса Джон протянул тетрадь Саши классной руководительнице Наталье Петровне.

– Вы простите за беспокойство, – сказал он. – Тут какая-то ошибка. У Саши в диктанте в каждом слове по ошибке, а оценка “пять”…

– Не может быть, – удивленно произнесла Наталья Петровна, поднося тетрадь к глазам. – И, правда… Почему же я тогда “пятерку” поставила?!

Content

Яна Розова
Проклятие Вероники

Часть I

Часть II

Часть III

Эпилог